Нет, вы только вслушайтесь в это слово — «брачное агентство». Для нормального мужика оно звучит как «добровольная кастрация» или «пожизненный запас розовых рюшечек». Я, Рейгер, бывший солдат, который голыми руками сворачивал шеи пустынным василискам, теперь должен нянчиться с озабоченными девицами? Да меня к такому жизнь не готовила. Мой удел — стратегия, тактика и четкое знание, куда бить, чтобы противник отключился, а не начал жаловаться на мигрень.

Но сестра умеет просить. А точнее — ставить перед фактом. «Рейг, дорогой, я в отпуск на Солнечные острова, ключи от агентства на столе, не развали тут всё, целую в нос». И сбежала, оставив меня наедине с картотекой, пропитанной духами и отчаянием. Казалось бы, что может быть проще? Сиди, раздавай девицам анкеты, а потом подбирай им пару, как сапоги по размеру. Этой — дракона, той — эльфа. Бизнес, чтоб его.

«Ах, нет ни драконов, ни эльфов подходящих?» — передразнил я сам себя, листая анкеты. — «Ну, ничего. Буду комбинировать. Я ж солдат. Мы и не таких в строй водили и в пары собирали. Перемелются — любовь приложится».

И в этот момент в дверь тихонько постучали. Не так, как стучат клиентки — требовательно и с надеждой на принца. А так, словно боялись помешать.

— Войдите! — рявкнул я, ожидая увидеть очередную девицу в слезах.

Дверь приоткрылась, и в кабинет просочилось… нет, не видение. Скорее, солнечный зайчик. Маленькая, мне по грудь, девушка с кожей белой, словно первый снег в горах. Ее золотые волосы были убраны в две тугие косы, а огромные синие глаза смотрели на меня с такой смесью ужаса и любопытства, что я на секунду почувствовал себя экспонатом в кунсткамере. А веснушки… эти чертовы веснушки на носу и открытых плечах складывались в созвездия. Наверное, созвездие «Наивность».

— Здравствуйте, господин Рейгер, — проговорила она тихо, теребя край простого голубого платья. — Я Эмили. Я помощница вашей сестры. То есть, теперь, наверное, ваша.

Вот так сюрприз. Сестра забыла упомянуть, что оставляет мне не только кипу бумаг, но и вот это… живое недоразумение. Я откинулся на спинку стула, и он жалобно скрипнул под моим весом. Я, привыкший к походной койке, чувствовал себя в этом будуаре розовых грез нелепо. Мои растрепанные рыжие волосы, вечно падающие на глаза, и шрам на скуле наверняка резко контрастировали с ее фарфоровой кукольностью.

Она смотрела на меня снизу вверх, и я понял, что легкой прогулки не будет. Это не боевая операция. Это спецзадание «Не напугай фею».

— Значит так, помощница Эмили, — я постарался говорить мягче, но получилось, как у сержанта, который пытается убаюкать новобранца. — Задача ясна. Враг… то есть, клиент, хитер и коварен. Желает принца, а по факту получает сапожника. Но наша задача — сделать так, чтобы сапожник показался ей королем. И ты мне в этом поможешь. Надеюсь, ты крепче, чем выглядишь.

Эмили вздрогнула, но вдруг улыбнулась, и на ее щеках появились ямочки. Черт. Ямочки — это удар ниже пояса.

— Я постараюсь быть полезной, господин, — она кивнула так серьезно, словно речь шла о спасении мира. — С чего мы начнем?

Я хрустнул пальцами и хищно улыбнулся, глядя на стопку анкет. От моей улыбки любой бывалый вояка поседел бы. Эмили не поседела, только сжала свои маленькие кулачки.

— С сортировки личного состава, Эмили, — объявил я. — Объявляю операцию «Свадебный генерал» открытой. Посмотрим, кто тут по кому сохнет.

Вот так я и вляпался. Из солдат — в купидоны. И, чувствую, стрелы у этого купидона будут совсем не игрушечными. Особенно когда мишенью рискую стать я сам.

Кабинет постепенно переставал быть полем боя и превращался в штаб. Эмили, как заправский квартирмейстер, металась между стопками, и я смотрел на неё, лениво развалившись в кресле, которое жалобно поскрипывало под моим весом. Её тоненькие пальчики порхали над анкетами, словно бабочки, раскладывая их по категориям. Я же в это время разглядывал её. Сзади, когда она наклонялась, эти две золотые косы касались поясницы, и мне почему-то хотелось дёрнуть за одну. Просто чтобы проверить, настоящие ли. Или зазвенит, как колокольчик?

— Значит так, — защебетала она своим колокольчиком, не подозревая о моём мысленном варварстве. — Вот тут, — она хлопнула по внушительной стопке справа, — трое хотят кронпринца. Идеального, без вредных привычек. Чтобы пел серенады и убивал драконов в свободное время.

— Серенады — это перебор, — хмыкнул я. — От них у драконов изжога.

Эмили прыснула, но тут же сделала серьёзное лицо и перешла к следующей кипе.

— А вот тут четверо желают герцога Теней. Загадочного, мрачного, с тёмным прошлым и обязательно с замком на скале, где вечно идёт дождь.

— Гарантирую им ревматизм к тридцати годам, — прокомментировал я. — Следующие?

— Ах да, тут два запроса на генерала орков. Ценят, знаете ли, силу и брутальность. И клыки. Особенно клыки. У нас, к сожалению, генералы орков сейчас в дефиците. Один в отставке, у него радикулит, второй вообще женился на эльфийке и ушёл в академический отпуск — пишет мемуары «Как я перестал всех есть и полюбил салат».

Эмили говорила это с таким невозмутимым видом, что я невольно хрюкнул от смеха. А она-то с перчинкой, моя маленькая помощница! Но её следующие слова заставили меня поперхнуться воздухом.

— А вот это самое интересное, — она взяла с самого края одну-единственную анкету, отделанную золотым тиснением. Дорогую. Пафосную. — Тут вот… описали вас.

— Меня? — моя левая бровь поползла вверх. — Интересно, кому это я так насолил?

— Не насолили, а… эм… — Эмили замялась, её щёки начали стремительно розоветь, сливаясь по цвету с веснушками. — Баронесса Ивергаль. Контакты и адрес присутствуют. Даже портрет есть.

Она перевернула анкету, и я понял, что война — это не самое страшное в жизни. Самое страшное — это масляный портрет похотливой баронессы, выполненный, видимо, с натуры и с её же подробными инструкциями. Художник явно старался, но, святые небеса, зачем было так реалистично выписывать родинку на декольте? И этот взгляд… Так смотрят удавы на кролика, предвкушая, как будут заглатывать его целиком.

— Ой мамочки святые небеса… — выдохнула Эмили, разглядев портрет поближе. Её синие глаза стали размером с блюдца.

— Убери это, — прохрипел я, чувствуя, как по спине бегут мурашки, но не от страха, а от омерзения пополам с истерическим смехом. — Сожги. Закопай. Выбрось в окно.

— Но там же адрес… — пролепетала Эмили. — И она предлагает… очень щедрое вознаграждение за… эм… личную встречу с вами для обсуждения условий брачного контракта.

— Сколько? — машинально спросил я.

— Десять тысяч золотых.

В кабинете повисла тишина. Я снова посмотрел на портрет. Потом на Эмили. Потом снова на портрет. Жаба начала душить меня с невероятной силой.

— Значит так, помощница, — медленно, с расстановкой произнёс я. — Назначай встречу баронессе Ивергаль. Но бронь держи под рукой. И святой воды. Много святой воды.

Эмили нервно хихикнула, и её смех прозвучал музыкой, разогнавшей липкий ужас от созерцания баронессиных прелестей. Похоже, операция «Свадебный генерал» выходит на новый, смертельно опасный для меня уровень. И кто бы знал, что главной целью здесь стану я сам, а вовсе не поиск женихов для капризных девиц.

Ресторан «Золотое блюдо» оправдывал своё название. Всё здесь было пышным, золотым и до зубовного скрежета дорогим. Хрустальные люстры свисали с потолка, словно гроздья ледяного винограда, бархатные портьеры цвета запёкшейся крови заглушали любой звук, а официанты передвигались бесшумно, как лазутчики во вражеском тылу. Идеальное место для того, чтобы тебя съели. В переносном смысле. Или в прямом. Кто эту баронессу знает.

Я выставил Эмили перед собой, как живой щит. Не то чтобы я трус, просто стратегически мыслить — моя работа. Она же маленькая, в неё сложнее прицелиться. А ещё в этом своём простеньком голубом платье среди всей этой позолоты она выглядела как полевой цветок, случайно затесавшийся в букет оранжерейных роз.

— Значит так, Эмили, задача — разведка боем, — прошептал я, наклоняясь к самому её ушку с милой розовой мочкой. — Как только видим цель, ты подаёшь сигнал. Условный знак: дёргаешь себя за косу. Поняла?

— Поняла, господин Рейгер, — выдохнула она, и я кожей почувствовал, как она дрожит. От страха или от моей близости? Ладно, об этом подумаю потом, если выживу.

Мы двинулись вглубь зала, и я настороженно оглядывался, сканируя пространство на наличие угрозы. Каждый столик был как отдельный бункер, за которым мог прятаться противник. Вот парочка влюблённых эльфов, они смотрят друг на друга, а не на меня — неопасны. Вот компания гномов, что-то бурно обсуждают, размахивая кружками — им нет до меня дела. Вот одинокий мужчина в тёмном плаще, весь такой загадочный и...

— Господин Рейгер, — Эмили внезапно вцепилась в мой рукав мёртвой хваткой утопающего, и я чуть не подпрыгнул. — А вот там... не она? Родинка... примерно похоже...

Она говорила тихо-тихо, едва шевеля губами, словно боялась, что её услышит само зло. И кивнула в сторону углового столика, скрытого в тени огромной пальмы в кадке.

Я посмотрел. И приготовился тактически отступать.

То, что сидело за столом, было не женщиной. Это был Танк. Машина для убийств. Оружие массового поражения. Если бы существовала бронетанковая дивизия в юбке, она бы маршировала под командованием баронессы Ивергаль. Гора плоти, затянутая в пурпурный шёлк, который трещал по швам от любого неосторожного движения. Родинка, один в один как на портрете, только в жизни она выглядела как указатель «здесь закопано то, что она съела на завтрак». А над родинкой сверкали два маленьких, хищных глаза, которые в данный момент сканировали зал с той же настороженностью, что и я. Только она искала не угрозу. Она искала добычу. Меня.

Наши взгляды встретились. Её ноздри раздулись, словно почуяв запах жертвы. Губы, похожие на два вареника, растянулись в улыбке. Она подняла пухлую руку, унизанную перстнями, и помахала мне. Этот жест был страшнее взмаха боевого топора.

— Вы куда, господин? — пискнула Эмили, чувствуя, как я, не сводя глаз с баронессы, начинаю пятиться назад, толкая её перед собой.

— Домой, — прохрипел я, не узнавая собственный голос. — Это тактическое отступление, Эмили. Перегруппировка сил. Мы не готовы к бою с превосходящими силами противника.

— Но вам заплатят только если вы примете участие в свидании! — взмолилась она, упираясь каблучками в паркет. — Десять тысяч золотых! Вы же сами сказали!

— Она меня съест, — мой голос дал петуха, и я ненавидел себя за это. — Ты видела эти зубы? Она меня пережует и выплюнет кости, чтобы обглодать их позже. Никакие деньги этого не стоят.

— Но...

— Никаких «но», Эмили! Объявляю полную эвакуацию!

Баронесса Ивергаль тем временем начала величественно подниматься из-за стола. Движение это было сродни извержению вулкана — медленное, неотвратимое и обещающее катастрофические последствия. Стул под ней жалобно всхлипнул.

Я схватил Эмили за руку, чувствуя, какая она тонкая и хрупкая, и потянул её к выходу.

— Бежим, — скомандовал я. — И не вздумай оглядываться. Как говорят в разведке, если ты увидел василиска — это плохо. Но если василиск увидел тебя — это значит, что ты уже опоздал.

И мы побежали. Два боевых товарища, спасающихся от судьбы, что была страшнее любой войны. Я — бывший солдат, повидавший всякое. И она — маленькая помощница с огромными синими глазами, которые сейчас сверкали от ужаса пополам с восторгом.

Где-то позади раздался рокочущий бас, от которого зазвенели люстры:

— Господин Рейгер! Куда же вы? У нас ещё даже десерта не было!

Десерта. Я знал, что десертом в этом меню буду я.

Дверь офиса захлопнулась с таким грохотом, что с потолка посыпалась штукатурка. Я привалился к ней спиной, тяжело дыша, словно пробежал не три квартала, а форсировал вражеские укрепления под градом стрел. Сердце колотилось где-то в горле. Нет, определённо, к такому меня жизнь не готовила. К василискам — да. К засадам — сколько угодно. К баронессам с гастрономическими наклонностями — увольте.

Эмили стояла посреди кабинета, прижимая ладошки к пылающим щекам, и тихо, но предательски смеялась. Её плечи тряслись, косички подрагивали, а в огромных синих глазах плясали чёртики. Весело ей, значит.

— Так, первым делом — безопасность периметра, — пробормотал я, игнорируя её веселье. Схватил тяжёлый дубовый стул и подпёр им дверь. Потом, подумав, придвинул к двери ещё и шкаф с картотекой. Шкаф жалобно скрипнул, но поддался.

— Господин Рейгер, — начала Эмили, но я её перебил.

— Молчи. Я занят укреплением оборонительных сооружений.

Я метнулся к столу. Вот она, алая папка с золотым тиснением, исчадие ада. Анкета баронессы Ивергаль. Я выхватил её, словно ядовитую змею. Портрет скалился с меня своим похотливым оскалом. Родинка, казалось, подмигивала.

— Сжечь, — прохрипел я. — Уничтожить. Стереть с лица земли.

Камин был в углу офиса. Я схватил с полки какую-то ароматическую свечу, чиркнул огнивом и поднёс трепещущий язычок пламени к уголку анкеты. Бумага занялась с готовностью, словно сама мечтала исчезнуть из этого мира.

Я швырнул горящую анкету в пустую металлическую урну для бумаг. Пламя взметнулось вверх, пожирая и портрет, и адрес, и контакты, и это жуткое предложение «личной встречи». Я смотрел, как корчится в огне масляная баронесса, и чувствовал, как ко мне наконец возвращается способность дышать.

— Вы... — сдавленно произнесла Эмили, и я обернулся.

Она стояла, прислонившись к косяку двери, и по её щекам уже текли слёзы. От смеха. Она всхлипывала, прикусывала губу, пыталась держаться, но ничего не выходило.

— Вы... Вы сбежали... от невесты... — выдавила она между приступами хохота. — Вы! Боевой офицер! Герой разведки!

— Это не невеста, — мрачно поправил я, тыкая пальцем в догорающий пепел. — Это рота вражеской пехоты в одном платье.

Но Эмили уже было не остановить. Она сползла по косяку вниз, прижимая руки к животу.

— А ваша сестра... ваша сестра говорила... — она попыталась изобразить торжественный голос, но получился какой-то писк, — ...что вы боевой офицер! Герой! Что вы в одиночку выходили против пятерых!

— Пятеро — это нормально, — я скрестил руки на груди, наблюдая за её истерикой. — Пятеро не пытаются надеть на меня кольцо и утащить в своё логово. Пятеро просто хотят меня убить. Это честно. Это по-мужски.

— А баронесса хотела вас... женить! — Эмили снова зашлась в хохоте, уткнувшись лбом в колени.

— Она хотела меня съесть, — упрямо повторил я. — Ты видела этот взгляд? Я знаю этот взгляд. Так смотрят солдаты на полевую кухню после трёхдневного марша.

— Вы... вы герой... — простонала Эмили, вытирая слёзы рукавом. — Герой, который сбежал через чёрный ход ресторана!

— Это был не чёрный ход, а путь экстренной эвакуации, — я позволил себе лёгкую усмешку. — И между прочим, я тебя тоже спас. Между прочим, ты тоже бежала. Между прочим, довольно резво для такого маленького существа.

Эмили подняла на меня глаза — мокрые, сияющие, невероятно синие. И вдруг улыбнулась. Не хихикнула, не рассмеялась, а именно улыбнулась — тепло, благодарно и как-то... по-особенному.

— Спасибо, что не бросили меня там, — тихо сказала она. — Что за руку схватили. А не мою анкету ей предложили в качестве альтернативы.

Я хмыкнул и отвернулся к камину, делая вид, что поправляю догорающие угли. На самом деле — чтобы скрыть, как дрогнуло что-то в груди. Не от страха. От того, как она это сказала.

— Солдат своих не бросает, — буркнул я. — Даже если солдат — полтора метра веснушек и косичек.

В урне догорали последние остатки анкеты. Угроза была уничтожена. Офис — забаррикадирован. Помощница — спасена и, кажется, перестала надо мной смеяться.

— И что мы будем делать с остальными клиентками? — спросила Эмили, поднимаясь с пола и отряхивая платье.

— Остальных беру на себя, — я расправил плечи. — Но если хоть одна из них будет похожа на баронессу — клянусь, я дезертирую.

— А я вас остановлю, — она погрозила мне пальчиком. — Как-никак, я теперь ваш боевой товарищ.

Я посмотрел на неё — маленькую, хрупкую, но с таким упрямством и сталью в синих глазах. И невольно подумал, что, возможно, именно ради такого боевого товарища стоит остаться на этой войне.

Даже если противник — толпа жаждущих замужества девиц.

Даже если тыловое обеспечение — одни розовые анкеты.

Даже если главная опасность — не вражеский клинок, а собственное сердце, которое вдруг решило биться чаще при виде золотых косичек.

Баррикада у двери продержалась ровно до обеда. Точнее, до того момента, когда в дверь постучали — нежно, мелодично, явно не баронессиным кулаком. Мы с Эмили переглянулись. Я, стараясь сохранять остатки боевого достоинства, оттащил шкаф обратно (пока она не видела, как я пыхтел) и принял позу «бывалый офицер, который никогда не бегал от невест».

— Войдите! — скомандовал я.

Дверь распахнулась, и в офис вплыла... нет, именно вплыла. Нимфа. Настоящая, мать её, нимфа. Длинные волосы цвета речной тины струились по плечам, переливаясь в свете ламп. Глаза — томные, подёрнутые поволокой, как утренний туман над болотом. Фигура — такая, что я на автомате проверил, застёгнут ли ремень. Застёгнут. Хорошо.

Нимфа проплыла мимо меня, оставляя шлейф аромата водяных лилий и чего-то ещё, неуловимо чувственного, и опустилась в кресло для посетителей с грацией лебедя. Эмили тут же подобралась, схватила блокнот и уселась на соседний стул, готовая записывать. Моя маленькая помощница в мгновение ока превратилась из боевого товарища в деловитого секретаря.

— Добро пожаловать в агентство «Сердечный узел», — начал я, пытаясь вспомнить, чему меня учила сестра по сценарию общения с клиентами. Кажется, там было что-то про «улыбайтесь». Я улыбнулся. Получилось, судя по лицу Эмили, как у акулы перед броском. — Чем можем помочь?

Нимфа томно вздохнула, и её грудь под тонким шёлком платья поднялась так, что я на секунду забыл, как дышать.

— Мне нужен муж, — произнесла она голосом, который больше подходил для шёпота в спальне, чем для делового разговора. — Немедленно.

— Понимаю, — кивнул я, хватая первую попавшуюся анкету из стопки. — У нас есть несколько достойных кандидатов. Вот, например, господин Торвальд. Кузнец. Руки золотые. Дом — полная чаша. Характер нордический, стойкий. С ним как за каменной стеной. В постели, я полагаю, надёжен как...

Нимфа сморщила свой аккуратный носик, словно понюхала что-то протухшее.

— Кузнец? — переспросила она с таким презрением, что я мысленно извинился перед всем кузнечным цехом. — Умоляю. Мои бывшие — это сплошные брёвна в постели, господин сваха. Брёвна! Лежат и не шевелятся. Я хочу огонька!

Она произнесла это слово — «огонька» — с таким придыханием, что я почувствовал, как температура в комнате подскочила на пару градусов.

Эмили поперхнулась воздухом и закашлялась, делая вид, что просто поперхнулась, а вовсе не подавилась смешком. Я бросил на неё быстрый взгляд. Её уши пылали, как два маленьких факела, а ручка в пальцах дрожала.

— Огонька, — повторил я медленно, словно пробуя слово на вкус. — Уточните, уважаемая... эм...

— Лилия, — представилась нимфа, проведя языком по верхней губе. — Можно просто Лилия.

— Уважаемая Лилия, уточните, что конкретно вы подразумеваете под «огоньком»? — я старался говорить профессионально, но собственный голос звучал как-то хрипловато. — Потому что, знаете, огонёк бывает разный. Бывает свечка. Бывает лесной пожар. Бывает дракон...

— Дракон! — её глаза вспыхнули. — Вот! Дракон — это то, что нужно! Чтобы пламя, чтобы страсть, чтобы чешуя горячая! — она мечтательно закатила глаза. — Знаете, как они умеют... обвивать... хвостом...

Эмили уронила блокнот. Я машинально наклонился поднять, и наши головы столкнулись под столом. Мы встретились взглядами. Её лицо было цвета спелого томата, а в глазах стояло выражение «спасите меня отсюда». Я молча показал ей большой палец — мол, держись, солдат.

— К сожалению, — произнёс я, выныривая из-под стола и потирая ушибленный лоб, — драконы в нашей картотеке сейчас отсутствуют. Сезонная миграция. Перелёт на юг. Вы же понимаете.

— Какая жалость, — нимфа надула губки. — А кто у вас есть? С огоньком? С искрой? С тем, кто не лежит как бревно, а... действует?

Я начал лихорадочно перебирать анкеты. Эльфы? Слишком утончённые, нимфа их раздавит. Орки? Слишком грубые, нимфа обидится. Оборотни? Хм. Оборотни...

— Есть один кандидат, — медленно произнёс я. — Полуволк. В полнолуние особенно... активен. Очень энергичный молодой человек. На месте не сидит. Буквально. Всё время в движении. Особенно по ночам. Особенно на луну.

— О-о-о! — протянула Лилия, подаваясь вперёд. — Это звучит интригующе. А хвост у него есть?

— Хвост прилагается, — заверил я. — И уши. Очень... эм... чувствительные уши.

Нимфа захлопала в ладоши. Эмили издала какой-то сдавленный звук, похожий на предсмертный писк хомяка.

— Беру! — объявила Лилия. — Когда свидание?

— Завтра в восемь вечера, — я захлопнул папку. — Вас известят. Всего доброго. Дверь прямо и направо. То есть прямо. Просто прямо. До свидания.

Когда за нимфой закрылась дверь, в офисе повисла тишина. Я медленно повернулся к Эмили. Она смотрела на меня круглыми глазами, прижимая блокнот к груди, как щит.

— Брёвна, — произнесла она шёпотом. — Она сказала «брёвна».

— Я слышал.

— И про хвост. Она спрашивала про хвост.

— Я тоже слышал.

— Господин Рейгер, — Эмили вдруг хихикнула, и это хихиканье грозило перерасти в полноценную истерику. — А ваша сестра... ваша сестра знала, что вы будете обсуждать с клиентками... хвосты?

— Моя сестра, — мрачно ответил я, — много чего не знает. И много за что ответит, когда вернётся.

Я откинулся на спинку стула и потёр переносицу. Нимфа. Полуволк. Завтра в восемь. Что может пойти не так?

— Эмили, — позвал я.

— Да, господин Рейгер?

— Запиши в графике на завтра: «Обеспечить наличие святой воды, серебряных пуль и, на всякий случай, намордника».

Она фыркнула в блокнот, и я почувствовал, как уголки моих губ поползли вверх. Чёрт возьми. Если каждое свидание будет сопровождаться таким весельем, может, эта работа не так уж и плоха.

Главное — чтобы завтра полуволк не съел нимфу. Или нимфа — полуволка. Или они не решили, что на десерт им нужен рыжий сваха с симпатичной помощницей.

Следующий день наступил слишком быстро и с какой-то зловещей пунктуальностью. Солнце ещё даже не начало клониться к закату, а я уже тащил Эмили в «Золотое блюдо» на операцию «Смотри и учись». Ну, как «учись». Скорее «смотри и молись, чтобы нас не заметили».

— Господин Рейгер, может, не надо? — робко спросила Эмили, семеня рядом со мной. — Это же личное. Свидание. Интимный момент...

— Это не интимный момент, — отрезал я. — Это полевые учения. Я должен убедиться, что полуволк не сожрёт нашу клиентку. Или наоборот. Репутация агентства, знаешь ли.

— Вы просто любопытный, — пробормотала она себе под нос, но я сделал вид, что не услышал.

Ресторан встретил нас знакомым блеском хрусталя и шёпотом бархатных портьер. Метрдотель, увидев меня, слегка побледнел — видимо, помнил наш скоростной забег с баронессой. Я приложил палец к губам и многозначительно звякнул кошельком. Он понял. Деньги творят чудеса, и через минуту мы уже сидели за столиком в тени огромной пальмы, идеально скрывающей нас от посторонних глаз, но дающей прекрасный обзор на столик нимфы.

Лилия уже была там. Сегодня она надела что-то настолько прозрачное и облегающее, что я на автомате проверил, не забыл ли я дома бинокль. Эмили рядом со мной замерла, как мышь перед котом.

— Она очень... красивая, — прошептала моя помощница, и в её голосе мне послышалось что-то странное. Зависть? Неуверенность?

— Она очень громкая, — поправил я. — В смысле, её наряд. Он буквально кричит. И я боюсь, что он сейчас сползёт.

Эмили хихикнула, но тут же замолчала, потому что в зал вошёл он.

Полуволк. Господин Рейнхарт, как значилось в анкете. Высокий, широкоплечий, с волосами цвета воронова крыла и глазами, которые даже при свечах отливали опасной желтизной. Двигался он плавно, текуче, как хищник перед броском. Всё в нём — от острых скул до чуть удлинённых клыков, мелькающих при улыбке, — кричало об опасности. И нимфа, увидев его, буквально растеклась по стулу.

— О-о-о, — выдохнула Лилия на весь зал. — А вы... крупнее, чем на портрете.

— А вы... аппетитнее, — ответил полуволк низким, рокочущим баритоном, от которого у меня у самого мурашки по спине побежали.

Эмили рядом со мной тихо ойкнула.

Они сели друг напротив друга, но это было чистой формальностью. Уже через минуту Лилия пересела поближе. Ещё через минуту — уже почти на колени к полуволку. Её рука лежала на его предплечье, и я видел, как она поглаживает тёмную шерсть, проступающую на его коже. Он, в свою очередь, наклонился к её шее и что-то прошептал, отчего нимфа залилась краской и хихикнула.

— Может, нам отвернуться? — жалобно спросила Эмили. — Это как-то... неудобно.

— Сиди и наблюдай, — скомандовал я. — Это отличный полевой материал. Смотри, как работает профессионал.

— Кто из них профессионал? — уточнила она.

Я задумался.

— Оба.

Тем временем за столиком события начали развиваться стремительно. Полуволк что-то заказал — судя по выражению лица официанта, явно не из меню. Лилия смеялась, запрокидывая голову и демонстрируя лебединую шею. Он смотрел на эту шею с таким голодным выражением, что я машинально нашарил под столом рукоять кинжала. На всякий случай. Чисто рефлекс.

А потом началось то, ради чего я, честно говоря, и пришёл.

Лилия запустила пальцы в его волосы. Он зарычал — негромко, утробно, так, что задрожали бокалы на столе. Она в ответ застонала. Их лица сблизились, и...

— Ой! — Эмили дёрнулась, резко отвернулась и уткнулась лицом в моё плечо. Я почувствовал, как горят её щёки даже через рубашку. Её маленькие пальчики вцепились в мой рукав. — Я не могу на это смотреть!

— А я не могу не смотреть, — прошептал я заворожённо, не в силах оторвать взгляд от сцены, достойной пера эротического романиста.

Полуволк и нимфа целовались. Нет, не так. Они пожирали друг друга. В буквальном смысле. Его клыки царапали её губы, она кусала в ответ, её руки блуждали по его плечам, он рычал, она стонала, и всё это сопровождалось звоном падающих приборов и испуганным шараханьем официантов.

— Они... они кажется, друг друга съедят, — пробормотала Эмили, не поднимая головы от моего плеча. Её голос звучал приглушённо, и я чувствовал тепло её дыхания через ткань.

