У меня была доля секунды. Может, две.

Шок — это состояние с коротким сроком годности. Пока он держится, люди видят и не понимают. Потом понимание догоняет, и вот тогда уже ничего не переиграешь. Эту механику я знал по приёмному покою, по владельцам, которым сообщают диагноз, и внутренний секундомер уже отсчитывал, сколько осталось до конца чужого шока.

Работаем, Покровский.

Тело сработало раньше, чем голова закончила расчёт. Два шага наперерез, с той самой неторопливой уверенностью хозяина праздника, у которого всё идёт по программе, присед, руки под грудную клетку. Свинка влетела в захват на полном ходу, копытца проскребли по моему рукаву, я поднял её, прижал к груди, разворачиваясь к гостям спиной.

Ужас в маленьком тельце стоял такой, что его было слышно ладонями. Сердце молотило под рёбрами швейной машинкой, пущенной вразнос.

Я наклонил голову и шепнул ей в самое ухо, одними губами:

— Молчи. Молчи. Притворись обычной свиньёй.

Она поперхнулась очередным воплем. Втянула голову в плечи, вжалась в мою куртку и замолчала так резко, будто внутри щёлкнули тумблером.

А за моей спиной уже работал Саня.

Соображал он в такие моменты быстрее всех нас, потому что думать не пытался в принципе, шёл на одних рефлексах. Краем глаза я поймал, как он выхватывает из кармана свой потрепанный диктофон, взлетает на ближайший стул и вскидывает руку с диктофоном над головой, как факел. И откуда у него только такая аппаратура?

Щелчок кнопки прозвучал на весь двор.

— А-а-а, попались! — заорал Саня голосом прожжённого тамады, у которого пошёл коронный номер. — Финальный розыгрыш вечера! Записанный голос! Наша клиника может всё, даже научить хрюкать по-человечески!

И отвесил поклон. Потом второй, в другую сторону, шутовской, с рукой у сердца.

Двор висел на волоске.

Я стоял к гостям спиной, гладил дрожащую свинку и слушал. Потом кто-то хохотнул. Неуверенно, пробуя. Следом рассмеялась женщина с переноской, и волосок оборвался в нужную сторону.

— Ну разыграли, а! — крикнул мужской голос. — А я ведь поверил!

— Запись-то откуда такая натуральная?

— Так у них тут звери учёные, ты парад видел?

Двор взорвался аплодисментами, третий раз за вечер. Гости, за день накормленные пирогами и добитые салютом, поверили охотно и с удовольствием, чудо в этом дворе к вечеру стало жанром программы. Саня раскланивался со стула, сорвал персональное «браво» и спрыгнул только тогда, когда хлопки пошли на убыль.

Катастрофу переодели в аттракцион.

Отдельной строкой в моей внутренней бухгалтерии прошёл сам исполнитель. Некоторое время назад этот человек пытался наехать на журналистку выдуманными бандитами и чуть не заработал статью.

Сегодня он за один вдох сочинил легенду, накрывшую невозможное событие при дюжине свидетелей, и продал её так, что попросили добавки. Рост квалификации следовало бы отметить премией, и я мысленно её выписал.

Свинка мелко дрожала у меня на руках и молчала, изо всех сил притворяясь свиньёй.

Провожали гостей всей командой, улыбки у команды были каменные, парадного образца.

Ксюша щебетала у ворот про запись на приём, только я слышал, что щебет идёт на полтона выше обычного. Денисов раздавал визитки движениями хорошо смазанного автомата.

Олеся встала рядом со мной, положила ладонь свинке на спину, и дрожь под этой тёплой ладонью пошла на убыль. Вслух Олеся не сказала ни слова, вопросы она умела откладывать лучше любого из нас.

Гундосов уходил последним и в полном восторге.

— Ну вы даёте! — он тряс мою свободную руку двумя своими, и от ведомственного человека в нём к этому часу ничего не осталось. — И салют, и свинья говорящая! Праздник, высший разряд! Я такого… я, честно говоря, никогда такого…

Он махнул рукой, забрал с лавки папку с пиджаком и отбыл, оборачиваясь через шаг.

Олеся задержалась последней. Посмотрела на свинку у меня на руках, на моё лицо, всё поняла по обоим и вслух подвела итог одной фразой:

— Суббота в силе. Остальное потом.

И ушла, оставив меня с этим «потом» со всей его развёрнутой описью, которая явно ждала меня дома.

Выдох прошёл по двору общей волной. У меня опустились плечи, Саня сполз на стул, на котором только что стоял, и вытер лоб рукавом.

— Ой, — тихо сказала Ксюша.

И прижала ладонь ко рту.

Все обернулись по её взгляду.

Посреди опустевшего двора, в двух метрах от меня, стояла Любовь Степановна. Со стопкой полотенец в руках, которую она так и не донесла до сумки.

Она стояла слишком близко к «розыгрышу». Ближе всех. Она не хлопала, и я вспомнил это сейчас со всей отчётливостью. Пока двор аплодировал, она смотрела. На свинку. На её глаза на её рот, который двигался в такт словам так, как не двигается ни у одной записи.

Над нами повисла тяжёлая, звенящая пауза.

Любовь Степановна перевела взгляд со свинки на меня и смотрела молча, без испуга, крика, с одним только большим и серьёзным вопросом во весь свой невеликий рост.

Врать этой женщине в лицо я не стал бы даже под протокол. Не хотел. Моя интуиция подсказывала что она добрый человек. И не заслуживает такого.

Я молча кивнул в сторону дверей клиники, «идемте внутрь».

В приёмной я запер дверь и опустил жалюзи. Команда просочилась следом и рассредоточилась по помещению. Ксюша, не дожидаясь команды, ушла в подсобку ставить чайник, разговор предстоял из тех, под которые нужен чай.

Любовь Степановна стояла посреди приёмной с полотенцами и ждала.

Вариант с дожиманием легенды у меня имелся, сослаться на усталость и на запись высокого класса. Женщина она была вежливая и, скорее всего, сделала бы вид, что поверила.

Только вот эта женщина кормила нас пирожками, насмерть стояла у стойки против скандалистов и звала каждого зверя в стационаре «дитём». Скармливать ей акустику двора было бы подлостью того сорта, который потом не отмывается.

Да и бессмысленно. Глаза у неё были умные.

Я посадил свинку в кресло для посетителей, укрыл её пледом со спинки и коротко кивнул жёрдочке у окна.

Феликс ждал этого кивка весь вечер. Он расправил крылья во весь их немалый размах, снялся с жёрдочки и плавно, с достоинством флагманского корабля, спланировал на стойку регистрации, точно напротив Любови Степановны. Алый бант на его шее алел парадно и уместно.

— Здравствуйте, Любовь Степановна, — произнёс он своим скрипучим голосом старого профессора.

Стало очень тихо. Саня перестал дышать.

Любовь Степановна смотрела на сову. Сова смотрела на Любовь Степановну. Потом рука с полотенцами медленно начала опускаться, и они чуть не упали.

— Тю ты… — сказала она слабым голосом. — Чудо-юдо пернатое. Я ж чуяла, шо ты смотришь на меня, как участковый…

— Попрошу без оскорблений, — с достоинством отозвался Феликс. — Я осуществлял надзор в интересах коллектива.

— Он у нас комендант, — пояснил я. — Ночная охрана, дисциплина и идеология.

Любовь Степановна перевела дыхание ещё раз, я видел, как за её глазами с хорошей скоростью идёт пересборка мира. Заняла она секунд десять. Потом ее взгляд упал на кресло, где под пледом сидела свинка, и пересборка закончилась, уступив место инстинкту, который был у этой женщины базовым и несущим.

— А дитё-то кормлено? — она уже шла к креслу, на ходу сгружая полотенца на стойку. — Хоспади, худющая же, кости торчат, смотреть больно!

Свинка вжалась в плед, но взгляд её, впервые за вечер, стал осмысленно-оценивающим. Голос она опознала безошибочно, такими голосами в её мире, судя по всему, говорила еда.

— Покормим, — сказал я. — Сначала осмотр.

Их стеллажа за спиной Любви Степановны проступил Паскаль. Кирпичный узор стёк с его боков, хамелеон налился штатной зеленью, повернул один глаз на меня, второй на новопосвящённую и отвесил ей лёгкий поклон всем корпусом.

— Мадам.

— Шоб тебя… — Любовь Степановна ухватилась за стойку. — Та сколько ж вас тут таких⁈

— Двое говорящих, — ответил я. — Теперь, видимо, трое. Паскаль, доклад.

— Есть доклад, — Паскаль перетёк на край полки, поближе. — Соседи закончились, шеф. Обе машины ушли час назад, гружёные под крышку, свет погашен по всему зданию. Внутри пусто, я до последнего смотрел. Уехали, как на пожар.

— Принято. Молодец. Ужин заслужил.

— Двойной, — уточнил Паскаль и на всякий случай замер в выжидательной окраске.

— Двойной, — согласился я, и хамелеон удовлетворённо слился с полкой.

Любовь Степановна следила за этим диалогом, держась за стойку, и по её лицу было видно, что пересборка мира пошла по второму кругу.

Ксюша принесла чай, чашку Любовь Степановна взяла машинально. Феликс со стойки перебрался поближе, на спинку соседнего стула, надзор за процедурой посвящения он считал своей прямой обязанностью.

Я пододвинул ей стул, дождался, пока она сядет, и коротко, без лишних подробностей, объяснил главное. Говорящие звери существуют. По бумагам их не существует, и это вопрос их жизни.

Любая огласка, любой слух, любое «а вот у нас в клинике» в очереди за хлебом кончается для них лабораторией или хуже. Поэтому все молчали, и здесь не было недоверия лично к ней, был железный протокол, одинаковый для всех.

Любовь Степановна слушала, поджав губы, и губы сжимались всё твёрже. К концу моей речи передо мной сидел уже совершенно другой человек. Испуг сошёл. Осталась немолодая женщина с прямой спиной.

— Поняла я тебя, Михаил Алексеевич, — сказала она. — Всё поняла. От меня про это дитё, — кивок на свинку, — и про этих, — кивок на Феликса с Паскалем, — никто не услышит. Та шо я, не понимаю, шо ли. Семья, она семья и есть.

Слово было сказано таким тоном, что сомневаться в нём не приходилось. Этот сарафан не разносил чужих тайн, он их хоронил.

— Ну всё, — Любовь Степановна поднялась и решительно засучила рукава. — Наговорились. Дитё голодное сидит, а мы тут заседаем, как в собесе. Каша у нас с обеда осталась, я гляну.

И ушла в подсобку, на ходу прикидывая вслух, разводить ли кашу молоком.

Дверь за ней прикрылась, и в приёмной осталось общее ощущение, что самый рискованный экзамен этого вечера только что сдали на отлично. Причём сдавали его мы.

Феликс на стойке проводил её задумчивым поворотом головы.

— Достойная женщина, — вынес он вердикт. — Идеологически близкая. Я всегда это утверждал.

— Ты утверждал, что она смотрит на тебя, как на курицу для бульона.

— Я пересмотрел позицию, — ответил Феликс.

В смотровой свинка на столе перестала быть загадкой вечера и стала пациентом.

Смолина встала напротив, по другую сторону стола, и мы пошли по ней в четыре руки, в том молчаливом рабочем ритме, который у нас сложился. Я веду осмотр, она фиксирует и подаёт.

Картина складывалась быстрая и невесёлая.

Истощение сильное, рёбра читались под кожей без всякой пальпации, холка запала. Кожная складка на загривке расправлялась с ленцой. Обезвоживание, и не первого дня.

— Тургор снижен, слизистые суховаты, — Смолина писала, козырьком заслонив блокнот от света. — Капаем?

— Капаем. Физраствор с витаминной добавкой, объём по весу, вес… — я прикинул на руках, — килограммов девять. Должно быть тринадцать.

Температура держалась в норме, сердце после ужаса вернулось к разумным ста двадцати, лёгкие слушались чисто. Возраст по зубам выходил года полтора, самый расцвет. То есть до побега это было ухоженное, кормленое животное, и превратить такое в девять килограммов страха можно только очень целенаправленной работой.

Хуже всего были ноги. Подушечки копытец оказались стёрты до крови, все четыре, с забившейся в трещины серой пылью, и по характеру этих потёртостей читался маршрут. Асфальт. Много асфальта, местами гравий, и ни одного дня отдыха. Она бежала долго, несколько дней самое меньшее.

— Побоев нет, — Смолина аккуратно, почти невесомо прошла пальцами по бокам, по хребту. — Ни гематом, ни старых рубцов. Её никто не бил.

— Её никто не бил, — согласился я. — Просто довели до того, что она предпочла асфальт.

Свинка лежала смирно и позволяла с собой делать всё. На чужие руки она реагировала единственным способом, который у неё остался, при каждом резком звуке сжималась в тугой комок и зажмурившись пережидала. Ксюша за дверью уронила лоток, и пациентка сложилась вдвое так, что у меня заныло где-то за грудиной.

Вопросов я ей не задавал. Решил оставить до утра.

Саня, просочившийся в смотровую под предлогом «подержать, если что», уже набрал воздуха для первого «слышь, а ты откуда», я остановил его поднятой ладонью.

— Сначала сон, еда, безопасность. Вопросы утром.

— Так интересно же…

— Утром, Саня. Она неделю бежала от кого-то, кому также было интересно.

Саня посмотрел на сжавшийся розовый комок, осёкся и молча встал к столу подавать бинты.

Дальше пошла рутина, она, как обычно, лечила всех присутствующих разом. Мягкий катетер в ушную вену, со второй попытки, вены у неё от обезвоживания были нитками. Тёплый физраствор, капля за каплей. Подушечки промыли, обработали, и Смолина забинтовала все четыре копытца аккуратными белыми носочками, с той хирургической красотой, по которой её вышколенную школу было видно издалека.

Под конец процедур в смотровую вплыла Любовь Степановна с мисочкой.

— Каша, — объявила она. — Жиденькая, тёплая, на воде, с ложкой мёда. Я в дитячьих желудках понимаю, у меня внуки.

Мёд я мысленно одобрил, глюкоза сейчас была в тему. Желудок мой на запах тёплой каши отозвался солидарным урчанием, напомнив, что хозяин с самого салюта жил на одном эклере, выданном вне очереди.

В прошлой жизни за такой режим питания я читал лекции подчинённым. В этой сам ходил в злостных нарушителях, и лектора на меня, увы, не находилось. Мисочку поставили на стол, и свинка, уловив запах, впервые за вечер подняла голову.

Ела она страшно. Жадно, давясь и оглядываясь между глотками, как едят те, у кого отбирали еду. На середине миски глаза её поплыли, движения стали смазанными, она уснула, как засыпают на пределе, мордочкой почти в кашу. Организм получил еду, тепло и отключил всё остальное без согласования.

Мы перенесли её в стационар, в тёплый бокс с мягкой подстилкой, и пристроили лапы с белыми носочками на плед. Капельницу я закрепил рядом на штативе, до утра как раз докапает.

Пуховик поднялся со своего места без единого слова с моей стороны. Барс подошёл к боксу, примерился и лёг вплотную к стеклянной дверце, всем корпусом, положив морду на лапы. Пост был взят под охрану по личной инициативе часового.

«…спит… маленькая… боялась сильно, я слышу даже сквозь сон… пусть спит, я тут…»

— Ты тут, — подтвердил я и погасил в стационаре верхний свет, оставив дежурный.

Команда собралась у стойки, по лицам было видно, что спать никто пока не способен, день требовал итоговой планёрки.

— Итак, что мы имеем, — я взял кружку и облокотился на стойку. — Говорящий зверь. Пришлый, чужой, добежал до нас в состоянии, которое вы видели. Легенда с диктофоном сработала, Саня, отдельное спасибо, это было быстро и точно.

— Я гений, — скромно подтвердил Саня.

— Ты гений. Но диктофон спас нам вечер, а слухи по району всё равно пойдут. Зачем ты вообще его с собой таскаешь?

— Пха! Это же незаменимая вещь в наших делах, — резонно ответил Саня. — То Флаберсов подслушать, то клиента борзого записать. Был тут недавно один у Ксю…

— Так, ладно. С этим позже, — перебил я его. — Вернемся к вечеру. Кто-то перескажет жене, жена соседке, и через неделю половина квартала будет знать, что у Покровского на празднике свинья разговаривала. Как анекдот. Пусть как анекдот и ходит, опровергать ничего не будем, смеяться будем вместе со всеми.

Денисов кивнул и что-то пометил у себя. Ксюша сидела, обхватив кружку двумя руками, и смотрела на меня.

— Михаил Алексеевич, а она… откуда она вообще?

Вопрос вечера был задан, и уходить от него я не собирался. Я поставил кружку.

— Давайте сложим то, что у нас есть. Феликс, искусственная химера. Сделан в лаборатории, с вшитой речью и лозунгами, воспоминаний о месте изготовления особо нет. Паскаль — говорящий, модифицированный, из той же лаборатории. Теперь в наш двор своим ходом прибегает третье говорящее существо, истощённое, со стёртыми в кровь ногами, в ужасе от любого резкого звука.

Я обвёл их взглядом.

— Говорящие звери не берутся из ниоткуда. Они откуда-то бегут.

Тишина в приёмной встала плотная. Феликс на жёрдочке медленно выпрямился.

— И бегут они, судя по географии, откуда-то недалеко от нас, — продолжил я. — Двое дошли до этого двора. Случайность один раз бывает случайностью. Три говорящих зверя в одной точке города, это уже статистика, а у статистики всегда есть источник.

— И что мы будем делать? — тихо спросила Ксюша.

Я ответил не сразу. Прикинул ещё раз всё, что стояло за этим решением, наши лицензии и фальшстену, весь наш стаж хождения по краю. Прикинул и второе, банку на гауптвахте, дрожащий комок в боксе и Феликса, который не помнит, где его сделали.

— Мы найдём эту лабораторию.

Слова легли со своим весом, добавлять к ним пафоса не требовалось. Я всё же добавил одно уточнение:

— Там, откуда бегут такие, как Феликс и эта кроха, возможно остались другие. Вот и вся причина.

Феликс на жёрдочке вытянулся в струнку, боевым расчётом на смотру, и торжественно проскрипел:

— Данный курс партии является единственно верным и гуманистическим! Прошу занести в протокол моё полное одобрение и готовность к оперативной работе!

— Занесено, — сказал я.

— Искать будем тихо, — Денисов снял очки. — После сегодняшнего публичного визга, особенно тихо. Никаких расспросов по клиентам, никаких объявлений. Если её ищут, то ищут по следу, и след кончается у наших ворот.

— С запуском по поисковой работе прошу определиться, — не унимался Феликс. — Я располагаю ночным допуском и опытом наблюдения.

— Определимся завтра. Все направления, роли, по порядку и без самодеятельности, — последнее слово я адресовал сразу двоим, и Саня с Феликсом синхронно приняли вид оскорблённой невинности.

— Принято. Работаем тихо и от обороны. Разбор завтра, на свежие головы, — я оглядел команду, помятую и смертельно уставшую. — Всё. По домам.

Расходились медленно, как расходятся после очень длинных дней, когда тело уже дома, а голова ещё дописывает списки. Клинику я оставил на Феликса и Пуховика. Они должны были присмотреть за нашими гостями. В том, что они справятся, я не сомневался.

Утро после триумфа началось с того, что в клинику пришли все.

Никто никого не вызывал. У Ксюши по графику стояла смена с обеда, у Любови Степановны значился законный выходной, Смолина отработала вчера двойную норму, и тем не менее к девяти утра весь состав оказался на местах, стянутый сюда той силой, которая расписаний не читает.

После таких дней людей тянет туда, где всё случилось. Проверить, что случившееся никуда не делось.

Двор разбирали Ксюша с Саней, при них состоял Пухлежуй. Травоядная мохнатая сосиска подходила к делу ответственно, каждый снятый шарик Пухлежуй встречал у земли, обнюхивал и с сожалением отпускал, убедившись, что несъедобно.

К десятому шарику надежда в нём так и не умерла. Скручивали плакаты, снимали с гирлянды шарики, и по темпу работы было понятно, что спешить им никуда не хочется, шарики отвязывались с паузами на обсуждение каждого.

Смолина с Денисовым открыли приём. Первые пациенты пошли с самого утра, вчерашний фестиваль сработал, как сработала бы месячная рекламная кампания, и в журнале записи Денисов уже расставлял приоритеты.

Любовь Степановна заступила на пост за стойкой, и с этого поста она теперь смотрела на Феликса совершенно новым взглядом. Посвящённым.

Феликс под этим взглядом важно ёжился, приосанивался и поправлял клювом перья, делая вид, что ничего особенного не происходит, хотя перья он поправил за утро раз двенадцать.

Про ночного гостя ей рассказали ещё утром, шёпотом, и с этого момента дверь стационара находилась под её личным продовольственным патронажем. Каша сменилась там уже дважды.

В десятом часу Любовь Степановна подошла к жёрдочке Феликса с блюдечком.

— Кушай, — сказала она. — Мне передали, что ты мясо не ешь, так я эфирное зерно принесла. Птице такой комплекции надо кушать белок, там он хоть есть. Хоть растительный.

Феликс посмотрел на блюдечко. Потом на неё.

— Благодарю, — произнёс он с той особой сдержанностью, за которой у него пряталось сильное чувство. — Отмечаю образцовое понимание нужд личного состава.

И принял угощение. Не украдкой. По праву.

Колокольчик над дверью звякнул в самый разгар этой идиллии.

На пороге стоял Петрович. Зубр был в своей неизменной куртке, надетой, судя по голубому вороту, прямо поверх лабораторного халата, седой ёжик топорщился по-рабочему, и в руке висел знакомый целлофановый пакет, издавший при шаге тонкий стеклянный звяк.

Оглядел приёмную, стойку, свежепокрашенный проём в новое крыло. Кивнул сам себе.

— Ну. Показывайте хозяйство.

— Доброе, Петрович, — я вышел из-за стойки и пожал протянутую руку. Рукопожатие было крепкое, двумя руками не понадобилось, всё уже подписали в «Стекляшке».

— Доброе, — согласился он. — Я тут посчитал. Отпуск у меня неотгулянный, заявление я подал вчера, две недели мне никто не указ. Вот и поглядим за две недели, шо у вас тут за лаборатория и можно ли в ней работать человеку с руками.

Повёл я его через новое крыло, шёл он по нему, как приёмная комиссия из одного человека. Трогал подоконники, заглядывал в розетки, одобрительно хмыкнул на новую силовую линию и неодобрительно на щель под дверью.

Лаборатория встретила нас штабелями ящиков. Оборудование от Гольдмана прибыло ещё на неделе, вскрыть успели только половину, и Петрович, увидев этот фронт работ, заметно повеселел.

— Так, — он аккуратно поставил свой пакет на подоконник, отдельно от всего. — Инструмент есть? Монтировочка, отвёртки?

Инструмент нашёлся, и следующий час из лаборатории доносились скрип гвоздей, шорох упаковки и ворчание, по тональности которого я безошибочно определял степень удовольствия. На центрифуге ворчание достигло пика.

— Ах ты ж… — Петрович обошёл её кругом, огладил кожух, заглянул в паспорт прибора. — Получше, чем у нас в конторе была. Свежая серия, ротор на восемь гнёзд… Это где ж такую взяли?

— По случаю. С аукциона конфиската.

— Хороший случай, — оценил Петрович.

Спорить я не стал. Случай действительно ходил по знакомствам, носил фамилию Гольдман и стоил мне услуги без срока давности.

К полудню лаборатория начала походить на лабораторию. Приборы встали по столам, который Петрович выстраивал молча и без единого чертежа, по одному ему известной технологической логике, она читалась даже со стороны, всё мокрое к воде, всё точное от вибраций, всё дорогое от окна.

Последним он взял с подоконника свой пакет.

— Ваше, — сказал он. — Возвращаю, как обещал. В целости.

Из пакета одна за другой вышли пробирки. Те самые, подписанные «крупная эфирная ящерица», с кровью, которая едва не обрушила городскую лабораторию. Петрович выставил их в новенький лабораторный холодильник, в отдельный штатив, и закрыл дверцу с мягким чмоком уплотнителя.

— Вот теперь, — он вытер руки ветошью, — вот теперь можно работать. В своих стенах, без комиссий и крикуний. Что первое?

Первое у меня было готово со вчерашнего вечера.

Я принес банку из стационара.

Феликс сдал арестанта с рапортом, происшествий за ночь не зафиксировано, задержанный вёл себя тихо, к стеклу никто не подходил. По тому, с каким облегчением комендант покинул пост, я понял, что ночь наедине с этой тишиной далась ему тяжелее, чем он готов был признать.

В лаборатории я поставил банку на новенький стол, под яркую бестеневую лампу. Денисов и Петрович подошли с двух сторон.

Пленница сидела на дне. При появлении света она поднялась, неспешно проползла по стеклу вверх, до середины банки, и устроилась там, развернувшись к нам. Ко всем троим по очереди, с равномерностью поворотной камеры.

— Задачка со звёздочкой, — сказал я. — Вводная такая. Пчела появилась позавчера, вела меня двое суток, на мёд и сироп не реагировала вообще. Пасечник с сорокалетним стажем свою не признал и дал заключение: это работа. Пуховик её эмпатически не слышит. Совсем. Пустое место в форме пчелы.

— Весело, — сказал Денисов без всякого веселья.

— И главное условие, из банки, не выпускать. Ни при каких обстоятельствах. Что бы ни понадобилось для анализа, ищем способ сделать это через стекло. Кирилл, с тебя эфирограф. Пронеси банку через контур, посмотрим, есть ли у неё Ядро и что там вообще внутри, магия или техника. Пётр Петрович, лабораторная часть ваша.

— Контур возьмёт и через банку, — прикинул Денисов вслух. — Стекло даст помеху процентов пятнадцать, введу поправку. Модель Ядра, если оно там есть, получим быстро. Если его там нет, тоже узнаем, и это будет ответ поинтереснее.

— Вот именно, — сказал я.

— Через стекло, значит, — Петрович уже разглядывал банку, склонившись и уперев ладони в колени. — Стекло стандартное, поправку дадим… Погодите-ка.

Он выпрямился, прошёл вдоль свежесмонтированных полок, безошибочно выдернул из ещё не разобранной коробки мощную часовую лупу и вернулся к банке.

Смотрел он долго. Сначала с одной стороны, потом обошёл стол и зашёл с другой. Пчела не пряталась. Она сидела на стекле изнутри, расправив крылья в спокойную рабочую позицию, и позволяла себя разглядывать с терпением музейного экспоната.

Лицо Петровича по ходу осмотра менялось. Ушло утреннее довольство, ушла хозяйская хмыкающая деловитость. К концу осмотра над банкой стоял другой человек, из тех его годов, в которых были и комиссия, и «край бездны».

— Так, — сказал он медленно. — А вот это уже интересно, док…

— Что там?

Петрович не ответил. Он сменил угол, придвинул лампу и приник к лупе снова, по его сгорбленной над банкой спине было ясно, что торопить его сейчас бессмысленно.

Денисов вопросительно посмотрел на меня. Я качнул головой, работайте.

Дверь лаборатории я прикрыл за собой тихо, оставив за ней лампу, банку и двух специалистов, у одного из которых мрачнело лицо. Ответ дозреет, с такими вещами это вопрос часов.

А у меня в стационаре был пациент, который уже проснулся.

Я зашел внутрь. Там стоял покой того сорта, который не купишь ни за какие деньги, его можно только выстроить.

Работал кондиционер, ровно гудели лампы дневного дежурного света, из боксов по левой стороне на меня без интереса глянул вчерашний парадный гость, кролик с растянутой лапой, оставленный на сутки понаблюдаться.

У дальней стены, за которой дышало своё тепло, всё было спокойно, и я по многолетней привычке отметил это спокойствие отдельной строкой.

Свинка сидела в боксе на чистой подстилке. За ночь и утро её отпоили и откормили по всем правилам, капельница своё отработала, и разница была видна невооружённым глазом, бока перестали западать при каждом вдохе, глаза смотрели ясно.

Перебинтованные копытца в белых носочках отдыхали на сложенном пледе, и лежали они уже по-хозяйски, вразброс, как лежат лапы у зверя, который перестал быть готовым вскочить.

Пуховик поднял голову со своего поста у дверцы.

«…проснулась… ела… меня уже слышит, я ей тихо говорил, что тут не страшно…»

— Молодец, — сказал я ему вполголоса. — Подежурь у двери.

Барс поднялся, потянулся всем корпусом и перетёк к входу в стационар, где и улёгся, отрезав нас от остального мира.

За дверью, к слову, мир проявлял активность. Из-за неплотно прикрытой створки доносился отчётливый шёпот Сани «да тихо ты», сдавленное Ксюшино «я тихо!» и степенное дыхание Любови Степановны, которая даже не притворялась, что проходила мимо. Подслушивающая делегация заняла позиции.

Разгонять я их не стал. Захочет говорить при них, её право, а страху в этих троих не было ни на грамм.

Я взял табуретку, поставил её напротив бокса и сел. Не над пациенткой, вровень. Открыл дверцу и положил руки на колени, на виду.

Свинка смотрела на меня.

— Ну, — сказал я тихо. — Рассказывай. Откуда ты?

Она смотрела ещё некоторое время. Взгляд шёл по мне сверху вниз, по лицу, по рукам, которые вчера ловили её, бинтовали и не сделали ни разу больно. Я знал этот взгляд. Им смотрели на меня все, кого эти руки вытаскивали, от барсёнка из подворотни до чемпионов, и означал он всегда одно и то же. Доверие в чистом виде, без примесей, того безоговорочного сорта, который зверь выдаёт один раз и на всю жизнь.

Такой аванс надо отрабатывать. Я сидел неподвижно и ждал, торопить её было нельзя, у страха, из которого она выбиралась, свои сроки выветривания.

Свинка перенесла вес вперёд, ближе к открытой дверце, и заговорила. Тихо, но связно.

— Я сбежала из ужасного места…

— Из ужасного места, — повторила свинка и посмотрела на меня так, будто проверяла, не станет ли мне от этих слов страшно.

Мне стало холодно, я остался сидеть, руки покоились на коленях, спина расслаблена, никаких резких движений. Иначе мог ее спугнуть.

— Рассказывай про место, — попросил я. — Что помнишь. Любую информацию.

Она собиралась с духом долго, с полминуты. Потом тихо и сбивчиво заговорила:

— Там темно. Очень длинные комнаты, конца не видно. Клетки стоят рядами, много рядов. Окон нет. Белый свет включают по времени, гудит. Я никогда снаружи ничего не видела, меня привезли туда маленькой, я только изнутри знаю.

— Люди были?

— Люди приходят по времени. Покормить, убрать, увести кого-нибудь. Их мало. Они между собой почти не говорят, только короткое. «Третий ряд». «Этого». «Закрыто». Они в белом ходят. И в масках.

Она замолчала, переступила забинтованными копытцами по пледу. Белые носочки на её ногах смотрелись до дикости мирно рядом с тем, что она рассказывала.

— А звери? — спросил я.

— Звери говорили, — сказала она, голос у неё упал до шёпота. — По-настоящему, словами. Ночью, когда людей нет. Кто-то шептался через стенку. Кто-то плакал. Один всё время долго звал кого-то по имени, потом его увели, и стало тихо. Там нас таких много.

Вот оно и прозвучало.

Я сидел неподвижно и держал лицо, потому что пациентка неотрывно следила. Внутри у меня в это время становились на место факты, один к одному. К Феликсу с его пустой памятью и к Паскалю с его побегом добавился третий голос, из тёмных комнат без окон, где клетки стоят рядами и где ночами кто-то зовёт кого-то по имени.

— Как ты выбралась? — спросил я.

— Меня везли. В пластиковой коробке с решёткой, я в таких ездила на уколы. Долго везли, машина тряслась. Человек, который меня нёс, плохо закрыл дверцу, я слышала, что щёлкнуло только один раз, а надо два. Я ждала. Потом машина остановилась, там пахло бензином, человек ушёл, я ударила в дверцу пятачком. Она открылась, и я побежала.

— Сколько бежала?

— Не знаю. Днём я пряталась, под машинами, там тепло и не видно. И в кустах. Ночью шла на огни, где огни, там бывает еда, у баков. Потом я услышала музыку. Там, где музыка, там много людей. Я побежала на музыку. Дальше вы знаете.

Дальше я знал. Дальше был мой двор, десяток свидетелей и диктофон Сани.

— Уколы часто ставили?

— Каждую неделю. И кровь брали, из уха, — она показывая, повела забинтованным копытцем в сторону уха. — После уколов спать хочется и всё чешется. А один раз было, что после укола я неделю ничего не помню. Совсем ничего, дырка. Такое бывает?

— От некоторых препаратов бывает, — сказал я, а внутри у меня к списку вопросов будущей лаборатории прибавилась ещё одна жирная строка. — Больше не будет. Здесь колют только то, что лечит, и с объяснением. Спросишь, расскажу, что в шприце.

Она посмотрела на меня с большим сомнением. Идея, что содержимое шприца можно спрашивать, в её голове пока не помещалась.

— Как тебя зовут? — спросил я напоследок самое простое.

— Нюша, — ответила она сразу, охотно. — Меня так люди в белом звали. Когда уколы ставили, говорили: «Тихо, Нюша, тихо». Это я.

— Нюша, — повторил я. — Хорошо. Меня зовут Михаил. Я врач.

— Я знаю, — сказала она серьёзно. — У тебя руки врача. Я вижу руки сразу.

От двери в мою сторону пришла тёплая волна, эмпатический доклад часового, для которого стены не помеха.

«…страха меньше… ночью был во всю неё, сейчас на донышке… говори с ней ещё, ей легче, когда говорит…»

Говорить ей и правда становилось легче, это было видно по дыханию, оно выровнялось и ушло вглубь. А потом Нюша сделала вещь, которая на языке любого зверя означает высшую степень доверия, она повернулась ко мне боком, сунула пятачок в мисочку с кашей и стала есть. При мне. Не следя за моими руками.

За дверью в эту торжественную минуту отчётливо крякнуло.

Кряхтел Саня, с интонацией человека, у которого затекла нога, а отойти нельзя, пропустишь самое интересное. Следом зашипело Ксюшино «тихо ты», и подслушивающая делегация рассекретила себя окончательно.

Я вздохнул и открыл дверь.

За дверью обнаружились все трое, в позах, изображающих случайное в коридоре. Саня держал в руках швабру, которой здесь было делать нечего. Ксюша прижимала вверх ногами папку к груди. Любовь Степановна ничего не изображала, она стояла с судочком наперевес и смотрела мимо меня, на бокс.

Нюша при виде делегации напряглась. А потом увидела Любовь Степановну и перестала.

— Ох ты ж моя горемычная, — Любовь Степановна прошла мимо меня, как мимо мебели, села на корточки у бокса и спокойно положила ладонь свинке на загривок. — Набегалась. Натерпелась, всё, всё уже. Давай добавки принесу, каша свежая, тёплая ещё.

Вопросов она не задала вообще. Женщина с судочком закрыла самую страшную тему этого дня базовой потребностью, и по тому, как Нюша подставила загривок под её ладонь, было ясно, что метод работает лучше любой психотерапии.

— Отдыхай, — поднимаясь, сказал я Нюше. — Ты остаёшься здесь. Тут безопасно, тут кормят, у двери лежит барс, который тебя охраняет. Никто тебя отсюда не заберёт.

— А если придут? — спросила она тихо.

— Не советую им приходить, — ответил я и вышел, оставив пациентку на попечении добавки.

Через десять минут штаб собрался в приёмной, в перерыве между плановыми пациентами. Смолина пришла из смотровой, стягивая перчатки, Денисов встал за стойку со своим блокнотом, Феликс занял жёрдочку, и по блеску его глаз было видно, что совещание он ждал с самого утра.

Рассказ Нюши я передал сжато, по фактам. Слушали молча. На «нас таких много» Ксюша прикрыла глаза. Смолина, не дожидаясь распоряжений, открыла свой планшет аномалий и вела запись, я в очередной раз отметил, что архив у нас теперь ведётся строже, чем в иных ведомствах, дата, источник, факт, без эмоций.

— Выводы, — сказал я. — Первый и главный, её везли. В переноске, на машине, долго. Значит, никакого бункера на необитаемом острове нет. Есть здание, транспорт, маршруты и люди, которые по ним ездят. Логистика оставляет следы всегда.

— География? — Денисов уже чертил в блокноте.

— Слабая. Она бежала несколько дней, но это дни маленькой измученной свиньи, петлявшей и прятавшейся. Радиус, город и ближние окрестности, точнее не скажу. Побег начался с заправки, а заправка могла быть в часе езды от их дверей. Куда её везли, мы тоже не знаем.

— Итого, искать есть что, но пока нечем, — подытожил Денисов.

— Пока нечем. Поэтому работаем тем, что есть, и работаем тихо. Распределяю.

Феликс на жёрдочке подобрался.

— Феликс. Ночное наблюдение за двором и подходами к клинике. Всё, что движется после полуночи, фиксируешь и докладываешь утром.

— Прошу занести в официальный протокол, — торжественно проскрипел комендант. — «Ночное наблюдение за двором и подходами». Именно в этой формулировке. Это первая штатная должность, которой соответствует моя фактическая нагрузка.

— Кирилл, занеси, — сказал я, и Денисов с серьёзным лицом записал формулировку в блокнот.

— Паскаль.

— Тут, шеф, — стеллаж у окна обозначил себя зелёным силуэтом.

— Дневная работа. Висишь на фасаде, слушаешь район. Разговоры у крыльца, на остановке. Меня интересует всё про свинью и про чужих людей с вопросами.

— Принято, — Паскаль выдержал паузу. — По расценкам наружного наблюдения. Ставка, эклер в день, полевые условия, риск, ультрафиолет, — попытался вновь поставить свою цену за услуги.

— Лимит — один в неделю, — сказал я. — Утверждён после лукума с тортом, действует пожизненно.

— Полтора в неделю. Учитывая вредность.

— Один. И тот в субботу.

— Грабёж, — сообщил стеллаж, но по обертонам было слышно, что торг завершён и сделка принята.

— Любовь Степановна, — я повернулся к стойке. — У вас самая тонкая работа. Ваши знакомые по кварталу, бабушки у подъездов, дворники. Если кто-то в округе начнёт спрашивать про пропавшую свинку, вы об этом узнаете раньше всех. Ничего не спрашивайте сами. Только слушайте.

— Та это ж я и так, — пожала плечами Любовь Степановна. — Слухать я умею лучше, чем говорить, шо б там дочка ни казала. Поняла. Ушки на макушке, рот на замке.

— Мих! — Саня уже стоял, и его распирало. — А я? Давай я по подвалам пройдусь, по гаражам, я же знаю, где спрашивать! Да я за три дня весь район…

— Нет.

— Мих!

— Саня. Нет! Ты лицо клиники, тебя знает половина квартала, и после твоего диктофонного номера на тебя смотрят особенно внимательно. Один твой вопрос в неправильном месте, и вся легенда с записью летит в мусор. Клиника должна выглядеть скучно. Будни, кролики, когти, никто ничего не ищет.

Саня сел. Надулся он при этом так демонстративно, что Пухлежуй под лавкой на всякий случай лизнул его в лодыжку, восстанавливая мировую гармонию.

— И общее правило, — Денисов поднял глаза от блокнота. — Повторю вчерашнее, потому что оно теперь главное. Если Нюшу ищут, её след обрывается на нашем фестивале, в толпе. Дальше следа нет. Ни один человек из этой клиники не задаёт про неё вопросов. Мы не ищем лабораторию. Мы лечим кроликов и стрижём когти.

— А на самом деле? — не удержалась Ксюша.

— А на самом деле мы лечим кроликов, стрижём когти и очень внимательно слушаем, — сказал я. — Пока так. Терпение, это тоже метод.

Дверь нового крыла открылась, и в приёмную выглянул Петрович. Вид у него был из тех, с какими выходят из лаборатории после длинной смены, на лбу отпечаток от окуляров, глаза довольные и злые одновременно.

— Док, зайди-ка, — сказал он. — По пчеле есть ответ.

Да, еще и пчела. Ни минуты покоя.

Банка стояла на столе, под бестеневой лампой, в круге такого света, в каком не спрячется и пылинка. Денисов вошёл следом за мной и встал у эфирного анализатора.

Петрович молча протянул мне ювелирную лупу.

— Затылок, — сказал он. — Смотри от основания головы, чуть правее середины. Не торопись.

Я взял лупу и наклонился к банке. Пчела сидела на стекле изнутри, в спокойной рабочей позе, и рассматривать себя позволяла с прежним терпением. Хитин на затылке шёл ровными сегментами, ворсинки на местах, всё как в атласе. А потом я поймал фокус, и атлас закончился.

Через хитин, у самого основания головы, шёл шов.

Микроскопический, короче миллиметра, очень ровный. Под ним, в глубине, серело крошечное, инородное включение, с чёткой геометрической гранью.

Я разогнулся. Подышал. Наклонился снова, поменял угол, проверил себя.

Шов никуда не делся.

— Имплант, — сказал я.

— Да, — согласился Петрович. — Вживлён давно и чисто, работал профессионал. Я такое видел один раз в жизни, на закрытой кафедре, на крысах. На насекомом, не видел никогда.

— Кирилл, что по контуру?

Денисов повернул ко мне планшет с данными.

— Прогнал трижды, с поправкой на стекло. Ядро есть, — он повёл пальцем по нижней, едва отрывающейся от оси линии. — Родное, без признаков искусственного выращивания. Но смотрите на амплитуду. Оно слабое, на грани фона, контур искажён, вот здесь и здесь провалы, каких у здорового насекомого не бывает. Что-то постоянно давит на Ядро изнутри.

Картина сложилась целиком, она была поганая.

— Это живая эфирная пчела, — сказал я вслух, для протокола, который Денисов уже вёл. — Обычная живая пчела, которой вживили имплант. Кто-то взял живое существо и переделал его в инструмент. Дистанционный глаз, датчик, не знаю что, разберёмся. Имплант сидит у неё в теле и душит её Ядро. Из-за этого она не берёт мёд. Поэтому она такая… — я поискал слово, — неправильная. Ей, скорее всего, просто нечем хотеть.

В лаборатории помолчали.

— И это меняет её статус, — закончил я. — Вещдоком она была до этой лупы. С этой минуты она пациент.

— Пациент-то пациент, — сказал Денисов, голос у него стал тем самым, каким он считает риски. — Если это имплант, он может быть передатчиком. Если он передатчик, он может работать прямо сейчас. Она сутки стоит в нашем стационаре и полдня лежит в нашей лаборатории. Если кто-то на том конце слушает, мы уже засвечены по самую вывеску.

Стало тихо. Петрович крякнул.

— Глушить, — сказал он. — Короб железный, банку в короб.

— Фольга, — предложил Денисов. — Обмотать банку, потом короб.

В открытую дверь лаборатории, молча вошёл Саня. Он подошёл к столу, держа в руках чёрную коробочку с короткой антенной и экранчиком, повёл ею вокруг банки, сверху, снизу, с боков, глядя на экранчик, что-то переключил, повёл ещё раз.

— Чисто, — сказал он. — Эфир чистый, радиочастоты чистые, во всех диапазонах, какие эта штука берёт. Имплант молчит.

Мы смотрели на него. Саня пожал плечами.

— Сканер жучков. Из старых запасов, ещё с рынка. Хороший, немецкий, я им склад проверял, когда с поставщиками… — он вовремя затормозил. — Неважно. Рабочий, короче. Держу в клинике на всякий пожарный. С этими Флаберсами, что угодно можно ожидать.

— Премия, — сказал я. Этот парень удивлял меня с каждым разом все больше. — И еще одна за вчерашнюю находчивость с диктофоном. Так что всего — две премии. Впиши карандашом, потом обсудим происхождение прибора.

— Так я ж говорю, неважно, — обрадовался Саня.

На шум в лабораторию спланировал Феликс. Комендант прибыл проведать арестанта, услышал хвост разговора, и я имел удовольствие наблюдать, как в его голове со скрежетом перекладываются идеологические стрелки.

— Работаем, — сказал я и повернулся к столу, к банке, в которой сидело крошечное существо с железкой в затылке. — А пока сделаем то, что делает врач, когда в пациенте сидит то, чему там не место.

Я обвёл взглядом свой консилиум.

— Будем извлекать имплант.

Феликс на дальнем краю стола издал короткий одобрительный скрежет. Судя по звуку, курс партии снова совпал с курсом клиники.

Консилиум по методике собрался после того как схлынул поток клиентов, в той же лаборатории, и с первых минут пошёл в правильную сторону, то есть в спор.

— Углекислота, — Смолина листала на планшете свои протоколы. — Стандарт для обездвиживания насекомых, вся лабораторная практика стоит на нём. Подача газа в замкнутый объём, оцепенение за минуту. Глубина управляемая, всё быстро и предсказуемо.

— Для здоровой пчелы — да, — я покачал головой. — Для этой, нет. Категорически. Углекислота закисляет гемолимфу, это раз. Она бьёт по всем обменным контурам, это два. А теперь смотри на её Ядро, амплитуда на грани фона, контур продавлен имплантом, резервов нет вообще. Мы дадим газ, среда поплывёт, и это Ядро может просто схлопнуться. Мы получим идеально обездвиженного пациента, который больше не проснётся.

— Альтернатива?

— Холод. Плавное охлаждение, физиологическое оцепенение. Насекомое втекает в него естественно, без химии, Ядро мягко притормаживает вместе со всем организмом. Для Ядра это самый щадящий наркоз из существующих.

— Минус? — спросила Смолина, хотя по её глазам я видел, что минус она уже вычислила сама.

— Окно. Держать её на холоде долго нельзя, переохлаждение убивает так же надёжно, как газ. У нас будет короткое расчётное окно на всю операцию, и продлевать его нечем.

— Насколько короткое?

— Посчитаем по массе и температуре. Минуты.

Смолина посмотрела на банку, на свои протоколы, снова на банку. Кивнула.

— Холод. Согласна. Записываю в протокол обоснование.

— Теперь моё условие, — Денисов постучал пальцем по монитору анализатора. — В хирургию не лезу, но мониторинг мой, и он не обсуждается. Веду контур Ядра в реальном времени, всю операцию. Назначаем красную зону заранее, на берегу. Кривая касается красной зоны, операция сворачивается немедленно, на любом этапе, что бы ни оставалось доделать. Немедленно, Михаил Алексеевич. Это условие.

— Принято, — сказал я, сказал честно, потому что условие было правильное. — Красную зону посчитаем вместе. Предлагаю от стартовой амплитуды, минус пятьдесят процентов, жёлтая, работаем с докладом каждые десять секунд. Минус шестьдесят, красная, стоп без обсуждений.

— Согласен, — Денисов записал цифры и подчеркнул. — Объявлять буду в процентах от старта, чтобы без разночтений.

— Температурный контроль и тайминг беру я, — Петрович уже писал что-то на листе. — Площадку откалибрую к вечеру, датчик поставлю на сам подиум, а не в банку, чтоб без вранья. Секундомер тоже мой. Объявлять буду вслух.

Распределение легло само, я оперирую, Смолина на микроинструментарии, Денисов на эфирографе, Петрович на температуре и времени. Четыре человека на пациента весом в десятую долю грамма.

— Проговорю масштаб, чтобы никто не обманывался, — сказал я, когда листы протокола были расписаны. — Операционное поле меньше человеческого ногтя. Существенно меньше. Пациентов такого размера на хирургическом столе этой клиники ещё не было. Права на второе движение там нет, рука дрогнула, пациента нет, без вариантов и реанимации.

В прошлой жизни у меня был щегол. Восемнадцать граммов певчего веса, опухоль у основания крыла, хозяйка плакала в коридоре. Я тогда неделю тренировал руки на шовном материале, вязал узлы в чашке Петри, пинцетом, под лупой, каждый вечер после смен.

Операция заняла одиннадцать минут, сосуды там были тоньше человеческого волоса, и всю операцию я работал в паузах между ударами собственного сердца, потому что на пульсе кончик иглы гулял на полмиллиметра. Щегол пел потом ещё шесть лет, хозяйка присылала открытки. Полмиллиметра. Здесь у меня и этого не будет.

— Вечером, после потока, — сказал я. — Всем отдохнуть и поесть. Руки мне нужны свежие. Свои в том числе.

Олесе я написал коротко, задержусь, операция, всё штатно. Ответ пришёл сразу, в её фирменном стиле: «Ужин в холодильнике. Пациенту удачи». Про то, что пациент весит десятую долю грамма, я уточнять не стал, пусть это будет сюрприз к субботнему ресторану.

К позднему вечеру мы развернулись в операционной нового крыла, и вышло символично: первым пациентом в её истории становился зверь весом в десятую долю грамма.

Петрович перетащил из лаборатории всё потребное, охлаждающую площадку, оптику, термостат, и собирал операционное место так, как собирают его люди, у которых за спиной сорок лет приборной дисциплины.

