- Подписывать не буду.

Голос за дверью принадлежал мужчине, который привык, что после этих слов разговор заканчивается. Низкий, негромкий, без раздражения. Я не знала, что именно он отказался подписать, зато очень хорошо чувствовала железо на левом запястье.

Короткая цепь уходила к кольцу в стене. Я сидела на узкой койке в комнате, где помещались еще стол, умывальник и шкаф с пузырьками. Свет из высокого окна ложился на пол мутным прямоугольником. На мне было темное шерстяное платье, застегнутое под горло, и белый передник с бурым пятном возле кармана. Голова болела так, словно внутри черепа перекатывали тяжелый шар.

- Герман Алексеевич, перевод назначен на сегодня, - ответил другой мужчина. - Арестованная должна быть в губернской тюрьме до вечернего поезда. У меня распоряжение следователя.

- У вас распоряжение на перевод живого человека. Варвара едва стоит.

Варвара.

Имя отозвалось внутри чужим испугом и больше ничем.

Я подняла правую руку. Узкие пальцы, короткие ногти, желтоватый след на коже большого пальца. На левом предплечье виднелось старое гладкое пятно от химического ожога. Руки врача, но не мои. Мои были шире, с узлом на среднем пальце и тонким белым шрамом после разбитой ампулы.

Последним настоящим воспоминанием был не этот кабинет. Красная лампа над дверью операционной. Дым, который шел из вентиляционной решетки. Ординатор Лешка, пытавшийся вернуться за телефоном, пока мы выводили больного с наружным фиксатором. Я вытолкнула его к лестнице, вернулась перекрыть кислород и услышала, как над головой ломается перекрытие.

Сорок девять лет. Александра Багрецова. Хирург-травматолог. Если это был сон перед смертью, мой мозг выбрал для него слишком убедительную боль в запястье.

За дверью пристав кашлянул.

- Ваша супруга обвиняется не в краже кошелька. После операции умер ваш родной брат. Пропали лекарства. Нашлись деньги. Хотите оставить ее здесь, в двух шагах от аптеки?

Несколько секунд никто не отвечал.

- Я помню, в чем ее обвиняют.

Теперь в голосе Германа было нечто хуже гнева. Усталость человека, который повторял это самому себе много месяцев.

Я осторожно встала. Комната качнулась, но не слишком сильно. Тело было моложе моего, истощенное и обезвоженное. Правое запястье отзывалось тупой болью, будто его недавно выворачивали. Под платьем обнаружились нормальное белье, корсет без чрезмерной затяжки и чулки. На ногах стояли шнурованные ботинки. Никакой мистической подсказки, только практические сведения.

На столе лежал лист, прижатый чернильницей. Я дотянулась до него цепью.

«Врач Варвара Сергеевна Нагорина-Корженевская...»

Дальше шли слова «небрежение», «смерть Кирилла Алексеевича», «карболовая кислота» и «домашнее содержание под надзором». Буквы расплывались. Возле чернильницы лежали круглые очки в тонкой оправе. Я надела их, и строки собрались в резкую картинку.

Варвара была близорука. Варвара была врачом. Варвара была женой мужчины за дверью и обвинялась в смерти его брата.

Начало не обещало спокойной практики.

- Поезд уйдет без нее, - произнес Герман. - До осмотра врача.

- Заводской доктор в Нижнем, - возразил пристав. - Вернется только завтра.

Я открыла рот, собираясь сообщить, что осмотр могу провести сама, и в этот момент мир ударил меня в грудь.

Сначала пришел низкий толчок. Стекла выгнулись, шкаф подпрыгнул у стены. Потом снаружи рявкнуло так, что звук не поместился в ушах. Окно лопнуло внутрь. Я успела закрыть лицо локтем, а спиной врезалась в койку. По комнате пронеслись мелкие осколки, пузырьки попадали с полок.

Дверь распахнулась. На пороге стояли двое. Пристав в сером мундире держался за косяк. Второй мужчина был выше, в темном рабочем сюртуке без пальто. Лицо с резкими скулами показалось знакомым не памяти, а телу: сердце ударило часто и болезненно, дыхание сбилось.

Герман Корженевский.

Он посмотрел на меня только один раз, быстро проверяя, ранена ли. Затем повернулся к окну. За кирпичными корпусами поднимался черный дым.

- Прокатный, - сказал он.

Во дворе завыл заводской гудок. Не размеренно, а короткими рваными толчками.

Герман уже бежал по коридору. Пристав выругался и бросился следом, забыв, что цепь на моем запястье осталась пристегнутой к стене.

- Эй! - крикнула я.

Никто не вернулся.

Я дернула цепь. Кольцо сидело глубоко, замок был цел. На полу возле двери валялась связка ключей, выпавшая у пристава, но до нее не хватало ладони. Я стащила с койки простыню, скрутила край и бросила. Со второй попытки ткань накрыла ключи. Медленно подтянула их к себе.

Третий ключ открыл браслет.

Я не успела решить, куда идти. Из приемной донесся крик:

- Носилки сюда! Живее!

По коридору протопали сапоги. Двери хлопнули, заговорили сразу несколько человек. Запах дыма стал гуще, к нему примешались жженая ткань и кровь.

Память тела знала дорогу. Я вышла из комнаты, миновала лестницу и оказалась в просторной приемной с длинной деревянной скамьей. На столе сидел молодой рабочий, прижимая ладонь к рассеченному лбу. Женщина в сером платье перевязывала ему голову, а худой фельдшер пытался одновременно открыть шкаф и спросить имя у мужчины на носилках.

Носилки поставили на пол. У пострадавшего была бледная, влажная кожа. Штанина на правом бедре быстро темнела. Кровь уже собралась лужей под брезентом.

- На стол его, - приказала женщина в сером.

- Не поднимайте, - сказала я.

Все обернулись.

Женщина застыла с бинтом в руках. Лицо у нее было широкое, спокойное, волосы убраны под белый платок.

- Варвара Сергеевна?

- Как вас зовут?

- Ульяна Матвеевна.

- Ульяна Матвеевна, принесите жгут. Если нет резинового, ремень и деревянную палочку. Данила, вы фельдшер?

Худой юноша кивнул.

- Тогда перестаньте открывать шкаф и прижмите артерию вот здесь.

Я опустилась возле носилок, провела пальцами по внутренней поверхности бедра выше раны и надавила. Кровь пошла медленнее. Данила побелел, но сел рядом и заменил мою руку.

- Сильнее. Вы ему синяк оставите, не более. Ослабите сейчас - он умрет.

- Вы под арестом, - сказал пристав с порога.

Он вернулся без фуражки, с серой пылью на плечах. В руке держал второй браслет.

- Прекрасно. Арестуете после того, как поможете снять сапог.

- Я не...

- Тогда не мешайте.

Ульяна принесла ремень. Мы затянули его высоко на бедре. Время наложения записать было не на чем, поэтому я попросила Данилу громко повторить минуту по настенным часам и велела Ульяне написать углем прямо на брезенте.

Рабочий застонал и открыл глаза.

- Захар... там ребята...

- Захар жив, - отозвался носильщик, хотя я видела, что он понятия не имеет. - Лежи, Степан.

Следующие носилки внесли раньше, чем мы закончили. На них лежал мальчишка лет шестнадцати. Он дышал часто, втягивая ямку над ключицами. Рубаха на груди была цела, но левая половина грудной клетки двигалась слабее.

За ним привели женщину с обожженными руками и мужчину, который шел сам, повторяя, что ничего не видит. Еще двоих положили возле стены. Приемная за несколько минут стала тесной.

Я увидела знакомую опасность: люди помогали тому, кто громче кричал. Молчаливого мужчину с пепельно-серыми губами оставили сидеть на скамье, хотя он едва держал голову. Женщину с поверхностными ожогами пытались уложить на единственный свободный стол.

- Всем остановиться! - сказала я.

Голос вышел хриплым, но приемная притихла.

- Ульяна Матвеевна, найдите цветную ткань. Красную, желтую и любую темную. Данила, идете со мной. Тех, кто может ходить, во двор под навес. Не домой. Сначала осмотр.

- А мой муж? - закричала женщина возле двери. - Его в цехе придавило!

- Если его принесут, мы поможем. Сейчас отойдите, чтобы носилки прошли.

Она хотела спорить, но носильщики уже вносили следующего.

У этого мужчины правая кисть выглядела как раздавленная перчатка. Кожа была разорвана, между кровью и окалиной белело что-то похожее на кость. Он оставался в сознании и удерживал поврежденную руку здоровой.

- Павел Громов, - выдохнул носильщик. - Литейщик.

- Отрежьте, - сказал Павел. - Чего смотреть? Отрежьте к черту.

- Сначала посмотрю.

- Я видел такие руки.

- А я их лечила.

Он поднял на меня глаза. В них не было надежды, только недоверие к человеку, который обещает лишнюю боль.

Я проверила пульс на запястье. Слабый, но был. Два пальца оставались теплыми. Кровотечение шло не струей, а несколькими темными потоками.

- Шину. Влажную чистую ткань поверх раны, не затягивать, - сказала я Даниле. - И ничего не отрезать без меня.

- Варвара Сергеевна, операционная заперта, - сказала Ульяна. - Ключ у доктора Лисицкого.

- Второго нет?

- У господина Корженевского.

Будто услышав фамилию, Герман появился в дверях. Теперь сюртук был разорван на плече, на правой щеке тянулась сажа. Он поддерживал хромающего мастера и одновременно отдавал распоряжения носильщикам.

- В малой столовой развернуть койки. Лошадей со двора убрать, освободить подъезд. К прокатному никого без Захара Нечаева не пускать. Где Лисицкий?

- В Нижнем, - ответила Ульяна.

Герман увидел меня возле Павла.

Лицо изменилось едва заметно. Не удивление. Скорее подтверждение худшего ожидания.

- Почему она не заперта?

- Потому что у Степана была повреждена бедренная артерия, - сказала я. - Ключ от операционной у вас?

- Отойдите от Громова.

- Нет.

Пристав шагнул ко мне, но Герман поднял руку.

- Эта женщина погубила человека после операции.

В приемной стало тихо. Павел посмотрел сначала на мужа, потом на меня.

- Вашего брата, - добавил Герман. - Когда я велел не подпускать вас к больным, это не было просьбой.

Я выпрямилась. Колени дрожали от слабости нового тела, в висках стучало. Можно было отойти. Отдать Павла фельдшеру, явно не встречавшему открытую раздробленную кисть. Позволить Герману сохранить последовательность собственной ненависти.

На других носилках Степан начал метаться. Жгут держал кровь, но пульс на шее становился нитевидным. У мальчика с поврежденной грудью синели губы. В коридоре кричали, требуя места для новых пострадавших.

- У вас трое, которым операция нужна сейчас, - сказала я. - Степан истечет кровью, если сосуд не перевязать. Мальчик задохнется, если в груди скапливается воздух. Громов лишится кисти, если оставить в ране окалину и ждать до завтра.

- Данила окажет помощь.

Фельдшер вздрогнул, но промолчал.

- Данила может держать зажим и давать эфир под наблюдением. Оперировать он не может. Ульяна это знает. Вы тоже поймете, если посмотрите ему в лицо.

Герман посмотрел. Данила не опустил глаз, хотя по лбу у него тек пот.

- Я попробую, Герман Алексеевич, - сказал он. - Только троих... не сумею.

Снаружи снова загудели голоса. Во двор внесли человека, накрытого с головой. За ним еще двоих живых.

Я протянула руку.

- Дайте ключ.

Герман не двигался.

- Если вы считаете меня убийцей, поставьте пристава у стола. Смотрите сами. Записывайте каждое движение. Но решайте сейчас.

- Вы торгуетесь чужими жизнями.

- Нет. Я сообщаю вам их состояние.

Степан застонал тише. Это было хуже крика.

Я показала на него.

- Пять минут. Может быть, меньше. У этого мальчика времени немногим больше. Вы хозяин завода и муж женщины, которой не верите. Ни то ни другое не делает вас хирургом.

Герман медленно вынул из кармана связку. На одном ключе висела белая костяная пластинка.

- Ульяна Матвеевна, подготовьте операционную, - сказал он.

Ключ лег мне в ладонь.

- Оперировать будете вы, Варвара Сергеевна. Под конвоем.

Ключ повернулся, но дверь операционной не открылась.

- Разбухла после мытья, - сказала Ульяна и навалилась плечом.

Дверь подалась с сухим треском. Внутри обнаружились высокий стол, два шкафа, умывальник с медным баком и окно, выходившее на двор. Помещение было тесным, зато чистым. На полках стояли стеклянные банки с ватой и нитями, в эмалированном тазу лежали инструменты. Часть я узнала сразу. Зажимы, зонды, пила, изогнутые иглы. Часть выглядела так, будто ее ковал человек, который слышал об анатомии от соседа.

- Когда здесь последний раз оперировали? - спросила я.

- Варвара Сергеевна, вы же сами...

Ульяна осеклась.

- Считайте, что я проверяю вас.

Она посмотрела внимательно, без прежнего испуга.

- Три недели назад. Грыжу у грузчика. Доктор Лисицкий велел после все вымыть щелоком, инструменты кипятили.

- Хорошо. Кипятите снова. Двадцать минут после закипания. Стол протереть спиртом, если он есть. Окно закрыть, дверь держать закрытой. Данила, эфиром пользовались?

Фельдшер сглотнул.

- Давал доктору. Сам не вел.

- Сегодня поведете. Ульяна будет считать пульс. Если дыхание изменится, говорите сразу. Не пытайтесь казаться опытнее, чем вы есть.

Я тоже не имела права казаться опытнее доступного времени. В моей прежней операционной за чистотой следили фильтры, одноразовые наборы и люди, которые знали свои роли. Здесь пар из котла был надежнее красивой банки с надписью, а одна грязная рука могла перечеркнуть все, что я сделаю.

Степана внесли первым. Жгут затягивал бедро уже больше четверти часа. Мужчина был в сознании, но отвечал с задержкой. Кожа на лбу стала холодной. Крови он потерял много.

- Женат? - спросила я, пока Ульяна разрезала штанину.

- А то, - прошептал он. - Пять ртов дома. Не считая тещи.

- Тещу считать обязательно.

Уголок его рта дернулся. Это был не юмор ради остроумия. Мне нужно было понять, способен ли он слышать, и дать ему зацепиться за обычную жизнь.

- Как зовут жену?

- Дуня.

- Будете рассказывать Дуне, как спорили с врачом. Сейчас дышите спокойно.

Пристав остался возле двери. Герман стоял за его плечом и не входил, пока я не сказала:

- Раз вы намерены наблюдать, вымойте руки и держите лампу. Или отойдите.

- У меня есть люди для лампы.

- Ваши люди сейчас носят раненых.

Он снял сюртук, закатал рукава и подошел к умывальнику. Движения были уверенными, без демонстрации. Намылил кисти до предплечий, подождал, пока Ульяна польет воду из кувшина, и взял лампу. Пристав остался снаружи, явно решив, что хирургический стол охраняет лучше цепи.

Эфир подействовал неровно. Степан несколько раз закашлялся, дернул плечом, затем обмяк. Я ослабила жгут на несколько секунд, чтобы увидеть источник. Из глубины раны ударила алая струя.

- Зажим.

Данила подал не тот.

- Другой. С длинными губками. Вот этот.

Пальцы нового тела слушались хуже моих. Приходилось учитывать чуть меньшую длину кисти, непривычный угол запястья. Я не могла позволить себе злиться на это. Взяла сосуд, наложила лигатуру. Кровь перестала наполнять рану.

- Пульс? - спросила я.

- Частый, - сказала Ульяна. - Слабее стал.

- Данила, меньше эфира. Герман Алексеевич, лампу ниже, но не над простыней.

Он подчинился без спора. Свет лег в рану. Повреждение оказалось тяжелым, но чистым: осколок металла перерезал артерию и раздвинул мышцы, не раздробив кость. Мы промыли, убрали видимую окалину, перевязали сосуд. Крови вернуть было нечем. Оставались тепло, покой, вода маленькими порциями после пробуждения и надежда, которую нельзя обещать как результат.

Когда наложили последний шов, Герман спросил:

- Он выживет?

- Операцию пережил. Дальше зависит от потери крови, чистоты раны и того, чем его будут перевязывать.

- Это означает да или нет?

- Это означает, что я не знаю.

Он принял ответ, хотя не понравился. Степана перенесли в палату. Ульяна пошла готовить следующего, а я на несколько секунд прижалась ладонями к краю стола. В чужом теле дрожали мышцы спины. Перед глазами поплыли серые точки.

Герман поставил лампу.

- Вы сейчас упадете.

- Не сейчас.

- Это приказ организму?

- Просьба. Он пока не понял, что может отказать.

Он молча подал стакан воды. Я выпила половину и вернула. Благодарность за воду не означала примирения, но отказываться из принципа было бы глупо.

Во дворе стало еще теснее. Ульяна успела найти красную тесьму, желтую ленту от коробки и кусок черной шерсти. Я велела привязывать красную к тем, кому помощь требовалась немедленно, желтую к тем, кто мог ждать, черную к умершим и тем, чьи повреждения не оставляли шанса при наших средствах.

Слово «черная» вызвало крик.

- Вы его живого списали! - женщина в платке вцепилась в рукав Данилы. - Он же дышит!

На земле лежал мужчина с разрушенной нижней частью живота. Дышал он коротко, глаза оставались открытыми. Пульса на запястье не было. Каждая попытка перенести его усиливала кровотечение.

- Как его зовут? - спросила я.

- Федот. Муж мой.

Я опустилась рядом. Федот повернул голову на голос жены.

- У нас нет возможности остановить это кровотечение, - сказала я. - Если понесем его в операционную, он умрет там, а двое других не дождутся помощи.

- Так пусть ждут!

Кто-то из рабочих поддержал ее. По двору пошел гул. Люди видели цветные ленты и быстро поняли их смысл. Красная стала знаком ценности, черная казалась приговором по бедности или знакомству.

Герман вышел на ступени.

- Отойдите от врача.

- Вашей жене легко чужими мужиками разбрасываться! - крикнула женщина.

Он побледнел, но не повысил голос.

- Решения принимает Варвара Сергеевна. Не по фамилии и не по должности. Я видел повреждения Федота в цехе. Кто хочет помочь, несите воду и освобождайте проход. Кто мешает, покинет двор.

Он не сказал, что доверяет мне. Он сказал людям подчиняться врачу. В эту минуту этого было достаточно.

Я велела перенести Федота под навес, положить рядом жену и дать небольшую дозу морфия, если препарат найдется. Она смотрела на меня с ненавистью. Я не пыталась убедить ее, что поступаю правильно. Правильность не возвращала мужа.

- Я побуду с ним, - сказала Ульяна.

- Нет. Вы нужны в операционной.

Ульяна сжала губы. Она тоже понимала цену выбора.

- Тогда Олимпиаду позову. Она в столовой служит, руки крепкие и язык не сладкий.

- Зовите.

Мальчика с поврежденной грудью звали Митя. Ему было семнадцать, не шестнадцать, и он два месяца как женился. При каждом вдохе шея напрягалась сильнее. Перкутировать грудь в шумном дворе было бессмысленно, но в операционной я услышала разницу: слева дыхание почти не проводилось.

- Возможно, воздух сдавливает легкое, - сказала я Даниле. - Если ошибусь, сделаем хуже.

Он кивнул, белый до губ.

- Что нужно?

- Троакар. Тонкий. Спирт. И не смотрите на меня так, будто я уже знаю исход.

Митя цеплялся пальцами за край стола.

- Резать будете?

- Небольшой прокол между ребрами. Больно будет, но сейчас вам и без него плохо.

- Жена во дворе?

- Найдем после.

Я обработала кожу и ввела троакар выше края ребра. Сначала ничего. Еще несколько миллиметров, и воздух вышел с тихим шипением. Митя судорожно вдохнул. Цвет лица не изменился мгновенно, но дыхание стало глубже.

Данила выдохнул вместе с ним.

- Не радуйтесь раньше пациента, - сказала я. - Фиксируйте трубку. Наблюдать постоянно.

- Но ему лучше.

- Ему не так плохо. Это разные вещи.

Павла пришлось оставить ждать. Кисть была укрыта влажной тканью и зафиксирована на дощечке. Он лежал в коридоре, ругался на носильщиков и требовал воды.

- Смочить губы, не поить, - сказала я. - Операция будет долгой.

- Успею до ужина? - спросил он.

- Нет.

- До завтрака?

- Если будете продолжать, оставлю вас без расписания.

Он хмыкнул и закрыл глаза. Ругаться у него еще были силы.

В палате мы осмотрели тех, кто мог ждать. У одного оказался закрытый перелом голени, у другого глубокие ожоги спины. Мужчина, жаловавшийся на слепоту, начал различать свет после промывания глаз. Окалина обожгла веки и роговицу, но глазные яблоки не были разрушены. Я велела держать его в темноте и не позволила Даниле капать неизвестный раствор из синего пузырька.

- Доктор Лисицкий всегда дает, - возразил он.

- Что внутри?

- На этикетке написано «глазные капли».

- Это назначение, а не состав.

Данила покраснел и убрал пузырек.

Ближе к вечеру Митя снова начал задыхаться. Трубка забилась кровью. Мы прочистили ее, изменили положение и добились выхода воздуха. Его молодая жена стояла в дверях, прижав обе руки ко рту. Увидев ее, Митя попытался подняться.

- Лежи, дурак, - сказала она сквозь слезы. - Я только замуж вышла, второй раз денег на свадьбу нет.

Он улыбнулся и тут же закашлялся. Живой разговор сделал для него больше, чем любое обещание врача.

Федот умер под навесом, пока я занималась Митей. Олимпиада Суханова закрыла ему глаза и привела жену в пустую комнату столовой. Я узнала об этом от Ульяны, когда готовилась к операции Павла.

- Она вас видеть не хочет, - сказала старшая сестра.

- И не должна.

- Вы сделали что могли.

- Для него я почти ничего не сделала.

- Для остальных сделали.

Я не ответила. Такие слова легко превращались в оправдание, если повторять их слишком часто.