— Нет, — я покачал головой, продолжая наблюдать с профессиональным интересом бывшего солдата, который повидал всякое, но такое — впервые. — Они друг другу идеально подходят.

Я кивнул в сторону парочки. Лилия уже практически лежала на столе, опрокинув графин с водой. Полуволк нависал над ней, и его глаза горели уже откровенно золотым огнём. Блюдо с уткой сиротливо съехало на край стола.

— Смотри, — сказал я Эмили. — Это не агрессия. Это симбиоз. Как в природе. Рыба-клоун и актиния. Волк и... другая волчица. Они нашли друг друга. Моя работа здесь сделана.

— Но они же в ресторане! — пискнула Эмили. — Тут же люди!

— Поверь мне, — усмехнулся я, — сейчас они не видят ни людей, ни ресторана, ни этой несчастной утки, которая сейчас упадёт на пол. Они видят только друг друга.

И в этот момент полуволк, не прерывая поцелуя, подхватил нимфу на руки и встал из-за стола. Она обвила его талию ногами, её платье задралось до неприличия, и я машинально прикрыл Эмили глаза ладонью.

— Эй! — возмутилась она.

— Тебе ещё рано такое видеть.

— Я не ребёнок!

— А ведёшь себя как ребёнок. Сиди тихо.

Полуволк тем временем решительным шагом направился к выходу, унося свою добычу. Нимфа, перекинутая через его плечо, помахала мне ручкой и подмигнула. Я в ответ отсалютовал бокалом. Профессионал профессионалу.

Дверь за ними захлопнулась. В ресторане повисла тишина, нарушаемая только звоном осколков — несчастная утка всё-таки упала.

Эмили наконец отлипла от моего плеча. Её лицо было пунцовым, косички растрепались, а в глазах стояло выражение «что это сейчас было?». Она открыла рот, закрыла, снова открыла.

— Ну, — подвёл я итог, поднимаясь и бросая на стол пару золотых за моральный ущерб ресторану, — можешь записать в отчёте: «Свидание прошло успешно. Оба клиента остались довольны. Огонёк обнаружен в количестве, превышающем запланированное».

— Огонёк? — слабым голосом переспросила Эмили. — Да там был не огонёк, там был лесной пожар!

— Ну, нимфа же просила не брёвна, — я пожал плечами и подал ей руку. — Получите, распишитесь. Идём, боевой товарищ. Завтра у нас по графику две эльфийки, гном и кто-то, кто подписался просто как «Загадочный незнакомец».

Эмили взяла мою руку, и я помог ей встать. Она всё ещё дрожала, но в глазах уже плясали смешинки.

— Господин Рейгер, а вы... вы когда-нибудь... так же? — она замялась. — Ну, как полуволк?

— Во-первых, я не полуволк, — я усмехнулся. — Во-вторых, это секретная информация. В-третьих... может быть.

— Что «может быть»?!

— Может быть, узнаешь. Когда-нибудь. Если дослужишься до звания старшего помощника младшего свахи.

Она фыркнула и пихнула меня локтем в бок. Я сделал вид, что мне больно. Мы вышли из ресторана в прохладный вечер, и где-то вдалеке, кажется, выл полуволк.

Или нимфа.

Или они оба.

Утро в агентстве «Сердечный узел» началось подозрительно мирно. Эмили, моя маленькая помощница, уже суетилась у кофейного столика, и аромат свежезаваренного напитка щекотал ноздри. Солнце пробивалось сквозь пыльные окна, рисуя золотые дорожки на полу. Где-то за окном чирикали птички. В общем, идиллия.

— Господин Рейгер, — Эмили подошла ко мне, держа в руках две дымящиеся чашки. На её веснушчатом носу блестела капелька пота — видимо, кофе она варила с усердием, достойным полевой кухни. — Я хотела вам сказать...

Договорить она не успела.

Дверь офиса, которую я вчера так старательно баррикадировал от баронессы, слетела с петель с таким грохотом, будто в неё врезался таран. Собственно, это и был таран. Живой. Зелёный. И очень, очень злой.

Я успел заметить лишь вихрь — что-то огромное, клыкастое, ворвалось в комнату, сметая всё на своём пути. Эмили, моя маленькая Эмили, отлетела в сторону, впечаталась спиной в стену и сползла по ней, расплескав кофе. Её синие глаза расширились от ужаса, косички взметнулись, а с губ сорвался тихий всхлип.

— Эмили! — рявкнул я, вскакивая.

Но тут же был вынужден замереть. Потому что на пороге стояла орчиха.

Нет, не так. На пороге стояла ОРЧИХА. Ростом под потолок, плечи — как у осадной башни, кожа — благородного болотно-зелёного оттенка, клыки — каждый размером с мой большой палец. Она тяжело дышала, раздувая ноздри, и сжимала в кулаке что-то похожее на смятый свадебный каталог. Её маленькие глазки метали молнии.

Я медленно перевёл взгляд на Эмили. Она сидела на полу, прижимая ладошку к затылку, и смотрела на меня взглядом «кажется, мы умрём, но это не точно».

— Вы! — взревела орчиха, тыча пальцем в мою сторону. Палец был толщиной с моё запястье. — Вы здесь главный?!

— Смотря кто спрашивает, — осторожно ответил я, машинально нашаривая под столом кинжал. — Если вы насчёт баронессы, то её анкету я сжёг, она мне не невеста, и вообще я на диете...

— Какая баронесса?! — орчиха сделала шаг вперёд, и половицы жалобно застонали. — Я Грымза Железный Кулак, дочь вождя клана Северной Скалы! Ваша сестра продала мне бракованного жениха!

В кабинете повисла тишина. Я медленно опустился обратно в кресло. Эмили, всё ещё сидя на полу, машинально достала блокнот и приготовилась записывать. Вот что значит профессионализм — даже в полуоглушённом состоянии она помнила о своих обязанностях.

— Бракованного... жениха? — переспросил я. — Простите, уважаемая Грымза, но у нас не лавка подержанных артефактов. У нас женихи. Они не бывают бракованными. Они бывают... хм... с индивидуальными особенностями.

— Он умер! — взревела орчиха, и с её клыков сорвалась капля, которая, упав на пол, кажется, прожгла в половице дырку. Или мне показалось. Надеюсь, показалось.

— Умер? — я сглотнул. — Насмерть?

— Почти! — она с размаху опустила кулак на мой стол, и бедная мебель треснула посередине. — Его мой папа в брачном бою сломал!

— В каком бою? — у меня начали заканчиваться вопросы, а ощущение абсурда происходящего достигло того уровня, когда солдаты обычно начинают истерически смеяться.

— В брачном! — Грымза, кажется, искренне не понимала моего непонимания. — По традиции моего клана, жених должен сразиться с отцом невесты! Если победит — достоин! Если проиграет — не достоин! Мне обещали эльфа, который сможет на мне жениться! Я хотела красивого! Тонкого! Чтоб стихи читал!

— И он читал? — зачем-то спросила Эмили с пола. Я бросил на неё взгляд «ты что, добить нас хочешь?», но было поздно.

— Читал! — орчиха всхлипнула, и это было самым страшным звуком за всё утро. — Он читал такие красивые стихи! Про луну, про цветы, про мои глаза! Он сравнил мои глаза с болотными огоньками! МОИ ГЛАЗА! С БОЛОТНЫМИ ОГОНЬКАМИ!

Из её глаз брызнули слёзы размером с виноградины. Она шмыгнула носом, и получилось так громко, словно протрубил боевой рог.

— Но он не прошёл испытание! — продолжила она. — Папа... папа сломал его в ста двадцати семи местах! Я считала! Каждый хруст! СТО ДВАДЦАТЬ СЕМЬ!

Я мысленно представил бедного эльфа. Тонкого. Красивого. Со стихами. Против папы-орка. Картина рисовалась удручающая.

— А что... что ваш папа? — осторожно спросил я.

— Папа сказал, что он слишком хрупкий! Что он не сможет носить меня на руках! А я не хочу, чтобы меня носили на руках! — Грымза топнула ногой, и с полки упала стопка анкет. — я бы сама его носила! Мне не нужен сильный! Мне нужен красивый и со стихами!

— А где сейчас этот... эм... эльф? — я уже боялся услышать ответ.

— Эртиан теперь говорит, что вообще никогда не женится! — орчиха снова всхлипнула. — И прячется под кроватью! Уже третий день! Его сестра мне написала! Говорит, он отказывается выходить, завернулся в одеяло и твердит только одно: «Там страшный зелёный дядя, там страшный зелёный дядя»!

Эмили тихо прыснула, но тут же закашлялась, маскируя смех. Я потёр переносицу. Голова начинала болеть.

— Уважаемая Грымза, — начал я максимально дипломатично, — я понимаю ваше негодование. Но, видите ли, эльфы — они, знаете ли, не созданы для... эм... брачных боёв. Их специализация — поэзия, музыка, созерцание звёзд. Может быть, вам рассмотреть кандидатуру кого-то... поближе по комплекции? У нас есть отличный полуволк, правда, он вчера ушёл с нимфой в закат, но если подождать...

— Не хочу полуволка! — взвыла орчиха. — Хочу эльфа! Тонкого! Со стихами! Чтоб на руках носил! Или я его! Неважно! Верните мне моего эльфа!

— Но он под кроватью, — напомнил я. — И, кажется, травмирован. В ста двадцати семи местах.

— Вы — сваха! — она ткнула в меня пальцем. — Вы должны всё исправить! Иначе...

— Иначе? — напрягся я.

— Иначе я пожалуюсь папе. А папа, когда злится, ломает не в ста двадцати семи местах. А в ста двадцати восьми. И первым делом ломает дверь. А потом — сваху.

Я представил эту картину. Потом представил, как Эмили пытается записывать количество хрустов. Потом представил, как моя сестра, вернувшись из отпуска, находит на месте офиса руины, а на месте меня — аккуратно сложенную кучку костей.

— Хорошо, — сказал я. — Мы что-нибудь придумаем.

— Правда? — орчиха просияла. — Вы вернёте мне Эртиана?

— Я попробую, — осторожно ответил я. — Но вам, возможно, придётся пересмотреть концепцию брачного боя. Может, заменить его на... брачный конкурс чтецов?

Грымза задумалась. Это было страшное зрелище — когда орчиха думает, её лицо принимает такое выражение, будто она решает, с какой стороны начать крушить.

— Брачный конкурс чтецов, — повторила она медленно. — Чтобы он читал стихи. А я слушала. И жюри — я. И приз — я.

— Именно! — я почти кричал от радости, что идея сработала. — Никаких переломов! Только рифмы! Только ямбы и хореи!

— И хореи, — мечтательно повторила Грымза. — Я не знаю, что это, но звучит красиво. Хорошо, сваха. Я даю вам три дня. Если через три дня Эртиан не будет снова читать мне стихи — я возвращаюсь. С папой.

Она развернулась (это заняло некоторое время и снесло ещё одну полку) и вышла через дверной проём. Двери уже не было, так что она просто прошла сквозь то, что от неё осталось.

В кабинете повисла тишина. Я медленно перевёл взгляд на Эмили. Она всё ещё сидела на полу, прижимая блокнот к груди, и на её лице застыло выражение «я не для этого училась».

— Ну, — произнёс я наконец, — доброе утро, боевой товарищ.

— Доброе, — слабым голосом отозвалась она. — Господин Рейгер, у меня к вам два вопроса.

— Задавай.

— Первый: как мы будем выманивать эльфа из-под кровати?

— Хороший вопрос, — признал я. — А второй?

— Вы не поможете мне встать? Кажется, у меня сотрясение.

Я подскочил к ней, подхватил под руки и поставил на ноги. Она покачнулась, и я придержал её за талию. На секунду наши лица оказались слишком близко. Её синие глаза смотрели на меня снизу вверх, и я заметил, что у неё на носу, помимо веснушек, теперь красовалась царапина.

— Ты как? — спросил я тише, чем собирался.

— Нормально, — она слабо улыбнулась. — Я теперь знаю, что чувствует муха, когда её прихлопывают.

— Прости, что не успел среагировать.

— Вы не можете реагировать на всё, господин Рейгер. Вы же не полуволк.

— Зато ты у меня — боевой товарищ с сотрясением. Иди сядь. Я сам сварганю новый кофе. И придумаю план по спасению эльфа-поэта от оркского семейного счастья.

Эмили послушно опустилась на стул, потирая ушибленный затылок. Я направился к кофейнику, обходя обломки двери и треснувший стол. В голове уже крутились мысли. Эльф под кроватью. Три дня. Орчиха с папой. Сто двадцать восемь мест для переломов.

Да уж. Моя сестра, когда вернётся, будет мне должна не просто отпуск. Она будет должна мне памятник. Из золота. В полный рост. С табличкой «Величайшему свахе, который выжил».

Дом эльфа мы нашли не сразу. Он прятался в глубине Старого Леса, утопая в плюще и цветущей сирени, и выглядел так, словно его построили из лунного света и эльфийских слёз. Изящные башенки, витражные окна, резные двери с изображением оленей и звёзд. Идиллия, одним словом. Если бы не одно «но».

На пороге нас встретила эльфийка. Высокая, сереброволосая, с ушами, торчащими как два изящных локатора. Она была прекрасна — той самой холодной, неземной красотой, от которой у обычных мужчин отнимается речь. Но я не обычный мужчина. Я сваха с боевым опытом. И прямо сейчас я смотрел не на её уши, а на её руки, которые она заламывала в жесте полного отчаяния.

— О, вы пришли! Слава Великому Древу! — воскликнула она, едва завидев нас с Эмили на пороге. — Вы из агентства? Та самая сваха, которая подобрала моему брату невесту-орчиху?

— Вообще-то это сделала моя сестра, — честно признался я. — А я теперь расхлёбываю. Можно сказать, аварийный сваха. Специалист по последствиям.

— Неважно! — эльфийка схватила меня за руку и втащила в дом. Эмили семенила следом, с любопытством оглядывая интерьер. А посмотреть было на что: хрустальные люстры в виде цветов, стены, увитые живым плющом, арфа в углу, которая играла сама по себе какую-то печальную мелодию.

— Меня зовут Лириэль, — представилась эльфийка, не прекращая заламывать руки. — Я сестра Эртиана. Того самого, которого... эм...

— Сломали в ста двадцати семи местах, — подсказала Эмили с профессиональной невозмутимостью, заглядывая в блокнот. — Согласно показаниям пострадавшей стороны. То есть невесты. То есть Грымзы Железный Кулак.

Лириэль вздрогнула при этом имени, словно от удара хлыстом.

— Если вы сможете достать его из-под кровати, — выпалила она, глядя на меня глазами, полными слёз, — я вам подарю беличью ферму! Вы будете обеспечены орехами на всю жизнь!

Я открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

— Беличью ферму? — переспросила Эмили, и в её голосе прозвучала нотка какого-то детского восторга, который она тут же попыталась замаскировать под профессиональный интерес.

— Да! Лучшие белки во всём Западном Лесу! Они собирают отборные орехи! Фундук, кедровые, грецкие! Вы никогда не будете голодны! Только достаньте оттуда брата!

— А почему вы сами не можете его достать? — резонно спросил я.

— Потому что я пыталась! — всхлипнула Лириэль. — Три дня! Он говорит, что он теперь не эльф! Он говорит, что он — подкроватный монстр в гипсе! Он завернулся в одеяло и отказывается вылезать! А когда я пытаюсь его вытащить, он начинает кричать стихами!

— Стихами? — заинтересовалась Эмили.

— Да! Ужасными стихами! Про смерть, про боль, про зелёных великанов, которые приходят по ночам! Я больше не могу это слушать! Вчера он зарифмовал слово «безысходность» с «конечность»! С «КОНЕЧНОСТЬ»!

Я переглянулся с Эмили. Ситуация была серьёзнее, чем я думал. Когда эльф начинает рифмовать медицинские термины — это уже клинический случай.

— Ведите, — сказал я. — Показывайте подкроватного монстра.

Лириэль провела нас через анфиладу комнат, каждая из которых была прекраснее предыдущей. В одной пели невидимые птицы, в другой танцевали светящиеся мотыльки, в третьей висели картины, которые двигались, изображая сцены из эльфийской истории. Но мне было не до красот. Я пришёл сюда с миссией.

Наконец мы остановились перед дверью, увитой розами. Из-за двери доносился... шёпот. Точнее, монотонное бормотание, похожее на заклинание.

— ...я не эльф, я не эльф, я подкроватный монстр в гипсе, и никто меня не любит, и орехов мне не надо, я питаюсь пылью...

— Вот, — трагическим шёпотом сказала Лириэль. — Слышите? Это продолжается уже третий день. Он не ест, не пьёт, только лежит под кроватью и вот это вот.

— А как он ходит в туалет? — шёпотом спросила Эмили.

— Мы не будем об этом говорить, — так же шёпотом ответила Лириэль. — Это... сложная тема. Скажем так, у нас теперь много пустых бутылок из-под вина.

Я кивнул и решительно толкнул дверь. Она распахнулась, и мы вошли в спальню Эртиана.

Комната была прекрасна — в эльфийском смысле. Звёздное небо на потолке (настоящее, уменьшенная проекция), шёлковые простыни, изящная мебель. Но всё это меркло перед зрелищем под кроватью. А именно — перед огромной резной кроватью из белого дерева, из-под которой свисал край одеяла и доносилось монотонное бормотание.

— Эртиан? — позвал я, опускаясь на корточки. — Меня зовут Рейгер. Я из брачного агентства. Я здесь, чтобы помочь.

Бормотание прекратилось. Из-под кровати воцарилось напряжённое молчание.

— Уходите, — раздался наконец дрожащий голос. — Здесь нет никакого Эртиана. Здесь только Подкроватный Монстр. В гипсе.

— В гипсе? — уточнил я.

— В ста двадцати семи гипсах! — горько уточнил голос. — Я пересчитал! Каждый хруст! Я слышал каждый хруст своих костей! А потом этот... этот зелёный... он сказал: «Слишком хрупкий»! СЛИШКОМ ХРУПКИЙ! Я! Эльф Серебряной Ветви! Потомок Лунных Королей! Слишком хрупкий!

Послышался звук, похожий на рыдание, прерываемое попытками что-то зарифмовать.

— Эртиан, — я решил зайти с другой стороны. — А как же Грымза?

— НЕ ПРОИЗНОСИТЕ ЭТО ИМЯ В ЭТОМ ДОМЕ! — взвыл голос. — Она... она прекрасна! Вы понимаете?! Она прекрасна! Она смотрела на меня, и её глаза были как два болотных огонька! БОЛОТНЫХ! Я написал про это стихи! И она слушала! Она слушала мои стихи и не смеялась! Она плакала! Орчиха! Плакала от моих стихов!

Эмили, стоявшая позади меня, тихо ахнула. Лириэль заломила руки с новой силой.

— А потом... — голос под кроватью прервался. — Потом пришёл папа.

В комнате повисла тишина. Я слышал, как где-то вдалеке арфа продолжала играть свою печальную мелодию.

— Эртиан, — сказал я медленно. — Грымза хочет, чтобы вы вернулись.

— ЧТО?!

Одеяло зашевелилось. Из-под кровати показался кончик острого уха. Очень бледного уха.

— Она хочет, чтобы вы снова читали ей стихи, — продолжал я. — Она была у меня сегодня. Снесла дверь. И половину офиса. И чуть не снесла мою помощницу. Но она пришла не для того, чтобы жаловаться. Она пришла, чтобы вернуть вас.

— Но... папа... — пролепетал голос.

— Папу мы решим. Она предложила заменить брачный бой на брачный конкурс чтецов. Вы будете читать стихи. Она будет судить. Приз — она сама.

Ухо из-под кровати задрожало.

— Конкурс... чтецов? — переспросил Эртиан. — И никаких... переломов?

— Никаких, — твёрдо сказал я. — Только рифмы. Только ямбы и хореи.

— И хореи, — повторил эльф с каким-то благоговением. — Она сказала «и хореи»?

— Да. Она сказала, что не знает, что это, но звучит красиво.

Под кроватью воцарилось молчание. Потом одеяло зашевелилось сильнее. Показалась вторая половина эльфа — загипсованная, перевязанная, но определённо живая. Он выползал медленно, неуклюже, как бабочка из кокона. Или, скорее, как мотылёк, которого пожевала кошка, но который всё ещё хочет к свету.

Наконец Эртиан предстал перед нами во весь рост. Точнее, в полусогнутом виде, потому что одна нога была в гипсе, рука на перевязи, а на голове красовалась повязка, из-под которой торчали два изящных уха и огромные, покрасневшие от слёз глаза.

— Вы правда думаете, — прошептал он, — что она всё ещё хочет меня видеть?

— Она хочет вас видеть, — подтвердила Эмили. — Она сказала, что будет носить вас на руках. Буквально.

Эртиан всхлипнул. Но это был уже не горький всхлип подкроватного монстра. Это был всхлип надежды.

— Я... я согласен, — сказал он. — Я буду читать стихи. Я буду читать ей лучшие стихи! Я напишу новый цикл! «Баллада о болотных огоньках»! Нет, «Сонеты зелёной любви»! Нет...

— Для начала, может, просто выйдете из комнаты? — предложил я. — А то ваша сестра обещала мне беличью ферму.

Лириэль бросилась обнимать брата, и тот зашипел от боли в ста двадцати семи местах, но улыбался. Эмили, наблюдая эту сцену, украдкой вытирала глаза краем рукава.

— Господин Рейгер, — прошептала она, когда мы выходили из дома, оставляя эльфийскую семью наедине с их вновь обретённой надеждой, — а вы, оказывается, умеете быть... деликатным.

— Я солдат, Эмили, — я усмехнулся. — Просто с опытом начинаешь понимать: иногда лучшая битва — та, в которой ты не ломаешь, а чинишь.

— И получаешь беличью ферму.

— И получаешь беличью ферму. Кстати, ты любишь орехи?

— Люблю. Особенно в шоколаде.

— Замётано. Когда получим ферму — выделю тебе персональную белку.

Эмили рассмеялась, и её смех разнёсся по Старому Лесу, вспугивая светящихся мотыльков. А где-то позади, в доме, увитом плющом, эльф Эртиан уже начал сочинять свой первый сонет о зелёной любви.

Операция «Белка» завершилась успешно. Осталось подождать конкурса чтецов и молиться всем богам, чтобы папа Грымзы любил поэзию.

После эпопеи с эльфом и орчихой я наивно полагал, что вселенная даст мне передышку. Хотя бы день. Хотя бы полдня. Хотя бы час, чтобы выпить кофе и посмотреть на Эмили, которая, склонившись над бумагами, что-то сосредоточенно писала, высунув кончик языка. Веснушки на её носу танцевали в солнечном свете, и я поймал себя на мысли, что могу смотреть на это танго неприлично долго.

Но вселенная, как всегда, имела на мой счёт другие планы.

— Что у нас по плану? — спросил я, потягиваясь в кресле, которое каким-то чудом пережило визит орчихи. Новую дверь уже поставили — крепкую, дубовую, с железными петлями. Я настоял. Сказал, что в этом офисе двери должны выдерживать как минимум осаду малой крепости. Плотник посмотрел на меня странно, но сделал.

Эмили открыла свой неизменный блокнот, пробежала глазами по записям и замерла. Её брови поползли вверх.

— Ой, — сказала она.

— «Ой» — это не доклад, боец, — заметил я. — Докладывай по форме.

— Девушка-вампирша должна подойти, — медленно, словно пробуя слова на вкус, произнесла она. — Ищет кого-то с горячей кровью. И без вредных привычек. Со здоровым образом жизни. С хорошим сердцебиением. И без боязни крови.

В кабинете повисла пауза. Я переваривал информацию.

— Погоди, — сказал я. — Она ищет партнёра или донора?

— В анкете написано «спутника жизни», — Эмили перевернула страницу. — Но дальше идёт уточнение: «Предпочтительно с давлением 120 на 80, пульс в покое 65 ударов в минуту, без вредных привычек, так как это портит вкус». И ещё приписка: «Вегетарианцы не рассматриваются, у них кровь невкусная».

— У вегетарианцев невкусная кровь? — я моргнул. — Откуда она знает?

— Очевидно, был опыт, — резонно заметила Эмили. — О, тут ещё: «Просьба не предлагать эльфов. Эльфийская кровь отдаёт цветочным чаем, от неё изжога».

Я потёр переносицу. Голова начинала болеть с той особенной интенсивностью, которая посещала меня исключительно в этом офисе. Даже на войне было проще. На войне ты знал, кто враг. А здесь — поди разбери: враг перед тобой или будущий счастливый клиент.

— Она хочет горячую кровь, — резюмировал я. — Здоровый образ жизни. Хорошее сердцебиение. Без боязни крови. И чтобы не эльф и не вегетарианец.

— Да, — кивнула Эмили. — И ещё, судя по анкете, чтобы не боялся... эм... укусов.

— Укусов?

— Тут написано: «Должен спокойно относиться к двум маленьким проколам на шее. Желательно, чтобы находил это романтичным».

Я откинулся на спинку стула. Стул скрипнул — кажется, осуждающе.

— И кто у нас есть в картотеке с горячей кровью, здоровым сердцем и тягой к... романтическим проколам?

Эмили зашелестела анкетами. Её пальчики порхали над бумагами, и я снова поймал себя на том, что смотрю на них. Маленькие, аккуратные, с чернильным пятнышком на указательном. Интересно, она всегда пачкается чернилами или это только когда нервничает?

— Есть один кандидат, — прервала она мои размышления. — Огненный элементаль. Горячая кровь — в буквальном смысле. Температура тела около сорока двух градусов. Образ жизни — исключительно здоровый, потому что если он начнёт пить или курить, то сожжёт всё вокруг.

— Элементаль? — я задумался. — А как вампирша отреагирует на то, что он буквально состоит из огня?

— В анкете написано «горячая кровь», — пожала плечами Эмили. — Не уточняется, насколько горячая. И потом, вампиры ведь тоже... ну... воспламеняются на солнце? Может, они найдут общий язык?

— Ты предлагаешь свести вампиршу с существом, от которого она может загореться при первом же поцелуе?

— Я ничего не предлагаю, — Эмили захлопнула блокнот. — Я просто зачитываю варианты. Есть ещё один. Полудракон. Чешуйчатый, но симпатичный. Кровь горячая, сердцебиение — как барабан. Не боится ничего. И у него уже есть два прокола... то есть, проколы ему делали. Пирсинг. На брови.

— Пирсинг на брови — это не совсем то, что она ищет, — заметил я.

— Зато он не упадёт в обморок при виде клыков, — парировала Эмили. — И потом, у него опыт. Он уже колотый.

Я фыркнул. Она тоже хихикнула. Мы сидели в полуразрушенном офисе, окружённые анкетами безумных клиентов, и смеялись над шуткой про колотого полудракона. Моя жизнь определённо свернула куда-то не туда. Но почему-то именно сейчас, глядя на смеющуюся Эмили, я чувствовал себя... хорошо. Правильно. Как будто я был именно там, где должен быть.

— Ладно, — сказал я, отсмеявшись. — Давай так. Когда придёт вампирша, показываем ей обоих. Элементаля и полудракона. Пусть выбирает. Но предупреждаем: с элементалем никаких поцелуев при включённом огне. Техника безопасности.

— А с полудраконом? — спросила Эмили.

— А с полудраконом... ну, если она перепутает его шею с подушечкой для иголок, это уже её личное дело.

В этот момент в дверь постучали. Нежно. Мелодично. Словно костяшками пальцев по дереву провела сама смерть.

Эмили вздрогнула. Я инстинктивно проверил, на месте ли кинжал.

— Войдите, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

Дверь приоткрылась, и в офис скользнула она. Вампирша. Высокая, бледная, с волосами цвета воронова крыла и глазами, горящими алым в полумраке офиса. Она была закутана в чёрный бархатный плащ, который струился за ней, как жидкая тьма. Алые губы изогнулись в лёгкой, едва заметной улыбке.

— Добрый вечер, — произнесла она голосом, похожим на шорох шёлка. — Я Леди Виттория. У меня назначено.

Я бросил взгляд на Эмили. Она сидела, вцепившись в блокнот, и на её лице застыло выражение «кажется, меня сейчас съедят, но это не точно».

— Добрый вечер, Леди Виттория, — я поднялся и жестом указал на стул. — Присаживайтесь. Мы как раз обсуждали ваших потенциальных кандидатов.

— О, чудесно, — она опустилась на стул с грацией падающего листа. — Надеюсь, вы учли мои пожелания? Горячая кровь. Здоровый образ жизни. Никаких вегетарианцев. И чтобы не падал в обморок при виде... этого.