Направленный свет он выставлял минут двадцать, гоняя тени по подиуму, пока не убил последнюю. Ювелирная оптика встала на кронштейне, на уровне моих глаз, отрегулированная под мою посадку с точностью до сантиметра. Рядом с подиумом легла охлаждающая площадка, и на её торце Петрович закрепил выносной датчик, подписав маркером прямо на корпусе: «верить сюда».

Смолина раскладывала микроинструментарий из нового аукционного комплекта. Пинцеты тоньше иглы и зонды легли на стерильную салфетку, в том порядке, в котором пойдёт операция, справа налево. Раскладывала она молча, и по её рукам я видел то, что мне сегодня было нужнее всего: руки не суетились.

Прогон сделали дважды.

По шагам, вслух, от охлаждения до согревания, каждый свою партию. Кто что говорит, кто что подаёт, кто по какому слову останавливается. На втором прогоне слова кончились, остались кивки, и это был правильный признак: команда сыгралась ещё на прогоне.

— Вы готовите пчелу, как мантикору, — заметила Смолина, выравнивая последний зонд. — Тот же протокол, та же тщательность. Я видела, как вы шли на полостную, разница в подготовке — ноль.

— Разница в размере поля, — ответил я. — Больше разницы нет нигде. Жизнь везде одинаковая, и весит она везде одинаково, хоть в мантикоре, хоть в пчеле. Привыкнешь к этой мысли — станешь хирургом. Ты, впрочем, уже.

Смолина ничего не сказала, но зонд она положила так бережно, будто он был из хрусталя.

В разгар подготовки в коридоре нового крыла нас перехватила Любовь Степановна с подносом. Бутерброды, чай, всё по-военному просто и по-домашнему щедро. В операционную она не сунулась и на порог, порядок есть порядок.

— Кушайте, — распорядилась она. — Голодный хирург — это ж вредительство.

Пока команда жевала, она посмотрела через открытую дверь на банку, дожидавшуюся своего часа на столике. Про арестантку ей уже рассказали, в упрощённой редакции, без слова «имплант»: дитё, над которым ставили опыты, будем спасать.

Любовь Степановна посмотрела на пчелу долгим взглядом. Потом молча сходила в подсобку и вернулась с блюдечком, на дне которого блестела капля сиропа. Блюдечко она вручила Смолиной с наказом поставить рядом с банкой, аккуратно, чтоб не мешало.

— На потом, — пояснила она. — Когда очнётся. Оно ж после наркоза сладенького захочет, дитё.

Никто не стал говорить ей про вероятности. Блюдечко осталось стоять, и, честно говоря, работать рядом с ним было почему-то легче.

В стационаре перед операцией я сделал контрольный обход. Нюша спала, зарывшись в плед, добавка стояла съеденная до блеска. Пуховик лежал у бокса в карауле и на мой вопросительный взгляд ответил коротко:

«…спокойно… сны плохие были, я рядом лёг, ушли…»

Есть звери, которых не заменит никакая аппаратура.

Феликс явился к началу и взглядом, чтобы не выдавать себя, запросил допуск в операционную.

— Пост у двери, за смотровым окном, — отрезал я. — Контроль внешнего периметра. В операционной лишних тел не будет, даже государственно необходимых.

Феликс занял пост за круглым смотровым окном двери, вытянулся и застыл с той парадной неподвижностью, по которой в нём даже посторонний опознал бы часового.

— Начинаем охлаждение, — сказал Петрович и повернул регулятор.

Банку перенесли на площадку. Дальше мы стояли и смотрели, как холод делает свою работу, плавно, градус за градусом, по кривой, которую Петрович расчертил заранее. Пчела сначала ползала по стеклу, всё медленнее, потом остановилась. Постояла. Сложила крылья, подобрала лапки и осела на дно банки, в позу глубокого оцепенения.

— Оцепенение, — Петрович щёлкнул секундомером. — Расчётное окно — семь минут. Пошло. Окно открыто.

Пчелу достали из банки.

Смолина перенесла её на микро-подиум мягким пинцетом, и я закрепил пациентку в фиксаторе, лапки и крылья под эластичные держатели, затылком вверх. В оптике она перестала быть пчелой из банки и стала операционным полем: сегменты хитина, ворс, и в фокусе, у основания головы, тот самый шов, ровный, как чужая подпись на нашем документе.

Вдох, выдох. Пульс я согнал вниз ещё на охлаждении, старым способом, дыханием по счёту. Спокойно, Покровский. Просто очень маленький пациент.

— Поехали. Скальпель один.

Инструменты пошли из рук Смолиной без слов, по протоколу прогона. Работал я на паузах между ударами собственного сердца, в том выученном за прошлую жизнь ритме, когда движение укладывается в мёртвую точку между толчками пульса, а на толчке рука просто ждёт.

— Контур стабильный, — ровно вёл Денисов от монитора. — Амплитуда без изменений. Работайте.

— Минута сорок, — отсчитывал Петрович.

Микронадрез хитина я сделал по границе шва, на десятую миллиметра, ювелирным кончиком. Хитин разошёлся, открывая ложе импланта, и я замер.

Плохо.

Имплант не лежал в тканях. Он в них врос. Вокруг серой геометрической точки, оплетая её, шла живая ткань, тонкие светлые волокна с характерной структурой, которую я слишком хорошо знал по эфирографии: ткань Ядра.

Организм долгое время пытался то ли отторгнуть чужака, то ли приручить его, и в итоге проводящие волокна Ядра обросли имплант со всех сторон, как корни обрастают камень.

Дёрни камень — порвёшь корни. Одним движением снять эту штуку было нельзя. Одно движение здесь означало вырванный кусок жизненно важного узла и мёртвого пациента на подиуме.

— Осложнение, — сказал я вслух, не отрываясь от окуляров. — Имплант врос. Ткань Ядра оплела его по всему периметру. Меняю план: отслаиваю по волокну. Это долго. Мы выйдем за расчётное окно, и выйдем сильно.

Тишина в операционной длилась ровно один удар пульса.

— Переохлаждение, — сказал Петрович. Без вопроса, просто обозначил цену.

— Знаю. Риск мой, решение моё, беру на себя. Кирилл, твоё условие в силе: красная зона — стоп. Всё остальное — работаем.

— Принято, — сказал Денисов. — Контур пока стабильный.

— Три тридцать, — сказал Петрович. Голос у него был ровный, лабораторный, и только костяшки на секундомере побелели.

Я подобрал микрозонд, самый тонкий из всего, что лежало на салфетке, и начал отслаивать первое волокно.

— Семь минут, — сказал Петрович через вечность. И добавил, ровно, как объявляют станции: — Расчётное время вышло.

— Продолжаем, — сказал я, не отрываясь от окуляров.

Дальше время перестало измеряться минутами и стало измеряться волокнами.

Каждое отслаивалось отдельно. Подвести зонд в мёртвой точке пульса. Приподнять волокно на микрон, дать ему сойти с гладкой грани самому, без рывка. Дождаться следующей мёртвой точки.

Следующее волокно. Их было много, они лежали слоями, и под каждым снятым слоем обнаруживался новый, плотнее прежнего, ближе к узлу.

Смолина подавала инструменты в темпе, который я не заказывал, она его предугадывала. Зонд ложился в пальцы за долю секунды до того, как я понимал, что он мне нужен. Ассистентов с таким чувством операции я в прошлой жизни встретил двоих, и оба к концу карьеры оперировали лучше меня.

— Пять градусов на подиуме, — говорил Петрович. — Девять минут общего холода.

— Контур держится. Амплитуда минус десять от старта, — вёл Денисов.

Лоб у меня взмок. Капля пошла от виска вниз, и Смолина, не дожидаясь просьбы, промокнула мне лоб салфеткой в очередной мёртвой точке, не задев ритма.

На двенадцатой минуте пошло проседание.

— Кривая падает, — голос Денисова оставался ровным усилием воли, я это слышал. — Минус тридцать от старта. Минус тридцать пять. Холод добрался до Ядра.

— Сколько до красной зоны?

— Двадцать процентов запаса. При такой скорости — минуты полторы.

Я оценил поле. Имплант держался на последнем слое, три волокна, может, четыре, самые глубокие, самые сросшиеся. Позади осталось вдесятеро больше. Отступить сейчас означало согревать пациентку с полуоторванным имплантом в ране, с открытым доступом, со всем букетом шока, и второй такой операции её Ядро не выдержало бы точно. Дорога назад была длиннее дороги вперёд.

— Сделано больше, чем осталось, — сказал я вслух, для протокола и для команды. — Отступление убьёт её вернее. Иду до конца.

— Минус сорок, — сказал Денисов. И замолчал.

Первое волокно из последних сошло чисто. Второе держалось, я дал ему три мёртвые точки, на третьей оно отпустило грань. Третье лежало под самым узлом, в худшем месте из возможных, и я вёл зонд туда медленнее, чем двигается минутная стрелка.

— Минус сорок пять. До красной — пять.

Мёртвая точка. Ещё микрон. Мёртвая точка.

Щелчок.

Он пришёл в кончик зонда, тактильный, почти без звука: последнее волокно сошло с грани, и серая геометрическая точка отделилась от живого. Я подхватил её пинцетом, вынес из поля и опустил в лоток.

Стук импланта о металл лотка был громче всего, что прозвучало в этой операционной за вечер. Крошечная штука, с маковое зерно, не больше.

— Имплант извлечён. Целиком, — сказал я. — Поле чистое, узел цел.

Петрович сгрёб лоток раньше, чем я договорил, накрыл его стерильной чашкой и отставил на дальний столик с осторожностью сапёра, несущего разряженный взрыватель. Микроскоп подождёт до утра, в лаборатории, куда эта штука отправится под замок. Первая физическая улика. Первый предмет, который можно положить на стол и сказать: лаборатория существует, вот её почерк.

Но это было потом, всё потом.

— Согреваем, — скомандовал я. — Плавно, Пётр Петрович, кривая ваша.

Петрович вернулся к регулятору в два шага. Площадка пошла на нагрев, градус за градусом, и мы начали вторую половину этой ночи. Ту, в которой от нас уже ничего не зависело.

Согревание шло восьмую минуту, и эти восемь минут тянулись дольше всей операции.

От стола никто не отходил. Смолина так и стояла с последним зондом в руке, забыв его положить. Петрович врос в регулятор и вёл кривую нагрева вручную, не доверяя автоматике. Я сидел перед оптикой и смотрел на пациентку.

Пчела лежала на подиуме без движения. Крылья сложены, лапки подобраны, микрошов на затылке обработан. Всё по протоколу. Оцепенение при согревании выходит из насекомого постепенно, я знал сроки и физиологию. Знание не помогало никак.

— Температура штатная, — сказал Петрович. — Дальше она сама.

— Контур? — спросил я.

— Стабилизировался, — Денисов не отрывал глаз от экрана. — Падение остановилось, держится на минус сорока от старта. Но это всё. Динамики пробуждения нет. Плоская линия, без всплесков.

Дверь операционной приоткрылась, тихо, на ладонь. В щели обнаружились три лица, одно над другим: Саня, над ним Ксюша, над обоими Любовь Степановна. Прогонять их я не стал, просто кивнул на дальнюю стену, и делегация просочилась внутрь, к стене, беззвучно, как умеют ходить люди только в двух местах на свете: у постели больного ребёнка и здесь.

За смотровым окном шевельнулся Феликс. Комендант посмотрел на нас, на стол, оценил обстановку по одному ему ведомым признакам и покинул пост. В приоткрытую дверь он вошёл пешком, важно и тихо, прошагал по полу, взлетел на дальний край стола и оттуда, шагом, аккуратно переставляя лапы подальше от стерильной зоны, подобрался ближе к подиуму. Сел. Уставился на пациентку.

Никто его не выгнал.

Минуты шли. Петрович один раз сверился с датчиком, убедился, что температура штатная, и убрал руки от регулятора, регулировать больше было нечего. Смолина заметила зонд у себя в руке и положила его на салфетку, беззвучно.

Тишина в операционной стояла такая, что было слышно, как в термостате щёлкает реле и как дышит у стены Любовь Степановна. На краю стола, у пустой банки, блестела капля сиропа на блюдечке. На подиуме, в круге бестеневого света, лежало крошечное тельце, ради которого семь человек и одна сова не дышали уже девятую минуту.

— Ядро держится, — тихо сказал Денисов, глядя на монитор. — Теперь всё зависит от неё.

Пчела не двигалась.

На одиннадцатой минуте согревания передняя правая лапка дрогнула, еле заметно, на пределе того, что ловит глаз через оптику. Я не позволил себе выдохнуть и продолжал смотреть. Одиночное подёргивание бывает и у мёртвых, рефлекторная разрядка, я видел такое достаточно, чтобы не праздновать раньше времени.

— Есть всплеск, — сказал Денисов от экрана, голос его впервые за ночь дал трещину. — Маленький, но настоящий. Ещё один. Пошла динамика.

Лапка дрогнула снова. Потом шевельнулась вторая, третья пара, движения из хаотических стали согласованными, и пчела медленно подобрала под себя все шесть лап. Постояла. Развела надкрылья, выпростала крылья, сложила обратно.

И встала.

Посреди подиума, в круге бестеневого света, стояло крошечное живое существо, вся операционная смотрела на него, не дыша.

— Кривая ползёт вверх, — Денисов вёл вслух, не отрываясь. — Минус двадцать от старта. Минус десять. Выравнивается… Стоп. Смотрите.

Мы сгрудились у монитора. Линия Ядра, которую я запомнил по вчерашней диагностике, придавленная, с провалами шла у самой оси. Сейчас по экрану бежала другая линия. Выше и ровнее стартовой. Без единого провала.

— Ядро окрепло. Железка глушила его минимум на треть, — Денисов откинулся на стуле и потёр глаза. — Мы думали, что вынимаем имплант из пчелы. А мы, получается, выпустили Ядро из-под пресса.

За дверью, в коридоре, давно и терпеливо ждал ещё один специалист, чьи показания мне были нужны не меньше анализатора. Я кивнул Сане, тот приоткрыл дверь пошире, и в проёме встал Пуховик.

Барс не пошел к операционной, дисциплину он понимал лучше некоторых людей. Он сел на пороге, поднял морду и прислушался. Сутки этот зверь жаловался мне, что пчела сверлит ему спину пустотой, что на её месте в эмпатическом мире дырка. Сейчас его усы двинулись, зрачки расширились, и в мою сторону пришла волна, окрашенная удивлением.

«…слышу… вожак, я её слышу… маленькая совсем… тепло ей… сладким пахнет, хочет сладкое… страха нет. Пусто было, а теперь есть».

Я перевёл дух. Вот теперь было можно.

— Что она? — спросил я вслух, для команды. — Что внутри?

«…простое всё… тепло, сладко, спокойно… как у всех пчёл, только… — Пуховик озадаченно повёл ухом, подбирая, — …только большая она внутри. Больше пчелы. Думает крупно. Так не бывает у пчёл. Аномально умная.».

Общий выдох по операционной прошёл волной, и первой на этой волне двинулась Любовь Степановна. Блюдце с каплей сиропа переехало со столика на подиум, к самым пчелиным ногам, с ловкостью официанта, вносящего горячее.

— Кушай, — шёпотом распорядилась Любовь Степановна. — Заслужила.

Пчела повела усиками. Сделала шаг, другой, добралась до сиропной капли, развернула хоботок и стала пить, как пьют существа, у которых с этой минуты снова есть желания.

Ещё вчера этот сироп остался бы нетронутым, ей было нечем хотеть.

Смолина дописала протокол пробуждения, проставила время и закрыла планшет.

— Пациент стабилен, — сказал я и почувствовал, как из меня разом выходит вся эта ночь. — Пост-мониторинг по графику, первые два часа мои. Остальным спать. Завтра разбор полётов.

— Теперь моя очередь оперировать… эту железку, — Петрович забрал с дальнего столика лоток под стерильной чашкой и бережно его держал, как переносят чужой юбилейный торт. — Утром вскрою. Посмотрим, из чего сделан почерк.

Утро пятницы клиника встретила в штатном режиме, но оно трещало по швам от наплыва.

Послефестивальная волна дошла до записи. Журнал Денисова был забит на неделю вперёд, в приёмной с открытия стояла очередь, и Ксюша разруливала этот поток. Половина новых клиентов начинала разговор со слов «мы у вас на празднике были», вторая половина, со слов «нам соседи рассказали».

Работали все. Утро мне открыл волнистый попугай, наевшийся на нашем же фестивале серпантина, хозяйка, дама трагического склада, готовилась к худшему. Серпантин вышел естественным путём ещё в очереди, попугай был бодр и требовал семечек, приём свёлся к лекции о праздничном рационе.

Дальше пошло по накатанной. Я оперировал по графику, Смолина вела приём, Денисов между пациентами нырял в свои реестры, клиника гудела тем рабочим гулом, ради которого всё и затевалось.

В обеденный перерыв я утвердил статус нового постояльца.

— Пчела остаётся на реабилитации, — объявил я. — Полноправный пациент, завести карту, наблюдение по графику. И уберите уже эту банку. Пациент не арестант.

Банку убрали. Саня съездил и привёз нормальный садок-инсектарий, просторный, с вентиляцией, поилкой, пчелу торжественно переселили в него всем коллективом. Новосёлка облетела свои владения по периметру, изучила поилку, кормушку.

А потом подлетела к стеклянной стенке и села на неё изнутри. Стороной к людям, головой к залу.

Привычка. Трое суток в банке, где единственным занятием было наблюдать за нами через стекло, оставили след. Ксюша заметила это первой и расстроилась чуть не до слёз, но я её успокоил, привычки заживают. Дайте срок.

Продовольственный вопрос Любовь Степановна взяла на себя ещё до обеда.

— Сахарный сироп, это ж баловство, а не питание, — втолковывала она Ксюше с серьёзностью. — Дитю пыльца нужна, белок. Я у Панкратыча спрошу, у него ж пасека, у него всё есть. Перга называется. Шо ты смеёшься? Я вчера полночи читала про пчёл.

Возразить на пергу было нечем, и я молча внёс Любовь Степановну в карту пациента, в графу «ответственный за кормление».

Вечером, перед закрытием, я зашёл в стационар с обходом. Все было тихо. Кролик с растянутой лапой отбыл домой ещё утром, пчелиный садок переехал на стеллаж к окну, и в дальнем боксе, на пледе, сидела Нюша. Копытца её заживали образцово, бинты сегодня сменили на лёгкие, ходила она уже без страдальческого припадания на все четыре ноги сразу.

Соседство у них, к слову, сложилось само. Днём, во время прогулки по стационару, Нюша обнаружила садок, долго изучала его с безопасной дистанции, потом подошла и что-то тихо сказала в стекло. Пчела слетела со своего места и села изнутри напротив её пятачка. О чём они там общались и общались ли вообще, осталось между ними, но с тех пор прогулочный маршрут Нюши стал проходить мимо садка с остановкой.

Я проверил садок, сделал записи, и тут за спиной у меня завозились.

Нюша стояла у дверцы бокса, вплотную, пятачком к сетке. Она дождалась, пока в стационаре никого не останется, кроме меня, я понял это по тому, как она косилась на дверь. Она заговорила сама, первый раз за всё время, без вопроса с моей стороны.

— А можно… — она запнулась, набрала воздуха и договорила совсем тихо: — Можно я останусь здесь насовсем?

Я присел на корточки, чтобы глаза оказались вровень.

— Ты дома.

Нюша посмотрела на меня. Потом шумно, со всхлипом, выдохнула, ушла вглубь бокса, зарылась в плед по самые уши и затихла. Плед мелко вздрагивал.

Я погасил верхний свет и тихо вышел, прикрыв за собой дверь. Есть разговоры, после которых пациенту нужно побыть одному.

В субботу с утра меня выдернули в лабораторию, по делу.

Денисов встретил меня у двери, с тем сдержанным блеском в глазах, который у него означал найденный след в бумагах. Петрович сидел за столом, над ювелирной лупой, на предметном стекле перед ним лежал наш имплант. Точнее, то, что от него осталось после вскрытия, серый корпус, снятая крышечка и внутренности размером с крупинки соли, разложенные пинцетом в аккуратный ряд.

— Смотри, — Петрович подвинулся, уступая мне лупу. — Только не дыши на стекло, сдует.

Я наклонился. Под линзой крупинки соли превратились в детали. Микросхема, плата размером с чешуйку, обвязка из элементов, различимых только по геометрии. И отдельно, вынесенный на край стекла, крошечный элемент с гребёнкой контактов.

— Вот этот, крайний, — сказал Петрович. — Он у них главный. Я прозвонил, что смог, эта часть работала напрямую с Ядром. Снимала с него сигнал, а может, и подавала на него, тут мне уже приборов не хватает. Остальное, питание и память. А теперь переверни картинку. На гребёнке, с торца.

Я поменял угол. С торца контактной гребёнки, микроскопическими штампованными знаками, шла строка. Полустёртые, но читаемые буквы и цифры.

— Маркировка, — сказал я.

— Заводская маркировка, — подтвердил Петрович. — Серия и партия, производитель шифруется в первых знаках. И вот что я тебе скажу про эту деталь, док. Она узкоспециализированная, медицинского класса. В рознице её нет. На радиорынке и у перекупов тоже, я по этой номенклатуре сорок лет хожу. Такое возят только официальными поставками, юридическим лицам, под договор.

— Значит, сборка…

— Сборка профессиональная, серийная. Одиночка с паяльником такое не соберёт, будь он хоть трижды гений. Тут работало отлично оснащённое место, с оборудованием и с бухгалтерией. А у всего, что с бухгалтерией, — Петрович постучал пальцем по столу, — есть бумажный след.

— И этот след, — вступил Денисов, дождавшегося своей реплики, — лежит в открытых источниках.

Он выложил на стол планшет.

— Смотрите. Компонент поставляется юрлицам, официально. Поставки такого класса проходят через каталоги поставщиков и попадают в реестры закупок, а реестры в этой стране публичные, я с ними пять лет работал. Собираем список организаций города, которые легально закупали эту номенклатуру за последние годы. Всё. Ни одного запроса и ни одного звонка от имени клиники. Открытые данные, законный интерес, следов нет, потому что чтение реестра следов не оставляет.

Красота хода была именно в этом. Мы не искали подпольную лабораторию. Мы читали общедоступные бумаги, и подпольная лаборатория сама лежала где-то в этих бумагах, потому что деталь медицинского класса нельзя купить в переходе.

— Утверждаю, — сказал я. — Сколько времени?

— Дня два-три на черновой список, — Денисов уже что-то отмечал. — Сразу предупреждаю, позиций там будут десятки. Город большой, номенклатура ходовая для медицины. Потом отсев, и вот отсев, работа не на один день.

— Второй вопрос, пока оба здесь, — я кивнул на предметное стекло. — Почему она молчала? Саня проверял эфир дважды, имплант ничего не передавал. Ни при поимке, ни в клинике.

— А вот это пока загадка, — Петрович поскрёб седой ёжик. — Вариантов у меня три штуки, и все догадки. Передача по расписанию, редкими пакетами, мы между сеансами попали. Активация внешним сигналом, ждала команду. Или накопитель, писала всё в память, а сливала при возвращении домой. Я по элементам погоняю, может, пойму. Но если верен третий вариант, док, то нам крупно повезло, что она не вернулась домой.

Мы помолчали. Везение выходило из тех, о которых лучше не думать задним числом.

— Работай. Петрович, с вас железка до последней крупинки.

— За кого ты меня держишь, — проворчал Петрович, возвращаясь к лупе. — Я с ней ещё толком и не начинал.

В стационаре я собрал короткую сводку разведсети, первую с начала операции «слушаем район».

Докладывали по очереди, сводка выходила на редкость однообразной.

— Ночные наблюдения за истекший период, — Феликс говорил по бумажке, которой у него не было. — Происшествий не зафиксировано. Посторонних лиц на подступах не выявлено. Подозрительной активности нет. Рапорт окончен, прошу расписаться в получении.

Денисов, уже не споря с форматом, черкнул в блокноте «рапорт принят» и показал коменданту. Феликс сверил формулировку и остался доволен.

— Район спокоен, — Паскаль докладывал со шкафа. — Про свинью почти не говорят. Зато анекдот про розыгрыш с диктофоном ушёл в народ и живёт своей жизнью, сегодня у пекарни его рассказывали в третьей редакции, там уже говорящий козёл вместо свиньи, и дело происходит в цирке. Легенда прикрыта лучше некуда, шеф. Кстати, прослушка района в счёт субботнего эклера идёт или отдельной строкой?

— В счёт, — сказал я. — Сегодня как раз суббота.

— Тогда напоминаю про существование сегодня, — сказал Паскаль и на всякий случай материализовался целиком, чтобы его было видно у кассы.

Эклер был выдан под роспись Денисова в ведомости, которую тот завёл, кажется, уже всерьёз.

— По моей линии тихо, — Любовь Степановна загибала пальцы. — Бабушки молчат, дворники тоже, у магазина тихо. Никто чужой ни про какую свинку не спрашивал, объявлений нет. Я б узнала до вечера, у нас с этим быстро.

— По аномалиям чисто, — Смолина сверилась со своим планшетом. — За неделю две записи, обе наши пробуждение пчелы и рост амплитуды её Ядра. Со стороны, от пациентов, ничего нового не поступало.

— Реестры выкачаны, — Денисов был краток. — Черновой список почти собран, позиций, как и обещал, десятки. Отсевом займусь на выходных, дома всё равно делать нечего.

Я оглядел свою разведсеть, от совы до регистратора, и подвёл итог:

— По нулям. И это отличный результат. Никто не принёс след Нюши к нашему крыльцу, никто ее не ищет, легенда работает. Продолжаем в том же духе, без суеты и инициативы. Всем спасибо.

Ксюша, остановилась напротив и посмотрела на меня.

— Михаил Алексеевич. А какой сегодня день?

— Суббота, — сказал я, и в то же время все вспомнил.

— Суббота, — подтвердила Ксюша и выразительно перевела взгляд на мой халат. — Шесть часов. Столик, набережная. Ничего не хочу знать, просто напоминаю.

Дальше коллектив разыграл спектакль «мы совершенно не в курсе». Смолина сосредоточенно углубилась в планшет. Денисов протирал очки. Любовь Степановна смотрела в окно, поджав губы, но уголки этих губ её выдавали с потрохами. Саня насвистывал так громко и так старательно мимо нот, что конспирация умерла, не приходя в сознание.

— Все всё знают, — констатировал я.

— Да, — согласилась Ксюша. — Идите уже. Стационар примем, Феликс на посту, Пуховик на месте. Клиника переживёт один ваш вечер, честное слово.

Халат я снял. И впервые за очень долгое время вышел из клиники вовремя, под пятью парами глаз, провожавших меня с умилением.

За спиной, уже в закрывающуюся дверь, Саня успел крикнуть «цветы на углу свежие!», Любовь Степановна успела крикнуть «шоб к даме без цветов не смел!», и с этим напутствием я вышел в субботний вечер.

Олеся ждала меня у дома, платье на ней было то самое, красивое, которое выгуливалось по особым случаям и которое я видел третий раз.

— Надо же, — сказала она вместо приветствия, оглядев меня. — Вовремя, без халата и даже причёсан. Кто вы и куда дели моего врача?

— Врач взял отгул. Идём.

Шли мы привычным маршрутом, вдоль воды, тем самым, которым было выхожено километров триста. Вечер выдался из лучших августовских, тепло без духоты, набережная жила своей неспешной субботней жизнью.

Мы дошли до ресторана с верандой на воде. Белые скатерти и огни на сваях, из-за перил тихий джаз. Мы проходили мимо него раз пятьдесят, и каждый раз я говорил одно и то же, надо будет зайти.

Сегодня я молча свернул ко входу.

Олеся сделала по инерции два шага прямо, поняла, обернулась. Оценила мой манёвр, поднятую бровь удержала, а вот уголки губ, нет.

— Смотри-ка, — сказала она. — «Надо будет зайти» наступило. Я думала, оно как «потом», из области теоретической физики.

— Вексель предъявлен, он оплачивается. Проценты включены.

— Проценты — это десерт, — уточнила Олеся и взяла меня под руку.

Нас посадили на веранде, у самых перил, над тёмной водой, в которой плавали огни. Заказ Олеся изучала обстоятельно, как чужую бухгалтерию, вслух прикидывая, что из этого она приготовила бы лучше, и остановилась в итоге на том, чего никогда не готовила.

Разговор пошёл сам, как идёт он у людей, которым не нужно искать темы. Сначала про неделю, которая вместила в себя фестиваль и говорящую свинью, потом про Гундосова, растаявшего на параде. Дошло и до операции, рассказал я её без тяжести и мрака, домашним жанром, пациент весом с канцелярскую скрепку, наркоз холодом, Люба с блюдечком сиропа «на потом».

— И как пациент? — спросила Олеся.

— Пьёт сироп и сидит на стекле. Поправляется.

— За скрепку, — Олеся подняла бокал, и мы выпили за пчелу.

А потом Олеся поставила бокал, и по её лицу я понял, что лёгкая часть вечера закончилась.

— У меня тоже новость, — сказала она. — Только моя не про твою клинику. Она про меня.

И замолчала. Я вопросительно смотрел на неё не торопя с ответом.

— Кафе с петами, — сказала Олеся и посмотрела на меня с вызовом и с готовностью защищать.

— Излагай, — попросил я.

— Излагаю. После вашего фестиваля район помешался на зверях. Ко мне на кухню через окно раздачи каждый день долетает, а вы видели парад, а вы видели барса, а куда сходить с ребёнком посмотреть на зверушек. Ответ, некуда. В нашем спальнике нет ни одного места, где можно посидеть с чашкой и погладить живое существо. Ноль. А спрос, вот он, ходит мимо моей раздачи толпами.

Она подалась вперёд, и пошла конкретика. Зал «У Марины» на первом этаже, планировка позволяет отгородить зону, отдельный вход со двора имеется, санитарные требования она уже прикинула. Марине ещё не предлагала.

— Почему?

— Потому что сначала мне нужен ты, — Олеся сказала это без всякой лирики. — Как главврач. Если главврач говорит «это можно сделать безопасно для зверей и людей», тогда я иду к Марине. Если говорит «нельзя», я выбрасываю эту идею. Мне нужны звери, которых можно тискать. Постоянно, весь день, чужими руками, детскими в том числе. Милые, безопасные, чтоб без аллергии у половины зала. Такие вообще существуют?

Я отпил из бокала и включил главврача.

— Существуют. Но сначала требования, и они жёсткие. Первое, стрессоустойчивость к чужим рукам, врождённая, породная. Дрессировка со временем ломается, порода держит всю жизнь. Второе, никакой боевой или опасной магии, вообще никакой, даже милой. Третье, стопроцентное здоровье и идеальные документы. Рядом с моей клиникой не будет ни одного зверя с серой бумажкой, это вопрос выживания нас обоих. И четвёртое, главное, режим труда и отдыха. Жёсткий, по часам, с зоной, куда посетителям хода нет. Зверь в кафе работает, Олеся. А работника, которого тискают двенадцать часов без перерыва, ты через месяц привезёшь ко мне в стационар с нервным истощением, и я тебе этого не прощу.

— Принято по всем пунктам, — Олеся кивала, как на планёрке. — Режим сама распишу, я в графиках живу. Теперь говори, кто?

— Два кандидата. Идеальных, — я отодвинул приборы и выложил на скатерть воображаемую витрину. — Первый, грелень. Зверёк размером с батон, выглядит как меховая буханка с глазами. При поглаживании греется градусов до сорока, и урчит на низкой ноте. Спокоен, любит любые руки. И главный фокус, он эмпат. Сам находит в помещении самого замёрзшего или самого несчастного человека, приходит и укладывается на него. Без команды. Просто профессия у зверя такая.

— Стоп, — сказала Олеся. — То есть он сам выберет посетителя, которому сегодня хуже всех, и ляжет его греть?

— Именно так. В заводческих кругах их за это зовут живыми грелками для души, и очереди на щенков стоят на год вперёд. Врачи их любят отдельно, грелень в доме у одинокого пожилого человека по статистике даёт больше, чем половина курсов терапии.

— Я хочу десять.

— Одного. Максимум двух, — осадил я. — Минус у греленя один, но серьёзный, он перегревается. Без перерывов сгорит, в буквальном смысле, теплообмен не рассчитан на конвейер. График отдыха, святое, час работы, час в прохладной зоне.

— Расписание повешу на стену, крупно. И посчитаю его в бизнес-план отдельной строкой, как штатную единицу с графиком, — Олеся уже что-то писала пальцем по скатерти, невидимыми столбиками. — Зона метров пятнадцать, аренду Марина мне внутренним переводом оформит, посуду и санобработку я знаю до копейки… Ладно, это моё. Второй кто?

— Светлик. Размером с котёнка, шерсть гипоаллергенная, подтверждено ветстандартом, это редкость. Фокус, он светится. Мягким тёплым светом, когда доволен, и чем счастливее, тем ярче. Довольный светлик на столике, это готовый вечерний свет, лампу можно не включать. К хмурым гостям тянется сам, у него это в природе, любит чинить людям настроение. И встроенная защита от эксплуатации, устал или заболел, то тускнеет. Заездить его незаметно не выйдет. Он просто погаснет, и это увидит весь зал.

Олеся смотрела на меня, я видел, как за её глазами уже строится зал. С этим её выражением она когда-то на моих глазах пересобирала меню целого кафе.

— Греленю — плетёную корзину у окна, — начала она, загибая пальцы. — Где самое проходное место, пусть выбирает своих замёрзших. Светликов, к вечерним столикам, парочкам. Романтика без свечей, пожарным придраться не к чему… Миша. Где таких берут?

— По заводчикам. Оба вида редкие, но у меня собралась картотека, и пара адресов под это дело там есть. Подниму связи, помогу с отбором. Медосмотр каждого кандидата, мой, лично, до всякой покупки.

Я сделал небольшую паузу, думая.

— А Марина? — спросил я после короткой паузы. — Половник у неё тяжёлый.

Олеся усмехнулась.

— Половник у Марины — аргумент, но выручка, аргументнее. Я её уболтаю.

Она подняла бокал.

— За «пет-кафе». Рабочее название, не придирайся.

— За проект, — сказал я, и бокалы сошлись над тёмной водой с огнями.

Домой шли пешком, вдоль воды, разговор догорал в приятных мелочах.

Придумывали название. «Тёплый зал» Олеся забраковала как банное, «Грелень и компания» как юридическое, моё «Сорок градусов» было отвергнуто с формулировкой «нас закроют в первый день». Сошлись на том, что название придёт само, когда первый грелень выберет первого замёрзшего.

Решали, кто первым скажет Марине. Выпало Олесе, по совокупности, идея её, кухня тоже. Репетицию разговора она провела тут же, на ходу, в лицах, и Марина в её исполнении выходила такой достоверной, что я на всякий случай держался на полшага дальше от воображаемого половника. Мне отводилась роль тяжёлой артиллерии второго эшелона, на случай, если понадобится авторитет медицины.

— Как твоя свинка? — спросила Олеся, когда ресторанные огни остались за спиной. — Беглянка.

— Сегодня попросилась остаться насовсем. Готовилась, ждала, пока никого не будет рядом, и попросилась.

— А ты?

— Разрешил.

— Разумеется, — Олеся покачала головой, и в темноте я услышал её улыбку раньше, чем увидел. — Миша, у тебя звери прибавляются быстрее, чем свободные клетки. Считаю, сова, хамелеон, барс, сосиска, теперь свинья и пчела.

Дальше шли молча, тем молчанием, которое дороже разговора.

Вечер оседал во мне ровным теплом. Где-то за спиной остались веранда, скатерть и счёт, на который я даже не поморщился, что само по себе тянуло на событие. Присказка «надо будет зайти» отработала своё и подлежала списанию.

У подъезда Олеся остановилась, посмотрела на окна нашего эркера и подвела итог:

— Хороший был вексель. Предъявлю ещё.

— Кассир работает по субботам, — сказал я, и мы пошли домой.

В воскресенье я зашёл в клинику к полудню, проверить стационар, и клиника встретила меня обитаемой.

Нюша при виде меня, доверчиво подошла к дверце бокса сама и доложила, что каша была, прогулка по стационару тоже, а Пуховик показал ей, где что стоит. Копытца под лёгкими бинтами ступали уже уверенно. Пчела в садке сидела на своём стекле, стороной к залу, но при моём появлении снялась, сделала круг и вернулась, что по меркам её реабилитации тянуло на светскую любезность.

Феликс сдал дежурство по всей форме, с перечислением пустых граф, добавил от себя, что «вверенный контингент дисциплинирован и накормлен сверх нормы», покосился при этих словах в сторону подсобки Любови Степановны и отбыл отсыпаться на антресоль.

А из-под двери лаборатории тянуло светом.

В воскресенье, в законный выходной, после недели, которая вымотала всех. Я уже понял, кого там увижу. Я открыл дверь и обнаружил за ней Денисова и Петровича, обоих, в позах людей, которые провели здесь не первый час. Денисов сидел за разложенными распечатками. Петрович у своего стола гонял под лупой очередную крупинку импланта.

— А позвонить? — спросил я вместо приветствия.

— А чего звонить, вы бы всё равно пришли, — резонно ответил Денисов и развернулся ко мне вместе со стулом. — И хорошо, что пришли. Есть первый отсев.

Он подвинул мне распечатку, испещрённую его пометками.

— Черновой список закупщиков той номенклатуры — сорок семь позиций по городу. Я прогнал его через первые фильтры, по профилю деятельности. Смотрите, основная масса, понятная и легальная. Медицинские НИИ, три штуки, у них это профильный расходник. Учебные кафедры, у них лабораторные практикумы. Производства Синдикатов, крупные, с медицинскими линейками, у них закупки тоннами, там наш компонент теряется в общем вале. Всех их я отсеял, с обоснованием по каждой строке.

— Осталось что-то?

— Осталось то, ради чего я вас не стал ждать до понедельника, — Денисов взял вторую распечатку. — Организации, чья заявленная деятельность таких закупок не подразумевает вообще. Никак. Им эта деталь нужна, как рыбе зонтик, а они её покупали, официально, за подписью. Таких позиций семь, и список получился… странный.

Первые строки я пробежал глазами, и странность их была пока безобидной, типография с полным циклом, прокат сценических костюмов, фонд с длинным благотворительным названием. По каждой Денисов уже успел проставить пометки на полях, версии, почему деталь медицинского класса могла понадобиться людям, печатающим афиши. Версии выходили натянутыми, он этого не скрывал.

Он повёл пальцем сверху вниз, мимо этих строк, к середине листа.

— Вот на эту посмотрите.

Я посмотрел.

Прочитал название. Потом прочитал его ещё раз, медленно, по словам, потому что с первого раза глаза отказались складывать эти слова в то, что они означали.

Этого названия в этом списке быть не могло.

«Ресурс-Био»

Частный научно-исследовательский центр «Ресурс-Био», сорок первая строка из сорока семи, шрифт как у всех, ничем не выделенная среди типографий и фондов.

Я смотрел на эти два слова. От этого названия по хребту прошёл холод сорокалетней выдержки.

«Ресурс-Био» я знал.

Через сорок лет эти два слова будут печатать на бумаге с водяными знаками. Один из самых серьёзных исследовательских подрядчиков Синдикатов, закрытое звено индустрии арен.

Контора, чьё имя ведущему фамтеху «Северной Звезды» попадалось в служебных документах с грифом, о которых контракт запрещал говорить даже дома. Что именно они делали для Арен, никто не знал. Знали, что дорого, закрыто и что результаты их работы выходили на песок Арен уже вживлёнными в чужие тела.

А сейчас, в этой ветке времени, «Ресурс-Био» была незаметная частная контора из городского реестра. О которой никто не знает.

Кроме меня.

— Михаил Алексеевич? — Денисов смотрел на меня.

Вслух я это объяснить не мог. Мне нужен был мотив здесь-и-сейчас, я потянул за первое, что просилось в руку.

— Название смутно знакомое, — сказал я. — Проверь связи. Дочерние структуры, учредительство. Особенно по нашей отрасли.

— Уже, — Денисов перевернул распечатку и постучал пальцем по своей пометке на полях. — Потому и показал вам именно эту строку. Смотрите, «Ресурс-Био» числится учредителем городской эфирной лаборатории. Той самой. Куда мы сдавали кровь крупной эфирной ящерицы.

Вот теперь можно было побледнеть.

— То есть контора, закупающая компоненты имплантов, — медленно проговорил я, — уже держала в руках его кровь.

— Держала. Забраковала тест, если помните, — Денисов снял очки. — Совпадение возможно. Лаборатория обслуживает полгорода, учредителей у таких контор бывает целый куст. Но я обязан был показать.

Петрович сидел неподвижно и молчал. Кажется он складывал в голове собственную арифметику и им не нравится итог.

— «Ресурс-Био», — произнёс он, — Кафедра.

— Какая кафедра?

— Так мы её звали, — Петрович отодвинулся от стола вместе со стулом. — В молодости я обслуживал приборы по договорам, ходил по учреждениям с отвёрткой. Была среди них одна контора, при ней «кафедра», закрытые помещения, пропускной режим строже, чем на оборонном. Я туда сорок лет назад с отвёрткой ходил. Задал там один вопрос. Одного хватило.

— Какой вопрос?

— Про крыс. Настраивал им регистрирующий блок, а за стеклом виварий, в нем крысы… неправильные. У двух на затылках свежие, аккуратные швы. Я мастеру ихнему и скажи, а что это у вас крысы штопаные? Наутро мой пропуск аннулировали. Договор закрыли, неустойку выплатили день в день. Я через это место больше никогда не проходил, — он кивнул на предметное стекло с крупинками импланта. — Я тебе говорил, док, такое я видел один раз в жизни. Вот там и видел. Крысы со швами на затылках, сорок лет назад, за стеклом «кафедры». А «кафедра» была при «Ресурс-Био», это я тебе с полной памятью говорю, у меня договоры по фирмам до сих пор в голове, профессиональное.

В лаборатории стало тихо. Три факта легли на стол рядом, и по отдельности каждый из них был косвенным, а рядом они смотрелись скверно. Контора закупает компоненты медицинского класса, которые ей не положены по профилю. Конторе принадлежит лаборатория, чуть не поднявшая тревогу по крови Вэллора. И сорок лет назад при этой конторе жили крысы со швами на затылках, а сегодня у нас в клинике сидит пчела, со швом там же.

— Почерк один, — сказал я.

— Похоже на то, — Денисов поднял ладонь. — Но говорю как бывший человек реестров, строка в реестре, не приговор. «Ресурс-Био» может быть прокладкой-закупщиком для третьих лиц. Может быть совпадением, в конце концов. Нужны справки.

— Только справки, — согласился я. — И ни шагом ближе. Кирилл, с тебя юридическая обвязка по открытым данным, учредители, связи, отчётность по годам. Пётр Петрович, с вас память, имена людей с кафедры, всех, кого вспомните. Кто из них может сидеть там до сих пор. Всё, что обсуждаем, остаётся в этих стенах.

— Понял, — сказал Денисов.

— Вспомню, — сказал Петрович.

А про себя я в это время доделывал четвёртый вывод, самый тяжёлый, которым делиться было не с кем.

В моей прошлой ветке эта контора доросла до вершины индустрии. То, что сегодня лежит рядами клеток в тёмных комнатах без окон, через сорок лет станет нормой, встроенной в самый прибыльный бизнес этого мира. Я видел итог этой дороги собственными глазами, я подшивал его в истории болезни.

И на всём белом свете об этом знал один человек. Тот, который сидел сейчас в воскресной лаборатории над распечаткой.

Петрович отодвинул лупу, снял с шеи очки на шнурке и посмотрел на меня.

— Так, док. Раз пошли такие дела, — сказал он, — показывай мне ту здоровую рептилию, которую я защитил. Хватит мне с ней вслепую работать.

Он смотрел на меня внимательно, не отводя взгляд. Я отвечал тем же.

Решение я взвешивал недолго, это само по себе говорило о многом.

Этот человек увидел на приборе драконью аномалию, за которую иные бегут докладывать разом в три инстанции. Догадался, что зверя прячут. И вместо доклада забраковал собственный тест. Доверие предъявляют делом.

— Идёмте, — сказал я. — Только сначала одна вводная, по дороге.

Шли мы через стационар, вводную я уложил быстро, звери в этой клинике разговаривают. Не все, но некоторые. Сова и хамелеон, теперь ещё свинка. Человеческой речью, в полном рассудке, и это тайна того же уровня, что и то, что он сейчас увидит.

Петрович выслушал, не сбившись с шага.

— После крыс со швами, — сказал он, — меня говорящей совой не испугать. Дальше.

— Дальше, сюда.

У дальней стены стационара, там, где для любого постороннего глаза стояла обычная кладовка, нёс пост Пуховик. Барс поднялся нам навстречу, посмотрел на Петровича, потом на меня.

Я кивнул. Пуховик шагнул в сторону, освобождая проход, и по короткой тёплой волне я понял, что новый человек только что был внесён в список своих.

«…пахнет железом и хорошим… пропускаю…»

За дверцей в тёплом воздухе, подняв голову нам навстречу, лежал дракон.

Вэллор рос всё то время, что жил за этой стеной. Чешуя в свете дежурной лампы отливала тёмной бронзой, глаза смотрели на нового человека спокойно и очень внимательно, молчание его, как всегда, было полным. Тишина той глубины, которую не путаешь ни с чем.

Петрович остановился на пороге.

Молчал он долго, потом обошёл купол взглядом, от лежанки до вытяжки. Вэллор в ответ обошёл взглядом его, шевельнул ноздрями, вбирая новый запах, и медленно опустил голову обратно на лапы. Приём был окончен, гость зачислен.

— Так, — сказал Петрович ожившим после долгой паузы голосом. — Считаем. Содержание неклассифицированного вида без регистрации. Красота какая. Сорок лет по приборным площадкам хожу, такого хозяйства не видел. Ну, здравствуй, крупная, эфирная ящерица.

Вэллор приоткрыл один глаз, оценил формулировку и закрыл.

— Теперь медицина, — я присел у лежанки. — Смотрите сюда. Брюхо, ближе к задним лапам.

На тёплой бронзе брюха, там, где чешуя мельчала, матово серели пятна. Чуть холоднее остального тела на ощупь, я вёл их месяц. Они не росли, не менялись, его не беспокоили, но именно этим беспокоили меня.

— Кровь, которую вы привезли, она его. Анализ ни разу не делали за всю его жизнь. Сначала было нечем. Потом ваша лаборатория чуть не подняла тревогу. Теперь есть чем, и кому.

— Теперь сделаем, — Петрович, наклонившись разглядывал пятна, руки за спиной, трогать без разрешения он не стал. — Своя лаборатория, свой прибор, никаких слепых жребиев и внешних рук. Полный профиль погоню сегодня же, первый прогон, сутки, ну двое, если капризничать начнёт реактив.

— И правило, — сказал я, поднимаясь. — С этой минуты вы в круге полного допуска. Вэллор, говорящие, всё, что за этой дверцей и в этих стенах. Круг маленький, и каждый в нём отвечает за всех.

— Принял, — просто сказал Петрович. И добавил, уже поворачиваясь к выходу: — Пробирки заберу сразу, чего им стоять. Воскресенье всё равно уже пропало, так хоть с толком.

Пуховик проводил нас взглядом и улёгся на пост, я подумал, что список посвящённых в этой клинике официально ведут двое, я и барс. У барса он точнее.

Петрович ушёл в лабораторию, аккуратно унося штатив с пробирками. Я не переживал

за то, что он расскажет хоть кому-то о моем зверинце. Есть люди, которых видно сразу опытным глазом. Он не сдал кровь Вэллора тогда, не сдаст и сейчас всех остальных.

Денисов собрал распечатки, пожелал доброго вечера и отбыл домой. Я остался в клинике один, если не считать тех, кто в ней жил.

Домой не тянуло. Тянуло просто пройтись по собственной клинике, без обхода и без дела, как по дому, в который только что въехали.

Я пошёл.

Старое крыло встретило меня вечерним светом сквозь жалюзи. Бывшая приёмная, где стоял смотровой стол и всё остальное, стала холлом ожидания, просторно, скамьи вдоль стен, стойка администратора переехала к окну, и над стойкой висела Ксюшина каллиграфическая табличка с часами приёма.

В бывшей подсобке жила смотровая номер один, вотчина быстрых дел, всего, что делается за десять минут.

Да кое-что из мебели нужно было еще прикупить. Но все основное мы набрали тогда с Ксюшей.

В стационаре горел дежурный свет. Нюша спала в своём боксе, зарывшись в плед так, что наружу торчал один пятачок, она мерно посапывала. Пчела сидела на стекле садка, стороной к залу, но при моём появлении не сдвинулась с места, ночь, дежурство, все свои.