Герман стоял у окна коридора, разговаривая с мастером Захаром Нечаевым. Услышав о смерти, он снял часы с цепочки, посмотрел время и записал в карманную книжку. Не сумму и не номер. Имя Федота, число и фамилию жены. Потом велел конторщику выдать семье деньги до похорон.

Я отметила это против воли.

Для Павла требовалось больше света и чистого полотна. Ульяна принесла из шкафа аккуратные свертки, перевязанные бечевкой.

- Эти не брали во двор, - сказала она. - Чистый запас.

Я развязала верхний. Полотно было белым, выглаженным, без явной грязи. Поднесла к окну и увидела возле сгиба желтоватое пятно. Не кровь. След высохшего отделяемого, плохо отстиранный и спрятанный внутрь.

Развернула второй сверток. Еще два пятна, мелкие темные точки, нитка от старого шва.

- Откуда это?

Ульяна побледнела.

- Из запечатанного шкафа. Ключ только у аптеки и доктора.

Я взяла третий сверток, не раскрывая, и понюхала. Под слабым запахом мыла оставалась кислая сырость использованной ткани.

- Не трогать голыми руками, - сказала я. - Весь запас убрать отдельно. Никому не выдавать.

- Тогда Павла нечем перевязывать.

- Режьте простыни. Кипятите снова.

Герман подошел, увидел разложенное полотно.

- Что теперь?

Я показала ему пятно.

- Это не чистые бинты. Кто-то сложил старую ткань внутрь, выгладил и запечатал как новую.

- Ошибка прачечной?

- Возможно. Но если такой тканью перевязывали Кирилла, ваша жена могла идеально провести операцию и все равно потерять больного.

Он посмотрел на свертки так, словно они заговорили голосом мертвого брата.

Я передала Ульяне ножницы.

- Режьте все простыни, кроме тех, на которых лежат люди. Громов ждет.

Простыни закончились на двенадцатой полосе.

Ульяна держала в руках то, что еще утром было хорошим льняным бельем, и смотрела на меня с укоризной хозяйки, заставшей гостя за разделкой скатерти.

- Осталось две на женской половине, - сказала она. - И одна в комнате для важных больных.

- Важных у нас теперь нет. Есть чистые и грязные.

- Попечительница губернского общества приезжает, всегда в той комнате ночует.

- Если приедет сегодня, дадим ей желтую ленту и место под навесом.

Ульяна фыркнула и продолжила резать. Возражать она не перестала, но руки двигались быстро. Полосы падали в медный таз, Данила связывал их по десять и относил в прачечную.

Павел ждал операции в малой палате. Мы дали ему немного морфия, насколько позволяла сомнительная аптечная ведомость, и укрыли двумя одеялами. Кисть оставалась теплой. Я проверяла ее каждый раз, проходя мимо, и каждый раз Павел спрашивал одно и то же:

- Не передумали?

- Пока нет.

- А я почти уговорил себя на пилу.

- Уговаривайте на сон. Он полезнее.

Оперировать грязной тканью было нельзя. Ждать до утра тоже. Поэтому заводская прачечная стала продолжением операционной.

Она находилась в пристройке за лечебницей. Там стояли два котла, корыта и тяжелый деревянный каток. Влажный жар оседал на лице. Три прачки молча наблюдали, как врач в испачканном переднике проверяет, действительно ли вода кипит, а не просто дымится.

- Крышки есть? - спросила я.

Старшая прачка указала на жестяной круг возле стены.

- Этой только малый накроется.

- Накройте малый. В нем бинты. В большом инструменты и нити, но следите, чтобы вода не переставала кипеть.

- Нити расползутся, - сказала Ульяна.

- Некоторые расползутся. Поэтому сварим больше, чем нужно.

Привычного автоклава не было. Я пыталась не вспоминать блестящие кассеты, индикаторные полоски и людей, отвечавших за стерильность до того, как хирург входил в зал. В этом мире проверкой служили пар, часы и человеческая добросовестность. Последнее уже подвело лечебницу.

Данила принес инструменты в закрытом тазу.

- В аптеке кислоты почти нет, - сообщил он. - Евсей Яковлевич говорит, новую партию не распечатывали без доктора.

- Пусть распечатывает при нас.

- Он обидится.

- Если раствор настоящий, обида пройдет. Если нет, она меня не тревожит.

Аптекарь явился через четверть часа. Невысокий мужчина с аккуратной бородой нес деревянный ящик, прижимая его к груди. На нем был чистый серый халат, застегнутый до подбородка. Взгляд остановился на разрезанных простынях.

- Это имущество лечебницы.

- Именно поэтому оно используется в лечебнице, - сказала я. - Открывайте.

Евсей поставил ящик на стол, извлек гвоздодер и начал снимать крышку. Не спешил, но пальцы дважды соскользнули.

Внутри лежали бутылки темного стекла, разделенные стружкой. На каждой бумажная этикетка, сургуч на пробке и номер партии. Выглядело надежно.

- Получено в августе, - сказал Евсей. - От торгового дома Бестужева. Концентрированная карболовая кислота. Разводить положено перед употреблением.

- Кто принимал?

- Я. Как всегда.

- Пробу делали?

Он посмотрел так, будто я спросила, пробовал ли он кислоту за обедом.

- Печать поставщика есть.

- Значит, нет.

Я выбрала бутылку с целым сургучом. Евсей сам срезал печать и вытянул пробку. Запах был, но слабый. Фенольная резкость должна была перебить пар, мыло и мокрое дерево. Здесь же приходилось подносить горлышко ближе.

- Не вдыхайте глубоко, - предупредила я Данилу.

- А сами?

- Я уже сделала глупость за нас обоих.

На стеклянную пластинку вылили несколько капель. Жидкость растеклась почти как вода. Я коснулась ее кончиком деревянной лучины и нанесла крошечную точку на кожу старого ожога, где чувствительность была ниже. Настоящий концентрат быстро дал бы побеление и онемение. Появилась только прохлада.

Евсей перехватил мое запястье.

- Вы с ума сошли? Кислотой на руку!

- Было бы кислотой, вы бы сейчас оказались правы.

Я вытерла кожу спиртом и водой. Ульяна поднесла бутылку к свету.

- На дне ничего.

- И не должно быть осадка. Дело в другом. Откройте вторую.

- Не стану портить запасы из-за вашего представления, - сказал Евсей.

- У нас люди с открытыми ранами.

- А у вас обвинение именно из-за пропавшей кислоты. Очень удобно найти теперь плохую партию.

Прачки перестали работать. Данила опустил взгляд. Слух о Кирилле шел впереди меня даже в помещении, где кипела вода.

- Открывайте, Евсей Яковлевич, - произнес Герман от двери.

Он пришел без сюртука, в чистой рубахе и жилете. Сажа исчезла с лица, волосы оставались влажными после умывания. Никаких следов беспомощности после тяжелого дня. Он успел проверить цех, переодеться и вернуться туда, где был нужен.

Аптекарь срезал второй сургуч.

Раствор оказался таким же. В третьей бутылке запах чувствовался сильнее, но реакция оставалась слабой. Из шести проверенных емкостей только одна содержала вещество, похожее на заявленную концентрацию.

- Могли перепутать на складе, - сказал Евсей. - Вода для разведения хранилась рядом.

- В запечатанных бутылках с фабричным сургучом? - спросила я.

- У торгового дома большой склад.

- Тогда партия должна быть отозвана, а поставщик предупрежден.

Герман взял одну бутылку, поворачивая этикетку к лампе.

- Сколько таких поступило?

- Два ящика. Второй почти израсходован.

- На ком?

Евсей промолчал.

- Список, - сказал Герман.

- В аптеке.

- Принесите.

Пока аптекарь ходил, я проверила кипение и попросила прачек подготовить отдельный котел для загрязненного белья. Старшая, женщина с красными руками, покачала головой.

- Угля лишнего не дадут. Управляющий прошлую неделю норму урезал.

- Кто урезал?

- Фрол Данилович. Бумага приходила.

Герман услышал.

- Норму вернут. Для лечебницы уголь выдавать без ограничения до конца аварийных работ.

- Без ограничения они и баню отопят, - заметила прачка.

- Если баня понадобится для мытья раненых, отопят.

Она одобрительно кивнула. Герман не торговался из-за ведра угля и не изображал щедрость. Просто исправил распоряжение, которое мешало делу.

Евсей вернулся с книгой выдачи. Страницы были разграфлены, строки заполнены мелким ровным почерком. В августе партия поступила, затем бутылки выдавали в перевязочную, операционную, мужскую палату. Возле нескольких записей стояла подпись Варвары.

Я смотрела на собственную фамилию, написанную чужой рукой. Память не отзывалась.

- Вот, - аптекарь ткнул пальцем. - Варвара Сергеевна получила шесть бутылок. Две за неделю до операции Кирилла Алексеевича. Одну после.

- После его смерти? - спросила я.

- Утром того же дня.

Герман закрыл книгу ладонью.

- Достаточно.

- Нет, - сказала я. - Какой номер партии у тех бутылок?

- Тот же, - ответил Евсей.

- И вы не проверили содержимое, когда больной умер от заражения?

Аптекарь покраснел.

- Причину установили врачи. У Кирилла Алексеевича была тяжелая рана.

- Я спрашиваю о растворе.

- Не проверил.

Герман отвел меня в коридор прачечной. Там было прохладнее, капли на окне дрожали от работы котлов.

- Чего вы добиваетесь?

- Чтобы Громова не перевязали грязной простыней и водой вместо антисептика.

- Вы прекрасно понимаете вопрос.

- Тогда задайте его без загадок.

Он сжал челюсть.

- Восемь месяцев вы отказывались объяснять, куда делась кислота. Теперь за один вечер находите плохие бинты и разбавленную партию. Вы строите защиту из того, что доступно в лечебнице.

- Если бы я строила защиту, выбрала бы менее опасный способ. Например, слезы.

- Прежняя Варвара не плакала передо мной.

- Значит, у нас есть хоть что-то общее.

Ответ прозвучал резче, чем следовало. Он не был человеком из зала суда, которому можно бросить остроумие и уйти. В его брате сейчас не было абстракции. Кирилл умер в этой лечебнице, и каждый пузырек для Германа оставался частью той ночи.

- Я не знаю, почему Варвара молчала, - сказала я уже спокойнее. - Не помню, куда она дела кислоту и брала ли вообще. Но раствор разбавлен сейчас. Бинты использованы сейчас. Если я промолчу, чтобы не выглядеть слишком удобно невиновной, следующий больной заплатит за вашу последовательность.

- За мою?

- Вы хотите, чтобы новые факты не меняли старый приговор. Так проще.

Герман отступил на полшага.

- Проще было бы не видеть вас у операционного стола.

Он ушел прежде, чем я нашла ответ. Это была первая его фраза, в которой ненависть прозвучала не как уверенность, а как усилие.

В книге выдачи нашлась еще одна деталь. Номера бутылок шли последовательно, кроме трех строк возле даты смерти Кирилла. Там номер был вписан позже, более темными чернилами. Ульяна принесла старую ведомость из перевязочной. В ней партия совпадала.

- Этой бутылкой пользовались для последней перевязки? - спросила я.

Ульяна провела ногтем по строке.

- Да. Варвара Сергеевна велела взять новую. Я принесла из аптеки.

- Вы открывали?

- Евсей открыл. Я разводила по мерке.

- Запах помните?

- Пахло карболкой. Только тогда все ею пахло. Пол мыли, руки мыли, белье полоскали.

Слишком много сильных запахов, слишком много месяцев. Ее память не могла стать анализом.

- Кто еще был в палате?

- Кирилл Алексеевич, вы, я. Позже Фрол Данилович заходил. И Герман Алексеевич, но Варвара Сергеевна его выгнала.

- Почему?

- Кирилл Алексеевич бредил, а братья начали спорить. Вы сказали, больному нужен покой.

Герман мог услышать это как попытку скрыть слова Кирилла. Фрол тоже слышал бред.

Я закрыла ведомость.

- Все проверенные бутылки запереть в прачечной. Не в аптеке. Ключ у вас и у меня.

- У вас ключа нет, - напомнила Ульяна.

- Значит, один у вас. Надежнее.

К полуночи простыни прокипели и высохли настолько, насколько позволял жар возле котлов. Павла готовили к операции. Я успела съесть миску жидкой каши, выпить сладкий чай и полчаса посидеть, подняв ноги на табурет. Тело перестало дрожать.

В лечебнице стало тише. Не спокойно: из палат доносились стоны, Данила ходил проверять Митину трубку, носильщики шептались у печи. Но поток пострадавших закончился.

Я вернулась в прачечную за первой связкой бинтов. Дверь со двора была приоткрыта.

Ульяна запирала ее при мне.

Внутри не горела лампа. Большой котел еще отдавал тепло. За ним кто-то шевельнулся, задел жестяную крышку.

- Кто здесь?

Фигура метнулась к задней двери. Я успела схватить край грубой куртки, но чужое плечо ударило меня в грудь. Воздух вышел, пальцы разжались. Человек выскочил во двор.

Я не побежала следом. В темноте, в незнакомом дворе и слабом теле это было бы не храбростью, а подарком нападавшему. Подняла лампу из коридора и осмотрела стол.

Ящик с бутылками стоял открытым. Стружка валялась на полу.

Пять проверенных бутылок были на месте.

Шестая исчезла.

В дверях показался пристав, привлеченный шумом.

- Где он?

- Ушел через двор. Поднимайте людей, но предупредите: в руках у него бутылка с этикеткой кислоты. Внутри может быть вода, а может быть настоящий концентрат.

Пристав свистнул охране и выбежал.

Я наклонилась к полу. Возле стружки темнела капля. Коснулась ее лучиной. Запах ударил сразу, резко и чисто.

Украденная бутылка разбилась или протекла у двери. На этот раз внутри была настоящая карболовая кислота.

Данный текст был приобретен на портале (№87916257 25.08.2026).

- Бумагу дайте.

Павел лежал на койке, придерживая поврежденную кисть здоровой рукой. Морфий притупил боль, но не сделал его сговорчивее. Возле койки стояла жена, невысокая женщина в мужской стеганой куртке поверх юбки. За ее спиной жались две девочки, одинаково светловолосые и серьезные.

- Зачем? - спросила я.

- Напишу, что сам велел отнять. Чтобы после на вас не валили.

- А если не отниму?

- Тогда напишу, что вы не послушались.

- Удобный документ. При любом исходе виновата я.

Жена Павла не улыбнулась.

- Варвара Сергеевна, не мучайте его. Рука-то в кашу. Мужик без руки хоть сторожем устроится. А с гнилой рукой и сам сгниет.

Говорила она без слез. За ее спиной стояли дети, и каждый час операции означал для семьи не медицинскую надежду, а риск остаться без кормильца.

Я села возле койки.

- Как вас зовут?

- Дарья.

- Дарья, посмотрите сюда.

Я осторожно сняла верхнюю влажную ткань. Кровотечение почти остановилось. Большой и указательный пальцы были холоднее остальных, но средний и безымянный сохраняли цвет. При надавливании на ноготь розовый оттенок возвращался медленно, все же возвращался. Пульс на запястье прощупывался.

- Крупные сосуды целы. Часть костей раздроблена, сухожилия порваны. Я не верну ему прежнюю кисть. Возможно, не сохраню пальцы. Возможно, через несколько дней из-за заражения придется ампутировать выше. Но сейчас есть кровообращение и живые ткани.

- Сколько шансов? - спросила Дарья.

Цифра была бы ложью. У меня не было снимка, лаборатории, стерильного набора, антибиотиков и даже уверенности в составе каждой бутылки.

- Достаточно, чтобы попробовать. Недостаточно, чтобы обещать.

Павел отвернулся к стене.

- А если оставите, работать смогу?

- Не скоро. Может быть, никогда у печи. Сможете ли держать ложку, застегивать рубаху или писать, узнаем через месяцы.

- Мне не за письмо платят.

- Знаю.

- Не знаете. У вас дом каменный.

Фраза попала не в меня, а в Варвару. В жену хозяина завода, которая могла рассуждать о месяцах восстановления, не думая о хлебе на завтра.

- Вы правы, - сказала я. - Поэтому решение ваше. Не мое и не Германа Алексеевича.

Павел посмотрел на дочерей. Младшая держала старшую за рукав и не сводила глаз с перевязанной руки отца.

- Пробуйте, - сказал он. - Только если увидите, что дохлое, не тяните.

- Не буду.

Дарья перекрестила мужа, детей вывела Ульяна. У двери девочки столкнулись с Германом. Он снял фуражку и отступил, пропуская их. Старшая вдруг спросила:

- Папку обратно отдадут?

Герман присел, чтобы не отвечать сверху.

- Врач сделает все, что можно. Пока будете у меня в конторе. Там тепло.

- Мы домой хотим.

- После операции отвезут.

Он позвал конторщика и распорядился накормить детей. Без обещаний, что отец непременно вернется целым. Это было разумно и потому неприятно удобно для моего отношения к нему.

Герман вошел в палату.

- Вы действительно намерены сохранять это?

- Это рука, а не бракованная деталь.

- Я вижу. И вижу, что половина кисти раздроблена.

- Два пальца точно получают кровь, еще один под вопросом. Ладонь частично цела.

- Назовите вероятность.

- Не могу.

- Вы только что убедили человека согласиться.

- Я перечислила возможные исходы. Согласился он сам.

Герман посмотрел на Павла.

- Громов, если Варвара Сергеевна сохранит вам руку, но вы не сможете вернуться в литейную, получите место на заводе.

- Из милости? - спросил Павел.

- За работу. У нас достаточно мест, где нужна голова.

- А если отрежет?

- То же предложение.

Павел хмыкнул.

- Раньше бы сказали, я сам руку под крюк сунул.

- Раньше вы бы мне не поверили.

Герман не стал ждать благодарности. Повернулся ко мне:

- Что требуется?

- Свет, кипяток и человек, который будет подавать их без опоздания. Пристав пусть стоит за дверью, а не над столом.

- Я останусь.

- Вы уже наблюдали одну операцию.

- Эта касается моего рабочего и моего решения не отправлять вас в тюрьму сегодня.

- Тогда не трогайте ничего без команды.

В операционной стало жарко еще до эфира. На двух столиках лежали прокипяченные инструменты и самодельные бинты из простыней. Ульяна проверила нити, отбраковав те, что расползлись. Данила вымыл руки и держал их перед собой так напряженно, будто боялся случайно уронить.

- Руки ниже плеч, выше пояса, - сказала я. - Если коснулись одежды, моете снова.

- Я помню.

- Хорошо. Значит, мне не придется помнить за вас.

Павел не шутил, когда его положили на стол. Он смотрел на поврежденную кисть, пока Данила готовил эфирную маску.

- Сколько пальцев оставите?

- Я не выбираю количество заранее.

- Средний оставьте. Им показывать удобно.

Дарья у двери издала звук, похожий на всхлип и смех одновременно.

- Вот его точно отрежьте, Варвара Сергеевна. Он с этим пальцем всю жизнь людей доводит.

Павел уснул с кривой улыбкой.

Когда сняли ткань и осторожно промыли рану, повреждение открылось целиком. Две пястные кости были раздроблены. Сухожилия разгибателей разорваны, мышцы ладони рассечены металлическим краем. Один палец держался на коже и узкой полосе ткани, кровью почти не снабжался.

Его сохранить было невозможно.

- Пила? - спросил Данила.

- Для одного пальца не нужна большая. Костные щипцы.

Я удалила нежизнеспособный палец и мелкие свободные осколки. Закрыть такую рану наглухо означало запереть внутри грязь. Мы промывали кипяченой водой, слабым действующим раствором из единственной проверенной бутылки, снова водой. Убирали окалину по крупинке.

Герман держал лампу. Он не отводил глаз, но несколько раз менял руку, когда уставало плечо.

- Ниже, - попросила я. - Тень идет на ладонь.

Свет сместился.

Средний палец реагировал. Безымянный тоже. Указательный был сомнительным, однако кожа еще сохраняла тепло. Я не стала удалять больше, чем требовалось сейчас.

Соединить раздробленные кости идеально было нечем. Тонкая проволока нашлась в хирургическом наборе, но состояние раны делало внутреннюю фиксацию лишним риском. Я сопоставила крупные фрагменты, наложила швы на доступные сухожилия и оставила дренажи. Кисть должна была лежать на шине, а не выглядеть красиво.

- Нить, - сказала я.

Данила взял катушку, которая лежала справа от таза.

Ульяна ударила его по запястью раньше, чем он подал.

- Эта со стола упала.

Фельдшер замер. Катушка действительно лежала слишком близко к краю. Я не видела, когда она оказалась на полу.

- Простите, - прошептал он.

- Новую нить. Руки снова вымыть, - сказала я.

- Я только пальцами...

- Снова.

Он сорвал перчаток у нас не было, мы работали чисто вымытыми руками, и бросился к умывальнику. Ульяна подала другую катушку.

- Я тоже не заметила, - сказала я ей.

- Потому и стоим двое.

Никакой речи о дисциплине не требовалось. Данила вернулся красный и сосредоточенный, больше не пытался двигаться быстрее, чем понимал.

На середине операции дыхание Павла стало редким. Данила сообщил не сразу. Я услышала паузу раньше его слов.

- Маску убрать. Подбородок вперед. Окно открыть на щель.

- Он проснется, - сказал фельдшер.

- Лучше проснется, чем перестанет дышать.

Ульяна проверяла пульс. Герман открыл окно, не выпуская лампу. Несколько мучительных секунд Павел не делал вдоха, затем грудь поднялась. Он закашлялся, попытался повернуть голову.

- Держите плечи, не руку, - приказала я.

Эфир вернули постепенно. Данила больше не отрывал взгляд от дыхания.

Операция длилась около трех часов. За это время за окном стемнело, двор опустел, а ламповое масло пришлось менять. Спина болела, близорукие глаза уставали, пальцы нового тела теряли точность. Я несколько раз останавливалась на полминуты, опуская руки. Быстрота хирурга измеряется не тем, сколько он способен не отдыхать, а тем, не становится ли усталость опаснее раны.

Последние швы наложили редко. Между ними оставались дренажи. Поверх легла чистая ткань, затем мягкая прокладка и деревянная шина от предплечья до кончиков пальцев.