Она улыбнулась, и я увидел клыки. Изящные, острые, белоснежные. Эмили тихо икнула.

— У нас есть два кандидата, — сказал я, делая вид, что каждый день общаюсь с вампирами. — Первый — огненный элементаль. Горячая кровь в буквальном смысле. Температура тела — сорок два градуса. Здоров как бык. Пьёт только воду. Не курит. Сердцебиение — как часы.

— Элементаль? — вампирша приподняла бровь. — Интересно. А он... не воспламеняется при волнении?

— Только если очень сильно волнуется, — честно ответил я. — Но мы предоставим вам огнетушитель. В качестве свадебного подарка.

Эмили издала какой-то сдавленный звук, который мог быть смехом, а мог — молитвой.

— Второй вариант — полудракон, — продолжил я. — Кровь горячая от природы. Сердцебиение мощное. Не боится ничего, включая укусов. Имеет опыт пирсинга. Спокойно относится к проколам.

— О! — вампирша оживилась. — Это звучит многообещающе. А можно взглянуть на анкеты? И, если возможно, на портреты?

Эмили, всё ещё бледная (почти как сама вампирша), протянула ей папку. Леди Виттория взяла её изящными пальцами с идеальным алым маникюром и погрузилась в изучение.

— Элементаль симпатичный, — пробормотала она. — Но этот вечный огонь... я, знаете ли, легко воспламеняюсь. В прямом смысле. А полудракон... о! Какая чешуя! А эти глаза! И он пишет, что его любимое блюдо — кровяная колбаса?

— В анкете указано, что он ценит традиционную кухню, — подтвердила Эмили, заглядывая в свои записи.

— Беру, — объявила вампирша, захлопывая папку. — Когда свидание?

— Завтра, — сказал я. — В восемь вечера. И, Леди Виттория, одна маленькая просьба.

— Да?

— Пожалуйста, не выпивайте его до дна. Он всё-таки наш клиент. И у нас на него большие планы.

Вампирша рассмеялась — серебристым, переливчатым смехом, от которого у меня почему-то пробежали мурашки. Не от страха. От понимания, что эта женщина привыкла получать то, что хочет.

— Обещаю быть... умеренной, — сказала она, поднимаясь. — Но если он действительно так хорош, как в анкете, — за умеренность не ручаюсь.

Она выплыла из офиса, оставляя за собой шлейф аромата ночных цветов. Дверь за ней закрылась — новая, дубовая, надёжная.

— Господин Рейгер, — слабым голосом произнесла Эмили, — вы предложили вампирше полудракона. Кровяная колбаса. Это была шутка, да? Про огнетушитель?

— Это была не шутка, — мрачно ответил я. — Это была техника безопасности. Запиши: завтра в ресторане заказать отдельный столик для наблюдения. И обязательно — чесночный соус. Для нас. Много чесночного соуса.

— Вы думаете, это поможет?

— Нет. Но пахнуть будет вкусно. И, может быть, она не станет нас кусать.

Эмили посмотрела на меня долгим взглядом, полным того особого ужаса, который бывает только у людей, осознавших, что их работа — это бесконечный аттракцион безумия.

— Я люблю свою работу, — сказала она наконец.

— Я тоже, — неожиданно для самого себя ответил я. — Странно, правда?

Ресторан «Золотое блюдо» постепенно становился нашим вторым офисом. Метрдотель при виде нас уже не бледнел, а лишь обречённо вздыхал и провожал к нашему «штабному» столику в тени пальмы, откуда открывался идеальный обзор на всё, что могло пойти не так. А судя по всему, пойти не так могло многое.

Эмили сидела рядом, прижавшись ко мне плечом, и это было... отвлекающе. Не просто «рядом» — а именно «под боком», как выражаются солдаты про надёжного товарища в окопе. Только от неё пахло не порохом и потом, а лавандой и свежей выпечкой. И вместо того чтобы следить за полем боя, я то и дело косился на то, как она облизывает вилку.

А облизывала она её с особым усердием. Потому что мы заказали картошку с чесночным соусом. Много картошки. Много соуса.

— М-м-м, — промычала Эмили, слизывая капельку с губы. — Вкусно. Но почему именно чесночный?

— Техника безопасности, — ответил я, макая дольку в соус с таким расчётом, чтобы чеснока на ней было больше, чем картошки. — Если вампирша решит, что на десерт ей нужен рыжий сваха, её будет ждать неприятный сюрприз.

— Вы думаете, это работает? — она облизнула вилку снова, и я на секунду забыл, о чём мы говорили.

— Что? А, чеснок. Говорят, работает. В легендах. Будем надеяться, что легенды не врут.

— А если врут?

— Тогда ты унаследуешь беличью ферму. И офис. И всех оставшихся клиентов.

Эмили поперхнулась картошкой и закашлялась. Я легонько похлопал её по спине, чувствуя, как под моей ладонью дрожит её хрупкое тело. Она подняла на меня глаза — огромные, синие, полные ужаса пополам со смехом.

— Вы не можете умереть, — прошептала она. — Вы ещё не разобрали анкеты за прошлую среду.

— Ради этого стоит выжить, — усмехнулся я.

Тем временем на «поле боя» началось самое интересное.

Леди Виттория сидела за столиком в центре зала, и официанты обходили её по широкой дуге. Перед ней стоял бокал с густой тёмно-рубиновой жидкостью, которую она потягивала с изяществом потомственной аристократки. Я очень надеялся, что это вино. Но судя по этикетке на принесённом официантом пакете — «Донорский банк Западного Округа, группа АВ, высший сорт» — это было не вино.

— Она пьёт кровь из пакета, — прошептала Эмили. — Прямо в ресторане. С соломинкой.

— Соломинка — это деталь, — согласился я. — Видишь, даже монстры заботятся о гигиене.

Полудракон, сидевший напротив вампирши, выглядел... впечатляюще. Высокий, широкоплечий, с благородной чешуёй бронзового оттенка, переливающейся в свете люстр. На брови действительно красовался пирсинг — маленькое золотое колечко. Одет он был в дорогой камзол, расстёгнутый на две верхние пуговицы, открывающий мощную шею.

Шею, которую вампирша разглядывала с той же сосредоточенностью, с какой Эмили разглядывала десертное меню.

— Она сейчас его укусит, — прошептала Эмили, машинально хватая меня за рукав. — Прямо в зале. Тут же люди.

— Тут не люди, — резонно заметил я. — Тут эльфы, гномы и вон та парочка тритонов в углу. Все свои.

Полудракон тем временем заметил пристальный взгляд вампирши. Он поднял голову, встретился с ней глазами — алыми, горящими, голодными — и вдруг... усмехнулся. Широко, дерзко, с какой-то совершенно бесшабашной уверенностью в себе.

— Пробуй, красотка, — произнёс он низким, рокочущим голосом, который долетел даже до нашего столика. — Я не боюсь.

Он откинулся на спинку стула и демонстративно расстегнул ещё одну пуговицу. Потом ещё одну. Его шея открылась — мощная, бронзовая, с проступающей чешуёй и бьющимся под ней пульсом. Пульс был виден невооружённым глазом — сильный, ритмичный, как барабанный бой перед атакой.

— Ого, — выдохнула Эмили. — Он... он специально.

— Конечно, специально, — хмыкнул я. — Он полудракон. Их главная доблесть — не бояться. Даже когда стоит бояться. Особенно когда стоит бояться.

Вампирша отставила свой пакет с кровью. Медленно. Торжественно. Как отставляют надоевшее блюдо перед подачей главного деликатеса. Она поднялась и плавной, скользящей походкой обошла стол. Её бархатный плащ колыхался за спиной, как крылья летучей мыши.

— Не боишься? — переспросила она, склоняясь над ним. Её алые губы были в опасной близости от его шеи.

— Я полудракон, детка, — он снова усмехнулся. — У меня кровь — огонь. Сможешь ли ты справиться с таким глотком?

— Вызов принят, — прошептала она.

— Сейчас начнётся, — прошептал я, и мы с Эмили синхронно затаили дыхание.

Леди Виттория наклонилась. Её клыки сверкнули. Полудракон не шелохнулся. Он смотрел прямо перед собой с выражением абсолютного спокойствия, которое бывает либо у полных идиотов, либо у существ, которым действительно нечего бояться.

Укус был быстрым. Изящным. Почти незаметным. Два маленьких прокола на бронзовой шее. Полудракон вздрогнул — но не от боли. От удовольствия. Его глаза загорелись настоящим огнём, зрачки стали вертикальными, и из ноздрей вырвались струйки дыма.

— О-о-о, — простонал он. — А ты хороша.

Вампирша оторвалась от его шеи. Её губы были алыми уже не от помады. Она облизнулась — медленно, смакуя.

— Твоя кровь... — она задохнулась от восторга. — Она действительно горячая! Как глинтвейн! Как расплавленный шоколад! Как...

— Как лава? — подсказал полудракон, потирая шею с таким видом, словно ему только что сделали лучший комплимент в его жизни.

— Лучше! Гораздо лучше!

— Господин Рейгер, — прошептала Эмили, вцепившись в мой локоть, — они... они идеально друг другу подходят.

— В этом и проблема, — пробормотал я, наблюдая, как вампирша уже сидит на коленях у полудракона и оба смеются, глядя друг на друга с тем выражением, которое я уже видел у нимфы и оборотня. — Если они прямо сейчас начнут... эм... продолжать знакомство в горизонтальной плоскости, нам придётся оплачивать испорченную мебель.

— Почему?

— Потому что она воспламеняется от солнечного света, а он — буквально огненный. Боюсь, их страсть может привести к пожару.

— Романтично, — выдохнула Эмили.

— Опасно, — поправил я. — Очень опасно. Ладно, сворачиваем наблюдательный пункт. Миссия выполнена. Заказ номер один: полуволк и нимфа — в активном процессе. Заказ номер два: эльф и орчиха — на стадии поэтической реабилитации. Заказ номер три: вампирша и полудракон — укушены и счастливы.

— У нас отличные показатели, — Эмили улыбнулась, вытирая губы салфеткой. — Ваша сестра будет гордиться.

— Моя сестра мне должна пожизненный запас успокоительного, — буркнул я, бросая на стол монеты. — Идём. Пока эти двое не решили, что свидетели им не нужны, а закуска — очень даже.

Мы выскользнули из ресторана в прохладный вечер. Луна висела над городом, как серебряная монета, и где-то вдалеке снова выли — кажется, на этот раз сразу на два голоса. Полуволк и нимфа, полудракон и вампирша, эльф и орчиха...

— Как думаете, нормальные клиенты у нас вообще бывают? — спросила Эмили, поправляя косичку.

— Не бывает нормальных клиентов, — философски заметил я. — Бывают те, чьё безумие совпадает с безумием партнёра. Это и есть любовь.

— Поэтично, — она покосилась на меня. — Может, вам тоже начать писать стихи? Как Эртиану?

— И кому я буду их читать?

Эмили промолчала. Но её щёки вдруг стали такого же цвета, как чесночный соус. То есть очень, очень розовыми.

Я сделал вид, что не заметил. И мы пошли в офис — разбирать анкеты за прошлую среду.

Но всю дорогу я думал: интересно, какая кровь у неё? Горячая? Сладкая? И как она отреагирует, если я однажды предложу ей свою шею — не для укуса, а просто... чтобы прижалась?

Так, Рейгер. Соберись. Ты на работе. Ты солдат. Ты сваха. Ты профессионал.

Но профессионалы, чёрт возьми, тоже имеют право на личную жизнь.

Кажется.

Следующий день встретил меня неласково. Небо над городом разверзлось, словно у кого-то там, наверху, случилась истерика, и он решил утопить землю вместе со всеми её обитателями. Дождь хлестал как из ведра — нет, как из сотни вёдер, которые опрокинули разом. Слякоть под ногами чавкала, засасывая сапоги, а ветер норовил вырвать плащ и унести его к демонам в преисподнюю.

Я безнадёжно опаздывал. Сначала не мог найти второй сапог (как и любой уважающий себя холостяк, я хранил обувь в стратегическом беспорядке), потом на лестнице столкнулся с соседкой-гномихой, которая решила именно сегодня рассказать мне о своих ревматических болях, потом перегородили улицу из-за прорванной канализации... В общем, когда я наконец добрался до офиса, я опаздывал на целый час.

— Сестра меня убьёт, — бормотал я, нашаривая ключ в кармане промокшего плаща. — Клиенты меня убьют. Эмили меня...

Я замер.

Из-под навеса у двери офиса раздался чих. Маленький, жалобный, какой-то совершенно несчастный чих. Так чихают не люди. Так чихают маленькие белые котята, которых забыли под дождём. Или... или маленькие помощницы с золотыми косичками.

Я резко обернулся.

Эмили стояла, вжавшись в стену, под жалким подобием навеса, который не спасал от дождя совершенно. Вода стекала по её лицу, по волосам, по платью, которое прилипло к телу, делая её ещё более хрупкой и беззащитной. Золотые косы превратились в мокрые верёвки. Синенькие губки дрожали. Веснушки на носу, казалось, потемнели и выделялись на бледной до синевы коже, как россыпь медных монеток на белом бархате.

Она дрожала. Всем телом. Крупной, неудержимой дрожью, от которой зуб на зуб не попадал.

— В-в-вы опоздали, г-г-господин Р-р-рейгер, — выговорила она, и её голос прерывался, срывался, скакал по октавам. — Н-н-на ч-ч-час.

— Ты почему не внутри?! — мой голос прозвучал резче, чем я хотел. Громче. Страшнее. Но это был не гнев. Это был... страх. Я вдруг понял, что вид этой дрожащей, мокрой, несчастной фигурки вызывает во мне какую-то совершенно неконтролируемую ярость. Ярость на дождь, на себя, на слякоть, на соседку-гномиху, на весь мир, который посмел обидеть мою помощницу.

— У м-м-меня ключ-ч-чей нет, — пролепетала она, и её глаза — огромные, синие, с поволокой начинающейся простуды — посмотрели на меня с каким-то щенячьим отчаянием. — В-в-ваша сестра н-н-никогда не опаз-з-здывала.

Сестра. Моя чёртова сестра, которая никогда не опаздывала. Которая всегда была на месте ровно в девять. Которая не подумала выдать ключ своей помощнице, потому что зачем? Сестра же никогда не опаздывает.

А я опоздал. На час.

И Эмили стояла под дождём час.

— Святые небеса, — прохрипел я, бросаясь к двери. Ключ, как назло, застрял в замке, и я чертыхался, дёргая его так, что металл скрежетал на всю улицу. — Стой. Сейчас. Я сейчас.

— Я и т-т-так с-с-стою, — она попыталась улыбнуться, но получилась лишь жалкая пародия на улыбку, от которой у меня что-то перевернулось внутри.

Замок наконец поддался. Дверь распахнулась, и я, не церемонясь, схватил Эмили за плечи и буквально втолкнул внутрь офиса. Она была лёгкая, как пёрышко. И холодная, как лёд.

— Раздевайся, — скомандовал я, захлопывая дверь.

— Ч-ч-что?!

— Не в том смысле! — рявкнул я, сбрасывая свой плащ и накидывая ей на плечи. — Платье мокрое. Ты простудишься. Снимай. Я отвернусь. Где у сестры запасная одежда?

— В ш-ш-шкафу, — она чихнула снова, и этот чих был до того жалобным, что я стиснул зубы.

Я метнулся к шкафу, распахнул дверцы. Там висели какие-то платья, шали, шарфы. Я схватил первое попавшееся — тёплое, шерстяное, закрытое — и швырнул в сторону Эмили, не оборачиваясь.

— Переодевайся. Быстро. Это приказ.

— В-в-вы к-к-командуете, — пробормотала она за моей спиной, и я услышал шорох мокрой ткани.

— Я солдат. Я умею только командовать. Особенно когда вижу, что мои люди гибнут от переохлаждения по моей вине.

— В-в-ваши люди? — в её голосе, несмотря на дрожь, проскользнула какая-то странная нотка.

— Ты — мой боевой товарищ. Ты — мой помощник. Ты — мой... — я осёкся. — Просто переодевайся.

Сзади послышался шорох, потом тихий стон — видимо, мокрая ткань не хотела слезать, — потом снова чих. Я стоял, глядя в стену, и чувствовал, как мои кулаки сжимаются. Я опоздал на час. Она простояла под дождём час. По моей вине.

— Всё, — раздался наконец её тихий голос. — М-м-можете оборачиваться.

Я обернулся. И замер.

Эмили стояла посреди офиса, закутанная в шерстяное платье моей сестры, которое было ей великовато и от этого делало её ещё более маленькой и беззащитной. Мокрые косы лежали на плечах, как золотые змеи. Губы всё ещё дрожали, но уже меньше. Веснушки горели на побледневших щеках. Она куталась в мой плащ, который я накинул на неё сверху, и смотрела на меня снизу вверх.

— Так лучше? — спросил я хрипло.

— Д-д-да, — она кивнула. — Т-т-только ноги з-з-замёрзли.

Я посмотрел вниз. Её туфельки были насквозь мокрыми. Маленькие, изящные, совершенно непригодные для такой погоды. Чёрт бы побрал моду и всё, что с ней связано.

— Садись, — я указал на стул у камина. Камин, слава богам, был магическим — достаточно сказать заклинание, и он загорался. Я сказал. Он загорелся.

Эмили послушно опустилась на стул, протянула озябшие руки к огню. Её пальцы были красными и дрожали. Я сдёрнул с себя сухую тунику, оставшись в одной рубашке, и, опустившись на колени, начал укутывать её ноги.

— Ч-ч-что вы д-д-делаете? — она смотрела на меня круглыми глазами.

— Спасаю ценного сотрудника от обморожения, — буркнул я. — Молчи и грейся.

Я взял её ступни в свои ладони. Они были ледяными. Маленькие, изящные, с аккуратными пальчиками — и совершенно ледяными. Я начал растирать их, осторожно, но настойчиво, как учили в армии — чтобы восстановить кровообращение, но не повредить ткани.

Эмили ахнула. То ли от холода, то ли от прикосновения.

— Г-г-господин Р-р-рейгер, — пролепетала она. — Это н-н-неприлично...

— На войне нет ничего неприличного, — отрезал я. — На войне есть живые и мёртвые. Я предпочитаю, чтобы ты была живой. И тёплой.

— Но мы не на в-в-войне.

— Мы в брачном агентстве моей сестры, — я усмехнулся. — А это пострашнее любой войны.

Она хихикнула. Потом чихнула. Потом снова хихикнула. Постепенно её дрожь утихала, и я чувствовал, как под моими ладонями её кожа становится теплее.

— П-п-простите, что з-з-заставила вас в-в-волноваться, — прошептала она.

— Это ты меня прости, — я не поднимал головы, продолжая растирать. — Я должен был прийти вовремя. Я должен был проследить, чтобы у тебя был ключ. Я должен был... — я замолчал, подбирая слова. — Я отвечаю за тебя. Пока сестры нет, я за тебя отвечаю. И я облажался.

— Н-н-нет, — она покачала головой. — Вы не облажались. Вы просто... человек.

Я поднял голову. Она смотрела на меня — сверху вниз, с этой её дурацкой привычкой глядеть так, словно я — нечто большее, чем просто уставший солдат с растрёпанными рыжими волосами и шрамом на скуле. В её синих глазах плясали отблески каминного огня.

— Человек, который бегает от баронесс, — добавила она тихо.

— Человек, который спасает эльфов из-под кроватей, — подхватил я.

— Человек, который макает картошку в чесночный соус.

— Человек, который растирает ноги своим замёрзшим помощницам.

Мы замолчали. В камине потрескивали дрова. За окном всё так же хлестал дождь, но здесь, внутри, было тепло и сухо. И пахло лавандой.

— Я согрелась, — прошептала Эмили.

— Я вижу, — я не убирал рук.

— Вы можете... отпустить.

— Знаю.

Но я не отпустил. Не сразу. Потому что держать её было почему-то важнее, чем соблюдать приличия.

А потом она чихнула снова — на этот раз так громко и отчаянно, что момент был разрушен, и мы оба рассмеялись.

— Боевой товарищ с насморком, — констатировал я, поднимаясь. — Буду лечить.

— Чем? — она шмыгнула носом.

— Горячий чай. Мёд. И ни слова про то, что я опоздал на час. Это военная тайна.

— А если клиенты спросят?

— Скажем, что совещание затянулось. Совещание по спасению беличьей фермы. Звучит солидно.

Эмили рассмеялась. И я, глядя на неё — закутанную в мою тунику, с раскрасневшимися от огня щеками и улыбкой, которая стоила всех сокровищ мира, — подумал, что, наверное, именно ради таких моментов и стоит опаздывать. Хотя бы иногда.

Не успели мы толком согреться после эпопеи с дождём, как в дверь постучали. Я как раз заваривал чай — целебный, с мёдом и лимоном, которым намеревался отпаивать свою замерзающую помощницу. Эмили, укутанная в мою тунику и шерстяное платье сестры, сидела у камина, обхватив ладонями горячую кружку, и выглядела почти счастливой.

— Кого там принесло в такую погоду? — пробормотал я, направляясь к двери. — Если это опять орчиха, клянусь, я уволюсь. Уволюсь и уйду в монастырь. Буду выращивать капусту и молиться о забвении.

— Вы не уволитесь, — улыбнулась Эмили. — Вам слишком нравится.

— Нравится? Мне?!

— У вас глаза горят, когда вы спасаете очередного клиента от одиночества. Как у дракона. Только дракон спасает принцесс, а вы — эльфов из-под кроватей.

Я не нашёлся, что ответить, и просто открыл дверь.

На пороге стояла... девочка. Маленькая, худенькая, в простеньком зелёном платьице, насквозь промокшем. Ей было на вид лет десять, не больше. Но что-то в ней было не так. Я не сразу понял, что именно, а когда понял — мысленно чертыхнулся.

Чешуйки. На висках. Мелкие, переливающиеся, зеленовато-голубые, как рыбья чешуя. Клыки — маленькие, но уже острые, выглядывающие из-под верхней губы. И руки... На тонких пальчиках, сжимающих край платья, поблёскивали коготки. Аккуратные, ухоженные, но определённо не человеческие.

Сирена. Маленькая сирена.

— Вы женихов раздаёте? — спросила она деловито, без всякого стеснения разглядывая меня снизу вверх.

Я открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

— А тебе не рановато? — вырвалось у меня.

Девочка вздохнула с таким видом, словно имеет дело с непроходимым тупицей.

— Я не для себя, — пояснила она терпеливо. — Я для мамы. Прошлый утонул.

За моей спиной раздался какой-то сдавленный звук. Кажется, Эмили подавилась чаем.

— В смысле — утонул? — осторожно переспросил я, уже чувствуя, что ответ мне не понравится.

— Ну-у-у, — девочка замялась, ковыряя коготком порог, — папа был человеком. Обычным. Мама моя — сирена, а папа — человек. Они любили друг друга. Очень. Мама ему песни пела, он её слушал, всё было хорошо. А потом мама мне братика пообещала. Ну, знаете, как это бывает...

— Знаю, — кивнул я с каменным лицом.

— И пока они его делали, — девочка развела руками, — он захлебнулся.

В кабинете повисла такая тишина, что я слышал, как за окном падают капли дождя. Потрескивали дрова в камине. Эмили за моей спиной, кажется, перестала дышать.

— Захлебнулся? — переспросил я. — В процессе... эм... создания братика?

— Ну да, — девочка кивнула с самым невозмутимым видом. — Мама же сирена. У неё инстинкты. В порыве страсти она ныряет. Глубоко. И утаскивает партнёра за собой. А папа был человеком, он не умел дышать под водой. Вот и...

Она замолчала и сделала жест, который, видимо, должен был обозначать «все мы там будем».

— И его пришлось съесть, — добавила она буднично. — Мама говорила, что папа был очень вкусный. Она плакала и ела. Ела и плакала. Говорила, что это последнее, что она может для него сделать — оценить по достоинству.

Эмили издала звук, похожий на писк придушенного хомяка. Я бросил на неё быстрый взгляд. Она сидела, вцепившись в кружку, и её глаза были размером с блюдца.

— Так вот, — девочка вернулась к деловому тону, — теперь маме нужен новый муж. Такой, который не захлебнётся. Мама сказала: «Иди в город, найди сваху, пусть подберёт». Я три дня шла. Пешком. Под дождём. У вас тут ужасная погода.

— Ты три дня шла одна?! — я невольно повысил голос.

— Ну да, — она пожала плечами. — А что такого? Я сирена. Я в лесу выживаю. Птичек ела. Рыбу в ручьях ловила. Один раз волка напугала — он от меня убежал и до сих пор, наверное, заикается.

Я потёр переносицу. Всё. Это конец. Моя жизнь официально превратилась в балаган. Приходят дети, заказывают мужей для мам-людоедок, и я даже не могу сказать, что это самый странный день на этой неделе.

— Проходи, — сказал я, отступая в сторону. — Будем разбираться.

Девочка прошла в офис с видом заправского посетителя. Она деловито огляделась, кивнула каким-то своим мыслям и забралась на стул для посетителей. Ноги не доставали до пола, и она болтала ими, разглядывая кабинет.

— Ой, у вас тут красиво, — заметила она. — А это кто?

Она указала коготком на Эмили.

— Это моя помощница, Эмили, — представил я. — А это...

— Я Эльза, — девочка привстала и сделала что-то вроде реверанса. — Дочь Сирены Глубоких Вод и Съеденного Папы. Очень приятно.

— Очень... приятно, — слабым голосом отозвалась Эмили. — Чай будете? С мёдом?

— Буду, — кивнула Эльза. — С мёдом. И если есть печенье — тоже буду. Я три дня не ела ничего, кроме сырой рыбы и одного неудачливого зайца.

Я переглянулся с Эмили. Она уже вскочила со своего места и бросилась к шкафчику с припасами. Видимо, инстинкт «накормить ребёнка» пересилил шок от рассказа про съеденного папу.

— Значит так, Эльза, — я сел напротив девочки и попытался принять максимально профессиональный вид. — Давай уточним требования. Твоей маме нужен муж, который...

— Не захлебнётся, — подсказала девочка. — Это главное.

— Не захлебнётся. Хорошо. Умеет плавать и нырять. Желательно с жабрами или опытом подводного дыхания.

— Да! И ещё чтобы ему нравились песни. Мама у меня певица. Она как запоёт — все рыбы сбегаются. И моряки. Только морякам лучше не подплывать близко, потому что мама увлекается и топит корабли. Это у неё хобби такое.

— Хобби, — записала Эмили в блокнот, и её голос дрогнул. — Топить корабли.

— Ну да, — кивнула Эльза, принимая из рук Эмили тарелку с печеньем. — Спасибо! Вкусно. А можно ещё? Их целая тарелка, а я очень голодная.

— Бери всё, — хором сказали мы с Эмили.

— Так вот, — продолжила девочка, хрустя печеньем, — мама у меня красивая. Очень. Волосы как водоросли, глаза как жемчужины, хвост бирюзовый с золотым отливом. И она добрая. Она папу очень любила. Просто... ну... вы понимаете. Инстинкты.

— Инстинкты, — повторил я. — Это мы понимаем. У нас тут полуволк и вампирша недавно друг друга чуть не съели.

— О, так вы профессионалы! — обрадовалась Эльза. — Тогда вы точно поможете!

— Конечно, поможем, — заверила Эмили, подкладывая девочке ещё печенья. — У нас, знаешь ли, специализация — сложные случаи.

— Давайте посмотрим, кто у нас есть, — я потянулся к картотеке. — Нужен кто-то, кто не дышит воздухом. Или дышит, но может не дышать. Или...

— Тритон! — подсказала Эмили. — У нас есть анкета тритона. Господин Акварий. Холостой, в самом расцвете сил, ищет спутницу жизни с красивым голосом.

— Тритон, — задумчиво повторила Эльза. — А он симпатичный?

— Судя по портрету — очень, — Эмили протянула анкету. — Чешуя изумрудная, хвост мускулистый, усы... эм... колоритные.

— Усы — это хорошо, — авторитетно заявила Эльза. — У папы усов не было, и мама всегда говорила, что это его единственный недостаток. А этот тритон — он точно не захлебнётся?

— Ему нечем захлёбываться, — заверил я. — У него жабры. В трёх местах.

— Берём! — девочка хлопнула ладошкой по столу. — Когда свидание?

— Завтра, — сказал я. — Только...

— Что?

— Твоя мама — она придёт сама? Или мне организовывать встречу на нейтральной территории? Желательно подальше от воды, на всякий случай.