Смежная дверь вела в новое крыло, и здесь всё ещё пахло краской. Смотровая номер два, с большой раковиной и запасом места, ждала сложных случаев и гольдмановских вип-клиентов.

Из-под двери лаборатории на полу лежала полоса света, и из-за двери доносилось бурчание, Петрович обживал воскресенье. Операционная была тёмная, без окон, кафель и приточка, дверь в дверь с помывочной и стерилизационной, и отдельный проём вёл из неё в послеоперационную палату, где три дня назад ещё ничего не было, ну кроме плана на бумаге.

В углу у чёрного хода разместились изолятор со своей вытяжкой и постирочная, где промышленная машина соседствовала с морозильником для реактивов, это соседство Петрович уже успел обозвать варварским, но временно допустимым.

А в светлом углу у окна жила ординаторская.

Комната, которой у нас никогда не было. Большой кожаный диван, добытый Саней по случаю и отмытый Любовью Степановной до состояния «почти из салона».

Кофемашина, подарок коллектива самому себе на открытие. Холодильник с человеческой едой, отдельный, подписанный Ксюшей: «НЕ КОРМ».

И во всю стену — картотечный шкаф, Ксюшино хозяйство, ровные ряды папок с корешками, подписанными её круглым почерком.

Я сварил себе кофе и сел на диван.

Пять минут я просто сидел в тишине собственной клиники и слушал, как она живёт. Гудел холодильник. Пощёлкивал остывающий кофейный узел. За две стены отсюда бурчал над кровью дракона первый заведующий лабораторией.

Где-то в стационаре вздохнула во сне свинка, которая попросилась остаться насовсем.

Некоторое время назад, в клинике был оплавленный линолеум и табличка, заламинированная утюгом, касса жила в тетрадке, а весь штат состоял из одного врача.

Сейчас, два крыла и операционная, в которой позавчера спасли пациента весом в десятую грамма, штат в семь человек и очередь на неделю вперёд.

Из стационара пришёл Пуховик. Он появился в дверях ординаторской беззвучно, оглядел комнату, выбрал точку, у моих ног, и улёгся, привалившись боком к моей стопе.

«…хорошее место… наше… я тут буду лежать иногда, когда все дома…»

— Лежи, — разрешил я. — Место твоё.

И вот на этих словах меня кольнула заноза. Что-то в комнате было не так.

Я оглядел ординаторскую ещё раз. Диван на месте, кофе тоже. Шкаф, подписанный холодильник, тёплый свет. Всё на месте.

Дошло до меня на третьем круге.

Стол. У главврача этой клиники не было собственного стола. Ни одного своего ящика, куда можно положить ручку и знать, что она там будет лежать завтра. Документы храню в Ксюшином шкафу на птичьих правах.

Я допил кофе, вымыл чашку и погасил в ординаторской свет. Пуховик проводил меня до дверей стационара и свернул на пост.

Клиника оставалась стоять в темноте за моей спиной.

Понедельник открылся потоком, и в середине потока в смотровую внесли котобока.

Котобок был толст и невозмутим, как чугунный утюг. К левому его боку прилипли две чайные ложки. К правому, ключ от домофона.

— Вот, — сказала хозяйка, дама в летах, ставя эту композицию на смотровой стол. — Полюбуйтесь. Магнит на четырёх лапах.

Анамнез она изложила обстоятельно. После фестиваля кот стал, по её выражению, прилипчивый. Сначала было смешно, скрепочка пристанет, монетка. Потом он лёг на копилку, а встал с неё вместе со всей мелочью, распределённой по шерсти, позвякивал при ходьбе, как трамвай. А вчера случилось главное, под шкафом, куда кот полез за фантиком, нашёлся серебряный гарнитур, пропавший год назад. Обе серёжки висели у него на пузе, вместе с цепочкой.

— Я ж на невестку грешила, — честно призналась дама. — Год не разговаривали. Теперь вот мириться идти.

— Начнём с осмотра, — сказал я и потянулся к пациенту.

Пациент осмотру не возражал. Он возражал возвращению имущества, когда я попытался снять с него чайную ложку, котобок накрыл её лапой и посмотрел на меня взглядом, каким смотрят на грабителей средь бела дня. Ложку пришлось выменивать на кусочек подкормки, ключ от домофона, на два кусочка, курс обмена пациент устанавливал сам.

Картина между тем складывалась ясная. На фестивале лотки стояли по всему двору, и у лотков Аркадия, там, где замешивалась салютная смесь, кое-что просыпалось на асфальт. Котобок, существо хозяйственное, прибрал крошки за мастером. Эфирная фракция смеси легла на его Ядро, и Ядро, вместо того чтобы выдать салют, тихо намагнитило организм.

Эфирограф подтвердил, контур здоровый, поверх него, наведённое убывающее поле. Угрозы никакой.

— Диета и время, — вынес я вердикт. — Поле рассосётся за неделю, самое большее за две. Из рекомендаций, ящик со столовыми приборами закрывать, банковские карты держать в другой комнате, размагнитит.

— А лечить?

— Нечего лечить. Здоровый кот с временной суперспособностью.

И тут дама задала вопрос, ради которого, как выяснилось, приходила.

— Так я ж не лечить его принесла, я спросить, может, ему ещё что-нибудь из пропавшего поискать дать? У меня со свадьбы ещё ложечка серебряная где-то ходит…

Я выдержал паузу, приличествующую консилиуму.

— У вас есть неделя, — сказал я. — Используйте по назначению. Только копилку уберите повыше.

Пока дама оформлялась у кассы, в смотровую просочился Саня, и в его глазах горел исследовательский огонь. Следственный эксперимент он провёл тут же, на столе, выложил перед котобоком горсть мелочи и сторублёвую купюру. Мелочь пошла к боку пациента косяком, монетка за монеткой, с тихим цоканьем. Купюра осталась лежать.

— Бумага не берётся, — разочарованно констатировал Саня. — Эх. А я уж думал…

Котобок посмотрел на купюру, на Саню, потом накрыл купюру лапой и придвинул к себе.

— Э! — сказал Саня.

Кот не двинулся. Взгляд его сообщал, что магнетизм магнетизмом, а сторублёвка лишней не бывает. Выкуп обошёлся Сане в три кусочка подкормки, и по завершении сделки я записал в карту пациента: «Сохранные высшие функции. Даже слишком».

Отбывал котобок с достоинством, на руках у хозяйки, и уже в дверях я заметил у него на боку одну недосмотренную скрепку. Догонять не стал. Пусть будет сувенир.

В обед пришла Олеся с судками, и ритуал пошёл по накатанной, ординаторская, «ешь, пока горячее», отчёт о том, как утро.

Я ел и рассказывал. Про котобока-магнита, который уже к обеду ушёл по клинике анекдотом. Про очередь на неделю. Олеся кивала, смеялась.

И оптика диагноста, которую не выключишь по желанию, цепляла мелочи. Отвечала она на полтакта короче обычного. Шутки принимала, но не возвращала. Симптом верный, возврат шутки у Олеси рефлекторный, как коленный. Про кафе ни слова, хотя с её кухни она обычно приносила историй на весь обед.

Внешне всё было в порядке. Диагноз по речи, не в настроении, локализация неизвестна.

— Ладно, — Олеся поднялась, собирая судки, слишком по-деловому. — Перерыв кончается, побегу.

— Стоп, — сказал я. — Что случилось?

— Ничего. Устала.

Я не стал давить. Просто не отпустил взгляд, приёмом из смотровой, который одинаково работает на хозяевах, скрывающих, чем они кормили кота, и на близких людях. Молчание и спокойные глаза, а времени у меня всегда с запасом.

Олеся немного продержалась. Потом села обратно.

— Утром поговорила с Мариной, — сказала она. — Про кафе. Не дослушала даже. «Зоопарк мне в зале не нужен». «Шерсть в солянке». «СЭС нас сожрёт с потрохами». Половник в руке, и половником в меня тычет, как указкой. Финал: «Иди работай, выдумщица». Всё.

Она помолчала.

— И знаешь, что жжёт? Не «нет» жжёт. «Нет» я готовила, у меня на «нет» три захода расписано было. Она меня срезала без аргументов. Для неё я девочка с кухни, которая наслушалась про фестиваль. Не человек с проектом. Проект она даже не открыла, Миша. Я с салфетками своими так и простояла.

Я слушал, давая ей договорить до конца.

— Завтра пойду я.

— Нет, — сказала мгновенно Олеся. — Это мой проект. Я сама.

— Твой, — согласился я. — И останется твоим. Вспомни формулу с веранды, ты автор, я приглашённый эксперт. Тяжёлая артиллерия второго эшелона, твои слова. Второй эшелон выходит на позицию, когда первый упёрся в статус. Я не буду её уговаривать. Я приду как главврач соседней клиники, с бумагой требований и с цифрами. Статус против статуса, Олеся. С девочкой с кухни Марина может не разговаривать. С клиникой через двор, не выйдет.

Олеся сопротивлялась недолго, она в глубине души уже согласилась.

— Завтра у неё мёртвые часы с трёх до пяти, — сказала она. — Зал пустой после бизнес-ланча, самое время. Бумагу покажешь мне сегодня, я поправлю по кухонной части, там есть тонкости, которых ты не знаешь.

— Принято.

— И, Миша, — она обернулась в дверях, и в глазах впервые за обед мелькнуло живое. — Если она и тебя выставит, я хотя бы полюбуюсь. Из окна раздачи всё видно.

— Договорились, — сказал я.

— Ставлю эклер на доктора, — сообщил Паскаль со стеллажа. — И официально заявляю, переговоры с гражданкой Мариной опаснее наружного наблюдения и под действующий тариф не подпадают. Если пошлют туда меня, требую надбавку за вредность.

— Тебя не пошлют, — успокоил я.

— Тогда просто эклер на доктора, — согласился Паскаль.

Олеся ушла на кухню, я достал чистый лист и вывел сверху: «Требования к содержанию животных-компаньонов в зоне питания». Бумага должна была получиться скучной, как накладная. Скучные бумаги убедительнее речей.

К переговорам я готовился, как к операции, сам про себя это отметил, раскладывая листы по папке, аргументы легли в том порядке, в котором пойдут в дело, справа налево. Кафе «У Марины» в мёртвый час выглядело пусто. Чистый пустой зал, за окном раздачи звякала посуда. Из-за этого окна за мной следили. Я не оборачивался, но чувствовал затылком.

Марина вышла из кухни, вытирая руки полотенцем, и встретила меня, посреди зала.

— Если вы про зоопарк, — сказала она вместо здравствуйте, — то я всё сказала.

— Я про санитарные требования, — сказал я и положил папку на ближний столик. — Пять минут. Дольше не займу, у меня приём.

Слово «приём» легло правильно, занятой человек пришёл по делу. Марина посмотрела на папку, меня, на часы над раздачей. Села. Половник, я отметил, остался на кухне, при ней было только полотенце.

Уговаривать я не стал. Просто раскладывал, лист за листом.

Санитарная логика, отдельная зона, отгороженная, со своим входом со двора, воздушные потоки в сторону от кухни, шерсть до солянки не долетает, режим уборки прописан по часам, средства согласованы с пищевым производством.

Ветеринарная, звери только с полными документами, медосмотр каждого, мой личный, до заселения и ежемесячно, ответственность моей клиники прописывается в договоре, клиника через двор, случись что, врач на месте быстрее, чем остынет кофе.

Марина слушала молча, сложив руки на. Перебила один раз,

— Бумажки красивые. А кормить весь этот цирк кто будет, посетители? Дети чипсами?

— Запрещено договором. Кормление только штатное, по графику. За нарушение зона закрывается на день, и это тоже в бумаге.

Дальше пошёл главный калибр, и он был не про зверей.

— Теперь экономика. У вас с закрытием центра через дорогу просели дневные часы, — я кивнул на пустой зал. — Три часа дня и ни одного столика. Вечером у вас полно, я знаю, сам ужинал. А день простаивает. Грелень, по статистике заводчиков, — лучший магнит для пенсионерок и мам с детьми, а это в точности дневная публика. Час с тёплым зверем и чашкой чая, и ваш мёртвый зал работает. Светлики к вечерним столикам, романтика без свечей, пожарным придраться не к чему, у вас же жилой дом, вам открытый огонь запрещён, а у них свет без огня.

Марина долго молчала. Смотрела на разложенные листы, потом на пустой зал. За окном раздачи что-то преувеличенно гремело.

А потом задала единственный вопрос, и он был не про шерсть.

— Она это всерьёз? — Марина кивнула на окно раздачи, не оборачиваясь. — Или наиграется в бизнес и бросит через месяц, а я с этой зоной куковать останусь?

Ответ у меня был готов, он был короткий и точный.

— Она посчитала санобработку до копейки раньше, чем пришла ко мне. График отдыха зверей расписала как штатное расписание, отдельной строкой в бизнес-плане. Если так считают, то собираются с этим жить.

Марина посмотрела на меня, перевела взгляд на свои руки и встала.

— Месяц, — сказала она. — Пробный. Зона отгорожена наглухо, вход со двора. Первая шерстинка в солянке, и зоопарк едет к вам в клинику. Заведовать всем этим будет она, — кивок на раздачу, — а не доктор со своими бумажками. С неё и спрошу.

Последняя фраза стоила всей папки. Заведовать будет она. Статус Олеси в этом зале только что переехал с кухни в кабинет, и оформила переезд сама Марина.

— Условия принимаются, — сказал я и собрал листы.

Из окна раздачи высунулась Олеся. Лицо у неё было человека, выигравшего тендер, она показала мне два больших пальца, прежде чем Марина успела обернуться.

Распечатка была короткой, и оттого смотрелась только хуже.

— Читаю как есть, — Петрович повёл пальцем по ленте. — Общий профиль в норме, даже хорош, отъелась, обезвоживание закрыто, показатели встали на место. А вот здесь, — палец остановился на строке в самом низу, — прибор выдаёт вот это.

Я наклонился. В строке стояла служебная маркировка: «ЭАС-неизвестное, класс 7».

— Расшифруйте.

— Эфироактивное соединение вне базы, — Петрович произнёс это раздельно, по словам. — Прибор нашёл в крови вещество, взаимодействующее с эфирным контуром, полез в свою базу за названием и вернулся с прочерком. База у этой машины, между прочим, полная, туда зашит весь фармакологический справочник, пищевая химия и до кучи известная дрянь. Прочерк означает, что такого соединения никто не знает.

— Класс седьмой, это что?

— Класс активности. Седьмой из десяти. Вещество не фон, оно работает, с Ядром взаимодействует всерьёз, — Петрович посмотрел на меня. — Я уже долго у приборов, док. Такого я ни разу не видел. Прибор со мной, судя по прочерку, солидарен.

Я стоял над лентой и гонял память. Много лет стажа фамтеха. Фармакопеи будущего, которые я знал наизусть, потому что по ним жили мои пациенты. Закрытые протоколы «Северной Звезды», стимуляторы, о которых не писали в справочниках, вся легальная и подпольная аптека Арен. Я перебирал эти полки одну за другой и возвращался с тем же прочерком, что и прибор.

Впервые за очень долгое время я стоял над анализом и не знал, с чем столкнулся. Совсем. Про себя я зафиксировал: вот это по-настоящему тревожно. К чужому незнанию я привык, со своим не сталкивался давно.

— Худшее скажу я, — Денисов уже разложил на столе карту Нюши и водил пальцем по графам. — Я сверил с первой пробой. При поступлении этого в крови не было. Чисто. Соединение появилось здесь. В клинике. За эти дни.

Выводы напрашивались сами, один был хуже другого. Кто-то вводит ей что-то у нас под носом, в запертом стационаре, под охраной барса. Либо в ней запустился отложенный механизм, заложенный лабораторией, и тогда мы не знаем что это и что будет дальше.

— Идём смотреть пациента, — сказал я.

В стационаре горел дежурный свет. Нюша спала в боксе, зарывшись в плед, наружу торчали пятачок и одно ухо. Пуховик на посту у двери поднял голову, оценил нашу процессию и отпустил голову, признав своих.

Я развернул фонарик, прикрыв луч ладонью, повёл им по спящей пациентке. Дыхание ровное, поза расслабленная, ухо тёплое. Я сместил луч ниже, на бок.

И увидел пятна.

Матовые, размытые по краям, три штуки вдоль рёбер. На вид, те самые. Те, что я наблюдал на брюхе Вэллора, только на розовой шкуре они смотрелись ещё чужероднее.

Внутри у меня все перевернулось. Вторая невозможная вещь за один час, и обе на одной свинье. Неизвестное соединение в крови и пятна, которых у неё не было ещё утром, потому что утром я сам менял ей бинты и видел этот бок голым и чистым.

— Этого не может быть, — прошептал Денисов за моим плечом. — Они же не соприкасались. Никогда. Это что, передаётся? Михаил Алексеевич, если это инфекционное, нам нужен карантин, я прямо сейчас сяду считать логистику, изолятор, дезинфекция обоих крыльев, закрыть прием…

— Погоди считать. Сначала осмотр.

Я работал медленно, чтобы не разбудить свинку. Лампу развернул вполнакала, взял ватный тампон, смочил спиртом. Стандартный диагностический соскоб с края пятна, самый щадящий.

Ватка прошла по пятну, и пятно кончилось.

Оно снялось целиком, одним движением, на белой вате остался ровный зелёный след.

Я поднёс тампон к лампе. Посмотрел. Понюхал.

Краска.

Второе пятно я тёр уже с другим чувством. Пятно повело себя так же, сошло на ватку. Некоторое время продлилась немая сцена. Я и Денисов смотрели на ватку, она была зелёная.

— Рисованные, — сказал Денисов слабым голосом. — Пятна. Рисованные.

Выдох у нас вышел пополам с обалдением, и полного облегчения он не принёс. Одна загадка развалилась в зелёный след на вате, но вторая никуда не делась, пятна, краска, а строка в распечатке настоящая. Прибор не рисует прочерков от фантазии. Связаны эти вещи или совпали, я не знал. И сверх того в запертом стационаре появились два новых вопроса, откуда у свиньи краска и каким образом она сама себя разрисовала.

Я повёл фонариком по боксу. Плед, поилка, миска, всё штатно. Луч дошёл до пятачка, и на самом кончике пятачка, с левого борта, обнаружилось микроскопическое зелёное пятнышко.

Нюша спала сном младенца.

От двери пришла короткая тёплая волна. Пуховик приоткрыл один глаз, обозрел наши согнутые над боксом спины и передал, уже засыпая обратно:

«…она очень довольна собой…»

Подсказку никто из людей не считал. Люди стояли над спящей свиньёй с зелёной ваткой в руках и мыслили категориями инфекций и отложенных механизмов.

— Так, — сказал я и погасил фонарик. — Утром у нас два мероприятия. Серьёзный разговор с художником. И повторный забор крови.

На следующее утро допрос вышел ласковым, при всей команде, и подозреваемая раскололась на первом же вопросе.

Запираться Нюша не стала. Она смутилась, покосилась на выстроившийся вокруг бокса коллектив и, убедившись, что бить не будут, перешла от смущения к гордости. Гордость требовала демонстрации, ее нам выдали по полной программе.

Из-под щеки, ртом, ловко была извлечена кисточка. Кисточка макнулась в баночку, спрятанную за поилкой, и уверенным круглым мазком дорисовала на боку свежее пятно. Между мазками художница привычно облизнула кисточку и потянулась за следующей порцией.

Мы с Петровичем переглянулись одновременно.

Петрович молча вынул баночку из-за поилки, посмотрел на этикетку, детская, зеленая гуашь, которая стоит у нас в детском уголке, и, не говоря ни слова, унёс её в лабораторию.

Пока Петрович колдовал в лаборатории, шёл допрос, и по вопросам было слышно, к чему готовилась команда.

— Это метки, да? — Саня зашёл первым и сразу с главного. — Шпионские. Ты через них что-то передаёшь. Кому?

— Кому? — Нюша посмотрела на него с искренним недоумением. — Это же пятна. На боку. Как я их передам, они же на мне.

— Логично, — признал Саня и выбыл из допроса.

— А может, это сигнал? — Ксюша присела у бокса, чтобы глаза были вровень. — Тебе плохо, и ты так показываешь? Ты не бойся, словами скажи.

— Мне хорошо, — удивилась Нюша ещё сильнее. — Тут каша. И барс. Чего мне плохого показывать?

— Рабочая версия: маскировка, — Денисов держался официального тона, но блокнот на всякий случай раскрыл. — Ты рисуешь пятна, чтобы быть похожей на другого зверя. Чтобы тебя не узнали те, кто ищет.

Нюша задумалась всерьёз, и по её сосредоточенному пятачку было видно: идея ей понравилась, жаль, чужая.

— Не-е, — созналась она с явным сожалением. — Я так не придумала. А что, можно было?

— Отставить, — сказал я.

Свой вопрос Смолина задала тише остальных, и он был самым тяжёлым из заготовленных.

— Ты рисуешь то, что видела? Там, в том месте?

Нюша замолчала. Впервые за весь допрос.

— Нет, — сказала она после долгой паузы. — Там нечего рисовать. Там всё серое.

Тишина после этого ответа встала такая, что следующий вопрос пришлось задавать мне, и я выбрал самый простой из всех возможных.

— Тогда зачем?

Нюша повозила пятачком по пледу, покосилась на выстроившийся коллектив и созналась:

— Красивой хотела быть, — сказала она тихо. — У вас все красивые. Пуховик вон какой, с узорами. Пчела блестит. А я просто розовая. Я подумала, с пятнами буду загадочная.

Команда молчала, она готовилась к худшему и получила в лоб чем-то маленьким и тёплым.

Первой растаяла Любовь Степановна.

— Дитё и есть дитё, — постановила она и промокнула глаз краем фартука. — Красивой она хотела. Хоспади. Та кто ж тебе сказал, шо ты некрасивая, зараза такая нарисованная?

Ксюша молча развернулась и убежала в подсобку, откуда донеслось целеустремлённое шуршание, искались банты. Пуховик, наблюдавший за разбирательством от двери, подошёл к боксу, улёгся и подставил Нюше пятнистый бок, дорисуй, мол, если надо для загадочности. Художница деловито примерилась кисточкой к его узорам, её пришлось мягко останавливать, пациент с инеем на усах и гуашь были сочетанием, которое мне как врачу ещё предстояло осмыслить.

Феликс навёл порядок с антресоли.

— Мотив прошу занести в официальный протокол, — распорядился он. — Формулировку «красота» комендатура не пропустит, слово легкомысленное и с уставом несовместимое. Писать, «эстетические потребности пролетариата». Потребности признать законными.

— Занесено, — отозвался Денисов, и по его голосу было слышно, что ведомость с эклерами для Паскаля была только началом большого пути.

Петрович вернулся. В руках он нёс распечатку и баночку гуаши.

— Сигнатура совпала, — объявил он. — Полностью. «ЭАС-неизвестное, класс семь» — это она. Гуашь. Прошедшая через Ядро аномального зверя. Пигмент у неё в организме переваривается с добавкой, выходит в кровь с эфирной меткой, Ядро помечает его, как своё. И такой составной сигнатуры нет ни в одной базе мира по одной простой причине, никто в истории приборостроения не гонял через эфирный анализатор кровь аномальной свиньи, которая по ночам рисует краской.

Он положил распечатку на стойку и подвёл итог:

— Вся ваша медицина, док. Мы проиграли банке зелёной гуаши.

— Достойный противник, — признал я.

— Противника надо знать в лицо, — Петрович водрузил баночку на стойку. — Поэтому соединение я внёс в базу прибора. Официальным эталоном, по всем правилам, с названием в честь источника. Записано так, «Нюшин. Эфироактивный пигментный метаболит. Эталон, гуашь зелёная, детская». Теперь, если эта зараза ещё раз вылезет в чьём-нибудь анализе, прибор скажет её по имени.

Смолина, присутствовавшая при вердикте со своим планшетом, дописала строку в архив аномалий и закрыла обложку с видимым удовлетворением, впервые за историю архива запись заканчивалась не вопросительным знаком, а названием. Аномалия, у которой есть имя и эталон, становилась наукой.

— Открытие нового соединения прошу занести в протокол как достижение личного состава, — немедленно отреагировал Феликс. — С занесением благодарности источнику.

Источник тем временем осознавал масштаб. По мере того как до Нюши доходило, что у неё теперь есть собственное, официально записанное в умный прибор вещество, названное её именем, свинка зримо раздувалась от гордости, как шарик на насосе.

Свое именное вещество. Ровно то, чего она хотела, только лучше, потому что с документом.

— Теперь медицинская часть, слушать всем, — я присел у бокса. — Рисовать разрешаю. Официально. Условия, краски только пищевые, я закажу их сам, эту гуашь сдаём в лабораторию Петровичу на опыты. Кисточку облизывать можно будет сколько угодно, пищевые для того и делаются. Ватманы и угол у окна, твои. Первый постоялец этой клиники с собственной творческой студией.

— А банты будут? — уточнила подоспевшая Ксюша, у которой их было уже три.

— Банты вне моей юрисдикции.

Пока студию обживали, я собирался в дорогу, и по ходу сборов упаковывал для команды одну поездку в самые скучные слова, какие нашлись.

— За греленями поеду сегодня. Есть один человек по моим каналам, заводчик, за городом. К вечеру вернусь.

«Один человек по моим каналам», это было всё, что им полагалось знать. Внутри формулировки было другое, имя из будущего. Через сорок лет это имя будет греметь среди греленеводов так, что очередь к нему расписана на годы, его линии будут стоить как автомобиль, попасть к нему смогут единицы. А сейчас, в этой ветке, он чудак на хуторе, над которым посмеивается район. Я знал, куда еду.

— Смолина — медицина, весь приём твой. Кирилл, админка и реестры, продолжаем справки. Любовь Степановна, хозяйство и художница.

— А я? — Саня стоял навытяжку, и его распирало от готовности. — Мих, дай задание поважнее. Ну что я всё «подай-принеси».

— Есть поважнее, — сказал я. — Новое крыло. К приезду греленей оно должно быть готово, место под вольеры, инвентарь, и главное, текстиль. Все подстилки и полотенца, каждый плед перестирать. Всё, что будет касаться зверей, должно быть чистым. Машина в новой постирочной, справишься?

— Обижаешь, — сказал Саня. — Стирка, это я одной левой.

Такси подъехало к крыльцу в десятом часу. Я устроился на заднем сиденье, назвал адрес и, когда машина тронулась, обернулся.

Клиника уходила назад в утреннем свете. Крыльцо с двумя дверями, запах сдобы от Валентины Степановны, окно стационара, за которым художница со свежим бантом обживала студию. Приятная идилия.

Вскоре я прибыл на место. Хутор Макарыча начинался с забора, которого не было.

То есть столбы стояли, и распахнутая калитка имелась, намертво вросшая в землю, а вот пролёты между столбами хозяин, судя по всему, счёл излишеством.

Я прошёл в этот условный периметр и оказался среди построек, при виде которых любой инспектор схватился бы за сердце, а любой зоотехник, за блокнот.

Сараи из разномастных досок. Пристройки, лепившиеся друг к другу без всякого плана. Самодельные вольеры из всего, что нашлось. Хозяйство выглядело нищим до последнего гвоздя, и при этом профессиональный глаз спотыкался о детали.

Поилки с самодельным подогревом, из старых тэнов, но исполненным грамотно. Настилы в вольерах подняты от земли ровно на высоту, отсекающую сырость. Кормушки вычищены до блеска, продухи в сараях прорезаны по уму, с заслонками на зиму.

Зверям здесь жилось лучше, чем хозяину. Значительно лучше. Такой перекос я встречал за две жизни считаные разы, и каждый раз за ним стоял человек особой породы.

Хозяин обнаружился у дальнего сарая, с ведром. Мужичок в куртке, засаленной до состояния брони. Он посмотрел на меня без враждебности и интереса, ровно так, как смотрят на человека, зашедшего спросить дорогу.

— Здравствуйте. Вы Тимофей Макарович Жердев?

— Ну, — сказал он и, помолчав, добавил: — Макарыч я. Тимофеем Макаровичем меня участковый зовёт, и то по большим праздникам.

— Макарыч так Макарыч. Михаил Покровский, ветеринарный врач, у меня клиника в городе. Я по поводу ваших греленей.

— А, — сказал Макарыч, и было решительно непонятно, что означает это «а».

Ответ на все вопросы выкатился из-под ближайшего сарая сам.

Их было шестеро. Меховые батоны цвета топлёного молока, на коротких, почти незаметных лапках, они выкатывались из вольера колонной и направлялись ко мне через двор с целеустремлённостью маленькой инспекции.

Первый доехал до моих ботинок, приложился боком к правому, замер, прислушиваясь к чему-то внутри меня, и запустил низкое, вибрирующее урчание, на той частоте, от которой у человека сами собой опускаются плечи.

Меня пробовали на несчастность. Штатная процедура вида, найти самого несчастного, приложиться и греть. Остальные пятеро распределились рядом у моих ног, а через минуту я стоял посреди двора в меховой осаде, прогреваемый с шести направлений, уровень происходящей милоты зашкаливал.

Врач во мне тем временем работал. Шерсть без колтунов, глаза чистые, упитанность образцовая без ожирения, урчание ровное, без хрипов. Поголовье было здорово. Абсолютно, до звона, так, как бывает здорово только у заводчиков, которые живут зверями, а не с них.

— Я хотел бы купить двух ваших зверей, — сказал я, когда пауза показалась мне подходящей.

Макарыч кивнул. Я успел принять кивок за начало разговора.

— Погодите, — сказал он. — Каша у маленьких стынет.

И ушёл. Просто повернулся и ушёл в сарай, не оглянувшись, оставив меня посреди двора.

Я посмотрел на греленей. Они посмотрели на меня и заурчали теплее.

Переговоры обещали быть долгими. Я вздохнул и пошёл следом.

В клинике тем временем разворачивалась бурная деятельность ответственного лица.

Ответственное лицо начало с ревизии, обошло новое крыло, прикинуло, куда встанут вольеры, составило в голове список великих дел и с этим списком, а также с кружкой чая, вошло в ординаторскую поделиться планами.

Ксюша была здесь же, у своего шкафа, и на диване перед ней лежала раскрытая тетрадь. Толстая, в клетку, с самодельными закладками, куда Ксюша, с недавних времен все записывала, графики, запасы, дни рождения пациентов. Система, выстроенная с нуля и работавшая точнее иных программ, по мнению Любовь Степановны.

Саня, увлечённый изложением планов, поставил кружку. Прямо на раскрытую тетрадь. Чай качнулся и плеснул через край, на обложку и угол страницы.

— Саня!

— Чего?

— Ты не смотришь, куда ставишь! — Ксюша выхватила тетрадь и промокала угол рукавом. — Тут вся клиника записана!

— Да не пролил же! Капнул чуть. Че ты начинаешь-то сразу?

— «Капнул»! На систему!

— Да высохнет твоя система!

Перепалка пошла по классической схеме, с повышением на полтона на каждой реплике. Денисов, сидевший в углу дивана с реестрами, наблюдал за процессом с интересом энтомолога.

— А я с ней согласен, — сообщил он в паузе.

— Ну вот ты туда же, — обиделся Саня.

— Констатирую факты, — Денисов загнул палец. — В прошлом месяце ты чуть не утопил в поилке мой телефон. На той неделе уронил в лоток свежестерилизованный скальпель, и Смолина стерилизовала заново. Сегодня тетрадь. У тебя, Александр, руки золотые, но крепятся они непредсказуемо.

— Руки-крюки, ничего не крюки… — забурчал Саня.

Приговор по основному делу вынесли единогласно, ответственное лицо отправляется в ссылку, в новое крыло, стирать текстиль. Прямо сейчас, не дожидаясь высыхания системы.

Постирочная встретила Саню чистотой. Промышленная стиральная машина с верхней загрузкой, зверь на полтонны белья, занимала половину помещения, и рядом на полке выстроились бутыли профессиональной химии. Саня, продолжая дуться на весь белый свет, покидал в барабан подстилки и полотенца, утрамбовал, взял бутыль моющего концентрата.

Инструкция на бутыли предписывала полколпачка на загрузку.

Саня отмерил полколпачка, вылил и пристроил открытую бутыль на край машины. Два раза тянуться к полке было лень. Взгляд его упал на пол: у ног, отбившись от общей кучи, лежало одинокое полотенце.

— Зараза такая, — пробурчал он себе под нос.

Саня нагнулся за беглецом, подобрал, выпрямился с чувством наведённого порядка, и на выпрямлении локоть нашёл бутыль. Ту самую. Которую под этот локоть он определил своими же руками полминуты назад.

Булькнуло.

Саня посмотрел в барабан. Достал бутыль. Бутыль была легче на половину.

Некоторое время ответственное лицо взвешивало варианты. А потом махнуло рукой.

— А. Похрену. Лучше отстирается.

Крышка захлопнулась, кнопка «Старт» была нажата и Саня ушёл в старое крыло дуться в комфортных условиях.

Машина набрала воду и загудела.

За следующие три часа я перепробовал на Макарыче весь переговорный арсенал, накопленный за две жизни, арсенал показал себя блестяще. В том смысле, что блестяще не сработал весь, до последнего приёма.

Прямота, я нашёл хозяина у вольеров и сказал открытым текстом, что заплачу любые деньги, назовите цену.

— Погодите, — сказал Макарыч. — Поилка потекла.

Он чинил поилку сорок минут, а я подавал ему ключи.

Дипломатия, я зашёл через хозяйство. Похвалил подогрев поилок, потому что решение с тэнами того стоило, спросил про настилы, и здесь Макарыч неожиданно ожил.

Про настилы он рассказывал подробно, со знанием и даже с жаром, про сырость, про то, что грелень мёрзнуть не должен, потому что грелень, который мёрзнет сам не может греть, у него всё тепло своё, кровное.

Я слушал и мотал на ус, материала здесь было на хорошую статью. Но стоило мне на выдохе свернуть к покупке…

— Погодите. У Матрёны бок чешется.

Мы пошли смотреть бок Матрёны, самой крупной самки. Смотреть вышло условно, вблизи Матрёна не далась, отползла под настил и развернулась к нам другим боком, а с трёх шагов, на весу, ничего криминального я не увидел, о чём и доложил.

Макарыч покивал без выражения, мазнул в сторону настила чем-то самодельным из банки и вернулся к делам. Взгляд с содержанием я от него всё-таки заработал, меня проверяли. Чем кончилась проверка, по его лицу было не прочесть.

Деньги на стол, грубый жест из прошлой жизни, но там он не подводил ни разу. Я выложил на верстак у сарая наличные, сумму, за которую в городе покупали подержанный автомобиль. Макарыч посмотрел на купюры так, как смотрят на опавшие листья. Осень, ну лежат, ну бывает и пошёл дальше со своим ведром.

Между заходами со мной происходило то, чего я не планировал. Я втягивался. Придерживал доски, пока он прибивал. Подавал инструмент, засыпал корм, придержал калитку вольера, пока внутрь закатывалась колонна с выгула. Хуторской быт всасывал гостя незаметно, часам к двум я поймал себя на том, что стою в чужом сарае с рубанком и мне хорошо.

А ещё я поймал главное. За три часа Макарыч ни разу не назвал зверей товаром. Он, кажется, вообще не понимал концепции продажи живого существа. К трём часам я решил спросить в лоб, потому что лоб оставался последним неиспользованным инструментом.

— Макарыч. Вы продадите или нет?

Макарыч посмотрел куда-то за моё плечо, взглядом человека, которому задали вопрос на иностранном языке.

— Погодите, — сказал он. — Маленьких взвешивать пора.

Взял с полки старые чашечные весы и ушёл.

Я остался посреди двора один. Впрочем, ненадолго, самый мелкий грелень подкатился к моим ногам, примерился и без всякого спроса полез мне за пазуху.

Проник под куртку, развернулся там, устроился и заурчал. И вот что было странно, злости не находилось. По всем законам жанра мне полагалось злиться на потерянный день, а я стоял посреди чужого двора с чужим зверем за пазухой и испытывал к хозяину что-то вроде профессионального почтения.

Через сорок лет к этому человеку в засаленной куртке будут записываться в очередь на годы вперёд, и, глядя на его поилки с подогревом, я понимал за что.

Старик внутри меня, повидавший переговоров больше, чем иные прожили лет, признал поражение по всей форме. Макарыч не был жадным, вредным, не хитрым. Он просто жил в другой системе координат, и все мои векторы в его системе равнялись нулю. Сделка стояла в глухом тупике.

Уже двинувшись к калитке, я бросил последний взгляд на вольеры и споткнулся об этот взгляд сам. У дальнего настила лежала Матрёна. Здоровый грелень греется растёкшись, всей площадью, я насмотрелся на это за день до сытости. Матрёна лежала собранно, подобрав бок, тем особым щадящим образом, каким укладываются звери, у которых болит.

С трёх шагов и на весу я этого не увидел. А оно там было.

Стирку Саня пошёл снимать после полудня, вдоволь наобижавшись и подобрев.

Дверь постирочной открылась на треть и упёрлась. Саня надавил, просунул голову в щель и оказался лицом к лицу с белой упругой стеной.

Плотная пена стояла от пола и выше человеческого роста, она заполняла постирочную целиком, в открывшуюся щель она начала выдавливаться наружу, в коридор новенького крыла.

Саня заорал.

На крик прибежали Ксюша и Денисов, и над белым валом состоялась вторая серия.

— Что ты туда налил⁈

— Полколпачка!.. Ну… и бутыль. Случайно. Она сама!

— Бутыль⁈ Целую⁈

— Половину! Там половина оставалась!

Денисов в перепалку не вступал. Он стоял перед ползущей стеной и смотрел на неё.

— Что за бред, — сказал он. — Такого быть не может. Ну уронил ты концентрат. Ну перебор в двадцать раз. Но машина герметична! Там уплотнители на замке! Пена физически не могла выйти наружу. Ей неоткуда выходить!

Пена между тем выходила. Откуда, вопрос повисал в воздухе, и разбираться в физике явления было некогда, белый язык уже дополз до середины коридора и облизывал плинтус свежего ремонта.

Решение принял Саня, оно было самым естественным из возможных. То есть худшим.

— Смыть надо! Водой!

Шланг нашёлся тут же, у изолятора. Струя ударила в пену, вода встретилась с концентратом, которого в недрах машины оставалось ещё много.

Пены стало вдвое больше. На глазах, с тихим нарастающим шипением, вал вспух, подался вперёд и пошёл по коридору веселее.

А потом сработали пожарные датчики.

Новое крыло было оснащено сигнализацией по всем нормам, сирены заорали во всех помещениях, на весь квартал. Под сирены с антресоли старого крыла прибыл Феликс, оценил обстановку с одного круга и взял командование тоном военного времени:

— Локальное наводнение! Объявляю эвакуацию! Протоколы и документацию выносить в первую очередь! Ведомость эклеров, лично мне!

Из старого крыла на шум прибыл Пухлежуй, обозрел белую гору, определил её как самый большой десерт в своей жизни и пошёл на сближение с высунутым языком. Перехватили его в метре от цели, совместным броском, и Ксюша уволокла отчаянно упирающуюся сосиску в холл, подальше от химии.

Команда сгрудилась в дверях старого крыла. Перед ними, во всю ширину свежеотремонтированного коридора, по идеальному кафелю полз белый вал, подсвеченный тревожными всполохами сигнализации, и рос он быстрее, чем думалось.

Решения не было.

Звонить шефу было страшно.

Пена прибывала.

Команда стояла в дверях старого крыла и смотрела, как по новенькому коридору, подсвеченный всполохами сигнализации, ползёт белый вал. Сирены Денисов уже отключил, отыскав щиток, и в наступившей тишине стало слышно, как шипит пена.

— Звоним Михаилу Алексеевичу, — сказала Ксюша.

— Не звоним, — сказал Саня.

Совещание вышло коротким и прошло под знаком коллективной самоуверенности. Аргументы у Сани были железные, шеф в кои-то веки уехал по сложному делу, за важными зверями. Дёргать его из-за стирки, позор на всю оставшуюся жизнь. Справимся сами, не маленькие, вон нас сколько.

Все посмотрели на Денисова. Он снял очки, протёр их, вздохнул с глубиной человека, прожившего долгую бюрократическую жизнь, и надел обратно. Возражений не последовало, и этим вздохом он тоже проголосовал «за».

— Тогда закрываем клинику, — Ксюша уже писала на листе крупными буквами. — До вечера. Санитарный день.

Лист «санитарный день» прилип к стеклу входной двери изнутри, косо, но убедительно.

Убедительно, это команде так казалось. Записанные клиенты начали подтягиваться к назначенному времени, и отменять запись по одному листу бумаги никто из них не собирался.

У крыльца копилась толпа с переносками, толпа заглядывала в окна, а за окнами происходило что-то белое, шевелящееся и решительно не похожее на уборку. Ксюша встала за стеклом и изображала жестами, санитарный день, моем, всё хорошо, приходите завтра.

Толпа жестами изображала глубокое недоверие. Мужчина с котом в переноске изобразил жестами что-то настолько развёрнутое, что Ксюша предпочла сделать вид, будто не поняла.

Разрулил осаду Денисов, причём по-своему, канцелярским оружием. Он вынес на крыльцо журнал записи, извинился перед очередью официальным голосом, объявил форс-мажор по техническим причинам и тут же, на месте, перезаписал каждого на удобное время с пометкой «вне очереди, с компенсацией осмотра».

Толпа, получив вместо закрытой двери персональное извинение и льготу, ворчала уже беззлобно и быстро рассосалась. Мужчина с котом уходил последним и на прощание всё-таки заглянул в окно ещё раз. За окном как раз проплыло ведро с пеной, на его лице было написано, что завтра он расскажет об этом всему дому.

Тактическое командование взяла на себя Смолина.

Она вышла из смотровой, оценила фронт работ одним взглядом и стала раздавать диспозицию.

— Рубеж, порог операционной. За порог пену не пускать, что бы ни случилось. Остальной коридор, расходный материал, кафель переживёт. Петрович, в лабораторию, нам нужен состав этой пены и чем её гасить. Саня, Ксюша, вёдра, черпаки, на передовую. Я держу порог.

— А подмога? — спросила Ксюша, отступая от окна. — Ну хоть кому-то позвонить можно?

Выяснилось, что можно. Логика коллективного разума была безупречна в своей кривизне, шефу звонить стыдно, зато Любови Степановне, можно и нужно, она своя, она бабушка, а бабушкам про потоп говорить не стыдно, они для того и существуют.

Любовь Степановна выслушала сводку по телефону.

— Поняла, — сказала она. — Швабры есть? Та какие там у вас швабры. Сидите, оборону держите. Еду с инвентарём.

Команда бросилась по местам, и в этот момент со двора в окно снова настойчиво застучал мужик с котом, а из-под двери постирочной, медленно и неостановимо, как нечто живое, выполз свежий мыльный вал.

У границы старого крыла, за стеклянной вставкой двери, тем временем образовался зритель. Нюша стояла на задних ногах, передними опершись на стекло, и наблюдала за белым шевелящимся великолепием, в её глазах коридор с пеной выглядел лучшим, что случалось с этой клиникой за всю историю. Пуховик лёг поперёк двери на всякий случай.

— Справимся до приезда, — сказал Саня, поднимая ведро, как знамя. — Он даже не узнает!

Рядом с Матреной на корточки присел Макарыч и нежно, бестолково, промахиваясь мимо сути, мазал ей бок своей самодельной мазью из банки. Мазал поверху, по шерсти, туда, где чесалось. А болело у неё не там.

Сработало то, что срабатывает у врачей помимо воли, день переговоров кончился, начался приём. Переговорщик во мне мог сдаваться сколько угодно. Врач увидел неправильно лежащего зверя, и всё остальное перестало иметь значение.

Дальше я действовал без спроса, потому что спрашивать разрешения на осмотр больного зверя я разучился.

Я подошёл, присел на корточки с другой стороны и положил руки, одну под грудь, принимая вес, вторую плашмя на бок, теплом вперёд. Матрёна напряглась, дёрнулась отползать, но руки уже говорили с ней на языке, который понимают все звери без перевода, и она осталась. Под шерстью, в глубине, на ладонь ниже того места, которое мазал Макарыч, сидело уплотнение. Горячее, отграниченное, размером со сливу, с той характерной флюктуацией в центре, которую ни с чем не спутаешь.

— Заноза или укус, — сказал я. — Давно, недели три. Сверху затянулось, внутри собрался гнойник. Ваша мазь снимала зуд по шерсти, а очаг уходил вглубь. Ещё неделя, он вскрылся бы внутрь, и вот тогда было бы по-настоящему плохо. Вскрывать надо сейчас. У меня с собой укладка. Разрешите?

Макарыч стоял над нами со своей банкой в руке и молчал. Впервые за весь день он не уходил, не переводил разговор на поилку и не говорил «погодите». Он стоял и смотрел, как чужой городской человек держит его зверя, и в его глазах шла медленная, основательная работа, как всё на этом хуторе.

— Делайте, — сказал он. И, помолчав, добавил: — Мазь я сам варю. На живице. Она ж всегда помогала.

— Она и помогала, — я уже раскладывал укладку. — По верху. Зуд, ссадины, шерсть, ваша мазь рабочая, состав я потом с интересом посмотрю. А тут очаг под кожей, туда никакая мазь не достанет.

Работал я молча. Походная укладка легла на чистую доску, которую Макарыч принёс сам, без просьбы, поняв нужду по одному моему взгляду. Легло местное обезболивание, следом короткий точный разрез по нижнему полюсу, чтобы дренировалось само. Полость я санировал и промыл, запах подтвердил диагноз лучше любой лаборатории, успели вовремя, ещё неделя была бы лишней. Ушёл укол антибиотика, легла плотная повязка, но дышащая, с узлом на спине, где не достать зубами.

— Уход такой, — сказал я, стягивая перчатки. — Повязку менять раз в день, я оставлю материал. Мазь вашу, в печку, при всём уважении, зуд она снимала, а дело загоняла вглубь. Через день она встанет, через неделю забудет. Кормить как обычно, греться не запрещать, тепло ей сейчас полезно.

Про «продайте зверей» я не сказал ни слова. Про деньги и сроки, тоже. Врач закончил работу, остальное в данный момент не существовало.

Инструменты я убирал под шестью парами внимательных глаз и под седьмой, хозяйской. Макарыч за всю операцию не произнёс ни слова и не сделал ни одного лишнего движения, только подавал, что нужно, раньше просьбы, и по этой манере я узнал родню, так ассистируют люди, которые всю жизнь работают руками.

Матрёна тяжело, всем телом, вздохнула, и по этому вздоху я услышал, что ее отпустило. Она полежала, прислушиваясь к себе, потом сползла с подстилки, подобралась ко мне и включилась.

Урчание пошло глубокое, благодарное, и тепло от её бока легло мне на колени, как плед. Меня грели. Профессионально, от души, с полной отдачей мощности. Остальное поголовье сходилось к месту операции полукругом, батон за батоном, и рассаживалось смотреть. Шесть пар глаз над меховыми боками изучали меня с выражением студентов, дождавшихся по-настоящему интересной лекции.

Макарыч долго молчал.

— Вы где так руки поставили? — спросил он.

— Долгая история, — честно ответил я.

Макарыч посмотрел на мои руки. На Матрёну, гревшую мои колени. На амфитеатр.

— Пойдём в дом, — сказал он. — Чай пить.

Впервые за весь день он позвал меня сам.

Пик битвы пришёлся на пятый час.

Вёдра и черпаки проиграли ещё в первые двадцать минут, пена относилась к вычерпыванию философски, восполняя убыль быстрее, чем черпалось. Фронт медленно полз по коридору, и тогда Саня совершил ход конём.

Из подсобки был доставлен строительный пылесос, зверь на колёсах, оставшийся от бригады Алишера. Саня взревел мотором и пошёл в штыковую, первую минуту казалось, что победа близка, хобот жрал пену метрами, вал попятился.

На второй минуте пылесос начал давиться. На третьей минуте характер боя переменился. Пылесос захрипел, из выхлопа полезли пузыри, сначала маленькие, потом с кулак, и Денисов, стоявший на подхвате с ведром, начал отступать первым, потому что чутьё на катастрофы у него было развито лучше.

Пылесос окутался мыльным облаком, засвистел на непредусмотренной конструкцией ноте и героически погиб, коротко сверкнув внутренностями. Пробки выбило, свет моргнул, и в мигнувшей темноте по всему полю боя пронеслось Санино «э-э-э!» — то ли скорбь, то ли салют павшему.

И тут прибыла кавалерия.

Любовь Степановна вошла, как входят в горящую избу из поговорки, с двумя швабрами наперевес и ведром тряпок, под речитатив, в котором ростовский говор мешался с оперативными сводками.

— Та шо ж вы черпаете, горе моё, её ж гнать надо! Волокушей! Швабры в линию, вал подрезаем понизу и гоним взад, до постирочной, там же трап сливной в полу, туда её, заразу! Саня, край держи! Ксюша, за мной, уступом!