- Пальцы не закрывать, - сказала я. - Цвет и тепло проверять каждый час. Если побелеют или посинеют, зовите. Повязку не мочить, не затягивать сверху. Температуру записывать.

Ульяна повторила все без подсказки.

Павла перенесли в отдельную комнату не потому, что он был важнее остальных, а чтобы грязная рана не соседствовала с лихорадящими. Дарья вернулась к мужу. Увидела, что кисть на месте, и опустилась на стул.

- Сколько отняли?

- Один палец.

Она закрыла лицо ладонями. Через секунду убрала их.

- Остальное останется?

- Будем смотреть каждый час. Первые дни решающие.

- А вы домой пойдете?

- Я живу здесь.

Дарья взглянула на Германа, стоявшего в коридоре. Кажется, только теперь связала врача и хозяина в супружескую пару.

- В газетах писали, вы брата его сгубили.

- Писали.

- А он вам лампу держал.

- Сегодня он хозяин лечебницы.

- А вы жена.

- Сегодня я врач Павла.

Дарья кивнула, будто такой ответ был ей понятнее семейных обстоятельств.

Герман проводил меня до умывальной. Я долго терла руки щеткой, хотя они уже были чисты. Под ногтями все равно мерещилась черная окалина.

- Вы спасли кисть? - спросил он.

- Я ее собрала. Спасена она будет, когда пройдет заражение и останется кровоток.

- Громову вы сказали то же самое.

- Ему важнее знать.

- Прежняя Варвара после операции всегда говорила, что все сделано как следует.

- Возможно, делала как следует.

- Вы ее защищаете?

Я вытерла руки.

- Я защищаю разницу между хорошей операцией и хорошим исходом. Вы смешали их после смерти Кирилла.

Он хотел ответить, но из палаты позвала Дарья. Павел пришел в сознание и пытался снять повязку.

Мы вошли вместе. Литейщик лежал с открытыми глазами, мокрый от пота.

- Руку жжет, - сказал он.

- Будет болеть. Морфий дадим по времени, не больше.

- Пальцы?

- Один пришлось убрать. Три пытаемся сохранить.

Он несколько секунд считал.

- Большой?

- На месте.

- Значит, кружку удержу.

- Не завтра.

- Все у вас не завтра.

Дарья поправила одеяло.

- Зато не на том свете.

Павел снова закрыл глаза. Я проверила открытые кончики пальцев. Два теплые, один прохладный. Цвет возвращался.

- Кирилл Алексеевич тоже руки смотрел, - пробормотал Павел.

Герман наклонился.

- Когда?

- До своей беды. Ходил по литейной, спрашивал, у кого крюк лопнул, у кого ось. Мы думали, хозяин экономию проверяет.

- Кирилл не отвечал за оснастку.

- Вот и мастер так сказал.

- Какой мастер?

Павел поморщился, выныривая из сонной боли.

- Не помню. Кирилл Алексеевич номера записывал. Все про одну плавку спрашивал. Три... семь... дальше не скажу.

Дарья попросила оставить его в покое, и была права. Мы вышли.

Герман остановился в коридоре.

- Номер плавки не имеет отношения к инфекции.

- К инфекции нет. К аварии, после которой Кирилл оказался на моем столе, может иметь.

- Его придавило вагонеткой.

- А Павла сегодня придавило крюком. Федота разорвало металлом. В вашей семье один человек уже искал связь между поломками.

Из палаты донесся голос Павла:

- Тридцать семь двенадцать! Вот номер. Кирилл дважды переспрашивал.

Герман медленно повторил:

- Тридцать семь двенадцать.

На этот раз он запомнил не имя погибшего, а число.

На третье утро Ульяна взяла меня за запястье и начала считать пульс.

- Что вы делаете?

- То же, что вы со всеми. Только спрашиваете потом.

Я сидела на табурете возле палаты Павла, дожидаясь, пока Данила принесет чистую воду. За две ночи мне удалось поспать часа четыре, причем один раз головой на сложенных ведомостях. Пульс был быстрым, ладони дрожали, а буквы в журнале расплывались даже через очки.

- Жива, - сказала я.

- Пока. Ваша очередь лежать.

- У Степана давление падает.

- У Степана давление будет падать и без вашего присутствия возле койки. Ульяна Матвеевна посидит. Данила воду даст. Вы сейчас поедите и ляжете.

- Вы говорите о себе в третьем лице, когда сердитесь?

- Когда врач глупее больного.

Она подняла меня за локоть. Сопротивляться человеку, который уже двое суток выполнял каждое разумное распоряжение, было бы дурной формой благодарности.

Перед отдыхом я проверила пациентов. Степан оставался бледным, но отвечал связно и пил маленькими порциями. Митя дышал через трубку, ругался на боль и просил пустить жену подольше. У Павла два пальца были теплыми, третий сохранял сомнительный цвет. Отек не увеличился. Это ничего не гарантировало, зато позволяло не трогать повязку раньше времени.

В приемной стоял пристав с новым предписанием. Он выглядел оскорбленным тем, что арестованная вместо побега провела две ночи между операционной и палатами.

- Перевод отменен? - спросила я.

- Отложен господином Корженевским до особого распоряжения следователя. Вы остаетесь под надзором.

- Наручник вернете?

- Если потребуется.

- В операционной мешает.

- В спальне не помешает.

Ульяна шагнула между нами.

- Попробуйте прицепить ее к койке. Потом объясните Громову, почему некому смотреть руку.

Пристав решил не спорить со старшей сестрой. Назначил городового у лестницы и велел мне не выходить со второго этажа без сопровождения.

Комната Варвары находилась над женской палатой. Не та, где я очнулась. Та первая была врачебным кабинетом, превращенным в место содержания. Здесь стояли узкая кровать, платяной шкаф, письменный стол и книжная полка. За занавеской скрывался умывальный угол. Окно выходило не на завод, а на небольшой двор с двумя рябинами и прачечной.

На столе ждали тарелка гречневой каши, вареное яйцо и чайник. Нормальная еда, не символ нищеты и не княжеский завтрак. Я съела все, пока Ульяна снимала с кровати покрывало и проверяла простыни на чистоту.

- Эти не из аптечного шкафа, - сказала она. - Сама вчера кипятила.

- Я вам верю.

- А прежняя вы не верила.

Ложка остановилась.

- Часто ссорились?

- Не ссорились. Вы распоряжались, я делала. Ссорятся равные.

- Понятно.

- Нет, не понятно. - Ульяна расправила простыню. - Вы могли три ночи возле больного просидеть. Потом войти утром и спросить, почему сестра не заметила, что у него язык сухой. Будто мы ночью в карты играли.

- Я так говорила?

- Говорили короче. Оттого обиднее.

Я поставила пустую тарелку на поднос.

- Если повторю, скажите сразу.

- Скажу. Теперь вы будто не та, все равно привычка останется.

В ее словах не было мистического подозрения. Люди замечали перемену, но объясняли ее потрясением, страхом тюрьмы или новой хитростью. Это давало мне время.

Ульяна ушла. Я сняла грязный передник, расстегнула платье и обнаружила, что сама не могу достать два крючка на спине. Пришлось позвать молодую санитарку. Она помогла молча, только несколько раз покосилась на старый ожог и синяк возле запястья.

Чистая одежда лежала на стуле: простое темно-зеленое платье, белье, чулки. Ничего нового и роскошного. Ткань была поношена у манжет, но выстирана. Я переоделась, умылась теплой водой и легла.

Сон не пришел сразу. Подо мной было настоящее перо, над головой беленый потолок, за стеной кто-то кашлял. Заводской гудок сообщил о смене, хотя часть цехов после взрыва не работала. Я пыталась вспомнить голос своего ординатора из прошлого и не смогла точно восстановить его лицо.

Испугалась не смерти и не чужого века. Испугалась, что моя жизнь начнет стираться раньше, чем я пойму эту.

Потом уснула.

Разбудил детский голос.

- Бабушка, она притворяется?

- Мелания.

- Я тихо спросила.

Я открыла глаза. В комнате стояли женщина лет шестидесяти с прямой спиной и девочка в темном школьном платье. У женщины были седые волосы, собранные без украшений, и лицо, на котором усталость не смягчала черт. Девочка держала коробку с одеждой.

Тело узнало обеих. В животе сжалось, пальцы вцепились в одеяло.

Агата Корженевская и Мелания, дочь Кирилла.

- Добрый день, Варвара, - сказала Агата.

- Добрый.

Она поставила на стол небольшой саквояж.

- Здесь ваши вещи из дома. Герман попросил привезти необходимое. Остальное останется запертым до решения суда.

- Спасибо.

- Не мне. Я приехала ради Мелании. Она потребовала увидеть, правда ли вы лечите рабочих.

- Бабушка не хотела пускать, - сообщила девочка.

- И правильно.

- Почему?

- Внизу раненые. Можно занести грязь или подхватить что-нибудь самой.

Мелания посмотрела на мои руки.

- Вы отмылись.

- Да.

- Когда папа умер, тоже отмылись?

Агата резко вдохнула.

- Мы уходим.

- Нет, - сказала я. - Пусть спросит.

Девочка подошла ближе. Ей было двенадцать, но держалась она как человек, которого взрослые много месяцев ограждали от ответов.

- Зачем вы его убили?

- Я не знаю, что произошло.

- Вы там были.

- Была Варвара. Я не помню ту ночь.

- Очень удобно.

Фраза явно принадлежала не ей. Скорее взрослым разговорам за закрытой дверью.

- Да, удобно звучит. Поэтому я не прошу тебе поверить.

- А мужики верят. Говорят, вы одному руку пришили.

- Руку не пришивают, она оставалась на месте. Я сохранила часть кисти. Пока только часть.

- Папу вы тоже обещали сохранить?

Я посмотрела на Агату. Та не вмешивалась, но пальцы сжимали ручку зонта.

- Не знаю, что обещала прежняя Варвара. Я бы не стала обещать жизнь после тяжелой операции.

- Герман сказал, операция прошла хорошо.

- Хорошая операция не всегда заканчивается выздоровлением. Иногда человек погибает от кровопотери, повреждения органов или инфекции. Я собираюсь выяснить, почему умер твой отец.

- Чтобы вас не посадили?

- И поэтому тоже. Еще потому, что если лекарства или бинты были плохими, от них могут умереть другие.

Мелания отвернулась к окну. На затылке у нее выбилась тонкая прядь, и этот несовершенный детский вид оказался тяжелее обвинений.

- Папа перед смертью сказал: «Не давай ей бумаги», - произнесла она. - Я слышала. Он про вас сказал.

- Какие бумаги?

- Не знаю.

Агата положила ладонь внучке на плечо.

- Достаточно.

На этот раз я согласилась. Мелания взяла пустую коробку, но у двери обернулась:

- Если вспомните, зачем убили, скажите мне первой.

- Скажу правду, когда узнаю.

Агата задержалась.

- Вы говорите иначе.

- Мне это уже сообщали.

- Не принимайте мое наблюдение за доверием. Кирилл лежал после операции четыре дня. Вы не позволяли Герману войти, прятали журналы, потом отказались объяснять деньги. Мой старший сын не обязан снова полюбить вас из-за нескольких спасенных рабочих.

- Я от него этого не требую.

- Когда-то требовали.

Она указала на саквояж.

- Семейный дом для вас закрыт. Здесь достаточно одежды и денег на мелкие расходы. Если понадобится что-то для лечения, список передайте через контору.

- Личные деньги мне не нужны.

- Это ваши деньги.

- Тем более могу решить, что с ними делать.

Агата внимательно посмотрела. Возможно, прежняя Варвара никогда не отказывалась от материальной самостоятельности, но сейчас любой жест читался через обвинение.

- Не превращайте отказ в красивую жертву, - сказала она. - Вы всегда умели страдать так, чтобы виноватыми чувствовали себя остальные.

Дверь закрылась.

Я осталась лежать, уже не способная уснуть. Прежняя Варвара не была безликой оболочкой для моего удобства. Она любила, ошибалась, давила на людей, молчала тогда, когда нужно было говорить. Мелания потеряла не сюжетную улику, а отца. Герман потерял брата. Даже если Варвару подставили, последствия ее скрытности были настоящими.

К вечеру я вернулась к работе. Павел спал, кончики пальцев сохраняли цвет. Степан попросил еды и получил жидкий бульон. Митину трубку удалось убрать после проверки дыхания, но я оставила его под наблюдением. В тот день улучшений оказалось больше, чем потерь.

Герман пришел после обхода.

- Нам нужно поговорить.

- Если о Громове, отек не усиливается.

- Не о Громове.

Мы прошли в кабинет, где я очнулась. Разбитое окно закрыли досками, стекло вымели. Кольцо с цепью оставалось в стене. На столе лежали два листа.

Герман не сел.

- Следователь согласен оставить вас здесь до выздоровления пострадавших. После этого дело продолжится.

- Разумно.

- Я могу добиться другого.

Он подвинул первый лист.

- Вы отказываетесь от должности при лечебнице и права вмешиваться в заводские дела. После окончания следствия уезжаете из Рудогорска. Я обеспечиваю отдельное содержание, жилье в губернском городе и не требую возвращения в семейный дом.

- А обвинение?

- Следствие не остановится. Но я не стану настаивать на заключении до суда и подтвержу, что вы не пытались бежать.

- Щедро.

- Это не щедрость.

- Знаю. Вы покупаете расстояние.

Он оперся ладонями о стол.

- Я предлагаю выход, при котором мы не будем каждый день видеть лицо человека, разрушившего нашу семью.

- Вы тоже уедете?

- Не играйте словами.

- Тогда говорите только за себя. Я не знаю, что сделала Варвара. Но сейчас у вас в лечебнице плохие перевязки, разбавленные растворы и люди после аварии. Отказаться от должности значит оставить все это тому, кто уже допустил подмену.

- Доктор Лисицкий вернется.

- Он не проверял бутылки.

- А вы за три дня объявили подозрительными аптеку, прачечную и часть завода.

- Я объявила подозрительными конкретные материалы.

- И связали их со смертью Кирилла.

- Связала партия в ведомости.

Герман провел большим пальцем по краю листа. На коже возле ногтя был свежий порез, вероятно, из цеха. Мелочь, которую он обработал сам и не выставлял знаком мужества.

- Чего вы хотите? - спросил он.

- Доступ к лечебнице и журналам. Право останавливать опасную медицинскую работу без разрешения конторы. Деньги на материалы с открытым учетом. И чтобы пристав не стоял в операционной.

- Вы просите власть на моем заводе.

- Нет. Ответственность врача. Если решение окажется неверным, отвечать буду я, а не управляющий, который сэкономил уголь.

- И семейный дом вам не нужен?

- Не нужен.

- Деньги?

- Оплата за работу врача. Не содержание нелюбимой жены.

Слово осталось между нами. Герман выпрямился.

- Вы уверены, что нелюбимой?

Вопрос прозвучал неожиданно. Не признанием, а болью, которой он сам рассердился.

- Человек, которого вы любите, сидит под стражей по вашему требованию.

- Человек, которого я любил, позволил моему брату умереть и молчал восемь месяцев.

- Значит, мы понимаем положение одинаково.

Он долго смотрел, затем разорвал подготовленный лист пополам.

- До возвращения Лисицкого лечебницей руководите вы. Расходы предъявляете конторе. Журналы получите завтра при инспекторе. За территорию без охраны не выходите.

- Пристав вне операционной.

- Вне.

- И аптечные партии проверяются до выдачи.

- С участием Евсея и свидетеля.

- Согласна.

Мы договорились, не простив друг друга.

В комнате меня ждал саквояж. Старый, коричневый, с потертыми углами. Внутри лежали стетоскоп, футляр с инструментами, записная книжка без нескольких страниц, очечник и сложенный передник. Я проверила карманы, подкладку, замки. Ничего.

Потом заметила, что один угол дна толще другого. Распорола два стежка маленькими ножницами.

Из подкладки выпал ключ длиной с фалангу пальца и сложенная вчетверо бумага.

Почерк отличался от подписей в ведомостях. Быстрый, с сильным наклоном.

«Если со мной случится то же, что с Кириллом, числа остались там, где никто не ищет болезни. Ключ узнает Меля».

Ни подписи, ни даты.

Но слово «Меля» объяснять не требовалось.

Фабричный инспектор отказался от чая, но сахар положил в карман.

- Для дороги, - пояснил Тихомир Ланцев, заметив мой взгляд. - На станциях подают такую бурду, что сахар приходится возить собственный.

Он был худ, аккуратно выбрит и одет в коричневый сюртук, на котором дорожная пыль выглядела частью ткани. На стол перед ним Герман положил операционный журнал, аптечную ведомость и мою записку из саквояжа. Ключ я оставила у себя. Упоминание Мелании тоже не раскрыла. Втягивать девочку в проверку без понимания, что именно она хранит, было рано.

- Итак, - сказал Ланцев, - обвиняемая врач утверждает, что ее подписи подделаны. Муж обвиняемой предоставляет ей документы для доказательства. Аптекарь считает поставщика мошенником. А поставщик состоит в правлении железной дороги, из-за которой завод еще не обанкротился. Утро обещает быть приятным.

- Я не называл поставщика мошенником, - быстро сказал Евсей.

Он сидел ближе к двери. После ночной попытки украсть бутылку аптекарь выглядел так, будто не спал. Пальцы бесконечно разглаживали край халата.

- Вы назвали содержимое ошибкой склада, - напомнила я.

- Ошибка не мошенничество.

- Если повторяется в большинстве бутылок, разница становится тонкой.

Ланцев поднял ладонь.

- Давайте начнем не с торгового дома, который может прислать сюда десяток поверенных, а с бумаги. Показывайте.

Я открыла журнал на операции Кирилла. Страница была покрыта записями трех дней: первичный осмотр, операция, температура, перевязки, ухудшение. Возле строки об операции стояла подпись «В. Нагорина-Корженевская».

- Что в ней неправильного? - спросил инспектор.

- Пока ничего. Посмотрите на бурое пятно под последними буквами.

- Кровь?

- Возможно. Или раствор йода, или старая вода с ржавчиной. Важно не происхождение. Чернила легли поверх пятна. Здесь край буквы темнее, а здесь линия расползлась по измененному волокну.

Ланцев надел пенсне и приблизил страницу к окну.

- Допустим. Вы могли подписать после появления пятна.

- Могла. Поэтому нужна Ульяна Матвеевна.

Старшая сестра вошла без передника, но с игольницей на запястье. Ее оторвали от ремонта повязок, и она не считала кабинет уважительной причиной.

- Подписывала ли Варвара эту запись при вас? - спросил Ланцев.

- Сразу после операции. Я стол убирала, Данила инструменты считал. Варвара Сергеевна записала и подписалась.

- Пятно уже было?

- Не было. Я бы вытерла.

- Через восемь месяцев вы уверены в чистоте одной страницы?

Ульяна поджала губы.

- В чистоте не уверена. Уверена, что Варвара Сергеевна ругалась, когда я рядом таз поставила. Сказала: «Еще капля на журнал, и будете переписывать сами». Значит, лист был чистый.

Я почти услышала прежнюю Варвару. Не злодейку и не святую, а усталого врача, которая боялась испортить запись и выражала страх раздражением.

- Кто имел доступ к журналу после? - спросил инспектор.

- Он лежал в кабинете. На следующее утро Фрол Данилович забирал.

Евсей поднял голову.

- Зачем инженеру операционный журнал?

- Сказал, хозяину нужен отчет о травме. Вернул к обеду.

Герман стоял у книжного шкафа. При имени Фрола его лицо не изменилось.

- Я отчета не просил.

- Может, для конторы, - сказала Ульяна. - Я не спрашивала. Главный инженер, не санитар.

Ланцев записал показание.

- Порядок пятна любопытен, но доказательством подделки не является. Свидетель могла забыть. Подпись могла быть повторена самой Варварой после исправления записи.

- Здесь нет пометки об исправлении, - сказала я.

- Люди нарушают порядок, доктор. Даже хорошие.

- Особенно хорошие, - заметил Герман.

Я посмотрела на него. Он не пытался унизить, просто не позволял одной находке стать оправданием. В другой ситуации я бы согласилась.

- Тогда сравним почерк.

На столе лежала записка из саквояжа и несколько писем Варвары, принесенных Германом. Одно было адресовано аптеке, другое городской управе, третье самому Герману за год до смерти Кирилла. Я старалась не читать содержание личного письма, но взгляд зацепился за строку: «Ты снова спрашиваешь, когда я вернусь в нашу спальню, а я не знаю, где теперь наша».

Отвернулась к подписям.

Варвара писала быстро. Первая буква фамилии выходила высокой, последняя линия уходила вниз. В подделке все выглядело старательнее, чем в оригинале.

- Вот соединение «ри», - сказала я. - В письмах и записке перо не отрывается. В журнале есть разрыв. И нажим одинаковый на всей фамилии, словно человек выводил образец медленно.

- Вы разбираетесь в почерках? - спросил Ланцев.

- Нет. Я разбираюсь в том, когда рука работает привычно. Здесь человек думал над каждым движением.

- Или врач подписывал после суток без сна.

- Тогда нажим менялся бы сильнее, а линия дрожала.

Инспектор приложил листы один к другому. Евсей вытянул шею, Герман не приблизился.

- Нужен специалист, - решил Ланцев. - В губернии есть человек при банке. Отправим копии.

- Оригиналы останутся здесь, - сказал Герман.

- Боитесь, что я потеряю?

- Уже исчезли лекарства. Я предпочитаю не расширять список.

Ланцев улыбнулся краем рта.

- Поэтому вы еще не разорились, Герман Алексеевич. Доверяете ровно до первой ведомости.

Герман промолчал.

Мы перешли к аптечной книге. В строке о шести бутылках подпись Варвары была похожа больше. Тот же наклон, та же длинная последняя линия. Однако цифра шесть была написана иначе, чем в ее письмах. Крючок закрывался сверху, тогда как Варвара начинала цифру с внутреннего завитка.

- Цифры могли писать в аптеке, - заметил Евсей. - Врач только расписывался.

- Кто заполнял эту строку?