— Мама придёт сама, — Эльза спрыгнула со стула. — Но вы правы. Насчёт воды. Лучше где-нибудь на суше. Чтобы у мамы не было соблазна... ну, вы понимаете.

— Понимаю, — кивнул я. — Организуем свидание в ресторане. В «Золотом блюде». Там есть аквариум. Если маме захочется окунуться — она сможет хотя бы голову в него засунуть.

— Отлично! — девочка просияла. — Я пойду обрадую маму! Она будет счастлива!

— Подожди, — Эмили встала. — Ты три дня шла. В такую погоду. Давай мы хотя бы вызовем тебе экипаж?

— У меня денег нет, — честно сказала Эльза.

— За счёт агентства, — отрезал я. — Считай это... инвестицией в будущий брак. И плащ возьми. Сухой. А этот мокрый оставь.

Через десять минут маленькая сирена, закутанная в плащ с чужого плеча, сидела в наёмном экипаже и махала нам рукой на прощание. Кучеру я заплатил вдвое и строго приказал доставить девочку к ближайшему водоёму, желательно не съедая по дороге.

Когда экипаж скрылся за пеленой дождя, я закрыл дверь и прислонился к ней спиной.

— Господин Рейгер, — тихо сказала Эмили, — это было... мило.

— Что именно? — я приоткрыл один глаз.

— Всё. Вы напоили её чаем. Дали печенье. Вызвали экипаж. Заплатили кучеру. Вы... вы заботились о ней.

— Она ребёнок, — буркнул я. — И она три дня шла под дождём. Одна.

— Именно, — Эмили улыбнулась. — И вы об этом позаботились. А теперь признайтесь честно: когда вы согласились подменить сестру, вы думали, что будете нянчиться с маленькими сиренами и искать мужей для людоедок?

— Я думал, что буду сидеть в кресле и раздавать анкеты, — честно ответил я. — Но, видимо, у судьбы было другое мнение.

— У судьбы отличное чувство юмора.

— Как и у тебя, — я усмехнулся. — Иди допивай чай. Завтра у нас свидание сирены с тритоном. И молись, чтобы оно прошло без жертв.

— Вы беспокоитесь о тритоне?

— Я беспокоюсь о ресторане, — вздохнул я. — Если мама Эльзы увлечётся и затопит «Золотое блюдо», нам придётся искать новое место для наблюдений. А к хорошим местам я привыкаю.

Эмили рассмеялась и пошла к камину. Я смотрел ей вслед — на её золотые косы, уютно устроившиеся на плечах, на то, как она кутается в мою тунику, — и думал о том, что, наверное, никогда не смогу вернуться к обычной жизни. К жизни без безумных клиентов, без орчих и нимф, без эльфов под кроватями и маленьких сирен с их съеденными папами.

Без неё.

Следующий вечер наступил с неумолимостью строевого сержанта. Дождь наконец прекратился, но на смену ему пришёл промозглый холод, пробирающий до костей. Я стоял у входа в «Золотое блюдо», переминаясь с ноги на ногу, и ждал Эмили.

Она появилась из-за угла — и я замер.

На ней был свитер. Ярко-розовый. С жёлтыми уточками. Многочисленные уточки, вывязанные, судя по всему, заботливыми руками, маршировали по свитеру в разных направлениях, совершенно не считаясь с законами композиции. Этот свитер был настолько нелепым, настолько кричащим, настолько вызывающе домашним и уютным, что я почувствовал, как где-то в груди разливается предательское тепло.

— Это что? — спросил я вместо приветствия.

— Свитер, — Эмили шмыгнула носом. Нос был красным. Глаза слезились. — Мне его бабушка связала. Сказала, что он от всех болезней. Я решила проверить.

— И как?

— Кажется, бабушка переоценила возможности вязания, — она чихнула — тоненько, жалобно, совершенно беспомощно. — Простите. Я, наверное, не должна была приходить в таком виде. Но я подумала — кто-то же должен записывать...

— Кто-то должен был остаться дома и лечиться, — проворчал я, но взял её под руку и повёл внутрь.

Метрдотель, завидев нас, уже не вздрогнул. Он лишь кивнул в сторону нашего столика под пальмой и пошёл распоряжаться насчёт чая. Кажется, мы стали постоянными клиентами. Кажется, это не тот повод для гордости, о котором я мечтал.

Эмили плюхнулась на стул и тут же привалилась к моему плечу. Я замер. Её голова была горячей. Очень горячей. Даже через мой рукав я чувствовал жар, исходящий от её лба.

— У тебя температура, — сказал я тихо.

— Немножко, — призналась она. — Но я не могла вас бросить. Вы бы без меня записывали на салфетке, а потом потеряли бы салфетку. Или съели бы её вместе с картошкой.

— Я не ем салфетки.

— Вы и картошку без меня не едите. Вы за ней не следите. Вы следите за клиентами.

— Это неправда.

— Правда. В прошлый раз вы съели три дольки, а я — всю остальную картошку.

— Я думал, тебе нужнее.

— Вот видите! — она чихнула снова, и её плечи задрожали. — Вы за мной ухаживаете. А теперь я за вами.

Я ничего не ответил. Просто обнял её за плечи и притянул ближе. Она не сопротивлялась. Наоборот — вздохнула и устроилась удобнее, прижавшись щекой к моему плечу.

— Горячая, — сказал я.

— Я знаю. Но это не страшно.

— Страшно. Ты можешь заболеть сильнее.

— Не могу, — она слабо улыбнулась. — У меня бабушкин свитер. Он от всего. Даже от температуры. Просто он ещё не начал действовать.

Я фыркнул и покачал головой. Уточки на свитере смотрели на меня с молчаливым осуждением. Кажется, они тоже считали, что я должен был настоять, чтобы Эмили осталась дома.

— Если тебе станет хуже, мы уходим, — сказал я. — Немедленно. Клиенты подождут.

— Клиенты не ждут, — пробормотала она. — Особенно эти.

Я перевёл взгляд на столик в центре зала.

Там сидела она. Сирена Глубоких Вод. Мама Эльзы. И она была... великолепна. Высокая, статная, с волосами цвета морской волны, которые струились по плечам, переливаясь в свете люстр. Её глаза были огромными, тёмными, манящими, как омут, в который хочется нырнуть и не возвращаться. На ней было платье из переливающегося шёлка, которое напоминало рыбью чешую, а на шее блестело ожерелье из настоящих жемчужин.

Но больше всего поражало то, что ниже пояса у неё был хвост. Огромный, бирюзовый с золотым отливом, он элегантно свисал со специально приставленного кресла и подрагивал кончиком.

Рядом с ней сидел господин Акварий. Тритон. Изумрудная чешуя, колоритные усы, мускулистый хвост, который он обернул вокруг ножки стола, и выражение полнейшего обожания на лице. Он смотрел на сирену так, словно она была не женщиной, а восьмым чудом света. И девятым. И десятым заодно.

— Он поплыл, — прошептала Эмили, не поднимая головы с моего плеча.

— Кто?

— Тритон. Поплыл. С концами. С бульком. Вы только посмотрите на его лицо.

Я посмотрел. Лицо тритона выражало полную и безоговорочную капитуляцию. Он не сводил глаз с сирены, его жабры трепетали, а хвост нервно постукивал по полу.

— Она ему что-то говорит, — заметил я.

Сирена действительно говорила. Точнее, пела. Тихо, почти шёпотом, но её голос разносился по залу, и я заметил, что другие посетители начали замирать. Эльфы перестали жевать. Гномы опустили кружки. Даже официанты застыли с подносами.

— Как красиво, — выдохнула Эмили. — Я никогда не слышала, чтобы так пели.

— Это магия, — сказал я. — Не слушай слишком внимательно. Сирены умеют зачаровывать голосом.

— А вы?

— А я солдат. У меня иммунитет к чарам.

Эмили тихо рассмеялась, и её смех — хрипловатый, простуженный — был мне в сто раз милее любого волшебного пения.

Тем временем тритон подался вперёд. Он взял руку сирены в свои перепончатые ладони и что-то сказал. Она улыбнулась — ослепительно, лучезарно, и её клыки сверкнули в свете свечей.

— Он признаётся ей в любви, — прошептала Эмили. — Видите? Он дрожит.

— Он не дрожит, — поправил я. — Он трепещет жабрами. Это у тритонов аналог сердцебиения.

— Откуда вы знаете?

— Я прочитал анкету. И приложение. И медицинскую справку. На всякий случай.

— Вы читали медицинскую справку тритона?

— Я должен был убедиться, что он не захлебнётся. Я обещал Эльзе.

Эмили подняла голову и посмотрела на меня.

— Господин Рейгер, — сказала она тихо, — вы хороший человек.

— Я бывший солдат.

— Это не противоречит.

Я не нашёлся, что ответить. И просто прижал её ближе, чувствуя, как жар её лба обжигает моё плечо.

А за столиком в центре зала сирена наклонилась к тритону и что-то прошептала ему на ухо. Он замер. Потом кивнул. Потом улыбнулся — широко, счастливо, демонстрируя все свои зубы (которых было, кстати, немало).

— Она спросила, умеет ли он нырять, — перевела Эмили. — Я умею читать по губам.

— И что он ответил?

— Он сказал: «За вами — хоть на дно океана».

— Красиво.

— Опасно. Если она увлечётся и нырнёт — он точно выживет? У него правда жабры?

— В трёх местах, — подтвердил я. — Согласно медицинской справке. Я проверил.

— Вы читали про его жабры?

— Я прочитал всё. Я должен был убедиться, что мама Эльзы не останется вдовой во второй раз. И что её не посадят за каннибализм.

Эмили снова рассмеялась, но смех перешёл в кашель. Я нахмурился.

— Всё. Мы уходим.

— Но они ещё даже не заказали десерт!

— Десерт они закажут без нас. Ты горишь. Я чувствую жар даже через свитер с уточками.

— Это бабушкин свитер, — запротестовала она. — Он...

— Он не работает, — отрезал я. — Вставай.

Я бросил на стол деньги, помог Эмили подняться и, придерживая её за талию, повёл к выходу. Она не сопротивлялась. Только оглянулась на сирену и тритона, которые уже ворковали, едва не касаясь друг друга носами.

— Они счастливы, — прошептала Эмили.

— Да. Ещё одна пара. Ещё один успех.

— Мы молодцы.

— Мы молодцы. А теперь — домой. Ты болеешь. Я буду тебя лечить.

— Как в прошлый раз? Чаем и мёдом?

— И пледами. И теплом. И молчанием. Тебе нужно выспаться.

Она слабо улыбнулась и снова прижалась к моему плечу. Мы вышли в холодный вечер, и я накинул свой плащ на её плечи поверх нелепого розового свитера с уточками.

— Господин Рейгер, — пробормотала она, когда мы шли к экипажу, — а можно вопрос?

— Задавай.

— Вы когда-нибудь думали о том, чтобы... ну... заказать анкету и для себя? Ну, то есть, невесту? В нашем агентстве?

Я помолчал.

— Нет.

— Почему?

Я посмотрел на неё — на её красный нос, на слезящиеся глаза, на дурацких уточек, марширующих по свитеру, — и ответил честно:

— Потому что я уже нашёл ту, с кем хочу быть. Просто она пока об этом не знает.

Эмили споткнулась. И её рука, державшаяся за мой локоть, сжалась чуть крепче.

Экипаж катился по мокрой мостовой, разбрызгивая лужи, в которых отражались редкие фонари. Дождь наконец прекратился, но город всё ещё был пропитан сыростью, словно губка, забытая в раковине. Я сидел, придерживая Эмили за плечи, и чувствовал, как её бьёт озноб — мелкой, противной дрожью, от которой не спасал даже бабушкин свитер с уточками.

— Куда тебя везти? — спросил я, поправляя плащ на её плечах. Мой плащ был ей велик — она тонула в нём, как в одеяле, и выглядела до невозможности трогательно.

— Улица Вязов, тринадцать, — пробормотала она, не поднимая головы. — Это в Старом квартале. Там ещё булочная на углу, где всегда пахнет корицей. Но сейчас она закрыта, потому что булочник ушёл в запой, и...

— Я найду, — перебил я. — Не напрягай голос.

Эмили замолчала. Потом вдруг подняла голову и посмотрела на меня своими огромными, сейчас затуманенными температурой глазами:

— Вы что, со мной поедете?

— Да.

— Но это же... вам не по пути. Вы живёте в другом конце города.

— Я в курсе, где я живу.

— Тогда зачем?

— Убежусь, что ты ляжешь спать. С чаем. И в тепле.

— Вы не обязаны... — начала она, но я её перебил:

— Я сам решаю, что я обязан, а что нет.

Эмили моргнула. Кажется, она не привыкла, чтобы кто-то принимал решения за неё. Или чтобы кто-то о ней заботился. И то, и другое вызывало у меня желание найти всех, кто не заботился о ней раньше, и популярно объяснить им, что они были неправы. Очень популярно. С демонстрацией боевых приёмов.

— Ты заболела из-за меня, — продолжил я, смягчая тон. — Простояла час под дождём, потому что у меня не хватило ума прийти вовремя. Так что и лечить тебя — мне.

Она долго смотрела на меня, и в её взгляде было что-то такое, от чего у меня перехватило дыхание. Потом она слабо улыбнулась и, подползши ближе, опустила голову на моё плечо.

— Хорошо, — прошептала она. — Только не удивляйтесь.

— Чему?

— Там сосед. Он поэт. Пишет поэмы, посвящённые трусам и лифчикам, и под окнами поёт. Он моё бельё ворует.

Я замер.

— Что он делает?

— Ворует моё бельё, — повторила Эмили с какой-то обречённой будничностью. — С верёвки. Пока оно сохнет. А потом возвращает. С пришпиленным стихотворением.

— Каким стихотворением?

— Ну, например... — она прикрыла глаза, вспоминая. — «О, лёгкий шёпот кружевных полей, что скрыли тайну дивную от глаз...»

— Он пишет поэмы о твоём белье?

— Не только о моём. Он вообще специализируется на женском белье. Говорит, это его муза. Его зовут Альфред. Альфред Трубадур. Он считает себя гением. А ещё он поёт серенады под окнами. Тенором.

Я медленно выдохнул. В моей голове начал формироваться план. План включал знакомство этого Альфреда с моим кулаком. Или двумя. Возможно, с сапогом. В зависимости от того, насколько громким окажется его тенор.

— И часто он это делает? — спросил я ледяным тоном.

— Почти каждую ночь. Особенно в полнолуние. В полнолуние он особенно вдохновлён. Тогда он может петь часами. Про лифчики, про чулки, про подвязки... У него богатая фантазия.

— И ты терпишь?

— А что мне делать? — она пожала плечами. — Он безобидный. Ну, крадёт бельё, но всегда возвращает. Стираное и выглаженное. И с сонетом. Некоторые соседки даже специально развешивают бельё покрасивее, чтобы он украл. Говорят, его стихи повышают самооценку.

— Он крадёт твоё бельё, — повторил я, чувствуя, как внутри закипает что-то тёмное и совершенно не рациональное, — и ты считаешь это нормальным?

— А что, нет?

— Нет! Это ненормально! Это... это... — я задохнулся. — Это уголовное преступление! Вторжение в частную жизнь! Кража! Изнасилование рифмой!

Эмили прыснула и тут же закашлялась. Я похлопал её по спине, чувствуя себя полным идиотом.

— Вы... вы ревнуете? — прошептала она сквозь кашель.

— Я не ревную. Я охраняю. Это разные вещи.

— Конечно-конечно.

Экипаж остановился. Улица Вязов, тринадцать. Я выглянул в окно. Дом был старым, но уютным — увитый плющом фасад, горящие окна, герань на подоконниках. Почти идиллия. Если бы не одно «но».

Под фонарём у палисадника стоял мужчина.

Он был тощим, как скелет, завёрнутый в драный бархатный плащ. На голове у него красовался берет с пером, а в руках он держал лютню. Его глаза горели безумным творческим огнём. Он смотрел на окна второго этажа — те самые, где, видимо, жила Эмили, — и уже открывал рот, явно собираясь запеть.

— Это он? — спросил я.

— Да, — вздохнула Эмили. — Альфред.

Я открыл дверцу экипажа и вышел. Медленно. Так, как выходят на плац перед строем провинившихся новобранцев. Мои сапоги впечатались в мокрую мостовую с многообещающим хрустом.

Альфред заметил меня не сразу. Он взял первый аккорд и запел:

— «О, кружевное диво, что на ветру трепещет, поведай мне секрет...»

— Альфред, — произнёс я голосом, который обычно приберегал для допросов военнопленных. — Полагаю?

Он осёкся. Медленно обернулся. Его адамово яблоко дёрнулось. Берет съехал набок.

— С кем имею честь? — пролепетал он.

— Я Рейгер. Сваха. И временный опекун девушки, чьё бельё ты сейчас собираешься воспевать.

— О! — он просиял. — Вы ценитель поэзии?

— Я ценитель порядка, — я сделал шаг вперёд, и Альфред сделал шаг назад. — И я очень не люблю, когда кто-то трогает то, что принадлежит моим... моим сотрудницам.

— Но я не трогаю! — запротестовал он. — Я только краду! То есть, одалживаю! На время! Для вдохновения! Я всегда возвращаю!

— Знаю. Стираным и выглаженным. И с сонетом.

— Вы читали?! — он просиял.

— Нет. И не хочу. Слушай меня внимательно, поэт.

Я навис над ним. Он был на голову ниже меня и раза в три худее. Его лютня дрожала в руках.

— Если ты ещё раз украдёшь бельё с верёвки Эмили — я тебя зарифмую. С «переломом». И с «гипсом». Понял?

— Но как же... муза... — пролепетал он.

— Найди другую музу. Вон, у соседки справа сохнет что-то пурпурное с рюшами. Переключись на неё.

— Вы не понимаете! — взвыл Альфред. — У Эмили особенное бельё! Оно... оно невинное! Как она сама! Это бельё девушки, которая ещё не знает любви! Оно поёт!

— Оно скоро заплачет, — пообещал я. — Как и ты. Если не исчезнешь отсюда в течение трёх секунд.

— Но...

— Раз.

Альфред побледнел.

— Два.

Он прижал лютню к груди.

— Три.

Поэт исчез с такой скоростью, словно его сдуло ветром. Только берет с пером остался лежать в луже.

Я поднял берет, брезгливо отряхнул и повесил на забор. Потом вернулся к экипажу. Эмили сидела, приоткрыв дверцу, и смотрела на меня с выражением, в котором смешивались ужас, восторг и что-то ещё.

— Вы... вы ему угрожали? — прошептала она.

— Я ему объяснил, — поправил я. — Вежливо. Почти.

— Вы сказали, что зарифмуете его с переломом.

— Это поэтическая метафора.

— И с гипсом.

— Техническая деталь. Идём. Тебе нужно в постель.

Я помог ей выйти из экипажа и, придерживая за талию, повёл к двери. Она не сопротивлялась, только тихо смеялась, и её хриплый, простуженный смех разносился по тихой улице.

— Вы знаете, — сказала она, когда мы поднимались по лестнице на второй этаж, — за меня никогда никто не заступался.

— Теперь заступаюсь я.

— Но почему?

Я остановился перед её дверью. Она достала ключ — маленький, блестящий, с брелоком в виде белки. Я посмотрел на неё — на её красный нос, на растрепавшиеся косички, на уточек, которые маршировали по свитеру, как ни в чём не бывало.

— Потому что ты — моя помощница, — сказал я. — Мой боевой товарищ. И... просто потому.

— Просто потому? — она подняла бровь.

— Просто потому, — повторил я. — Открывай дверь. Я поставлю чайник. И проверю, есть ли у тебя нормальное одеяло. И заперты ли окна. На случай, если Альфред решит, что муза важнее инстинкта самосохранения.

Эмили улыбнулась и открыла дверь. И я вошёл в её дом впервые.

Там пахло лавандой. Книгами. Свежей выпечкой. И чем-то ещё — чем-то таким, от чего хотелось остаться. Навсегда.

Но я пока не мог. Сначала — чай. Потом — лекарство. Потом — убедиться, что она уснула. А потом... Потом, возможно, я всё-таки поговорю с Альфредом ещё раз. На этот раз — без поэтических метафор.

Утро в офисе началось на удивление мирно. Я сидел за столом, который каким-то чудом пережил и орчиху, и баронессину анкету, и мои многочисленные нервные хлопки по нему ладонью, и разбирал почту. Эмили, всё ещё бледная после вчерашней простуды, но уже не горячая, раскладывала анкеты по категориям.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил я, не поднимая глаз от конверта с подозрительно алыми разводами. Кажется, кто-то из клиентов использовал кровь вместо чернил. Или вино. Или... лучше не думать.

— Лучше, — она улыбнулась. — Ваш чай с мёдом творит чудеса. И плед. И то, что вы прогнали Альфреда.

— Он возвращался?

— Нет. Но под дверью я нашла сонет. Называется «Прощание с музой, или Ода суровому рыжему стражу». Хотите почитать?

— Сожги, — коротко ответил я. — И внеси в список: «Альфред Трубадур — пожизненный чёрный список». Без права апелляции.

Эмили хихикнула и что-то записала в блокнот. Я вернулся к почте. Счёт за разбитую посуду в «Золотом блюде (спасибо, полуволк и нимфа). Счёт за починку двери (спасибо, орчиха). Открытка от сестры — «Как дела? Целую, не скучайте!» Я злобно смял открытку и швырнул в урну. Не скучаем. У нас тут веселее, чем на поле боя.

А потом дверь распахнулась.

Нет, не так. Дверь РАСПАХНУЛАСЬ. С той же энергией, с какой орчиха её выносила, только на этот раз обошлось без жертв — петли выдержали. В офис ворвался он.

Высокий. Темноволосый. С лицом, которое, кажется, никогда не знало сомнений, и глазами, горящими тем особенным огнём, который я научился распознавать за время работы. Это был огонь клиента. Причём клиента с большими, даже огромными запросами.

Одет он был в дорогой бархатный камзол с золотым шитьём. На пальцах сверкали перстни. На шее болталась цепь толщиной с мой большой палец. От него пахло мускусом и деньгами. Очень большими деньгами. Такими, которые могут позволить человеку войти в брачное агентство и сказать то, что он сказал.

— Мне нужен гарем!

В кабинете повисла тишина. Я медленно отложил конверт с кровавыми разводами. Эмили замерла с анкетой в руках. Мы переглянулись. В её глазах читалось: «Это серьёзно?» В моих: «Похоже, что да».

— Простите? — я решил дать ему шанс передумать.

— Гарем! — повторил он, шагая к моему столу и плюхаясь на стул для посетителей. Стул жалобно скрипнул. — Большой. Красивый. Разнообразный. Чтобы блондинки, брюнетки, рыжие — весь спектр. И чтобы не ссорились. И чтобы любили меня. Одновременно. И желательно — по расписанию.

Эмили поперхнулась воздухом. Я постучал пальцами по столу.

— Уважаемый... эм...

— Герцог Монтесума! — представился он, взмахнув рукой так, что перстни брызнули солнечными зайчиками. — Из Южных Пределов. У меня три замка, две плантации и один маленький, но очень доходный золотой рудник. Я могу позволить себе любую женщину. И я хочу их всех.

— Всех? — уточнил я.

— В разумных пределах, — поправился герцог. — Ну, скажем, для начала — пять. Или шесть. Или семь. Семь — хорошее число. Магическое.

— Семь жён, — медленно произнесла Эмили, записывая. — Блондинка, брюнетка, рыжая... простите, а шатенка?

— Шатенка — обязательно! — герцог просиял. — Вижу, вы профессионал!

— Итого: блондинка, брюнетка, рыжая, шатенка, — Эмили загибала пальцы. — Это четыре. Ещё три?

— Эльфийка, — начал перечислять герцог, загибая свои унизанные перстнями пальцы. — Обязательно эльфийка. Светлая. Чтобы волосы до колен и голос как серебряный колокольчик. Драконица — ну, знаете, чтобы с огоньком. В прямом смысле. Нимфа — чтобы пела в саду и купалась в фонтане.

— Драконицу? — переспросил я. — Вы понимаете, что драконицы — они... эм... территориальные? И ревнивые? И дышат огнём, когда злятся?

— Поэтому мне и нужен профессионал, который подберёт таких, чтобы не ссорились! — герцог откинулся на спинку стула. — Я слышал о вашем агентстве. Вы связываете невозможное. Полуволк и нимфа. Эльф и орчиха. Вампирша и полудракон. Вы творите чудеса.

— Это не чудеса, — скромно заметил я. — Это тщательный подбор и немного везения. И техника безопасности.

— Вот и подберите мне тщательно! — он подался вперёд. — Я заплачу. Много. Очень много. Золотом. Или алмазами. Или плантацией. У меня есть лишняя.

Эмили издала тихий писк. Я потёр переносицу. Голова начинала болеть — но теперь это была уже привычная, почти родная боль. Боль человека, чья работа превратилась в аттракцион безумия.

— Герцог, — сказал я медленно, — давайте проясним. Вы хотите гарем. Семь жён. Разных рас. Разных темпераментов. И вы хотите, чтобы они жили вместе и не ссорились?

— Да!

— И любили вас?

— Да!

— Одновременно?

— По расписанию, — уточнил он. — Понедельник — блондинка, вторник — брюнетка, среда — рыжая... Я всё продумал. Я даже нарисовал график. С перерывами на обед и выходными. У меня должно быть два выходных. От жён. Чтобы я мог поиграть в гольф.

Он вытащил из кармана свиток и развернул его на моём столе. График был подробным. Очень подробным. С цветными ячейками. И примечаниями на полях: «В четверг — эльфийка и арфа», «В пятницу — драконица и барбекю (ей полезно)», «В субботу — ГОЛЬФ».

Эмили заглянула в график через моё плечо. Её глаза расширились.

— У вас тут ещё и драконица на барбекю, — прошептала она.

— Она же огненная, — пояснил герцог. — Пусть будет полезной.

Я посмотрел на герцога. На его серьёзное, вдохновенное лицо. На его идиотский график. На перстни, каждый из которых стоил больше, чем весь мой годовой доход.

— Хорошо, — сказал я. — Мы возьмёмся за ваш заказ.

— Правда?! — он просиял.

— Но с условием, — я поднял палец. — Первое: все кандидатки будут предупреждены о формате. Второе: я лично проведу инструктаж по технике безопасности. Третье: если драконица сожжёт ваш замок — агентство ответственности не несёт.

— Идёт! — герцог вскочил и затряс мою руку с такой силой, что я испугался за сохранность пальцев. — Я знал! Я знал, что вы справитесь! Вы — лучший сваха в городе!

— Я единственный сваха в городе, кто согласился на это безумие, — пробормотал я, когда он вылетел из офиса, оставляя за собой шлейф мускуса и безумных идей. — Эмили, записывай.

— Уже записываю, — её перо заскрипело по бумаге. — Блондинка, брюнетка, рыжая, шатенка, эльфийка, драконица, нимфа. Не ссориться. Любить герцога. По расписанию. Выходные — гольф.

— Ты забыла про барбекю.

— Барбекю с драконицей. Записала.

Она подняла на меня глаза. В них плясали смешинки.

— Господин Рейгер, а вы знаете, где найти семь невест, которые согласятся делить одного мужа?

— Понятия не имею, — честно ответил я. — Но, как сказал герцог, мы творим невозможное. Найдём. Убедим. Составим график.

— А если они передерутся?

— Тогда вызовем орчиху в качестве третейского судьи. После ста двадцати семи переломов эльфа она — главный эксперт по конфликтологии.

Эмили рассмеялась, и её смех был лучшей наградой за всё это безумие.

— Герцог Монтесума и его гарем, — сказала она, выписывая заголовок в блокноте. — Кажется, это будет наш самый масштабный проект.

— Да, — я усмехнулся. — Операция «Гарем». Звучит как название боевой миссии.

— Так это и есть боевая миссия, господин Рейгер. Просто вместо мечей — анкеты. А вместо врагов — ревнивые жёны.

— Ты забыла про драконицу. Она одновременно и жена, и оружие массового поражения.

— Бедный герцог.

— Не бедный. У него золотой рудник. И плантация. И график с выходными. Он справится. А вот справимся ли мы...

Я вздохнул и потянулся за чистой анкетой. Впереди было много работы. Семь невест. Один герцог. И целая куча потенциальных катастроф.

Но, глядя на Эмили, которая с улыбкой заполняла бланки, я подумал, что справлюсь. С любым безумием. С любым гаремом. С любым герцогом. Пока она рядом.