Тактика поменялась и дело пошло. Швабры встали в линию, вал подрезали и погнали, метр за метром, обратно по коридору, к сливному трапу, который жадно забулькал, принимая первую порцию.

На левом фланге тем временем держался порог.

Пена, пущенная по коридору, дошла языком до дверей операционной и попробовала сунуться внутрь. В дверях стояла Смолина. С тряпкой в руке, она встретила язык у самого порога и отжала его назад коротким точным движением.

— В моё отделение, только стерильной! — отчеканила она, и в голосе звенела вся её хирургическая школа.

Порог был удержан. Больше пена туда не совалась.

Перелом наступил с выходом науки.

Из лаборатории выбежал Петрович с садовым опрыскивателем на плече. За минувший час он успел добыть образец, разогнать его по составу и намешать в опрыскиватель нейтрализатор на кислотной основе, о чём коротко доложил на бегу: состав щелочной, гасим кислым, уксус годится, отойти от сектора.

Струя из опрыскивателя легла на пенный гребень веером. Гребень зашипел, осел, потемнел и опал на глазах, как проколотый. Петрович шёл вдоль фронта, обрабатывая сектор за сектором, и за ним оставалась мокрая, побеждённая, стремительно худеющая пена.

— Работает! — заорал Саня. — Петрович, ты гений!

— Я лаборант, — сурово поправил Петрович, не прекращая огня.

О ссоре к этому часу никто не помнил. Саня и Ксюша работали одной связкой, швабра к швабре, он подрезал, она гнала, и перебрасывались они короткими рабочими командами без единой обиженной ноты. Ссора умерла где-то между пылесосом и кавалерией.

Не обошлось без десанта.

Со стороны старого крыла раздался восторженный визг, и в самый большой из оставшихся пенных сугробов, прорвав границу, с разбегу врезалась Нюша. Белое! Пушистое! Много! Свинка ушла в сугроб целиком, вынырнула по уши в пене, издала звук абсолютного, беспримесного счастья и нырнула снова.

Извлекали её вдвоём, за задние ноги, и Нюша, мыльная от пятачка до хвостика, всем видом выражала намерение вернуться в этот лучший из миров. У границы старого крыла её принял Пуховик, придержал лапой и водворил в стационар с непреклонностью пограничной службы.

Десант, к слову, попытался повториться. Через десять минут после водворения в стационар Нюша предприняла второй заход, ползком, вдоль плинтуса. На этот раз Пуховик снял её с маршрута на середине холла и невозмутимо принёс ее обратно, за шкирку. Мыльный след от первого захода на нём самом при этом держался до вечера, и барс с пеной на боку, несущий в зубах мыльную свинью, вошёл бы в любую хронику этой битвы центральным кадром, будь у кого-нибудь свободные руки для съёмки.

Феликс командовал сверху.

Комендант кружил над полем боя, корректируя огонь и волокуши, увлёкся, снизился и на развороте зацепил крылом пенный гребень. Дальнейшее командование велось с обледеневшим от мыла хвостом, что не сбавило начальственного тона ни на йоту.

— Победу над стихией занести в протокол! — требовал он, отряхиваясь на лету. — Отличившихся представить! Хвост коменданта считать боевой потерей!

Последний очаг сопротивления держался в самой постирочной, где пена стояла по пояс и сдаваться не собиралась. Туда ушли Петрович с опрыскивателем и Любовь Степановна со шваброй, из-за двери доносилось только деловитое шипение нейтрализатора вперемешку с «та куда ж ты лезешь, зараза мыльная», реплика адресовалась пене, но Петрович на всякий случай каждый раз оборачивался.

К шести пена была побеждена окончательно. Трап дожёвывал последние ручьи, коридор был в мыльных разводах, промокшая насквозь команда стояла в мыле по локоть, усталая и непобеждённая.

Денисов посмотрел на часы. Потом на коридор.

— Шеф думаю будет к семи, — озвучил он. — Плюс дорога за городом, минус пробки. На зачистку у нас час с небольшим. Впритык.

Дом Макарыча объяснял хозяина лучше любых слов.

Внутри было бедно и фанатично чисто. Стол, лавка и вымытый до белизны пол. А по стенам, там, где в других домах висят ковры и фотографии, висели таблицы. Самодельные, расчерченные от руки, графики веса по месяцам, схемы кормлений, родословные с линиями и пометками.

Отдельной колонкой висели погодные записи за годы. Я шёл вдоль этих стен и понимал, на что смотрю. Передо мной висела селекционная работа потрясающего уровня, двадцать лет методичного, дотошного, одинокого труда, записанного в тетрадки. Через сорок лет это назовут научной школой и будут защищать по этим тетрадкам диссертации. Пока это называлось «чудак с хутора».

Я задержался у одной таблицы, родословной с пометками в три цвета, и Макарыч, заметив мой интерес, объяснил систему без просьбы, красным, линия по теплоотдаче, синим, по характеру, простым карандашом, по здоровью, и скрещивать можно только там, где сходятся все три. Система была самодельной и безупречной.

В прошлой жизни я читал методички, написанные хуже, за авторством людей со степенями.

Чай Макарыч заваривал в эмалированном чайнике, разливал в разнокалиберные кружки, за чаем он заговорил. Связными абзацами, негромко, глядя в кружку.

Про то, как двадцать лет назад ему, тогда ещё совхозному механику, отдали первого греленя, полудохлого, списанного с чьего-то развалившегося хозяйства: забирай, всё равно не жилец.

Он выходил не жильца на печке, каше и на упрямстве, и не жилец прожил у него четырнадцать лет, обогрев за эти годы всех, кого стоило греть в округе. От него и пошла линия.

Вся стена родословных начиналась с одного списанного зверя, и звали его, как выяснилось, Батон, потому что других слов у механика тогда не нашлось.

Про то, как над ним смеётся район, беззлобно, но давно. Про то, как дважды приезжали покупать, один раз дачники, «ребёнку зверушку», второй раз человек с деньгами, для подарка кому-то. Обоим он отказал и объяснил мне почему, теми же словами, наверное, что и им:

— Руки не те. Угробят животину. Дачники через месяц наиграются, а у грелени сердце привязчивое, он от тоски перегорает, буквально, изнутри. А тот, с деньгами, он его как вазу брал. Вазе всё равно, кто её держит. Греленю, нет.

Он отпил, помолчал и посмотрел на мои руки, лежавшие на столе.

— А у вас руки те. Вижу. Свой. Матрёну выходил. Забирайте двоих. Кого именно, пусть сами выберут.

Вот так. Без торга, условий и цены. Весь мой дневной арсенал, от прямоты до денег на верстаке, проиграл одному вскрытому гнойнику, и это было самое справедливое поражение переговорщика, какое я знал.

— Кого сами выберут, — повторил я. — Как это делается?

— Просто. Садитесь во дворе. На землю. Не подзывать, не манить, руками не хватать. Ритуал выбора выглядел так, я сидел посреди двора прямо на земле, чувствуя себя нелепо, а вокруг шло совещание. Грелени сползлись в круг и совещались по-своему, урчали на разные лады, толкались боками и менялись местами. Один раз всё поголовье разом посмотрело на меня, и я почувствовал себя кандидатом на собеседовании.

Совещание шло минут десять и, судя по накалу урчания, было непростым. Дважды от круга отделялись разведчики, подкатывались ко мне, прикладывались к ботинку, снимали показания и возвращались с докладом.

Один раз в центре круга случилось что-то вроде голосования, все шестеро развернулись мордами внутрь и хором заурчали, на разных нотах, пока ноты не сошлись в одну.

Потом от круга отделились двое.

Первым, разумеется, прикатил мелкий хулиган, знакомый мне по подкладке собственной куртки. Он не стал тратить время на протокол, подошел и полез за пазуху, на обжитое место, урча с интонацией «я тут уже прописан». Второй подошла солидная, основательная тётка-грелка. Она оглядела меня снизу вверх, приняла решение и улеглась мне на ногу всем своим авторитетом.

— Эти, — кивнул Макарыч, и в голосе его была законная гордость селекционера, у которого поголовье не ошибается.

Оформление сделки перевернуло мои представления о документообороте. Макарыч достал тетрадку в клеточку, такую же, что висели на стенах, и выписал мне документ, какого я не видел ни в одной сделке двух жизней: договор-инструкцию, пункт за пунктом, вслух проговаривая каждый. Кормление, по возрастам и граммам. Взвешивание, еженедельно, с записью. Фото в мессенджер раз в неделю, «живое, не постановочное». Право навещать без предупреждения. Обязанность звонить при любом чихе.

— Это опекунство, — сказал он, вручая мне листок. — Продать их нельзя, вещей тут нет. Отдать в правильные руки, можно.

Деньги он взял нехотя, не пересчитывая, свернул и сунул в ящик стола с таким видом, будто убирал с глаз долой что-то не очень приличное. Я добавил к деньгам своё, телефон клиники и полное медицинское сопровождение всего поголовья, бесплатно и пожизненно.

И приглашение приезжать смотреть, как устроятся его звери. Вот на это он кивнул с интересом. Это была валюта, которую он понимал.

Прощание вышло из тех, что не забываются. Макарыч присел у переноски, наклонился и каждому из отъезжающих что-то тихо прошептал на ухо, одному и второму. Что, я не расслышал.

Перед отъездом я осмотрел Матрёну ещё раз. Повязка сидела как влитая, температура на очаге спала, пациентка лежала уже по-здоровому, растёкшись на полплощадки. Инструкцию по уходу я продублировал письменно, на листке из той же тетрадки, Макарыч убрал листок под стекло на стене, к таблицам, что в его системе координат означало высшую степень доверия к документу.

Такси я вызвал загодя, машина запылила от хутора по грунтовке, я сидел на заднем сиденье с переноской на коленях, из переноски на два голоса урчало, настроение у меня было лучшим за месяц.

Запиши этот день, Покровский, сделка века закрыта. Два грелени от лучшего заводчика страны, о чём она узнает позже. Новый союзник на хуторе, у которого я ещё многому научусь.

На трассе телефон поймал сеть и звякнул, отчитавшись о доставке утренних сообщений. Новых не было. Ни звонка, ни строчки за весь день.

Тишина означает, что в клинике всё спокойно.

Зачистка шла по графику, график назывался «высушить пол до появления фар во дворе».

Работали все, молча и быстро. Смолина, сдав удержанный порог, лично прошла операционную с контролем, внутрь не попало ни капли, она объявила это таким тоном, что стало ясно, что оборона порога войдёт в её личный послужной список отдельной строкой. Тряпки шли по кругу, мокрая, отжать, снова на пол, Любовь Степановна командовала сушкой, как дирижёр, Саня елозил по кафелю с двумя тряпками разом, на коленях. Пол светлел метр за метром.

Петрович с Денисовым тем временем ушли в постирочную, потому что оставался вопрос, он этот не давал покоя обоим, почему. Машина профессиональная, герметичная, с блокировкой люка. Даже полбутылки концентрата должны были дать гору пены внутри барабана, а не потоп снаружи. Пене физически неоткуда было взяться в коридоре.

Ответ нашёлся за две минуты осмотра.

— Сюда смотри, — Петрович присел у машины и посветил фонариком в открытую нишу на фронтальной панели. — Гнездо технологического пеноуловителя. Фильтр такой, профессиональный, обязан стоять в контуре. Гнездо открыто. Фильтра нет.

— То есть…

— То есть машина всю стирку работала пенной пушкой. Через эту дыру наружу и гнало, под давлением, весь цикл. С фильтром на месте ничего бы не было. Ну, внутри бы напенило, поругались бы и забыли.

Денисов медленно повернул голову. На полке над машиной, на чистом полотенце, аккуратно разложенный для просушки, лежал пеноуловитель. Сухой, чистый, вымытый на совесть.

В постирочную как раз заглянула Ксюша с тряпками, проследила направление двух взглядов и начала бледнеть. Бледнела она основательно.

— Я его вчера мыла, — сказала она тихо. — По регламенту. И положила сушиться. И…

Саня, подтянувшийся на тишину, посмотрел на фильтр на полке. На Ксюшу. Ксюша посмотрела на Саню. Он налил в машину полбутылки концентрата. Она оставила машину без фильтра. Каждый из этих грехов по отдельности стоил бы виновному недели попрёков. Вместе они уравновешивались идеально, до грамма.

Мириться было уже не нужно. Они были квиты.

— Ничья, — констатировал Денисов и вернулся к тряпкам.

— Машину, отмыть и прогнать вхолостую, — распорядился Петрович, поднимаясь. — Два цикла, чистой водой. Я регламент на стену повешу, фильтр проверять перед каждым запуском, подпись запускающего. Бумажка спасает там, где подводит память.

Фильтр встал в гнездо с сытым щелчком. Времени оставалось впритык, пол был почти сухой.

Почти.

Финальный обход нового крыла команда начала в четверть восьмого, и на середине коридора обход остановился.

Пол был сухой и даже идеальный, хоть операцию на нём делай. Но выше пола шли стены, и на стенах, на свежей, месяц как положенной краске идеального коридора, проступало то, что тряпками не бралось, мыльные разводы, въевшиеся в покрытие широкими мутными языками, от плинтуса до середины высоты.

В дальнем углу плинтус разбух и отошёл. Пена ушла, а автографы-то остались.

Команда стояла перед стеной молча. Безнадёжный шёпот пошёл по цепочке, перекрасить не успеем, краски такой нет, завесить нечем, простыня будет хуже разводов.

Началась репетиция объяснений. Версию «так и было» отвергли сразу как оскорбительную для интеллекта шефа. Версию «внезапная протечка» забраковал Денисов. Ксюша предложила честность, сначала про пол, завтра про стены, и сама же признала схему нежизнеспособной. С каждой отвергнутой версией молчание становилось плотнее.

— Миха нас убьёт, — озвучил Саня общую мысль.

Голос пришёл от входа в коридор, спокойный и очень знакомый:

— Нет. Так легко не отделаешься.

Оборачивались все разом и в полной тишине. В дверях нового крыла, ещё в уличной куртке, стоял я, в руке у меня была переноска, из которой на два голоса, уютно и безмятежно, урчали грелени.

Стоп-кадр получился на загляденье. Мокрая и взлохмаченная, в мыле по локоть, команда вытягивалась по стойке смирно на фоне стены в подтёках. Любовь Степановна прятала за спину швабру. Феликс на лету принял строевую осанку, что с обледеневшим от мыла хвостом выглядело особенно героически. Откуда-то с потолка, выдержав театральную паузу, с сочным чпоканьем упал клок пены. Нюша, мыльная по самые уши, бочком, задвигалась за юбку Любови Степановны.

А грелени в переноске повели носами, синхронно развернулись в сторону самых несчастных людей в помещении и заурчали на полную мощность.

Урчание шло из переноски и набирало мощность. Несчастных в этом коридоре стояло семеро, грелени рвались работать по всем сразу.

Я поставил переноску к сухой стене и присел к сетчатой дверце.

— Отставить, — сказал я внутрь вполголоса. — Ваш выход позже. Сначала мой.

Урчание стихло до холостых оборотов.

Коридор я обходил медленно, с того конца, где начиналась постирочная. Осматривал все без пропусков. Пол был сухой, вымытый до операционной чистоты. Выше пола по стенам, на свежей краске, от плинтуса до середины высоты тянулись мутные мыльные языки с чёткой верхней границей. По этой границе можно было восстановить высоту вала в разгар потопа. В дальнем углу разбух и отошёл плинтус.

Я тронул краску пальцем. Развод не стирался.

Спокойно, Покровский. Сначала осмотр, приговор успеется.

Я прикинул, во сколько это встанет. Коридор восемнадцать метров, стены под перекраску с обеих сторон, краска моющаяся, под колеровку, плюс полтора метра плинтуса под замену.

С материалом и руками бригады Алишера выходило тысяч тридцать, если Алишер возьмётся вне графика между объектами, и под сорок, если срочно. Ремонт нового крыла обошёлся мне в суммы, после которых тридцать тысяч полагалось бы считать царапиной.

Команда ждала у входа в коридор. Они стояли мокрые, в мыле по локоть, с инвентарём у ног. Любовь Степановна держала швабру за спиной, из чего следовало, что швабру она считала уликой.

— Докладывайте, — сказал я.

Вперёд выступил Денисов, самое нейтральное лицо в этом строю. Доклад у него был готов и разложен по пунктам.

— По существу. В машину при запуске попал моющий концентрат, кратно превышающий норму. Технологический пеноуловитель в момент запуска в контуре отсутствовал. Машина весь цикл работала открытым контуром, пену гнало наружу под давлением. Дальше локализация. Рубеж по порогу операционной удержан, внутрь не попало ни капли, подтверждено контрольным осмотром. Старое крыло не пострадало. Состав пены установлен лабораторией, погашен кислотным раствором. Пол отмыт и высушен, машина прогнана вхолостую двумя циклами, фильтр на месте, регламент проверки вывешен. Потери: строительный пылесос, безвозвратно. И стены.

— Вижу, что стены, — сказал я. — Кто?

Денисов выдержал паузу и закрыл рот.

Ответили из строя.

— С концентратом моя вина, — Саня шагнул вперёд. — Я ливанул. Полбутылки. Хотел, чтоб отстиралось наверняка.

Рядом с ним встала Ксюша.

— А фильтр не вставила я. Помыла по регламенту, положила сушиться и забыла вернуть. Это и моя вина тоже.

Они стояли плечом к плечу смотрели мне в переносицу взглядом людей, заранее согласных на любой приговор.

Я смотрел на них прищурившись и молчал. Саня начал перекатываться с пятки на носок. Ксюша порозовела и не выдержала первой:

— Мы всё исправим!

— Так и будет, — сказал я. — Приводите в порядок сами. Вдвоём. Своими руками, до состояния «как было».

— Я пойду доделаю пакет для нового крыла, — довольно тихо сказал Денисов, наверняка осознал сколько времени он потерял и сколько нужно ещё делать.

По строю прошёл слитный выдох. Любовь Степановна вполголоса, себе под нос, одобрительно проговорила что-то про «от так и правильно, та шоб своими руками». Сверху, с вентиляционного короба, подал голос Феликс:

— Решение поддерживаю. Прошу занести в протокол и назначить ответственных официально, со сроками исполнения. Самодеятельность в вопросах наказания разлагает дисциплину.

— Занесём, — пообещал я.

И тут из переноски, выдержав паузу, на весь коридор включилось глубокое урчание.

Первой сообразила Нюша. Свинка выглянула из-за юбки Любови Степановны, повела пятачком и оценила обстановку, убивать никого не будут. К переноске она посеменила мелким шагом, у сетчатой дверцы остановилась и вопросительно оглянулась на меня.

Я присел и откинул щеколду.

— Знакомьтесь. Новые временные постояльцы.

Новосёлы выкатились из переноски по очереди и по характерам.

Первым, разумеется, вышел мелкий. Хулиган, знакомый мне по подкладке собственной куртки. Встряхнулся всем мехом и немедленно убыл обследовать по периметру углы, тычась носом в каждый плинтус, как приёмщик, принимающий помещение с недоделками.

Вторая выходила солидно. Тётка-грелка помедлила на пороге переноски, обвела будущие владения взглядом и двинулась выбирать место. Выбирала она основательно, с примеркой, ложилась, лежала и переходила на следующую точку.

Пока население осваивалось, я занялся штатным осмотром. Переезд для зверя нагрузка, этих двоих я к тому же вёз два часа по грунтовке, а Макарычу обещал держать его стандарт.

Из смотровой принесли весы. Мелкий взвешиваться не хотел, он хотел обследовать весы, пришлось придержать. Три девятьсот. Тётка встала на платформу сама, с достоинством пациентки со стажем. Шесть семьсот. Обе цифры сошлись с тетрадкой Макарыча грамм в грамм.

Дальше руки. Шерсть плотная, набитая, подшёрсток сухой, без колтунов. Кожа чистая. Уши холодные снаружи и тёплые в глубине, у греленей это норма, тепло они держат внутри контура. Урчание я выслушал отдельно, приложив ладонь к боку каждого, у этого вида урчание и есть дыхательная механика, по нему слушают, как по лёгким. Ровное, без хрипов и сбоев, мотор у обоих чистый.

Браслет подтвердил то, что руки уже знали.

Совет мы продолжили не сразу. Такой разговор требовал художника, поэтому для начала я пошёл добирать состав.

В холле приём ещё не начался. Любовь Степановна выстраивала у стойки утреннюю очередь, двух бабушек с котами и мужчину с клеткой, её голос был слышен на всю клинику. Ксюшу я нашёл у шкафа с расходниками, Саню в подсобке, обоих забрал без объяснений. Любовь Степановна проводила нас взглядом.

— Сынок, а приём кто вести будет, святой дух? Через двадцать минут открываемся.

— Денисов и Смолина. Мы на полчаса, — спокойно ответил я.

Надо бы напомнить ей о субординации. А то с её замашками, скоро она станет управлять этой клиникой, вместо меня. Такой тип людей я знал. С ними надо быть аккуратнее. Ещё один её «сынок» и терпение мое закончится.

Хотя первое время, конечно, всё соблюдалось. И с недавних пор я вот и почувствовал это влияние.

— На полчаса, — повторила она. Спорить, впрочем, не стала.

— Планшет возьми, — сказал я Ксюше по дороге. — Будешь рисовать.

— Что рисовать?

— Всё, что назовут.

Саня вошёл последним и прикрыл дверь. Пуховик поднялся со своего места, прошёл к порогу и улёгся поперёк входа, всем весом, мордой к щели. Заседание стало закрытым в самом буквальном смысле, снаружи эту дверь теперь открыл бы только очень настойчивый человек с ломом.

Состав расселся.

Феликс взлетел на верхнюю полку стеллажа, на место председателя. Паскаль остался в кресле дежурного, только сменил цвет под клетчатый плед, так ему было спокойнее. Нюша устроилась ближе всех ко мне.

Копытца у неё зажили, но долгого сидения ещё не любили, ныли, она их поочерёдно поджимала. Ксюша села на пол, скрестив ноги, с планшетом на коленях. Саня прислонился к косяку рядом с Пуховиком.

— Отмечаю для протокола, — сообщил Паскаль из-под клетчатой окраски, — что заседание внеплановое, явка стопроцентная, а тарифы за дачу показаний по-прежнему не утверждены.

— Показания в этом доме дают за еду, — отозвался Саня, — вон, у докладчицы спроси.

Феликс щёлкнул клювом. У него это означало прочистить горло перед речью.

— Заседание чрезвычайного комитета объявляю открытым! Требую утвердить повестку, пункт первый, разоблачение эксплуататоров!

— Пернатый, ты в Думу баллотируешься? — Саня фыркнул от косяка. — Давай по делу.

— Ксения! — Феликс развернулся на полке, — занесите в протокол, дестабилизирующий элемент. Фамилию элемента уточните сами.

— Занесла, — серьёзно сказала Ксюша и черкнула что-то в углу планшета. Судя по движению, там появилась рожица.

Балаган следовало прекратить сразу, дальше он только набирал бы ход.

— Повестка одна, — сказал я, — лаборатория. Вы трое были там в разное время. По одному вы помните обрывки. Сейчас мы сложим их вместе. Ксюша, рисуй всё, что они назовут.

Слово «лаборатория» подействовало на всех троих по-разному. Феликс застыл на полке. Паскаль слился с пледом почти до полной невидимости. И только Нюша осторожно потянула ко мне пятачок.

— А довольствие заседающим положено?

— Положено, — Саня выудил из кармана яблоко, отломил кусок и протянул ей, — держи, коллега. Профсоюз своих не бросает.

Нюша захрустела. Хруст немного разрядил обстановку. Пуховик у двери опустил голову на лапы, но уши держал развёрнутыми на комнату, он тоже заступил на смену.

С неё я и решил начать. Из всех троих воспоминания у неё были самые свежие.

— Нюша. Расскажи, что помнишь про то место. Не торопись. Пуховик, слушай её и добавляй мне картинкой там, где ей не хватит слов.

Барс у двери коротко повёл ухом. Задачу он принял.

Нюша дожевала яблоко и тихо, глядя в пол, заговорила.

— Там темно. Всегда темно. Помещение длинное-длинное. Пахнет хлоркой и железом. Клетки… много клеток. Одна над другой, в три яруса. Я жила во втором. Окон совсем нет, я искала.

— А кормили как? — спросил я. — По времени?

— Два раза. Свет мигал перед этим, два раза мигнёт, и едут тележки они скрипели. Одна сильно, я её издалека слышала.

Распорядок. Сигнал светом, кормление по графику, тележки. Место работало как учреждение, с расписанием и штатом.

— А человек в белом? Который за столом. Он к клеткам подходил? — спросил я.

— Подходил. Воду менял. Руки у него всегда были в синих перчатках. Он с нами совсем не разговаривал. Там никто ни с кем не разговаривал, только мы между собой, шёпотом, когда лампу гасили.

Звери, которых учат человеческой речи, в месте, где с ними не говорит ни один человек. Эту деталь я отложил на потом. Разбирать её было пока нечем, а забывать нельзя.

«…темнота… длинный зал… прутья над головой и прутья под ногами… хлорка…»

Пуховик передавал картинку, от этого слушать делалось только тяжелее.

Ксюша рисовала. На планшете появился длинный прямоугольник, вдоль стены легли ряды клеток в три яруса, окна она заштриховала крест-накрест и подписала «нет».

— Так? — она развернула экран к Нюше.

— Так, — свинка посмотрела и отвернулась. — Только темнее.

— Клеток сколько было, помнишь? — спросила Ксюша. — Ну хоть примерно. В твоём ряду.

Нюша задумалась, шевеля пятачком.

— Много. Я до соседки слева знала семь. А дальше темно.

Семь клеток в одну сторону от неё, три яруса, и это только видимая часть зала. Даже по нижней оценке выходили десятки мест. Лаборатория держала не пять зверей и не десять. Конвейер.

— Паскаль, — позвал я, — твоя очередь.

Хамелеон медленно перетёк из клетчатого в серо-бурый. Этот цвет я у него уже видел, он означал неприятную правду.

— Докладываю, шеф. Коридор. Длинный, шаги слышно издалека, я по шагам различал, кто идёт. Двери только по правой стороне. Слева голая стена. Меня носили по этому коридору в ящике с прорезью, я видел кусками. А куда коридор вёл… — хамелеон замолчал, пятна на нём стали мельче. — Как отрезало. Стена в памяти, шеф. Дальше пустота.

— По шагам различал, — повторил я. — Сколько их было? Людей.

— Постоянных четверо. Двое тяжёлых, ботинки с подковкой, ходили парой. Один шаркал, старый. И одна лёгкая, каблуки, приходила реже всех, при ней остальные трое начинали ходить быстрее.

— Начальство, — определил Саня.

— Начальница, — уточнил Паскаль. — При ней даже тележки скрипели тише.

Четверо постоянного штата и одна руководительница на каблуках. Ксюша молча вынесла на поля плана пометку: «штат 4+1».

— А куда его ставить? — Ксюша повернула планшет боком и вернула обратно. — Коридор к залу как идёт? Вдоль? Поперёк? Может, это вообще другой этаж.

Картинки не стыковались. Зал с клетками и коридор висели на плане порознь, и соединить их было нечем, между ними лежали две стёртые памяти.

— Феликс, — сказал я.

Сова на полке нахохлилась и стала смотреть в сторону окна.

— Вынужден напомнить, что моя память была стёрта идеологическими противниками. Это задокументированный медицинский факт. Предлагаю перейти к следующему пункту.

— Да ты глаза закрой, птиц! — не выдержал Саня. — Напрягись! Вон, Нюшка вспомнила, а ты…

— Кто птиц⁈ — Феликс на полке развернулся всем корпусом, и по этому развороту было ясно, что следующим пунктом повестки пойдёт драка.

Саню я остановил взглядом. Он поднял ладони и вернулся к косяку.

Травматическую амнезию я видел за две жизни много раз. Давить бесполезно, от нажима блок только крепнет. Стёртая память напрямую не открывается. К ней ведёт обходной путь, через чужие слова.

— Феликс, — сказал я спокойно. — Не пытайся вспомнить. Просто сиди и слушай, что они говорят, смотри на них.

Сова помолчала. Потом издала звук, который при большом желании можно было считать согласием.

— Хорошо. Исключительно в порядке содействия следствию.

Дело буксовало. Зал и коридор есть, связи нет.

— Нюша, — я присел на корточки рядом со свинкой. — В том зале было темно. Но что-то из темноты выделялось? Хоть одна вещь. Любая.

Нюша думала, наморщив лоб. Саня без слов отломил ей ещё яблока, и она жевала, глядя в одну точку перед собой.

— Стол, — сказала она, — в самом конце. Там сидел человек в белом, а на столе была лампа. Единственное тёплое пятно. Я на неё всё время смотрела из клетки.

Паскаль подпрыгнул на подушке. По серо-бурому боку прошли крупные ярко-жёлтые пятна.

— Стол! В конце моего коридора! — воскликнул он. — Там сидел дежурный, а на столе, лампа! Я её видел через прорезь, каждый раз, когда меня проносили мимо! Шеф, это один и тот же стол!

— Стоп, — Ксюша уже рисовала. — Если стол один, коридор упирается в зал. Вот так. Пост дежурного на стыке. Зал, в торце пост с лампой, от поста коридор, двери по правой стороне.

Она развернула экран. Длинный зал с ярусами клеток, в торце стол с кружком света, от стола коридор. Два куска из двух стёртых памятей сошлись, и теперь на экране был план настоящего здания.

Свинка и хамелеон уставились на рисунок с двух сторон.

— Да, — тихо сказала Нюша.

— Точно так, шеф, — сказал Паскаль. Про тариф за показания он в этот раз не вспомнил.

И тут я посмотрел на Феликса.

Сова сидела на полке неподвижно, вцепившись когтями в доску. Зрачки у неё расширились так, что жёлтой радужки почти не осталось. Два чёрных круга смотрели на планшет и видели что-то своё.

В стационаре стало очень тихо. Пуховик у двери поднял голову.

— Зелёный, — сказал Феликс. Тихо, надломленно, без единой канцелярской ноты. — Свет был… зелёный. Стеклянный абажур.

Тишина. Саня приоткрыл рот и забыл закрыть. Ксюша замерла.

Первое воспоминание за всю его жизнь.

Химера со стёртой дочиста памятью, которая с первого дня в этой клинике держалась за протоколы и уставы, сейчас вспомнила один-единственный предмет.

Феликс моргнул. Он сидел с этим воспоминанием один на один. Потом резко встряхнулся всем пером, вздёрнул клюв и вернулся к канцелярскому тону.

— Кхм. Требую немедленно занести зелёную лампу в протокол как вещдок номер один! — заявил Феликс.

— Занесено, — Ксюша дорисовала на лампе абажур и подписала, «зелёная».

Саня смотрел на сову с уважением и даже не пытался его прятать. Нюша поднялась, прошла через комнату, встала под стеллажом и молча привалилась боком к его нижней полке. Дотянуться до Феликса она не могла, поэтому грела то, до чего доставала.

Феликс посмотрел на неё сверху, по его меркам это была благодарность.

— Лампа со стеклянным абажуром, — сказал я, — зелёным. Таких давно не выпускают, это стиль прошлого века. Плюс тележки, распорядок. Здание старое, хозяйство в нём тоже старое. Базой пользуются не первый десяток лет.

Я смотрел на план. Три зверя из трёх разных лет помнили одно и то же здание, вплоть до абажура на столе. Годами через эту базу возят зверей, у неё есть стены, штат и дежурный со старомодной лампой.

Оставался вопрос, где эти стены стоят, и вот здесь план молчал. Окон нет, значит, подвал или глухой корпус. Тележки и график означали снабжение, а ему нужен подъезд для машин. Старое казённое здание с подвалом и двором где-то в пределах города или ближнего пригорода, под это описание в Петербурге подходила примерно тысяча адресов. Сузить круг могла только память этих троих, а она уже отдала всё, что имела.

Ничего. Впрочем, план, штат и возраст здания за одно утро, это больше, чем я рассчитывал получить.

— План сохранить в трёх местах, — сказал я Ксюше, — одну копию Денисову. Это сейчас самый ценный документ в клинике.

— Хорошо, — сказала Ксюша, — на бумагу сегодня переведу.

Додумать я не успел.

Дверь стационара распахнулась. Пуховик успел откатиться, створка прошла в паре сантиметров от его лап. На пороге стояла Смолина. Лицо белое, губы сжаты.

— Михаил Алексеевич. Экстренный. Срочно.

По коридору мы шли почти бегом, Смолина чеканила вводную на ходу.

— Угольный Волкодав, самец, три года. Привезли минуту назад. Температура растёт по экспоненте. Со слов хозяина, началось полчаса назад, на тренировке.

В смотровой на столе лежал огромный чёрный пёс, под шестьдесят килограммов. Дышал он часто и тяжело, с сипом на каждом выдохе, из пасти пахло озоном и жжёной шерстью. Главное я увидел с порога, грудная клетка пса светилась изнутри багровым, как чугунная печь, в которой перекалили металл.

Смолина уже работала, кислородная маска висела наготове, на тумбе лежал вскрытый инфузионный набор. Тренировочный, утяжеленный ошейник с поводком она сняла и бросила на стул.

Я приложил к загривку браслет, руки уже шли по рёбрам. Слизистые алые, сухие. Температура по браслету сорок один и восемь, у боевого вида с тепловым контуром это уже не лихорадка, это отказ терморегуляции.

Я всё-таки открыл дверь до конца и вошёл.

Полукруг не шелохнулся. Феликс сидел на полке с идеально прямой спиной. Паскаль устроился на стуле и держал один и тот же цвет, ровный серо-зелёный, без единого пятна, чего с бодрствующим Паскалем в принципе не бывает. Нюша сидела на полу, аккуратно сложив копытца. Пуховик лежал, положив морду на лапы. В центре, на стуле, с которого я утром вёл совет, сидел Вэллор.

Дракон размером с крупного пса держался на стуле с удобством существа, которое село туда по праву. Бронзовая чешуя поднималась и опускалась в такт дыханию.

Тишина в комнате была особенная. Все пятеро глубоко дышали, у Нюши даже подрагивал пятачок. В этой тишине шла работа, я чувствовал её краем своей эмпатии, ровный низкий фон, на котором кто-то большой, бережно держал пять маленьких сознаний.

Шок я убрал туда же, куда убираю его над операционным столом. Работать это не мешало.

— И что здесь происходит? — спросил я, прикрывая за собой дверь.

Вэллор повернул голову.

«Тебе нужно найти эту лабораторию, Покровский. Я могу помочь».

Голос раздался у меня в голове, я его впервые услышал. Он был не детский, хотя телу дракона не было и года. Голос существа, которое знает свою силу и уже умеет ее удерживать.

За месяцы рядом с этим зверем я готовился к разному. К огню, болезни, визиту Синдиката. К спокойному деловому предложению в собственной голове я не был готов, и именно поэтому заговорил с ним тоном, припасённым для наглых пациентов.

— Это понятно. Только с чего это ты вдруг решил со мной заговорить? Всё это время играл в молчанку, а тут прорвало.

«Справедливый вопрос».

Вэллор устраиваясь переступил лапами на стуле. «Голова у меня взрослая. Тело, нет. Телу меньше года, оно растёт. Гормоны. Инстинкты. Приступы ярости на ровном месте, желание жечь, метить и спорить. Всё то, что ты называешь подростковым возрастом, только помноженное на драконью породу. Я решил молчать, пока не научусь это держать. Один раз скажешь тебе лишнее в такую бурю, и всё, что ты для меня строил, кончится. Я не мог себе этого позволить».

— С Артуром, значит, было можно.

«С Артуром было можно, — согласился дракон без тени смущения, — Артур слушал, кивал и забывал. Ты слушаешь и делаешь выводы. Разный уровень риска».

Крыть было нечем. Артур в свои месяцы жизни при пет-пункте действительно жаловался, что «ящерица зудит без выключателя», я тогда ему завидовал молча, мне этот зверь не сказал ни слова.

— И всё это время ты нас слышал.

«Всех. Всегда. Стены здесь тонкие, а я не умею закрывать уши, у меня их в твоём понимании нет. Планёрки, приёмы, ссоры из-за фильтра. Про пенный потоп я знал раньше Феликса».

— А сейчас, выходит, буря кончилась? — спросил я.

«Сейчас окно открыто, — ответил Вэллор, — Гормоны схлынули. Нужно говорить о деле, пока я могу».

Я посмотрел на неподвижный полукруг.

— А с ними что?

— Лёгкий гипноз. Мне нужно было собрать всех и не отвечать на сто вопросов Феликса до твоего прихода. Им не больно. Им хорошо. Проснутся, не вспомнят.

Я взял свободный стул, поставил его напротив председательского и сел. Разговаривать с пациентом положено на уровне его глаз, а этот явно пришёл говорить о деле.

— Слушаю.

План у Вэллора был готов, и излагал он его так, как докладывают давно обдуманное.

«Моя сила растёт. Я уже вхожу в разум зверей, ты видел, — он повёл мордой в сторону полукруга. — Это поверхность, сон. Могу глубже. У твоих троих память не стёрта, Покровский. Она заблокирована. Стена, за ней всё лежит. Я могу заводить за эту стену и доставать то, что там осталось. Дороги. Звуки. Лица».

— Паскаль тоже называл это стеной, — вспомнил я, — слово в слово.

«Потому что он в неё упирался. Изнутри её не пройти. Снаружи, можно».

— Риски.

«Есть. Зверь, который испугается во время входа, начнёт сопротивляться. Тогда я либо выхожу с пустыми руками, либо ломаю его. Ломать я не буду, — дракон сказал это раньше, чем я открыл рот. — Поэтому условие, зверей нужно готовить. Спокойный зверь, который доверяет и понимает, что происходит, откроется сам».

— Последний вопрос по существу. Тебе это зачем? Лаборатория, звери, риск. Ты мог сидеть за стеной и расти дальше.

Вэллор помолчал.

«Нюша во сне плачет. Тихо, чтобы никто не слышал. Я слышу. Феликс каждую ночь пересчитывает то, чего не помнит, и сбивается. Я слушаю этот дом с первого дня, Покровский, и в этом доме три зверя из того места. Оно должно быть найдено. Считай, что у меня служебная заинтересованность».

Служебная. Я не стал уточнять формулировку. За месяц слушания чужих ночей у кого угодно появится заинтересованность, и слово для неё каждый выбирает сам.

Условие было разумным, и я добавил к нему своё.

— Принято. Теперь моё условие. Выходи на связь со мной. Не жди следующего окна по три недели. С подростковым бунтом я как-нибудь справлюсь, у меня стаж укрощения побольше твоего.

Вэллор посмотрел на меня долгим взглядом, в котором читалось всё, что он думает о людях, оценивающих драконьи бури по человеческой шкале.

«Попробую. Обещать не стану. Ты не слышал меня в плохие дни, и лучше тебе не слышать».

— Я работал в приёмном покое в новогоднюю ночь. Удиви меня.

«Договоримся о канале. Если нужно срочно, я скажу одно слово, коротко, чтобы не пугать. Дальше приходи сюда. Длинные разговоры только здесь, на расстоянии я пока кричу, а крик в голове тебе не понравится».

— Врачам не привыкать к вызовам. Считай, что у тебя появился мой прямой номер.

Дальше пошла организация, и здесь уже командовал я.

— Правила такие. Про тебя не знает даже часть своих, и пока так и останется. Старый стационар с этого дня, закрытая зона. Сюда вход только тем, кому нельзя на люди, ты, Феликс, Паскаль, Нюша, Пуховик, пчела. Шипучке и Пухлежую можно, они болтать не умеют. Остальные, через меня.

Вэллор медленно качнул головой.

«Любе это не понравится».

Я отметил, что регистратуршу он знает по имени и трезво оценивает.

— Она про тебя не знает. Вот и не надо ей пока знать. Придёт время.

«Придёт, — согласился дракон, — она носит сюда пироги для Нюши и считает, что кладовка за стеной завалена инвентарём. Однажды она войдёт с пирогом без стука».

— Однажды. Не сегодня. Теперь медицина. Как готовить зверя к сеансу?

«Три вещи. Первая, успокоить. Не химией, руками и словами. Зверь должен хотеть туда идти. Вторая, препарат для ясности, лёгкий стимулятор коры, у вас такие есть, я слышал, как Петрович перечислял свои полки. Мутное сознание рвёт картинку, мне нужна резкость. Третья, успокоительное наготове. Если зверя понесёт, ты должен уметь выдернуть его быстрее, чем испуг доломает то, что я открыл».

Раскладка была грамотная, хоть в методичку. Препараты и дозировки, это к Петровичу, он разложит по ярлыкам со своей аптекарской дотошностью. Успокоительное и контроль, врачебная работа. А вот первый пункт, «руками и словами», требовал рук особого устройства, я уже знал, чьих.

«Окно закрывается, — сообщил Вэллор, и голос в моей голове стал глуше. — Пора отпускать твой личный состав. Дальше сам».

Гипноз он снимал так же незаметно, как, видимо, и накладывал. Полукруг начал отмирать, вразнобой.

Первым включился Феликс. Сова моргнула, встряхнулась и мгновенно нашла виноватых.

— Что это было? Был нарушен уставной регламент! Заседание прервано без объявления перерыва!

Паскаль отмирал куда медленнее и приятнее. По серо-зелёному прошла тёплая жёлтая волна, хамелеон расплылся в улыбке, насколько эта морда вообще к такому приспособлена.

— Я был в раю… Там были горы эклеров, все без графика.

Нюша открыла глаза, пожевала пустоту и огляделась.

— А можно мне обратно?

Пуховик поднял голову последним, долго смотрел на Вэллора, без единой волны, и молча принял всё к сведению. Понял он, судя по этому взгляду, больше остальных.

Вэллор сошёл со стула, кивнул мне, мол дальше ты сам, и ушёл за фальшстену. Панель встала на место без единого звука.

Личный состав смотрел на меня.

— Объявление, — сказал я, — с этого дня лабораторию ищет ещё один сотрудник. Вэллор. Он умеет заходить за стену в вашей памяти и доставать то, что там заперто. На днях первый сеанс. Начнём с Паскаля.

— А чё с меня сразу? — хамелеон возмущённо пошёл лиловыми пятнами.

— Внеочередной эклер.

— Без проблем, шеф. Я согласен, — пятна мгновенно сменились зелёным.

— Но без сахара. Ты до конца не восстановился после диабетического приступа.

— Шеф, — с достоинством сказал Паскаль, — эклер без сахара есть форма служебного взыскания. Но я согласен и на взыскание.

— А он добрый? — тихо спросила Нюша, глядя на фальшстену. — Ну, там, внутри. Когда он меня держал, было как… как когда Люба одеяло подтыкает.

— Значит, добрый, — сказал я. — Лучшей экспертизы у меня для тебя не будет.

— Сеансы предлагаю оформить как плановые заседания, — Феликс уже распоряжался с полки, — с протоколом, повесткой и графиком явки. Стихийность в вопросах памяти недопустима.

— Оформляй.

— А тем, кто просто ждёт своей очереди, эклер положен? — деловито уточнила Нюша, — ну, за ожидание.

— За ожидание положен ужин. Он и так положен, — ответил я.

— Тоже хорошо, — покладисто согласилась свинка.

— Довожу до сведения, — Феликс уже скрипел с полки, — что заседание, проведённое под гипнозом, будет запротоколировано задним числом по показаниям очевидцев.

— Очевидцы спали, — заметила Нюша.

— Значит, протокол будет короткий.

Пуховик обошёл стационар по периметру, проверил каждого взглядом, пчелу в садке отдельно, и улёгся на своё место, мордой к фальшстене. Пост он назначил себе сам, я не стал вносить поправки.

Я погасил верхний свет и вышел. За дверью была обычная вечерняя клиника, никто в ней не знал, что список сотрудников только что вырос на одного дракона.

Утром в ординаторской я собрал Денисова, Саню, Ксюшу и обозначил фронт работ.

— Два направления. Первое, поиск лаборатории, там появился новый инструмент, о нём позже. Второе, лицензия. По ней докладывает Кирилл.

Денисов разложил на столе бумаги веером, тот вышел толстый.

— Маршрут такой. Пакет документов по новому крылу готов, крыло сдано, спасибо Ксении за напоминания. Дальше перерегистрация, мы подаём заявление на смену категории, к нам выезжает инспекция, смотрит площади, оборудование и штат. С площадями и оборудованием мы проходим уже сейчас. Проблема в другом месте, — он посмотрел на меня поверх очков. — В вас, Михаил Алексеевич.

— Стаж.

— Стаж. Для статуса Большой Клиники главный врач обязан иметь категорию, а категория считается от официального стажа. Вам по паспорту двадцать один год. По документам вы практикуете меньше двух лет. Выход есть, аттестация экстерном, её дают за особые результаты. Но к заявлению нужны две рекомендации от действующих Фам-специалистов высшей категории.

— Первая, Гольдман, — сказал я, — это решаемо. Он предлагал услугу без срока давности, вот и срок пришёл.

— Хорошо, — согласился Денисов и сделал паузу, — а вот вторая…

Пауза висела, и мы оба понимали её содержание. Круг Фам-специалистов высшей категории в этом городе узкий, и за время работы мы успели наступить на ноги половине этого круга. Комарова нас ненавидит. Стоцкий не забыл. Кафедра помнит. Врагов у клиники получалось заметно больше, чем друзей с правом подписи. Список кандидатов я мысленно перебрал дважды, оба раза он быстро кончался.

— Сроки по всему маршруту?

— Если инспекция пройдёт с первого раза, месяца полтора-два. Если найдут, к чему придраться, добавляйте по месяцу на каждый круг. Пошлины и сборы я посчитал, выйдет около сорока тысяч без учёта аттестации.

— Сорок тысяч за право делать то, что мы уже умеем, — Саня почесал затылок. — Не, я в этой вашей легальности чего-то не понимаю.

— В ней никто ничего не понимает, — успокоил его Денисов, — ее просто проходят.

— Вторую будем искать, — закрыл я вопрос, — пока пиши заявление под одну. Теперь роли. Из-за комиссий и аттестации я буду занят по уши, поэтому по сеансам расклад такой, первый провожу я, показываю как. Дальше подготовка зверей, она на Ксюше.

Про аттестацию я старался думать спокойно, но не получалось. Ложка со звоном упала в чай. Ксюша смотрела на меня круглыми глазами.

— Я?.. Михаил Алексеевич, я же не…

— Ты. Успокаивать зверей руками и словами в этой клинике лучше всех умеешь ты, это медицинский факт. Препараты и дозировки даст Петрович, по ярлыкам. Твоя работа, чтобы зверь шёл на сеанс спокойным и сам.

— А… готовить — это как? — Ксюша выловила ложку из чая и держала её обеими руками. — Что я должна делать?

— То, что ты делаешь с каждым зверем в этой клинике каждый день. Сидеть рядом. Говорить. Чесать за ухом, если у пациента есть ухо. Разница одна, теперь это будет называться должностной обязанностью.

— Одна она не справится, — заметил Денисов, — если зверю во время сеанса станет плохо, нужен врач с холодной головой.

— Нужен, — согласился я, — самый хладнокровный из всех, что у нас есть.

Мы посмотрели друг на друга, и фамилия прозвучала одновременно с двух сторон:

— Смолина.

И тут Денисов запнулся.

— Она же не знает. Про… — он показал глазами в сторону старого крыла.

Я вздохнул. Тайна, которую я год держал от всех, за последние сутки превращалась в служебную информацию с листом ознакомления.

— Придётся сказать, — ответил я.

— Может, тогда я сначала подготовлю почву, юридически обосную…

— Да нет уж. Пора. Такое сообщают лично и без обоснований.

Роли разошлись по рукам. Денисов утонул в бумагах ещё до конца совещания. Саня получил свои, докрасить коридор до состояния, которое переживёт любую инспекцию. А Ксюша выходила из ординаторской с лицом белее свежей краски, я сделал вид, что этого не заметил. Со страхом перед новой работой человек должен переночевать сам, иначе работа так и останется чужой.

К обеду из нового крыла пахло краской, а к запаху прилагались голоса.

— Саня, ты не стену красишь, ты её штурмуешь! У тебя подтёки! — как обычно ругалась Ксюша на Саню.

— Это не подтёки, это фактура!

Я шёл мимо по своим делам и не вмешивался. Наказание работало ровно так, как задумывалось, своими руками, вдвоём, до состояния «как было».

Технологии у этих двоих не совпадали от природы. Саня работал валиком, широко, азартно, брал площадь. Ксюша шла следом с кисточкой и наводила границы, плинтус, откосы, стык со старой краской. Эти два инструмента не совпадали ни в чём, и спор держался на грани семейной сцены.

— Ты после себя оставляешь полосы! — сказала Ксюша.