- Помощник. Он уехал весной.

- Имя?

- Николай Плаксин.

Ланцев записал.

- Найдем, если существует.

- Существует, - обиделся аптекарь. - У него еще нос кривой.

- Прекрасный признак для розыска.

Живой обмен на секунду разрядил кабинет. Затем Ульяна перевернула страницу.

- Вот это тоже Варвара Сергеевна получала?

В строке стояла дата второго дня после операции Кирилла. «Марля очищенная, четыре свертка. Карболовая кислота, одна бутыль». Подпись моя.

- Да, - сказал Евсей. - Для перевязки.

- В какое время? - спросила я.

- В два часа пополудни.

Ульяна резко повернулась к нему.

- Не выходила она в два часа.

- Откуда знаете?

- Кирилл Алексеевич задыхаться начал. Мы до вечера возле него были. Данила бегал за льдом, я меняла компрессы, Варвара Сергеевна сидела у кровати.

- Могла подписать заранее.

- Выдача записана в два часа. Кто получил свертки?

Евсей потер шею.

- Не помню.

- А первую запись помните достаточно, чтобы обвинять меня в шести бутылках, - сказала я.

- Там следствие спрашивало. Я показания давал.

- Про эту строку спрашивали?

- Нет.

Герман подошел к столу. Наклонился над записью.

- Я был в палате после трех. Варвара находилась там.

- Вы уверены? - спросил Ланцев.

- Я пытался войти с утра. Она не пустила. Вернулся после совещания, Кирилл уже бредил. Варвара стояла у окна. Я не забуду.

Его воспоминание не смягчало обвинения. Напротив, он помнил, как жена удерживала его за дверью, пока брат умирал.

- Значит, вторая подпись почти наверняка поставлена другим человеком, - сказал инспектор. - Это не доказывает, что первая поддельная, но меняет картину.

Евсей встал.

- В аптеке больные ждут.

- Сядьте, - сказал Герман.

Аптекарь сел.

- Кто имел доступ к книге?

- Я, помощник, доктор. Иногда управляющий проверял.

- Фрол?

- Он главный инженер, не управляющий аптекой.

- Но книгу мог взять?

Евсей посмотрел на Германa, затем на инспектора.

- На заводе Фрол Данилович может взять любой журнал, если скажет, что нужно для отчета.

Ланцев закрыл аптечную книгу.

- Пока документы опечатываем. Выдача лекарств идет при двух подписях: аптекарь и старшая сестра. Никаких старых запасов без проверки.

- Вы парализуете аптеку, - возразил Евсей.

- Нет, добавляю свидетеля.

- Будто мне доверять нельзя.

- Вам и не доверяют, - спокойно сказала Ульяна. - Привыкайте. Мне тоже теперь не доверяют одной.

Аптекарь вышел вместе с инспектором оформлять печати.

Герман задержал Ульяну.

- Почему вы не сказали о журнале раньше?

- Никто не спрашивал, кто его брал. Спрашивали, ошиблась ли Варвара Сергеевна при операции, спорила ли с Кириллом Алексеевичем, пропадали ли лекарства.

- Вы могли понять, что это важно.

- Я сестра, не сыщик. А вы могли поверить жене и сами спросить.

Ульяна произнесла это не дерзко. Собрала игольницу, поправила рукав и ушла.

Герман остался возле стола.

- Все считают, что я должен был поверить, - сказал он.

- Не все. Мелания не считает.

- Вы говорили с ней.

- Она говорила со мной.

- Мать не должна была привозить.

- Запрет не уменьшил бы вопросов.

Он взял личное письмо Варвары, то самое о спальне, и сложил. Не прочитал, потому что знал наизусть или не хотел.

- Перед смертью Кирилл назвал ваше имя, - сказал он. - Потом попросил не отдавать вам бумаги. В вашем столе нашли деньги Бестужева. Лекарства исчезли под вашими подписями. Вы молчали. Что именно я должен был сделать?

- Проверить, могла ли подпись поставить я.

- Варвара могла.

- Тогда почему вторая стоит в то время, когда вы сами видели ее у Кирилла?

Он не ответил.

- Я не прошу вас объявить меня невиновной, - продолжила я. - Прошу перестать защищать обвинение от проверки.

- Вы говорите так, будто не были той женщиной.

- Я не ощущаю себя ею.

- Это удобнее всего остального.

- Да.

Признание остановило его резче спора.

- Удобно не помнить. Удобно не отвечать за ее грубость, тайны и решения. Только я все равно просыпаюсь в ее комнате и смотрю на девочку, которая считает меня убийцей. Удобство быстро заканчивается.

Герман положил письмо в папку.

- Подписи проверят. До ответа я не стану делать выводов.

Для него это было почти уступкой. Для меня лишь начало нормального расследования.

После обеда я вернулась в палаты. Павел жаловался на распирающую боль, но пальцы сохраняли цвет. Степан начал лихорадить, и мы поменяли повязку, не обнаружив явного гноя. Митя попросил табак, получил отказ и объявил лечебницу тюрьмой похуже моей.

Данила вошел в перевязочную с большой книгой под мышкой.

- Я вспомнил, Варвара Сергеевна. Вы раньше велели мне выписывать все травмы из цеховых листков. Я думал, для отчета медицинскому обществу.

На обложке было написано: «Несчастные случаи. Причины и последствия».

- Где нашли?

- За шкафом с гипсом. Упал туда, когда обыск делали.

Мы разложили книгу на чистом столе. Записи шли за три года. Варвара отмечала возраст, цех, характер травмы, инструмент и исход. Некоторые строки были подчеркнуты красным карандашом.

«Разрыв подъемного крюка. Плавка 37-12».

«Поломка оси тележки. Плавка 37-12».

«Излом крепежной серьги. Плавка 37-12».

Четвертая запись относилась к Кириллу.

«Разрушение стопора вагонетки при обычной нагрузке. Плавка 37-12. Тяжелая травма живота и бедра».

Под строкой Варвара добавила: «Не случайность. К. нашел еще три номера. Г. не верит без лабораторной пробы».

Данила прочитал через плечо.

- Г. это Герман Алексеевич?

- Возможно.

- А К.?

- Кирилл.

Я закрыла книгу не сразу.

Четыре разные травмы. Четыре разрушенные детали. Одна плавка.

И один хирург, которого обвинили, когда инженер, собиравший числа, умер после ее операции.

от лица Германа

Седьмая заклепка не входила в отверстие.

Я снял ее пинцетом, проверил диаметр и положил рядом с моделью мостовой фермы. Деталь была верной. Ошибка находилась в пластине: одно отверстие ушло на половину линии. На настоящем мосту половина линии превращалась в напряжение металла, потом в трещину, потом в человеческое тело под обломками.

В моей мастерской все подчинялось понятным причинам. Металл не менял показания из страха. Чертеж не забывал, что было восемь месяцев назад. Если соединение не сходилось, следовало искать ошибку, а не спрашивать, любит ли тебя балка.

С людьми этот способ не работал.

На столе возле модели лежала книга несчастных случаев. Варвара прислала ее с запиской: «Нужно проверить номер 37-12 по заводским книгам. До выяснения не использовать детали этой плавки».

Ни обращения, ни просьбы. Прежняя Варвара написала бы так же. Только она добавила бы, что я обязан был заметить совпадение раньше.

Я открыл книгу. Четыре записи. Крюк, ось, крепежная серьга, стопор вагонетки. Последняя травма принадлежала Кириллу.

В день его аварии я был на станции. Бестужев требовал ускорить отгрузку мостовых ферм, банк задерживал очередной кредит. Вернувшись, я нашел брата в лечебнице. Варвара стояла у операционной в окровавленном переднике и сказала, что повреждение тяжелое, но она остановила кровотечение.

Четыре дня я жил между надеждой и запахом карболки. Потом Кирилл начал бредить, назвал имя Варвары и просил не отдавать ей бумаги. К вечеру он умер.

Через неделю в ее столе нашли деньги Бестужева.

Варвара не объяснила ни деньги, ни бумаги, ни исчезнувшую кислоту. Сказала только: «Если ты уже решил, не заставляй меня унижаться оправданиями».

Я решил.

Теперь подписи расходились, кислота оказалась водой, бинты носили следы старых ран, а номер плавки повторялся там, где не должен был.

Я взял напильник и расширил отверстие в модели. Можно было заставить деталь войти. Только ферма после этого переставала соответствовать расчету.

Отложил напильник.

В дверь постучал камердинер.

- Герман Алексеевич, завтрак подан. Агата Львовна спрашивает, будете ли вы дома.

- Буду.

Мать ждала в малой столовой. Большой стол после смерти Кирилла мы почти не использовали. Мелания сидела напротив с учебником арифметики и делила хлеб на слишком ровные кусочки.

- Ты позволил Варваре руководить лечебницей, - сказала мать вместо приветствия.

- Временно.

- Меля была у нее вчера.

- Знаю.

- Я привезла девочку. Не вини прислугу.

- Я виню тебя.

Мелания положила нож.

- Можно говорить, будто меня нет. Все так делают.

- Тебе нужно в школу, - сказала мать.

- Школу закрыли после взрыва. Там раненые.

Я налил ей молока.

- Тогда заниматься дома.

- Папина тетрадь у меня.

Рука остановилась над кувшином.

- Какая тетрадь?

- С задачами. Варвара спросила про бумаги. Я не сказала.

- Почему?

- Потому что папа велел ей не давать.

Мать побледнела.

- Кирилл был в бреду.

- Это взрослым удобно. Если человек сказал не то, значит бредил. Если то, значит последние слова.

Я посмотрел на дочь брата и увидел его привычку прищуриваться перед неудобным вопросом.

- Тетрадь хранится надежно?

- Да.

- Не отдавай никому без меня.

- И Варваре?

- Никому.

Мелания кивнула и принялась за кашу. Мать дождалась, пока девочка уйдет в классную комнату.

- Ты снова сделал то же самое, - сказала она.

- Что именно?

- Решил один, кому можно доверять. Не спросил, что в тетради.

- Я обеспечил ее сохранность.

- Кирилл тоже пытался все обеспечить. Варвара пыталась. Теперь один мертв, другая под стражей.

- Ты хотела, чтобы я отправил ее в тюрьму.

- Хотела. И хочу, если она виновна. Но я видела ее вчера. Эта женщина смотрела на Мелю так, будто только сейчас услышала о Кирилле.

- Хорошая игра.

- Варвара никогда не умела хорошо играть. Она сразу злилась, если ей не верили.

Я закончил чай.

- В лечебнице раненые. Поеду туда.

- Конечно, - сказала мать. - На заводе всегда найдется причина не отвечать.

Лечебница встретила меня запахом кипяченого полотна и тихой руганью Павла Громова. Его перевязывали в комнате с открытым окном. Дарья держала таз, Данила разматывал бинт, Ульяна записывала температуру.

Варвара стояла у койки в темно-зеленом платье и белом переднике. Волосы были убраны кое-как, несколько прядей выбились у виска. Она не выглядела моложе, красивее или счастливее после сна. Только перестала шататься.

- Больно, - сказал Павел.

- Хорошо, - ответила она.

- Совсем озверели?

- Боль означает, что часть нервов работает. Но терпеть молча не нужно. Данила, когда морфий был?

- Два часа назад.

- Следующая доза по времени. Сейчас медленнее снимайте ткань.

Повязка прилипла возле дренажа. Павел ругался. Дарья отвечала ему тем же, не переставая держать таз.

Когда кисть открыли, я ожидал увидеть черное мертвое мясо. Вместо этого три пальца сохраняли цвет, хотя ладонь распухла и швы выглядели страшно.

Варвара нажала на ноготь указательного пальца. Цвет возвращался хуже.

- Шина давит здесь, - сказала она.

- Вы сами накладывали, - заметил Павел.

- Значит, сама наложила слишком туго.

Она сняла часть прокладки, изменила положение кисти и снова проверила пальцы.

- Теперь лучше. Ночью нужно было позвать меня раньше.

Ульяна оторвалась от журнала.

- Ночью вы спали. Я ослабила верхний бинт.

- Правильно сделали.

- А если бы неправильно?

- Я бы сказала.

- И написали бы в журнале?

- Написала бы, что решение приняли вы и почему.

Ульяна кивнула, удовлетворенная не похвалой, а точностью.

Прежняя Варвара редко признавала ошибку при больном. Она считала, что врач, поколебавший доверие, причиняет вред. В этом была логика, но рядом с ней люди постепенно переставали говорить о сомнениях.

Павел заметил меня.

- Герман Алексеевич, вы место обещали. Только не в сторожа. Я ночью сплю.

- Сначала выздоровейте.

- Вот и она все «сначала».

- Значит, у вас два человека с одинаковым мнением. Пользуйтесь редким случаем.

Дарья засмеялась. Варвара подняла на меня взгляд. На секунду в нем мелькнуло удивление, будто она не ожидала, что я умею разговаривать с рабочим без приказа.

- Герман Алексеевич, - сказала она, - нужна заводская книга плавок.

- Уже запросил.

- И запрет на использование деталей 37-12.

- Нельзя остановить работу по одной медицинской таблице.

- Можно отложить использование конкретной партии до проверки.

- На складе тысячи деталей. Номер мог относиться к образцу, не ко всей плавке.

- Тогда проверка это покажет.

- Проверит лаборатория.

- Кирилл руководил лабораторией. После его смерти кто отвечает?

- Фрол Чарский.

Пальцы Варвары остановились над бинтом. Не театрально, всего на мгновение.

- Тот самый Фрол, который забирал операционный журнал?

- Главный инженер имеет право запросить документ о производственной травме.

- Вы просили его?

- Нет.

- Тогда зачем он забрал?

- Я спрошу.

- При мне.

- Это не допрос.

- Для меня любой разговор о Кирилле уже допрос.

Дарья посмотрела на нас с таким выражением, что я вспомнил: рядом лежит больной. Варвара тоже вспомнила первой.

- Закончим перевязку, - сказала она.

Я вышел в коридор.

Фрол ждал в конторе завода. Он сидел под картой железной дороги, сложив руки на трости. Трость ему была не нужна постоянно, только в сырую погоду после старого перелома. Сегодня стоял сухой холодный день. Значит, он нервничал.

Фрол Данилович работал с моим отцом. После его смерти объяснял мне, почему нельзя одновременно платить долги, менять печи и повышать жалованье. Он учил Кирилла читать химические анализы плавок. Когда брат попал под вагонетку, Фрол сам принес его в лечебницу.

- Как рука Громова? - спросил он.

- Пока жива.

- Варвара всегда любила невозможные операции.

- Вы присутствовали на ее операциях?

- Достаточно видел последствия.

Я положил на стол копию четырех записей.

- Плавка 37-12.

Фрол надел очки.

- Что с ней?

- Четыре разрушенные детали, включая стопор Кирилла.

- За три года? На заводе ломаются сотни деталей. Врач записала то, что подтверждало ее подозрение.

- Какое подозрение?

Он поднял глаза.

- Вы же говорите, она собрала случаи. Значит, подозревала плохой металл.

- Я не сказал, что Варвара считала металл плохим.

Фрол снял очки и протер платком.

- Герман, не ищите тайный смысл в обычной фразе. Мы оба устали.

- Зачем вы забирали операционный журнал Кирилла?

- Для отчета страховой кассе.

- Отчет готовил счетный отдел.

- Кирилл был членом правления и пострадал на производстве. Случай особый.

- Мне журнал не показывали.

- Вам тогда было не до бумаги.

Правильный ответ. Заботливый ответ. Он освобождал меня от вины за невнимание и объяснял поступок Фрола.

- Подпись Варвары в журнале может быть поддельной.

Трость скользнула по полу. Фрол поймал ее.

- Кто утверждает?

- Инспектор проверяет.

- Какой инспектор?

- Ланцев.

- Вы впустили фабричного инспектора в медицинский архив?

- Я его вызвал.

Фрол встал и прошел к окну. Трость больше не требовалась.

- Варвара погубит не только себя. Рабочие уже говорят, что авария связана с плохим металлом. Заказчики услышат. Бестужев остановит кредит. Вы лишитесь завода до того, как банковский писарь сравнит две буквы.

- Если металл плох, кредит не важнее моста.

- Металл проверяли.

- Кирилл?

- После него лаборатория.

- Под вашим руководством.

Фрол повернулся.

- Вы подозреваете меня?

- Я задаю вопросы.

- Нет. Вы позволяете женщине, которая отказалась объяснить деньги и потеряла вашего брата, диктовать направление расследования. Отправьте ее в тюрьму сегодня. Лисицкий вернется, рабочие получат врача, а завод перестанет жить слухами.

- Громова оперировал бы Лисицкий?

- Отнял бы кисть и сохранил жизнь.

- Варвара может сохранить и то и другое.

- А если он умрет от заражения? Она найдет еще одну плохую бутылку?

Фрол говорил не о риске для Павла. Он боялся того, что Варвара найдет. Журналы, партии, подписи. До того дня за раздражением наставника я не замечал поспешности.

- Книги плавок 37-12 доставьте в мой кабинет, - сказал я. - Все образцы опечатать до повторного испытания.

- Это остановит прокат на два дня.

- Значит, на два дня.

- Бестужев не простит.

- Завод принадлежит не Бестужеву.

- Пока.

Фрол взял трость и ушел.

Я остался у карты. Красная линия моста пересекала реку, соединяя завод с новой веткой. Мы вложили в этот заказ четыре года, заложили склады, купили печь в кредит. Если партия металла окажется плохой, убыток измерится не только деньгами. Придется признать, что мой завод отправлял людям детали, которые ломались под нагрузкой.

Проще было считать четыре записи совпадением.

Я вернулся в лечебницу после полуночи. Хотел проверить Степана и получить сведения о Громове, не будя Варвару. На лестнице городовой спал сидя, обхватив ружье. Я разбудил его и отправил умыться.

Из перевязочной шел свет. Дверь была приоткрыта.

- Деньги вам понадобятся, - говорила Ульяна. - Хоть на нитки, хоть на еду. Не нужно перед мужем гордость показывать.

- Я не перед ним показываю.

- А перед кем?

- Перед собой, наверное. Не хочу однажды понять, что терпела презрение ради удобной комнаты.

- Вы жена хозяина. Комната ваша по закону.

- Мне не нужен его дом. И состояние не нужно. За работу пусть платит, этого достаточно.

- А если оправдают?

- Тогда решу, где работать. Но больных я не отдам человеку, который выдает старую ткань за чистую и воду за кислоту.

- Евсей не один распоряжается.

- Поэтому нужны журналы. Не вера в меня, а записи.

Я стоял за дверью дольше, чем требовалось. Она не знала, что я слышу. Не играла отказ для меня и не просила Ульяну передать слова.

Прежняя Варвара хотела независимости, но болезненно следила, замечаю ли я ее жертвы. Эта женщина говорила о комнате так, будто семейный дом принадлежал чужим людям.

Я вошел.

Они замолчали. Ульяна первой нашлась:

- Если проверять больных ночью, стучать надо.

- Это перевязочная.

- Тем более.

Варвара закрыла журнал.

- Громов стабилен. Степан лихорадит, но повязка чистая. Митя спит.

- Книги плавок будут утром.

Она посмотрела на меня без благодарности, только проверяя, не последует ли условие.

- Образцы тоже?

- Опечатаны.

- Фрол согласился?

- Его согласие не требовалось.

Я хотел спросить, почему ей действительно не нужен дом. Хотел сказать, что комната наверху была ее задолго до обвинения. Вместо этого положил на стол металлическую заклепку из своей модели.

- Отверстие не сходится, если деталь неверна на половину линии, - сказал я. - Завтра проверим, где ошибка.

Она взяла заклепку двумя пальцами.

- В металле или в человеке, который ставил клеймо?

- И то и другое.

Теперь я уже не мог позволить себе проверить только удобную часть.

Мелания поставила на мою кровать деревянный ящик и села сверху.

- Ключ покажите.

Я еще не успела застегнуть передник. Девочка явилась после завтрака в сопровождении городового, который выглядел виноватым.

- Сказала, Герман Алексеевич разрешил, - объяснил он.

- Он разрешил прийти в лечебницу или занять мою кровать?

- Про кровать не спрашивала, - ответила Мелания.

Городовой предпочел вернуться на лестницу.

Я достала маленький ключ из кармана передника. Мелания потянулась, но я не отдала.

- Откуда ящик?

- Папин. Стоял в нижнем ящике письменного стола. Бабушка не знает, что я взяла.

- Значит, сейчас мы сообщим ей.

- Тогда она заберет.

- Я не открываю чужие тайники за спиной человека, который за тебя отвечает.

- А за вами кто отвечает?

- К сожалению, половина Рудогорска.

Она слезла с ящика. На крышке был выжжен знак: две перекрещенные полосы и буква «К». Замочная скважина по размеру подходила.

- Это тот ключ, - сказала Мелания. - Папа носил на цепочке, потом отдал тете Варваре. Я видела.

- Когда?

- До аварии. Они в зимнем саду спорили. Вы сказали: «Не втягивай ребенка». Папа ответил, что ребенок лучше взрослых умеет хранить вещи.

- Он оказался прав.

- Тогда отдайте.

- Сначала позовем Германа или Агату Львовну.

Мелания прижала ящик к груди.

- Вы обещали узнать правду, а теперь хотите отдать ему. Дядя все отнесет Фролу Даниловичу. Он всегда с ним советуется.

- Вчера перестал советоваться по плавке.

- Откуда вы знаете?

- Герман принес мне заклепку и сказал, что книги опечатаны.

Девочка задумалась. Ее недоверие было не капризом, а единственным способом удержать часть отца в мире, где взрослые распоряжались всем остальным.

- Я отдам ящик на два условия, - сказала она.

- Не отдам ключ ни на одном.

- Тогда уйду.

- И мы останемся каждый со своей половиной бесполезной вещи.

Она сердито дернула плечом.

- Вы всегда так разговариваете?

- В последние дни часто.

- Папа говорил, с вами невозможно спорить.

- Он спорил?

- Все время. Иногда смеялся потом.

На секунду Мелания перестала быть маленьким следователем и стала дочерью, которой не хватало знакомого смеха.

- Какие условия? - спросила я.