Подготовка к знакомству с первой кандидаткой заняла три дня. Три дня я потратил на то, чтобы найти в нашей картотеке блондинку, которая согласится стать одной из семи жён. Семи! Вы можете себе представить? Я — с трудом. Эмили — тоже. Мы перебрали двадцать три анкеты, разослали семь приглашений и получили шесть отказов. Один отказ был особенно запоминающимся — девушка прислала нам корзину с тухлыми яйцами и записку: «Для свахи, который считает, что я достойна быть ЧЬЕЙ-ТО ОДНОЙ ИЗ».

— Мы не виноваты, — пробормотала Эмили, выкидывая корзину. — Это всё герцог.

— Герцог платит, — напомнил я. — Герцог — клиент. А клиент, как известно...

— Всегда прав? — она подняла бровь.

— Всегда платит, — поправил я. — Это не одно и то же.

В итоге мы нашли кандидатку. Леди Арабелла — блондинка, длинноногая, с осиной талией и таким количеством драгоценностей, что её можно было использовать как осветительный прибор. Она была дочерью обедневшего графа и искала богатого мужа. Герцог Монтесума, с его тремя замками и золотым рудником, подходил идеально. Оставалась только одна маленькая деталь.

— Может надо было ей заранее написать, как остальным? — прошипела Эмили, когда леди Арабелла уже вплывала в офис.

— Что сказать?

— Про гарем. Вы когда письмо писали забыли упомянуть про гарем. Сказали это тактика, помните? Что шесть отказались, значит надо действовать тоньше.

Я открыл рот. Закрыл. Посмотрел на леди Арабеллу, которая уже усаживалась на стул, поправляя бриллиантовое колье. Посмотрел на герцога, который сиял, как медный таз. Посмотрел на Эмили, которая выглядела так, словно сейчас начнётся светопреставление.

— Ну что ж, — сказал я, беря себя в руки. — Знакомьтесь. Леди Арабелла, это герцог Монтесума. Герцог, это леди Арабелла. Она — ваша потенциальная... эм... первая кандидатка.

— Первая? — леди Арабелла приподняла идеально выщипанную бровь. — В каком смысле — первая?

Герцог, не чуя беды, подался вперёд и затараторил:

— Ну, первая из семи! Я хочу гарем, знаете ли. Семь жён. Вы будете блондинкой. По понедельникам. У меня всё расписано. Вот график!

Он вытащил свой знаменитый свиток и развернул его перед леди Арабеллой. Наступила тишина. Такая тишина, какая бывает перед бурей. Или перед извержением вулкана. Или перед тем, как драконица поджигает барбекю.

— Га-рем? — произнесла леди Арабелла по слогам. — Вы хотите, чтобы я была... ОДНОЙ ИЗ?!

— Ну да! — герцог всё ещё не понимал масштабов катастрофы. — По понедельникам! И иногда по воскресеньям, если драконица будет не в настроении!

— Дра-ко-ни-ца?!

Дальнейшее напоминало сцену из трагедии. Леди Арабелла вскочила. Её бриллиантовое колье зазвенело. Она схватила со стола первую попавшуюся вещь — это оказалась моя кружка с чаем — и запустила в герцога. Герцог, проявив неожиданную для своего телосложения резвость, метнулся мне за спину и закричал оттуда:

— Моей любви на всех хватит! Я щедрый! У меня три замка!

— Да хоть десять! — взвизгнула леди Арабелла. — Я не собираюсь делить мужа с какой-то драконицей! И с рыжей! И с шатенкой! Я — блондинка! Эксклюзивная! Штучная! Я не «одна из»!

— Но у меня плантация! — пискнул герцог из-за моего плеча. — И рудник!

— Подавитесь своей плантацией!

Она швырнула в нас подсвечником. Я пригнулся. Эмили ахнула. Подсвечник пролетел мимо и врезался в стену, оставив внушительную вмятину.

— Леди Арабелла! — попытался я. — Давайте обсудим...

— Нечего обсуждать! — она схватила свою сумочку и ринулась к двери. — Я подаю на вас в суд! В гильдию! В газету! Я напишу разоблачительную статью «Сваха-обманщик и его гаремный герцог»! Вы у меня попляшете!

— Но я же не обманщик, — пробормотал я, хотя меня уже никто не слушал.

Леди Арабелла распахнула дверь, готовая вылететь вон и навсегда исчезнуть из нашей жизни, но замерла на пороге. Потому что на пороге уже кто-то стоял.

— Извините, — раздался мелодичный голос, похожий на звон хрустальных колокольчиков. — А тут мужей подбирают? Ой, я не вовремя, да?

Леди Арабелла фыркнула, обогнула незнакомку и исчезла в коридоре, оставляя за собой шлейф из дорогих духов и праведного гнева. А в дверях стояла она.

Девица с крыльями.

Крылья были полупрозрачными, переливающимися, с лёгким фиолетовым отливом — как стрекозиные, только в три раза изящнее. Волосы — того же фиолетового оттенка, убранные в высокую причёску, из которой выбивались легкомысленные завитки. Глаза — огромные, золотистые, с вертикальными зрачками. И улыбка — озорная, совершенно обезоруживающая.

Фея. На пороге стояла фея.

— Я Фиалка, — представилась она, делая шаг в офис. — Из клана Сумеречных Крыльев. Я ищу мужа. У вас принимают заказы?

Я открыл рот, чтобы ответить, но не успел. Потому что из-за моей спины раздался странный звук. Нечто среднее между всхлипом, стоном и бульканьем. Я обернулся.

Герцог Монтесума стоял, прижав руки к груди, и смотрел на фею. Его глаза были размером с блюдца. Рот приоткрыт. На лице застыло выражение, которое я раньше видел только у полуволка, впервые увидевшего нимфу. И у тритона, услышавшего пение сирены.

— Сваха, — прохрипел он, не отрывая взгляда от Фиалки. — Сваха, я передумал.

— В каком смысле? — осторожно спросил я.

— Забирайте гарем, — выдохнул он. — Я хочу фею.

В кабинете повисла тишина. Эмили уронила ручку. Фиалка захлопала ресницами. Я медленно перевёл взгляд с герцога на фею, потом на Эмили, потом на свиток с графиком гарема, который всё ещё лежал на столе.

— Вы хотите, чтобы я отменил заказ на семь жён, который мы обсуждали три дня, — медленно произнёс я, — и сосватал вас... с ней?

— Да! — герцог вышел из-за моей спины, одёрнул камзол и попытался принять величественный вид. Получилось не очень — он всё ещё дрожал после атаки леди Арабеллы, а на плече красовалось пятно от чая. — Я герцог Монтесума, — обратился он к фее. — У меня три замка, две плантации и золотой рудник. И я... я...

Он замялся, подбирая слова.

— Вы? — подбодрила его Фиалка.

— Я... я никогда не видел никого прекраснее, — выпалил он. — Ваши крылья! Ваши волосы! Ваши глаза! Вы как закат над моими плантациями! Как золотая жила в моём руднике! Как...

— Как барбекю с драконицей? — ехидно подсказала Эмили.

Я пихнул её локтем. Герцог, к счастью, не услышал. Он был слишком занят — смотрел на Фиалку так, словно она была восьмым чудом света. И девятым. И десятым.

— А я как раз ищу мужа, — сказала Фиалка, и в её золотистых глазах заплясали искорки. — У нас в клане Сумеречных Крыльев традиция: фея должна выйти замуж до двадцати пяти, иначе крылья теряют цвет. Мне двадцать четыре с половиной. Я в отчаянном положении. Вы богаты?

— Очень! — выпалил герцог.

— И у вас есть замки?

— Три!

— И вы готовы жениться?

— Прямо сейчас! — он упал на одно колено. — Если вы согласны!

Фиалка захлопала крыльями. По офису пронёсся ветерок.

— Какой вы... стремительный, — пробормотала она.

— Я всегда знаю, чего хочу! — герцог прижал руку к сердцу. — И я хочу вас. Не в гарем. Одну. Навсегда. По понедельникам, вторникам, средам, четвергам, пятницам, субботам и воскресеньям! Без выходных! Никакого гольфа!

Эмили всхлипнула. Кажется, от умиления. Или от смеха. Трудно было сказать.

— Ну, если без гольфа... — Фиалка улыбнулась. — Я согласна.

Герцог вскочил, схватил её за руки и закружил по офису. Пыльца с её крыльев разлеталась во все стороны, оседая на анкетах, на столе, на моих волосах. Я стоял, скрестив руки на груди, и смотрел, как мой самый масштабный проект рушится в одно мгновение — и тут же рождается новый.

— Господин Рейгер, — прошептала Эмили, — а как же гарем?

— Гарем отменяется, — сказал я. — Клиент передумал.

— А как же график? Блондинка, брюнетка, рыжая, шатенка, эльфийка, драконица, нимфа? Барбекю? Выходные?

— Всё в прошлом. У нас новый заказ. Одна фея. Один герцог. Одна свадьба. Без расписания. Без драк. Без дракониц.

— И без барбекю? — в её голосе прозвучала нотка сожаления.

— Я думаю, Фиалка и герцог устроят своё собственное барбекю. Без драконицы. С пыльцой.

Эмили прыснула и уткнулась в блокнот. А герцог и фея всё кружились по офису, и я мог поклясться, что видел, как на её крыльях расцветают новые узоры. Кажется, они уже начали менять цвет.

— Знаешь, что я понял? — сказал я, наблюдая за ними.

— Что? — Эмили подняла голову.

— Клиент никогда не знает, чего хочет. Но всегда знает, кого хочет. Наша задача — просто свести их вместе.

— И спастись от подсвечников.

— И спастись от подсвечников, — согласился я. — Запиши: операция «Гарем» закрыта. Операция «Фиалка» открыта. И включи в счёт герцогу чистку моего камзола от чая. И вмятину в стене. И моральный ущерб.

— За моральный ущерб — это сколько?

— Двойная цена.

— А за счастье?

— За счастье, — я посмотрел на кружащуюся пару, — мы денег не берём. За счастье мы берём улыбками. Верно, боевой товарищ?

Эмили улыбнулась. И её улыбка была ярче любой пыльцы.

— Господин Рейгер! — голос Эмили разрезал утреннюю тишину, как боевой горн.

Я как раз допивал кофе — третью кружку за утро, потому что после вчерашнего знакомства герцога с феей мне требовалось допинговать организм. Герцог и Фиалка ушли, оставив после себя облако фиолетовой пыльцы, подписанный брачный контракт и счёт за испорченный камзол. Я надеялся, что сегодня будет спокойный день. Тихий. Мирный. Без гаремов.

Наивный.

— Что случилось? — я отставил кружку. — Опять орчиха? Баронесса прислала новую анкету? Альфред украл твои чулки?

— Хуже! — Эмили подбежала к столу, размахивая конвертом. Конверт был чёрным. С серебряной печатью в виде черепа. И от него пахло... пахло так, как пахнет подвал, который не проветривали лет триста. — Письмо! От Загадочного незнакомца!

— От кого?

— Помните? Я говорила! В графике! После эльфиек и гнома был записан «Загадочный незнакомец»! Мы про него забыли! Совсем! Из-за орчихи, вампирши, сирены и герцога с его гаремом!

Я медленно взял конверт. Чёрная бумага была холодной на ощупь. Очень холодной. Как будто её достали из могилы. Или из морозилки. Или из могилы, которая находится в морозилке.

— «Загадочный незнакомец», — прочитал я на конверте. — «В брачное агентство «Сердечный узел». Лично в руки. Срочно. И постарайтесь не умереть, пока донесёте».

— Там ещё приписка сзади, — тихо сказала Эмили.

Я перевернул конверт. На обороте корявым почерком было нацарапано: «Ваша сестра обещала мне жену. Прошло три месяца. Жена так и не доставлена. Я начинаю терять терпение. А когда я теряю терпение, люди начинают терять конечности. С любовью, З.Н.»

— З.Н., — прочитал я. — Загадочный незнакомец. Которому сестра обещала жену три месяца назад. И не доставила.

— Как пиццу, — пробормотала Эмили. — «Доставка жены в течение часа, или мы вернём деньги».

— Сестра не возвращает деньги.

— Знаю. Поэтому он и злится.

Я вскрыл конверт. Внутри лежал лист пергамента — тоже чёрного, разумеется, — исписанный серебряными чернилами. Почерк был ужасным. Таким, словно писала летучая мышь, которую били током.

«Уважаемый сваха (временный),

Пишу вам, потому что ваша дражайшая сестрица, по-видимому, забыла о моём существовании. Возможно, на это повлиял тот факт, что я — некромант. Люди склонны забывать о некромантах. До тех пор, пока мы не напоминаем о себе. Напоминаю.

Три месяца назад я обратился в ваше агентство с простым запросом: мне нужна жена. Не мёртвая. Живая. С тёплой кровью и желательно с пульсом. Ваша сестра взяла аванс (золотом, кстати, и немалый) и пообещала подобрать кандидатку. Прошло три месяца. Я всё ещё холост. Мои зомби уже смеются надо мной. Вы представляете, каково это — когда зомби над тобой смеются? У них челюсти отваливаются!

В общем, я требую выполнения заказа. Если жена не будет доставлена в течение семи дней, я наложу проклятие. Какое — не скажу. Но вам не понравится. Мои проклятия ещё никому не нравились. Кроме, может быть, моего ручного скелета, но у него нет вкуса.

С нетерпением и лёгким разложением,

Загадочный Незнакомец (можно просто — Некромант)

P.S. Пожалуйста, не предлагайте мне эльфиек. От них у меня аллергия. В буквальном смысле — я начинаю разлагаться быстрее обычного».

Я дочитал письмо и аккуратно положил его на стол. Очень аккуратно. Потому что оно всё ещё было холодным. И, кажется, слегка шевелилось.

— Господин Рейгер? — тихо позвала Эмили.

— Да?

— Что будем делать?

— Сначала — кофе, — я взял кружку и сделал большой глоток. — Потом — паника. Потом — план.

— А потом?

— А потом мы найдём некроманту жену. Живую. С пульсом. За семь дней. Иначе нас проклянут.

Эмили побледнела.

— Каким проклятием?

— Он не уточнил. Сказал только, что нам не понравится.

— Мне уже не нравится!

— Мне тоже. Поэтому давай думать.

Я начал расхаживать по офису. Эмили сидела на стуле, поджав ноги, и следила за мной огромными синими глазами. Пыльца феи всё ещё висела в воздухе, придавая ситуации оттенок сюрреализма.

— Значит так, — начал я. — Что мы знаем о клиенте? Некромант. Живёт, судя по запаху конверта, где-то в подземелье или склепе. Имеет зомби. И ручного скелета. Хочет живую жену. С тёплой кровью и пульсом. Не эльфийку.

— И он заплатил аванс, — добавила Эмили. — Золотом. Большим.

— Значит, клиент серьёзный. И платёжеспособный. Уже плюс.

— А минус?

— Минус в том, что он некромант. И если мы не найдём ему жену, он нас проклянёт. Возможно, мы станем зомби. Или скелетами. Или чем похуже.

— Что может быть хуже зомби?

— Зомби, которые смеются над тобой, потому что ты холост.

Эмили прыснула, но тут же снова стала серьёзной.

— Кто согласится выйти замуж за некроманта?

— Хороший вопрос, — я потёр подбородок. — Нам нужна женщина, которая не боится темноты. Которая спокойно относится к мертвецам. Которая ценит тишину — в склепах, знаешь ли, тихо. И которая хочет замуж. Срочно.

— У нас есть такие в картотеке?

Я подошёл к шкафу и начал перебирать анкеты. Эльфийка — нет, у него аллергия. Нимфа — она любит воду, а некроманты воду не любят, у них кости мокнут. Вампирша — вампирши и некроманты конкурируют за одну и ту же аудиторию, это конфликт интересов. Орчиха — Грымза уже занята, у неё конкурс чтецов.

— А как насчёт... — Эмили замялась.

— Кого?

— Ну... есть одна девушка. Она приходила два месяца назад. Заполняла анкету. Но ваша сестра сказала, что случай безнадёжный, и отложила в долгий ящик.

— Почему безнадёжный?

— Потому что она — готесса. Ну, знаете — чёрные платья, чёрная помада, черепа на браслетах. Она ищет мужа, который разделит её любовь к кладбищам, старым склепам и прогулкам под луной. Все нормальные кандидаты от неё шарахались.

Я медленно повернулся к Эмили.

— Ты хочешь сказать, что где-то в нашей картотеке лежит анкета женщины, которая обожает склепы? И кладбища? И прогулки под луной?

— Да. И ещё она коллекционирует кости. У неё их целая витрина. Она говорит, это эстетика.

— И моя сестра сочла её случай безнадёжным?!

— Ваша сестра сказала: «Кто захочет жениться на девушке, у которой дома больше костей, чем у некроманта?»

В офисе повисла тишина. Я смотрел на Эмили. Эмили смотрела на меня. Где-то вдалеке пробили часы. Конверт на столе снова шевельнулся.

— Эмили, — сказал я медленно. — Доставай эту анкету.

— Вы думаете?..

— Я думаю, что моя сестра, сама того не зная, уже нашла некроманту жену. Просто не успела доставить. А мы доставим.

— Но она готесса. А он некромант. Это же...

— Это идеальная пара, — закончил я. — У них будут самые стильные свидания. На кладбище. При луне. В окружении зомби и скелетов. И у неё уже есть коллекция костей — им будет о чём поговорить!

Эмили бросилась к дальнему шкафу. Я стоял посреди офиса, чувствуя, как во мне закипает странное, почти безумное воодушевление. Мы спасали эльфов из-под кроватей. Мы женили нимф на оборотнях. Мы свели сирену с тритоном и герцога с феей. Мы можем всё.

Даже найти жену некроманту.

— Вот она! — Эмили вытащила из груды бумаг пыльную папку. — Вот! Леди Ноктюрна. Готесса. Двадцать шесть лет. Хобби: коллекционирование костей, поэзия о смерти, вышивка крестиком (чёрным по чёрному). Ищет мужчину, который не боится темноты и не убегает при виде её домашней игуаны по имени Мрак.

— Игуана по имени Мрак, — повторил я. — Это великолепно.

— И требования: «Пульс не обязателен, но приветствуется».

— Эмили, — я взял её за плечи и посмотрел в глаза. — Это судьба.

— Думаете?

— Я знаю. Вызывай леди Ноктюрну. А я напишу ответ некроманту. Вежливый. С извинениями. И с обещанием доставить жену в течение семи дней. С пульсом. И с бонусом в виде игуаны.

Эмили кивнула и бросилась к столу писать приглашение. А я взял перо и склонился над листом бумаги чтобы написать ответ. Он начинался так:

«Уважаемый Загадочный Незнакомец (Некромант),

Приносим извинения за задержку. Ваша жена найдена. Доставим в срок. Пожалуйста, не надо нас проклинать. У нас ещё много клиентов...»

Полночь. Кладбище. И я, как последний дурак, прячусь за покосившимся надгробием с Эмили под боком.

Нет, вы только вдумайтесь в это. Я — боевой офицер, участник трёх военных кампаний, человек, который смотрел в глаза василискам и не моргал, — сижу в засаде среди могил, завернувшись в чёрный плащ. Рядом со мной дрожит Эмили, вцепившись в мой локоть с такой силой, что у меня, кажется, онемели пальцы.

Луна висела над кладбищем — огромная, круглая, совершенно белая, как глаз мертвеца. Где-то ухала сова. Где-то шуршали листья. Где-то раздавался подозрительный скрежет — надеюсь, это просто ветки, а не чьи-то кости. В воздухе пахло сырой землёй, прелыми листьями и... розами? Да, определённо розами. Кто-то принёс на кладбище розы. Или это некромант надушился для свидания.

— Господин Рейгер, — прошептала Эмили, и её шёпот был тише, чем шелест призрака, — а может, они тут как-нибудь сами?

— Сами? — я покосился на неё. — Ты предлагаешь оставить клиентов без присмотра?

— Ну... это же некромант и готесса. Они буквально созданы друг для друга. Что может пойти не так?

— Всё, — мрачно ответил я. — Может пойти не так всё. А если кто-то кого-то убьёт? Мы несём ответственность за клиентов. Надо проконтролировать, чтобы никто никого не засунул в гроб раньше времени.

Эмили на секунду задумалась. Её лицо в лунном свете казалось фарфоровым, а глаза — двумя бездонными колодцами, в которых отражались звёзды.

— А по-моему, — медленно произнесла она, — они только рады будут в гробу оказаться.

Я открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Крыть было нечем. Она была права. Некромант и готесса — это, возможно, единственная пара в истории нашего агентства, для которой оказаться в гробу — не угроза, а развлечение. Возможно, они туда на второе свидание пойдут. С бутербродами.

— И всё равно, — упрямо сказал я, — мы должны убедиться, что свидание пройдёт хорошо. Я обещал некроманту жену. Живую. С пульсом. И я должен лично удостовериться, что леди Ноктюрна осталась живой. И с пульсом.

— А если они начнут целоваться? — тихо спросила Эмили. — Мы тоже будем смотреть?

— Мы отвернёмся.

— А если они начнут... ну... дальше, чем целоваться?

— Тогда мы побежим. Быстро. Не оглядываясь.

Эмили прыснула, и её смех эхом разнёсся по кладбищу. Я прижал палец к её губам. Её губы были тёплыми. Очень тёплыми. И мягкими. Я отдёрнул палец, словно обжёгся.

— Тихо, — прошептал я. — Они идут.

Мы пригнулись за надгробием. Эмили всё ещё вжималась в мой бок, и я чувствовал, как колотится её сердце.

На аллею кладбища вышли двое. Они приближались с разных сторон — как две тени, скользящие между могил. И это было... красиво. По-своему. Жутко, но красиво.

Он — Загадочный Незнакомец, некромант. Высокий, тощий, закутанный в чёрный балахон с капюшоном, из-под которого виднелась бледная, почти светящаяся в темноте кожа и глаза — тёмные, глубокие, горящие каким-то внутренним, потусторонним огнём. За его спиной вился плащ. Рядом с ним шёл скелет. Самый настоящий. С бантиком на шее.

— Скелет с бантиком, — прошептала Эмили. — Это... мило.

— Это его ручной скелет, — так же шёпотом ответил я. — Кажется, он взял его на свидание. Как букет.

— Вместо букета?

— Ну, цветы вянут. А скелет — навсегда.

Она — леди Ноктюрна. Готесса. Высокая, статная, с волосами цвета воронова крыла, уложенными в сложную причёску, увенчанную маленькой диадемой в виде летучей мыши. Её платье было чёрным, многослойным, с кружевами, которые напоминали паутину. На шее — кулон в виде черепа, на запястьях — браслеты из маленьких косточек. Она вела на поводке игуану. Игуана была чёрной. И звали её Мрак.

— У них одинаковый дресс-код, — заметила Эмили. — Чёрное. Кости. Животные-компаньоны.

— Это любовь с первого взгляда, — согласился я.

Они остановились друг напротив друга. Луна освещала их, как театральный прожектор. Где-то заухала сова. Скелет с бантиком сделал шаг вперёд и, кажется, поклонился. Игуана Мрак флегматично моргнула.

— Леди Ноктюрна, полагаю? — произнёс некромант. Голос у него был глубокий, бархатный, с лёгким эхом — словно он говорил из склепа.

— Лорд Мортис? — её голос был под стать — низкий, тягучий, как тёмный шоколад. — Вы пришли.

— Я не мог не прийти. Ваша анкета... она покорила меня. «Коллекционирование костей». «Поэзия о смерти». «Вышивка крестиком — чёрным по чёрному». Я читал и чувствовал, как моё сердце, давно уже остановившееся, начинает биться вновь.

— О! — она прижала руку к груди. — Вы тоже коллекционируете кости?

— У меня их целое подземелье, — признался он. — Но самых красивых мне не хватало. Теперь я понимаю, почему. Они ждали вас.

— Это... это самая романтичная вещь, которую мне когда-либо говорили, — прошептала леди Ноктюрна, и её глаза, подведённые чёрным, увлажнились.

— Это только начало, — некромант сделал шаг вперёд. — Я приготовил для вас сюрприз.

— Сюрприз?

Он щёлкнул пальцами. И из-под земли — прямо из могил — начали подниматься зомби. Они были в цилиндрах. В бабочках. И в лапах у них были музыкальные инструменты.

— Вы пригласили оркестр? — ахнула она.

— Зомби-джаз, — скромно пояснил он. — Они играют только по ночам. И только для тех, кто ценит настоящую музыку.

Зомби грянули мелодию — медленную, тягучую, немного фальшивую, но с душой. Леди Ноктюрна захлопала в ладоши. Игуана Мрак зашипела, но, кажется, одобрительно.

— Можно пригласить вас на танец? — некромант протянул ей руку. Рука была бледной, с длинными пальцами, но — я заметил — чистой. Маникюр, кстати, тоже был.

— О да! — она вложила свою ладонь в его. — Только... я не совсем живая.

— В каком смысле? — он нахмурился.

— Я полувампир. По материнской линии. У меня пульс есть, но он... медленный. Примерно раз в минуту.

— Раз в минуту? — некромант просиял. — Да это же идеально! Меньше шума! А то некоторые живые — у них сердце стучит как барабан, это так отвлекает от возвышенных мыслей!

— Вы правда так думаете?

— Я думаю, что вы совершенны, — сказал он. — И ваша игуана. И ваша коллекция костей. И ваша вышивка чёрным по чёрному. Я хочу видеть её. Всю. Немедленно. Завтра же. Нет, сегодня. Нет — прямо сейчас!

— Но сейчас полночь...

— Самое время для вышивки!

Они закружились в танце под зомби-джаз. Зомби играли всё громче, фальшивее, но с таким энтузиазмом, что даже могильные плиты начали подрагивать в такт.

— Господин Рейгер, — прошептала Эмили, — кажется, наше присутствие здесь излишне.

— Кажется, да.

— Они не убьют друг друга?

— Они друг друга боготворят. Смотри — он уже дарит ей череп.

Некромант действительно извлёк откуда-то из складок плаща небольшой, идеально отполированный череп — судя по размеру, воробьиный — и протянул его леди Ноктюрне. Она ахнула и прижала подарок к груди.

— Для моей коллекции? — прошептала она.

— Для вашего сердца, — поправил он.

— О-о-о!

— Мне кажется, у нас появилась ещё одна идеальная пара, — сказал я. — Записывай: некромант и готесса-полувампир. Свадьба на кладбище. В полночь. Оркестр — зомби-джаз. Свидетели — скелет и игуана. Подарки — черепа.

— И вышивка чёрным по чёрному, — добавила Эмили, строча в блокноте.

— И вышивка. Обязательно.

Мы ещё немного посидели за надгробием, наблюдая, как некромант и леди Ноктюрна танцуют среди могил. Зомби играли. Скелет и игуана, кажется, нашли общий язык. Луна светила. Совы ухали. Всё было именно так, как должно быть на идеальном свидании — если вы некромант и готесса.

— Знаете, — тихо сказала Эмили, когда мы наконец поднялись, чтобы уходить, — я начинаю думать, что в нашем мире возможно всё.

— К такому выводу ты пришла, глядя на танцующих зомби?

— Нет, — она покачала головой. — К такому выводу я пришла, работая с вами. Вы никогда не сдаётесь. Даже когда клиент — некромант. Даже когда свидание — на кладбище. Даже когда сестра оставила вас с долгами, безумными анкетами и баронессой.

Я посмотрел на неё. На её золотые косы, посеребрённые лунным светом. На её веснушки. На её улыбку — тёплую, несмотря на холод кладбища.

— Это не я, — сказал я. — Это мы. Ты и я. Боевые товарищи. Лучшее брачное агентство в городе.

— Единственное, которое работает с некромантами.

— Единственное, которое работает вообще, — усмехнулся я. — Идём. У нас завтра по графику кто-то, кажется, ищет мужа-призрака. Надо подготовиться.

— Мужа-призрака?!

— Шучу. Хотя после сегодняшнего я уже ни в чём не уверен.

Мы пошли прочь с кладбища, держась за руки — потому что тропинка была неровной, а вовсе не потому, что нам этого хотелось. Позади нас зомби-джаз играл танго. Впереди ждал новый день. И новые клиенты.

И где-то в глубине души я знал: что бы ни случилось, мы справимся. Вместе. Как всегда.

Утро началось с того, что Эмили пришла в новом наряде. Я сразу это заметил — солдатская наблюдательность, знаете ли. Бежевое платье, простое, но элегантное, и поверх него — розовая рубашка, расстёгнутая, с закатанными рукавами. Выглядела она... иначе. По-другому. Так, словно собиралась что-то сказать. Что-то важное.