— Я оставляю после себя фронт работ для перфекционистов. Это забота. — сказал Саня.

— А грунтовать кто будет? Ты второй слой кладёшь на непросохший первый! — сказала Ксюша.

— Он просох! Я проверял! — сказал Саня.

— Чем ты проверял? — сказала Ксюша.

— Пальцем! — сказал Саня

— Вот! Вот этот отпечаток пальца теперь часть интерьера! — сказала Ксюша

Потом голоса стихли, и через несколько минут, проходя обратно, я услышал совсем другой разговор. Подслушивать я не собирался, но коридор с частично покрашенными стенами разносил звук, как есть.

— Саня, я боюсь, — голос у Ксюши был тихий, — это же не пса за ухом чесать. Это зверям в голову лезть будут! А я должна их держать. Вдруг им станет больно? Вдруг я не смогу успокоить?

Валик прошуршал и остановился.

— Да ты лучшая! — Саня включил свою поддержку на полную громкость. — Да если что, я рядом, подстрахую, я и с этим гипнозом разберусь, делов-то!

— Знаю я твою помощь. — сказала Ксюша, — нет уж, спасибо. Пены мне хватило.

Тишина вышла обиженная. Шуршание возобновилось в два инструмента, порознь, по разным стенам.

Вмешиваться я не стал и здесь. У этих двоих был свой способ мириться, проверенный, это работа. Минут через десять, судя по звукам, лоток с краской уже переезжал от одного к другому и обратно, а спор о фактуре перешёл в мирное русло взаимных придирок.

— Держи ровнее, капает же.

— Это ты держи. У тебя рука после валика дрожит.

— У меня рука хирургическая. Хочешь, ровную линию от пола до потолка проведу? Без уровня.

— Проведи.

Пауза. Потом шорох, длинный, на всю стену.

— Ну… почти.

— Красиво почти. Оставим, будет наша подпись.

Уходя из крыла, я услышал финал.

— А ведь когда-нибудь мы будем красить свою стену, — сказал Саня мечтательно.

Ксюша не ответила. По шороху кисточки я бы сказал, что она улыбается, но доказать это в суде не смог бы.

Вечером, когда клиника закрылась, мы остались вдвоем со Смолиной в ординаторской.

Начинать пришлось издалека.

— Прежде чем я поставлю вам задачу, вам нужно узнать последнее, чего вы не знаете об этой клинике. Вы в курсе про говорящих. Про Нюшу, Феликса с Паскалем. Это была не вся тайна.

— Я предполагала, — спокойно сказала Смолина.

— За фальшивой стеной старого стационара живёт дракон.

Пауза вышла короче, чем я рассчитывал.

— Вид?

Вот за это я её и ценил. Не «вы шутите», не «этого не может быть». Вид.

— Неизвестен. Единственный экземпляр, вырос из яйца, сейчас размером с крупного пса и продолжает расти. Разумен полностью. Телепат. Вчера впервые вышел на связь.

— Документов, полагаю, нет.

— И не будет.

— Чем он питается?

— Всем, что даёт Феликс по ведомости. Аппетит растёт с телом.

— Наблюдения ведёте?

— Журнал замеров с первого дня. Вес, длина, температура, активность. Покажу.

— Я хочу его осмотреть. Как врач. Когда-нибудь, когда он сочтёт возможным, — она сама себя поправила на ходу, и эта поправка сказала мне больше любых заверений, пациента с разумом она уже записала в пациенты с правом голоса.

— Он решит сам. Я передам.

— Ясно, — Смолина сложила руки на столе, — показывайте задачу.

Задачу я описал целиком, сеансы, блокированная память, роль Вэллора, роль Ксюши, препараты Петровича. Смолина слушала до конца, не перебив ни разу, и по мере рассказа лицо у неё делалось всё более официальным.

— Михаил Алексеевич. Я скажу как врач, вы за этим меня и позвали. В разум неизученных химер полезет существо, которое само не изучено. У нас нет протоколов, литературы, и права на ошибку. Это может убить их психику.

Каждое слово было правдой, скидок в этой правде не было.

— По-другому, никак, — ответил я, — другого пути к лаборатории нет, а время играет против тех, кто там остался. И именно потому, что это опасно, на эту задачу я ставлю вас. А не кого-то ещё.

Смолина молчала. Она взвешивала, я видел эту работу по её неподвижности.

— Я согласна. Но у меня условие. Слово. Если я почувствую, что им плохо, вы прекращаете. Не он решает. Не вы. Я.

— Слово принимаю, — сказал я сразу, без торга.

Торговаться тут было не о чем. Мне на этой задаче и нужен был человек, который остановит сеанс поперёк моего и драконьего мнения, и сделает это раньше необходимого. Предохранитель, который не плавится от авторитетов.

Смолина забрала листок с раскладкой препаратов.

— Я распишу протокол для Петровича. Дозировки по весу, кратность, антидоты. К утру будет, — сообщила она.

В дверь постучали. Любовь Степановна, оставшаяся после смены проконтролировать Санину покраску, заглянула в ординаторскую, и по лицу её было видно, что новость приятная.

— Миша, к тебе пришли. С тортом.

В холле стояла Олеся с коробкой, перевязанной лентой, и Любовь Степановна уже принимала торт из её рук с профессиональной цепкостью интенданта.

— Торт я забираю в ординаторскую, — объявила она, — порежу по-людски, а то знаю я вас, докторов, вы и торт скальпелем располосуете.

— Торт команде, — Олеся отдала коробку, — за греленей. Считай это авансом от кафе будущим сотрудникам. Ну, где мои звери?

Своих зверей она получила. В новом крыле, у настила, грелени провели на гостье полную штатную процедуру, обнюхали с двух сторон, приложились боками, замерли на мгновение, снимая показания, и коротко посовещались урчанием на два голоса.

— Что они делают? — спросила Олеся.

— Замеряют твой уровень несчастности. Решают, надо ли тебя спасать.

— И как я?

— Судя по тому, что никто на тебя не лёг, ты счастливый человек.

Олеся засмеялась и села прямо на пол, у настила. И тут выяснилось, что процедура была не закончена, тётка неторопливо подошла и улеглась ей на ногу, всем весом.

— Всё, — сказала Олеся, — я пропала. Миша, я никогда отсюда не встану.

Мелкий тем временем обследовал снаружи её сумку, и, судя по целеустремлённости, планировал обследовать ещё и изнутри.

— Так, — Олеся посмотрела на одного, на вторую, и я узнал её рабочее лицо. — Имена. Ты, — она подняла мелкого на руки, и тот заурчал, — будешь Рогалик. Мелкий, кручёный и в любую щель пролезешь.

Рогалик урчанием подтвердил вступление имени в силу.

— А ты, Плюшка. Тёплая, мягкая и основательная.

Плюшка на ноге даже не шевельнулась, из чего следовало, что имя принято и обжалованию не подлежит.

Дальше пошли дела. Марина выделила под зверей каморку рядом с залом, бывшую кладовку. Помещение сухое, но голое, нужны утепление, настилы по стандарту Макарыча, скрытая зона отдыха, куда зверь может уйти от людей.

— Пришлю Саню, — пообещал я, — у него теперь богатейший опыт звериных строек. Настил соберёт с закрытыми глазами, он их за месяц собрал больше, чем табуреток за жизнь.

— Метров там восемь, но сухих и с окном. Смету я прикинула, материалы за счёт кафе. И вопрос на подумать, кого из двоих берём? Теперь, когда я их увидела… — Олеся посмотрела на Плюшку у себя на ноге, перевела взгляд на Рогалика в сумочной экспедиции. — Слушай, а может, не выбирать? Пусть работают вахтой. Неделя через неделю.

— Как главврач скажу так, посмотрим по адаптации. Но вахта,. это ты хорошо придумала. Зверю смена обстановки на пользу, если дом остаётся домом.

— Значит, в бизнес-план пишу «сменный график», — Олеся достала телефон и записала. — Мои первые сотрудники с графиком удобнее моего.

Обратно мы шли через холл.

— Торт не забудьте съесть, — сказала она, — он с вишней.

Плюшка проводила нас до дверей крыла, дошла до края своей территории и села, дальше начиналась чужая зона ответственности. Прощание она приняла со всей солидностью, наклонив голову. Урчание выдала короткое, без Рогаликовых излишеств.

У выхода обнаружилось, что Рогалик доехал до прощания в её сумке, устроившись между кошельком и шарфом. Изъятие прошло под возмущённое урчание.

Пока им рано было покидать зону адаптации.

— Заберу при следующем визите, — пообещала Олеся зверю.

Зверь не поверил и заурчал требовательнее.

— Воспитание, — вздохнула Олеся, отдавая мне зверя, — весь в меня. Тоже своего не упустит.

Я проводил её, запер входную и постоял в холле, глядя на дверь старого стационара. Закрытая, обычная, самая важная дверь этой клиники.

На следующий день утро началось со штатного обхода, и он радовал.

Угольный Волкодав стоял в палате на всех четырёх и встретил меня требовательным взглядом в сторону миски. Температура в норме, оболочка Ядра восстанавливалась по графику.

[Состояние: стабильное — Целостность оболочки Ядра: 34% — Регенерация: активна]

Аппетит у пациента шёл впереди регенерации, это был лучший прогностический признак из всех возможных. Клиника гудела, приём, звонки, голос Любови Степановны, ведущий утреннюю очередь.

А в старом стационаре шла другая подготовка.

Петрович принёс лоток, два шприца с ярлыками, подписанными его почерком, дозировка, время введения, вес пациента. Препарат ясности отдельно, успокоительное отдельно, к успокоительному приложена запасная доза.

— По протоколу Смолиной, — сухо сказал он, — грамотный протокол, между прочим. Дальше я не нужен, а лишним глазам тут делать нечего.

И ушёл к себе, не задав ни одного вопроса. Петрович не спрашивал ничего с самого посвящения, я до сих пор не решил, деликатность это или профессиональная привычка человека, всю жизнь работавшего с чужими секретами.

Ксюша сидела на полу рядом с Паскалем и работала.

— Паскалюш, ты мой хороший, ты самый смелый хамелеон этого города… да что города, страны… ничего не бойся, я тебя держу, я рядом, и эклерчик уже едет…

Работа была высочайшей квалификации. Паскаль под этими руками и этим голосом расслаблялся на глазах, пятна сошли, цвет выровнялся в спокойный зелёный, хвост разжался. К сеансу пациент подходил в том состоянии, в каком и положено, половина успеха уже лежала вот здесь, на полу, в четырёх Ксюшиных придыханиях на фразу.

— Шеф, — Паскаль приоткрыл один глаз, — а мой подвиг войдёт в протокол Феликса? Эклер точно будет?

— Войдёт. Будет.

— Тогда я готов. Исторически готов.

Смолина перед расстановкой присела рядом с Ксюшей, инструктаж уложился в четыре фразы.

— Твоя работа, руки и голос, больше ничего. Смотришь на Паскаля. Если я говорю «выводим», ты не спрашиваешь, а держишь крепче и говоришь громче. Всё остальное, моё.

— Поняла, — Ксюша кивнула, и я отметил, что руки у неё не дрожат. Страх никуда не делся, просто работа оказалась больше страха.

Я скомандовал расстановку.

Вэллор вышел из-за фальшстены и встретился глазами со Смолиной.

Встреча взглядов длилась недолго, и за это время я узнал о Екатерине Андреевне Смолиной больше, чем совместные операций. Смолина сглотнула, глаза у неё расширились, пальцы на шприце побелели. Живой, бронзовый дракон в трёх метрах, с жёлтыми глазами без зрачков на всю радужку, действует так на любую нервную систему, нервы Смолиной отработали честно.

Потом она сделала один длинный выдох, тот самый, которым в Синдикате учат гасить всё лишнее перед сложным доступом и шагнула вперёд, к пациентам. Выправка взяла своё, я мысленно поставил галочку напротив решения, которое принял позавчера в ординаторской, человек выбран правильно.

— Знакомьтесь, — сказал я, потому что паузу пора было закрывать. — Екатерина Андреевна, ведущий врач сеансов. Вэллор, тот, кто будет работать с памятью.

Вэллор наклонил голову. Где-то за своей стеной он подсмотрел приличия и теперь применял их к месту.

«Я понимаю, кто вы и зачем вы здесь. Я готов работать по вашим правилам».

Смолина вздрогнула. Рука дёрнулась, взгляд рефлекторно пошёл по углам, потолку, туда, где положено висеть динамику. Но в старом стационаре был только дракон, который смотрел на неё и ждал.

Она нашла его глаза и больше никуда не смотрела.

— Хорошо, — голос у неё сел на пол-тона, — тогда сразу о важном. Правило одно. Если я говорю «выводим», вы немедленно выводите. Без обсуждений. Даже если вам кажется, что окно ещё открыто и жалко бросать.

Пауза, которую взял Вэллор, была длинной. Дракон изучал её всерьёз, я почти чувствовал, как он взвешивает эту женщину со шприцем, её тон, побелевшие и уже отпущенные пальцы.

«Принято».

Одно слово, и в нём не было уступки и снисхождения. Было признание, в этой комнате появился второй человек, чьи команды выполняются без обсуждений.

Дальше Смолина его профессионально осмотрела, будто поступившего пациента, чешуя, посадка крыльев, экскурсия грудной клетки, тонус хвоста, постановка лап. Я видел, как она считает дыхательные движения.

Вэллор выдержал. Потом фыркнул, совершенно по-подростковому, и отвернул морду.

«Я не пациент».

— Все так говорят, — ответила Смолина.

Усмешку я спрятал в кулак под видом кашля. Дракон, который месяц готовился к выходу в свет, за первые минуты знакомства был осмотрен и посчитан. Жизнь в клинике уравнивает всех.

— Прошу зафиксировать, — подал голос Феликс, — Екатерина Андреевна допущена в закрытую зону решением главврача, о чём составлен протокол допуска. Протокол зачитывать?

— Не надо, — быстро сказал я.

— Жаль. Хороший протокол.

Нюша подобралась к Смолиной сбоку, обнюхала край её халата и шепотом вынесла вердикт, слышным во всех углах:

— Она хорошая. От неё пахнет как от доктора, только спокойнее.

Смолина выслушала характеристику с непроницаемым лицом, но уголок рта у неё дрогнул.

На полу рядом с Паскалем шла своя подготовка.

— Ты мой смелый герой… — шептала Ксюша, поглаживая хамелеона от макушки до хвоста. — Самый храбрый, самый зелёненький…

Паскаль под этим шёпотом держал тёплый цвет и вид имел настолько героический, насколько это доступно существу размером с батон хлеба.

Я оглядел расстановку в последний раз. Все на местах.

— Начинаем.

Смолина набрала препарат ясности по ярлыку Петровича, сверила дозу с весом пациента вслух, для протокола, и ввела под лопатку одним коротким движением.

— Ай, — сказал Паскаль из принципа.

— Там игла тоньше твоего волоса, — сказала Смолина.

— У меня нет волос. Поэтому и «ай», — визгнул Паскаль.

Минуты через три зрачки у хамелеона стали чётче, движения собраннее. Препарат наводил резкость, ровно как заказывал Вэллор.

Вэллор лёг напротив Паскаля, вытянул шею и посмотрел ему в глаза.

Погружение я скорее почувствовал, чем увидел. По комнате прошла низкая волна, той же природы, что эмпатия Пуховика, только глубже и уже, направленная в одну точку. Паскаль дважды моргнул, зрачки у него расплылись, цвет пошёл вниз, с тёплого зелёного через серо-зелёный в блёклый, ровный серый.

— Транс, — вполголоса отметила Смолина и щёлкнула секундомером. На передней лапе Паскаля сидела клипса пульсометра, самая маленькая из наших, и цифры на её экранчике шли ровные.

Ксюша держала хамелеона за вторую лапку и шептала без остановки, тихо, на одной ноте. Слов было не разобрать, значение имел голос.

Я стоял у двери и ничего не делал.

Паскаль заговорил. Медленно, монотонно, голосом без интонаций, от которого у Ксюши дрогнули плечи.

— Коридор… Кафель холодный… Двери справа, четыре штуки… Краска облупилась. Пост. Стол… Лампа… зелёная…

Ксюша, не переставая шептать, дотянулась свободной рукой до планшета и начала помечать. Поверх старой схемы легли новые метки, четыре двери, облупленная краска, кафель.

— Тележка… — продолжал Паскаль тем же голосом. — Слева едет… скрипит… всегда одна и та же скрипит…

Я поймал взгляд Ксюши. Тележки со скрипом были из показаний Нюши, слово в слово, а эти двое никогда не сверяли воспоминания между собой. Два свидетеля опознавали одно здание. Такие совпадения в моей прошлой работе назывались перекрёстным подтверждением и ценились дороже прямых улик.

— Куда дальше? — одними губами спросил я у Вэллора.

«За пост. К стене».

Волна в комнате стала плотнее. Паскаль замолчал, молчание мне не понравилось, слишком долгое.

А потом его цвет сорвался.

По серому пошли вспышки, хаотичные, всеми цветами подряд, жёлтое пятно, лиловая полоса, красная рябь по хребту. Хамелеон часто и прерывисто задышал, лапка в Ксюшиной руке сжалась.

— Пульс сто сорок, — сказала Смолина. Голос ровный, глаза на клипсе.

— Темно… — Паскаль говорил уже с усилием, слова шли рывками. — Стена… Не вижу… Но слышу… За дверью…

И он загудел.

Низкий, вибрирующий звук, какого я никогда не слышал от живого существа. Хамелеон выдавал его всем телом, точно, как воспроизводят запись.

— Как большая машина… Гудит… Всегда гудит… Через пол гудит… В лапы…

Ксюша записывала одной рукой, крупно, вкривь: «Гул. Машина. Через пол. Всегда».

— Пульс сто шестьдесят пять, — Смолина подняла голову, — сатурация падает. Дыхание срывное.

Вспышки на теле Паскаля слились в сплошное мигание. Паника шла из-за стены в его памяти, и разгонялась с каждой секундой.

— Прекращаем. Выводим.

Смолина сказала это громко, без единого лишнего слова.

И вот тут случилось то, ради чего, как выяснилось, стоило проводить весь этот сеанс.

Вэллор повернул голову ко мне. Взгляд был красноречивее любой телепатии, и говорил что окно открыто, за стеной звук, ещё тридцать секунд, и я достану, что за той дверью, жалко бросать на полпути.

Я молчал. Слово, данное позавчера вечером, весило больше. Дракон моргнул. Волна в комнате изменила направление, пошла мягче, слоями, и вспышки на теле Паскаля начали гаснуть, одна за другой, от хвоста к голове. Серый вернулся, посветлел, потеплел до зелёного. Пульс на клипсе пополз вниз, сто сорок, сто десять, девяносто.

Паскаль обмяк на руках у Ксюши, открыл один глаз и слабым, но вполне узнаваемым голосом спросил:

— А эклер… я заслужил?

Через десять минут пациент сидел на подушке, ел эклер без сахара и восстанавливался со скоростью, которая делала честь его нервной системе.

— Моральный ущерб, — заявил он, дожёвывая, — я требую пересмотра тарифа. Меня водили в тёмный коридор моего собственного детства. Это отягчающие условия труда.

— Тариф пересмотрим после полного восстановления, — сказал я, — вместе с сахаром.

— Шеф, ты торгуешься как хамелеон. Это если что комплимент.

Ксюша вышла в подсобку и вернулась с кружкой воды. Руки у неё дрожали, теперь, когда держать было некого, они могли себе это позволить. Весь сеанс эти руки не дрогнули ни разу, я это отметил. Пока герой дня приходил в себя, мы собрались. Ксюша вывела обновлённую схему, она того стоила.

К зрительному ряду добавился звук, он менял всё. Коридор, четыре двери, пост, зелёная лампа, а за дальней дверью, за стеной в памяти Паскаля, гул. Постоянный, тяжёлый, идущий через пол, такой, что зверь в переносном ящике чувствовал его лапами. Подвал жилого дома такого звука не даёт, котельная тоже. Такой гул идёт от промышленного здания, цех, машинный зал, насосная станция, что-то с постоянно работающим тяжёлым оборудованием.

— Промзона, — Ксюша подписала на полях и дважды обвела, — или завод.

Круг поиска сжался ещё на деление. Старое здание с подвалом, при котором постоянно работают тяжёлые машины. Таких адресов в городе уже не тысяча. Сотни полторы-две.

«Скажи им про слои», — попросил Вэллор у меня в голове, и я озвучил:

— Вэллор подтверждает, что ломать блок нельзя. Прошивку памяти разматывают слоями, за несколько заходов. Сегодня сняли первый слой. За дверью с гулом будет следующий.

— Погружение признать успешным, — Феликс на полке работал с воображаемым протоколом, — Екатерину Андреевну занести в графу «Председатель по экстренным остановкам». Возражения? Возражений нет.

— А что дают за сеанс? — Нюша уже сидела рядом с Ксюшей и смотрела на неё взглядом профессионального переговорщика, — ну, когда моя очередь придёт. Эклер я не очень хочу. А яблоки в карамели бывают?

— Бывают, — Ксюша погладила её между ушей, — для храбрых свинок бывают.

— Тогда я в очереди, — обрадовалась Нюша.

Смолина тем временем дописывала. Я заглянул через плечо, планшет, архив аномалий, свежая страница. «Направленное погружение в блокированную память, проводник, телепат неустановленного вида». Архив пополнялся быстрее, чем любая другая документация этой клиники, я подозревал, что однажды он станет учебником.

Сеанс Смолина закрыла официально:

— Пациент стабилен. Пульс, дыхание, окраска в норме. Следующее погружение, не раньше чем через три дня, и это не обсуждается, нервной системе нужен полный цикл восстановления. Протокол сеанса я оформлю к вечеру.

Я стоял у двери и смотрел на всё это хозяйство. Смолина держала вето, дракон его признал.

Система работала без меня, за весь сеанс я ничего не сделал, кроме одного молчания в нужный момент. Значит, эту линию можно передавать.

Дверь стационара приоткрылась, в щель заглянул Денисов.

Лицо у него было странное. На нем одновременно помещались две новости, я понял, что одна хорошая, а вторая полностью перечёркивает первую.

Тремя часами раньше Денисов стоял в очереди ведомства ГосВетНадзора и испытывал чувство, в котором никогда бы не признался вслух, предвкушение.

Очередь была человек десять, и у каждого в руках мялись бумажки, разбухшая папка с завязками, прозрачный файлик со следами многих пересборок, либо просто пачка листов, прижатая к груди. Люди в этой очереди стояли как на приём к стоматологу, заранее смирившись с болью.

Денисов держал под мышкой твёрдую папку с оглавлением.

Внутри папки жил порядок. Сорок два листа, пронумерованных сквозной нумерацией. Опись вложения. Цветные закладки по разделам, красные, правоустанавливающие, синие, технические, зелёные, кадровые. Каждая копия заверена, каждая форма, действующей редакции, сверенной позавчера с официальным реестром.

Денисов сам готовил этот пакет и знал его наизусть. Пока очередь двигалась, к парню дважды обращались за помощью. Мужчина с файликом показал ему форму и спросил, та ли. Денисов посмотрел и ответил, что форма та, редакция старая, новую можно распечатать в холле, терминал слева от гардероба, пункт меню четвёртый. Мужчина убежал печатать, а женщина с перекошенной папкой молча развернула её к Денисову. Он вздохнул и провёл десятиминутный приём.

Дама за стеклом принимала документы двадцать лет, и по её лицу было видно, что за все эти годы она не встретила ни одного пакета, к которому нельзя придраться.

Пакет Денисова она взяла с профессиональным недоверием. Полистала. Замедлилась. Вернулась к описи. Выборочно сверила нумерацию, потом сплошняком. Подняла форму семь-бэ на просвет, поискала старую редакцию бланка. Не нашла. Проверила заверение копий, даты, подписи, печати.

Очередь за спиной Денисова затихла и вытянула шеи. Люди с мятыми бумажками смотрели на твёрдую папку так, как смотрят на чужой выигрышный билет.

— Так, — сказала дама тоном, в котором впервые за двадцать лет не нашлось продолжения.

— Опись в двух экземплярах, — вежливо подсказал Денисов. — Ваш экземпляр сверху.

Дама посмотрела на него долгим взглядом работника, у которого отняли любимую часть работы.

— Печать ставится после визы двести четырнадцатого кабинета.

Кабинет двести четырнадцать находился на втором этаже и был закрыт. Табличка на двери сообщала, «Обед». Часы уточняли, что обед начался восемь минут назад и продлится ещё сорок пять.

Обед, святое.

Денисов сел на стул под дверью, выпрямил спину и приготовился ждать. Это он умел, в очередях, как и в реестрах, побеждает подготовленный. Сорок пять минут он просидел неподвижно, с прямой спиной и папкой на коленях, и когда дверь кабинета открылась, вошёл первым, потому что был единственным.

Виза заняла несколько минут. Печать, мгновение.

— Документы приняты, — сказала дама в окне, и в голосе её было поражение.

Денисов позволил себе улыбку.

— Выездная инспекция помещений назначена на вторник, — добавила дама, ставя последний штамп. — Утром. Готовьтесь заранее.

Четверть улыбки сползла.

— На вторник… этот?

— График ведомства уплотнён по распоряжению сверху. Радуйтесь, раньше ждали месяцами.

В маршрутке Денисов сидел с папкой на коленях и считал. Сегодня суббота. Вторник, через три дня. За три дня клинике предстояло стать местом, которое может показать инспекции каждый угол.

Денисов знал углы этой клиники. Знал, что стоит в послеоперационной палате, что живёт за фальшстеной и кто ведёт протоколы на верхней полке стеллажа.

Это была катастрофа.

— Документы приняты без единого замечания, — доложил Денисов, когда мы вышли из стационара в холл. — Опись, нумерация, все формы действующих редакций. Дама в окне была близка к профессиональному кризису.

— Это хорошая новость. — сказал я, — давай вторую.

— Выездная инспекция во вторник утром. Через три дня.

Я посмотрел на часы, потом на календарь за стойкой. Цифра не менялась.

— Пойдём, — сказал я, — посмотрим на клинику её глазами.

Мы пошли. Медленно, от входа, тем маршрутом, которым поведут комиссию, и смотрели на собственный дом глазами чужого человека с полномочиями. Зрелище получалось неуютное.

Начиналось всё обнадёживающе. Журналы велись образцово, Денисов листал их с гордостью автора. Маркировка препаратов, температурные листы холодильников, договоры на вывоз отходов, всё лежало там, где положено, и выглядело соответственно. На минуту мне даже показалось, что мы готовы.

Все закончилось в новом крыле.

Пункт первый обнаружился за стеклом послеоперационной палаты. Волкодав, боевой пёс третьего уровня, со свежими швами по эфирным каналам, с инфузоматом и картой наблюдений. Для нас, предмет гордости. Для инспекции, это прямое доказательство операции выше разрешённой категории, отзыв лицензии на месте и передача материалов дальше.

— Пункт один, — сказал Денисов, — пациент.

Пункт второй ждал в старом стационаре. Денисов подошёл к фальшстене и постучал костяшкой. Стена отозвалась лёгким, дощатым, звуком.

— Пункт два. Стена звенит.

Пункт третий сидел вокруг нас и смотрел на нас шестью парами глаз, не считая пчелы. Сова неопознанного вида без чипа. Хамелеон без документов. Свинка, которая полчаса назад занимала очередь на сеанс и обсуждала яблоки в карамели.

— Пункт три можешь не озвучивать, — сказал я, — план такой. Алишера вызываю сегодня же, надо делать стену. Пациента смотрим с Екатериной Андреевной, если есть хоть один медицинский шанс на раннюю выписку, выписываем с выездным контролем. Жильцам, инструктаж по режиму тишины.

Инструктаж я провёл немедленно, благо аудитория была в сборе.

— Во вторник утром в клинике будут посторонние. Комиссия. Три часа, может, четыре. На это время, не разговаривать. Совсем. Что бы ни происходило.

Стационар отреагировал по характерам.

— Мне? — Феликс раздулся на полке вдвое, — молчать? При исполнении⁈

— Считай это спецоперацией. Режим радиомолчания.

— Радиомолчание, — повторил Феликс, и слово ему понравилось. — Это другое дело. Радиомолчание, это по уставу. А за молчание ставка за вредность полагается? — Нюша смотрела на меня честными глазами, — молчать вредно. Я читала… ну, слышала. Яблоки снимают вред.

— Полагается. Яблочный паёк на весь день комиссии, — сказал я.

— Тогда я молчу уже сейчас, — сказала Нюша и выразительно замолчала.

— Шеф, — Паскаль махнул хвостом с подушки, — а мне инструктаж вообще зачем? Я невидимый. Я, эталон конспирации!

— А единица на стекле? — Феликс кивнул в сторону садка. — Ей радиомолчание доводить?

— Пчела, это единственный житель этой комнаты, — сказал я, — с полным пакетом документов. Медкарта, история болезни, назначения. Пусть жужжит сколько хочет, она у нас образцово-показательный пациент.

— Возмутительно, — оценил Феликс. — Самый легальный сотрудник — насекомое.

Денисов тем временем уже писал на ходу, в блокноте, своим убористым почерком.

— Я займусь личным делом для вашей аттестации, — сказал он, — Его нужно подать до инспекции, чтобы процессы шли параллельно, иначе потеряем месяц. Времени нет вообще, поэтому я начну сегодня.

— Что вообще в этом личном деле? — спросил я вслед, — дипломов у меня нет, кроме базы.

— Дипломов нет, — согласился Денисов, — есть двухлетняя практика с журналом на девятьсот случаев, письма благодарности, включая одно от Гольдмана, и статистика исходов, которую я сегодня сведу в таблицу. Комиссии нужны основания. Я им дам основания такой толщины, что читать устанут.

Он ушёл в ординаторскую, а я пошёл в новое крыло. Решать пункт первый.

Он как раз чувствовал себя возмутительно хорошо для зверя, которого нельзя было оставить и выписать.

Волкодав встретил нас стоя, хвост работал, миска сияла вылизанной. У задней лапы пса, привалившись боком, лежал Рогалик и урчал на рабочей мощности. Грелень назначил себя в отделение реабилитации сам, ещё вчера, и пёс принимал процедуры с достоинством.

— Смотрите, какая идиллия, — сказала Смолина, — а теперь цифры.

Цифры мы сняли вдвоём, перекрёстно, она по приборам, я руками.

[Вид: Угольный Волкодав — Состояние: стабильное — Целостность оболочки Ядра: 46% — Регенерация: активна — Прогноз до безопасного порога: 6–8 суток]

Руки говорили то же самое. Швы чистые, каналы держат, воспаления нет. Оболочка Ядра тонкая, сорок шесть процентов там, где для жизни без круглосуточного контроля нужно хотя бы шестьдесят пять. Сними инфузии сейчас, отправь его домой, к хозяину с тренировочным ошейником и интернетом, и через двое суток мы получим повторный перегрев, а второго такая оболочка не переживёт.

— Медицински не готов, — подвела итог Смолина, — шесть суток минимум, лучше восемь. Комиссия через три дня.

— Юридически, его здесь быть не должно, — сказал я, — боевой пёс третьего уровня со следами полостной операции на Ядре в пет-пункте. Денисову даже статью искать не придётся, инспекция сама продиктует.

Смолина стояла над пациентом, скрестив руки, и смотрела на пса, как на задачу, у которой жирно перечёркнуты все три стандартных решения.

— Выписать, потеряем зверя. Оставить, потеряем клинику. В старый стационар перевести нельзя, там свои секреты и стройка.

— Точный эпикриз.

Дверь открылась, и в палату вошла Любовь Степановна с миской. Пёс среагировал на миску всем корпусом, Рогалик недовольно переурчал, пациент дёрнул прогреваемую лапу.

— Кормлю по граммам, как Екатерина Андреевна расписала. И этому вон, — она кивнула на Рогалика, — тоже принесла, раз уж он тут сутками на посту. Поставила его на выездное довольствие, так и запишем.

Рогалик приоткрыл один глаз, оценил миску и снова включил урчание, не сходя с лапы пациента. Совмещать он умел.

Тут Любовь Степановна посмотрела на наши лица и поставила миску.

— Так. О чём совещаемся? — спросила она.

— О вторнике, — сказал я.

— А, — Любовь Степановна поставила миску и вытерла руки о халат. — Тогда и я со своим. Миша, а он у меня в базе до сих пор висит как «первичный осмотр»! Если комиссия сверит кассу с палатой, я по статье пойду за художественную самодеятельность!

— Не пойдёте, — ответил я.

— Та я-то, может, и не пойду, я женщина юркая. А вот касса моя, прямиком в акт. Пёс на инфузиях за восемьсот рублей осмотра, это ж не касса, это анекдот, а за такое в актах пишут «фальсификация».

Мелькнул и вариант с Гольдманом, у того клиника с любыми лицензиями, пса приняли бы за час. Мелькнул и погас. Гольдману я собирался нести просьбу о рекомендации, и приносить вместе с ней доказательство нелегальной операции третьей категории значило вручить ему рычаг, которым он рано или поздно воспользуется. Услуги Гольдмана стоили дорого даже по одной простой просьбе.

Она была права. Правы были все, Смолина со своими шестью сутками, Денисов со своей статьёй, Любовь Степановна со своим анекдотом.

Собрался полный тупик, со всех четырёх сторон, и ни в одну из них не было выхода.

— Значит, так, — сказал я, — на лечении не экономим ни рубля и ни капли. Инфузии, контроль, Рогалик по графику. Это не обсуждается. Остальное… До вечера думаем все. Каждый со своей стороны.

Из палаты я выходил без единого решения в голове. Пёс за стеклом проводил меня взглядом и вернулся к миске, из всех присутствующих он один был совершенно спокоен за своё будущее.

Саня прибыл в кафе «У Марины» в статусе, который сам для себя определил как «прораб особого назначения».

При нём был рулон миллиметровки с чертежом, ящик инструмента, шуруповёрт в кобуре из ремня и гонор на личный проект шефа. Каморку он оглядел взглядом хозяина будущей стройки и достал карандаш.

Карандаш он донёс до стены, но не дальше.

— Тут не сверлить, — сказала Марина, возникнув в дверях каморки с половником. — У меня через стенку витрина. Пыль полетит, полетишь следом.

— Мне крепёж под настил…

— Крепи в пол, он переживёт. Стенка не переживёт. Дальше, вот отсюда и досюда, санитарная зона, туда с ящиком не заходить. Тут ходят официанты, инструмент на проходе не бросать. Вопросы?

Саня посмотрел на половник. Инструмент был литра на полтора.

— И последнее, — сказала она, — с двух до четырёх у меня выпечка, тесто подходит. В это время не стучать. Тесто не любит стука.

— А оно… слышит? — осторожно уточнил Саня.

— Оно чувствует, — отрезала Марина тоном, закрывающим дискуссию о теста навсегда.

— Вопросов нет, — мудро решил Саня.

Через двадцать минут прибежала Олеся, между сменами, с горящими глазами и новыми идеями. Идей было много, но жили они недолго.

— Окошко для наблюдения сделаем здесь… нет, стой, здесь будет сквозняк, давай здесь. А лежанку туда. Хотя нет, туда солнце после обеда, грелень перегреется… или им нельзя перегреться? Саня, им можно перегреться?

— Им всё можно, — Саня в четвёртый раз переворачивал миллиметровку и чертил на колене. — Это ж грелки. Олесь! Определись с окошком, у меня брус под него пилится.

— Пили универсально, — сказала Олеся.

— Универсально не пилится! — возмутился Саня.

Олеся убежала на смену, оставив чертёж в состоянии, которое сам Саня определил как «творческий поиск». И вот тут, оставшись один, он сделал то, чего от себя не ожидал.

Он собрал настил. Посмотрел. Разобрал.

Собрал заново, с другим шагом лаг. Посмотрел. Присел, проверил зазор от пола. Ладонь, так у Макарыча на хуторе, шеф рассказывал, чтобы воздух ходил. Зазор вышел на палец. Разобрал.

Третью сборку он делал час, не торопясь, подгоняя каждую доску. Просто где-то там был хутор, на котором чудак в тетрадке в клеточку двадцать лет выводил стандарт, и был шеф, который под ним подписался. Халтура в этой цепочке не помещалась.

Когда он закончил и сел на пол рядом с настилом, дверь каморки открылась. Марина вошла молча, посмотрела на настил, разложенный по ранжиру инструмент, подметённые опилки. Поставила на доски тарелку с горячим супом со сметаной, и вышла, не сказав ни слова.

На языке этой кухни это была верительная грамота.

Саня съел суп, сфотографировал настил с трёх ракурсов и отправил шефу. Подпись к фото состояла из одного слова и нескольких восклицательных знаков.

Алишер приехал вечером, посмотрел на фальшстену и вынес вердикт с честностью, за которую я его и держал в списке первых номеров.

— Капитальную к вторнику не поставлю. Соврать могу, поставить, нет. Сохнуть должно.

— Сколько сохнуть?

— Кладке, неделю до нагрузки, штукатурке ещё столько же. Раньше, будут трещины, а они твоей комиссии понравятся ещё меньше, чем звон.

Он постучал по фальшстене в трёх местах, послушал, покачал головой.

— А вот что могу. Ставлю усиленный короб, двойной акустический гипсокартон, внутри шумка, каркас на виброподвесах. Звенеть не будет, стучи хоть кулаком, звук как у капитальной. Дверь сделаю невидимкой, под общую плоскость, стык под покраску. Капитальную кладём вторым этапом, после твоей комиссии, спокойно и по уму.

— Годится. Сроки?

— Две ночи работы. Материал возьму завтра с утра.

Пока мы договаривались, вокруг Алишера шла жизнь, и она проверяла его выдержку на прочность.

Сначала к нему спланировал Феликс. Сова приземлилась на стол, положила перед прорабом лист бумаги, исписанный Ксюшиным почерком под диктовку, — я узнал колонки слово «СМЕТА» заглавными, и посмотрел на Алишера с выражением ревизора, ожидающего объяснений. Молча. Радиомолчание Феликс, надо отдать ему должное, репетировал добросовестно.

Алишер посмотрел на лист. На сову. Снова на лист, где в колонке «шумные работы, ночной тариф» стояли какие-то коэффициенты.

— Грамотно посчитано, — сказал он и вернул лист сове.

Феликс приосанился от профессионального признания и отбыл на полку.

Потом пришла Нюша и обстоятельно обнюхала рулетку. Съедобного в ней не нашлось, о чём свинка сообщила разочарованным выдохом, и удалилась.

А когда Алишер прикладывал рулетку к стене, из этой самой стены, из ровной крашеной плоскости, прямо под его рукой проступил Паскаль. Просто проявился, сантиметрах в десяти от ладони, и вежливо мигнул приветственным жёлтым.

Алишер, человек, четырнадцать лет строивший в этом городе всё, от саун до эфирных лабораторий, не вздрогнул и ни слова не спросил. Он молча сдвинул хамелеона рулеткой влево и продолжил замер.

Уважение к этому человеку у меня выросло ещё на пункт.

Оставалась главная задача, и её Алишеру было знать не положено. Стройка, это пыль, шум и чужой человек в метре от жильца, которого никто не должен увидеть. Спит Вэллор крепко, но не двадцать четыре часа.

Ответ пришёл по прямому номеру, коротко:

«Ночью. С полуночи до четырёх я сплю глубоко, Пуховик подтвердит и прикроет. Дневных работ не допускать».

От двери стационара пришла короткая ровная волна, Пуховик слышал наш обмен и ставил свою подпись:

«…прикрою… сплю вполуха… если проснётся, разбужу тебя раньше, чем он проснётся до конца…»

— Работы только ночные, — сказал я Алишеру, — с полуночи до четырёх утра. Такой режим объекта.

Алишер посмотрел на меня, на стену и полку с совой-ревизором.

— Ночной тариф, полтора коэффициента, — сказал он, — твоя сова уже посчитала, кстати, правильно посчитала.

— Не сомневаюсь, — сказал я.

— По деньгам ориентируйся так, — Алишер прикинул в блокноте, — короб с шумкой и дверью, тысяч пятьдесят пять по материалу и работе. Ночной коэффициент сверху, под семьдесят выйдет. Капитальная потом отдельно, там уже спокойные цены.

Семьдесят тысяч за две ночи. Рядом с сорока тысячами пошлин и предстоящей аттестацией бюджет месяца выстраивался в цепочку, от которой Любовь Степановна поседела бы второй раз за неделю.

Я кивнул. Тишина фальшстены не имела цены.

Он уехал писать смету, а я остался посреди клиники, в которой всё происходило одновременно. Ночная стройка за стеной у спящего дракона. Пёс-улика на инфузиях в новом крыле. Комиссия через три дня. Три проблемы, и каждая требовала меня целиком, и ни одна не желала ждать своей очереди.

К позднему вечеру клиника опустела и затихла до дежурного света.

Я шёл вечерним обходом, последним за этот бесконечный день. Пчела спала на своём стекле. Из-за фальшстены не доносилось ни звука. В новом крыле, в палате, спал Угольный Волкодав, а на стуле возле него, свернувшись, лежал Рогалик и грел свисающую лапу. Смена у греленя выходила сверхурочная, но уходить он не собирался, пациент был официально самым несчастным существом клиники, и Рогалик своё назначение выполнял.

Я стоял у стекла и перебирал варианты, по третьему кругу, всё те же.

Домой к Валерию с выездным контролем, не вариант, оболочка не дотянет. В старый стационар нельзя, стройка и секреты. К Панкратычу на пасеку, не та база, ни инфузий, ни контроля. К Макарычу на хутор… Стандарт содержания там подошёл бы, но везти зверя с оболочкой в сорок шесть процентов два часа по грунтовке, это самому организовать ему перегрев.

И поверх всего этого, расписание. Следующий сеанс Паскаля по протоколу Смолиной выпадал на вторник, день в день с комиссией, значит, сеанс сдвигается, а с ним сдвигается и дверь с гулом, до которой мы почти дотянулись. Лаборатория подождёт ещё три дня.

Думай, Покровский. До вторника семьдесят два часа, и одна задача из трёх до сих пор без ответа.

Телефон завибрировал в кармане.

Рогалик поднял голову со стула и посмотрел на меня с неодобрением, вибрация мешала процедуре. Пёс не проснулся.

На экране стоял номер, записанный три дня назад: «Валерий (Волкодав)».

Поздний звонок хозяина прооперированного зверя, это всегда одно из двух, или паника на пустом месте, или беда. Я ответил на второй вибрации.

— Слушаю.

— Михаил Алексеевич… — голос у Валерия был сбивчивый, с той самой нервной бодростью, которой люди прикрывают страх. — Это Валерий, вы моего Дизеля оперировали… Я никому не говорил! Честное слово, ни одной живой душе, как вы и просили!

Такими словами разговор не начинают, ими его оправдывают.

— Но? — спросил я.

— Но сегодня ко мне на тренировочную площадку приходил человек. Расспрашивал. Про собаку. И про то, где именно я его так… удачно вылечил.

Стекло палаты отражало дежурный свет, спящего пса и меня с телефоном у уха. Молчание хозяина не помогло. Три дня, всего три дня, и операция, которой не было по бумагам, уже привела к кому-то в гости.

— Что за человек? Как он выглядел?

— Да обычный, — Валерий заговорил быстро, глотая паузы. — Лет сорок. Может, сорок пять. Куртка серая. Или синяя, я не помню, я на секунду отвлёкся всего, там наши занимались, я на них смотрел…

— Вы вообще зачем на площадку поехали?

— Так группа же. Я приехал сказать, что мы месяц не занимаемся. Чтобы место не держали.

Словесный портрет распадался на ходу. Я слушал и отмечал то, что оставалось после вычитания. Средний рост, средний возраст, ни шрама, ни хромоты. Свидетель не смог припомнить даже цвет куртки, и это само по себе было характеристикой. Это значило лишь одно.

— Что он говорил?

— Что ищет хорошего специалиста. Так и сказал, для серьёзного зверя. Вежливый до жути, Михаил Алексеевич, я аж растерялся. Визитку не дал, я спросил, а он говорит, я пока присматриваюсь.

— Дословно, что спрашивал. Не пересказывайте своими словами.

Валерий засопел, вспоминая. Потом выдал, и вот тут я перестал переминаться у стекла.

— Спросил, какая у пса категория Ядра. Потом, делали ли хирургический доступ или обошлись капельницами. И кто оперировал.

Три вопроса подряд, все поставлены правильно. Владелец, который водит пса на площадку и лечит его по советам из интернета, таких слов не знает. Их знает человек, работавший в медицине, либо человек, которого проинструктировали перед выходом.

Дизель за стеклом спал, вытянув лапы, и грудная клетка у него ходила ровно. У задней лапы, привалившись боком, лежал Рогалик. На вибрацию телефона в начале разговора он поднял голову и посмотрел на меня с той же претензией, с какой смотрят на человека, шуршащего пакетом в театре. Работе мешали.

— Что вы ответили?

— Наврал! — сказал Валерий с гордостью. — Сказал, в области лечили, у частника, фамилию не помню. Ни слова про вас, честное слово, ни полслова!

В целом как я и думал — он врал сейчас, по телефону, мне. Голос шёл на полтона выше, паузы стояли не там, где им положено, и последние два слова он повторил дважды. Днём, глядя человеку в лицо, он врал ровно так же. Гость ушёл с площадки, зная всё, что хотел узнать.

— Валерий. Слушайте меня внимательно, я скажу один раз. Если он придёт ещё раз, вы с ним не разговариваете. Сошлитесь на занятость, извинитесь и уйдите. Сразу после этого звоните мне.

— Я могу его порасспросить! — оживился Валерий. — Ну, аккуратно, вроде как я сам ищу…

— Нет. Вы не будете его расспрашивать. Вы не следователь, и он это увидит по вашему первому же слову. Будьте скучным. Скучных не запоминают.

Валерий пообещал, попрощался трижды и отключился. Я убрал телефон и остался стоять у стекла палаты.

Картина складывалась простая и оттого неприятная. Через три дня после операции на площадку к владельцу приходит вежливый человек без примет и задаёт три точных вопроса.

Он не спрашивает, как здоровье собаки. А сразу — кто делал. Конкуренты из клиники через дорогу спрашивают про цены. Этот спрашивал про руки, и скорее такие вопросы задают те, кто отрабатывает город по списку, кто здесь берёт третью категорию без вывески.

Только зачем Валерию врать? Вывод тоже напрашивается сам собой.

Синдикат. Он, естественно, представился и просил Валерия ничего не говорить в клинике. Синдикат врал Валерию, Валерий мне, а мне приходится анализировать круговорот лжи на окраине Петербурга.

Желудок громко напомнил, что последний раз в него что-то попало в обед. Кофемашина в ординаторской стояла в двадцати шагах, а в холодильнике с надписью «не корм» лежала половина торта с вишней. Оба факта я отметил и оставил на потом.

Проверять эту версию было нечем и некогда. Я не знал имени, машины, просто один вежливый человек, знающий терминологию.

Не сейчас, Покровский. Во вторник утром сюда придёт комиссия, и если клиника её не переживёт, вежливому человеку останется искать пустое помещение с табличкой.

Я мысленно наклеил на разговор бирку «разобраться после вторника» и убрал в дальний ящик.

Дизель во сне дёрнул лапой. Рогалик переурчал на полтона ниже, придавил лапу основательнее и продолжил работу.

Я погасил в палате верхний свет, оставив дежурный. До полуночи оставалось два часа, а в полночь на объект заходил Алишер.

Саня основательно заступил на дежурство в половине двенадцатого.

При нём был термос, стул, фонарь длиной с предплечье и блокнот, в котором он собирался вести журнал смены. Стул он поставил у входа в старый стационар, так, чтобы просматривались обе двери. Фонарь положил на колени. Термос устроил под стулом.

Шефа отправили спать домой всей клиникой, единогласно, с формулировкой Любови Степановны, что главврач в понедельник должен быть с лицом, а не с этим вот. Объект оставался на Сане.

Алишер приехал без пяти двенадцать, с материалом, взятым ещё днём, и разгрузился. Профили, листы, рулоны шумки, виброподвесы в отдельном пакете. Работал он молча и быстро. Каркас встал за час, стойка к стойке, с шагом, который он ни разу не перемерил.

Саня пытался помогать.

Он подавал профиль не тем концом, придерживал лист там, где придерживать не требовалось, и один раз наступил на моток шумки. Алишер посмотрел на него, отставил инструмент и молча вручил ему коробку саморезов.

— Подавай.

Саня принял роль. Дальше он с сосредоточенным лицом, подавал по одному саморез. Алишер брал не глядя. Ритм у них сложился к третьему листу.

Пуховик лежал на пороге стационара, мордой к фальшстене, и на первый взгляд спал.

Саня вёл светскую беседу шёпотом. Про то, что настил в кафе он собирал трижды, и третий раз вышел ровно, про Марину, которая кормит его супом со сметаной, и что в этом кафе такое значит больше зарплаты, что вышивка золотыми нитками стоит недёшево и заказывать её нужно с умом.