- Покажете, что делаете с рукой Громова. Все говорят, вы ее собрали.

- В операционную нельзя.

- Я не прошу операцию. Перевязку.

- Там открытая рана.

- Я не буду трогать.

- Дело не только в том, что ты принесешь грязь. Ты можешь испугаться.

- Я видела папу перед похоронами.

Это не было доказательством готовности. Скорее причиной не показывать еще одну рану. Но запретить совсем означало подтвердить: медицина состоит из таинственных действий за закрытой дверью, после которых отец не вернулся.

- Можно присутствовать до снятия внутренней повязки. Вымоешь руки, наденешь чистый передник, будешь стоять за отмеченной линией. Если скажу выйти, выйдешь без спора.

- Хорошо.

- Второе условие?

- Ответите, мог папа выжить или нет.

- Этого я пока не знаю.

- Тогда не выполните условие.

- Отвечу все, что знаю. Не то, что тебе хочется или чего ты боишься.

Мелания протянула мизинец, потом, видимо, сочла жест детским и убрала руку.

- Договорились.

Агате отправили записку. Ответ пришел через час: «Если Герман присутствует и девочка не входит в операционную». Мелания прочла, закатила глаза и сказала, что перевязочная, по мнению бабушки, наверняка отличается от операционной наличием икон.

Павел встретил новую зрительницу подозрительно.

- Зачем барышне на мою руку смотреть?

- Я не барышня, - сказала Мелания.

- А кто?

- Мелания Кирилловна Корженевская.

- Еще хуже. Начальство маленькое.

Дарья поправила мужу подушку.

- Не ворчи. Девочка вон не морщится, а ты вчера орал на всю лечебницу.

- Меня резали.

- Сегодня только посмотрим цвет пальцев и снимем наружный бинт, - сказала я. - Мелания останется у двери.

Ульяна вымыла девочке руки, выдала передник и мелом провела на полу линию. Герман пришел последним. Увидел племянницу, ящик в углу и ключ на моем шнурке.

- Меля, что это?

- Мой договор с тетей.

- Какой еще договор?

- После перевязки.

Герман посмотрел на меня.

- Она не подходит к ране, - сказала я. - Агата Львовна знает.

- Мать знает только половину ваших решений.

- Для семьи это, кажется, традиция.

Он не оценил, но спорить при Павле не стал.

Отек кисти увеличился. Кожа между швами натянулась, указательный палец оставался прохладнее. Я осторожно сняла верхний слой и проверила шину. Давления не было. Запаха гниения тоже, отделяемое оставалось умеренным.

- Хорошо? - спросил Павел.

- Не хуже, чем ожидала.

- Это у вас похвала такая?

- Лучшая на сегодня.

Мелания стояла неподвижно. Побледнела, когда увидела край раны, но не отступила.

- Почему пальцы открыты? - спросила она.

- Чтобы видеть, получают ли они кровь. Нажимаем на ноготь, он белеет, потом цвет возвращается.

- На этом медленнее.

Она заметила указательный.

- Да. За ним следим особенно.

- А если не порозовеет?

- Ткань может погибнуть. Тогда придется убрать то, что умерло, чтобы сохранить остальное.

Павел тяжело выдохнул.

- При ребенке-то зачем?

- Я спросила, - сказала Мелания. - Она ответила.

- Вся в папашу, - пробормотал Герман.

Мелания повернулась к нему так быстро, что едва не пересекла линию.

- Вы помните, как он спрашивал?

- Помню.

- Тогда почему никто не отвечал?

Герман опустил взгляд на племянницу.

- Потому что взрослые иногда путают ответ с уступкой.

Это была честная фраза. Не полная, зато его собственная.

Мы наложили новую повязку свободнее, оставили пальцы открытыми. Мелания помогла Ульяне записать температуру и цвет, не касаясь пациента. Ее почерк оказался крупным и наклонным.

- У врача должен быть красивый почерк? - спросила она.

- Должен быть читаемый.

- У папы был ужасный.

- У инженеров это тоже не достоинство.

Павел уснул после лекарства. Мы перешли в пустую столовую. На стол поставили ящик. Присутствовали Герман, Мелания, я и Ульяна как свидетель. Пристав остался за дверью, обидевшись второй раз за неделю.

Ключ вошел легко.

Замок щелкнул. Мелания подняла крышку сама.

Внутри лежали школьная тетрадь, набор цветных карандашей, металлическая пластинка с насечками и несколько писем, перевязанных синей ниткой. На верхней странице тетради было написано: «Задачи Мели. Не подглядывать в ответы, особенно взрослым».

Мелания прижала тетрадь к груди.

- Это мое.

- Конечно, - сказал Герман. - Но нам нужно посмотреть цифры.

- Какие?

Я показала ей медицинский журнал с номером 37-12.

- Есть такой?

Она перелистала страницы. Обычные задачи: сколько вагонов перевезут руду, сколько ведер воды потребуется саду, как разделить яблоки между работниками. Кирилл превращал завод и дом в арифметику для дочери.

На десятой странице появилась запись:

«Плавка 37-12. Крюк выдерживает семь частей вместо двенадцати. Сколько частей украли?»

- Это не задача, - сказал Герман.

- Папа сказал, задача плохая и решать не надо, - ответила Мелания. - Потом зачеркнул, но не до конца.

Дальше номера повторялись в полях: 41-03, 42-18, 44-02. Возле некоторых стояли даты и одна буква. «К», «О», «С».

- Может быть списком образцов, - сказал Герман. - Или номерами, которые Кирилл давал тебе для упражнений.

- Папа не давал примеры с черточкой, - возразила Мелания. - Он говорил, так на заводе пишут, а мне нужно обычные числа.

Ульяна принесла книгу несчастных случаев. Номер 37-12 совпал. Других пока не было.

- Нужен человек из цеха, - сказала я. - Тот, кто помнит детали.

Герман вызвал Захара Нечаева. Старший мастер пришел прямо с завода, в плотной куртке, с окалиной на сапогах. Перед входом Ульяна заставила его вытереть ноги, и он подчинился с достоинством посла при чужом дворе.

- Знаете эти номера? - спросил Герман.

Захар провел пальцем по строкам.

- Тридцать семь двенадцать знаю. Оттуда крюк был, что перед взрывом лопнул.

- Перед каким? - спросила я.

- Перед нынешним. За день до. Крюк надломился, мы заменили. Новый взяли со склада, клеймо то же. А утром уже газ рванул.

- Почему вы не доложили?

Захар посмотрел на Германа.

- Фрол Данилович сказал, крюк перегрузили. Велел старый в лом отправить.

- Отправили?

- Не успели. Я в кладовке оставил.

- Опечатать, - сказал Герман. - Никому не трогать.

Захар кивнул, но не уходил.

- Кирилл Алексеевич тоже про эти номера спрашивал. Перед своей аварией. Мы думали, из лаборатории проверка.

- Что вы ему ответили?

- Что крюки чаще зимой рвет. Он записал. Потом Фрол Данилович рассердился, велел не забивать инженеру голову рабочими байками.

Мелания сидела рядом с тетрадью и слушала. Герман заметил поздно.

- Меля, тебе пора домой.

- Когда самое важное, всегда пора домой.

- Сейчас разговор о смерти твоего отца.

- Поэтому я остаюсь.

- Нет.

Она сжала тетрадь. Я не вмешивалась. Герман был ее опекуном и имел право ограничить разговор, но объяснить требовалось ему.

- Если останешься, услышишь предположения, - сказал он. - Завтра можешь принять их за правду. Я расскажу, когда будут доказательства.

- Как с Варварой? Сначала решили, потом доказательства?

Захар кашлянул и заинтересовался стеной.

Герман не ответил сразу.

- Именно поэтому теперь будет иначе.

Мелания встала.

- Тетрадь останется у меня.

- Сделаем копии страниц, оригинал заберешь.

- И я сама буду рядом.

- Ульяна Матвеевна будет рядом.

Компромисс приняли без радости.

К вечеру Ульяна и Данила переписали номера. Металлическую пластинку Герман забрал для проверки, письма оставили запечатанными до инспектора. Тетрадь Мелания унесла в комнату наверху, отказавшись возвращаться домой до утра.

Я разрешила ей ночевать только после того, как Агата прислала сердитое согласие и две смены белья, будто внучка собиралась провести в лечебнице месяц.

Мы ужинали в моей комнате. Мелания ела картофель с рыбой и молчала. Потом спросила:

- Если у папы началось заражение, это было видно сразу?

- Нет. Сначала он мог чувствовать себя лучше. Потом поднялась температура, появилась боль, слабость.

- Он очень ругался?

- Не знаю.

- Вы говорили, ответите.

- Отвечаю. Я не помню его последние дни.

- А если бы помнили, он мог выжить?

- Если перевязка была заражена, а антисептик разбавлен, шанс становился очень маленьким. Но пока я не вижу записи и не знаю повреждений, точнее не скажу.

Она ковырнула картофелину вилкой.

- Папа боялся умереть?

- Большинство людей боится. Даже если шутит.

- Он шутил с бабушкой. А меня не пустили.

- Возможно, не хотел, чтобы ты видела его больным.

- Значит, решил за меня.

- Взрослые часто так делают, когда сами испуганы.

Мелания отложила вилку.

- Я видела Фрола Даниловича в папином кабинете после похорон.

- Когда именно?

- На следующий день. Ночью. Я спустилась за тетрадью, а дверь была открыта. Он стоял возле письменного стола и рвал бумаги.

- Ты кому-нибудь рассказывала?

- Бабушке. Она сказала, Фрол разбирает заводские документы.

- Он видел тебя?

- Нет. Я спряталась за дверью зимнего сада.

Она посмотрела на запертый ящик.

- А утром папин стол был пустой. Кроме этого ящика. Ключа у Фрола не было.

Теперь было ясно, почему прежняя Варвара спрятала ключ в подкладке.

Она доверила его себе, а Кирилл доверил тетрадь дочери. Два взрослых человека разделили доказательство так, чтобы никто не получил его целиком.

И оба не учли, что после смерти одного второй может исчезнуть, оставив ребенка охранять смысл чужих цифр.

Степан попросил селедки, ругнулся на бульон и через час перестал узнавать жену.

Дуня заметила первой. Она приехала из рабочего поселка с корзиной еды и пятью разными поручениями от детей. Степан еще пошутил, что теща наверняка положила в корзину яд, потом отвернулся к стене. Когда Дуня спросила, кому оставить хлеб, он назвал ее именем своей матери.

Температура поднялась до тридцати девяти. Пульс был слишком частым, лицо горело, а ладони оставались холодными.

- Вчера же лучше был, - повторяла Дуня. - Ел. Про дом спрашивал.

- Поэтому вы правильно позвали сразу.

Я сняла наружный бинт с бедра. Под ним ткань намокла, по краям раны расползалось красное уплотнение. Кожа была горячей. Когда я осторожно надавила, между швами выступила мутная жидкость.

Оставлять рану закрытой было нельзя.

- Ульяна, готовьте перевязочную. Данила, воду, инструменты, действующий раствор из малого шкафа.

- Швы снимать будете? - спросила Дуня.

- Часть. Нужно дать выйти гною и проверить, нет ли мертвой ткани.

- А сосуд?

- Перевязка находится глубже. Работать будем осторожно.

Дуня прижала корзину к животу.

- Он умрет?

- Может. Но пока есть что делать.

Она кивнула, не заплакала и попросила пять минут поговорить с мужем до лекарства. Степан не понял половины слов, зато узнал ее голос и перестал пытаться встать.

Я еще не успела перенести его в перевязочную, когда из соседней комнаты позвал санитар:

- Варвара Сергеевна, Макар Рыбин весь горит!

Макар пострадал в том же взрыве, но иначе. Осколок разорвал икроножную мышцу, не задев крупный сосуд. В первый вечер мы очистили рану, удалили металлические частицы и оставили дренаж. Два дня она выглядела спокойно. Теперь краснота поднималась вверх по голени, а дренаж оказался сухим, словно канал закрылся.

- Когда температура? - спросила я.

- На утреннем обходе тридцать семь и восемь, - ответил Данила. - Я записал. Сейчас почти сорок.

- Почему не позвал при первом подъеме?

- После операции бывает жар. Вы сами говорили.

- Бывает. Поэтому записываем и смотрим снова через час, а не к вечеру.

Он побледнел.

- Я виноват?

- Сейчас виноватым заниматься некогда. Принеси его температурный лист и все записи о перевязках.

Макар оставался в сознании. Он был старше Степана, с густой седой бородой и грубыми ладонями прокатчика. Увидев меня, попытался сесть.

- Не режьте ногу, докторша. У меня весной сын женится.

- Свадьбе ваша нога не мешает. Инфекция мешает.

- Отрежете, не пойду.

- Если потребуется ампутация, буду говорить с вами до нее, а не после. Сейчас открываем рану.

Двое больных. Разные операции, разные части тела, одинаково быстрое воспаление в один день. Совпадение возможно. В общей палате летает пыль, санитарки ходят между койками, инструменты могли обработать плохо. Но я помнила желтые пятна на ткани.

- Какие повязки использовали вчера? - спросила я Ульяну.

Она посмотрела журнал.

- На Степана две полосы из наших простыней, сверху сверток из шкафа. Утром чистые закончились, прачечная еще сушила.

- Макар?

- То же самое. Сверток открывал Данила.

Фельдшер принес листы.

- Печать целая была, - сказал он. - Я при Ульяне Матвеевне вскрыл.

- Других пациентов этой тканью перевязывали?

Ульяна перелистала записи.

- Ожоги на спине у Акима, но там ткань на мази, к ране не прилипала. И плечо Семена.

- Осмотреть обоих сейчас. Старые свертки не выбрасывать.

Герман приехал после сообщения конторы о двух осложнениях. Вошел в перевязочную, остановился за чистой линией и не потребовал объяснений раньше осмотра.

Мы начали со Степана. Я сняла несколько швов. Из раны вышел гной под давлением. Запах появился сразу, тяжелый, сладковатый. Дуня у двери покачнулась, но осталась.

Поверхностные ткани выглядели воспаленными, часть краев пришлось иссечь. Глубокая лигатура держала, нового артериального кровотечения не было. Мы промыли рану, установили широкий дренаж и оставили открытой там, где закрытие стало опасным.

- Это исправит? - спросил Герман.

- Даст шанс организму бороться. Исправить инфекцию мне нечем.

- Карболовая кислота?

- Уменьшает загрязнение снаружи, но не вынимает то, что уже ушло в ткани и кровь. Сильный раствор обожжет живое. Нам нужны дренирование, чистота, вода, питание и наблюдение.

- А современное лекарство? - почти спросил мой прежний разум.

Его не было. Никакого пенициллина, антибиотиков широкого спектра, посева и реанимации. Я умела назвать механизм гибели точнее врачей этого времени, но название не лечило.

Степана перенесли в отдельную комнату. Я велела давать кипяченую воду часто и понемногу, менять мокрое белье, следить за сознанием и мочой. Дуня осталась рядом.

Макар ждал, сжав зубы. Его рана оказалась хуже. Краснота шла по ноге, внутри лежал участок серой нежизнеспособной мышцы. Дренаж забился сгустком и кусочком ткани.

- Будете усыплять? - спросил он.

- Ненадолго. Нужно удалить мертвое и открыть затеки.

- От эфира люди не просыпаются.

- Иногда. Без него вы не дадите сделать необходимое.

- А водкой?

- Водка сделает вас пьяным и все равно будет больно.

Он подумал и согласился на эфир.

Герман остался в коридоре разговаривать с семьями. Через приоткрытую дверь я слышала, как он объясняет Дуне оплату лечения и обещает привезти детей, если состояние отца ухудшится. Не «если захочет», не «когда поправится». Условие звучало честно.

Мы очистили рану Макара. Участки мышцы не сокращались от прикосновения и не кровили. Их пришлось убрать. Разрез расширили, чтобы не оставить закрытых карманов. Данила работал собраннее, чем при операции Павла, но каждый раз проговаривал, когда менял инструмент или касался края таза.

- Не превращайте каждое движение в доклад, - сказала Ульяна. - Доктор слышит вас, а больной даже во сне устанет.

- Вы вчера сказали говорить.

- Говорить важное. Не сообщать, что у вас две руки.

Я не остановила их. Короткая перепалка означала, что страх перестал сковывать фельдшера.

После операции Макар проснулся, узнал меня и первым делом пошевелил пальцами ноги.

- На месте, - сказал он.

- На месте.

- Значит, на свадьбу пойду.

- Если температура снизится.

- Опять условие.

- Работа у меня такая.

Вечером обследовали остальных. У Акима под повязкой ожог оставался чистым. На плече Семена появилась небольшая краснота, но без гноя. Мы сняли ткань, промыли и перевели его в другую палату. Три случая из четырех свертков. Слишком много.

Ульяна принесла оставшуюся половину полотна. На вид оно было чистым, отбеленным. Я попросила лупу из аптечного шкафа. Между волокнами застряли мелкие темные частицы.

- Уголь? - спросил Герман.

- Может быть. Или старая грязь. Без анализа не скажу. Но ткань использовали раньше.

- Сверток был запечатан.

- Значит, запечатали использованную.

Евсей стоял возле двери под надзором пристава.

- Это невозможно. Старую ветошь собирают отдельно и отправляют на сжигание.

- Кто отправляет?

- Санитары. Сестра отмечает. Прачечная принимает только пригодное белье.

Ульяна повернулась к нему.

- Непригодное хранится в синей корзине. Я сама ниткой метку ставлю, чтобы не перепутали.

- Значит, прачки ошиблись.

- Они слепые, по-вашему? Синяя корзина у черного входа, чистое белье у белого.

- Я не отвечаю за прачечную.

- За шкаф аптеки отвечаете, - сказала я. - Свертки принесли оттуда.

Евсей вспотел.

- Ключ есть у доктора Лисицкого. Был у Варвары Сергеевны. У меня. Иногда у помощника.

- Помощник уехал весной, - напомнил Ланцев, вошедший в самый конец разговора. Инспектор уже успел узнать о лихорадке. - Получается, либо два врача, либо аптекарь, либо призрак с ключом.

- Ключ можно скопировать, - сказал Герман.

- Можно. Для этого нужно знать, что искать и куда класть.

Инспектор опечатал шкаф. Оставшиеся свертки перенесли в отдельную комнату. Чистые материалы теперь выдавались только из прачечной при Ульяне.

Ночь разделилась между двумя койками.

У Степана температура держалась, но он начал узнавать Дуню и попросил воды сам. Пульс оставался частым. Рана отделяла гной, дренаж работал. Плохое, но не безнадежное состояние.

Макар ухудшался. Сначала перестал отвечать шуткой, затем начал мерзнуть под одеялами. Кожа стала серой, дыхание частым. Рана оставалась открытой и чистой после обработки, но инфекция уже ушла дальше.

Его жена приехала ближе к полуночи. Пелагея была крупной женщиной с обветренным лицом. Сын, тот самый жених, стоял в коридоре и не решался войти.

- Говорите как есть, - потребовала она. - Мне не для утешения.

- Состояние очень тяжелое. Мы открыли и очистили рану, но заражение распространилось. Он может не пережить ночь.

- Что еще можно?

- Поить, согревать, следить за дыханием. Если появится новый очаг, открыть. Но лекарства, которое остановит инфекцию в крови, у нас нет.

- В городе есть?

- Нет.

- В столице?

- Тоже.

Она закрыла глаза, кивнула и вошла к мужу.

Я продолжала проверять пульс, воду, дренаж. Мы растирали холодные конечности, меняли влажное белье, давали воду по ложке, пока Макар еще мог глотать, затем только смачивали рот. Вводить большие объемы солевого раствора под кожу в этих условиях я не рискнула: сомнительная чистота принесла бы новую опасность.

Родственники часто считают, что врач в последнюю ночь делает что-то тайное и решающее. На самом деле большая часть работы состояла в повторении малых действий, которые не гарантировали победы.

Перед рассветом Макар открыл глаза.

- Паша? - спросил он.

- Сын здесь, - сказала Пелагея.

Молодой мужчина сел с другой стороны. Макар посмотрел на него, потом на жену.

- На свадьбе без меня не напивайтесь.

- Сам будешь следить, - ответила она.

- Врешь плохо.

Он попытался улыбнуться. Через несколько минут дыхание стало редким. Я слушала грудь, держала пальцы на шее, хотя уже знала. Сердце остановилось тихо, без последнего театрального движения.

Пелагея не закричала. Поправила мужу волосы и спросила:

- Когда забрать можно?

- После оформления. Герман Алексеевич поможет с перевозкой.

- Не его вина.

- Нет.

Она посмотрела на меня.

- Ваша?

Вопрос не был обвинением. Ей нужен был человек, который назовет границу ответственности.

- Я могла раньше расширить рану, если бы температура была замечена утром. Не знаю, изменило бы это исход. Источник заражения, вероятно, находился в повязке, которую выдали как чистую.

- Значит, виноват шкаф?

- Человек, положивший туда ткань.

- Найдите.

Она встала и вышла к сыну.

Я осталась возле койки. Хотелось перечислить себе все сделанное правильно: очистка, дренаж, жидкость, наблюдение. Список не менял того, что Макар умер. И не должен был менять.

Утром Данила принес оставшуюся ткань и сел под окном с лупой. Я отправила его спать, он отказался.

- Если бы я позвал при тридцати семи и восьми...

- Мы не знаем. Но в следующий раз позовете.

- А если следующий тоже умрет?

- Такое возможно.

Он сглотнул и снова склонился над волокнами.

- Тут нитка.

На белом полотне, почти спрятанная в кромке, была короткая темно-синяя нить.

Ульяна увидела и села рядом.

- Этой ниткой мы метим ветошь из гнойной палаты. Два стежка на углу, потом в синюю корзину. Чтобы сжечь.

- Кто распоряжается сжиганием? - спросила я.

- Санитар относит к заводской печи. Получает расписку у дежурного мастера.

- Где расписки?

- В аптеке. Евсей списывает ткань.

Данила держал синюю нить на кончике иглы.

Старую повязку не перепутали с чистой.

Ее вынули из груды, которую должны были сжечь, выстирали, сложили пятнами внутрь и запечатали для следующей раны.