Она подошла к столу, теребя край рубашки. Её щёки были красными — и это не было похоже на остатки простуды. Это был румянец. Настоящий. Тот, который появляется, когда человек собирается с духом.

— Господин Рейгер, — начала она, и её голос дрожал, — я хотела вам сказать...

Дверь распахнулась.

Я начинаю думать, что наш офис проклят. Серьёзно. Может, некромант всё-таки наложил какое-то заклятие — не на нас, а на дверь. Чтобы она открывалась в самые неподходящие моменты. Проклятие «Прерванного Признания» или что-то в этом роде.

На пороге стоял русал.

Это был... впечатляющий экземпляр. От пояса и выше — мужчина. Широкие плечи, загорелая кожа, длинные волосы цвета морской волны, перевязанные кожаным шнурком. Черты лица — грубоватые, но по-своему привлекательные. Глаза — огромные, зелёные, с вертикальными зрачками. А от пояса и ниже...

От пояса и ниже у него был хвост. Здоровенный, чешуйчатый, переливающийся оттенками изумрудного и бирюзового. Хвост волочился за ним по полу, оставляя мокрый след. И на этом хвосте, перебирая плавниками, русал передвигался весьма бодро.

Но самое поразительное было не это. Самое поразительное было впереди. А именно — живот. Огромный, выпирающий, натягивающий чешую до блеска. Русал был... беременным? Может, просто переел? Нет, судя по размеру — определённо беременный.

— Мне срочно нужна жена! — провозгласил он с порога, и его голос напоминал шум прибоя — громкий, рокочущий, с лёгким присвистом на высоких нотах.

Я медленно перевёл взгляд с русала на Эмили. Она замерла, прижав руки к груди, и смотрела на гостя с выражением, в котором смешивались шок, ужас и профессиональный интерес.

— Простите? — выдавил я.

— Жена! — повторил русал, делая шаг вперёд. Точнее, шлёп. Хвост громко хлюпнул по полу. — Срочно! У меня икринки родятся через три дня!

В кабинете повисла тишина. Я открыл рот. Эмили открыла рот. Даже муха, бившаяся о стекло, кажется, замерла.

— Икринки? — переспросил я слабым голосом.

— Да! — русал шлёпнул хвостом ещё раз, и со стены упала картина. — Двести сорок семь икринок! Я их вынашиваю уже два месяца! А бывшая уплыла с водным драконом!

— Бывшая? — Эмили наконец обрела дар речи.

— Моя рыбонька! — русал всхлипнул, и из его зелёных глаз брызнули слёзы размером с жемчужины. — Мы должны были вместе заботиться об икринках! Вместе высиживать! Вместе растить мальков! А она сказала, что я слишком много ворчу, и уплыла! С драконом! С водным драконом! У него хвост короче моего! И чешуя тусклая! Что она в нём нашла?!

Я медленно опустился в кресло. Кресло скрипнуло — кажется, сочувственно.

— Уважаемый... эм...

— Аквамарин! — представился русал. — Меня зовут Аквамарин. Я из Северного Архипелага. У меня три подводных грота, коллекция жемчуга и двести сорок семь икринок, которые должны вылупиться через три дня. Мне нужна мать для моих детей! Немедленно!

Он перевёл взгляд на Эмили. Его зелёные глаза загорелись. Он сделал движение вперёд — шлёп! — и уставился на неё с выражением, которое я слишком хорошо знал. Выражение «вот она, мать моих будущих детей».

— Девушка! — воскликнул он. — Ты хочешь стать мамой двести сорока семи икринок?

Эмили побледнела.

— Я... я... — пролепетала она.

— Ты прекрасна! — продолжал русал, подбираясь ближе. Шлёп! Шлёп! Шлёп! — Твои волосы напоминают мне золотые водоросли! Твои глаза сияют, словно глубина океана! Ты будешь прекрасной матерью для моих мальков! Мы вместе будем высиживать икринки! Ты будешь петь им колыбельные! Я буду приносить тебе жемчуг!

— Я... я не... — Эмили попятилась.

— Стоп! — я вскочил с кресла и встал между ними. — Уважаемый Аквамарин. Давайте не будем делать поспешных предложений моей помощнице.

— Почему? — русал нахмурился. — Она не свободна? У неё есть жених? Я могу вызвать его на дуэль! На подводную дуэль! Кто дольше продержится без воздуха!

— Она не свободна, — сказал я твёрдо.

Эмили бросила на меня быстрый взгляд. Я не посмотрел на неё. Не сейчас. Потом разберёмся, что я имел в виду.

— Она занята, — продолжил я. — Работой. Она — мой незаменимый помощник. И в декрет уходить не планирует. Тем более — в подводный декрет. С двести сорока семью икринками.

— Но мне нужна жена! — взвыл русал. — Через три дня! Вы представляете, что будет, если икринки вылупятся, а матери рядом нет? Они начнут звать её! Они будут плакать! Двести сорок семь плачущих мальков! Это сведёт меня с ума!

— Понимаю, — я выставил руки вперёд. — Мы найдём вам жену. Не мою помощницу. Другую. Которая согласится. Которая умеет плавать. И любит детей. Много детей. Очень много.

— Правда? — русал просиял.

— Правда. Эмили, у нас есть в картотеке кто-нибудь, кто хочет много детей? Желательно под водой?

Эмили, всё ещё красная после предложения стать мамой двухсот сорока семи икринок, бросилась к шкафу с анкетами. Её пальцы дрожали, но она быстро перебирала папки.

— Есть! — выкрикнула она через минуту. — Леди Урсула! Полудух воды! Она подавала заявку месяц назад! Искала мужчину, который хочет большую семью! Она написала: «Идеальное количество детей — от ста до трёхсот»!

— От ста до трёхсот?! — переспросил я.

— Да! И ещё она написала: «Люблю икринки. Своих нет, но очень хочется».

Русал ахнул. Его хвост взволнованно забился об пол.

— Это она! — закричал он. — Это судьба! Где она?! Я хочу её видеть! Немедленно! Сейчас! У меня только три дня!

— Мы организуем встречу, — пообещал я. — Сегодня же. В «Золотом блюде». У них есть аквариум. Вам будет комфортно.

— Аквариум! — русал захлопал в ладоши. — Чудесно! Я приплыву! То есть, приползу! Неважно! Я буду!

Он развернулся и направился к выходу, шлёпая хвостом. У двери он задержался и обернулся:

— Спасибо! Вы лучшая сваха в моей жизни! Я назову одного из мальков в вашу честь! Как вас зовут?

— Рейгер.

— Маленький Рейгер! Это будет прекрасное имя для русала!

И он исчез за дверью, оставляя за собой мокрый след и запах моря.

В кабинете повисла тишина. Я медленно повернулся к Эмили. Она стояла у шкафа, прижимая к груди анкету леди Урсулы, и смотрела на меня. Её щёки всё ещё были красными.

— Двести сорок семь икринок, — сказала она. — Это... много.

— Очень много.

— А что вы имели в виду, когда сказали, что я не свободна?

Я замер.

— Ну... — начал я, лихорадочно подбирая слова, — ты занята работой. Агентством. Клиентами. Мной. В смысле — работой на меня. В смысле...

— Господин Рейгер, — она улыбнулась, и её улыбка была мягкой, как морская пена, — вы сказали, что я занята. Не работай. А просто — занята.

— Я... — я потёр затылок. — Я, наверное, поторопился.

— Нет, — она покачала головой. — Вы не поторопились. Вы сказали ровно то, что хотели сказать.

Она подошла ближе. Я смотрел на неё — на её бежевое платье, розовую рубашку, золотые косы, веснушки, синие глаза, — и думал, что никогда в жизни не видел ничего прекраснее.

— Я хотела сказать вам кое-что, — прошептала она. — До того, как пришёл русал.

— Я слушаю.

— Я хотела сказать... — она замялась. — Я хотела сказать, что это платье я надела специально. Для вас. И рубашку. Розовую. Потому что... потому что...

— Потому что?

— Потому что я хотела вам понравиться! — выпалила она. — Не как помощница! Не как боевой товарищ! А как... как...

Я взял её за руки. Маленькие, тёплые, дрожащие.

— Ты мне нравишься, — сказал я. — Давно. Ещё с того дня, как ты вошла в этот офис и назвала меня господином. И с тех пор — всё больше и больше.

— Правда?

— Правда. И когда русал предложил тебе стать мамой двухсот сорока семи икринок, я чуть не вызвал его на дуэль.

Она рассмеялась. Смех был тихим, счастливым, и от него у меня всё перевернулось внутри.

— Я не хочу быть мамой икринок, — сказала она. — Я хочу быть... вашей.

— Моей?

— Вашей. Только вашей. Если вы, конечно, не против.

Я притянул её к себе и обнял. Осторожно. Бережно. Как самую большую драгоценность.

— Я не против, — прошептал я в её макушку. — Я только «за». Всеми руками. И ногами.

Мы стояли так, обнявшись, посреди офиса. Где-то вдалеке шумел город. Где-то русал Аквамарин полз к «Золотому блюду», чтобы встретить леди Урсулу. Где-то некромант и готесса вышивали чёрным по чёрному. А мы стояли и молчали. И это было лучшее молчание в моей жизни.

— Господин Рейгер, — прошептала она.

— Просто Рейгер, — поправил я. — Без господина.

— Рейгер, — попробовала она. — Мне нравится.

— Мне тоже.

— А что мы будем делать с русалом?

— Устроим ему свидание. С леди Урсулой. В «Золотом блюде». У аквариума.

— А если она не согласится?

— Согласится. Она любит икринки. От ста до трёхсот. Двести сорок семь — это как раз между. Идеальное совпадение.

— Как у нимфы и оборотня?

— Как у эльфа и орчихи.

— Как у вампирши и полудракона.

— Как у некроманта и готессы.

— Как у нас? — тихо спросила она.

Я посмотрел на неё. На её веснушки. На её глаза. На её улыбку.

— Как у нас, — подтвердил я. — Идеальнее всех.

«Золотое блюдо» видел многое. Полуволка, целующего нимфу до опрокидывания столов. Вампиршу, пьющую из полудракона. Сирену, чуть не утопившую тритона в аквариуме. Но того, что случилось в этот вечер, не видел никто. Никогда. И, надеюсь, больше не увидит.

Мы с Эмили сидели за нашим обычным столиком под пальмой, который уже можно было официально переименовать в «штаб-квартиру агентства «Сердечный узел»». На Эмили сегодня было голубое платье. Теперь, когда мы знали друг о друге, всё стало иначе. Она сидела ближе. Я держал её за руку. И это было правильно.

— Как думаешь, они поладят? — спросила Эмили, кивая в сторону столика у аквариума.

Там сидели русал Аквамарин и леди Урсула. Он — с огромным животом, блестящей чешуёй и выражением тихой паники на лице. Она — полудух воды, высокая, струящаяся, с волосами, которые переливались всеми оттенками синего, и глазами, похожими на две капли океана. Леди Урсула была прекрасна. И, судя по тому, как она смотрела на живот Аквамарина, — безумно заинтересована.

— Двести сорок семь икринок, вы говорите? — донёсся до нас её мелодичный голос.

— Двести сорок семь, — подтвердил Аквамарин, поглаживая живот. — Я вынашивал их два месяца. Моя бывшая уплыла с водным драконом, и теперь я один...

— Это потрясающе! — воскликнула леди Урсула. — Я всегда мечтала о большой семье! Сто детей — минимум! А у вас двести сорок семь — это даже больше, чем я надеялась!

— Правда? — русал просиял. — Вы не находите это... обременяющим?

— Обременяющим?! — она всплеснула руками, и с её пальцев сорвались маленькие фонтанчики. — Да я готова высиживать их день и ночь! Я буду петь им колыбельные! Я научу их плавать! Я...

Она замолчала и уставилась на живот русала. Я тоже уставился. Эмили вцепилась в мою руку. Потому что живот... живот начал шевелиться.

— Аквамарин, — осторожно произнесла леди Урсула, — вам не кажется, что...

— Ой, — сказал русал. — Ой-ой-ой.

— Что «ой»?! — я привстал со своего места.

— Кажется... кажется, начинается! — его лицо исказилось. — Они... они хотят наружу!

— Кто — они?! — пискнула Эмили.

— Икринки!!! — взревел русал, хватаясь за живот.

В ресторане началась паника. Официанты побросали подносы. Эльфы за соседним столиком вскочили и прижались к стене. Гномы, которые только что мирно пили пиво, начали выстраиваться в оборонительную цепь — видимо, на всякий случай. Метрдотель побледнел и начал читать молитву.

А русал Аквамарин — славный, толстый, несчастный русал Аквамарин — откинулся на спинку стула и застонал так, что задрожали люстры.

— Начинается! — закричал он. — Я рожаю!

— Но вы же мужчина! — воскликнул кто-то из гномов.

— У русалов это нормально! — простонал Аквамарин. — Мы вынашиваем икринки! А потом... а потом... О-О-О!

Он схватился за живот обеими руками. Чешуя на животе начала светиться — мягким, перламутровым светом. Леди Урсула, вместо того чтобы убежать (как сделал бы любой нормальный человек), подалась вперёд, и её глаза горели восторгом.

— Я помогу! — заявила она. — Я знаю, что делать! Нужна вода! Много воды!

— Воды?! — Метрдотель очнулся от молитвы. — У нас есть аквариум!

— Тащите его сюда!

— Аквариум не таскается! Он встроенный!

— Тогда тащите русала к аквариуму!

Четыре официанта, два гнома и один храбрый эльф подхватили стонущего русала и понесли его к огромному аквариуму, занимавшему всю стену ресторана. Леди Урсула бежала рядом, держа его за руку.

— Дышите! — командовала она. — Дышите глубже! И пойте!

— Петь?! — простонал Аквамарин.

— Да! Это помогает! Я читала! В книжке «Роды под водой для чайников»!

— У вас есть такая книжка?!

— У меня есть все книжки про воду! Дышите! И пойте!

И Аквамарин запел. Это была странная, заунывная мелодия — что-то среднее между китовой песней и воем штормового ветра. Но это работало. Его живот светился всё ярче. Икринки внутри него пульсировали в такт песне.

— Господин Рейгер, — прошептала Эмили, и её голос дрожал, — что нам делать?

— Молиться, — честно ответил я. — И записывать. Это уникальный случай. В нашей практике ещё не было родов.

— В практике брачного агентства?!

— В любой практике!

Русала тем временем опустили в аквариум. Он скользнул в воду — огромный, блестящий, с сияющим животом. Вода вокруг него начала светиться. Рыбы, жившие в аквариуме, шарахнулись в стороны. Леди Урсула стояла у края аквариума, держа его за руку, и что-то шептала — нежно, успокаивающе.

— Давай, — говорила она. — Давай, мой хороший. Выпускай их. Я здесь. Я с тобой. Я не уплыву ни с каким драконом. Я буду с тобой. И с ними. Со всеми двести сорока семью.

— Вы... вы правда?.. — простонал Аквамарин.

— Правда. Я согласна. Я стану твоей женой. Я стану матерью твоим икринкам. Всем двести сорока семи. Даже если их будет триста. Даже если пятьсот. Я люблю детей. Я люблю икринки.

Аквамарин застонал — но теперь это был стон не боли, а счастья. Его хвост ударил по воде, подняв фонтан брызг. Чешуя на животе вспыхнула ослепительным светом. И из него — прямо в воду аквариума — начали выходить икринки.

Маленькие, круглые, переливающиеся жемчужным блеском. Они плыли в воде, как крошечные звёзды, попавшие в рыбье царство. Одна. Вторая. Третья. Десятая. Сотая. Я пытался считать, но сбился. Их были сотни. Сотни маленьких, сияющих икринок, которые кружились в аквариуме вокруг своего отца.

— Ой мамочки, — прошептала Эмили.

— Ой мамочки, — эхом отозвался я.

— Ой мамочки, — хором сказали гномы.

— Ой мамочки, — выдохнул русал, откидываясь в воде. — Я... я справился?

— Ты справился! — леди Урсула захлопала в ладоши, и с её пальцев снова брызнули фонтанчики. — Они прекрасны! Они все прекрасны! Смотри, какие они блестящие! И как их много!

— Двести сорок семь, — слабым голосом произнёс Аквамарин. — Все на месте. Я пересчитал.

— Как ты их пересчитал?! — поразилась Эмили. — Они же все одинаковые!

— Отцовский инстинкт, — гордо ответил русал. — Я их всех знаю. Вот это — Старший. Он всегда впереди. А вот это — Младшая. Она самая шустрая. А вот это — Средний-Сто-Двадцать-Третий. Он любит кувыркаться.

Икринки и правда вели себя по-разному. Одни плавали кругами. Другие тыкались в стекло. Третьи собрались в стайку и, кажется, играли в догонялки. Это было самое странное, самое безумное и самое прекрасное зрелище в моей жизни.

— Я назову одного из них в вашу честь, — сказал Аквамарин, глядя на меня из аквариума. — Помните? Я обещал. Маленький Рейгер.

— Это большая честь, — выдавил я. — Надеюсь, он будет меньше меня бояться баронесс.

— Он будет храбрым! Как вы!

— А в мою честь? — робко спросила Эмили.

— О! — русал просиял. — Маленькая Эмили! Или просто — Эмилия! Это будет самая красивая икринка!

— Спасибо, — Эмили прижала руки к груди. — Кажется.

Леди Урсула тем временем уже залезла в аквариум — прямо в платье. Она обняла Аквамарина, и они вместе смотрели на своих будущих детей. Икринки кружились вокруг них, как жемчужный хоровод. Рыбы, опомнившись, начали осторожно подплывать — им, видимо, тоже было интересно.

— Господин Рейгер, — прошептала Эмили, беря меня за руку, — это самое невероятное, что я видела в жизни.

— Это самое невероятное, что я видел, — согласился я. — А я видел, как баронесса Ивергаль пыталась меня съесть.

— Что теперь будет?

— Думаю, они поженятся. Сегодня. Или завтра. Или прямо сейчас, в аквариуме. У нас в графике свадьба?

— Нет. Но мы можем устроить.

— Устроим. Свадьбу в аквариуме. С двести сорока семью свидетелями.

Мы стояли у аквариума, держась за руки, и смотрели, как рождается новая семья. Русал Аквамарин и леди Урсула плавали среди икринок, обнявшись, и пели — одну на двоих мелодию, похожую на китовью песню.

— Знаешь, — сказал я, — когда сестра вернётся, я ей всё расскажу. Про эльфа и орчиху. Про нимфу и оборотня. Про вампиршу и полудракона. Про сирену и тритона. Про некроманта и готессу. Про герцога и фею. Про русала и Урсулу.

— И про нас? — тихо спросила Эмили.

— И про нас, — я прижал её к себе. — Обязательно. Про нас — в первую очередь.

Она улыбнулась. И в свете сияющих икринок её улыбка была прекраснее всего на свете.

Я почти закончил. Почти. Ещё полчаса — и офис сиял бы как новенький. Бумаги разобраны, анкеты рассортированы, пятно от чая на стене замазано, вмятина от подсвечника зашпаклёвана. Я даже протёр пыль на подоконнике — впервые с тех пор, как сестра уехала в отпуск. Эмили ушла домой час назад, и я всё ещё чувствовал тепло её прощального поцелуя на щеке.

«До завтра, Рейгер», — сказала она. Не «господин Рейгер». Просто Рейгер.

Я стоял посреди офиса, держа в руках метлу, и улыбался как идиот. Скоро должна вернуться сестра. Я представлял, как она войдёт, увидит идеальный порядок, просмотрит отчёты... и упадёт в обморок. Потому что отчёты были... впечатляющими. От полуволка и нимфы до русала и Урсулы. И бонусом — двести сорок семь икринок.

— Ну что, сестрица, — пробормотал я, поправляя стопку бумаг, — кажется, я справился.

И в этот момент дверь открылась.

Медленно. С жутким, протяжным скрипом. Так скрипят двери в домах с привидениями. Так скрипят крышки гробов в дешёвых страшилках. Так скрипит сама судьба, когда она готовит тебе очередную подлянку.

Я обернулся. И замер. Метла выпала из моих рук.

На пороге стояла Баба Яга.

Настоящая. Из сказок. Из детских кошмаров. Из тех историй, которыми пугают непослушных детей: «Не будешь кашу есть — придёт Баба Яга и утащит тебя в избушку на курьих ножках!» Только это была не страшилка. Это была реальность. И она стояла в дверях моего офиса.

Старая. Очень старая. Сморщенное лицо, похожее на печёное яблоко, забытое в духовке на пару столетий. Длинный крючковатый нос, который почти касался подбородка. Маленькие глазки, горящие жёлтым, хищным огнём. Седые волосы, торчащие из-под чёрного платка, завязанного узлом на лбу. И клыки. Жёлтые, кривые, но всё ещё острые клыки, которые скалились в ухмылке.

Одета она была в лохмотья, которые когда-то, возможно, были дорогим платьем. В одной руке она держала клюку — корявую, сучковатую, с набалдашником в виде черепа какой-то мелкой зверушки. За её спиной угадывался силуэт чего-то большого, деревянного, на двух ногах. Избушка. Она припарковала избушку у входа в офис. На курьих ножках. Прямо на мостовой.

— Мне ну-у-ужен му-у-уж, — произнесла она. Голос был скрипучим, как несмазанная дверь. И тягучим, как патока. Каждое слово она растягивала, смакуя, словно пробовала на вкус.

Я сглотнул.

— Простите? — мой голос, к чести моей, почти не дрожал. Почти.

— Муж, — повторила она, делая шаг вперёд. Клюка стукнула об пол. Где-то в углу треснула штукатурка. — Молодой. С мускулами. И прессом. Все восемь кубиков. Такие, чтоб стирать на них можно было.

— Стирать? — переспросил я, чувствуя, как мой мозг отказывается обрабатывать информацию.

— Бельё, — пояснила она. — Я люблю стирать бельё на мужском прессе. Это моя... слабость. Хобби. Фетиш, если угодно. У меня коллекция стиральных досок, но они все холодные. А мужской пресс — тёплый. И рельефный. Идеально для стирки.

Я открыл рот. Закрыл. Снова открыл. В моей голове пронеслась вся моя жизнь. Война. Разведка. Василиски. Баронесса Ивергаль. Орчиха Грымза. Некромант с его зомби-джазом. Русал с двести сорока семью икринками. Я думал, что видел всё. Я ошибался.

— Лет двадцати, — продолжала Баба Яга, загибая пальцы. Пальцы были костлявыми, с жёлтыми ногтями. — Любящий. Развратом чтобы занимался. И чтобы в процессе не кричал, а в глаза мне смотрел. И целовал. Взасос.

— Взасос? — слабым голосом переспросил я.

— Взасос, — подтвердила она. — С языком. Без этого какая любовь? И чтоб налево не гулял. А то надоели мне все эти... к профурсетке Василисе сбегают. Приходится съедать.

— Съедать?!

— В воспитательных целях. Я же Баба Яга. У нас, у ягинь, традиция: если муж изменил — мы его съедаем. С кашей. Или с грибами. В зависимости от сезона.

Я медленно попятился к столу. Рука нашарила край столешницы. Хорошо. Твёрдая поверхность. Реальность. Я не сплю. Это происходит на самом деле.

— И чтоб характер послушный был, — добавила она, делая ещё один шаг вперёд. Её глаза впились в меня. Жёлтые. Голодные. Изучающие. — Иначе я его тоже съем. Как прошлых. У меня было три мужа. Все изменяли. Все с Василисой. Все были съедены. Я начинаю думать, что Василиса — это не имя, а профессия.

— Уважаемая... эм... госпожа Яга, — начал я, пытаясь сохранить остатки профессионализма, — наше агентство, конечно, радо помочь, но...

— Ты подходишь, — перебила она, и её клыкастая улыбка стала шире.

В офисе повисла тишина. Такая тишина, какая бывает перед землетрясением. Или перед цунами. Или перед тем, как тебя съедят с кашей.

— Я?! — мой голос предательски дал петуха.

— Ты. Рыжий. Жилистый. Наглый вид — это мне нравится. Люблю дерзких. Они вкуснее. Особенно после маринования в собственном страхе.

— Я не подхожу! — выпалил я, пятясь. — Мне двадцать девять!

— Двадцать девять? — она нахмурилась. — Староват. Я просила до двадцати. В двадцать девять пресс уже наверняка сморщился.

— Сморщился! — с готовностью подтвердил я. — Вообще внутрь провалился! Стирать не выйдет! Желе, а не пресс! Кисель! Каша манная!

Баба Яга подозрительно прищурилась. Её клюка стукнула об пол ещё раз.

— Покажи.

— Что?!

— Пресс. Покажи. Я должна убедиться.

— Я... я не могу!

— Почему?

— Потому что... потому что я стесняюсь! И потом, у меня справка есть! Медицинская! От военного врача! «Пресс отсутствует по причине списания за ненадобностью»!

— Врёшь, — она сощурилась ещё сильнее. — У тебя наглый вид. А у наглых всегда хороший пресс. Это закон природы. Наглая морда — рельефный живот. Проверено веками.

— У меня исключение! Я — генетическая аномалия! Мутация! Меня в детстве уронили! На живот! Он с тех пор плоский! Как доска! Как стиральная доска, только без рёбрышек!

Баба Яга задумалась. Её клыки пожевали воздух. Избушка за её спиной нетерпеливо переступила с ноги на ногу.

— Жаль, — произнесла она наконец. — А я уже хотела тебя забрать. У тебя волосы красивые. Рыжие. Из рыжих хороший суп получается. Наваристый.

— Совершенно невкусный! — заверил я. — Я курю! И пью! И нервничаю много! Мясо жёсткое, горькое, с привкусом разочарования!

— Разочарование — хорошая приправа, — философски заметила она. — Но староват, да. А мне нужен молодой. Двадцать лет. Восемь кубиков. Чтоб стирать. И целоваться взасос. И чтоб на Василису не смотрел.

— У нас есть кандидат! — внезапно выпалил я, хватаясь за картотеку как за спасательный круг. — Почти подходящий!

— Да? — её глаза загорелись. — Молодой?

— Двадцать два! Почти двадцать!

— Пресс?

— Восемь кубиков! Может, даже девять! Я не считал, но там есть что пощупать!

— Развратом занимается?

— С энтузиазмом! С огоньком! С душой!

— На Василису не смотрит?

— Он на неё даже не взглянет! Он слепой!

— Слепой? — она нахмурилась. — А как же он будет в глаза мне смотреть?

— Он... он не слепой в прямом смысле! Он просто... у него куриная слепота! В сумерках не видит! А вы, я уверен, предпочитаете свидания при свечах!

— При свечах, — мечтательно повторила она. — Да. При свечах. И чтоб целовал. Взасос.

— Будет целовать! Он мастер! Чемпион по засосам! У него грамота есть! От гильдии!

Баба Яга задумалась. Её клюка постукивала по полу в такт мыслям. Избушка за дверью, кажется, тоже задумалась — по крайней мере, она перестала переминаться и замерла.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Показывай анкету. Но если он окажется старым, или дряблым, или будет смотреть на Василису — я вернусь. И тогда уже не посмотрю на возраст. Двадцать девять — тоже ничего. Поживёшь у меня в избушке. В котле.

— Не понадобится! — я лихорадочно листал картотеку. — Вот! Анкета номер триста сорок два! Господин... эм... Иван. Иван-дурак. Двадцать два года. Профессия — профессиональный Иванушка. Специализация — лежание на печи, борьба со Змеем Горынычем, спасение царевен. Пресс — стальной. Подтверждено сертификатом. Хобби — стирка. Да-да, он любит стирать! На своём прессе! Это его мечта — найти женщину, которая оценит его стиральные способности!

— Стиральные способности? — Баба Яга подалась вперёд, и её глаза загорелись.

— Да! Он только и мечтает, чтобы какая-нибудь... эм... опытная женщина пришла к нему и сказала: «Ваня, постирай мне бельё на своих кубиках»! И он будет смотреть ей в глаза! И целовать взасос! И на Василису даже не посмотрит, потому что Василиса — брюнетка, а ему нравятся блондинки! Или седые! Седые — особенно!

— Седые — особенно? — переспросила она, приглаживая свои седые космы.

— Особенно! У него фетиш! Седые волосы! Крючковатые носы! Костяные ноги! Он как увидит такую — всё, пропал! Никакая Василиса не нужна!

Баба Яга улыбнулась. Это была страшная улыбка. Но в ней было что-то почти... человеческое. Почти женское. Почти кокетливое.