Алишер отвечал редко и короткими словами. Саню это устраивало.

В двадцать минут четвёртого Пуховик поднял голову.

Барс не издал ни звука. Он поднялся, прошёл через стационар и сильно толкнул Санину коленку лбом.

— Сворачиваемся, — сказал Саня.

Через мгновение за фальшпанелью раздался тяжелый, долгий вздох, с низким призвуком, какого не бывает у собаки, кошки или человека. От вздоха панель тихо загудела.

Алишер собрал инструмент. Он смотал провод, уложил шуруповёрт в кофр, сгрёб в ведро обрезки профиля и накрыл начатый короб плёнкой. На панель он за всё это время не обернулся ни разу.

— Завтра доделаю, — сказал он от двери, — половина стоит.

Уже в проёме он оглянулся на Саню.

— Нормально работал, — сказал Алишер. — Молодец!

Саня расцвёл.

Дверь он запер на два оборота, подёргал ручку, посветил фонарём вдоль коридора и вернулся к своему стулу. Пуховик стоял посреди стационара и смотрел на него.

— Объект сдал под охрану, — шёпотом доложил Саня.

Барс подошёл к фальшстене, улёгся вплотную и положил морду на лапы.

Утро воскресенья началось с совещания, на которое звать никого не пришлось.

Ординаторская собрала всех к девяти. Смолина пришла из палаты, с планшетом. Денисов принёс папку и разложил перед собой бумаги. Любовь Степановна встала у кофемашины и оттуда следила за собранием, попутно нарезая остатки вишнёвого торта.

Повестка была одна.

— Сводка по пациенту, — Смолина повернула планшет ко мне, — утренние замеры.

[Вид: Угольный Волкодав |

Состояние: стабильное |

Целостность оболочки Ядра: 49% |

Регенерация: активна |

Прогноз до безопасного порога: 5–7 суток]

— Плюс три процента за сутки, — сказала она, — ровный график, без скачков. К вечеру вторника будет пятьдесят пять, самое большее пятьдесят семь. Порог шестьдесят пять. Домой к владельцу я его не отдам ни во вторник, ни в среду.

— Юридическая часть не изменилась, — Денисов снял очки, — боевой пёс третьей категории со свежими швами по эфирным каналам в помещении пет-пункта. Инспекция составляет акт на месте, дальше материалы уходят выше, и заявление о смене категории превращается в дело о работе вне категории.

Мы перебрали всё по третьему разу, и всё легло туда же, куда и вчера. Тупик остался со всех сторон.

— Ещё вариант, — сказала Смолина.

Она сказала это тем же голосом, каким зачитывала утренние показатели.

— У меня дома тихо. Стерильно, животных нет, людей тоже. Круглосуточный контроль, это я и есть. Забираем его ко мне.

Предложение я проверил с медицинской стороны. Перевозка от клиники до её дома занимала двадцать минут по городскому асфальту, с седацией по нижней границе и переносным питанием инфузомата. Условия дома гарантировали тишину, отсутствие раздражителей и ровную температуру. Контроль каждые два часа, руки врача, который ассистировал на этом самом Ядре.

Медицина сходилась лучше, чем в любом из четырёх наших вариантов.

Оставалась вторая часть, и её я сказал прямо.

— Екатерина Андреевна. Вы забираете домой тяжёлого пациента на неделю. Это ночи, инфузии по графику и уборка за шестидесятикилограммовым псом, который к среде начнёт проситься гулять.

— Михаил Алексеевич, — она посмотрела на меня, — у меня дома давно не хватало пациента.

Возразить на это было нечем, и я не стал.

Денисов поправил очки. За этим движением у него всегда шло то, что обдумано заранее.

— Я могу приезжать, — сказал он, — растворы, ночные дежурства, замены систем, что потребуется. Живу в двух остановках, у меня по вечерам всё равно реестры.

Я мысленно посчитал. Два хирурга на одного пса, оба видели его вскрытый контур своими глазами, оба знают, куда смотреть при первых признаках повторного каскада. Такого сопровождения не давал ни один стационар в городе.

— Принято, — сказал я, — оба будете участвовать.

От кофемашины донёсся выдох, полный такого облегчения, что Денисов вздрогнул.

— Вот те на, — сказала Любовь Степановна, — значит, пациента у нас во вторник нет.

Она уже шла к двери, на ходу проговаривая вслух.

— Оформляю переводом на индивидуальное наблюдение на дому, у меня и форма такая есть, я вчера нашла. И касса перестаёт быть анекдотом! Осмотр был, обработка была, пациент отбыл, вот вам и вся бухгалтерия! Пойду корма соберу в дорогу, у него ж рацион расписанный.

Дверь за ней закрылась.

Ксюша заглянула в ординаторскую, когда мы уже расходились, с планшетом наперевес.

— Михаил Алексеевич, — сказала она, — у меня по промзонам! Я всю ночь… ну, не всю, я до трёх сидела.

— Докладывай.

— Смотрите. Было сто пятьдесят два адреса по городу и ближним пригородам. Я прогнала их по трём фильтрам, как договаривались. Здание старше пятидесяти лет, минус шестьдесят один. Наличие подвального этажа по документам, минус ещё тридцать. И постоянно работающее тяжёлое оборудование, то есть цех, насосная, компрессорная, это минус двадцать два.

— Осталось?

— Тридцать девять, — сказала она и развернула ко мне экран, — я их выписала в столбик. Тридцать девять, Михаил Алексеевич.

Список я просмотрел сверху донизу. Тридцать девять строк, каждая с адресом и профилем предприятия. Ни одна из них мне ни о чём не говорила. Зато передо мной впервые лежала работа, которую можно делать руками.

— Отправь копию Денисову и убери в шкаф, — сказал я, — после вторника садимся отсеивать дальше.

— А по гулу можно ещё сузить, — Ксюша уже что-то помечала, — Паскаль сказал, гул был всегда. Значит, круглосуточное производство. Я в понедельник посмотрю режимы работы, там половина отвалится.

Она убежала, а я допил остывший кофе и поймал себя на том, что дышу ровно, впервые с пятницы.

Следующие два часа мы собирали пациента в дорогу.

Инфузомат Денисов перевёл на переносное питание, дважды проверил заряд, потому что первый раз показался ему подозрительно оптимистичным. Швы закрыли защитной попоной, стянув её по груди так, чтобы пёс не достал зубами.

Седацию Смолина посчитала по нижней границе, глубже усыплять зверя с оболочкой в половину нормы нельзя.

Из-за этого Дизель поехал в такси в полном сознании и с прекрасным настроением.

Шестьдесят килограммов оптимизма встали на все четыре лапы во дворе, потянули носом августовский воздух и решили, что везут его на тренировку.

К машине пёс шёл первым, натягивая поводок. У открытой двери он сориентировался мгновенно и попытался занять переднее сиденье, рядом с водителем, где по его представлениям и полагалось ехать серьёзному зверю.

Водитель посмотрел на приближающуюся чёрную голову и начал приподниматься.

— Разберёмся, — сказал я ему.

Разобралась Смолина. Она обошла машину с другой стороны, открыла заднюю дверь и села первой, устроившись у окна с планшетом на коленях.

Дизель немедленно передумал. Раз человек, который его лечит, сел назад, значит, сзади и есть правильное место. Пёс развернулся, взлетел на заднее сиденье и улёгся, положив голову Смолиной на колено, поверх планшета.

— Инфузомат мне на пол, — сказала она, не поднимая головы.

Провожать пациента вышли всей клиникой. Рогалик, снятый с поста у палаты и посаженный за порог нового крыла, отнёсся к этому плохо и урчал вслед на низкой обиженной ноте, с интонацией служебной записки, поданной по инстанции и оставшейся без ответа. Сотрудника отстранили от работы без объяснения причин.

Любовь Степановна догнала нас у машины и сунула в окно пакет.

— Тут корма по граммам, я по вашей же росписи отмерила, — сказала она Смолиной. — А это отдельно, пирожки. Это не пациенту, это вам. Вы теперь на выездном довольствии, дитё моё, а на выездном положено кормить.

Смолина открыла рот, закрыла и взяла пакет.

Ехали двадцать минут. Каждую яму я видел за сто метров, каждый трамвайный переезд пережил лично, а на светофоре у моста, когда водитель тронулся резче обычного, я сказал «плавнее, пожалуйста» голосом, которым обычно прошу ассистента не дёргать зажим. Водитель попался понимающий и дальше вёл машину с осторожностью, которой я от такси не ждал.

Дизель всю дорогу дышал Смолиной в затылок и один раз, на повороте, приложился носом к боковому стеклу, оставив на нём влажный отпечаток размером с блюдце.

— Это войдёт в лист наблюдений, — сказала Смолина.

Пока мы стояли на светофоре, я считал в уме другое. Такси до Смолиной, такси обратно, на хутор к Макарычу, в ведомство. За август набегала сумма, которой хватило бы на первый взнос за подержанный фургон. Все из-за того, что за животных всегда приходилось доплачивать.

Он закрывал бы перевозку зверей, закупку и поездки к заводчикам. Человек под этот фургон у меня уже был. Шумный такой, с правами и с полным отсутствием страха перед городским движением. Пункт «транспорт» я запомнил и отложил до вторника.

У подъезда Смолиной сидела соседка с газетой на коленях. Она проводила глазами процессию, глаза у неё округлялись. Врач с сумкой и огромный чёрный пёс в попоне, с трубкой, идущей к прибору.

— Добрый день, Раиса Ивановна, — сказала Смолина, проходя мимо.

Она сказала это настолько холодно, что соседка так и не задала вопрос, для которого уже набрала воздуха.

Наверху выяснилось, что готовилась она заранее.

Квартиру я представлял себе примерно и не ошибся, в ней был хирургический порядок. Угол гостиной у окна превратился в палату. Клеёнка, поверх неё чистая подстилка, штатив для инфузомата, привезённый ею с собой ещё вчера, лоток с растворами на журнальном столике, накрытый салфеткой.

Дизель обошёл комнату, обнюхал углы, вернулся и лёг на подстилку.

— Замеры каждые два часа, ночью в час и в пять, — сказала Смолина, — отчёт утром и вечером.

— Отчёт вечером, — поправил я, — утренний перед сменой. Ночью вы спите хотя бы четыре часа, иначе во вторник у меня выбывает врач.

— Принято, — сказала она.

Телефон звякнул уже на лестнице. Олеся: «Вечером приходи к Марине. Есть что показать».

К девяти вечера в квартире Смолиной стояла тишина, нарушаемая инфузоматом, отсчитывавшим капли с интервалом.

Комната к этому часу разделилась пополам. Одна половина осталась прежней, книжные полки, где ни одна книга не лежала поверх ряда, и плед на диване без единой складки.

Вторая половина стала палатой. Клеёнка со штативом, лоток с растворами под салфеткой. На подстилке чёрный пёс.

Смолина стояла с чашкой кофе и разглядывала эту границу.

— Вот и докатилась ты, Катя, — сказала она вслух, — из ведущей клиники Синдиката в подпольный лазарет с меховой сиделкой. Прячешь петов от ГосВетНадзора. Пошла по наклонной.

Голос при этом был совершенно ровным. Кофе она допила стоя, вымыла чашку и убрала её в шкаф. Потом села за стол и достала бумаги.

Лист наблюдений на пациента она вела по той самой форме, которой в клинике никто кроме нее не пользовался. Время, температура, частота дыхания. Скорость инфузии и целостность оболочки по утреннему замеру. Внизу графа примечаний.

В дверь позвонили в половине десятого.

За дверью стоял Денисов с пакетом. В нем лежали растворы и запасная система. Все три упаковки числились у него на довольствии с самого утра и спокойно доживали бы до понедельника, о чём оба знали, глядя друг на друга через порог.

— Вот капельницы, — сказал Денисов.

— Проходите.

Он прошёл на два шага и остановился. Она была в домашнем, в свитере с растянутыми рукавами, с убранными за уши волосами, и вид у неё в этом свитере был непривычный настолько, что Денисов посмотрел мимо, на пса. Несмотря на август, последние дни выдались достаточно прохладными. Еще и дожди снова начались.

— График висит на холодильнике, — сказала она.

— Хорошо. Я в понедельник вечером могу подъехать, — ответил Денисов.

— В понедельник вечером у нас прогон по комиссии, — сказала Смолина.

— После прогона, — сказал Денисов.

— После прогона будет двенадцатый час, — ответила Смолина.

— У меня нет утренней смены во вторник, — сказал Денисов и сам, кажется, удивился, что произнёс это вслух.

Дальше оба молчали. Смолина шагнула было к вешалке. Инфузомат в комнате пискнул, отработав объём, она ушла его перезапускать. Денисов остался в прихожей и рассматривал вешалку.

Она вернулась через минуту.

— Замеры каждые два часа, — сказала она, — если что, я позвоню.

— Звоните в любое время. Я всё равно…

— Реестры, — кивнула Смолина.

— Да, — согласился Денисов.

Он попрощался и вышел. Дверь закрылась.

На площадке между вторым и третьим этажом он остановился. Постоял, глядя на ступеньки под ногами. Развернулся, поднялся на два пролёта обратно, дошёл до её двери и встал перед ней, не поднимая руки к звонку. Простоял так какое-то время, повернулся и пошёл вниз, уже не останавливаясь.

С той стороны двери Смолина стояла у глазка. От глазка она отошла позже, чем требовала безопасность.

За столом она подтянула к себе неофициальный лист и дописала внизу, отдельной строкой, ниже всего, что относилось к собаке:

«Привёз растворы, которые могли ждать до завтра».

К Марине я пришёл к девяти, Олеся ждала меня у входа со двора, с ключом от новой двери.

— Приёмка работ, — объявила она, — прошу.

Каморка перестала ей быть. Пахло свежим деревом. Стены под окном обшили, утеплитель ушёл под обшивку, и снаружи от этого осталась ровная светлая плоскость. Настил стоял у стены, поднятый от пола на ладонь, с шагом лаг, при котором доска не играла под ногой. Я нажал на угол, проверяя.

В дальней части каморки, за перегородкой, обнаружилась скрытая зона, полумрак, вторая лежанка, вход через низкий проход, куда взрослый человек не сунется.

— Зона отдыха, — сказала Олеся, — по твоим требованиям. Гости туда не попадут физически.

Инструмент был разложен на верстаке по ранжиру, от шуруповёрта до карандаша. Опилки подметены. Обрезки бруса лежали в углу связанной стопкой.

Я прошёл по всей каморке ещё раз, теперь уже профессионально, и не нашёл, к чему прицепиться.

— Отличная работа, — сказал я.

— Сама в шоке, — призналась Олеся, — он тут третий раз настил перебирал. Я приходила в обед, он сидел на полу и мерил ладонью зазор.

В дверях каморки встала Марина с полотенцем через плечо, и голос у неё был возмущённый.

— Чего вы на него наговариваете-то всё время? Работал как человек, — сказала она, — пыль за собой убрал, в санитарную зону не совался. В два часа стучать прекратил, я его даже не просила второй раз. Нормальный он парень!

Олеся показала мне глазами на кухню. На краю стола стояла тарелка с недоеденным супом и стакан компота.

За два дня Саня добился в этом кафе того, чего официанты у Марины ждут годами. Его начали кормить. Все понятно.

Нормальный парень не заставил себя ждать.

— Смотрите, чё принёс!

Саня ввалился в каморку с пакетом размером с себя. Пакет был фирменный, плотный, с ленточками, из тех магазинов, куда я захожу раз в год и выхожу с чувством финансовой потери.

— Я подумал, — Саня уже разворачивал, — ну че они на голых досках-то будут. Надо ж по-человечески. Специально ездил.

Из пакета он достал роскошную лежанку, с бортиком, из плотной ткани приятного песочного цвета, с матрасом на молнии и съёмным чехлом. Вещь была дорогая, я определил цену с точностью до пятисот рублей и мысленно присвистнул.

Посреди бортика, крупно, золотыми нитками, шла вышивка.

«Грилень»

Олеся наклонилась ближе, прочитала ещё раз. Марина сняла с плеча полотенце.

Первым не выдержал я.

Смеялись мы втроём и долго, до слёз, до необходимости держаться за верстак. Олеся ушла к стене и сползла по ней на корточки. Марина хохотала басом, вытирая глаза тем самым полотенцем.

— Ну ты дурень, — выговорил я, — они грелени. Гре! От слова «греют», Саня. Не от гриля.

Саня стоял с лежанкой в руках. Он посмотрел на вышивку, перевёл взгляд на нас, и краска стремительно пошла у него от шеи вверх.

— Так на сайте… — сказал он тише, — я в поиске набирал, оно мне так и выдало…

— Оно тебе выдало по твоему же запросу.

— Я переделаю, — Саня уже заворачивал лежанку обратно в пакет, руки у него двигались слишком быстро. — Завтра отнесу, перешьют. Или новую возьму, у меня отложено.

— Стоять, — сказала Марина.

Она сказала это тем голосом, которым в этом зале останавливают пьяных, и Саня встал.

— Не слушай ты этих… серьёзных, — Марина забрала у него пакет и вытащила лежанку обратно. — Ты парень хороший, добрый. Не со зла делал, а от души, от души в этом городе редко кто чего делает. Пускай будет.

— Так там же с ошибкой…

— И пускай с ошибкой. Будем гостям загадку загадывать, правильно написано или нет. А кто вякнет, скажем, мы вас на внимательность проверяем. Кто заметил, тому скидка на компот.

Она положила лежанку на настил, расправила бортик и отступила, оценивая композицию.

Олеся поднялась с корточек, вытерла глаза и достала телефон.

— Так, — сказала она, — вношу. «Интерактив для гостей». Строкой в бизнес-план, отдельно.

— Чего вносишь? — не понял Саня.

— Твою вышивку. Она у меня теперь маркетингом становится, — сказала Олеся.

Саня посмотрел на лежанку, стоящую на его собственном настиле, на Марину, Олесю, которая уже что-то набирала в телефоне.

— Ну а чё, — сказал он, — я так и задумывал.

Домой в этот вечер я не пошёл. В полночь на объект заходил Алишер, вторая ночь, и на дежурство по клинике заступал человек, которому это дежурство обещали ещё в пятницу.

Дежурным во вторую ночь стройки заступил Петрович.

Он устроился в лаборатории, за своим столом, с кружкой чая и вечерней сводкой по реактивам. Дверь в коридор оставил открытой на ладонь, чтобы слышать стационар, а если точнее, чтобы слышать барса, который в этой клинике работал системой оповещения надёжнее любой сигнализации.

Из-за стены доносился ровный шорох работы. Алишер закрывал вторую половину короба.

В четверть первого на стол к Петровичу бесшумно опустился Феликс.

Сова приземлилась между кружкой и журналом реактивов, сложила крылья и уставилась на лаборанта янтарными глазами. Петрович отпил чаю и посмотрел в ответ.

— Провожу заполнение личного дела особо ценного специалиста, — объявил Феликс, — мероприятие плановое. Ваше личное дело в комендатуре отсутствует, что является недопустимым упущением.

— Ну заполняй, — сказал Петрович.

— Полное наименование должности по прежнему месту работы.

— Лаборант. Городская эфирная лаборатория. Сорок лет.— ответил Петрович.

— Сорок лет в одной организации, — Феликс щёлкнул клювом, — отмечаю стабильность, характеризующую положительно. Допуски?

— Первая форма по реактивам, вторая по приборам, — продолжил Петрович, — была ещё третья, её отменили вместе с отделом.

— Совмещения? Подработки? Связи с сомнительными структурами? — добавил Феликс.

— В молодости шабашил. — Петрович отставил кружку, — с отвёрткой. Ходил по конторам, чинил приборы по договорам, у кого регистратор встал, у кого центрифуга подшипник съела. Вечерами и по субботам. Дочка родилась, денег не хватало.

— Перечень организаций, — спросил Феликс.

— Птица, — сказал Петрович, — их было штук тридцать за десять лет. Я тебе половину названий не вспомню, они и сами давно закрылись. Была среди них и та самая кафедра, про которую я доку рассказывал. Насмотрелся я в те годы всякого.

Феликс переступил лапами по столу. Дальше он помолчал.

— Вопрос вне протокола, — сказал он, — личный. Вы работаете здесь третью неделю. Вы видели дракона, говорящих, изъятие импланта и сеанс. Вы не задали ни одного вопроса. С точки зрения безопасности объекта это подозрительно.

Петрович хмыкнул.

Всё это время он работал руками, потому что праздными они у него не бывали. Снял с полки лоток, достал дверцу Нюшиной кормушки, которую вчера сдали в ремонт по жалобе на скрип, и принялся разбирать петлю.

— Слушай сюда, птица. Кто спрашивает, того потом спрашивают в ответ. Приходят люди, садятся напротив и говорят, расскажите, пожалуйста, всё, что вам известно. И человек рассказывает, потому что ему известно.

Петля разошлась на две части. Петрович дунул на ось, потянулся за маслёнкой.

— Лаборант, который сорок лет видит чужие анализы, спит спокойно ровно до тех пор, пока не знает, чьи они. Пробирка без имени, и хорошо. Пробирка с именем, это уже твоё дело, и оно с тобой останется. Я так живу сорок лет.

— Это скромность? — уточнил Феликс.

— Это квалификация, — сказал Петрович.

Ось встала на место. Петрович собрал петлю, подвигал дверцу, послушал. Скрипа не было.

Феликс наблюдал за этой операцией сверху, склонив голову набок.

— Ремонт вне сметы, — сообщил он, — безвозмездно. Занесено в личное дело отдельной графой, с положительной характеристикой.

— Занеси, занеси. — сказал Петрович.

За фальшстеной, через два помещения, тяжело вздохнул Вэллор.

Феликс развернулся на звук всем корпусом. Петрович посмотрел на часы, висевшие над дверью лаборатории.

— Половина третьего, — сказал он, — рано ему. Ворочается.

В косяк постучали. Алишер стоял в дверях с кофром, весь в белой пыли от гипсокартона, закончил он на час раньше срока.

— Готово. Идём смотреть.

Короб стоял. От пола до потолка, сплошная светлая плоскость, в которой стык двери угадывался только на просвет, и то если знать, где искать. Алишер провёл ладонью по шву и отступил.

Петрович подошёл, примерился и ударил кулаком в середину плоскости.

Звук вышел глухой, короткий, без всякого отзвука, такой, какой даёт полуметровая кладка. Он ударил ещё раз, в стороне от первого, и третий раз внизу, у самого плинтуса.

— Монолит, — сказал он.

— Виброподвесы, — ответил Алишер, — и шумка в два слоя.

Петрович кивнул. Алишер кивнул в ответ и пошёл собирать инструмент.

Понедельник я закончил генеральным прогоном.

Прошёл маршрутом комиссии, медленно, от крыльца, останавливаясь там, где остановились бы инспекторы.

В холле стояли уголок потребителя с лицензией под стеклом и часы приёма. В книге отзывов лежали две записи, обе благодарственные и настоящие. Дальше по маршруту шли смотровые.

Новое крыло встретило свежей краской и запахом, который к утру должен был выветриться, а если не выветрится, сойдёт за подтверждение недавнего ремонта. Коридор был перекрашен целиком, и то место, где Ксюша с Саней сводили линию от пола до потолка, я нашёл только потому, что о нем знал.

Послеоперационная палата стояла пустой и вымытой. Кушетка застелена, штатив в углу свободен. Ни пса, ни листа наблюдений на стене.

Журналы Денисов разложил на стойке заранее, в том порядке, в котором их спросят. Кассовая книга Любови Степановны лежала рядом так ровно, что её хотелось сфотографировать.

Старый стационар я оставил напоследок.

Я подошёл к дальней стене, стукнул костяшкой в трёх местах и ударил ладонью. Звук был глухой.

Хорошо, Покровский. Одна сторона тупика закрыта.

Строевой смотр Феликс провёл сам, я в него не вмешивался.

— Учебная тревога! — объявил комендант, — режим радиомолчания, вводная. В помещение вошли посторонние. Ваши действия!

Нюша молчала. Она молчала с субботы, авансом, помня про яблочный паёк, и на вводную отреагировала тем, что молча легла на пол и закрыла глаза.

— Отставить изображать труп, — потребовал Феликс, — вы обычное животное, а не жертва режима. Ведите себя как свинья.

Нюша открыла один глаз, подумала и захрюкала. Хрюканье вышло настолько фальшивым, что Пуховик поднял голову.

— Достоверность низкая, — вынес Феликс, — но лучше речи. Принято. Хамелеон!

Хамелеон не отозвался.

Его искали несколько минут. Ксюша осмотрела стеллаж, Саня простучал подоконник, я дважды прошёл вдоль стены и ничего не увидел. Паскаль отозвался сам, когда чихнул от краски. Сидел он на дверном косяке, в двадцати сантиметрах от моего локтя, и повторял фактуру дерева вместе с сучком.

— Эталон конспирации, — сказал косяк с достоинством, — прошу отметить в протоколе.

— Отмечено, — сказал я, — вторник проведёшь на этом косяке.

Ночевать я остался в клинике, в ординаторской, на диване. Перед тем как погасить свет, я зашёл в старый стационар и постоял у стены.

Ответ пришёл сразу, коротко и глуше обычного, дракон уже уходил в сон.

«На время комиссии я сплю. Глубоко, до вечера. Пуховик страхует, он разбудит тебя раньше, чем я подам голос».

— Спасибо.

«Удачи, Покровский».

От двери пришла ровная тёплая волна.

«…я тут… спи, вожак… завтра трудный день у тебя…»

Утро вторника началось за два часа до открытия.

К девяти клиника выглядела так, как выглядят клиники в рекламных буклетах, которых у нас никогда не было. Любовь Степановна заняла пост за стойкой в отглаженном халате.

Смолина приехала от своего пациента с утренней сводкой в планшете, оболочка Ядра пятьдесят три процента, динамика ровная, пёс просится гулять. Ксюша расставила на стойке журналы по второму разу, потому что первый раз показался ей недостаточно ровным.

Денисов встал у двери с папкой в руках, бледный до зелени и с прямой спиной.

— Опись сверху, — сказал он мне, — всё по разделам. Я готов.

Звонок в дверь раздался ровно в девять ноль-ноль. Минута в минуту, с той пунктуальностью, от которой по загривку прошёл холод.

Я открыл.

На крыльце стояли трое. Двое мужчин с портфелями, оба незнакомые, в ведомственных пиджаках. А впереди них, с инспекторской папкой под мышкой, стояла Антонина Викторовна Комарова и улыбалась мне.

Дождалась своего дня.

— Доброе утро, Антонина Викторовна, — сказал я.

— Полная, плановая проверка, — ответила Комарова, согласно регламенту перерегистрации учреждения.

Улыбка от моего приветствия никуда не делась. Комарова произнесла свою фразу, глядя мимо меня, в глубину приёмной и протянула предписание на вытянутой руке. Я взял бумагу и прочитал целиком, включая номер и дату, потому что торопиться было некуда, а пока я читал, комиссия стояла на крыльце.

Двое за её спиной ждали молча. Первый, лет пятидесяти пяти, с портфелем и одышкой, стоял вполоборота и разглядывал вывеску. Второй, помоложе, держал наготове планшет с чек-листом и ручку.

— Проходите, — я отступил от двери.

Внутренний тумблер я перевёл ещё вчера, стоя у стены в стационаре.

Говори с ними скучно. Ровный голос, короткие ответы, ни одной шутки. В этом здании сегодня работал администратор среднего звена, у которого всё в порядке и который от этого немного скучает.

Денисов встретил их у стойки с папкой в руках.

— Денисов Кирилл Андреевич, второй врач. Документация по разделам, опись сверху, — произнёс Денисов.

Голос у него дрогнул на втором слове и выправился к четвёртому. Комарова смерила его взглядом, папку не взяла.

— Начнём с кассы.

Она пошла к регистратуре, а я понял её план на день. Финансы. Приход, расход и остаток, где у маленького пет-пункта всегда найдётся щель.

За стойкой её ждала Любовь Степановна.

Южный говор, круглые щёки и халат, отглаженный до состояния парадного мундира. Кассовая книга лежала перед ней раскрытой. Любовь Степановна стояла над ней скорбно и несокрушимо, и с той же готовностью не сойти с места до вечера.

— Кассовая книга за квартал, — сказала она, — Приходники в первой папке. Расходники во второй. Ленты по дням, вон в той коробке, разложены по числам.

Комарова села, надела очки и начала листать.

Я стоял в трёх шагах и не мешал. Молодой инспектор пристроился сбоку, поглядывая в свой чек-лист. Пожилой отошёл к окну, оглядел улицу и стенд с уголком потребителя, снял с крючка книгу отзывов и стал её читать.

Комарова листала быстро. Потом медленнее. На третьей папке она достала калькулятор и начала сверять остатки.

Что она там найдёт, я знал, потому что провёл над этими цифрами вечер пятницы. Остаток на утро вторника сходился с суммой в ящике до копейки, и копейку я имею в виду буквально, в субботу Любовь Степановна полтора часа искала расхождение в тридцать три копейки и нашла его в чеке за питьевую воду.

— Возврат от восьмого числа, — Комарова ткнула ногтем в строку. — Основание?

— Заявление клиентки, копия приложена, третий лист снизу, — Любовь Степановна даже не наклонилась посмотреть. — Женщина оплатила две вакцинации, а пришла с одним животным. Вернули в тот же день, сумма прописью, подпись её.

Молодой инспектор поставил галочку в чек-листе и слегка вздохнул. Пожилой у окна перевернул страницу книги отзывов.

Комарова листала кассу ещё десять минут, и я их считал. Ни одного нового вопроса за это время она не задала. По тому, как двигался её палец, было видно, что искать она умеет и что искомого здесь нет.

Книга закрылась резче, чем требовалось.

— Обход помещений, — сказала Комарова, снимая очки. — Начнём с нового крыла.

Любовь Степановна проводила её взглядом и очень медленно, беззвучно, выдохнула.

Первый раунд остался за нами всухую, это меня не радовало. Когда человек приходит с планом на кассу, а касса чиста, он не уходит домой. Он переходит к следующему пункту, и следующий пункт у него, как правило, готов заранее.

Новое крыло встретило комиссию запахом краски.

Запах я вчера считал проблемой, а сегодня он работал на нас, свежий ремонт видно, ремонт означает вложения, вложения означают серьёзность намерений. Молодой инспектор с чек-листом заметно оживился.

В операционной стоял стол под бестеневой лампой, покрытия стен и пола шли по нормативу. В стерилизационной работал автоклав, рядом лежал журнал контроля циклов. Потоки были разведены, чистая зона от грязной, с маркировкой на дверях.

Всё это стоило мне двух с половиной миллионов и работало сегодня галочками в чужом планшете.

— Автоклав, документы на поверку, — сказал молодой инспектор.

— Вторая папка, раздел четыре, — Денисов подал лист. — Поверка от апреля, следующая в октябре.

Галочка. Ещё галочка. Пожилой инспектор с одышкой заглянул в стерилизационную, кивнул и остался в коридоре, где было прохладнее.

Комарова шла впереди всех, не смотрела ни на автоклав, ни на журналы. Она искала другое.

В послеоперационной палате она задержалась.

Палата была пуста и вымыта. Кушетка застелена, штатив свободен, стойка для карты на стене пустая. Ещё в субботу здесь лежал шестидесятикилограммовый чёрный пёс с раскрытой оболочкой Ядра, и от этого пса в помещении не осталось ни шерстинки.

Комарова обошла кушетку. Заглянула за штатив. Постояла у окна, глядя на пустую палату.

— Койко-места используются? — спросила она.

— По мере поступления пациентов, — сказал я.— В журнале стационара всё отражено.

— Отражено, — повторила она.

Придраться было не к чему, и это, кажется, злило её больше.

Вольерная зона у нас в этот день выглядела скромно.

Нюшу и Феликса Саня увёл ещё в восемь утра, за здание, на дальнюю сторону двора, где под навесом стоят ящики и куда никакая комиссия по своей воле не пойдёт. Операция называлась «прогулка», Нюша ушла добровольно, потому что ей пообещали яблоко по прибытии.

Паскаль сидел на шкафу в процедурной, он просидел там весь день. Молодой инспектор дважды прошёл под ним, один раз облокотился о шкаф и сделал в чек-листе две пометки.

Пуховик лежал в стационаре, у дальней стены, на него у меня были документы.

Комарова просканировала его первым, ещё в коридоре. Браслет пискнул, выдал чип, категорию и владельца. Личный пет главного врача, четвёртый уровень, содержится в жилой части здания, к лечебному потоку отношения не имеет, все взносы уплачены. Она смотрела на экран дольше, чем требовалось, потом убрала браслет.

Грелени сидели в своём вольере и работали на публику лучше любого рекламного буклета.

— А это что за… — молодой инспектор наклонился к сетке. — Грелень? Вживую первый раз вижу.

— Двое, — сказал я. — На передержке по договору с заводчиком. Документы на обоих в третьей папке, чипы, родословные, договор.

Плюшка тем временем выбрала себе цель.

Молодой и Комарова её не интересовали. Она встала, подошла к сетке с той стороны, где стоял пожилой инспектор с портфелем и одышкой, села напротив него и включила на полную мощность урчание.

Пожилой инспектор постоял, опустил портфель на пол и присел на корточки перед сеткой. Лицо у него поменялось.

— Ишь ты, — сказал он. — Тёплая какая.

— Она греет, — сказал я. — По ним и порода называется.

— Тёплая, — повторил пожилой инспектор.

Он просидел у сетки ещё, поднялся, взял портфель и пошёл дальше. В чек-листе у него в тот день, я почти уверен, не появилось ни одной пометки в графе «замечания».

Комарова стояла в дверях и всё это видела.

— Осмотрели, — сказала она. — А теперь подсобные помещения и старый стационар.

В старый стационар она вошла первой.

Свежей краски и новых покрытий здесь не водилось. Тут была старая клиника, с которой всё начиналось: кушетка, два стеллажа, вешалка, дверь в мойку, в подсобку и дальняя стена.

Комарова прошла по помещению, меряя его шагами. Заглянула в мойку. Открыла подсобку, посветила телефоном в угол, закрыла. Дошла до дальней стены и остановилась.

Я стоял у входа, засунув руки в карманы халата, и не шевелился.

Она постучала костяшкой. Звук вышел короткий и глухой.

Ещё раз, левее, у самого стыка. То же самое.

Потом она приложила к стене раскрытую ладонь и медленно, всей плоскостью повела её вбок, до угла.

С той стороны стены, в двух метрах от её ладони, спал дракон. Он ушёл в сон в полночь и должен был проспать до вечера, мы лично договаривались.

— Стена капитальная, — сказала Комарова.

Это был не вопрос, поэтому я промолчал.

— Планировка соответствует техпаспорту, — сказал молодой инспектор, сверяясь со своей распечаткой. — Площади сходятся.

Пожилой сел на кушетку и рядом поставил портфель.

Комарова отошла от стены, я мысленно снял шляпу перед Алишером. Семьдесят тысяч по ночному тарифу окупились ровно в эту секунду.

— Документы на всех животных, находящихся на территории учреждения, — сказала она. — Всех.

— Ксения, третью папку.

Ксюша принесла папку, положила на кушетку рядом с пожилым инспектором. Комарова открыла её и стала перебирать листы.

Пуховик, чип, документы, взносы. Два греленя, чипы, родословные, договор передержки с подписью Жердева Тимофея Макаровича. Пухлежуй, чип, взносы. Шипучка, чип, взносы.

— Это всё?

— Нет, — сказал я. — Есть ещё пациент на амбулаторном лечении. Садок на подоконнике.

Комарова посмотрела на подоконник.

На подоконнике стоял садок размером с обувную коробку, а в садке сидела пчела.

— Что это?

— Пчела медоносная, — сказал я. — Магический пет первого уровня. Поступила в пятницу, извлечён подавляющий имплант, находится под наблюдением.

— На пчелу, — сказала Комарова, — тоже документы.

Я подал ей отдельный файл. Она открыла его и замолчала.

В файле лежала регистрационная карта и копия чипа-метки второго типа, для животных весом менее ста граммов. Замыкал пакет лист послеоперационного наблюдения за четыре дня, с ежедневными записями о двигательной активности и потреблении сиропа.

На пчелу у нас был пакет документов толще, чем на иную собаку. Оформляли мы его с Денисовым в субботу вечером, два часа, всерьёз, и всё это время я знал, зачем.

Молодой инспектор заглянул через плечо начальницы в лист наблюдений, прочёл строчку и издал звук, который постарался превратить в кашель. Комарова вернула мне файл и пошла в мойку.

Там она остановилась у сушилки и стала считать.

— Мисок восемь, — сказала она. — Кормушек шесть. Итого четырнадцать единиц посуды. Животных по вашему журналу, шесть. Как объясните?

Я открыл рот, но Любовь Степановна оказалась быстрее. Она возникла в дверях мойки, вытирая руки о полотенце, и заговорила первой.

— Так запасные же. У нас режим дробного питания на реабилитационных, шо ж вы, не знаете? Посуду каждый час меняем, грязную в мойку, чистую в работу. На одного зверя за смену три-четыре комплекта выходит. Оно и по регламенту так положено, по санитарии.

Комарова смотрела на неё некоторое время.

Регламента, на который ссылалась Любовь Степановна, не существовало в природе. Существовали общие санитарные требования, из которых при желании выводилось примерно что угодно, включая это. Сказано было с такой убеждённость в голосе, что молодой инспектор успел поставить галочку до всяких возражений.

Комарова достала блокнот и записала в него две строки.

Первая пометка за день.

— Перерыв двадцать минут, — сказала она. — Потом вернёмся к документации.

Служаки вышли во двор курить, Комарова села в свою машину и сразу заговорила по телефону.

Я вышел следом.

Пожилой инспектор с одышкой стоял под навесом на дальней стороне двора, курил и рассматривал ящики. На верхнем, в двух шагах от него, сидела сова.

Сова была крупная, с кисточками на ушах. Сидела она абсолютно неподвижно, слегка распушив грудь и уставившись в одну точку на стене дома напротив. Не двигалось на ней ничего, включая веки.

— Слушайте, — сказал пожилой инспектор, увидев меня. — А хорошая работа. Таксидермия высшего класса, я такие в музее видел. У какого мастера чучело заказывали?

— Ручная работа, — сказал я.

— Оно и видно. Перо к Перу.

Он затянулся и пошёл к машине, а я остался стоять.

Феликс не моргнул ни разу за всё то время, что инспектор стоял под навесом, и не моргал ещё какое-то время, после того, как хлопнула дверца.

Потом сова медленно повернула ко мне голову.

За неподвижностью я почувствовал сильное напряжение.

— Двадцать минут, — сказал я тихо. — Держись.

Из-за ящиков донеслось короткое, обиженное, но безупречно свинячье хрюканье.

В подсобке чай пили стоя.

Кружки держали в руках, чайник не выключали, дверь оставили приоткрытой, чтобы слышать приёмную.

— Ну? — сказала Любовь Степановна. — Докладывай.

Ксюша носила инспекторам во двор кофе, два раза, и со второго захода вернулась с новостями.

— Они там разговаривали! Я подошла, а они не заметили, ну то есть заметили, но не сразу. Тот, который постарше, с портфелем, он говорит второму, объект образцовый, чего мы тут четвёртый час сидим. А молодой ему, так, а начальница-то роет. А тот отвечает, роет, будто ей тут лично должны.

— Дословно так и сказал?

— Ну почти дословно! Он ещё сказал, что у него в двух других местах за неделю акты по три листа замечаний, а тут ни одного, и он бы уже уехал.

Любовь Степановна поставила кружку и посмотрела в потолок, производя расчёты.

— Значит, так, — сказала она. — Двое мужиков за нас. Не потому, что мы им нравимся, а потому, что им домой охота и лишней писанины не хочется. Это и хорошо, потому что акт-то подписывают все трое, а бумага у них общая. Она одна против двоих свои замечания вписывать не станет, ей потом их защищать перед своим же начальством.

— А если станет? — спросила Ксюша.

— Тогда ей нужна настоящая ниточка. Не кормушки эти. Настоящая. Вот наша задача до вечера ей настоящую и не дать.

Она достала телефон и набрала номер, не отходя от стола.

— Валечка? Люба это. Ты противень с капустой на шесть часов придержи, и с яблоком один. Не знаю ещё чем кончится, но придержи. Ага. Спасибо, милая.

Ксюша уставилась на неё.

— Любовь Степановна. Там комиссия.

— И шо?

— Ну как… вы пироги заказываете.

— А ты хотела, чтоб я сидела и ногтями стучала? — Любовь Степановна убрала телефон в карман. — Это на после. Как ни кончится, а есть захотят все. Победим — с пирогами. Не победим — тем более с пирогами, потому что на голодную голову горевать нельзя, это я тебе как человек с опытом говорю.

Ксюша молчала, вертя кружку в руках.

— Ну, — сказала Любовь Степановна. — Говори уже.

— Я не про комиссию.

— Так я поняла, что не про комиссию.

— Я про вечер, — Ксюша поставила кружку. — Феликс со вчерашнего дня сам не свой. Он мне утром инструктаж проводил по радиомолчанию, всем инструктаж, а голос… не такой. И он не спорил. Понимаете, он вообще не спорил, ни с кем, весь день. Он же всегда спорит.

— А сейчас он где? — спросила Любовь Степановна.

— За домом, на ящике. Изображает чучело, — ответила Ксюша.

Любовь Степановна вытерла руки и кивнула каким-то своим мыслям.

— Бодрится птица, — сказала она. — Значит, боится. Оно всегда так, кто громче всех порядок наводит, тот первый и трясётся. Ты с ним поласковей будь. Вслух не жалей, он этого терпеть не может. Просто рядом посиди.

— Он не любит, когда рядом сидят, — сказала Ксюша.

— Любит, — сказала Любовь Степановна. — Просто в протокол не заносит.

Она ополоснула кружку, поставила её на сушилку и пошла к двери. У двери остановилась и обернулась. Как будто хотела что-то сказать.

Но постояла ещё секунду, глядя Ксюше в спину, передумала и вышла в коридор.

А дальше началось самое интересное.

Документацию Комарова взяла в ординаторской, и вот тут стало ясно, ради чего был весь день.

Она разложила на столе три стопки, накладные на закупку, акты списания и журнал учёта препаратов. Разложила аккуратно, по датам, я понял, что стопки готовились заранее и что запрос в оптовую базу она отправляла ещё на прошлой неделе.

— Шовный материал, — сказала она. — Полигликолид, ноль-четыре и ноль-три. За август закуплено на сорок одну тысячу рублей. Норма расхода для пет-пункта вашей категории, до шести тысяч в месяц.

Денисов открыл свою папку.

— Резерв под сезонную нагрузку, — сказал он. — Конец лета, начало осени, у нас традиционно растёт травматизм. Закупка по акции, поставщик давал минус тридцать процентов при объёме.

— Буферные растворы для эфирных каналов, — Комарова перевернула лист. — Восемнадцать литров. При том, что процедуры с эфирными каналами вашей лицензией не предусмотрены выше второго уровня.

— Списание по срокам годности, — вступила Любовь Степановна. — У них хранение короткое, мы берём партией, часть уходит в списание. Акты все на месте, вон в той стопке, за подписями.

— Средства для наркоза, — Комарова говорила ровно, не повышая голоса, и от этого молодой инспектор перестал ставить галочки. — Расход за август превышает прошлый месяц в четыре раза. При том же количестве операций по журналу.

Она сложила руки на столе и наконец посмотрела на меня.

— Михаил Алексеевич. Я вижу две возможности, и обе для вас плохие. Либо закупки существуют только на бумаге, и тогда это финансовые приписки, а это уже не по моей части, это по другой. Либо закупки существуют в реальности, и тогда вы лечите то, что лечить не имеете права. Выбирайте.

В ординаторской стало тихо.

Вилка была построена грамотно. Денисов побелел так, что стал одного цвета с папкой, я видел, как он ищет третий вариант и не находит, потому что третьего варианта в её конструкции не было. Любовь Степановна набрала воздуха, и по объёму этого воздуха я понял, что сейчас будет искренний скандал на весь квартал и совершенно бесполезный.

— Люба, — сказал я. — Не надо.

Я открыл свою папку и положил на стол один лист.

— Копия заявления о перерегистрации учреждения на статус Большой Клиники. Подано в субботу, входящий номер вот, отметка вашего ведомства вот, дата и время приёма вот здесь.

Комарова взяла лист.

— С даты подачи заявления, — сказал я. — Учреждение обязано формировать материальные запасы по нормативам заявленной категории. Это не моя добрая воля, это требование, без выполнения которого нас не примут на выездной проверке готовности. Вот нормативы для Большой Клиники, я их распечатал, страница четвёртая, таблица два. Шовный материал, до пятидесяти тысяч в месяц. Буферные растворы, до тридцати литров. Средства для наркоза, по числу операционных, у нас их две.

Я подвинул к ней вторую распечатку.

— Вот наши фактические объёмы за август. По каждой позиции мы находимся ниже норматива. По буферным растворам, почти вдвое ниже, и это, кстати, замечание, которое вы вправе внести в акт, мы недоукомплектованы.

Пожилой инспектор наклонился к таблице и стал водить по ней пальцем.

— Мы не превышаем, — закончил я. — Мы готовимся, ровно как предписывает регламент, на который вы ссылаетесь с девяти утра.

Молодой инспектор снял колпачок с ручки и записал в свой блокнот, я разглядел, что записывает он мою формулировку, слово в слово, для собственного употребления.

— Складно, — сказал пожилой, разгибаясь. — Антонина Викторовна, у них по нормативам недобор идёт. Мы им замечание можем написать.

Комарова смотрела на лист с отметкой о приёме.

Она держала его долго, за это время её улика перестала ей быть и стала доказательством того, что клиника заранее и добросовестно готовится к смене категории.

— Копии накладных, — сказала она наконец. — Всех. За август и июль.

— Ксения снимет.

— И актов списания, — добавила Комарова.

— И актов списания, — согласился я.

Она забрала копии, сложила их в портфель, защёлкнула замок. Лицо у неё при этом было спокойное, и это спокойствие мне не понравилось сильнее, чем всё, что она делала до сих пор. Проигравший в скандал не лезет. Тот, кто молча забирает бумаги, приходит второй раз.

Хвост остался, она знала, что я это вижу.

— Переходим к акту, — сказала Комарова.

Акт писали в приёмной, сорок минут.

Молодой инспектор заполнял бланк от руки, пожилой диктовал разделы, Комарова стояла у стойки и молчала. В графу «выявленные нарушения» ушла одна строка, привести инвентарную опись в соответствие с фактическим наличием инвентаря, срок, тридцать дней.

Четырнадцать мисок и кормушек обошлись нам в одну строку и в ноль рублей штрафа.

В графе «заключение» стояло слово «соответствует».

Подписывали по очереди. Молодой расписался быстро, пожилой поставил подпись и число, придавив бланк локтем. Комарова взяла ручку последней.

Она подписывала медленно, было видно, что подписывает она перемирие с датой окончания, которую знает только она.

— Второй экземпляр ваш, — сказала она, отрывая копию. — До встречи, Михаил Алексеевич. Перерегистрация, процесс долгий.

— Всего доброго, Антонина Викторовна.

Дверь закрылась. Через стекло было видно, как трое идут к машинам. Пожилой что-то говорил на ходу, Комарова не отвечала.

Мгновение в приёмной держалась тишина.

Потом клинику прорвало.

— Ну знаете ли! — Нюша влетела в приёмную первой, потому что Саня как раз вёл их обратно. — Четыре часа! Четыре часа молчать! Я умею говорить, я имею право говорить, и вообще, вы её пальто видели? Это пальто из позапрошлого сезона, с плечами, а на её фигуре плечи нельзя, ей нужен прямой крой, я бы ей объяснила, если бы мне разрешили открыть рот! Оно бежевое! При её цвете лица!

На шкафу в углу приёмной проявился Паскаль.

Он проявлялся картинно, снизу вверх, начиная с хвоста, и делал это медленно, для эффекта.

— А я всё это время был здесь, — сообщил он. — Прямо здесь. Один из них поставил на меня локоть. Дважды.

— Это был шкаф, — сказал я.

— Это был я. Локоть был на мне, — проскрипел Паскаль.

Феликс вошёл в приёмную пешком, что само по себе было заявлением.

— Требую внести в протокол, — объявил он с порога. — Особые заслуги при исполнении. Личным составом в моём лице проведено четыре часа сорок минут в режиме полной неподвижности, включая двадцать две минуты непосредственного контакта с проверяющим на дистанции менее двух метров. Я не моргал. Вы понимаете, что это значит для совы?

— Понимаю, — ответил я.