Аптечный шкаф открывали при пяти свидетелях, и ни один не хотел первым касаться ручки.

- Крюк не должен был тареснуть, - сказал Захар и положил на сзтол кусок металла.

Обломок был далиной с предплечье, с загнутым концом и неровным сэветлым изломом. Таким крюком до взрыва удерживали тележку с заготовками. Номер плавки сохранился под слоем копоти: 37-12.

Герман отодвинул чашку, которую не успел даже взять.

- Где нашли?

- Под настилом в прокатном. Ребята расчищали проход. В журнале написано, что крюк сдали в лом еще после первой поломки.

- Кто написал?

- Мастер смены. Только он третий день лежит у нас с ожогами и клянется, что бумагу не видел.

Я повернула обломок через сложенную ткань. Края старой трещины были темнее свежего излома. Деталь разрушалась не разом. Она долго терпела нагрузку, предупреждала тонкой щелью, а потом сдалась.

- Кирилл спрашивал Павла именно о таких крюках, - сказала я. - В его тетради этот номер повторяется возле четырех травм.

- Возле пяти, - поправил Герман. - Ланцев ночью поднял запись о сломанной оси. Рабочий отделался ушибом, поэтому случай не попал в лечебницу.

Пуговицу Фрола он больше не называл случайной находкой. Инспектор опечатал ее вместе с аптечной упаковкой, а сравнение формы продолжили без шума.

- Нам нужна лаборатория, - сказал он.

- Вам, - уточнила я. - Я умею определять, жив ли человек после удара балкой. Почему балка решила его ударить, пусть объяснят те, кто знает металл.

Захар хмыкнул.

- Варвара Сергеевна раньше так не говорила.

- Как?

- Что чего-то не знает.

- Очень дорого обходится врач, который знает все.

Герман посмотрел на меня поверх обломка.

- Через четверть часа вы идете со мной на испытательный двор.

- У меня перевязка Павла.

- Ульяна перенесла ее на полчаса. Я спросил.

- Решили за меня?

- Узнал, возможно ли. Если скажете нет, пойду один и буду пытаться отличить медицинскую статистику от ваших заметок на полях.

Он подвинул ко мне раскрытый журнал. Я узнала собственные записи: повреждение плеча, перелом голени, рассеченная рана головы. Напротив каждой стоял номер детали и смена. Ночью Герман добавил температуру воздуха по журналу заводской сторожки.

Я пробежала строки глазами.

- Пойду. Но сначала осмотрю Степана.

- Полчаса, - сказал Захар. - Как раз образцы вырежут.

В палате Степан уже узнавал жену и сердился, что ему не дают кваса. После смерти Макара его улучшение радовало осторожно. Рана оставалась воспаленной, дренаж работал, температура снизилась лишь немного. Я сменила повязку, проверила живот и велела Дуне не приносить ничего из общей кружки.

- Он меня достал этой водой, - пожаловалась она. - Пьет по два глотка, потом говорит, что вкус железный.

- Кипяченая вода невкусная.

- А если ягодой закрасить?

- Можно слабым морсом. Только не ведром и не сразу.

Степан приоткрыл глаз.

- Слышал. Жена мне разрешила ягоду.

- Врач разрешила, - сказала Дуня. - Я пока только собиралась тебя придушить.

Он попытался усмехнуться и поморщился. Я не стала радоваться вслух: у кровати Макара уже шутили перед резким ухудшением.

Павлу я объяснила задержку сама. Он лежал с рукой на шине, пальцы еще были отечными. Указательный сохранял цвет и тепло, средний отвечал на осторожное прикосновение.

- Идите ломать свое железо, - сказал Павел. - Только правую руку заводу не давайте. Он ее плохо возвращает.

- Эту шутку запомните до начала разработки пальцев, - ответила я.

- А потом?

- Потом вам будет не до шуток.

- Вот умеете успокоить.

Дарья фыркнула в чашку. Я оставила Ульяне указания и надела плотное пальто Варвары. На заводском дворе ветер гнал по рельсам черную пыль. После теплой палаты глаза заслезились, и я остановилась протереть очки.

Герман молча взял у меня саквояж. Возражать из-за легкой сумки было бы глупо, благодарить пока не хотелось. Захар шел впереди и старательно не оглядывался.

Испытательный двор находился за лабораторией, в низком кирпичном корпусе без одной стены. Под навесом стояла тяжелая рама с направляющими и подвешенной бабой. Рядом были тиски, печь и длинный стол с образцами. На стене мелом отмечали высоту каждого удара.

Фрол Чарский ждал нас возле рамы. Серый инженерный мундир сидел безукоризненно, все пуговицы были на месте.

- Герман Алексеевич, - сказал он, - мне сообщили, что вы распорядились резать складской запас без заявки.

- Я распорядился взять два образца.

- Из годного металла. Заказ и без того задержан.

- Если металл годен, задержка составит час.

Фрол перевел взгляд на меня.

- А присутствие врача ускорит испытание?

- Врач принесла сведения о пострадавших, - ответил Герман. - Вы ведь не возражаете против сравнения?

- Против проверки не возражаю. Против превращения лаборатории в судебный балаган - да.

- Пока суда здесь нет, - сказал Ланцев, входя следом. - Есть фабричная проверка. Мне разрешено смотреть.

Чарский едва заметно поджал губы.

Захар показал мне три металлические полосы одинаковой длины. Первую вырезали из оставшейся заготовки плавки 37-12. Вторую взяли от сломанного крюка. Третья хранилась в лаборатории как контрольная проба той же партии.

- Сначала гнем, - объяснил он. - Потом удар. Если хороший металл, не рассыплется сразу. Видите насечку? Ее делают одинаково, чтобы трещина пошла в одном месте.

- А температура образцов?

- Лежали рядом с утра.

- На холоде заготовка ведет себя иначе?

Фрол ответил прежде мастера:

- Любой металл на морозе меняет свойства. Но мост строят не из крюков.

- Людей калечат пока крюки, - сказала я. - Поэтому начнем с них.

Первую полосу закрепили в раме. Рабочий поднял ударную бабу воротом до меловой черты. По команде Захара защелка открылась. Металл встретил удар низким звоном. Полоса выгнулась, но осталась целой.

Второй удар усилил изгиб. На третьем появилась трещина.

- Контрольная, - сказал лаборант. - В пределах нормы.

Затем поставили образец из складской заготовки с тем же номером.

После первого удара он сломался.

Не согнулся и не вытянулся. Две половины упали на настил с сухим стуком.

Захар поднял одну щипцами и поднес к свету.

- Зерно крупное.

Герман взял лупу. Фрол не двинулся с места.

- Неправильное охлаждение одного слитка, - сказал он. - Такое случается. Мастер обязан был отбраковать.

- В официальной пробе металл другой, - заметил Ланцев.

- Пробу могли взять из удачной части слитка.

- Настолько удачной, что она выдержала втрое больше?

- Именно для этого существует допуск, господин инспектор. Производство не аптечные весы.

Я провела ногтем по темной корке складского образца. Под ней виднелась едва различимая буква, похожая не на заводское клеймо, а на его край.

- Эти полосы точно от одной плавки?

Фрол улыбнулся без насмешки, как терпеливый преподаватель.

- Номер выбит на каждой.

- В аптеке тоже на каждой бутылке была правильная этикетка.

Улыбка исчезла.

Герман положил рядом обе половины.

- Испытайте обломок крюка.

- Он уже поврежден, результат ничего не докажет, - сказал Фрол.

- Тогда сравним излом.

Захар зачистил край. Внутри металл был похож на складскую полосу и совсем не походил на контрольную. Даже я видела разницу: одна поверхность тянулась волокнами, две другие рассыпались мелкими светлыми гранями.

Ланцев попросил лаборанта записать последовательность ударов и опечатал обломки.

- Кто принимал плавку? - спросил он.

- Мастер Гладков, - ответил Фрол. - Я говорил, что после болезни он стал невнимателен. Его следует отстранить сегодня же.

- Гладков лежит в мужской палате, - сказала я. - У него обожжены обе голени. Ходить до конторы он не мог.

- Приемка была до взрыва.

- Тогда спросим, когда сможет говорить без морфия.

- Вы снова вмешиваетесь в управление.

- Нет. Сообщаю состояние человека, которого вы уже назначили виновным.

Герман провел большим пальцем по краю контрольной полосы.

- Гладкова не увольнять. Все остатки 37-12 задержать. Поднять пробы соседних плавок.

- Это остановит прокат, - сказал Фрол.

- Остановит одну линию.

- За ней встанет сборка фермы. Бестужев потребует неустойку.

- Пусть потребует.

Чарский помолчал.

- Твой отец не останавливал завод из-за одного крюка.

Герман поднял голову.

- Мой отец оставил мне завод, а не обязанность повторять все его решения.

Фрол словно хотел ответить иначе, но рядом стоял инспектор.

- Я подготовлю распоряжение, - сказал он. - И велю осмотреть охлаждающий канал.

Он ушел в лабораторию. Захар дождался, пока дверь закроется.

- Гладков приемку не подписывал, - тихо произнес он.

- В журнале его фамилия, - сказал Герман.

- Он тогда с женой в губернию ездил. У нее роды тяжело шли. Смену принимал Никифор Крайнов.

- Почему молчал?

- Я думал, вернулся задним числом и подписал. У нас так бывало.

Ланцев сделал новую запись.

- Найдем Крайнова.

- Не найдете, - ответил Захар. - Уволился весной. Говорили, на Урал подался.

Еще один удобный свидетель, которого не было в Рудогорске.

Я раскрыла медицинский журнал на разложенных Германом закладках. Четыре тяжелые травмы произошли в вечерние или ночные смены. Пятая ось лопнула утром, но сторож отметил резкое похолодание.

- Чего вы ищете? - спросил Ланцев.

- Не причину брака. Повторяемость. Здесь повреждения от печей и ковшей, они распределены как попало. А лопнувшие крюки, оси и крепления калечили людей в холодные часы.

- Врачебное наблюдение, - сказал Захар. - Но на мосту зимой будет холоднее.

Герман закрыл журнал.

- Проверим все мостовые образцы после выдержки во дворе.

- Фрол скажет, что мы портим металл неправильным испытанием, - заметила я.

- Поэтому пригласим независимого инженера.

- Бестужев пришлет своего.

- Тогда двух.

Разговор пришлось прервать: из дальнего конца двора позвали Захара. Крановщик готовил к перемещению связку коротких балок, а путь загородила пустая вагонетка. До лечебницы можно было обойти корпус, но Герман хотел проверить склад, где лежали остальные детали 37-12.

Мы сели на низкую служебную платформу. Ее толкали двое рабочих, на уклоне тележка шла сама. Ланцев остался опечатывать лабораторный журнал. Захар стоял у ручного тормоза, Герман рядом со мной держал саквояж между ботинками.

- Вы ведь понимаете, что теперь Фрол узнает о проверке пуговицы? - спросила я.

- Уже понял, что мы ищем не только лекарства.

- Это не ответ.

- Да. Скрывать дольше не получится.

- Вы ему доверяли двадцать два года.

- И продолжаю помнить эти годы. Они не исчезли из-за одной записи.

- Но запись не исчезнет из-за этих лет.

Он посмотрел на меня быстро, почти сердито.

- Вы всегда так беспощадны к чужой привязанности?

- К своей тоже.

- Это я заметил.

Платформа повернула между складом и прокатным корпусом. Над рельсами проходил путь парового крана. Связка металла висела сбоку, на безопасном расстоянии. Крановщик поднял руку, показывая, что видит нас.

Захар внезапно выругался.

Платформа не замедлялась.

Он рванул тормоз. Рычаг ушел вниз без сопротивления.

- Прыгайте вправо!

Герман схватил меня за плечи. Захар ударил ногой по деревянному упору и всем весом навалился на бок платформы. Колесо с визгом налетело на башмак. Нас швырнуло на настил возле кирпичной стены.

Сверху лопнула цепь.

Связка балок рухнула туда, где платформа оказалась бы через несколько секунд. Одна заготовка ударила по краю тележки и смяла доски. Вторая покатилась к нам. Захар оттолкнул меня за кирпичный выступ, Герман успел прижаться рядом. Металл остановился, выбив из кладки красную крошку.

Несколько мгновений никто не говорил. Я слышала собственное дыхание и сухой кашель Германа. Очки съехали, левое колено саднило, но ноги двигались. Я ощупала ребра, плечи, голову.

- Захар?

- Здесь.

Он сидел за выступом, держась за предплечье. Кожа была содрана, кость цела.

- Герман?

- Не ранен.

- Вы уверены?

- Пока вы не начали меня раздевать посреди двора - уверен.

- При ушибе груди это был бы не худший исход.

Он неожиданно рассмеялся один раз и тут же замолчал. К нам бежали рабочие. Крановщик кричал, что цепь проверяли утром.

Я перевязала Захару руку из саквояжа. Герман осмотрел разбитую платформу и поднял тормозной рычаг.

- Тяга отсоединена.

- Не сама, - ответил Захар. - Штифт вытащили.

Под обломками тележки нашли металлический стопор, который должен был удерживать связку на грузовой раме. Один край был темным и старым. Второй блестел мелкими ровными бороздами.

Ланцев подошел, тяжело дыша после бега. Присел, не касаясь детали.

- Это тоже неправильное охлаждение?

Захар вытер кровь с пальцев о собственный рукав.

- Нет. Это свежий спил.

Герман посмотрел на смятую платформу, потом на меня.

- Тележку подали по моему приказу, - сказал он.

- И образцы из лечебницы принесла я.

Ланцев выпрямился.

- Значит, тот, кто пилил стопор, рассчитывал сразу на вас обоих.

- Если   еще  раз   полезете  под  падающую   балку,   я   зашью   вам  пальто   прямо  на   теле,   -   сказала   Ульяна.

Она   отмывала  ссадину   на   моем   колене.  Юбку  пришлось  поднять  выше   приличного, дверь перевязочной заперли, а за ней Герман уже дважды спросил, долго ли мы еще.

- Я не лезла. Меня туда привезли.

- Значит, зашью к тележке. Будете знать, на чем кататься.

- С Захаром как?

- Рука цела. Содрал кожу и теперь рассказывает каждому, что спас хозяина, хозяйку и заводскую сумку.

- Сумка пострадала меньше всех.

- Она не спорила, когда ее поднимали.

Ульяна наложила чистую салфетку и выпрямилась. Я хотела опустить юбку, но она придержала ткань.

- Синяк посмотрю.

- Синяк не нуждается в лечении.

- Зато врачу полезно иногда побыть больной. Сразу характер мягче.

За дверью Герман постучал костяшками.

- Варвара?

- Жива ваша Варвара, - крикнула Ульяна. - Не мешайте.

Он отошел к Ланцеву. После падения балок инспектор закрыл испытательный двор и переписывал всех, кто работал у крана.

Ульяна отпустила юбку не сразу. Смотрела на синяк, но думала о другом.

- У Кирилла Алексеевича тоже сначала все складывалось плохо, - произнесла она.

- После операции?

- После последней перевязки. До нее ему тяжело было, но он разговаривал. Меланию спрашивал. Сердился, что Варвара Сергеевна не дает бумаги.

Я села на край стола.

- Расскажите по порядку. Не то, что решили потом. Что видели тогда.

- Поэтому и прошу. Когда долго вспоминаешь, знание сегодняшнего дня прилипает к старой картине.

Ульяна нахмурилась, но возражать не стала.

- Был вечер. Дождь стучал по жестяному отливу. Кирилл Алексеевич был в сознании, жар умеренный. Варвара Сергеевна сняла верхний слой повязки и увидела, что края чистые. Сказала, нужен Артемьев. Не потому, что хуже, а чтобы второй хирург осмотрел.

- Почему не позвали раньше?

- Звали. Герман Алексеевич посылал телеграмму в губернию сразу после операции. Ответили, что доктор в уезде. Потом Варвара сама узнала, где он, и поехала на станцию отправлять новую.

- Кто остался с Кириллом?

- Я, Данила и санитар. Потом привезли рабочего с ожогом лица. Дышал плохо. Я ушла вниз. Данила бегал за инструментами. Когда вернулась, в коридоре стоял Евсей с новым свертком полотна.

- Один?

Ульяна сжала губы.

- Вот тут я раньше себе не верила. За ширмой, у двери палаты, стоял еще мужчина. Лица не видела. Только сапоги и низ серых брюк.

- Почему решили, что инженер?

- Сапоги мягкой кожи, носы узкие. Рабочие в таких по цеху не ходят. И брюки с черным кантом, как у заводских инженеров. Я спросила Евсея, зачем он притащил постороннего. Тот ответил: трубы проверяют, в комнате холодно.

- Мужчина говорил?

- Кашлянул. Или прочистил горло. Я тогда на него не смотрела, потому что Кирилл Алексеевич стонал.

- Кто провел перевязку?

- Евсей сказал, Варвара велела заменить нижний слой. Я поверила. Он столько лет аптекой заведовал. Руки вымыл при мне, ткань пахла кислотой. Я подала щипцы, потом снова позвали к обожженному. Когда вернулась, повязка уже лежала. Мужчины не было.

- Данила видел?

- Он вошел позже. А ночью жар подскочил. К утру рана выглядела так, будто в нее грязь горстями насыпали.

- Почему вы не рассказали Герману про сапоги?

- Рассказала про человека у двери. Он спросил, узнала ли я. Нет. Спросил, могла ли это быть Варвара. Я сказала, что она на станции. Потом Евсей показал запись: перевязку назначила Варвара Сергеевна. Подпись стояла. Сапоги стали мелочью.

- А теперь пуговица сделала их важными.

- Теперь я злюсь, что смотрела на повязку, а не на человека.

- Вы делали свою работу.

- Не утешайте меня, доктор. Я не затем рассказываю.

- Хорошо. Тогда запишем каждое слово и отдельно то, в чем вы не уверены.

Ланцев принял показания сразу. Герман слушал у окна и не перебивал. Когда Ульяна описала серые брюки с кантом, он спросил только, сколько инженеров имели право проверять отопление лечебницы.

- Фрол Данилович и двое его помощников, - ответила она. - Но помощники обычно приходили с трубочистом.

- А в ту ночь?

- Никого из них я не видела. Только ноги за ширмой.

Инспектор подчеркнул последнюю фразу.

- Именно так и оставим. Не «Чарский», не «инженер», а неизвестный человек в форменных брюках и мягких сапогах.

- Удобно для него, - сказал Герман.

- Зато честно для следствия.

Посыльный со станции появился до полудня. Он принес два известия: утренний поезд прибыл с опозданием, а доктор Артемьев уже едет от вокзала. Герман отправил ему телеграмму после проверки аптечного шкафа, попросив осмотреть пациентов и старые записи Кирилла.

Родион Артемьев вошел с дорожным саквояжем, серым от угольной пыли, и сразу потребовал умывальник. Выглядел он так, будто вагон не дал ему ни минуты сна.

- Варвара Сергеевна, - сказал он после короткого поклона. - Мне сообщили, что вы потеряли память.

- Александра, - поправила я по старой привычке и осеклась. - Простите. Здесь меня зовут Варварой. Память я потеряла не всю, медицину сохранила.

- Это я намерен проверить.

- Начните с рук. Вы только что держались за поручень вагона.

Он посмотрел на свои перчатки, потом на меня.

- Уже проверяете вы.

Ульяна повела его мыться.

Через четверть часа Родион вышел в чистом халате. Не стал спрашивать, кто из нас главный, и не стал демонстративно признавать меня хозяйкой лечебницы. Попросил журнал, список тяжелых больных и сведения о смертях после взрыва.

Мы начали со Степана. Артемьев осмотрел рану, проверил живот, послушал дыхание деревянной трубкой и спросил, чем промывали.

- Кипяченой водой. Карболовый раствор использовали только для кожи и инструментов после того, как обнаружили подмену.

- Раньше вы лили кислоту в раны охотнее.

- Раньше я была другим врачом.

Он задержал на мне взгляд, но не продолжил.

У Павла Родион долго проверял чувствительность пальцев. Литейщик терпел, пока игла не коснулась среднего.

- Ай! Вы сговорились? Одна режет, второй колет.

- Если ругаетесь точно, значит, чувствуете точно, - сказал Родион.

- Докторша хоть предупреждает.

- Чтобы вы не дернули рукой, - ответила я.

Родион снял шину, оценил цвет кожи и попросил ослабить одну петлю повязки. Не потому, что пальцы синели, а чтобы оставить место для отека после перевязки. Я согласилась. Прием был разумным, спор ради авторитета сделал бы хуже только Павлу.

В чистой кладовой Артемьев остановился у котла с инструментами.

- Шелковые нити кипятите долго?

- Отдельно. Кетгут не кипятим, выдерживаем в растворе.

- Слишком крепком. Он станет ломким. Лучше шелк там, где можно снять, чем сомнительный кетгут глубоко в ране.

Я не ответила сразу. Он попал точно. Современная стерильная нить не рвалась от каждого неверного движения и не приезжала в промасленной коробке неизвестно откуда.

- Перепроверю время выдержки. До этого используем шелк.

- Прежняя Варвара спорила бы еще минут десять, - заметил он. - Ее телеграмма у меня сохранилась.

Он достал из внутреннего кармана сложенный лист. Бумагу пересекала станционная отметка. Варвара сообщала, что Кирилл после тяжелой операции держится, но ей не нравится нарастающая слабость. Просила Родиона приехать и не уведомлять заводское правление, пока он не осмотрит больного.

- Почему вы не приехали? - спросил Герман. Он все это время стоял у дверей кладовой.

Родион не оправдывался.

- Я был в Клинцах, оперировал женщину с разрывом матки. До станции добрался ночью. Грузовой состав сошел с пути, пассажирские задержали. Я отправил ответ, что выезжаю утром.

- Ответ пришел после смерти Кирилла.

- Знаю. Потом я получил вторую телеграмму. Уже от конторы: помощь не требуется.

- Кто подписал?

- «По поручению правления». Фамилии нет.

Герман прочитал оба листа и положил на стол.

- Варвара вызвала вас, но скрыла от меня.