— Хорошо, — произнесла она. — Я согласна посмотреть на этого Ивана. Но если он не оправдает ожиданий...

— Оправдает! Сто процентов! Я вам гарантирую! У нас гарантия! Если жених не подходит — мы возвращаем деньги! Или предоставляем другого!

— Деньги мне не нужны, — она отмахнулась. — Мне нужен муж. Молодой. С прессом. Для стирки. И для разврата.

— Будет! Всё будет! Завтра же организую свидание! В «Золотом блюде»! У них есть отличная стиральная... то есть, отличный столик у окна! Со свечами! И с видом на луну!

Баба Яга кивнула. Медленно. Величественно. Она развернулась — клюка стукнула об пол — и направилась к выходу. У двери она задержалась.

— Ты забавный, сваха, — бросила она через плечо. — Если бы не возраст — забрала бы тебя. Не в котёл. В мужья. Ценю наглых.

И она вышла. Дверь за ней захлопнулась. Я услышал, как снаружи скрипнули курьи ножки, как избушка развернулась и зашагала прочь по мостовой. Потом всё стихло.

Я стоял посреди офиса, прижимая к груди анкету Ивана-дурака, и пытался вспомнить, как дышать.

Иван-дурак. Я сосватал Бабе Яге Ивана-дурака. Вернее, ещё не сосватал. Но сосватаю. Завтра. Потому что если не сосватаю — она вернётся. И заберёт меня. В избушку. На курьих ножках. В котёл. Или в мужья. Что, честно говоря, звучало одинаково страшно.

Я медленно опустился на стул. Руки дрожали. Ноги подкашивались. Где-то вдалеке затихал скрип курьих ножек.

— Сестра, — прошептал я, — когда ты вернёшься, я тебя убью. А потом воскрешу. И снова убью. За каждый день отпуска. За каждого клиента. За Бабу Ягу — дважды.

Я потянулся к графину с водой. Пустому. Конечно. В такой вечер вода обязана была закончиться.

Я всё ещё сидел на стуле, пытаясь вспомнить, как дышат нормальные люди, когда дверь снова открылась. На этот раз — без жуткого скрипа. Обычно. По-человечески. И в проёме показалась она.

Эмили. В том же голубом платье и розовой рубашке. Раскрасневшаяся с мороза, запыхавшаяся. Она улыбалась — но улыбка сползла с её лица, как только она увидела меня.

— Рейгер, я сумочку забыла, — начала она и осеклась. — Ой. А ты чего такой бледный?

Я открыл рот. Из него не вышло ни звука.

— Ты белый как мел, — она шагнула ближе, вглядываясь в моё лицо. — И дрожишь. Что случилось? Опять баронесса? Орчиха? Некромант вернулся и сказал, что передумал насчёт готессы?

— Хуже, — прохрипел я.

— Что может быть хуже?

— Баба Яга.

В кабинете повисла пауза. Эмили моргнула. Потом ещё раз. Потом огляделась — видимо, в поисках доказательств того, что я шучу. Но мой вид был слишком красноречив: взъерошенные волосы, трясущиеся руки, метла, валяющаяся на полу.

— Баба Яга, — повторила она. — Настоящая?

— С избушкой. На курьих ножках. Припарковалась у входа. Я думал, это скрип двери, а это курица переступала.

— И что... что ей было нужно?

— Муж, — мой голос снова дал петуха. — Молодой. С прессом в восемь кубиков. Для стирки. И для разврата. И чтобы взасос целовал. И на Василису не смотрел. Иначе — в котёл.

Эмили медленно опустилась на соседний стул. Её лицо приобрело оттенок, близкий к моему. То есть — белый.

— Ты... ты отказал ей? — прошептала она.

— Я сказал, что мне двадцать девять. Что пресс сморщился. Что я старый и невкусный.

— И она ушла?

— Нет! — я истерически хохотнул. — Она хотела проверить пресс! Лично! А я сказал, что он провалился внутрь! Что у меня желе, а не мышцы! И что я генетическая аномалия! И что меня в детстве роняли!

Эмили смотрела на меня огромными глазами. В них читался ужас. И сочувствие. И что-то ещё — кажется, смех, который она героически сдерживала.

— Ты сказал Бабе Яге, что у тебя желе вместо пресса?

— Да! И она поверила! Почти! Но сказала, что если я не найду ей мужа — она вернётся. За мной. В избушку. В котёл. Или в мужья. Она ещё не решила.

— В мужья?!

— Она сказала, что ценит наглых!

Эмили прижала ладони к щекам.

— И что мы будем делать?

— Мы, — я встал и подошёл к картотеке, — сосватаем ей Ивана.

— Какого Ивана?

— Ивана-дурака. Двадцать два года. Профессиональный Иванушка. Лежит на печи, борется со Змеем Горынычем, спасает царевен. Пресс — стальной. Подтверждено сертификатом. Я ей его уже прорекламировал.

Эмили перевела взгляд на анкету, которую я ей протянул. На лицевой стороне была приклеена фотография — румяный парень с соломенными волосами, голубыми глазами и улыбкой человека, который никогда в жизни не сталкивался с проблемами сложнее выбора между «полежать на печи» и «пойти поесть».

— Он... симпатичный, — осторожно сказала она.

— Очень. И пресс у него — загляденье. На фотографии не видно, но я читал его анкету. Он каждый день качает пресс. Потому что ему лень качать всё остальное. Говорит: «Зачем качать ноги, если можно лежать? А пресс — он и лёжа качается».

— И ты предлагаешь сосватать его Бабе Яге?

— А у нас есть выбор? — я схватил её за плечи и заглянул в глаза. — Эмили. Послушай. Если мы не найдём ей мужа — она вернётся. За мной. И тогда — прощай, сваха. Прощай, брачное агентство. Прощай, наша... — я осёкся.

— Наша что? — тихо спросила она.

— Наша... работа, — закончил я не очень убедительно. — Наше дело. Наши клиенты. Двести сорок семь икринок останутся без крёстного!

Эмили посмотрела на анкету Ивана. Потом на меня. Потом снова на Ивана.

— Прости, Иван, — прошептала она. — Но нам наша жизнь дороже.

— Вот именно! — я отпустил её плечи и заметался по офису. — Завтра же организуем свидание. В «Золотом блюде». Со свечами. И с видом на луну. И со стиральной доской — в качестве подарка от агентства.

— Со стиральной доской?

— Она любит стирать на мужском прессе! Пусть будет запасной вариант! Если пресс Ивана её не устроит — предложим доску!

— Логично, — признала Эмили.

Я остановился и повернулся к ней. В моей голове зрела мысль. Безумная. Опасная. Этически сомнительная. Но — необходимая.

— Эмили, — сказал я, понижая голос, — у нас есть приворот?

— Что?!

— Приворотное зелье. Любовный эликсир. Настойка на лепестках роз и слезах единорога. Что-нибудь такое.

— Зачем?!

— Потому что я боюсь, что Ваня не сможет поцеловать её взасос! Ты представляешь себе Бабу Ягу? Её клыки? Её нос? Её... всё?! А Иван — он простой деревенский парень! Он привык к царевнам! К Василисам! А тут — Баба Яга! Он же в обморок упадёт! Или убежит! И тогда она вернётся за мной!

Эмили молчала. Её лицо выражало сложную гамму чувств: ужас, сомнение, профессиональный интерес и лёгкое любопытство.

— Ты хочешь опоить клиента приворотным зельем? — медленно произнесла она.

— Я хочу обеспечить безопасность агентства! И свою! И твою! Потому что если Баба Яга заберёт меня — кто будет заботиться о тебе?

Это был удар ниже пояса. Я знал. Но я был в отчаянии. Эмили поджала губы. Её глаза блеснули.

— В шкафу у твоей сестры, — тихо сказала она, — есть настойка. В синем флаконе. С надписью «Для безнадёжных случаев. Выпить залпом. Действует три часа».

— Ты серьёзно?!

— Твоя сестра говорила, что это на крайний случай. Для клиентов, которые никак не могут влюбиться. Но она никогда ею не пользовалась. Говорила, что это неэтично.

— Этика, — я схватил Эмили за руки, — это прекрасно. Но самосохранение — ещё прекраснее. Где флакон?

Через минуту я держал в руках маленький синий флакон. Внутри переливалась жидкость — розовая, с золотыми искорками. Пахло от неё... розами. И слезами единорога, наверное.

— Всего три капли, — прошептала Эмили. — В бокал с вином. Он выпьет — и три часа будет смотреть на неё как на самую прекрасную женщину в мире.

— Три часа. Этого хватит, чтобы поцеловать взасос?

— Должно хватить.

— А потом?

— Потом действие закончится. Но, может быть, за три часа он успеет... привыкнуть?

Я посмотрел на флакон. На анкету Ивана. На Эмили. В моей душе боролись совесть и страх. Страх побеждал с разгромным счётом.

— Завтра, — сказал я. — Завтра мы устроим свидание века. Баба Яга и Иван-дурак. Свечи, луна, стиральная доска. И три капли в бокале.

— Рейгер, — Эмили взяла меня за руку, — а если Иван всё равно откажется?

— Тогда, — я сжал её ладонь, — я сам выпью остаток флакона. Чтобы хотя бы не бояться, когда она придёт за мной.

— А если она захочет его съесть?

— Не захочет. Он будет целовать её взасос. Она растает. Даже Баба Яга тает, когда её целуют взасос. Наверное.

— Ты не уверен?

— Я ни в чём не уверен, — честно признался я. — Но это наш единственный шанс.

Мы сидели в тишине офиса, держась за руки, и смотрели на синий флакон. За окном всходила луна. Где-то вдалеке, кажется, снова скрипели курьи ножки. Или это ветер. Или это моя совесть.

— Знаешь, — прошептала Эмили, — когда твоя сестра вернётся, у неё будет много вопросов.

— И у меня будут ответы, — кивнул я. — Например: «Где синий флакон?» — «Я его выпил». — «Зачем?!» — «От страха».

— Думаешь, она поверит?

— Нет. Но это будет уже неважно. Потому что к тому времени Баба Яга будет счастлива в браке с Иваном. Или я буду в избушке на курьих ножках. В любом случае — вопрос решится.

Эмили вздохнула и положила голову мне на плечо.

— Я с тобой, — сказала она.

— Даже если придётся опаивать клиента приворотным зельем?

— Даже если придётся опаивать Бабу Ягу.

— Её не надо опаивать. Она и так уже... влюблена. В пресс. Которого нет.

— У тебя отличный пресс, — тихо сказала она.

— Откуда ты знаешь?

— Я видела. Когда ты тянулся за анкетой на верхнюю полку. Рубашка задралась.

— И ты молчала?!

— Я стеснялась.

Мы посмотрели друг на друга. И расхохотались. Истерически. Безумно. Как два человека, которые завтра собираются совершить преступление против профессиональной этики во имя спасения собственной жизни. И, возможно, жизни одного ни в чём не повинного Ивана-дурака.

— Завтра, — сказал я, отсмеявшись. — В «Золотом блюде». В восемь вечера. И пусть нам помогут все боги. И единороги. И стиральные доски.

«Золотое блюдо» готовился к свиданию века. Я лично проследил за сервировкой: свечи (для атмосферы), луна (к счастью, сегодня полнолуние — идеально для романтики и оборотней, если кто-то из них решит заглянуть), стиральная доска (подарок от агентства, завёрнута в подарочную бумагу с бантиком). И вино. Красное. Выдержанное. С тремя каплями из синего флакона.

— Мне кажется, я чувствую запах единорога, — прошептала Эмили, когда мы сидели за нашим столиком под пальмой. Она нервно теребила край розовой рубашки.

— Это не единорог. Это розы. И совесть. Моя совесть пахнет розами и слезами, — пробормотал я, вглядываясь в столик в центре зала.

Там уже сидел Иван. Иван-дурак. Двадцать два года. Пресс — стальной. Профессия — профессиональный Иванушка. Он был именно таким, как на фотографии: румяный, соломенные волосы, голубые глаза, улыбка до ушей. Одет в вышитую косоворотку и явно чувствовал себя не в своей тарелке. Он озирался по сторонам и нервно крутил в руках бокал с вином, в котором уже растворились три капли приворота.

— Он пьёт, — выдохнула Эмили.

— Вижу.

— Действие начнётся через пять минут. Ровно через пять минут он посмотрит на Бабу Ягу и увидит самую прекрасную женщину в мире.

— Если она придёт, — мрачно заметил я. — Может, она передумала?

И в этот момент она вошла.

Я ожидал скрипа. Запаха серы. Топота курьих ножек. Я ожидал ту старуху с клыками, в лохмотьях, с клюкой и черепом на набалдашнике. Я ожидал кошмар из детских сказок. Но в «Золотое блюдо» вошла... женщина.

Высокая. Статная. С волосами белыми как снег, уложенными в элегантную причёску. Их украшал гребень из слоновой кости, а по бокам спускались две тонкие пряди, обрамляя лицо. Лицо было... другим. Не молодым, нет. Но и не старым. Оно было зрелым. Опытным. С тонкими чертами, высокими скулами, алыми губами. И глаза — жёлтые, горящие, — но теперь они были подведены тушью и смотрели на мир с выражением хищного любопытства.

Платье на ней было тёмно-зелёным, бархатным, с глубоким декольте и серебряной вышивкой по подолу. На плечах — меховая накидка. В руках — вместо клюки — маленький клатч из змеиной кожи. И клыки... Клыки были на месте. Но теперь они казались не страшными, а... экзотическими? Как у вампирши, только более... народные.

В одной руке она держала яблоко. Наливное. Красное. И она вгрызалась в него с хрустом, разбрызгивая сок.

— Господин Рейгер, — прошептала Эмили, — это она?

— Это она, — ответил я одними губами. — Баба Яга. В вечернем образе.

— Она... она красивая!

— Она сменила личину. Или наложила чары. Или просто умылась. Я не знаю. Но это определённо она. Посмотри на клыки. И на яблоко.

Яблоко было съедено за три укуса. Баба Яга бросила огрызок в вазу, облизнула пальцы и направилась к столику Ивана.

Иван поднял голову. Приворот уже начал действовать — его зрачки слегка расширились, а на лице появилось то выражение, которое я видел у полуволка перед нимфой, у тритона перед сиреной, у некроманта перед готессой. Выражение «я только что увидел смысл своей жизни, и этот смысл идёт ко мне через весь зал».

— Здравствуй, Ваня, — произнесла она, опускаясь на стул напротив. Голос у неё был уже не скрипучим. Он был грудным, глубоким, с лёгкой хрипотцой. — Я Ягуся.

Иван моргнул. Потом ещё раз. Потом его рот приоткрылся. Приворот боролся с реальностью. Реальность — в виде белоснежных волос, бархатного платья и клыков — была ошеломляющей. Но приворот делал своё дело: он окрашивал реальность в розовые тона, сглаживал углы, превращал клыки в «милую особенность», а жёлтые глаза — в «загадочный огонь».

— Я... Ваня, — выдохнул он. — То есть Иван. Иван-дурак. В смысле, меня так зовут. Это фамилия такая. Дурак. Ну, не фамилия, а... прозвище. Профессиональное. Я вообще умный. Ну, не то чтобы очень, но...

— Ты милый, — перебила она, беря с тарелки ещё одно яблоко. Хрусь! — Я люблю милых.

— А я... — он сглотнул. — А я люблю... яблоки. Тоже.

— Правда? — она улыбнулась, и клыки сверкнули. — У нас уже есть что-то общее.

Эмили вцепилась в мой локоть.

— Приворот работает, — прошептала она. — Он смотрит на неё как на богиню.

— Он смотрит на неё как на богиню, которая ест яблоки, — согласился я. — Это успех.

— А если она его съест?

— Не съест. Она его уже назвала милым. Это прогресс. В прошлый раз она хотела проверить мой пресс. А тут — просто милый. Понимаешь разницу?

— Понимаю. Ты ревнуешь?

— Я?! — я поперхнулся воздухом. — Я не ревную к Бабе Яге!

— К Ягусе, — поправила Эмили.

— К Ягусе. К Ягусе я тоже не ревную. Я просто переживаю за клиента. И за приворот. И за то, что будет, когда он закончится.

Тем временем за столиком события развивались стремительно. Ягуся взяла четвёртое яблоко. Иван смотрел на неё с обожанием, которое могло соперничать только с обожанием тритона к сирене.

— Знаешь, Ваня, — сказала она, вгрызаясь в яблоко, — я искала мужчину. Молодого. С прессом. Чтобы стирать на нём бельё.

— У меня есть пресс! — выпалил Иван и начал расстёгивать косоворотку. — Вот! Смотрите! Восемь кубиков! И ещё один на подходе! Девятый! Он пока маленький, но я над ним работаю!

Ягуся перестала жевать. Её жёлтые глаза уставились на голый торс Ивана. Она медленно отложила недоеденное яблоко.

— Можно потрогать? — спросила она низким, вибрирующим голосом.

— Трогайте! — радостно разрешил Иван. — Хоть стирайте! У меня кожа водоотталкивающая! Проверено на печи!

Ягуся протянула руку. Её пальцы — длинные, с аккуратным маникюром — коснулись пресса Ивана. Иван вздрогнул. Но не от страха. От удовольствия.

— О-о-о, — выдохнула она. — Тёплый. И рельефный. Идеально.

— Я же говорил! — Иван просиял. — Я каждый день качаю! Лёжа! На печи! Это специальная методика! Называется «лежачий пресс»! Я её сам придумал!

— Гениально, — прошептала Ягуся. Её рука всё ещё лежала на его животе.

— А ещё я умею бороться со Змеем Горынычем! — продолжал Иван. — И спасать царевен! Правда, царевны обычно потом убегают. Говорят, что я слишком много говорю про пресс. Но вы не убежите?

— Не убегу, — она улыбнулась. — Я сама люблю поговорить про пресс. И про стирку. И про... разврат.

— Разврат?! — глаза Ивана загорелись. — Я тоже люблю разврат! В смысле, я не очень понимаю, что это, но если вам нравится — я готов учиться!

— Научишься, — пообещала она. — У меня богатый опыт. Три мужа. Все были съедены.

— Съедены? — Иван на секунду замер. Приворот боролся с инстинктом самосохранения. Приворот побеждал. — В каком смысле?

— В кулинарном, — она погладила его пресс. — Но ты не бойся. Ты мне нравишься. Ты милый. И пресс у тебя хороший. Я тебя не съем. Наверное.

— «Наверное» — это уже что-то! — Иван засмеялся. — Обычно мне говорят «ты дурак», и всё!

— А ты не дурак, — она наклонилась ближе. — Ты — Ваня. Мой Ваня.

Эмили всхлипнула. Я посмотрел на неё — у неё в глазах стояли слёзы.

— Ты чего? — прошептал я.

— Это так трогательно! — она шмыгнула носом. — Баба Яга нашла любовь! Или это приворот? Я уже запуталась!

— Это приворот плюс что-то настоящее, — сказал я, наблюдая, как Ягуся пересела поближе к Ивану и положила голову ему на плечо. — Понимаешь, приворот заставил его увидеть в ней красоту. Но то, что она видит в нём — это настоящее. Она увидела его пресс. И его наивность. И его готовность учиться разврату. Это... это любовь.

— Ты романтик.

— Я сваха. Это профессиональное.

А в центре зала Ягуся взяла с тарелки последнее яблоко и протянула его Ивану.

— Откуси, — сказала она.

— А оно не отравленное? — спросил он.

— Отравленное. Но это приворотное зелье, а не яд. Хотя...

— Что «хотя»?

— Хотя у меня есть и то, и другое. Но тебе я даю только приворотное. Потому что ты мне нравишься.

Иван откусил яблоко. И замер.

— Слушай, — сказал он, прожёвывая, — оно правда отравленное?

— Нет, — она рассмеялась. — Я пошутила. Это просто яблоко. Магия — в тебе. Ты и так на меня смотришь как на королеву. Без всяких яблок.

— Потому что вы и есть королева! — заявил Иван. — Королева леса! Или болота! Или где вы там живёте!

— В избушке на курьих ножках.

— Обожаю курицу! — радостно сказал Иван.

И Ягуся расхохоталась. Громко. Заливисто. Её смех разнёсся по ресторану, и я увидел, как с потолка посыпалась штукатурка. Но это было не страшно. Это было... по-настоящему.

— Кажется, у нас получилось, — прошептала Эмили.

— Кажется, да, — ответил я. — Баба Яга и Иван-дурак. Ещё одна идеальная пара.

— А приворот?

— Приворот скоро закончится. Но, знаешь, мне кажется, ему уже не нужен приворот. Он влюбился. По-настоящему. В Ягусю.

— Ты веришь в это?

— Я верю в любовь, — сказал я и взял Эмили за руку. — Я видел её в разных формах. У нимфы и оборотня. У эльфа и орчихи. У русала и Урсулы. У некроманта и готессы. И теперь — у Бабы Яги и Ивана-дурака.

— А у нас?

— А у нас, — я притянул её ближе, — любовь без приворота. Самая настоящая. И самая крепкая.

Она улыбнулась. И в свете свечей, под аккомпанемент хруста яблок и смеха Ягуси, я понял, что всё было не зря. Даже Баба Яга. Даже приворот. Даже стиральная доска, которая так и осталась лежать на столике.

И это, пожалуй, был самый счастливый финал для всех.

Дом встретил меня тишиной, которая бывает только глубокой ночью, когда даже сверчки устали петь, а луна подёрнулась дымкой облаков, словно не желая быть свидетельницей того, что должно произойти. Я лежал на кровати, не раздеваясь, и смотрел на часы.

Тик-так. Тик-так. Тик-так.

Три часа. Ровно три часа прошло с того момента, как Иван сделал первый глоток вина с приворотом. Я знал это точно, потому что засёк время. Солдатская привычка: если проводишь операцию с ограниченным сроком действия — всегда засекай время. Всегда знай, когда всё пойдёт не так.

Тик-так. Тик-так.

Три часа и одна минута. Приворот больше не действует. Где-то там, в «Золотом блюде» (или в избушке на курьих ножках — кто знает, где они сейчас?), Иван-дурак смотрит на Ягусю. И видит её. Настоящую. Без розовых фильтров. Без приворотной дымки. Видит клыки. Видит жёлтые глаза. Видит всё то, что три часа назад было скрыто магией из синего флакона.

И, возможно, кричит.

Я лежал и представлял, как это происходит. Иван моргает. Приворот рассеивается, как утренний туман. Перед ним — не королева с белоснежными волосами, а... ну, не королева. Баба Яга. В вечернем платье, но всё равно Баба Яга. И она улыбается ему. Клыками. И говорит что-то вроде: «Ну что, Ваня, продолжим разврат?»

А он... а он...

— Он либо влюбился по-настоящему, либо уже бежит, — пробормотал я в потолок. — Либо его уже съели.

Я представил, как Ягуся возвращается в офис. Одна. С клюкой. И с огрызком яблока в зубах. «Сваха! — кричит она. — Твой Иван сбежал! Пришлось съесть! Теперь давай нового! Или отдавай себя! Я всё ещё не против!»

Я передёрнул плечами. Нет, Иван не мог сбежать. Он хороший парень. Он, может быть, и дурак, но дурак с золотым сердцем и стальным прессом. Он не бросит женщину, с которой провёл три часа. Даже если эта женщина — Баба Яга. Даже если приворот кончился. Даже если...

Дикий крик раздался над городом.

Я вздрогнул. Всем телом. Так, что кровать подо мной жалобно скрипнула, а подушка улетела в другой конец комнаты. Крик был... нечеловеческим. Или, наоборот, слишком человеческим. Он пронёсся над крышами, отразился от облаков, разбился на тысячу осколков и вонзился в мои уши. В нём были ярость. И боль. И что-то ещё — что-то, похожее на... страсть?

— Иван! — кричал голос. — Иван, вернись! Я тебя люблю! Я НЕ БУДУ ТЕБЯ ЕСТЬ! ПОЖАЛУЙСТА! Я ДАЖЕ СОГЛАСНА НЕ СТИРАТЬ НА ТВОЁМ ПРЕССЕ! ХОТЯ ПРЕСС ЖАЛКО!

Я скатился с кровати. В буквальном смысле. Моё тело среагировало быстрее, чем мозг. Ноги запутались в одеяле, я рухнул на пол, больно ударился локтем и, не теряя ни секунды, закатился под кровать. Деревянную. С резными ножками и пыльным днищем.

И тут я понял Эртиана. Эльфа. Который прятался под кроватью после ста двадцати семи переломов. Я понял его. Я стал им. Я был подкроватным монстром номер два.

— Почему я здесь? — прошептал я, глядя в доски надо мной. — Я же солдат. Я же воевал. Я же...

Крик повторился. На этот раз ближе. Или мне показалось? Акустика под кроватью была странной — каждый звук казался громче, каждый скрип — угрожающей.

— ИВА-А-АН!

— Она его не съела, — пробормотал я, анализируя крик. — Она его ищет. Значит, он сбежал. Значит, приворот кончился. Значит, сейчас она поймёт, что это я его опоил. И придёт за мной.

Я представил, как избушка на курьих ножках шагает по ночным улицам. Как она останавливается у моего дома. Как куриные лапы скребутся в дверь. Как Ягуся поднимается по лестнице — уже не в вечернем платье, а в своём истинном обличье, с клюкой, с клыками, с мешком для непослушных свах...

— Я не хочу в мешок, — прошептал я. — Я не хочу в котёл. Я не хочу быть съеденным с кашей.

В этот момент в дверь постучали.

Я замер. Сердце остановилось. Лёгкие отказались дышать. Я вжался в пол, мечтая стать единым целым с половицами, раствориться в пыли, исчезнуть, телепортироваться в другое измерение...

— Рейгер? — раздался голос из-за двери. — Рейгер, ты дома?

Это была Эмили.

Я выдохнул. И тут же вдохнул обратно вместе с пылью. Закашлялся. Выполз из-под кровати, чувствуя себя полным идиотом. Отряхнулся. Попытался пригладить волосы. И пошёл открывать.

Эмили стояла на пороге. В куртке поверх ночной рубашки. С фонарём в одной руке и с моим плащом в другой.

— Ты забыл плащ в офисе, — сказала она. — И ещё я услышала крик. И подумала, что тебе может быть... одиноко. Или страшно. Или и то, и другое.

— Мне не страшно, — сказал я.

Вдалеке снова раздался крик: «ИВАН! Я СОГЛАСНА ДАЖЕ НА МЕНЬШЕЕ КОЛИЧЕСТВО КУБИКОВ! ШЕСТЬ! ШЕСТЬ КУБИКОВ — ЭТО ТОЖЕ ХОРОШО!»

— Мне очень страшно, — поправился я.

Эмили вошла, поставила фонарь на стол и обняла меня. Просто обняла. Без слов. Без вопросов. Без осуждения за приворотное зелье и за то, что я прятался под кроватью.

— Она его не съела, — прошептала Эмили мне в плечо. — Это хороший знак.

— Она его ищет. Это плохой знак. Она может прийти сюда.

— Зачем?

— За мной! Это же я подсунул ей приворожённого Ивана! Я — соучастник! Я — сообщник! Я...

— Ты — сваха, — перебила она. — Ты сделал свою работу. Ты нашёл ей мужчину. Он ей понравился. Приворот помог начать, но три часа они были вместе. Три часа она была счастлива. Может быть, впервые за триста лет.

— Ты думаешь, этого достаточно?

— Я думаю, — она подняла голову и посмотрела мне в глаза, — что если Иван дурак, он вернётся. А если не дурак — тоже вернётся. Потому что женщина, которая готова сократить требования с восьми кубиков до шести ради мужчины — это женщина, которая действительно любит.

Я задумался. Это было неожиданно глубоко. И, кажется, правдиво.

— Шесть кубиков, — повторил я. — Она снизила планку.

— Радикально.

— Может, она и стирать на доске согласится?

— Это уже крайняя мера, — серьёзно сказала Эмили. — Но если Иван не вернётся — придётся предлагать стиральную доску.

Мы стояли в темноте моей комнаты, освещённой только фонарём, и слушали, как над городом затихают крики Ягуси. Последний вопль был совсем далёким — кажется, она ушла в сторону леса. Может, искать Ивана там. Может, возвращаться в избушку. Может, планировать месть.

— Ты останешься? — спросил я.

— Если ты хочешь.

— Я хочу. Но не потому, что боюсь Бабы Яги.

— А почему?

Я посмотрел на неё. На её растрёпанные золотые косы. На куртку, накинутый поверх ночной рубашки. На босые ноги в туфельках наспех.