— Не понимаете. Сове положено моргать. Это физиология. Я преодолел физиологию. — Он взлетел на стойку и развернулся к Ксюше. — Ксения, вопрос учреждения награды считаю решённым. Достаточно ордена. Небольшого. С лентой.

— Я к Вале за пирогами! — донеслось из коридора. — Личному составу готовиться к довольствию!

Феликс осёкся на середине.

— Довольствие, — сказал он тихо и с достоинством, — приму в порядке общей очереди. После оформления протокола.

Он полетел в подсобку первым.

Я отошёл к окну и набрал Смолину.

— Прошли, — сказал я, когда она взяла трубку. — Соответствует. Одно замечание по инвентарной описи.

— Поздравляю, — сказала она без всякого выражения, я понял, что она полдня ждала звонка. — По пациенту. Оболочка пятьдесят восемь, за сутки плюс пять. Утром вставал сам и требовал прогулки, я разрешила три минуты у подъезда на поводке. Швы чистые.

— Отлично, — сказал я. — Инфузию когда сняли?

— Сегодня в двенадцать, — ответила Смолина. — Держу катетер до завтра, на всякий случай. Кирилл Андреевич вчера завозил растворы, — добавила она. — Хотя они могли ждать. Я приняла.

Я посмотрел в окно, на пустое место, где несколько минут назад стояла машина Комаровой.

— Правильно сделали, — сказал я. — Всего доброго, Екатерина Андреевна.

Дальше копать в эту сторону я не собирался. У меня в клинике достаточно тайн, за которые я отвечаю. Эта была не моя.

В шесть я запер входную дверь и перевернул табличку. Клиника закрылась.

В стационаре Ксюша уже сдвигала кушетку к стене и раскладывала на столе то, что вечером понадобится Петровичу.

В кабинете на третьем этаже ведомства горела одна настольная лампа.

Комарова сидела за столом, на котором лежали копии накладных, актов списания и её собственный блокнот, раскрытый на странице с двумя строчками. Строчки были про мойку и посуду. Больше на странице ничего не было.

За день, потраченный целиком, с девяти до половины шестого, она получила акт со словом «соответствует» и замечание на четырнадцать мисок.

Она сняла очки и потёрла переносицу.

Тем, кто видел её в клинике, могло показаться, что она мстит. Так думали оба инспектора и почти все в этом здании, кто помнил, чем закончилась для неё та история с командировкой.

У неё была причина точнее.

В прошлом году в клинике на окраине она провела вечер, о котором с тех пор не рассказывала никому. Тогда она пришла с предписанием и с уверенностью, а ушла с ощущением, что её вели по коридору, как корову в загон. И что человек в халате, который был вдвое её младше и спокойнее, знал про её дела больше, чем следовало. Эфирный экстрактор, которого она не видела и не касалась. Инспектор, которого не существовало, и бланки, о пропаже которых она узнала слишком поздно, после них Сидоров перестал брать трубку.

У этого мальчишки на неё что-то было. Она не знала, что именно, и это незнание сидело в ней, ниже рёбер, и мешало спать.

Пока клиника росла, росло и то, что у него на неё есть. Утопить их первой, единственный способ не быть утопленной.

Она надела очки и придвинула к себе распечатку с формулировкой, которую утром записал её собственный подчинённый.

«С даты подачи заявления учреждение обязано формировать материальные запасы по нормативам заявленной категории».

Она перечитала фразу трижды.

Красиво. Чисто, коротко, с ссылкой, и заранее подготовлено, потому что такие бумаги не печатают за ночь. Мальчишка знал, что она придёт за накладными, и ждал её именно там, где она собиралась наступить.

Тем хуже для него.

Ненавидеть дурака унизительно. Ненавидеть умного противника можно с уважением, и вот эта разновидность ненависти долго держится и хорошо горит.

Она достала чистый бланк и стала писать.

Первый запрос уходил в оптовую базу, помесячная сверка отгрузок за двенадцать месяцев в адрес учреждения, с номерами партий. Второй, встречная проверка самого поставщика по линии лицензирования, основанием шли сомнения в достоверности первичной документации. Третий уходил в архив, поднять всё по объекту за время работы.

Штурмом это здание не берётся, она попробовала дважды. Значит, осада. Запросы, сверки, встречные проверки, каждая из которых сама по себе законна и безобидна, и любую из которых он обязан отработать в срок. Где-то на третьем месяце бумажный шов разойдётся. Он всегда расходится.

Она подписала три бланка, вложила их в папку для исходящих и убрала папку в сейф.

Перед уходом она подошла к подоконнику, где стоял фикус в керамическом горшке. Из шкафчика она достала мерную мензурку. Комарова налила в неё воды из графина ровно до отметки в сто миллилитров, вылила в горшок, ополоснула мензурку и поставила её на место, донышком к стене.

Свет она выключила в девятнадцать ноль-ноль. По графику.

К половине девятого стационар был готов.

Кушетка отодвинута к стене, свет приглушён, на столе разложено то, что подготовил Петрович, доступ, шприцы, ампулы с рабочей маркировкой. Сам он сидел на табурете у стола и в разговоры не вступал.

Панель в дальней стене была отодвинута. Вэллор вышел из проёма, прошёл к центру помещения и лёг, свернув хвост кольцом. За день он отоспался, и по тому, как ровно он держал голову, я видел, что ресурс у него сегодня есть.

Смолина висела на телефоне, с громкой связью и своим планшетом на другом конце.

Ксюша стояла у стеллажа с полотенцем в руках.

Оставалось привести пациента.

Он сидел на верхней полке, вжавшись в угол между стенкой и стопкой лотков, и оттуда объяснял, почему сеанс сегодня невозможен.

— Температура в помещении двадцать три градуса, — говорил Феликс. — При норме для процедур такого рода двадцать один. Отклонение два градуса, что для теплокровных с высоким метаболизмом критично.

— Норму ты сейчас придумал.

— Влажность не измерялась вовсе. Отсутствие замера влажности, это процедурное нарушение. Далее. Атмосферное давление за сутки упало на восемь миллиметров, а при падении давления снижается концентрация внимания, что для оператора, то есть для вас, недопустимо.

— Феликс, — не выдержала Ксюша.

— Далее, — продолжил Феликс. — Протокол предыдущего сеанса не оформлен надлежащим образом, а проводить второй при неоформленном первом, это товарищи, бардак и очковтирательство. Далее…

Он перечислил семь причин.

Я слушал все и считал, голос ровный, темп быстрый, лозунгов нет, ни одной цитаты из классиков. Феликс без лозунгов, это Феликс, у которого что-то не так.

— Хорошо, — сказал я, когда он закончил. — Семь причин записаны. А теперь честно.

Сова замолчала.

Молчала она долго. Ксюша за моей спиной перестала теребить полотенце.

— У всех там что-то есть, — сказал Феликс.

Голос стал тише на треть.

— У хамелеона был зал. Лампа, гул, коридор, стеллажи. У него отняли, но у него было. Я слушал протокол и понимал, что он рассказывает про место, в котором жил. — Он переступил на полке. — А у меня ничего. Я помню себя со склада на Обводном. До склада, ровное поле. Не темнота, товарищ Покровский, темнота, это хотя бы что-то. Именно ровное поле.

— Понимаю, — сказал я.

— Не понимаете, — он отвернул голову к стене. — Я боюсь, что там пусто. И боюсь, что не пусто. Оба варианта одновременно, и с этим невозможно работать, потому что от одного из них надо готовиться, а от какого, неизвестно.

Я сел на кушетку, чтобы оказаться с ним на одном уровне.

Дальше я говорил как врач, потому что врач у меня получается лучше всего. Вэллор рядом и держит канал, он умеет останавливать, Смолина на линии и видит показатели, доступ поставлен, препараты Петровича на столе, при первом же признаке перегрузки мы сразу прекращаем. У нас ни одного осложнения. Риск известен, управляем и мал.

Логика была безупречная. Она не работала.

Феликс вжимался в угол полки всё сильнее, и к концу моей речи между ним и стенкой не осталось воздуха.

Тогда Ксюша положила полотенце и подошла к стеллажу.

Садиться на корточки и тянуть к нему руки она не стала. Встала рядом с полкой, облокотилась на неё и заговорила вбок, в стену, как говорят с человеком, которому неудобно, когда на него смотрят.

— Феликс. Помнишь, ты первую неделю у нас не ел с руки?

Сова молчала.

— Ты ел только когда я отворачивалась. Я ставила миску, отходила к двери, стояла спиной и считала до ста. Ты думал, я не знаю, что ты ешь. А я слушала.

— Это была необходимая мера предосторожности, — сказал Феликс в стену. — В незнакомом расположении.

— Ага, — Ксюша кивнула. — Ты тогда тоже не знал, что у тебя за спиной. И ничего, живём.

Она помолчала. Потом продолжила.

— Слушай сюда. Что бы там ни было в твоей голове, хоть поле, хоть лаборатория, хоть кто ты там был до склада, ты останешься нашим Феликсом. Комендантом. С полкой, с протоколами, с довольствием и с орденом, который тебе Люба всё равно из фольги вырежет. Я это лично в любой протокол впишу, подпись поставлю и печать найду.

Феликс молчал.

Он молчал долго, и не спорил, он думал. Голова у него медленно повернулась от стены к нам, и он оглядел по очереди Ксюшу, дракона, лежащего посреди помещения, и стол с ампулами.

Клюв приоткрылся.

И в этот момент в дверь клиники постучали.

Стук был негромкий, с одинаковыми промежутками. Три удара, пауза, три удара.

— Половина десятого, — сказал Петрович. — Закрыто же.

— Кирилл, посмотри, кто, — попросил я.

Денисов вышел в приёмную. Я слышал, как он отпирает дверь и коротко о чём-то спрашивает. Потом он замолчал на середине фразы.

Вернулся он быстрым шагом.

— Михаил Алексеевич, — голос у него сел. — Подойдите.

За месяцы работы я слышал у Денисова разные интонации, включая ту, с которой он сообщал мне о вскрытой брюшине. Этой я не слышал.

Я пошёл, не задавая вопросов.

В приёмной горел дежурный свет. Входная дверь была приоткрыта, и на крыльце, на одной ступеньке, стояла Маша.

Десять лет, куртка не по погоде, застёгнутая до горла, хвост на резинке. Первая, кто привёл ко мне клиента. Человек, благодаря которому этот пет-пункт вообще не закрылся в первый месяц.

На руках она держала что-то маленькое, завёрнутое в кухонное полотенце.

— Здравствуйте, Михаил Алексеевич, — сказала Маша. — Посмотрите его?

— Конечно, проходи, — ответил я.

Я открыл дверь шире и отступил, пропуская её.

Она шагнула в освещённый холл, и я похолодел.

Маша шла ровно. Она смотрела строго перед собой, в одну точку где-то на уровне стойки, голова у неё при ходьбе совсем не двигалась.

Она не моргнула.

Я засёк это сразу. Ребёнок, вошедший с тёмной улицы в освещённое помещение, моргает сразу, это рефлекс, его нельзя отменить решением. Маша не моргнула ни разу, глаза у неё оставались широко открытыми и совершенно сухими.

— Маша, — сказал я. — Ты одна пришла? Мама знает?

— Мама на работе, — ответила она.

Ответила впопад, тем же голосом, каким говорила всегда. Странно.

— А как ты себя чувствуешь? — спросил я.

— Хорошо, — сказала Маша.

Она стояла посреди холла и держала свёрток. Куртка была застёгнута криво, на одну петлю выше, чем нужно.

Из коридора бесшумно вышел Пуховик.

Он остановился в трёх метрах, у стойки, и смотрел на полотенце у неё в руках.

Шерсть на загривке снежного барса поднималась медленно, по одному участку за раз, от лопаток к затылку.

— Он маленький, — сказала Маша, глядя мимо меня. — Он не ест.

Она приподняла свёрток, и край полотенца сполз.

Под полотенцем лежал серый котёнок.

Обычный, месяца полтора от роду, короткошёрстный, с крупными для такой головы ушами. Он был грязный, свалявшийся и настолько худой, что под шкурой читался каждый позвонок. Первое время я смотрел на него и думал про обезвоживание.

Потом он поднял голову и открыл глаза.

Радужки не было, склеры тоже. От века до века шли два ровных чёрных круга без блика и без дна. Свет в них уходил и не возвращался.

Я опустил взгляд котёнку на лапы.

Омутник. Детёныш омутного кота, вида, о котором я в Синдикате читал один закрытый обзор. Его выдавали под подпись, на сорок минут, в комнате без окон.

— Ксения, стой на месте, — сказал я. — Кирилл, назад, ко мне за спину.

Голос вышел тихий и такой, что оба выполнили команду до всяких вопросов. Я сместился на полшага, перекрывая им линию.

— Слушайте внимательно и не переспрашивайте. В глаза зверю никому не смотреть. Взгляд держим ниже подбородка. Если он поднимет морду, отворачиваемся и считаем до трёх. Работаем только по моей команде.

— А что… — начала Ксюша.

— Ниже подбородка, Ксения, — повторил я.

Маша стояла посреди холла и держала свёрток на согнутых руках, у самой груди. Смотрела она в пустоту над стойкой и, кажется, вообще не заметила, что в приёмной кто-то ещё есть.

Я подошёл к ней вплотную и очень мягко, снизу, потянулся ладонями под свёрток.

— Маша, дай-ка я его посмотрю, — сказал я. — Так будет удобнее.

Она отступила всем корпусом на шаг назад, без разворота головы, единого движения лицом, и прижала полотенце с котёнком к себе обеими руками. Шаг она сделала аккуратный, а всё остальное осталось неподвижным.

Руки я убрал сразу.

Отбирать было нельзя. Связь на детской нити рвётся только с той стороны, с которой поставлена, чужой рывок бьёт по опекуну, и десятилетнему ребёнку такой рывок обходится в нервную систему, а иногда и дороже. Об этом в закрытом обзоре было написано отдельным абзацем, с примерами, их я не забыл.

— Хорошо, — сказал я спокойно. — Держи его сама. Никто у тебя его не заберёт. Пойдём в кресло, тебе будет удобнее, и ему тоже.

Маша послушно пошла к креслу и села, продолжая держать свёрток на весу.

Денисов за моей спиной дышал через раз. Ксюша стояла, вцепившись в дверной косяк, и смотрела в пол.

— Это детёныш омутника, — сказал я вполголоса. — Омутный кот. Взрослый в природе почти безобиден, потому что охотится сам. А детёныш, если его бросили, выживает только одним способом. Он ловит взглядом первое крупное существо, которое над ним наклонилось, и вшивает ему одну-единственную команду.

— Какую? — прошептала Ксюша.

— Заботься обо мне любой ценой, — сказал я.

В приёмной стало тихо.

— Всё остальное у человека продолжает работать, — сказал я. — Ходит, говорит, отвечает на вопросы. Просто в голове стоит один приоритет, и он выше еды, сна, дома, страха, всего. Это не злая воля. У него нет злой воли, у него полтора месяца от роду и три дня без еды. Это инстинкт.

— А почему вы… — Денисов сглотнул. — Почему он вас не…

— Потому что он уже держит Машу. Ресурса на второго опекуна у него нет, он еле дышит.

Я подошёл к креслу и присел на корточки, глядя Маше на подбородок.

— Маша, ты как себя чувствуешь? — спросил я.

— Хорошо, — ответила она.

— Есть хочешь? — спросил я.

— Нет, — ответила Маша.

— Ты давно с ним ходишь? — спросил я.

— Надо было его спасать, — ответила Маша.

Тем же самым она ответила и на следующие два вопроса, голос у неё был ровный, её собственный, и от этого по спине шло холодом. Я знал эту девчонку с первого месяца работы. Она приводила мне клиентов, командовала во дворе мальчишками вдвое старше себя и один раз отчитала меня за то, что я неправильно держу её барсука.

Сейчас в кресле сидела она, отвечала её голосом, но ее самой здесь не было.

— Кирилл, готовь смотровую, — сказал я, поднимаясь. — Пелёнку, грелку, шприцы на два и на пять, физраствор, питательную смесь для новорождённых. И чистую хирургическую салфетку.

— Осмотр где? — спросил Денисов.

— Прямо у неё на руках начнём, а дальше посмотрим. По хорошему нужно перенести на стол, — ответил я.

Сначала я купил нам время.

Телефон мамы Маши у меня был записан ещё с весны, с истории про Тобика. Она взяла на втором гудке.

— Добрый вечер, это Покровский из пет-пункта. Не волнуйтесь, у меня всё хорошо. Маша ко мне зашла с найдёнышем со двора, котёнок слабый, мы им сейчас занимаемся. Она тут ассистирует, увлеклись оба, время потеряли. Я привезу её сам, часа через полтора.

Дальше я слушал про то, что Маша сегодня с обеда где-то бегает, что телефон у неё вечно разряжается, что она такая же, как её отец, и если бы не Михаил Алексеевич, то Тобика бы у них не было. Ни одного вопроса о том, почему ребёнок в клинике в десять вечера, задано не было. Легенда легла ровно, и я на этой лёгкости мысленно поставил себе минус, слишком хорошо мне верят люди в этом дворе.

— Полтора часа, — сказал я, убирая телефон. — Работаем.

В смотровой мы притушили верхний свет и оставили над столом лампу.

Осмотр зверя, которому нельзя смотреть в глаза, начинается с того, что глаза надо убрать. Я сложил хирургическую салфетку вдвое и накинул котёнку на голову, оставив свободными нос и рот.

— Ксения, держи через полотенце, — сказал я. Смотри ему на лапы. Кирилл, ты с левой стороны, твой сектор, таз и хвост, выше вообще не поднимайся.

— А если он… — не успел договорить Денисов.

— Не смотри, — сказал я. — И не проверяй боковым зрением, смотрит ли он из-под ткани. Ему хватит двух секунд, чтобы найти нового опекуна. Нам хватит одной твоей ошибки.

Котёнок начал драться, когда перенесли его на стол вместе с полотенцем.

От такого истощения звери обычно лежат, этот дрался. Он выкручивался всем телом, бил задними лапами, полз, цеплялся когтями за полотенце и дважды содрал салфетку с головы.

Оба раза Ксюша накрывала его обратно вслепую, ладонью, глядя строго вниз.

— Ух ты какой боевой, — приговаривала она. — Ух ты какой сильный. Ну куда ты, ну лежи, ну хороший же, ну.

Я работал руками и считал.

Вес около трёхсот граммов при норме для его возраста за шестьсот. Кожа не расправляется, складка стоит колом. Слизистые сухие. Температура на три с половиной градуса ниже нормы, и это при том, что его двадцать минут несли на руках у груди. Пульс частый и слабый, наполнение никакое.

Тут я поднял голову и посмотрел на Машу.

Она сидела в кресле в двух шагах и держала руки лодочкой, хотя котёнок лежал уже на столе, в пределах её досягаемости. Лицо у неё было каменное. Плечи поднялись, пальцы согнулись.

Котёнок рванулся сильнее. Маша окаменела ещё на ступеньку.

— Ксюша, темп вниз, — сказал я. — Отпусти наполовину. Кирилл, убери руки.

Я смотрел на них обоих и видел то, чего в закрытом обзоре не было ни строчкой. Чем сильнее бился детёныш, тем туже натягивалась нить, и тем меньше оставалось от девочки в кресле. Продолжи мы давить ещё пять минут, я получил бы два пациента вместо одного.

— Осмотр закончен, — сказал я. — Поверхностного хватит.

— Диагноз? — спросил Денисов.

— Истощение третьей степени, гипотермия, обезвоживание около двенадцати процентов, — сказал я. — Всё остальное будем смотреть потом.

Денисов посмотрел на шкаф с газовым наркозом и я понимал ход его мысли, усыпить зверя, нить рвётся сама, ребёнок свободен, дальше работаем спокойно.

— Нет, — сказал я.

— Я ничего не сказал, — ответил он.

— Ты посмотрел на баллон, — сказал я. — Наркоз он не переживёт. При такой температуре и таком наполнении сердце встанет на индукции, мы получим мёртвого котёнка и девочку, у которой нить оборвётся со стороны зверя. Второе, кстати, ещё хуже первого.

— Тогда что? — спросила Ксюша. — Мы же не можем просто… сидеть.

Я вытер руки и посмотрел на серый комок под салфеткой.

— Можем, — сказал я. — Детская нить стоит на двух опорах, на голоде и на страхе. Пока ему страшно и голодно, он держит опекуна и не отпустит, потому что это его единственный способ дожить до завтра. Сытость и тепло снимают её сами, изнутри, без нашего участия. Мы не будем его отбирать и усыплять. Мы будем его кормить с рук и греть. Это и есть лечение.

Денисов открыл рот и закрыл.

— То есть, — сказал он наконец, — терапия заключается в том, чтобы дать ему то, чего он требует.

— Именно, — ответил я.

Ксюша уже стояла у стола и набирала в шприц питательную смесь.

— Я принесу Плюшку, — сказала она.

Плюшка вошла в смотровую своим ходом и сразу поняла, зачем её позвали. За это время мы перенесли котёнка обратно к Маше.

Грелень забралась по подставленному Ксюшей стулу на стол, обошла лежащий свёрток, обнюхала его с трёх сторон и села вплотную, прижавшись боком, на колени Маши. Урчание пошло сразу, без раскачки, на такой мощности, что задребезжала крышка контейнера с ватой.

Свет мы притушили до одной настольной лампы.

Кормить начали с четверти кубика.

Ксюша держала шприц у самого носа котёнка и выдавливала по капле, дожидаясь глотка. Приговаривала она при этом непрерывно, тем самым голосом, от которого звери в этой клинике засыпают на второй минуте.

— Ну вот, — говорила она. — Ну молодец какой. Ну ещё капельку. Тёпленькое, вкусненькое, специально для тебя грели.

Руки Маши мы использовали как гнездо.

Иначе не получалось. Стоило переложить котёнка отдельно на пелёнку, он начинал искать и всё начиналось сначала. На знакомых ладонях он лежал спокойнее, глотал ровнее.

Я стоял и смотрел, как девочка под чужим контролем держит в руках того, кто её контролирует, и помогает нам его лечить. Такого я в своей практике ни разу не делал и до вчерашнего дня не поверил бы, что такое вообще бывает.

Первые кубика полтора котёнок глотал недоверчиво.

Он глотал и напрягался, ждал, что сейчас отнимут, это кончится и за едой последует что-то ещё, из-под края салфетки следил за нашими руками. Ксюша выдавливала следующую каплю, он снова глотал и напрягался.

На третьем кубике у него внутри что-то переключилось.

Живот, впервые за его короткую жизнь, оказался полным. Плюшка придвинулась ещё плотнее и накрыла его сверху, температура под ней пошла вверх. Котёнок сделал ещё два глотка, отвернул морду от шприца и уронил голову набок.

И обмяк.

Сознание он не потерял, он заснул. Первым сном сытого детёныша, которому не нужно ничего делать, чтобы дожить до утра.

Нить растаяла за мгновение.

Маша моргнула.

Просто моргнула, один раз, и я услышал, как Ксюша рядом со мной перестала дышать. Потом моргнула ещё, часто, несколько раз подряд. Спина, стоявшая прямой три часа, сложилась, и девочка осела в кресле, вся сразу, продолжая держать руки лодочкой.

— Маша, — позвал я. — Маша, посмотри на меня.

Она подняла голову.

В глазах у неё стояло выражение, с каким человек просыпается в незнакомой комнате. Она обвела взглядом смотровую, лампу, шприцы на лотке, тёмное окно за жалюзи, Ксюшу в халате.

— Здрасьте, — сказала Маша неуверенно. — А сколько времени?

— Десять двадцать вечера, — сказал я.

— Вечера? — удивилась Маша.

Дальше она заплакала.

Ксюша забрала у неё котёнка вместе с пелёнкой, положила на стол, Плюшка тут же перебралась на стол с помощью Денисова. Ксюша села рядом с креслом на корточки и обняла Машу за плечи.

Сладкий чай появился вместе с Денисовым, который принёс его молча и вышел.

— Я не знаю, — говорила Маша между глотками. — Я гуляла. Я во дворе была, у гаражей, и мяч искала, Санёк закинул. А там за трубой пищит.

— Так, — сказал я.

— И лежит. Маленький, серый. Я его взяла, он весь холодный, — говорила она. — Я его гладила, а он глазки открыл, я в них посмотрела, — она остановилась и уставилась в чашку. — А дальше как выключили.

— Что ты помнишь после этого? — спросил я.

— Всё помню, — сказала Маша, и вот это было хуже всего. — Я помню, что домой не пошла. Помню, что мне мама звонила, а я не взяла трубку, потому что руки заняты. Помню, как я шла. Я всё помню, только я не могла остановиться. Совсем. Надо было его спасать, и всё, и больше ничего было нельзя.

Я взял со стола фонарик и присел перед креслом.

— Посмотри на меня, — сказал я. — Не жмурься.

Зрачки сузились ровно, одинаково, обе стороны без задержки. Я убрал фонарик, проверил реакцию на движение пальца, спросил, какой сегодня день недели и в каком классе она учится, и получил два правильных ответа и один встречный вопрос про то, зачем я спрашиваю такие глупости.

Детская нить не оставляет следов на психике. Единственное милосердие этого вида, и то, судя по всему, случайное, детёнышу нужен работоспособный опекун, сломанный ему бесполезен.

— Всё в порядке, — сказал я. — Ты здорова.

Маша допила чай. Потом сползла с кресла, подошла к столу и заглянула через край, туда, где спал серый комок под меховым боком греленя.

— А он… — она шмыгнула носом. — Он теперь будет жить?

— Будет.

Я провёл осмотр через полчаса, когда котёнок ушёл в глубокий сон, а Машу Ксюша увела в приёмную кормить печеньем.

Под бестеневой лампой в новом крыле он выглядел ещё хуже, чем на моих руках в полутьме. Я уложил его на бок, прошёл пальцами по рёбрам и по животу, посмотрел слизистые и поднял веко.

Чёрный круг под веком остался чёрным. Спящий омутник не опасен, его нить требует открытого взгляда, и всё равно я поймал себя на том, что дышу через раз.

Ответ на главный вопрос нашёлся на эфирограмме.

Ядро у котёнка было крошечное, размером с фасолину, и по нему, вдоль всей поверхности, шли тёмные точки. Я насчитал одиннадцать. Потом ещё три с нижней стороны, куда сканер доставал хуже.

— Кирилл, посмотри, — сказал я.

Денисов наклонился к экрану, и я услышал, как он втянул воздух.

— Это то, что я думаю? — спросил он.

— Подвальный паразитоз, — сказал я. — Эфирные кровососки. Садятся на молодое Ядро, пока оболочка мягкая, и тянут понемногу, годами. Взрослому зверю это стоит вялости и плохой шерсти. Полуторамесячному это стоит всего.

— Поэтому его бросили, — сказал он.

— Да, — подтвердил я. — Выводок кормит того, кто растёт. Этот не рос, потому что всё, что в него попадало, уходило одинадцати нахлебникам. Мать оставила его у гаражей и увела остальных.

Денисов молчал, глядя на точки.

— Резать не будем, — сказал я. — Тут резать нечего, они не в тканях, они на оболочке. Схема химическая, поэтапная, в три захода с перерывами, между заходами капельницы и тепло. Дробное кормление каждые два часа первые сутки, дальше каждые четыре. Общий курс, три недели, если пойдёт гладко.

Он отошёл к стойке, открыл свой планшет и начал бухтеть.

— У нас нет ни одного протокола по кровососкам, потому что у нас нет лицензии на паразитологию высшего порядка. Препараты придётся брать под заказ, а это предоплата. Три недели капельниц на одного безнадзорного зверя без владельца, при том что владелец, это, простите, десятилетний ребёнок, который платить не будет.

Говорил он это, листая на экране остатки по счёту, прайс поставщика и график поставок на неделю.

— Кирилл, — сказал я. — Что там выходит по деньгам?

— Тысяч восемнадцать за курс, если брать полными упаковками, — сказал он, не отрываясь. — Могу выторговать пятнадцать, если возьму вместе с октябрьской заявкой. Заказ надо отправить сегодня, до полуночи, тогда придёт в четверг.

— Отправляй, — сказал я.

— Я и так уже собрал корзину, — проворчал Денисов.

Ворчание у Денисова означает согласие.

— Где размещаем? — спросил он.

Вопрос был по существу.

— Послеоперационная палата, — сказал я. — Она у нас единственная чистая после ремонта. И если поступит хирургия…

— Значит, хирургия ляжет в смотровую номер два, — сказал я. — Котенок переедет в угол за ширму.

Мы перенесли котёнка в палату вместе с гнездом, коробка, грелка под пелёнкой, борта из свёрнутого полотенца. Плюшка переехала вместе с ним и улеглась вплотную, как будто её тут заранее записали в штат. Капельницу поставили на минимальной скорости, в вену, которую я искал несколько минут.

Ксюша принесла лист бумаги, фломастер и скотч.

Крупными печатными буквами, с нажимом, она написала: «в глаза не смотреть». Подумала и добавила ниже, помельче: «Совсем».

Табличку приклеили над гнездом.

В клинике старый стационар занят так, что о нём нельзя говорить вслух. Сегодня мы поставили длительного инфекционного больного туда, где через неделю нам может понадобиться место для плановой хирургии, другого варианта у меня не было.

Клинике нужен третий блок. Карантинный, с отдельным входом, с уличными вольерами для тех, кого нельзя держать в общем воздухе, и с собственной мойкой. Место под него во дворе есть, а денег нет, потому что все деньги ушли в новое крыло.

Я записал это в ту же папку, где уже лежали фургон, вторая рекомендация и запросы Комаровой.

С антресоли в коридоре за нами наблюдал Феликс.

Он сидел там с самого начала, молча, молчание было другое, не как вчера. Он смотрел на палату, коробку, серый комок под меховым боком, и в позе у него не было той вжатости, с какой он вчера уходил в угол полки. Он смотрел с интересом.

Из приёмной донёсся Машин голос, требующий сообщить, во сколько за ней приедет такси.

Машина такси приехала за десять минут.

Маша спустилась с крыльца в сопровождении Ксюши и с последним печеньем в руке. Легенду мы отрепетировали дважды, она зашла в клинику со двора, принесла найдёныша, помогала с ним возиться, потеряла время. Ни слова о том, что она с этим найдёнышем ходила по городу четыре часа.

Перед выходом она попросилась в палату.

— На две минуты, — сказал я. — И правило помнишь?

— Ниже подбородка смотреть, — отчеканила Маша.

Она подошла к гнезду и остановилась, честно глядя в район коробки. Котёнок спал, вытянувшийся во всю длину под грелкой, Плюшка спала рядом.

— А можно я приду его навестить? — спросила она.

— Можно, — ответил я. — Позвонишь мне утром, скажешь, во сколько придёшь, я тебя встречу. Одна не приходи и без звонка тоже. Это условие.

— Ладно, — сказала Маша. — А как его зовут?

— Никак пока, — сказал я. — Ты нашла, ты и называй.

Она подумала, глядя, как котёнок во сне перетекает всем телом ближе к грелке и как следом за ним перетекает шкура.

— Он будет Кисель, — сказала Маша.

Так у пациента появилась биография.

В машине такси она молчала первые два квартала, а потом уснула, привалившись к двери, и проспала всю дорогу. Водитель вёл аккуратно и поглядывал в зеркало. Саня сидел рядом с ним.

Наверх я поднялся вместе с ней.

Мама открыла дверь сразу и минут пять рассыпалась в благодарностях, что довезли, и не бросили, она вообще спокойна, когда Маша с Михаилом Алексеевичем, потому что Михаил Алексеевич им Тобика тогда с того света вытащил.

Из глубины квартиры вышел Тобик.

Иглошёрстный барсук подошёл к хозяйке и ткнулся носом в её штанину. Обошёл её кругом, обнюхал вторую штанину, ткнулся в кроссовок и поднял на неё маленькие чёрные глаза с выражением, которого я у него никогда не видел.

От девочки пахло чужим хищником, барсук требовал объяснений.

— Тобик, ну Тобик, — сказала Маша с интонацией, от которой я мысленно снял шляпу. — Ну не начинай.

Обратно я сел на переднее сиденье.

— Слушай, Мих, — сказал Саня, когда такси выруливало со двора. — А правда, что этот, серый, он ей в голову залез? Ксюха сказала.

— Правда, — сказал я.

— И она четыре часа его таскала и не могла бросить? — спросил Саня.

— Не могла, — ответил я.

Саня помолчал, переваривая.

— То есть эта мелочь себе няню одним взглядом сняла, — сказал он мечтательно. — Просто посмотрел, и всё, готово. Слушай, мне бы так в пятницу с официанткой из «Ветерка год назад».

— С твоим взглядом, Саня, — сказал я. — Снимается только штраф за хулиганство.

— Обидно, но по делу, — согласился он.

Дальше я ехал молча и думал про маршрут.

Кисель не знал дороги к клинике. Полуторамесячный котёнок, лежащий за трубой у гаражей, не может знать про пет-пункт с зелёной вывеской в двух кварталах от этих гаражей. В его команде было слово «спасать», и всё.

Дорогу знала Маша.

Это её голова, приняв команду, начала искать место, где спасают, и нашла его сразу, без вариантов, потому что для неё это место существует с весны, с той ночи, когда её барсука вытащили из-под колёс. Ребёнок под контролем прошёл по городу и принёс зверя туда, куда, по его собственному внутреннему устройству, зверей приносят.

Клиника стала местом, куда несут спасать. Даже те, кто в тот момент ничего не выбирал.

Я не знал, гордиться этим или начинать беспокоиться.

В квартире Смолиной в это время шли последние замеры за сутки.

Дизель спал в углу гостиной, на подстилке, вытянувшись во всю длину и заняв половину свободного пола. Швы были сухие, попона снята ещё утром, катетер оставался в вене под фиксирующей повязкой. Оболочка Ядра держалась на пятидесяти восьми процентах при вчерашних пятидесяти трёх, и такой прирост шёл на сутки раньше графика.

Смолина сидела за столом и вносила цифры в лист.

Порядок в квартире стоял прежний, с одной поправкой, угол у окна теперь был палатой, и возражать против этого хозяйка перестала ещё дня четыре назад.

Звонок в дверь раздался в двадцать три десять.

За дверью стоял Денисов. Дежурство у него было послезавтра, растворы он привозил в воскресенье, и никаких причин находиться на этой лестнице в одиннадцать вечера у него не имелось.

— По телефону такие вещи не рассказывают, — сказал он вместо приветствия.

— Какие вещи? — спросила Смолина.

— У нас сегодня был омутник, — сказал он.

Смолина отступила от двери.

Чайник она поставила, не прерывая разговора, достала из шкафа две чашки. Вторая чашка встала на стол рядом с первой, и в этом доме такое случалось последний раз столько лет назад, что цифру она предпочла не вспоминать. Денисов увидел вторую чашку, задержал на ней взгляд и не сказал ни слова.

Разбор занял сорок минут.

— От наркоза отказался сразу, — рассказывал Денисов. — Я на баллон только посмотрел, а он уже сказал «нет».

— Правильно сказал, — Смолина села напротив. — Триста граммов, температура минус три с половиной, наполнение слабое. На индукции вы бы его потеряли, а нить оборвалась бы со стороны зверя, и девочку выносили бы на носилках. Он тебе это объяснил?

— В двух предложениях, — сказал Денисов.

— Он всегда в двух, — Она обхватила чашку ладонями. — А кормили как?

Денисов показал руками, шприц у носа, по капле, ожидание глотка. Изобразил, как Ксюша держала через полотенце и что при этом приговаривала, и изобразил похоже. Смолина издала короткий звук, который у неё, судя по всему, обозначал смех.

— Четыре придыхания на фразу, — сказала она. — Я считала на прошлой неделе.

Говорили они о работе, потому что на этой территории обоим было легко и оба знали, каково это, разговаривать с человеком, который понимает с середины фразы. Каждый раз, когда разговор подходил к краю рабочей темы, кто-нибудь из двоих делал шаг назад, к препаратам и схемам, и оба делали вид, что так и было задумано.

В половине двенадцатого Дизель проснулся.

Пёс поднял голову, посмотрел на людей за столом и встал. Прошёл к вешалке в прихожей, поднялся на задние лапы, снял зубами с крючка поводок и вернулся в комнату.

Поводок он положил Денисову на колени.

— Он ко мне ходит с этим три раза в день, — сказала Смолина. — Я разрешаю три минуты у подъезда.

— Я могу пятнадцать, — сказал Денисов. — Медленным шагом.

— Десять, — сказала Смолина. — И не давай ему тянуть.

Внизу, во дворе, включились два фонаря из четырёх. Крупный чёрный пёс шёл по асфальту неторопливо, останавливаясь у каждого второго куста, а рядом с ним шёл человек в очках, который на каждой остановке терпеливо ждал и один раз наклонился поправить фиксирующую повязку.

Со второго этажа, из окна наблюдали за прогулкой, чтобы убедиться, что пёс не тянет поводок.

Они вернулись.

Прощание в прихожей заняло время, несоразмерное содержанию. Обсудили график на четверг, маршрут до дома, расписание транспорта и снова график на четверг. Денисов дважды брался за ручку двери и дважды вспоминал что-то важное про катетер.

Дверь закрылась в двенадцать ноль пять.

Смолина вернулась к столу, села и подтянула к себе неофициальный лист.

Первая строка на нём была сделана в воскресенье и начиналась со слова «привёз».

Она дописала вторую, ниже:

«Гулял с ним двенадцать минут вместо десяти».

Строку она перечитала, закрыла папку и пошла мыть чашки.

В клинике к часу ночи горел только дежурный свет.

Саня спал в ординаторской на диване, не сняв кроссовки, потому что вернулся в половине первого и собирался прилечь на десять минут. Входная дверь была заперта на два оборота, жалюзи опущены во всём новом крыле.

В послеоперационной палате мерно капала инфузия.

Кисель спал в коробке под грелкой, лёжа на боку и вытянув передние лапы. Плюшка спала рядом, привалившись к борту. Над коробкой висел лист бумаги с надписью печатными буквами.

Первой пришла Нюша.

Мини-пиг вошла в палату молча, что для неё было поступком, и остановилась в двух шагах от гнезда. В зубах она держала яблоко из вечернего пайка, отложенное на утро, но до утра не дожившее.

Она аккуратно подошла к коробке, чтобы не задеть трубку капельницы, и положила яблоко у самого борта. Потом отступила и села рядом.

Над капельницей проступил Паскаль.

Он проступил на штативе, в трёх сантиметрах от регулятора, начиная с хвоста, некоторое время разглядывал спящего котёнка с выражением специалиста, оценивающего чужую работу.

— Серый, — сказал он шёпотом. — Ровный тон, без рисунка. На линолеуме сойдёт, на кафеле провалится, на дереве вообще беда.

Нюша посмотрела на него.

— Он не прячется, — сказала она. — Он маленький.

— Я и говорю, сойдёт, — повторил он.

Пуховик вошёл последним и никого не разбудил.

Барс обошёл палату по периметру, проверил дверь в коридор, окно, пересчитал присутствующих, задержавшись взглядом на каждом, и лёг у входа, головой к коридору. Отсюда просматривались обе двери и часть холла.

Панель в старом стационаре отошла в стороне в двадцать минут второго.

Вэллор вышел в коридор впервые за всё время. Он шёл медленно, ставя лапы бесшумно, вдоль стены, и в дверях палаты остановился, оценивая проём. Проём был шире его в холке на две ладони.

Пуховик поднял голову и снова опустил. Периметр держался.

Дракон вошёл, обошёл коробку и лёг в стороне от гнезда, свернув хвост. Голову он положил на лапы, и с этого места ему было видно всех, включая сову.

Феликс сидел на верхней полке стеллажа с медикаментами, у самой стены.

Он сидел там с полуночи, не сказав никому ни слова, смотрел вниз, на коробку.

«Ты не спишь четвёртую ночь», — сказал Вэллор.

Голос дракона в этой комнате слышали все, кроме спящего котёнка и человека в ординаторской.

— Провожу ночное дежурство, — ответил Феликс. — Личный состав пополнился. Пополнение требует наблюдения.

«Пополнение наблюдают снизу, от гнезда, — сказал дракон. — Ты сидишь наверху, у стены. Отсюда удобно уходить, а не наблюдать».

Сова промолчала.

«Твой страх законный, комендант. Я не буду говорить тебе, что бояться нечего, потому что не знаю, что у тебя там. Скажу одно. То, что под прошивкой, уже случилось. Оно случилось давно, и оно с тобой всё это время, независимо от того, смотришь ты на него или нет. Сеанс ничего не добавит и ничего не отнимет. Он изменит одну вещь, ты перестанешь гадать».

Феликс переступил на полке.

— А если там нечто, порочащее личный состав? — спросил он тихо. — Если я, к примеру, был не тем, кем себя считаю? Если я числился по другому ведомству?

Тут в разговор влезла Нюша.

Она влезла шёпотом, что стоило ей заметного усилия, и заговорила, глядя не на дракона, а на сову.

— Мне тоже было страшно, — сказала она. — Про клетки вспоминать. Я вообще про это думать не могла, у меня уши начинали чесаться. А рассказала, и знаешь, что стало?

— Что? — спросил Феликс.

— У меня теперь карта есть, — сказала она. — И лампа, зал этот, где ряды. Оно у меня всё равно внутри было, только я про него не знала. Теперь знаю, и оно лежит на бумаге у доктора в папке. Мне даже легче стало. Оно снаружи теперь тоже, не только у меня.

Вэллор повернул голову к свинке и наклонил.

Феликс долго молчал.

Он смотрел вниз, на коробку, где спал полуторамесячный котёнок с одиннадцатью нахлебниками на Ядре, у которого вся память была ещё впереди и который сегодня впервые в жизни лёг спать сытым.

Потом сова подняла крыло и провела клювом вдоль махового пера, от основания к концу. Потом перешла ко второму. Потом к третьему.

Он приводил себя в порядок молча, тщательно, пером за пером, и на это ушло минут двадцать.

Пуховик у двери коротко выдохнул через ноздри.

По барсьим меркам это была овация.

Утром клиника открылась в девять, как всегда.

Кисель пережил ночь. Температура поднялась на два градуса, обезвоживание отступило до восьми процентов, капельница отработала штатно, шесть кормлений по графику прошли без срывов. Яблоко у борта коробки лежало нетронутым.

Плюшку сменил Рогалик.

Пересменка прошла без нашего участия. Ксюша пришла в палату в девять с небольшим и обнаружила, что Плюшка спит в вольере, а у гнезда сидит второй.

Любовь Степановна внесла это в график отдельной графой.

— Пишу так, смена с восьми до восьми, — объявила она. — Кормление на посту, там же. У них там свой порядок, я в него не лезу, я его обслуживаю.

Я осторожно планировал день, в смотровой, за чашкой кофе.

Сеанс вчера сорвался на самой верхней точке. Феликс дошёл до края и не шагнул, потому что в дверь постучали, и как это на нём отразилось, я не знал. Давить нельзя. Возвращаться к теме первым тоже, потому что любой мой вопрос он услышит как требование.

Значит, очередь передвигается. Нюша готова и напоминает об этом каждые полчаса, вчера напомнила четырежды, причём дважды с уточнением про яблоки в карамели, которые полагаются участникам протокола по её личному мнению.

Я допил кофе и вышел в холл, чтобы сказать Ксюше про заказ препаратов.

С антресоли на стойку передо мной слетел Феликс.

Сел он ровно, сложил крылья и выпрямился. Перья лежали волосок к волоску, грудь белая, чистая, спина прямая.

За его спиной, в дверях коридора, стояла делегация.

Нюша в первом ряду, помытая и подозрительно молчаливая. Пуховик рядом с ней. На косяке, в двадцати сантиметрах над ними, идеально повторял фактуру дерева Паскаль, я его заметил только потому, что он шевельнул кончиком хвоста.

Феликс посмотрел мне прямо в глаза.

— Я готов, — сказал он, чеканя каждое слово. — Начинаем.

Смолина разложила препараты слева от Феликса и рядом поставила планшет. Ксюша стояла справа, с полотенцем через локоть. Нюша и Паскаль устроились у дальней стены, на оговорённой дистанции, Пуховик занял место у двери. Я встал у входа, откуда всех видно.

— Прежде чем приступить, — объявил Феликс. — Прошу занести в протокол.

Голос у него дрожал на каждой второй гласной. Он это слышал и продолжал говорить.

— Пункт первый, — сказал он. — Показания даются добровольно, по собственной инициативе личного состава. Пункт второй. Сведения, порочащие честь и достоинство коменданта, оглашению не подлежат и в письменные носители не заносятся. Пункт третий, при обнаружении материалов, компрометирующих учреждение, процедура немедленно прекращается. Пункт четвёртый…

— Критерии остановки у меня, — сказала Смолина, не поднимая головы от планшета. — Пульс выше двухсот сорока, дыхание чаще ста двадцати, судорожная активность любой степени, — весомо сказала она. — При любом из трёх я останавливаю сеанс, и моё решение не обсуждается. Дозировки тоже у меня. Всё остальное, лирика.

Феликс развернулся к ней всем корпусом.

— Лирика? — спросил он.

— Лирика, — повторила Смолина. — Устав тебе там не понадобится.

Голос дракона накрыл стационар и остановил спор на середине слова.

«Туда, куда мы пойдём, ты попал раньше всех уставов. Там их ещё не было. Ни твоих, ни чужих».

Феликс замолчал.

Он стоял на столе, взъерошенный на груди, и было видно, как у него от дыхания ходят перья. Регламент кончился, до сеанса оставалась минута.

Ксюша протянула руку и начала гладить его по спине.

Она делала это как всегда, двумя пальцами, вдоль пера, от затылка к плечам. Феликс продержался три движения. На четвёртом он прикрыл глаза и доверчиво прижался головой к её ладони, всем весом, чего про посторонних никогда себе не позволял.

— Начинаем, — сказал он тихо.

Смолина ввела препарат.

Дальше пошла работа.

«Слой», — сказал Вэллор.

Пауза.

«Тяжёлый. Старая прошивка, лежит давно и слежалась. Такую не снимают, её приходится расслаивать».

— Пульс сто девяносто, — сказала Смолина. — Ровный.

«Иду глубже. Точка входа есть».

— Что там? — спросил я.

«Зелёный свет».

Ксюша посмотрела на меня поверх стола. Тот же зелёный свет, что у Паскаля, что у Нюши. Третий раз подряд.

Феликс заговорил.

Голос у него изменился. Из него ушли интонации и осталась ровная речь без ударений, какой не бывает у живого человека и уж тем более у этой птицы.

— Клетка. Прутья частые, — говорил он. — Пол железный, холодный. Я маленький.

— Сколько вас? — спросил я.

— Шесть, — ответил он. — Слева три, справа два. Я четвёртый от края.

В трансе, под прошивкой, полутора месяцев от роду, он посчитал соседей и запомнил своё место в ряду, и я вдруг понял, что вижу начало всего, что этот комендант делает в моей клинике каждый день.

— Дают корм, — сказал Феликс. — По кускам. Мне два. Соседу справа ноль.

В стационаре стало тихо.

— Сосед справа маленький, — продолжал он. — Он не достаёт до кормушки. Он пищит.

Пауза.

— Я беру свой кусок клювом и толкаю через прутья. Толкаю долго, — говорил Феликс. — Прутья частые, кусок не идёт. Я его разминаю и толкаю дальше по кусочку.

Никто не двигался.

— Он ест, — сказал Феликс тем же чужим голосом. — Теперь он не пищит.

Я стоял у двери и смотрел на лица.

У Ксюши по щеке шло мокрое, она этого не замечала, потому что продолжала гладить сову вдоль пера, не сбиваясь с ритма. Нюша у дальней стены села на пол, Паскаль проступил целиком и больше не прятался. Смолина держала планшет уже двумя руками.

Никаких лозунгов там не было. Полутора месяцев от роду, в железной клетке, на голодном пайке, птенец отдавал свою еду тому, кто не дотягивался.

«Идём дальше, — сказал Вэллор. — К тому дню, когда его выносили».

— Пульс двести десять, — сказала Смолина. — Держу.

«Коробка», — передал Вэллор.

— Коробка, — повторил Феликс. — Картон. Внутри тряпка. Крышка сверху, щель у края.

— Что видно в щель? — спросил я.

— Ничего, — ответил Феликс. — Темно. Меня несут.

Голос оставался ровным, и от этого рассказ шёл тяжелее, чем если бы он кричал.

— Качает, — продолжал он, — Идут ступеньки, я считаю, восемь. Потом ровно. Потом остановились.

Он замолчал.

— Феликс? — сказал я.

— Звук, — сказал Феликс.

Я подобрался.

— Какой звук? — спросил я.

— Тяжёлый, — ответил Феликс. — Идёт снизу, через пол. Ту-дум. Ту-дум. Ту-дум.

Ксюша перестала гладить.

— Он повторяется, — сказал Феликс. — Одинаковый. Долго. Я считаю. Тридцать восемь. Тридцать девять. Сорок. Он не кончается.