- Она боялась, что человека из губернии не пустят к больному.

- Я бы пустил.

- Возможно. Но не объясняйте мне, почему я опоздал. Я ехал.

Я ожидала продолжения, однако оба замолчали. Не из вежливости. Каждый понял, что следующий шаг будет уже не о Кирилле, а о собственной вине.

Родион передал телеграммы Ланцеву и вернулся к журналам. Спросил, кто придумал ставить у грязной двери табурет, чтобы ее нельзя было открыть локтем.

- Ульяна, - ответила я.

- Оставьте. Полезнее половины написанных правил.

К трем часам мы закончили обход. Евсей должен был выдать под надзором камфору и принести новую ведомость, но в аптеке его не оказалось. Ульяна нашла на столе ключи. Пальто аптекаря исчезло.

Ланцев послал городового на квартиру, второго на станцию. Я проверила подвал, прачечную и угольный коридор. Решетки оставались опечатанными.

- Сбежал, - сказал Герман.

- Без ключей от аптеки?

- Ключи ему больше не нужны.

- Зато нужны вещи и деньги.

Через час Евсея привели со станции. При нем нашли билет до губернии и мелочь, но ни сумки, ни сменного белья.

- Я ехал к сыну, - заявил он с порога.

- Сын учится в Казани, - напомнил Ланцев.

- Через губернию.

- Последний прямой поезд ушел утром. Вы купили билет до первой пересадки и не взяли багажа.

- Не обязан отчитываться, сколько рубашек мне нужно.

Евсей злился слишком старательно. На виске выступил пот, хотя в кабинете было прохладно.

Инспектор посадил его напротив окна. Герман остался у двери, Родион стоял у письменного стола. Я не хотела превращать разговор в осаду, но отпускать аптекаря после попытки бегства было нельзя.

- Кто был с вами у постели Кирилла во время последней перевязки? - спросил Ланцев.

- Ульяна Матвеевна.

- Кроме нее.

- Никого.

- Человек в инженерной форме.

- Она ошиблась.

- Где девятнадцать свертков полотна?

- Варвара Сергеевна забрала.

- Через решетку?

- Не знаю.

- Кто велел разбавлять кислоту?

Евсей побелел.

- Я ее не разбавлял.

Герман шагнул от двери. Аптекарь вжал плечи и посмотрел не на инспектора, а на меня.

- Я не стану говорить при нем.

- При ком? - спросил Ланцев.

- При Германе Алексеевиче.

В комнате стало тесно от одного молчания.

- Почему? - спросил Герман.

- Потому что вы все равно выберете завод.

- Вы обвиняете меня?

- Я ничего не сказал.

- Именно это и сделали.

Ланцев поднял ладонь.

- Герман Алексеевич, выйдите.

- В моем кабинете допрашивают моего аптекаря по делу о смерти моего брата.

- Поэтому вам особенно полезно не мешать.

Герман посмотрел на меня. Я не кивнула и не попросила. Решение должно было остаться его.

Он вышел и закрыл дверь.

Евсей вытер рот ладонью.

- Не здесь. Стены слушают.

- Тогда где? - спросила я.

- В аптечном подвале. После вечернего обхода. Одиннадцать часов.

- Почему подвал?

- Там есть то, что вам нужно увидеть.

- Вы принесете или покажете сейчас.

- Не могу. Если полезу при городовом, до ночи не доживу.

- После попытки побега вы будете под надзором.

- Сделайте вид, что отпустили в комнату. Пусть один человек стоит у двора, не у двери. И приходите без мужа.

Ланцев устроил видимость свободы: Евсея отвели в аптечную комнату, городовые отошли в соседний коридор. Инспектор должен был войти в подвал следом за мной. Герман сказал:

- Я буду во дворе.

- Он запретил вам приходить.

- Я не войду, пока не позовете.

- А если не позову?

- Через десять минут войдет Ланцев. Я останусь снаружи и постараюсь пережить это унижение.

Родион, проверявший вечернюю температуру Степана, поднял голову.

- Возьмите лампу с закрытым стеклом. В подвалах после дождей бывает плохая тяга.

К одиннадцати лечебница успокоилась. Не затихла: кто-то кашлял, скрипела койка, Ульяна переставляла таз. Но дневной поток иссяк. Я прошла к аптеке, не включая свет в коридоре.

Дверь в комнату Евсея была открыта. Постель смята, пальто висело на спинке стула. Самого аптекаря не было.

К подвалу вела узкая лестница за шкафом. Снизу не пробивалось света.

- Евсей Яковлевич?

Ответа не последовало.

Я подняла лампу. Пламя стало ниже, хотя фитиль я не трогала. Воздух не пах газом, но в висках внезапно сдавило.

Не входить.

Я отступила на площадку и распахнула окно коридора.

- Ланцев!

Инспектор появился у двери, за ним сразу Герман. Он не стал напоминать, что обещал ждать во дворе.

- Плохая тяга, возможно печной газ, - сказала я. - Лампу вниз не нести. Открыть наружную отдушину.

Герман дернул дверь подвала. Заперто снаружи новым навесным замком.

- Ключ у Евсея? - спросил Ланцев.

- Если он внутри, ключ ему не поможет.

С улицы разбили маленькое подвальное окно. Потянуло холодным воздухом. Герман лег на пол у проема и посветил вниз отраженным светом коридорной лампы.

За дверью, у нижней ступени, виднелась неподвижная рука аптекаря.

Герман поднялся.

- Лом, - сказал он. - Быстро.

Лом принес Данила, но дверь подвала не поддалась с первого удара.

Герман бил возле дужки замка, Ланцев держал фонарь в коридоре, а я стояла у распахнутого окна и считала минуты. Из разбитой подвальной отдушины тянуло наружным воздухом. Этого было мало.

- Еще раз, ниже, - сказал инспектор.

Дерево треснуло. Замок остался висеть на скобе, зато доска отошла от косяка.

Герман шагнул к лестнице.

- Стойте.

- Он там уже несколько минут.

- И второй пострадавший нам не нужен. Мокрая ткань на лице от печного газа не защитит.

- Тогда как его достать?

Я легла на пол, где воздух был чище, и посмотрела вниз. Евсей лежал поперек нижней ступени. До него оставалось шагов восемь. Пламя фонаря возле порога снова уменьшилось.

- Сначала сорвите дверь целиком. Потом веревку и длинный крюк.

Данила побежал в прачечную. Герман с Ланцевым выломали вторую доску. Мы распахнули дверь и еще одно окно в аптечной комнате, создав сквозняк. Только когда пламя перестало синеть, Герман обвязался веревкой.

- Вы не спускаетесь один, - сказала я.

- Я буду у верхних ступеней. Крюком подтяну его за одежду.

- Если закружится голова, сразу назад. Не проверяйте себя на выносливость.

- Вы разговариваете со мной как с Павлом.

- Павел хотя бы лежит, когда ему велено.

Ланцев удерживал веревку. Герман спустился на две ступени, лег ниже и зацепил длинным кочережным крюком пояс аптекаря. Евсей не шевельнулся. Первый раз ткань выскользнула. Второй крюк вошел под ремень.

- Тяните.

Мы выволокли аптекаря по ступеням. Герман поднялся сам, но у порога его качнуло. Я схватила его за рукав и усадила у окна.

- Голова?

- Немного.

- Сидите.

- Евсей.

- Им занимается Родион.

Артемьев прибежал босиком, в накинутом поверх рубахи халате. Опустился возле аптекаря, проверил дыхание и пульс.

- Жив. Дышит редко. На воздух его.

Евсея перенесли в пустую приемную с открытыми окнами. Мы сняли тесный ворот, растирали конечности, согревали туловище и помогали дыханию. Родион работал без суеты, но каждые несколько минут смотрел на зрачки.

- Сколько он там пробыл? - спросил он.

- Не знаем.

- Последний раз видели около десяти, - сказал Ланцев. - В подвал должен был войти к одиннадцати.

- Часа хватило бы, чтобы не вынести живым.

- Значит, его заперли позже, - сказала я. - Или газ пустили не сразу.

На щеке Евсея темнел свежий кровоподтек. Вероятно, ударили прежде, чем столкнуть вниз. В правой ладони осталась щепка от двери, будто он пытался выбраться.

Он не приходил в сознание. Дыхание стало ровнее, кожа постепенно потеряла серый оттенок, но на голос аптекарь не отвечал.

- До утра останусь с ним, - сказал Родион. - Если начнутся судороги, зовите сразу.

- Он сможет говорить?

- Сначала пусть сможет открыть глаза.

Герман стоял у стены, пока я не заставила его сесть и не проверила пульс. Голова у него уже не кружилась. Он сердился, что я трачу время, но возражал молча.

Ланцев вернулся из подвала после проветривания. В руках держал железную заслонку, завернутую в мешковину.

- Дымовой ход перекрыли, а боковую тягу открыли в подвал. Болты свежие. Кто-то знал устройство печей.

- Круг тот же, - сказал Герман. - Инженерная служба.

- И печники.

- Печник не знал, что Евсей попросит ночную встречу.

- Значит, услышали разговор или следили за аптекарем.

Я вспомнила его слова: стены слушают. Он боялся не пустого коридора.

- В подвале есть то, что он хотел показать, - сказала я.

- Утром осмотрим при свидетелях, - решил Ланцев. - Сейчас ничего не трогать.

Утро не дало нам этого часа.

Едва закончился первый обход, к проходной подкатили три экипажа. Из первого вышел Лукьян Бестужев в меховом воротнике, хотя день был не по сезону теплым. За ним появились двое железнодорожных инженеров, секретарь и господин с кожаной папкой. Фрол встретил их у конторы.

- Комиссию ждали через неделю, - сказал Герман.

- График строительства меняется быстрее ожиданий, - ответил Бестужев. - Первая ферма готова к нагрузочной пробе. Мне сообщили, вы решили задержать заказ из-за сломанного крюка.

- Из-за металла, который не выдержал контрольного удара.

- Один образец. Его уже проверяет наш инженер.

- Ваш инженер еще не видел опечатанные части.

Бестужев улыбнулся, словно Герман поймал его не на лжи, а на неточной формулировке.

- Тем лучше. Посмотрим вместе.

Я подошла к ним с журналом травм. Не спала почти всю ночь, колено ныло под повязкой, но возвращаться в палату не собиралась.

- Испытание фермы нужно отложить, - сказала я.

Бестужев снял перчатку и поклонился.

- Варвара Сергеевна. Рад видеть вас на свободе.

- Я под надзором.

- Тем более ценю ваше участие. Однако мостовая комиссия не лечит людей.

- Зато люди потом по этому мосту поедут.

Фрол подошел ближе.

- Доктор обнаружила совпадение между несколькими травмами и номером плавки. Мы проверяем. Но ферма изготовлена из другой партии.

- В ее креплениях стоят детали 37-12, - возразил Захар. Он принес сборочную ведомость. - Вот номера.

- Второстепенные накладки, - сказал Фрол. - Они не несут основной нагрузки.

- Вчера второстепенный стопор едва не убил троих.

Бестужев посмотрел на смятую платформу у склада.

- Мне сказали, оборвалась цепь.

- Стопор спилен, тормоз разобран, - ответил Ланцев. - Дело внесено в проверку.

- На крупном заводе всегда найдется недовольный. Не следует смешивать саботаж с качеством мостовой стали.

- Я не смешиваю, - сказала я. - В этом журнале пять травм от деталей одной плавки. Все произошли при холоде или в холодной смене. Вчера складской образец сломался от первого удара, а контрольный выдержал три.

Один из железнодорожных инженеров протянул руку к журналу. Фрол опередил его.

- Медицинские записи не показывают состав стали. Мастер мог перегрузить крюк, рабочий неправильно поставить ось, холод только ускорил обычный износ.

- Поэтому я не предлагаю вам лечить переломы по номеру балки. Предлагаю не нагружать конструкцию, пока независимая лаборатория не сравнит металл.

- Независимая проверка займет месяц, - сказал Бестужев. - Река встанет, доставка остановится, контракт будет сорван.

- Лучше контракт, чем поезд.

Фрол повернулся к Герману.

- Ты допустишь, чтобы врач отменил инженерное испытание?

Герман взял у Захара ведомость.

- Испытание пройдет без людей на ферме. Нагрузку уменьшить на четверть. При первом отклонении остановить.

- Герман, - сказала я.

- Если конструкция опасна, нам нужны данные, которые примет комиссия. Иначе Бестужев испытает ее завтра без нас.

Это было не то решение, которого я хотела. Но он не отмахнулся от риска и не доверил испытание Чарскому. Герман назначил Захара к лебедке, Ланцева к журналу нагрузки, а сам пошел на сборочную площадку.

- Без людей на ферме, - повторила я.

- Без людей.

Испытуемая ферма перекрывала береговой пролет моста между каменными опорами. Русловые пролеты уже стояли дальше над водой, но движение по ним не открывали. Прочность проверяли грузовыми платформами: рельсовый путь проходил по верхнему поясу, а вес передавался через тележки с чугунными болванками.

Рабочих убрали вниз. У лебедок остались Захар и двое мастеров. Герман проверил тормозные собачки сам. Я стояла за ограждением рядом с комиссией. Родион остался в лечебнице с Евсеем, но прислал Данилу с носилками и перевязочной сумкой.

Первая платформа вошла на ферму. Металл отозвался гулом, конструкция осела едва заметно. Ланцев записал показание стрелки.

Вторая остановилась у середины. Фрол поднял руку.

- Прогиб в норме.

Герман велел подождать. Обошел опору, посмотрел на соединения, дал знак продолжать.

Третья тележка двигалась медленно. Колеса сделали несколько оборотов.

Изнутри фермы донесся хруст.

- Стоп! - крикнул Герман.

Захар схватил тормоз. Лебедка остановилась, но нагруженная платформа по инерции прошла еще немного. Одна из нижних балок выгнулась. На ее поверхности побежала темная линия.

Рабочий у дальней опоры не успел отойти. Крепежная накладка сорвалась и ударила его по ноге. Второго сбила поперечина.

Герман бросился к ручному вороту, чтобы снять натяжение. Я увидела, как рукоять дернулась назад. Его правая кисть оказалась между металлическим рычагом и ограничителем.

Он отшатнулся, прижал руку к груди, но не упал.

Балка лопнула.

Ферма просела одним краем. Тележки удержались на рельсах, зато две поперечины легли на площадку, прижав рабочих. Пыль закрыла обзор.

- Никому не входить под груз! - крикнула я. - Сначала закрепить тележки!

Несколько человек уже рванулись к товарищам. Захар остановил их и потребовал башмаки под каждое колесо. Фрол велел поднять балку краном.

- Кран потянет ферму за поврежденный пояс, - возразил Герман. Лицо у него побелело. - Ставьте винтовые домкраты с двух сторон.

- Вам в лечебницу, - сказала я.

- Сначала людей.

- Тогда сядьте у ограждения и держите руку выше.

- Я могу помочь.

- Можете потерять сознание под второй балкой.

Он хотел спорить, но посмотрел на кисть. Пальцы быстро отекали, на ладони появилась кровь. Герман сел.

Первый рабочий лежал на боку, нога была зажата ниже колена. Он ругался и пытался выдернуться.

- Не тяните, - сказала я, опускаясь рядом. - Как зовут?

- Савва.

- Савва, шевелите пальцами стопы.

- Не вижу их.

- Я вижу. Шевелите.

Пальцы дрогнули. Кровоток сохранялся. Пока ставили домкраты, я подложила под голову свернутое пальто и запретила давать воду. Второй пострадавший, Игнат, был прижат поперечиной за таз, но дышал ровно и оставался в сознании. Крови снаружи почти не было, что не означало безопасности.

- Доктор, у меня внутри все цело? - спросил он.

- Сейчас не знаю.

- А сказать, что цело, нельзя?

- Можно. Только балка от этого легче не станет.

- Тогда молчите. Жена потом обругает за лишнюю надежду.

Домкраты поднимали металл поочередно, на толщину доски. Захар подкладывал деревянные клетки, чтобы балка не упала при срыве винта. Савву освободили первым. Голень была сломана, кожа цела. Игната вытаскивали на жестком щите, не сгибая туловище.

Когда обоих унесли, Герман позволил осмотреть руку. Два пальца двигались, третий отвечал болью, четвертый почти не сгибался. На тыльной стороне проступала деформация.

- Вероятно, сломана пястная кость. Возможно, не одна.

- Потом.

- Сейчас повязка, потом шина. Ворот вы этой рукой больше не тронете.

- Я понял.

Так покорно он отвечал только когда боль уже отнимала силы.

Я промыла рану и обернула кисть, не затягивая. Фрол спорил с комиссией возле излома. По его словам, разрушилась накладка, а не основная балка. Захар позвал Германа.

- Сюда посмотрите.

На отлетевшем куске виднелось заводское клеймо: буква «Р» между двумя черточками. У края излома металл расслоился. Под верхним знаком открылся второй, старый и частично сбитый: корона над литерами, которых на «Рубеже» не использовали.

- Чужое клеймо, - сказал Захар. - Поверх набили наше.

Железнодорожный инженер Бестужева наклонился ближе.

- Это металл Городецкого завода. Их низшую партию продавали для хозяйственных построек, не для мостов.

Фрол выпрямился.

- Кусок могли подменить на складе.

- Тогда подменены сборочные ведомости, контрольные пробы и клеймо, - сказал Герман. - Слишком много случайностей для одного куска.

Бестужев застегнул перчатку.

- Испытание прекращаем до разбирательства. Господина Корженевского нужно отвести к врачу.

- Я уже у врача, - ответил Герман.

С проходной бежал телеграфист, размахивая двумя лентами. Остановился перед нами, не зная, кому отдать первым.

- Герман Алексеевич, срочно от железнодорожного управления. И от правления завода.

Герман протянул левую руку.

В первой телеграмме сообщалось: через двое суток по готовому участку моста пройдет пробный пассажирский поезд с членами губернской комиссии. Остановить движение мог официальный приказ владельца завода, заверенный правленческой печатью.

Вторая была короче. По представлению Лукьяна Бестужева правление объявляло Германа временно неспособным единолично распоряжаться предприятием до врачебного освидетельствования.

- Где печать? - спросила я.

Секретарь конторы сглотнул.

- У главного инженера. Фрол Данилович утром забрал ее для документов комиссии.

- Пальцы разожмите.

- Они разжаты.

- Нет, вы пытаетесь удержать край стола.

Герман посмотрел на правую руку так, будто та нарушила его распоряжение. Кисть отекла, костяшка безымянного пальца ушла ниже соседних. Кровотечение из ладони остановилось, но повязка уже пропиталась по краю.

Мы заняли малую операционную. За стеной Родион осматривал Игната, придавленного поперечиной. Савве вправляли голень в соседней комнате. Евсей лежал в приемной под наблюдением Ульяны и по-прежнему не открывал глаза.

- У меня два дня, - сказал Герман. - Наложите повязку, остальное потом.

- Через два дня кость не станет удобнее.

- Мне нужно работать с чертежами.

- Левой рукой переворачивайте листы. Правая будет на шине.

- Варвара.

- Герман.

Он замолчал. Я разрезала вчерашнюю повязку и промыла ладонь. Рана была неглубокой. Главная беда скрывалась под кожей: вероятный перелом четвертой пястной кости и сильный ушиб соседних.

Родион вошел, закончив с рабочими.

- У Игната таз, кажется, цел. Большой ушиб, наблюдать за животом. У Саввы простой перелом, если у него вообще бывает что-нибудь простое. Кричит, что жена убьет его раньше, чем кость срастется.

- Евсей?

- Дышит ровно. Сознания нет.

Он посмотрел на кисть Германа.

- Смещение есть.

- Вижу.

- Помощь нужна?

- Подержите предплечье.

Герман перевел взгляд с него на меня.

- Вы оба будете обсуждать мою руку так, будто меня здесь нет?

- Можем выйти, - предложил Родион.

- Оставайтесь.

Я объяснила, что собираюсь сделать. Не обещала безболезненности и не называла повреждение мелким. После вправления пальцы придется удерживать в правильном положении, кисть не нагружать несколько недель, затем возвращать движение постепенно.

- Несколько недель? - переспросил Герман.

- Да.

- Через несколько недель мост уже примут или закроют.

- Кость об этом не знает.

Он отвернулся к окну. Родион дал ему сложенный ремень, чтобы сжать зубами, но Герман положил ремень на стол.

- Начинайте.

Вправление заняло меньше минуты. Эта минута показалась длиннее испытания фермы. Герман не закричал, только один раз резко выдохнул и левой рукой вцепился в край табурета. Я наложила деревянную шину от предплечья до пальцев, подложила вату и зафиксировала так, чтобы видеть их цвет.

- Если он снимет, скажите мне, - обратилась я к Родиону.

- Почему мне?

- Потому что Ульяна может прибить шину гвоздями.

Из коридора немедленно донеслось:

- Все слышу!

Герман устало усмехнулся.

- Теперь я могу идти?

- Сначала вода и четверть часа сидя. Потом кабинет. Не на испытательный двор.

- Его уже опечатали.

- Значит, хоть один разумный запрет исполняется без спора.

В кабинет конторы мы пришли вместе. На столе лежало уведомление об отстранении Германа. Правленческая печать исчезла вместе с Фролом. Секретарь утверждал, что главный инженер уехал с Бестужевым осматривать мостовые опоры и вернется к вечеру.

- Послать верхового, - распорядился Герман.

- Уже послали, - ответил секретарь. - Охрана железнодорожного склада его не пропустила.

- Это мой мост и мой инженер.

- С сегодняшнего утра склад передан комиссии.

Ланцев принес еще одну плохую новость. Официальную лабораторию закрыли, журнал и контрольные образцы изъяли железнодорожные инженеры.

- На каком основании? - спросил Герман.

- Сохранность доказательств. Бумага подписана Бестужевым и двумя членами правления.

- Независимыми членами?

- Один его племянник. Второй должен заводу за поставку рельсов.

- Очень независимая пара, - сказала я.

Захар поставил возле двери деревянный ящик.

- Все забрать не успели. Это обрезки со склада, кусок лопнувшей балки и два старых крюка. Номера переписал при мастерах.