— Потому что ты пришла, — сказал я. — Среди ночи. С плащом. Потому что услышала крик и подумала обо мне.

— Это и есть любовь, — тихо сказала она.

— Это и есть любовь, — согласился я.

Где-то вдалеке, на грани слышимости, раздался последний, затихающий крик:

— ИВАН! У МЕНЯ ЕСТЬ ЯБЛОКИ! НЕ ОТРАВЛЕННЫЕ! ПРИХОДИ!

И наступила тишина. Только луна смотрела в окно. Только фонарь мерцал на столе. Только мы стояли, обнявшись, посреди комнаты, над кроватью, под которой я прятался пять минут назад.

— Завтра, — сказал я, — я напишу Ивану письмо. Официальное. От агентства. С просьбой вернуться к невесте. С бонусом в виде пожизненного запаса стирального порошка.

— Думаешь, поможет?

— Должно. А если нет — я сам пойду к Ягусе и скажу, что Иван — дурак, но я найду ей другого.

— А если она опять захочет тебя?

— Тогда я покажу ей свой пресс. И она разочаруется.

— У тебя отличный пресс, — напомнила Эмили.

— Тише. Это секретная информация. Не хочу, чтобы Баба Яга узнала.

Эмили рассмеялась. И её смех прогнал все страхи, все привороты и все избушки на курьих ножках. Потому что, в конце концов, что такое Баба Яга по сравнению с женщиной, которая любит тебя? Просто ещё одна клиентка. Со своими особенностями. Со своими яблоками.

— Спи, — сказала она. — Завтра будет новый день. И новые клиенты.

— Надеюсь, не людоеды.

— Не загадывай.

Я лёг на кровать. Эмили устроилась рядом, положив голову мне на плечо. И где-то на грани сна я услышал, как вдалеке, едва слышно, скрипнули курьи ножки.

Но теперь это было не страшно.

Утро после ночи криков было... напряжённым. Я стоял у окна офиса, смотрел на залитую солнцем мостовую и ждал. Эмили сидела за столом, нервно перебирая анкеты, и каждые пять минут поглядывала на дверь. Мы оба знали: Баба Яга придёт. Это был лишь вопрос времени.

— Может, она не придёт? — с надеждой спросила Эмили.

— Придёт, — мрачно ответил я. — Она же Яга. Они всегда возвращаются. Как бумеранг. Как совесть. Как налоговый инспектор.

— И что ты ей скажешь?

— Я подготовил речь.

— Речь?

— Да. Официальную. С извинениями. С перечислением наших успехов. С перечнем альтернативных кандидатов. С упором на то, что агентство не несёт ответственности за форс-мажоры, включая побег жениха после окончания действия приворота.

— Думаешь, она будет слушать?

— Думаю, она будет крушить. Поэтому я спрятал всё ценное. И подготовил запасной выход.

— У нас нет запасного выхода.

— Теперь есть, — я указал на окно. — Я смазал петли. Открывается бесшумно. В случае опасности — прыгаем в кусты.

— Там розы.

— Лучше розы, чем котёл. Или мужья. Что для Бабы Яги, кажется, одно и то же.

В этот момент дверь заскрипела.

Это был тот самый скрип. Протяжный. Жуткий. Пробирающий до мурашек. Скрип, который говорил: «Я пришла. Я злая. У меня есть клюка и я умею ею пользоваться».

Дверь распахнулась. На пороге стояла Ягуся. В дневном образе. Белые волосы растрёпаны, словно она всю ночь летала в ступе. Глаза горят жёлтым огнём — ещё ярче, чем вчера. Клыки... Ну, клыки на месте. Одежда помята. И в ней чувствовалась первобытная, сказочная ярость, которой пугали детей на ночь.

— СВАХА! — её голос прогремел так, что с полки упали две книги и горшок с геранью.

Эмили тихо пискнула и спряталась за стойкой с документами. Я выпрямился, прижал руки к бокам и приготовился. Солдатская выправка. Спокойное лицо. Голос — ровный, уверенный, с нотками профессионализма.

— Уважаемая госпожа Яга, — начал я, — прежде всего позвольте выразить глубочайшие соболезнования в связи с...

— Молчи! — рявкнула она и шагнула вперёд.

Я отступил на шаг.

— Агентство «Сердечный узел», — продолжил я, повышая голос, — не несёт ответственности за сбежавших мужей! Но в качестве компенсации морального ущерба и жеста доброй воли мы готовы предоставить вам нового кандидата! У нас есть Илья Муромец! Он как раз ещё спит, но мы можем разбудить! Тридцать три года на печи — это вам не шутки! Пресс — каменный! Проверено веками!

Ягуся остановилась. Её лицо исказилось. Я приготовился к худшему.

— Муромец? — переспросила она.

— Да! Легендарный богатырь! Победитель Соловья-Разбойника! Спаситель Руси! И, что немаловажно, до сих пор холост! Идеальный кандидат! И если вы беспокоитесь насчёт стирки — у него такой пресс, что можно целую деревню обстирать! Одновременно!

Ягуся моргнула. Потом ещё раз. Потом вдруг... расхохоталась. Громко. Заливисто. С хрипотцой. Её смех заполнил офис, отразился от стен, поднял пыль с подоконников и, кажется, напугал голубей за окном.

— Глупый ты, сваха, — сказала она, отсмеявшись. — Мне не нужен Муромец.

— Не нужен? — я всё ещё не верил, что меня не превратили в жабу. — Но мы можем предложить также Алёшу Поповича! Или Добрыню! У нас целая картотека богатырей! С прессами! С сертификатами!

— Не нужны мне твои богатыри, — она отмахнулась. — У меня свадьба.

Тишина. В офисе повисла такая тишина, что я слышал, как Эмили уронила ручку.

— Свадьба? — переспросил я.

— Свадьба, — подтвердила Ягуся. — Иван вернулся. С ромашками. И с ослом.

Я открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

— Иван? Мой Иван? Иван-дурак?

— Теперь уже не дурак, — она улыбнулась, и в её улыбке было что-то почти нежное. — Теперь он — Иван-умный. Или Иван-смелый. Я ещё не решила. Но он вернулся. В четыре утра. Я как раз собиралась накладывать проклятие на весь ваш род до седьмого колена, а тут — стук в дверь избушки. Открываю — стоит. С букетом ромашек. С ослом. И говорит: «Ягуся, прости. Я испугался. Приворот кончился, и я увидел тебя настоящую. И испугался. А потом убежал. А потом сидел под берёзой, думал и понял: ты — лучшая женщина в моей жизни. Ты ешь яблоки. Ты ценишь мой пресс. Ты готова сократить требования с восьми кубиков до шести. Кто ещё на такое способен?» И я его простила.

Я медленно опустился на стул. Ноги не держали.

— Иван вернулся, — повторил я, словно пробуя слова на вкус. — С ромашками. И с ослом.

— Да, — она улыбнулась. — Осёл — это подарок. Я всегда мечтала об осле. Иван знал. Он вообще много чего знает. Мы всю ночь разговаривали. Про стирку, про разврат, про Василису. Оказалось, он даже не знает, кто такая Василиса. А когда я показала ему портрет — он сказал, что она страшная. И что у неё зубы кривые.

— У Василисы Прекрасной кривые зубы? — не поверил я.

— По сравнению с моими — да! — Ягуся гордо продемонстрировала клыки. — У меня, между прочим, все свои. Ни одного протеза. В моём возрасте это редкость!

Эмили вылезла из-за стойки. Её лицо светилось.

— Так вы... вы женитесь? — спросила она.

— Да! Завтра! В полдень! На лесной поляне! Будет оркестр из леших, торт из мухоморов (это деликатес, не морщитесь) и конкурс на лучшее стирание белья на мужском прессе! Иван сказал, что будет участвовать. Илья Муромец тоже приглашён — пусть завидует. Если проснётся, конечно.

Я всё ещё сидел на стуле, пытаясь переварить информацию. Ягуся подошла ближе. Её рука нырнула в складки платья и извлекла... мешочек. Тяжёлый. Звякнувший золотом.

— Держи, сваха, — она бросила мешочек на стол. Тот приземлился с глухим стуком, от которого столешница слегка прогнулась. — Твоё золото. В уплату за мужа. Честно заработанное. Я довольна. Иван доволен. Осёл доволен. Все довольны.

Я посмотрел на мешочек. На Ягусю. На Эмили, которая уже открыла блокнот и что-то строчила — видимо, заметки для свадебного отчёта.

— Спасибо, — выдавил я.

— Тебе спасибо, — она наклонилась и, к моему ужасу, поцеловала меня в лоб. Губы у неё были тёплые и пахли яблоками. — Ты хороший сваха. И пресс у тебя, наверное, отличный. Но я обещала Ивану, что не буду проверять. Он ревнует.

— Я... я тронут.

— Не стоит. Просто пригласи нас на свою свадьбу. Когда она будет.

— Свадьбу? — я переглянулся с Эмили. Она покраснела и уткнулась в блокнот. — Мою?

— Твою. Ты же любишь её, — Ягуся кивнула в сторону Эмили. — Я старая, но не слепая. И не дура. В отличие от некоторых, кто сидел под берёзой три часа, прежде чем понять, что к чему.

Я открыл рот. Эмили подняла глаза от блокнота. Мы посмотрели друг на друга.

— Я... — начал я.

— Мы... — начала она.

— Вот именно, — перебила Ягуся. — «Я», «мы»... Вы уже два месяца как женаты, просто без церемонии. Я такие вещи чую. У меня нюх на любовь. И на разврат. У вас пока только любовь, но разврат тоже будет. Я вам предсказываю. Бесплатно.

Она развернулась и направилась к выходу. У двери задержалась.

— Кстати, сваха, — бросила она через плечо, — если Иван когда-нибудь сбежит снова — я вернусь. Но не за тобой. За новой анкетой. У вас хорошая картотека. Мне понравилось.

И она ушла. Дверь за ней закрылась — на этот раз почти без скрипа. Только лёгкое «скрип-скрип» раздалось снаружи, когда избушка на курьих ножках развернулась и зашагала прочь по мостовой.

В офисе наступила тишина. Я смотрел на мешочек с золотом. Эмили смотрела на меня. В её глазах плясали искорки.

— Она предсказала нам разврат, — сказала наконец Эмили.

— Да. Бесплатно.

— Это часть свадебного пакета?

— Должно быть, — я встал и подошёл к ней. — Слушай, Эмили...

— Да?

— То, что она сказала... про любовь. Про то, что мы уже женаты без церемонии... Ты как к этому относишься?

— Я отношусь к этому, — она взяла меня за руку, — как к самому лучшему, что случилось в моей жизни. Даже лучше, чем беличья ферма.

— Даже лучше, чем беличья ферма? — я притянул её к себе.

— Даже лучше.

— Тогда, — я поцеловал её в веснушчатый нос, — может, устроим церемонию? Настоящую. С гостями. С Ягусей и Иваном. С некромантом и готессой. С русалом, Урсулой и всеми двести сорока семью мальками. С орчихой и эльфом. С герцогом и феей. С полуволком и нимфой. С...

— С баронессой Ивергаль? — ехидно подсказала она.

— С баронессой — нет. Баронессу не приглашаем. У нас есть чувство самосохранения.

Эмили рассмеялась и уткнулась лицом в моё плечо. Я обнял её и посмотрел на офис. На разобранные бумаги, на зашпаклёванную вмятину от подсвечника, на герань, поднятую с пола, на мешочек с золотом на столе.

Завтра должна вернуться сестра. Увидит отчёты. Увидит список успешных пар. Увидит прибыль. И, возможно, упадёт в обморок. А когда очнётся — я скажу ей, что ухожу. Не из агентства. Из холостяков.

— Знаешь, — прошептал я в золотые волосы Эмили, — когда сестра оставила меня в этом офисе, я думал, что это наказание.

— А оказалось?

— Оказалось — награда. Лучшая в моей жизни.

— Даже лучше, чем битва с василисками?

— Даже лучше.

— И лучше, чем разведка?

— Лучше всего.

Она подняла голову и посмотрела на меня. В её синих глазах отражалось солнце.

— Я люблю тебя, — сказала она. — И я согласна. На церемонию. На разврат. На всё.

Мы стояли посреди офиса, обнявшись, и солнце заливало комнату. А снаружи, на мостовой, ещё виднелись следы курьих ножек — большие, трёхпалые, ведущие в сторону леса. И если прислушаться, можно было услышать далёкий скрип и смех — счастливый смех Бабы Яги, которая нашла своего дурака. И ромашки. И осла.

Утро началось с солнца. С яркого, наглого, совершенно неуместного солнца, которое заливало офис через пыльные окна и заставляло жмуриться. Я сидел за столом, пил кофе (третью кружку, потому что ночь была короткой, а разговоры с Эмили — длинными) и разбирал последние бумаги перед возвращением сестры.

Эмили стояла у окна, что-то напевая себе под нос, и её золотые косы сияли в утреннем свете. На ней было голубое платье и розовая рубашка — мой любимый наряд. Я смотрел на неё и думал, что жизнь определённо удалась. Несмотря на баронессу. Несмотря на орчиху. Несмотря на Бабу Ягу.

— Как думаешь, она сегодня приедет? — спросила Эмили, не оборачиваясь.

— Сестра? Должна. Её открытка на камине — видишь? «Вернусь со дня на день». Это было три дня назад. Значит, сегодня.

— Ты волнуешься?

— Я? — я хмыкнул. — С чего бы? Агентство на месте. Прибыль — вон, мешочек от Ягуси лежит. Отчёты готовы. Семь успешных пар. И двести сорок семь икринок в качестве бонуса.

— Восемь пар, — поправила она.

— Восемь? А, точно. Ягуся и Иван. Я же записал их вчера вечером.

— Не только, — она повернулась и посмотрела на меня. — Девять.

— Девять?

— Ну, — она улыбнулась и указала на нас, — ты и я. Мы же тоже пара. И мы познакомились в этом агентстве.

Я открыл рот, чтобы возразить, но осёкся. Она была права. Мы были парой номер девять. Самой важной парой во всей этой истории.

— Тогда, — сказал я, вставая, — нужно внести нас в отчёт.

— Уже, — она показала блокнот. — Страница сто сорок два. «Господин Рейгер и помощница Эмили. Статус: влюблены. Перспективы: свадьба. Приданое: беличья ферма и пожизненный запас орехов».

— Ты серьёзно это записала?

— А ты думал, я шучу?

Я хотел ответить, но не успел. Потому что дверь распахнулась.

И в офис ворвался ураган.

— Бра-а-атик!

Я замер. Эмили замерла. Даже герань на подоконнике, кажется, замерла.

На пороге стояла моя сестра. Загорелая, сияющая, в нелепой соломенной шляпе, которая съехала набок, и с огромным чемоданом в одной руке. В другой руке она держала... поводок? Верёвку? Канат? К которому был привязан...

Я моргнул. Потом ещё раз.

— ...если ты развалил моё агентство, я тебя убью! — продолжала сестра, перешагивая через порог. — Если тебя убили — похороню с почестями! Если ты испортил картотеку — четвертую! Если...

Она остановилась. Потому что заметила, что офис цел. Что бумаги разобраны. Что на столе лежит мешочек с золотом. Что я стою — живой, здоровый, с кружкой кофе в руке. И что Эмили стоит рядом со мной. Ближе, чем обычно.

— О, — сказала сестра. — Вы живы. И агентство... — она огляделась. — В порядке. Даже лучше, чем в порядке. Тут... чисто. И дверь новая. И вмятина на стене зашпаклёвана. И...

Она замолчала. Её взгляд упёрся в меня. Потом в Эмили. Потом в то, как близко мы стоим друг к другу. Потом в мою руку, которая всё ещё лежала на её плече.

— Та-а-ак, — протянула она, и её глаза сузились. — А это что такое?

— Сестра, я всё объясню, — начал я.

— Объяснишь, — согласилась она. — Но сначала — подарки!

Она бросила чемодан и взмахнула поводком. За её спиной стоял связанный человек.

Это был мужчина. Высокий. Загорелый. С чёрной повязкой на одном глазу и серьгой в ухе. На нём была пёстрая бандана, кожаная жилетка, широкие штаны, заправленные в высокие сапоги. За поясом торчала сабля. На плече сидел попугай. Попугай был ярко-зелёным и смотрел на меня с таким выражением, словно прикидывал, с какого бока лучше клюнуть. От мужчины пахло ромом, солью и приключениями.

Пират. Моя сестра привезла пирата.

— Эмили, детка! — пропела сестра, подтаскивая пирата в центр офиса. — Я привезла тебе пирата в женихи!

Тишина. Звенящая. Абсолютная. Такая тишина, в которой слышно, как попугай на плече у пирата перебирает перья. Я медленно перевёл взгляд с пирата на сестру. С сестры — на Эмили. С Эмили — на пирата. Попугай наклонил голову и каркнул: «Йо-хо-хо!»

— Что? — произнёс я. Всего одно слово. Но, кажется, в него вместилось всё: изумление, негодование, лёгкая паника и обещание долгого и мучительного разговора с сестрой.

— Пират! — радостно повторила сестра, не замечая выражения моего лица. — Его зовут Капитан Громобой! Мы познакомились на Солнечных островах! Он как раз искал жену, а я вспомнила, что у нас есть Эмили! Прекрасная, нежная, одинокая...

— Я не одинокая! — пискнула Эмили.

— ...и я подумала: а почему бы и нет? — закончила сестра. — Громобой, это Эмили. Эмили, это Громобой. Он, правда, иногда грабит корабли, но в свободное время очень милый. И у него есть попугай!

— Йо-хо-хо! — подтвердил попугай.

— Сестра, — начал я ледяным тоном, — Эмили не нужен пират.

— Почему? — сестра нахмурилась. — Пираты — это романтично! Приключения! Сокровища! Абордаж! Ты вообще знаешь, сколько стоит один пиратский рейд? Они очень обеспеченные!

— Дело не в деньгах.

— А в чём?

— В том, — я шагнул вперёд и взял Эмили за руку, — что Эмили занята.

Сестра замерла. Её глаза медленно переползли с моего лица на наши переплетённые пальцы. Потом обратно. Потом снова на пальцы. Я буквально видел, как в её голове крутятся шестерёнки.

— Занята? — переспросила она. — В каком смысле?

— В самом прямом, — ответил я.

— Ты и Эмили?..

— Да.

— Но... как? Когда? Почему мне никто не написал?!

— Ты была в отпуске! — я начинал закипать. — Ты оставила меня с картотекой безумных клиентов, с баронессой, которая хотела меня съесть, с орчихой, которая снесла дверь, с некромантом, который угрожал проклятием, и с Бабой Ягой! Я не успевал писать письма! Я выживал!

— С Бабой Ягой?! — глаза сестры расширились. — Баба Яга здесь была?!

— Да! И я сосватал ей Ивана-дурака! С прессом в восемь кубиков! Для стирки! И для разврата!

— Для разврата?! — сестра попятилась и наткнулась на пирата.

— Йо-хо-хо? — неуверенно каркнул попугай.

— А ещё, — продолжал я, распаляясь, — у нас теперь есть двести сорок семь икринок! Русал родил их прямо в аквариуме «Золотого блюда»! И я сидел под кроватью, потому что боялся, что Баба Яга меня съест! А ты привозишь пирата?!

В кабинете повисла пауза. Сестра смотрела на меня. Эмили смотрела на меня. Пират смотрел на меня. Даже попугай смотрел на меня с каким-то новым уважением.

— Так, — сказала сестра, снимая шляпу. — Кажется, мне нужно выпить.

— Кофе? — предложила Эмили.

— Нет. Рома. Громобой, у тебя есть ром?

— Всегда, — пират вытащил откуда-то из-за пояса флягу. — Кто-нибудь объяснит мне, что здесь происходит? Я так понимаю, невеста отменяется?

— Отменяется, — подтвердил я.

— Йо-хо-хо, — грустно сказал попугай.

— Ничего, — пират философски пожал плечами, — значит, не судьба. Но я бы хотел остаться на свадьбу. В качестве гостя. Я никогда не видел свадьбу человека, который выжил после Бабы Яги.

— Йо-хо-хо, — сказал попугай. На этот раз — одобрительно.

А я стоял и думал: когда всё начиналось — с анкет, с баронессы, с чесночного соуса и наблюдений из-под пальмы, — я и представить не мог, что всё закончится так. Или, наоборот, начнётся. Потому что, кажется, это был ещё не конец.

Это было только начало.

Свадьбу играли через месяц.

За это время произошло многое. Сестра перестала злиться на меня за то, что я «соблазнил её лучшую помощницу» (её слова). Пират Громобой официально зарегистрировался в гильдии и получил сертификат, подтверждающий, что он больше не грабит корабли — только если очень попросят. Попугай выучил новую фразу: «Согласен!» — специально для церемонии. А я наконец-то разобрал последнюю стопку анкет.

Поляна была выбрана не случайно. Лесная, просторная, с видом на озеро — чтобы русал Аквамарин и леди Урсула могли присутствовать, не вылезая из воды. Двести сорок семь мальков (уже вылупившихся, кстати — шустрые такие, с папиными глазами) плескались у берега. Тритон, тот самый, что женился на сирене, вызвался быть спасателем — на случай, если кто-то из гостей упадёт в воду.

— Ты волнуешься? — спросила Эмили, поправляя мой воротник.

— Я солдат, — ответил я, хотя колени предательски дрожали. — Мы не волнуемся. Мы испытываем тактическое напряжение.

— Это заметно.

Она была прекрасна. Белое платье — простое, без рюшей и оборок (я настоял — сказал, что кружева напоминают мне о баронессе), венок из полевых цветов на золотых волосах, и синие глаза, которые сияли ярче, чем все сокровища пирата Громобоя.

— Ты прекрасна, — сказал я вслух.

Гости собирались постепенно. Первыми пришли орчиха Грымза и эльф Эртиан. Он уже не хромал — сто двадцать семь переломов срослись, а стихи, которые он написал за время лечения, заняли первое место на конкурсе «Болотная лира». Грымза держала его под руку и время от времени поправляла ему воротник — с такой нежностью, что эльф светился от счастья.

— Поздравляю, сваха! — прогудела орчиха, хлопая меня по плечу. Хлопок был такой силы, что я едва устоял на ногах. — Хорошую жену берёшь!

— Спасибо, Грымза. Как папа?

— Папа смирился. Сказал, что стихи — это тоже вид боя. Особенно когда Эртиан читает с выражением.

Эльф кивнул, прижимая к груди томик сонетов:

— Я написал новый цикл. Называется «Ода свахе, который свёл меня с орчихой». Хотите послушать?

— После церемонии, — быстро сказал я. — Обязательно.

Потом прибыли вампирша Леди Виттория с полудраконом. Нимфа и полуволк. Они пришли вместе, вчетвером, и это было самое странное двойное свидание в истории. Вампирша несла зонтик от солнца (подарок полудракона — огнеупорный, с вышивкой в виде летучих мышей), а нимфа вела полуволка на поводке. Буквально. Он был в наморднике.

— Это не то, что вы думаете! — крикнул полуволк, проходя мимо. — Мы просто экспериментируем!

— Мы не думаем! — хором ответили мы с Эмили.

Герцог Монтесума и фея Фиалка появились следом. Герцог сиял, как начищенный таз, и нёс под мышкой свёрток — видимо, свадебный подарок. Фиалка порхала рядом, оставляя за собой шлейф из фиолетовой пыльцы, которая, попадая на гостей, вызывала приступы беспричинного счастья.

— Мои поздравления! — герцог потряс мою руку. — Знаете, а я ведь передумал насчёт гарема!

— Я знаю, — сказал я.

— Нет, вы не понимаете! Я ТАК передумал, что даже продал график! Какому-то султану из Восточных Пределов. За три мешка золота. Он сказал, что это гениально.

— Он ещё не пробовал это воплотить в жизнь, — заметила Эмили.

— Вот именно! — герцог расхохотался. — Но это уже не мои проблемы!

Некромант и готесса-полувампир леди Ноктюрна появились с опозданием — извинились, сказали, что задержались на кладбище, потому что их зомби-джаз репетировал свадебный марш. Они привели с собой скелета с бантиком и игуану, которые теперь, кажется, были неразлучны. Игуана сидела на плече у скелета, и это выглядело настолько мило, что некоторые гости прослезились.

— Мы принесли подарок, — сказала леди Ноктюрна, протягивая чёрную коробку с серебряной лентой. — Это вышивка. Чёрным по чёрному. «Совет да любовь». Мы вышивали вместе. Три недели.

— Спасибо, — сказал я. — Я обязательно повешу это на стену. Хотя, боюсь, не увижу, что там вышито.

— Это и есть магия, — улыбнулась она.

Сирена Глубоких Вод и тритон Акварий

пришли с дочерью. Маленькая сирена Эльза, которая заказывала жениха для мамы, держала в руках букет из подводных цветов и смотрела на всё с видом человека, который выполнил свою миссию и теперь может отдохнуть.

— Мама счастлива, — сообщила она мне. — Тритон тоже. Он научил её не топить корабли. Теперь она топит только пиратские. И то — по праздникам.

Пират Громобой, услышав это, нервно кашлянул.

А потом пришла Баба Яга.

Она появилась с грохотом — избушка на курьих ножках притопала на поляну и аккуратно присела в сторонке, поджав под себя лапы, чтобы не мешать гостям. Из избушки вышли двое. Ягуся — в роскошном зелёном платье, с белыми волосами, уложенными в корону, и с яблоком в руке. И Иван в новой косоворотке, с ромашками в петлице и с ослом на поводке.

— Поздравляю, сваха! — крикнула Ягуся, обнимая меня так крепко, что у меня хрустнули рёбра. — Твоя взяла! Не думала, что доживу до этого дня!

— До моей свадьбы? — прохрипел я.

— До свадьбы, которую устроил человек, выживший после знакомства со мной! — она расхохоталась. — И после моего сватовства!

Иван кивнул, глупо улыбаясь. Он выглядел абсолютно счастливым. Осёл тоже.

Когда все гости расселись, церемония началась. Проводил её, по общему решению, некромант — потому что он единственный, кто умел говорить «объявляю вас мужем и женой» таким голосом, что даже мёртвые слышали. Зомби-джаз играл свадебный марш — немного фальшиво, но с душой. Скелет с бантиком был шафером. Попугай крикнул «Согласен!» ровно в нужный момент. Игуана Мрак несла кольца на хвосте.

А потом была клятва.

— Я, Рейгер, — сказал я, глядя в синие глаза Эмили, — бывший солдат, временный сваха обещаю тебе: я буду рядом. Всегда. Даже если придёт Баба Яга. Даже если придётся прятаться под кроватью. Даже если ты захочешь беличью ферму и двести сорок семь икринок. Я обещаю любить тебя. Без приворота. Без магии. Настоящей любовью, которую я нашёл в офисе брачного агентства.

Эмили всхлипнула. По её щекам потекли слёзы — и я испугался, что сказал что-то не то. Но она улыбнулась.

— А я, Эмили, — сказала она дрожащим голосом, — бывшая помощница, нынешняя невеста и будущая жена самого наглого и самого доброго свахи в мире, обещаю: я буду рядом. Всегда. Даже если ты опоздаешь. Даже если ты сожжёшь анкету. Даже если ты будешь прятаться под кроватью — я залезу туда вместе с тобой. Потому что ты научил меня: любовь — это не только розы и серенады. Любовь — это чесночный соус на двоих, наблюдение за свиданиями из-под пальмы и готовность опаивать клиентов приворотом ради спасения собственной жизни.

А потом мы поцеловались. Взасос, как завещала Баба Яга. И зомби-джаз грянул что-то невероятное — не то вальс, не то танго, не то похоронный марш, но всем понравилось. И некромант объявил нас мужем и женой таким голосом, что даже мёртвые зааплодировали. И где-то вдалеке, на грани слышимости, раздался скрип курьих ножек — но теперь он звучал как колыбельная.

Потом был пир. Потом — танцы. А когда стемнело и гости начали расходиться, мы с Эмили сидели на берегу озера, держась за руки, и смотрели на звёзды.

— Знаешь, — сказала она, — когда я пришла в агентство в первый раз, я думала, что это просто работа.

— Я тоже.

— А оказалось — судьба.

— Ты веришь в судьбу?

— Я верю в анкеты, — она улыбнулась. — И в свах, которые умеют их читать. Я люблю тебя, Рейгер.

— Я люблю тебя, Эмили.

Мы поцеловались. А где-то вдалеке скрипнули курьи ножки. И попугай каркнул:

— Йо-хо-хо! И жили они долго и счастливо!

И это было правдой.