— Пульс двести двадцать пять, — предупредила Смолина.

«Он у края прошивки, — сказал Вэллор. — Дальше ничего нет, все стёрто. Вывожу».

— Ту-дум, — сказал Феликс. — Ту-дум. Стены, вода в поилке дрожит. Потом тише.

— Двести десять, — сказала Смолина. — Идёт вниз.

«Выхожу».

Вэллор выводил его долго, минуты три, делал это мягче, чем в прошлые разы, он учился на каждом сеансе. Феликс сам прошёл край. Он покачнулся на столе, шагнул вбок, и Ксюша успела подставить ладони.

Сова открыла глаза.

Первое время он смотрел в потолок. Потом моргнул, подобрал лапы и уставился на всех сразу.

Я ждал, что он потребует протокол.

— Делиться, — сказал Феликс.

Голос был свой, хриплый.

— Это моё, — сказал он. — Моё. Не вшитое.

Я стоял и складывал в голове то, что мы только что увидели.

Идеология легла сверху. Кто-то вписал в эту птицу довольствие, ведомости и порядок, но вписал на то, что там уже было. Птенец разминал клювом кусок и толкал его через прутья без всяких инструкций, потому что был так устроен. Прошивка дала ему слова, они оказались чужие. Дело было своё.

«Прошивку кладут на что-то, — сказал Вэллор. — На пустое место она не ложится, соскальзывает. Ты был им до того, как тебя написали, комендант».

Феликс молчал. Я решил его подбодрить.

— Кирилл, возьми чистый журнал из тех, что мы закупали к комиссии. Прошитый, с нумерацией.

Денисов принёс журнал через минуту и положил на стол, ещё не понимая зачем.

— Пиши на обложке: «Журнал обхода помещений». Внутри, на первом листе: обход проводится ежедневно, дважды, с пересчётом поголовья. Ответственный за ведение — комендант клиники Покровского — Феликс. Результаты докладываются главному врачу.

Ручка у Денисова скрипнула и остановилась.

— Кто ответственный? — переспросил он. — Комендант?

— Да, — улыбнулся я. — Комендант. Так и пиши.

Феликс поднялся на ноги.

Он выпрямился, вытянулся во весь рост и один раз коротко поднял правое крыло, прижав его к груди. Для него это была лучшая награда — признание собственной значимости.

Потом сел обратно.

— Сеанс закрыт, — сказала Смолина. — Состояние, норма. Восстановление, сутки, работа исключена, включая обходы.

— С завтрашнего дня, — уточнил Феликс.

— С завтрашнего, — ответила Смолина.

Она собрала препараты в лоток, забрала планшет и, проходя мимо меня к двери, сказала вполголоса:

— Хороший сеанс. Лучший из двух.

Ксюша уже волокла из процедурной свою карту.

Карту она разложила прямо на кушетке.

За две недели лист превратился в приличный документ, зал с рядами боксов, пост дежурного с зелёной лампой, коридор с дверями по правой стороне, отметка, постоянный гул через пол. Сбоку шёл столбик из тридцати девяти адресов.

— Товарняк, — сказала Ксюша. — Это же товарняк, да? Ту-дум, ту-дум, это колёса на стыках!

— Тяжёлый состав, — сказал я. — Идёт медленно, стыки считаются поштучно. Феликс насчитал сорок ударов и остановился, потому что состав не кончился. Это не электричка и не трамвай. Это грузовой, и он идёт близко.

— Насколько близко? — спросил Денисов.

— Вода в поилке дрожала, — сказал я. — Значит, вибрация доходит до здания через грунт. Это метров сто, максимум сто пятьдесят. Дальше по грунту так не берёт.

Ксюша уже держала карандаш.

— Тогда четвёртый фильтр! — она подтянула к себе список. — Старое здание, подвал, гул и товарные пути в пределах ста пятидесяти метров. У меня есть карта веток, там все грузовые линии по городу.

Она разложила вторую распечатку поверх первой и начала вычёркивать.

Работала она минут двадцать, вслух, комментируя каждый адрес. Складской комплекс на юге отвалился, потому что ближайшая ветка проходила в километре. Мебельная фабрика отвалилась по гулу, у них три года назад встало производство.

К концу двадцати минут в списке осталось шесть строк.

Все шесть лежали в одном районе, вдоль одной грузовой ветки, в пределах трёх километров друг от друга.

Я смотрел на этот кусок карты и понимал, что у нас впервые появилась география. Шесть адресов, которые можно объехать за один день на одной машине.

— Разведка, — сказал Паскаль.

— Мою кандидатуру считаю очевидной, — сказал он. — Я невидим, мелкий, я исторически подготовлен к этой местности. Я там был.

— Ты был там в коробке, — заметила Нюша.

— А ты там была в клетке, и что? — сказал Паскаль.

— Несанкционированная операция, — вмешался Феликс. — Смета не утверждена. План эвакуации отсутствует. Ответственный за связь не назначен. Категорически возражаю.

— Ты вообще нетранспортабельный, — сказал Паскаль. — Тебе Екатерина Андреевна дала сутки покоя!

— Стоп, — сказал я.

Стационар замолчал.

— Шесть адресов, это район, а не адрес, — сказал я. — Соваться туда наугад, значит проверить пять пустых мест и на шестом дать понять, что нас интересует именно оно. Мы работаем один раз. Будем готовить разведку, узнаем, кто владелец каждого здания, что там числится, кто и когда туда ездит. И только потом кто-то из вас пойдёт смотреть.

— Кто-то из нас, — уточнил Паскаль. — Прошу отметить формулировку.

«Он прав», — сказал Вэллор.

Дракон поднялся с пола и вытянув шею, потянулся.

«Лабораторию не нашли за двадцать лет не потому, что её хорошо прячут. Её не нашли потому, что все, кто искал, спешили. Найдёт её тот, кто придёт один раз и правильно».

— Слышали? — спросил я.

— Слышали, — мрачно сказал Паскаль.

Дальше я раздал работу.

— Ксюша, сводишь список с картой веток и вешаешь у себя, не на видном месте. Кирилл, на тебе владельцы, — сказал я. — Выписки по всем шести адресам, кто собственник, арендатор, с какого года, есть ли смена учредителей. Через открытые источники, никаких запросов от нашего имени.

— Понял, — сказал Денисов. — Дня три.

— Екатерина Андреевна, — я повернулся к ней. — Что по вашему пациенту?

Смолина посмотрела в планшет, хотя цифры она знала наизусть.

— Утренний замер, шестьдесят семь процентов, — сказала она. — Порог шестьдесят пять пройден ночью. Кризисный период закончен, дальше обычное долечивание, швы, контроль, режим. Дома он мне больше не нужен.

— Значит, забираем, — сказал я.

— Я машину забрала из ремонта в четверг, — сказала Смолина. — Могу на ней привезти, но одной мне будет тяжело с таким зверем. Я… как бы это сказать… не самый уверенный водитель в мире. Далеко не самый уверенный. И если Дизель будет лезть ко мне в дороге, я могу…

— Понял, — прерваля я её. — Езжайте вдвоём с Кириллом. Он с документами на перевозку, ты за рулём.

Денисов открыл рот, закрыл его и пошёл собирать вещи.

Вэллор двинулся к проёму в стене. Уже развернувшись боком, чтобы пройти, он сказал так, чтобы услышал только я.

«Третьей пойдёт Нюша».

— Почему она? У Паскаля сеанс не закончен. Повтор ему ставили на вторник, вторник забрала комиссия, и он ждёт с пятницы.

«У хамелеона под прошивкой коробка и полка. У совы клетка. Нюша помнит зал целиком и то, что в нём делали с другими, при ней. Такое не разбирают по кускам, туда либо идут сразу, либо не идут вовсе».

— Что тебе нужно от меня?

«Препараты и врач с секундомером. Держать канал буду я, а выводить придётся не мне. Ей понадобится голос, на который она пойдёт из зала обратно, и голос должен быть тот, которому она верит без проверки».

— У Феликса им был не ты.

«У совы им была Ксюша, — согласился дракон. — И у свиньи будет она же. Готовьте её, Покровский, а не препараты».

Нас прервала Ксюша, которая объявила церемонию через двадцать минут после того, как за Вэллором встала панель.

Объявила она её в приказном порядке, встав посреди стационара с картонной коробкой в руках.

— Всем, кто проходил сеанс, — сказала она, — полагается награда. Я так решила.

— Основание? — уточнил Феликс.

— Основание, было страшно, — сказала Ксюша. — А вы всё равно легли.

Феликс подумал и признал основание достаточным.

Первой вызвали Нюшу.

Ксюша из коробки вытащила пакет, из пакета крупные банты на резинках, алый, белый в мелкий горох и синий с блёстками.

— Синий вечерний, — пояснила Ксюша. — На особые случаи.

Дальнейшие полчаса стационар работал примерочной. Нюша перемерила перед зеркалом все три, которое Саня по её требованию притащил из подсобки, и после каждой примерки требовала оценок, поименно, включая Пуховика. Барс один раз моргнул, что засчитали за высшую похвалу.

Вторым шёл Феликс.

Ксюша достала из коробки плоский свёрток и молча его развернула.

В строгой чёрной рамке под стеклом, отпечатанный на хорошей бумаге, смотрел прямо перед собой человек в шинели, с бородкой клинышком и с лицом, которое на службе никогда не улыбалось. Феликс Эдмундович Дзержинский.

— Ты просил, — сказала Ксюша. — Тогда перед ремонтом. Я сказала, как новое крыло откроем, так и повешу. Крыло открыли.

Феликс оцепенел.

Он смотрел на портрет не двигаясь, в помещении никто не произнёс ни слова.

Потом сова облетела по кругу стационар.

Он выбирал место. Стену над кушеткой отверг, простенок у двери тоже. Опустился на стеллаж, оглядел угол над своей антресолью и коротко клюнул стену в точке на уровне человеческого лица.

— Здесь, — сказал Феликс.

— Точно? — спросила Ксюша.

— Здесь, — ответил Феликс. — Видно с поста дежурного, от входа, солнце не бьёт. Гвоздь потребую у Шестакова.

Саня прибил портрет вымерив уровень и трижды переспросив, ровно ли. Феликс сел на антресоль рядом с рамкой и больше в тот день оттуда не сдвинулся.

Третьим был Паскаль.

— Тебе сладкое нельзя, — начала Ксюша извиняющимся тоном. — Совсем. У вас от сахара печень садится, я читала.

— Мне уже сообщили, — скорбно сказал хамелеон. — Дважды.

Она достала из коробки сооружение, при виде которого Денисов в дверях снял очки.

Это был гамак. Персональный, размером с ладонь, из мягкой сетки на дугообразной рамке, а над ним на кронштейне крепилась вертушка с четырьмя мягкими лопастями. Рукоятку следовало заводить, как механическую игрушку, и лопасти при вращении проходили ровно над серединой гамака.

— Чесалка, — объяснила Ксюша. — Для брюшка. Ложишься, заводишь, оно само.

Паскаль молча забрался в гамак, лёг на спину, растопырил лапы и завёл рукоятку хвостом.

Лопасти пошли.

— Цивилизация, достигла пика, — сказал Паскаль, не открывая глаз.

Я стоял в дверях и смотрел на старый стационар.

На стене висел портрет. Под ним сидела сова, приводившая себя в порядок. Посреди помещения мини-пиг в белом банте в горошек изучала себя в зеркале, повернувшись к нему боком. У окна раскачивался гамак с механической чесалкой, из которого торчал хвост. У стены лежал снежный барс и наблюдал за всем молча.

За фальшстеной спал дракон.

Некоторое время назад в этом помещении стояли две кушетки и шкаф.

Клиникой это место сейчас не выглядело. Оно выглядело домом, в котором живут, и мне понадобилось время, чтобы понять, что меня в этой мысли ничего не смущает.

— Кстати, — сказал Паскаль из гамака, не открывая глаз. — Я, между прочим, теперь отдохнувший. В отличной форме. К разведке готов как никогда.

— Заметано. Через две недели, — сказал я.

— Через две недели я буду ещё отдохнувшее, — ответил Паскаль.

В дверях появилась Любовь Степановна.

— Михаил Алексеич, — сказала она. — Там к вам пришли.

В приёмной меня ждала Маша.

Она стояла посреди холла, ногами на ширине плеч, с раскрытым блокнотом в руках, по ее позе я понял, что разговор предстоит долгий. Мать сидела на лавочке у крыльца и старательно смотрела в телефон, чтобы не мешать переговорам.

— Здравствуйте, Михаил Алексеевич, — сказала Маша. — Я по делу.

— Слушаю, — сказал я.

— Почему мне можно котёнка, — она развернула блокнот к себе. — Пункт первый. У меня уже есть опыт. Тобик живёт у нас три года, у него режим, я его кормлю сама, я ни разу не забыла. Пункт второй, подпункт «а»…

Пунктов оказалось семь, еще и с подпунктами. Взрослый подход.

Опыт. Режим дня по часам, включая школьное расписание с сентября. Прочитанная литература, четыре источника, из которых один был нашей же памяткой по мелким хищникам. Место в квартире, с приложенной схемой. Согласие мамы, помеченное честным «почти». Финансирование из карманных денег. И пункт седьмой, подчёркнутый дважды: «Он меня выбрал».

Дочитав, она захлопнула блокнот и посмотрела на меня. Отступать она не собиралась.

Я взял стул, поставил напротив и сел, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.

— Хорошо, — сказал я. — Теперь я скажу, а ты слушай до конца, не перебивая. Договорились?

— Договорились, — ответила Маша.

— Первое, Кисель больше не опасен, — сказал я. — То, что случилось с тобой вчера, было голодом. Он умирал и хватался за первого, кто наклонился. Сейчас он сыт, в тепле и под капельницей, хвататься ему незачем. С тобой такого не повторится, и с другими тоже.

Это я говорил тихо, только для девочки.

Маша выдохнула так, что стало ясно, этого она боялась и молчала об этом.

— Второе, — я продолжил. — Ты нашла редкого зверя. Настолько редкого, что я про его вид читал один раз в жизни. У него сейчас одиннадцать паразитов на Ядре, ему нужно три недели курса и капельница по графику. Он хрупкий. Такому зверю нужен уход, которому учатся, а не тот, который получается сам собой, потому что человек добрый.

— Я научусь, — сказала Маша.

— Я не закончил, — сказал я.

Она закрыла рот.

— Домой такого зверя просто так никому не отдают. Ему нужен человек, который умеет с ним обращаться, — я сделал паузу. — Значит, тебе надо научиться за ним ухаживать. И только тогда можно.

Маша моргнула.

— Что значит «тогда можно»? — спросила она.

— То и значит, — сказал я. — Ты приходишь раз в неделю, по договорённости, со мной или с Ксюшей. Играешь с ним, учишься кормить, держать, смотреть, здоров он или нет. Три недели курса и ещё месяц восстановления. За это время либо ты научишься, либо тебе надоест. И то и другое будет честным ответом.

— Мне не надоест, — сказала Маша.

— Вот и проверим, — ответил я.

— А если научусь, вы правда отдадите? — спросила Маша.

— Если научишься, мы будем разговаривать с твоей мамой всерьёз, — сказал я. — И тогда я скажу ей то, что думаю. Раньше, не скажу.

Она подумала и протянула мне руку.

— Первый урок будет сейчас, — сказал я, пожимая. — Идём.

Кисель не спал.

Он набрал сорок граммов, оброс подшёрстком, глаза у него по-прежнему были двумя чёрными кругами без дна, только теперь эти круги смотрели на мир с интересом.

— Правило помнишь? — спросил я.

— Ниже подбородка, — ответила Маша.

— Молодец, — сказал я. — Первое, как брать. Ладонь под грудь, вторая под таз, локти прижаты. Пробуй.

Маша его взяла, получилось с первого раза.

Дальше пошли шприц с питательной смесью, угол наклона, скорость, проверка ушей на тепло, складка кожи на боку. Слушала она так, как на моей памяти слушали немногие интерны.

А потом Кисель начал играть.

Играл он впервые в жизни, потому что играют только те детёныши, у которых после еды остаются силы. Он поймал Машин палец обеими лапами, потерял, перевернулся, поймал шнурок от её толстовки, влез в него мордой, запутался ухом и завалился на бок. Маша засмеялась и тут же зажала себе рот, потому что в клинике полагается тишина.

Из коробки торчала серая лапа, шнурок и одно ухо.

Ксюша подошла и встала рядом со мной в дверях.

— Михаил Алексеевич, — сказала она шёпотом. — Вы что, правда ей его отдадите? Он же… это же омутник.

Я смотрел, как десятилетняя девочка распутывает ухо котёнка, который держал ее четыре часа на нити.

— Пока я только сказал, что ей нужно научиться, — ответил я.

Машина Смолиной завелась со второго раза.

Она была серая, с вмятиной на заднем крыле. Печка работала по собственному расписанию. Водила Смолина ровно так же, как оперировала, медленно, без единого лишнего движения и не глядя на тех, кто сигналил сзади.

Денисов сидел справа с папкой на коленях.

В папке лежали документы на перевозку, чип, категория, справка о состоянии, договор и маршрутный лист. Три бумаги из пяти были не обязательны, но Денисов всё равно их сделал.

Дизель целиком занимал задний диван.

Пёс сидел, упираясь макушкой в потолок, и с интересом разглядывал город.

Патруль остановил их на выезде с набережной.

Инспектор был крупный, немолодой, с усами и со сменой, начавшейся в шесть утра. Он обошёл машину, заглянул назад, увидел там шестьдесят килограммов чёрной собаки и подобрался.

— Документы на перевозку животного, — сказал он.

Денисов подал папку.

Инспектор начал листать. Он листал медленно и с каждой страницей мрачнел, потому что документы были в идеальном порядке, такого в его практике не случалось. Чип совпадал, справка была вчерашняя, маршрутный лист заполнен от руки, с временем выезда.

— А это что? — спросил он, дойдя до последнего листа.

— Информированное согласие владельца на транспортировку в послеоперационном периоде, — сказал Денисов.

— Такого не требуется, — сказал инспектор.

— Не требуется, — согласился Денисов. — Я на всякий случай.

Инспектор посмотрел на него поверх папки, закрыл её и пошёл к задней двери.

— Чип сверю.

Смолина опустила заднее стекло. Инспектор достал сканер, наклонился к проёму и оперся локтем о раму, подводя рамку к холке.

В этот момент Дизель принял решение.

Пёс развернулся к нему всей массой и опустил чёрную башку ему на предплечье. Просто опустил, всем весом, и выдохнул в рукав.

Сканер пискнул где-то под собачьим подбородком.

Инспектор держался четыре секунды. На пятой его свободная рука поднялась и почесала пса за ухом. На шестой он выпрямился, обошёл машину и вернул папку в водительское окно.

— Проезжайте, — сказал он. — Хороший у вас… экипаж.

Смолина тронулась.

До поворота на проспект оба молчали, глядя вперёд, соблюдая всю серьёзность, какая полагается двум врачам при исполнении.

На повороте Денисов фыркнул.

Смолина продержалась ещё, потом коротко и совершенно неожиданно для себя засмеялась, после этого их обоих понесло. Смеялись они минут пять, до самого моста, и каждые полминуты кто-нибудь из двоих вспоминал новую подробность, как инспектор мрачнел от идеальных бумаг, как он держался, и у него дрогнули усы.

Оба при этом старательно давали понять, что смеются исключительно над инспектором.

Дизель на заднем сиденье лёг и уснул.

К клинике подъехали в шестом часу.

Смолина заглушила мотор и какое-то время сидела, глядя через лобовое стекло на вывеску пет-пункта.

— Хорошая была неделя, — сказала она.

Денисов держал папку на коленях обеими руками.

— Да, — сказал он. — Жалко, что пациент выздоровел.

Смолина решила не заметить его финальной фразе. Открыла дверь и пошла отстёгивать пса.

В клинику Дизель вошёл сам, на поводке.

В пятницу его вносили на носилках, в воскресенье вывозили в такси, а сегодня он поднялся по ступенькам, прошёл приёмную и оглядываясь, остановился посреди холла.

Легально он здесь был впервые.

Пока в его Ядре стояла дыра, всё, что мы делали, было работой третьей категории при лицензии с потолком во второй. Теперь оболочка держалась на шестидесяти семи процентах, от нас требовались обычные вещи, перевязки, контроль швов, наблюдение и содержание.

Такие услуги пет-пункт оказывает любому животному независимо от категории, а значит, всё дальнейшее можно писать в журнал настоящими словами и пробивать через кассу настоящими суммами.

Валерию я позвонил из смотровой.

Из двадцати минут разговора, больше половины говорил он. Я сообщил, что кризис пройден, но забирать пса домой рано, впереди три недели контроля. Валерий обрадовался, расстроился и попросил разрешения приехать.

— По субботам, — сказал я. — С одиннадцати до двенадцати. Гулять с ним по двору, кормить и играть нельзя, тянуть за поводок тоже. Швы.

— А фотографировать? — спросил он.

— Фотографировать можно, — ответил я.

Любовь Степановна встретила пациента в холле с кассовой книгой под мышкой и с лицом, на котором боролись два чувства.

— Ну наконец-то, — сказала она. — Наконец-то в кассу пробить можно, а не эти ваши осмотры с блохами! Стационарное содержание, перевязки, наблюдение врача, всё честно, по прайсу.

Она посмотрела на пса ещё раз, и второе чувство победило.

— Ох, — выдохнула она. — А корм-то. Он же нас проест, он один жрёт как весь стационар. Я норму считала, у меня калькулятор три раза сбивался.

Феликс взял пациента в оборот через минуту после заселения.

Сова спустилась в палату, где Дизелю уже постелили в дальнем углу, села на спинку стула и развернула перед собой воображаемую ведомость.

— Инвентарь, вверенный вам во временное пользование, — объявил комендант. — Миска глубокая, одна штука. Лежак большой, одна штука. Поводок с карабином, одна штука. Ошейник ваш собственный, в ведомость не входит. Распишитесь в получении.

Дизель посмотрел на него.

— Распишитесь, — повторил Феликс и подтолкнул клювом к нему листок бумаги, который Ксюша положила на пол.

Пёс наклонил голову, обнюхал бумагу и приложился к ней носом.

На листе остался мокрый отпечаток размером с пятирублёвую монету.

— Подпись принимается, — сказал Феликс. — Ведомость закрыта.

Церемонию границы Пуховик провёл вечером. Барс вошёл в палату и остановился в двух шагах от лежака. Дизель поднялся. Они сошлись носами и простояли так какое-то время, не шевелясь и не издавая ни звука.

Потом Пуховик развернулся и вышел.

Пёс постоял ещё немного, посмотрел ему вслед и лёг обратно на своё место, ровно в границы лежака, ни одной лапой за край.

Утром Рогалик сдал вахту у Киселя, а вечером обнаружил в палате второго пациента, знакомого и стоящего на его личном учёте с пятницы.

Проблему он решил переездом.

К девяти вечера грелень перебрался в угол Дизеля и залёг у него между лап на правах личного греленя пациента. Плюшка осталась при Киселе, разделение произошло без нашего участия.

— Вношу обоих в график пайков раздельно, — вздохнула Любовь Степановна. — Один при коробке, второй при собаке. Дожили.

Вечером я стоял в холле и слушал свою клинику.

В новом крыле возили шваброй, в палате урчал грелень. В старом стационаре Нюша выясняла у Паскаля, идёт ли ей синий бант при вечернем освещении, а в приёмной Саня объяснял Ксюше, почему шуруповёрт нельзя оставлять на морозе.

Мест не хватало, кормов тоже, денег не хватало тем более. Всё казалось налаживается.

Денисов взял со стойки распечатку графика моей аттестации и ушёл с ней в ординаторскую, где его ждал сюрприз.

Саня сидел в ординаторской с ноутбуком на коленях и захлопнул его на звук открывшейся двери.

— О, — сказал он. — Кирилл. А я тут это. Ничего.

Денисов положил распечатку на стол, снял очки, протёр их и надел обратно.

— У тебя за спиной окно, — сказал он. — В стекле отражается вкладка. Ювелирный магазин, фильтр по цене, от пятнадцати до тридцати тысяч.

Саня посмотрел на окно, на Денисова и обмяк.

— Слушай, ты только не ржи, — сказал Саня.

— Я не умею на такое ржать, — серьезно ответил Денисов.

— Это правда, — Саня открыл ноутбук обратно. — Короче, мне подарок нужен. Ксюхе. Не цветочки эти дурацкие. Нормальный, настоящий. Чтоб она открыла и поняла.

— Что поняла? — спросил Денисов.

— Ну… — Саня подвигал челюстью. — Что я старался.

Денисов сел на стул.

На экране висели вкладки, из которых Саня не мог выбраться четвёртый день. Серьги, абонемент в бассейн, термокружка, билет на выставку экзотических животных и набор гравёрных инструментов, потому что Ксюша один раз обмолвилась, что хотела бы научиться подписывать таблички.

— Я не понимаю, как она это делает, — сказал Саня. — Она же Паскалю чесалку придумала. Она не гуглила «подарок хамелеону», её нет в интернете, я проверял. Она просто знает, что ему надо. А я сижу и не знаю, что надо человеку, которого я каждый день вижу.

Денисов молчал.

Потом придвинул ноутбук к себе.

— Давай сделаем правильно, — сказал он.

Через минуту на экране была открыта пустая таблица.

Денисов завёл столбцы, наименование, стоимость, практичность, эмоциональная значимость, уместность в текущих отношениях, риск неверного истолкования. Каждому он присвоил вес, и наибольший достался практичности.

— Ты чего делаешь? — спросил Саня.

— Свожу задачу к сравнимым величинам. Оценивай каждый вариант по десятибалльной шкале.

— Кирилл, это же подарок, — сказал Саня.

— Это выбор из шести альтернатив при ограниченном бюджете, — ответил Денисов. — Оценивай.

Следующие сорок минут в ординаторской работали двое, устроенные принципиально по-разному.

Саня оценивал сердцем, скакал между строками, ставил серьгам десятку, вспоминал, что Ксюша не носит серёг, и снижал до тройки. Денисов заносил цифры и требовал обоснований. Один раз он попросил уточнить, что означает восьмёрка по эмоциональной значимости у термокружки, и получил ответ «ну она тёплая», который занёс в примечание дословно.

Таблица посчиталась в половине одиннадцатого.

Первое место с большим отрывом заняли гравёрные инструменты.

Саня долго смотрел на строчку победителя.

— Не, — сказал он.

— Что значит «не»? — Денисов развернул к нему экран. — Разрыв в полтора балла. Риск минимальный.

— Не то это, — сказал Саня. — Понимаешь? Оно правильное. Всё правильно, я сам эти цифры ставил. А не то.

Денисов посмотрел на таблицу, затем на Саню.

Он молча собрал распечатку графика, поднялся и пошёл к двери.

У двери он остановился.

— Слушай, — сказал он. — Пересчитай без веса «практичность». Совсем убери столбец.

— Зачем? — спросил Саня.

— У меня на нём тоже всё всегда ломается, — сказал Денисов и вышел.

Саня сидел с открытым ртом. Потом медленно повернулся к экрану и удалил столбец.

Календарь мы разложили в одиннадцатом часу, втроём.

Дата аттестации стояла на нём обведённой дважды, четырнадцатое октября, экстерн, комиссия высшей категории. Пятьдесят четыре дня.

— Подготовка, — сказал Денисов и положил рядом свою распечатку. — Я расписал по неделям. Теория, практика, разбор случаев. И у нас тут две дыры, Михаил Алексеевич. Точнее, три.

— Начинай с первой, — сказал я. — Гонять меня по билетам некому, так?

— Да. Комиссия из трёх человек высшей категории, два часа, вопросы на добивание. Они проверяют не знание предмета, а то, можно ли тебя сбить, — сказал Денисов. — В одиночку к этому не готовятся, глаз замылен, свои слабые места ты объедешь и не заметишь. Нужен живой оппонент, который будет валить.

Я не думаю что это была большая проблема. Однако следовало перестраховаться. Потому что подобные экзамен я сдавал сорок лет назад. И за это время, сноровка могла уйти.

— Я могу спрашивать по теории, — сказала Смолина.

— Ты можешь, — сказал Денисов. — И он будет отвечать тебе как коллеге, а на комиссии с ним так разговаривать не станут. Нужен человек, который старше по статусу и которому не жалко.

Тут он был прав, знал я это ещё до его слов.

— Вторая дыра, — сказал Денисов. — Подписи. К заявлению прикладываются две рекомендации от действующих Фам-специалистов высшей категории, с личными данными подписанта и номером сертификата.

— И у нас их… — Денисов промолчал.

— Ноль, — сказала Смолина.

Она сказал это ровно и посмотрела на меня.

— Гольдман, — предположил Денисов. — Я подумал может он?

— Гольдман высшей категорией не обладает. Я уже узнавал, самому это первым на ум пришло, — сказал я. — Он владелец сети, а не практикующий специалист. Он может дать рекомендательное письмо как клиент, но весит оно ноль. Так что Гольдман не подходит.

И это было неприятной новостью.

— Я, — сказал Денисов, — по статусу не подхожу. Первая категория, стаж восемь лет.

— Знаю, — ответил я.

— Значит, остаётся один человек в этой комнате, — сказала Смолина.

Она сказала это спокойно, мы оба посмотрели на нее.

— У меня высшая категория, — сказала она. — Действующая, сертификат не отозван, номер живой. И она синдикатская.

— Именно поэтому я тебя не просил, — сказал я.

— Именно поэтому вам стоит попросить, — Смолина положила ладонь на календарь. — Михаил Алексеевич, давайте по фактам. Рекомендация от специалиста Синдиката весит на комиссии втрое больше рекомендации от вольного практика. Это раз. Комиссия увидит фамилию человека, который много лет вёл эфирную хирургию в системе, где эти протоколы писали. Это два.

— А реестр увидит, что ты работаешь у меня, — сказал я.

— Реестр увидит, что я подписала рекомендацию, — ответила Смолина. — Место работы там не указывается.

— Они наведут справки, — сказал я.

— Наведут, — согласилась она. — И узнают то, что при желании узнают в любой день недели. Я не в бегах, я ушла по собственному, отработав четырнадцать дней. За мной не следят. Моя подпись даёт им ответ на вопрос, куда я делась, и рано или поздно они его получат.

Денисов сидел молча и переводил взгляд с неё на меня.

— Есть человек, который на прошлой неделе ходил по площадкам и спрашивал, кто оперировал третью категорию, — сказал я. — Твоя фамилия в реестре рядом с моей, это стрелка на нашу дверь.

— Стрелка на нашу дверь уже нарисована, — сказала Смолина. — Вы её видели во вторник. Она лежит в кабинете у Комаровой.

Аргумент был из тех, на которые нечего ответить, кроме правды.

— Хорошо, — сказал я. — Одну подпись мы закрыли. Спасибо.

— Не благодарите, — сказала она. — Я сделала выбор, а сейчас просто ставлю фамилию.

Денисов взял ручку и написал на распечатке: «Подпись один — Смолина Е. А., высшая, уточнить номер сертификата».

Потом посмотрел на пустую строку под этой записью.

— Остаётся вторая подпись, — сказал он. — И экзаменатор.

Мы сидели и молчали.

Я перебирал город по фамилиям, клиникам и кафедрам. Высшая категория, действующий сертификат, вес в научных кругах и готовность связаться с непонятным пет-пунктом на окраине.

Список сходился в одну точку, она мне не нравилась настолько, что я не произносил её вслух.

Судя по лицам, у Смолиной и Денисова они напряженно думали про кандидата. Которого я уже нашел. Только вот идти к нему не очень хотел.

— Так и кто поставит вторую подпись? — спросил наконец Денисов.

Чай в моей чашке остыл настолько, что пить его стало решительно невозможно.

Денисов сидел напротив, положив обе руки на распечатку с графиком, и не двигался. Смолина смотрела в календарь, где на нужной дате стояли два круга, обведённые её же ручкой. За дверью ординаторской в клинике шли обычные вечерние звуки: капала инфузия Киселя, урчал грелень, где-то в новом крыле хлопнула дверца шкафа.

Фамилию я держал в голове с той минуты, как Денисов произнёс слово «подписи», и всё это время искал, чем её заменить.

Заменить было нечем.

Я поставил чашку на стол и всё же сказал:

— Дронов.

Денисов моргнул. Потом снял очки, что у него означает начало работы мысли, и заговорил медленно, перебирая вслух.

— Владимир Константинович Дронов. У него высшая категория, действующая и у сертификата номер из первой сотни, потому что он его получал, когда эти номера ещё выдавали поштучно. Заведующий хирургией Ядра Центрального Фам-госпиталя. Пятьдесят с лишним публикаций, из них четыре — те самые, по которым мы с тобой учились, — он посмотрел на меня. — Комиссия при виде его подписи не станет разбираться, кто такой Покровский. Она станет разбираться, почему Дронов подписал.

— Это плюс или минус? — хмыкнул я.

— Это и то и другое разом, — сказал Денисов. — Но главное другое. Он в Синдикате, только у Синдиката на него поводка нет.

Смолина подняла голову от календаря.

— Поясните, — сказала она.

— ЦФГ принадлежит «Северной Звезде», это их актив, — Денисов начал загибать пальцы. — Дронов там работает сорок лет. Его нельзя уволить, потому что половина протоколов, по которым работает вся система, написана его рукой. На него нельзя надавить через категорию, потому что комиссия, которая эту категорию присваивает, наполовину состоит из его учеников. Его нельзя купить, у него и так есть всё, что покупается. Такие люди в системе есть, их мало, и они делают что хотят, пока не переходят дорогу самому верху.

— Красиво, — сказала Смолина. — А теперь я скажу, как это выглядит с моей стороны.

Она отодвинула календарь.

— Я двенадцать лет проработала в этой самой системе и видела, как оформляются такие услуги. Вы пойдёте к нему не за подписью. Вы пойдёте к нему в долг. Человек его уровня не подписывает бумагу за спасибо, ему спасибо некуда девать, у него их складывают в шкаф. Он подпишет, и вы будете ему должны, а долги на таком уровне деньгами не отдают.

— Чем отдают? — спросил Денисов.

— Работой. Молчанием. Присутствием в нужном месте в нужный день. В общем и целом — чем угодно, — она сложила руки. — И расплачиваться вы будете не тогда, когда вам удобно, а тогда, когда он попросит.

Я слушал и не спорил, потому что спорить было не с чем. Всё, что она говорила, я держал в голове ровно также, и она озвучивала сейчас мою собственную вторую половину доводов.

Была и первая.

Я перебрал в памяти обе наши встречи, обе целиком, потому что помню их посекундно.

Первая была в реанимации на четвёртом этаже. Барсук Маши умирал у них под капельницей, потому что дежурный врач вкатил ему фосфор при кристаллизации игл. И я объяснял это дежурному вслух, в коридоре, пока Дронов шёл ко мне через весь этаж и приказывал вызвать охрану. Я сказал ему, что у охраны есть две минуты, а у пациента их нет, и раскрылся прямо там, у него на глазах, на его собственном столе, его же инструментом.

Он мог остановить меня в любую секунду. Двое санитаров стояли в двух шагах, и по одному его слову я бы вылетел оттуда вместе с барсуком.

Он не сказал этого слова. Он подошёл, встал у стола и смотрел, как я работаю, до самого конца. Тобика отдали в семью на следующий же вечер, живого, вместе с выпиской, оформленной задним числом так, чтобы у клиники не было проблем.

Вторая встреча была на показе элитных щенков цербера, где я публично объяснил залу, что выставленный помёт напичкан химией ради парадного глянца, и что за это придётся платить уже через пол года. Диагноз стоял против подписи Дронова.

Он выслушал меня при свидетелях. Потом поднялся, подтвердил мой диагноз и снял собственную подпись.

Мне за сорок лет практики попадались, может быть, четверо, способных на такое. Высокомерия у старика хватило бы на этаж, а умение при всех признать чужую правоту у него всё равно оказалось сильнее высокомерия, и вот эта штука встречается реже любой категории.

— Он высокомерная сволочь, — сказал я вслух. — И он умеет признавать класс. Второе для меня перевешивает.

— Перевешивает, — повторила Смолина.

— Екатерина Андреевна, у нас нет второго варианта. Совсем. Мы третий час его ищем.

Она помолчала.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Я остаюсь при своём мнении и фиксирую его вслух, чтобы через месяц никто не делал вид, что не слышал. Но раз вариантов нет, идите.

— Спасибо, — улыбнулся я одним уголком рта.

— Благодарить будете потом, а сейчас слушайте, — она подалась вперёд. — Считайте всё. Каждую его фразу, каждую паузу, каждое «между прочим». У таких людей бесплатных слов не бывает, у них всё имеет цену, включая гостеприимство. Если он предложит вам чай, значит, чай для чего-то нужен.

Денисов молча записал что-то в свою распечатку.

Пуховик, дремавший у двери с той минуты, как мы сели за календарь, поднялся, прошёл через ординаторскую и лёг у моих ног, привалившись боком к ножке стула.

Всё это время он лежал у выхода, мордой в коридор. Барс не разбирается в аттестациях и не отличает высшую категорию от первой. Он читает другое: пока люди в комнате перебирают варианты и ни один не сходится, там стоит напряжение, и барс держит дверь. Решение принято — держать больше нечего, можно ложиться к ногам и спать.

— Завтра с утра позвоню, — сказал я.

На следующий день я звонил в девять ноль пять, из смотровой, закрыв дверь.

Готовился к обороне по всем правилам. Первый рубеж — общая линия и девушка, которая спросит цель звонка. Второй — приёмная отделения, где мне сообщат, что профессор оперирует, читает лекцию, находится на конференции и вообще не разговаривает по телефону с посторонними. Третий — секретарь лично, самый непробиваемый, потому что секретарь у такого человека работает щитом двадцать лет и научился отказывать так, что отказ звучит как приговор.

На случай всех трёх у меня были заготовлены формулировки. Короткие, скучные, без единого повода для интереса.

Общая линия перевела меня на приёмную с первой попытки.

— Центральный Фам-госпиталь, приёмная профессора Дронова.

— Доброе утро. Покровский Михаил Алексеевич, ветеринарный врач. Я хотел бы…

— Михаил Алексеевич? — перебила трубка.

Голос у секретаря изменился в ту сторону, которая мне сразу не понравилась.

— Владимир Константинович распорядился, — сказала она. — Если позвонит Покровский, соединять сразу, в любое время, включая операционные дни. Одну секунду, я переключаю.

Щелчок.

Вот это номер!

Я стоял посреди смотровой с телефоном у уха и заново пересобирал в голове ситуацию, потому что заготовленные формулировки только что оказались не нужны все три.

— Дронов, — сказала трубка.

Голос был низкий, сухой и абсолютно не удивлённый.

— Владимир Константинович, доброе утро. Это Покровский.

— Слушаю.

Он ждал. И не спросил ни кто я такой, ни откуда у меня номер, ни зачем звоню, и это молчание работало лучше любого вопроса, потому что заполнять его теперь полагалось мне.

— У меня к вам дело, — сказал я. — Профессиональное. Разговор на десять минут, желательно лично.

— Приезжайте, — сказал Дронов. — Сегодня. Пропуск будет на входе, паспорт с собой. К двум часам.

— Я…

Трубка отключилась.

Я постоял ещё немного, глядя на телефон.

Разговор занял сорок секунд и содержал ровно одну неправильную деталь, зато крупную. Распоряжение секретарю было отдано заранее. Не сегодня утром, не после моего звонка, а до него, и лежало оно в её голове как штатная инструкция, которую она озвучила без запинки, вместе с уточнением про операционные дни.

Меня ждали.

Человек, который последние полгода не подавал признаков интереса к моему существованию, однажды сел и сказал секретарю: если позвонит Покровский, соединять сразу. Значит, он знал, что я позвоню. Значит, он просчитал, когда именно: не когда я открою клинику, не когда получу лицензию, а когда упрусь в стену, из-за которой мне придётся идти к нему.

А раз он знал, что я приду, у него было время приготовить цену.

— Кирилл, — сказал я, выйдя в коридор. — Я до вечера. Приём на тебе и Кате, Будет что-то экстренное — звони немедленно, я приеду.

— Куда вы?

— В ЦФГ.

Денисов сказал что-то себе под нос, чего я не расслышал.

Такси я взял на час, с запасом, и до площади ехал молча.

Центральный Фам-госпиталь стоит на набережной и виден с моста. Двенадцать этажей стекла и хромированной стали, холодно-синяя подсветка по всей высоте, включённая круглосуточно, и над входом медленно вращается голографический логотип «Северной Звезды». Ночью его видно с другого берега. Днём он висит бледным пятном, потому что светит впустую, и это тоже часть сообщения: мы можем себе позволить и такое.

Много лет я входил в эти двери каждое утро.

Холл-витрина в мраморе, три администратора в форме цвета индиго, стойка длиной с автобус. Дальше, за поворотом, где посетителей уже нет, начинается обычный линолеум, потому что мрамор в служебной зоне никому не нужен. В прошлой жизни я знал наизусть, где именно он кончается: восемнадцать шагов от лифтового холла, стык под ковролином.

В прошлый раз я вошёл сюда без пропуска, без денег и без права здесь находиться, и пробыл меньше часа.

Сегодня на стойке лежал пропуск с моей фамилией.

— Покровский Михаил Алексеевич? — администратор в индиго сверила паспорт и протянула мне карточку на шнурке. — Вас ожидают. Восьмой этаж, лифтовая группа В, направо от лифта до конца коридора.

Карточка была не гостевая.

Гостевая в этом здании жёлтая, с крупной надписью «ПОСЕТИТЕЛЬ» и с ограничением по этажам. У меня в руках оказалась белая, с синей полосой, из тех, что выдают приглашённым специалистам, и на ней, кроме фамилии, было напечатано «доступ: этажи 1–8, зона В».

Восьмой этаж. Зона В. Ни одну из них я не называл по телефону.

Я повесил карточку на шею и пошёл к лифтам мимо стены с фотографиями отделений.

Дальше было то, чего я ждал и к чему всё равно оказался не готов.

Шесть операционных, из них две гибридные. Двадцать четыре диагностических комплекса, часть из которых в моей клинике не появится никогда. Потому что один такой комплекс стоит как всё моё новое крыло вместе с коробом Алишера и пошлинами. Реанимация с отдельным постом. Тишина в коридорах, стоящая денег: шумопоглощающие панели, доводчики на всех дверях, покрытие, которое не скрипит под каталкой.

Денисов, попав сюда, полчаса не смог бы говорить.

За всё это платит Синдикат, и делает он это не из любви к животным. За стеклом на восьмом этаже лежат чужие активы, и каждый из них кто-то однажды поставил на песок арены. Я четырнадцать лет получал зарплату из этих денег и подписывал заключения по этим активам, и в тот единственный день, когда я написал в заключении правду, мне объяснили, что правда в моём контракте не предусмотрена.

Лифт поднял меня на восьмой.

Коридор был пуст, освещён ровно и заканчивался двойной дверью без таблички. Я дошёл до неё, поднял руку постучать, и дверь открылась сама.

— Покровский, — сказал Дронов. — Заходите.

Отпрашивался Саня по всей форме. Он подошёл к Денисову в половине двенадцатого, встал ровно, руки по швам, и сообщил, что ему нужно два часа по личному делу, что все дела по клинике сделаны, мусор вынесен, лампа в коридоре заменена, а если что-то ещё понадобится, он вернётся и сделает.

Денисов посмотрел на него поверх реестра.

— Иди, — сказал он. И, когда Саня уже развернулся, добавил: — Подожди.

Он вытащил из папки сложенный вчетверо лист и протянул через стойку.

— Я распечатал итоговую таблицу. С пересчётом, без веса «практичность», как договаривались. Там сменился лидер, теперь на первом месте…

— Кирилл, спасибо, — сказал Саня, взял лист и убрал в карман.

Лист он выбросил в первую же урну, за квартал от клиники.

Но не сразу. Сначала достал, развернул, посмотрел на строчки с баллами, аккуратно сложил обратно по тем же сгибам и только потом опустил в урну, придержав пальцами, чтобы не унесло ветром.

С уважением. Человек работал, старался, вникал в чужую жизнь на сорок минут своего вечера, и это дорогого стоит, только к делу оно всё равно отношения не имеет. Саня очень сомневался, что Денисов разбирался в подарках женщинам.

Торговые ряды у станции начинаются с бижутерии и тянутся на два квартала.

Саня прошёл их четыре раза.

Первый раз он шёл быстро и смотрел на всё сразу, отчего к концу ряда в голове не осталось ничего. Второй раз он шёл медленно и начал приставать к продавщицам.

— Слушайте, а вот если девушка, — говорил он, нависая над прилавком. — Ну вот прям самая-самая. Такая, которая… ну вы поняли. Ей чего подарить?

Ответы он получил самые разные.

Женщина в бижутерии сказала: серёжки, и обязательно с камушком, потому что без камушка не считается. Одна через два прилавка сказала, что серёжки дарят, когда не знают, что дарить, и посоветовала браслет. Третья спросила, какой у девушки знак зодиака, и, не получив ответа, посмотрела на Саню так, что он отошёл.

В отделе с сумками ему объяснили, что сумка — это вообще единственный правильный подарок, потому что сумок много не бывает. У парфюмерии сказали, что духи дарить нельзя ни в коем случае, если не знаешь, чем она пахнет, и вот тут Саня задумался, потому что он-то как раз знал: Ксюша пахнет антисептиком, кофе и немного тем шампунем, которым она моет Шипучку.

К четвёртому проходу советов набралось двадцать штук, и половина из них отменяла другую половину.

Он остановился посреди ряда и попробовал думать сам.

Думал он про то, что Ксюша делает сама. Как она придумала Паскалю чесалку, потому что видела, что хамелеон трётся брюхом о край полки. Как она две недели рисовала карту лаборатории со слов трёх зверей и вешала её у себя, изнанкой к стене. Как она сидит на корточках перед боксом, когда разговаривает с пациентом, чтобы глаза были вровень.

Она не искала в интернете «подарок хамелеону». Она просто смотрела на хамелеона.

Значит, надо смотреть.

И на пятом ряду, в лавке, где торговали всякой мелочью для рукоделия, Саня остановился.

То, что он взял с прилавка, стоило вдвое дешевле сережек с камушком и втрое дешевле сумки. Он подержал вещь в руках, повернул к свету, примерился большим пальцем и заулыбался.

— Заверните, — сказал он. — И вот эту штуку тоже, к ней.

Он расплатился, убрал свёрток во внутренний карман куртки и застегнул молнию, и вот в этот момент через ряды прилетело:

— Саня⁈ Санёк! Ты, что ли⁈

Он обернулся.

Через толпу к нему шли двое, и шли они так, как ходят люди, привыкшие, что толпа расступается. Первый — здоровый, в чёрной куртке, стриженый под машинку, с шеей шире головы. Второй — пониже, кривоногий, с золотой цепью поверх свитера и с вечно довольным лицом.

Саня знал обоих с двенадцати лет.

— Ну ни хрена себе! — Здоровый обхватил его так, что у Сани хрустнуло где-то в районе лопаток. — Живой! Ты где пропал вообще?

— Мы думали, тебя закрыли, — радостно сообщил кривоногий, хлопая его по спине. — Серьёзно! Год назад пропал, телефон сменил, во дворе не появляешься. Мы уж прикидывали, куда передачки слать.

— Да не, — сказал Саня. — Я это. Работаю.

— Где?

— В пет-пункте.

Пауза продлилась секунду, и оба заржали.

Ржали они не со зла. Ржали они искренне, до слёз, здоровый даже присел, и от этого Сане стало хуже, чем если бы над ним издевались.

— Зверей лечишь? — выговорил кривоногий. — Ты⁈ Ты в школе лягушек ненавидел!

— Я не лечу, — сказал Саня. — Я при клинике. Хозяйство, логистика, всё такое. Я там… ну, нужен, короче.

— Нужен он, — здоровый вытер глаза. — Санёк, ну ты даёшь.

Они переглянулись.

Саня знал этот взгляд. Этот взгляд означал, что радость от встречи только что закончилась и началось дело, и что дело у них с самого начала было.

— Слушай, — сказал здоровый, положив ему руку на плечо. — А ты-то нам и нужен.

— В смысле?

— Тут тема есть. Как раз по твоей части, тем более ты ж теперь по зверям. Пошли, по дороге расскажем.

Саня стоял и чувствовал в внутреннем кармане свёрток.

Отказаться было нельзя, и он это понимал с первой секунды. Не потому, что боялся, и не потому, что был им должен. По дворовым понятиям, в которых он вырос и из которых вылезал последний год, отказ означает ровно одно: зазнался. Стал чужой. Крыса.

За такое не бьют. За такое перестают здороваться, а потом однажды рассказывают кому надо, где ты работаешь и с кем.

— Ну пошли, — сказал Саня.