- Где испытаем? - спросил Герман.

- В кузнице можно сделать изгиб и удар. Состав не определим. Но сравним, как ломаются.

- Нужен человек, чью запись примет комиссия.

Родион, оставшийся у порога, сказал:

- В губернской технической школе есть преподаватель материаловедения. Я с ним знаком. Он не любит заводчиков одинаково, независимо от фамилии.

- Сколько ехать?

- Если послать образцы сейчас, ответ будет не раньше завтрашней ночи.

- Посылайте.

- Я останусь с ранеными и Евсеем. Данила отвезет ящик, если дадите дрезину.

Герман кивнул, потом поморщился. Боль подбиралась к локтю, лицо стало серее.

- Вам нужен морфий, - сказал Родион.

- Наконец разумный человек.

- Небольшая доза.

- Достаточная, чтобы я мог думать.

Я посмотрела на часы. Врач Бестужева должен был прибыть для освидетельствования через двадцать минут. Если Герман получит сильную дозу, сонливость, суженные зрачки и замедленная речь окажутся в заключении. Бестужеву даже не придется лгать слишком заметно.

- После осмотра, - сказала я.

- Сейчас.

- Сильного обезболивания не дам.

- Вы только что вправляли мне кость без него.

- Потому что вы отказались ждать подготовки эфира. Теперь речь не о процедуре, а о заключении врача.

- Мне плевать на его заключение, если я не могу собрать мысль.

- Вам станет еще труднее ее удерживать под морфием.

Он встал так резко, что задел шиной чернильницу. Я успела поймать ее.

- Когда рабочий корчится от боли, вы не спрашиваете, выгодно ли ему остаться ясным.

- Спрашиваю, не повредит ли лекарство дыханию, животу, сознанию. Сейчас риск другой, но он есть.

- Удобно. Любое ваше решение можно назвать медицинским.

Фраза попала точнее, чем он, вероятно, хотел. Я поставила чернильницу на место.

- Можете потребовать другого врача. Родион рядом.

Артемьев не вмешался. Герман посмотрел на него.

- Вы дадите?

- Малую дозу после осмотра. До него я бы тоже подождал.

- Прекрасно. Два врача решили, что правление важнее моей руки.

- Нет, - сказала я. - Мы решили, что двадцать минут боли не стоят сотен людей в поезде. Вы можете злиться на меня все двадцать.

- Уже начал.

Он сел. Я обложила шину холодными салфетками и проверила пальцы. Герман не поблагодарил, я не ждала.

Пока он терпел, мы работали. Я разложила медицинский журнал и выписала все повреждения, связанные с лопнувшими крюками, осями, креплениями и балками. Не только тяжелые. Ушибы из цеховых книг тоже имели значение, если повторяли номера плавок.

Захар сидел напротив и вспоминал детали.

- У Карпа ось на тележке лопнула у склада, - сказал он. - В лечебницу не пошел, неделю хромал.

- Дата?

- После Покрова прошлой осенью. Точнее в сменной книге.

- Не угадывайте. Найдем запись.

- А у Еремея скоба на кране...

- Номер есть?

- Нет.

- Тогда отдельно, без вывода.

Герман левой рукой делал пометки на полях. Почерк выходил крупным, чернила размазывались. После третьей кляксы он отдал перо секретарю и начал диктовать.

Врач Бестужева прибыл ровно в назначенное время. Доктор Соломин оказался маленьким сухим человеком с аккуратной бородой и раздраженным взглядом. Он прочитал мое описание травмы, проверил пульс Германа, расспросил о головокружении после подвала.

- Печным газом дышали? - спросил он.

- Недолго.

- Сознание теряли?

- Нет.

- Тошнота, двоение, звон?

- Нет.

- Обезболивающее получали?

- Нет, - ответил Герман и посмотрел на меня.

Соломин проверил зрачки, попросил назвать дату, перечислить членов правления и объяснить, почему испытание остановили. Герман отвечал коротко и точно. Когда врач потребовал решить в уме стоимость остановки цеха, он назвал сумму быстрее секретаря.

- Физическое повреждение правой кисти, - подвел итог Соломин. - Признаков помрачения сознания нет. Однако боль и бессонная ночь могут ухудшать суждение.

- Могут или ухудшают? - спросил Ланцев.

- Потенциально могут.

- Тогда так и пишите.

Соломин недовольно поджал губы, но написал. Заключение не возвращало Герману полномочия автоматически, зато лишало Бестужева готового доказательства недееспособности.

- Теперь морфий, - сказал Герман.

- Малую дозу, - напомнила я.

- Я помню каждое слово этого утра.

- Это хороший признак для освидетельствования.

- И плохой для нашего брака.

Родион отвернулся к окну. Захар вдруг очень заинтересовался дном деревянного ящика.

Я ввела лекарство. Через некоторое время напряжение в лице Германа ослабло, но он не заснул. Мы продолжили список. К обеду набралось больше десятка происшествий, семь из них имели совпадающие номера или детали из одних складских партий. Ланцев заверил каждую выписку из цеховых книг.

Данила уехал с образцами на дрезине. Родион вернулся в лечебницу: у Игната усилилась боль в животе, Евсей начал стонать, но глаз не открыл. Я собиралась идти с ним, когда секретарь телеграфа прибежал в контору.

- Линия не принимает ваши депеши, Герман Алексеевич.

- Неисправна?

- Станция отвечает на служебные сообщения. Наши возвращают с отметкой «по распоряжению правления».

- Бестужев блокировал телеграф, - сказал Ланцев.

- Пошлите человека верхом в городскую контору.

- Уже послал. Там требуют подпись действующего правления.

Герман прошел к большому чертежному столу. На листе была схема моста с отметками временных опор. Он попытался развернуть бумагу правой рукой, я перехватила край.

- Шина.

- Не начинайте.

- Я не начинаю. Напоминаю.

- Тогда держите этот угол.

Мы разложили чертеж вдвоем. На бумаге мост выглядел послушным: линии сходились, нагрузки распределялись, опоры стояли на расчетных местах. Ни одна линия не показывала чужого клейма под знаком «Рубежа».

Герман продиктовал официальный приказ начальнику станции. Указал результаты испытания, раненых, обнаруженное клеймо и запретил выпускать пассажирский состав на мост до независимой проверки. Подписал левой рукой. Подпись вышла неровной, но узнаваемой.

- Печать, - сказал секретарь.

- Без нее. Пусть начальник станции письменно откажется.

Приказ повезли с двумя свидетелями. Мы ждали в лечебнице. Я осмотрела Игната: живот оставался мягким, пульс не учащался. Евсей ненадолго приоткрыл глаза, но не узнал Ульяну и снова провалился в беспамятство. Родион не позволил задавать вопросы.

К вечеру вернулся посыльный. Лошадь была в пене, на сапогах всадника засохла глина. Он протянул Герману сложенный приказ.

Под текстом стояла новая строка рукой начальника станции: «К исполнению не принят ввиду отсутствия печати правления».

Герман прочитал ее дважды.

- Он хотя бы остановил подготовку состава? - спросила я.

- Нет, Варвара Сергеевна, - ответил посыльный. - Велел передать: без печати поезд пойдет по расписанию.

Павел Громов поднялся в кабину заводского локомотива раньше меня.

Правая рука висела на перевязи. Левой он держался за поручень, а Дарья снизу перечисляла все способы, которыми покалечит мужа, если тот упадет.

- В палату, - сказала я.

- Уже выписали.

- Я вас не выписывала.

- Ульяна Матвеевна сказала, лежать больше незачем.

- Ульяна сказала, можно ходить по двору.

- До локомотива я по двору и дошел.

Дарья посмотрела на меня.

- Я ему то же самое объясняла. Не понимает человеческой речи.

- Понимаю. Просто не слушаю, - ответил Павел.

Герман появился у паровозной будки в пальто, наброшенном поверх перевязи. Шина на правой кисти делала рукав тесным. После вчерашнего морфия он поспал несколько часов, но боль вернулась вместе с ясностью.

- Павел знает подъездные пути и ручные стрелки, - сказал он. - Правая рука ему сегодня не понадобится.

- Это вы решили?

- Нет, - отозвался Павел сверху. - Я. Он только не выгнал.

Дарья сунула мужу сверток с хлебом и поцеловала в щеку так сердито, будто ставила печать.

- Вернись с той же рукой, какая есть.

- Она никуда не денется.

- Про пальцы ты тоже так говорил.

Он перестал улыбаться и кивнул.

Удерживать Павла силой я не имела права. Температуры не было, кровоток в пальцах сохранялся, рана не беспокоила. Дорога до станции занимала меньше часа. Я предупредила: никаких рычагов поврежденной рукой, никаких прыжков с подножки и возвращение при усилении боли.

- А дышать можно? - спросил он.

- Пока да.

Родион остался в кузнице с Захаром. Они проводили повторные испытания обрезков и готовили протокол для комиссии. Евсей на рассвете открыл глаза, но не мог связно назвать ни человека в подвале, ни причину побега. Игнат и Савва оставались в лечебнице, поэтому Артемьев отказался ехать с нами.

- Если остановите поезд, привезите обратно не толпу, а одного ответственного чиновника, - сказал он. - У нас койки заняты.

- Очень поддержали, - ответила я.

- Поддержка бывает разная. Я вот бинты приготовил.

Маленький заводской локомотив использовали для вагонеток с углем. Машинист Аким Луков не спрашивал, имеем ли мы право занимать путь. Герман показал ему отказ начальника станции и приказал идти по заводской ветке до соединения с магистралью.

- Если стрелка закрыта? - спросил Аким.

- Остановитесь перед ней.

- А если охрана?

- Не давите охрану.

- Это я и сам понимаю. Спрашиваю, кто будет объяснять.

- Я.

- Тогда поехали.

В кабине было тесно. Аким и кочегар занимали свои места, Павел устроился возле бокового окна, Герман стоял, опираясь левым плечом о стену. Я села на ящик для инструмента. Локомотив дернулся, выпустил пар и покатился мимо складов.

Мы не собирались останавливать состав телами и не везли динамит, как уже рассказывали у проходной. План был проще: вручить приказ начальнику станции при свидетелях, потребовать поставить красный сигнал и задержать поезд до решения комиссии. Без печати он мог снова отказать, но теперь Герман привез медицинское заключение Соломина, протокол разрушения фермы и два опечатанных образца.

- Если не примет? - спросила я.

- Займем заводским локомотивом выезд на мост.

- Он вызовет жандармов.

- Пусть сначала остановит поезд, чтобы они могли приехать.

Павел обернулся от окна.

- В рабочей столовой спорят, кого посадят первым. На вас ставят меньше, Варвара Сергеевна. Женщина и доктор.

- А на вас?

- Дарья поставила на Германа Алексеевича. Говорит, я в тюрьме отдохну и опять полезу куда не просят.

Герман спросил:

- Она всегда так шутит?

- Когда боится.

На следующем повороте разговор прекратился. Заводская ветка шла вдоль реки. Между голыми деревьями показался мост. У берегового пролета стояли деревянные подпорные клетки. На верхнем поясе работали люди, разбирая временный настил.

- Почему они снимают опоры? - спросила я.

Герман подошел к окну.

- Не снимают. Выбивают клинья, готовят к снятию.

- До испытания?

- После принятой нагрузки опоры должны освободить, чтобы ферма держала собственный вес.

- Но нагрузку вчера не приняли.

Он наклонился, всматриваясь.

- Именно.

Люди внизу заметили локомотив и замахали. Аким сбросил пар. Один рабочий подбежал к ветке.

- Фрол Данилович велел к полудню убрать все клетки! - крикнул он. - Комиссия едет поездом!

- Не трогать, - приказал Герман. - Ни одного клина.

- Нам сказали, мост принят!

- Кто подписал?

- Бумагу не видели. Мастер передал.

Герман велел Акиму продолжать. Мы проехали вдоль моста к соединительной стрелке. Красный флажок на ней показывал, что заводская ветка закрыта. Возле будки стояли двое железнодорожных сторожей.

- Дальше нельзя, - сказал старший. - Распоряжение управления.

- Мне нужно к начальнику станции.

- Пешком можете. Локомотив остается.

- Поезд еще не готов?

Сторож посмотрел в сторону напарника.

- Какой поезд?

- Пробный пассажирский.

- По расписанию завтра.

- Не лгите, - сказал Павел. - Стрелку смазали сегодня и обходчик ушел к мосту.

Старший сторож потянулся к свистку.

Из станционной будки выбежал мальчишка-посыльный. Он кричал еще до того, как добрался до нас:

- Состав вышел! Из Городца вышел полчаса назад!

Герман спрыгнул на землю. Я последовала за ним, Павел спустился осторожнее.

- Поезд должны были отправить завтра утром, - сказал Герман.

- Лукьян Петрович велел сегодня. Сказал, путь свободен и комиссия уже в вагонах.

- Когда будет здесь?

- Минут через двадцать. Может, раньше. Машинисту приказали не задерживаться.

Бестужев не просто отказался ждать. Он посадил чиновников и пассажиров в поезд, чтобы остановка стала скандалом, а проезд по мосту выглядел фактом, который уже нельзя отменить.

Герман повернулся к сторожу.

- Открывайте заводскую стрелку.

- Не имею права.

- Тогда дайте красный фонарь.

- Сигнальный инвентарь у начальника.

Аким высунулся из кабины.

- У меня есть. Для маневров.

Он достал квадратный фонарь с красным стеклом. Герман взял его левой рукой.

- Я пойду к мосту. Аким, локомотивом путь не занимать, чтобы состав мог уйти на запасной. Павел, знаете стрелку к грузовому тупику?

- Это не тупик. Старая разгрузочная ветка, там места на весь состав.

- Сможете перевести?

Павел посмотрел на перевязанную руку.

- Левой и плечом.

- Не сможете, скажите сейчас.

- Смогу.

- Я пойду с вами, - сказала я Герману.

- Останьтесь у стрелки.

- Если вас собьют, у стрелки врач будет бесполезен.

- Если меня собьют, врач на пути тоже пострадает.

- Тогда постарайтесь не доводить разговор до колес.

Он хотел возразить, но времени не осталось. Мы пошли вдоль рельсов к мосту. Ланцев не приехал с нами, официальных полномочий у Германа не было, печать находилась у Фрола. Оставался красный свет, который машинист обязан увидеть.

Гудок донесся из-за поворота.

Павел навалился на рычаг стрелки. Тот не двигался.

- Замок! - крикнул он.

Сторож у будки сделал шаг назад.

- Ключ у начальника.

Павел осмотрел замок.

- Не станционный. Проволокой закрыли.

Аким принес кусачки. Павел удерживал цепь ногой, кочегар перекусил проволоку. Рычаг пошел туго. Павел уперся плечом и перевел остряки к разгрузочной ветке.

- Готово!

Поезд появился на прямом участке. Черный паровоз тянул багажный и четыре пассажирских вагона. Скорость была не предельной, но тормозной путь оставался длинным.

Герман вышел между рельсами и поднял красный фонарь.

- Теперь в сторону, - сказала я.

- Еще не видит.

Машинист дал длинный сердитый свисток.

- Видит. Уходите!

Герман отступил только когда из-под колес пошел резкий скрежет. Поезд качнулся, паровоз свернул на разгрузочную ветку и прошел мимо нас. Павел держал рычаг, пока последний вагон не миновал стрелку. Лишь после этого отпустил и согнулся, прижимая перевязанную руку к груди.

- Повредили?

- Нет. Дернуло в пальцах.

Я проверила повязку. Крови не было, пальцы теплые. Дарья все равно получит повод для длинного разговора.

Состав остановился на запасном пути. Двери вагонов распахнулись. Люди выходили на насыпь, кто-то ругался из окна. Они ехали не только как комиссия: Бестужев продал места купцам, журналистам и чиновничьим семьям, превратив первый проход по мосту в представление.

- Кто остановил? - кричал толстый мужчина в дорожной шубе. - У меня жена едва с полки не упала!

- Хозяин завода сошел с ума!

- Нас держат посреди поля!

Лукьян Бестужев вышел из первого вагона, за ним Фрол и председатель губернской комиссии.

- Корженевский, - сказал Бестужев, - вы перевели пассажирский состав на служебную ветку без разрешения. Среди людей есть пострадавшие?

- Если есть, я осмотрю, - ответила я.

- Вы еще и врача привели для своей паники.

- Я врач завода.

Герман передал председателю протокол вчерашнего разрушения и заключение Соломина.

- Мост не принят. Временные подпорки стоят. Вчера ферма лопнула на уменьшенной нагрузке.

Фрол покачал головой.

- Разрушилась дефектная накладка. Ее заменили ночью. Опоры не сняли только из осторожности.

- Ваши люди уже выбивали клинья, - сказала я.

- Так положено перед испытанием собственным весом.

- Пассажирский поезд не испытательный груз, - заметил один из инженеров комиссии.

Толпа теснилась ближе. Им нужны были не документы, а понятный ответ, почему поезд не идет.

- Пустите хотя бы локомотив! - крикнули с насыпи.

- Если выдержит, поедем!

Председатель комиссии не хотел принимать решение под крики. Он осмотрел мост издали, поговорил с инженерами и предложил контроль без людей.

Последний багажный вагон в составе был пуст. Его отцепили, заводской локомотив подал вагон к мосту на длинном тросе. Машинист и рабочие оставались за опорой. На вагоне не было ни человека, ни груза, только тормозную цепь закрепили так, чтобы остановить его лебедкой.

- Пустой вагон легче пассажирского, - сказал Бестужев. - Если пройдет, прекратим это представление.

- Если пройдет, мост все равно требует полной проверки, - ответил Герман.

Вагон покатился на береговой пролет. Первые колеса миновали стык. Деревянные клетки под фермой пока принимали часть веса.

Фрол дал знак выбить последний клин.

- Не трогать! - одновременно сказали Герман и председатель комиссии.

Рабочий отскочил.

Вагон дошел до середины. Металл под ним щелкнул. Звук был негромким, почти бытовым, будто лопнула толстая ветка.

На нижнем поясе открылась трещина. Она прошла от заклепки к краю балки, и ферма осела на деревянную клетку. Вагон накренился, но удержался.

Люди у насыпи перестали кричать.

Инженеры бросились к излому. Председатель комиссии приказал никого не подпускать к мосту и выставить охрану с обеих сторон. Бестужев смотрел на пустой вагон так, будто тот нарушил соглашение.

- Движение приостановить до полной экспертизы, - сказал председатель секретарю. - Подпорки не разбирать.

Герман опустил фонарь.

- Значит, приказ принят?

- Движение остановлено решением комиссии, - сухо ответил председатель. - Ваш самовольный перевод пассажирского состава будет рассмотрен отдельно. Правление требует возбудить дело о срыве государственного заказа и угрозе пассажирам.

Бестужев поправил меховой воротник.

- За простой, господин Корженевский, придется заплатить. Даже если мост оказался хуже ваших обещаний.

Председатель посмотрел на трещину под пустым вагоном.

- Сначала установим, кто и что здесь обещал. Поезд сегодня дальше не пойдет.

Назначение Родиона Артемьева уместилось на половине листа и заняло у комиссии почти сутки.

«Для независимого наблюдения за лечением пострадавших и сохранностью медицинских документов», - прочитал он. - За лечением, значит, наблюдать можно. Лечить не написано.

- Тогда стойте у двери и смотрите, - сказала Ульяна. - Только проход не загораживайте.

Родион сложил бумагу.

- А если больной помрет от недостатка наблюдения?

- От вас пока никто не помер. Не портите счет.

Она выдала ему чистый халат и таз для рук. Комиссионное назначение не изменило ее представлений о порядке в лечебнице.

После остановки поезда у нас добавилось не пациентов, а проверяющих. Двое чиновников переписали койки, третий потребовал список всех операций Варвары за год. Ланцев удержал их от изъятия журналов, но возле шкафа посадили городового. Родион оказался единственным человеком комиссии, который интересовался не печатями, а состоянием людей.

- Начнем с тех, кого придавило на испытании, - предложил он.

- Игнат в мужской палате. Савва в малой комнате, там тише.

- Герман?

- Не числится больным и потому хуже всех соблюдает назначения.

- Обычная болезнь хозяев заводов.

- Вы многих лечили?

- Двух. Один уехал в столицу, когда я запретил коньяк. Второй велел вычесть стоимость разбитой бутылки из моего гонорара.

Разговор шел легко, потому что не требовал объяснять ни наш брак, ни смерть Кирилла. Мы могли спорить о шинах, дренажах и температуре, не угадывая, какое старое обвинение спрятано в каждом слове.

Игнат провел ночь спокойно. Живот не напрягался, моча отходила, пульс оставался ровным. Большой кровоподтек на боку потемнел. Он требовал разрешить ему сидеть.

- Пока лежать, - сказал Родион.

- Она то же самое говорит.

- Значит, у вас редкий случай согласия двух врачей.

- А если третьего позвать?

- Третий выставит счет и тоже уложит.

Игнат вздохнул и попросил хотя бы убрать из-под спины складку простыни. Ульяна сделала это раньше, чем мы успели повернуться.

У Саввы жалобы были громче. Он не спал из-за боли в голени и всю ночь ругал мастера, лопнувшую ферму и кашу без соли. Шину после вправления накладывала я, вернувшись со станции. Тогда пальцы стопы оставались теплыми и розовыми.

Теперь они побледнели.

Родион коснулся ногтя, дождался возвращения цвета и ничего не сказал при больном. Попросил ножницы.

- Зачем? - насторожился Савва.

- Сделаем удобнее.

- Только не режьте ногу. У меня жена строгая, но к целому мужу привыкла.

- Ногу оставим. Повязку ослабим.

Родион разрезал наружный слой бинта. Под ним вата легла жестким валиком и давила на край шины. Отек за ночь увеличился, а я закрепила голень слишком плотно, опасаясь повторного смещения.

- Чувствуете пальцы? - спросил он.

- Чувствую, что холодные.

Мы ослабили фиксацию, не меняя положения костей. Через несколько минут кожа потеплела. Савва перестал шутить и смотрел на меня.

- Это плохо было?

- Могло стать плохо, если оставить, - ответила я. - Я затянула сильнее, чем требовалось.

- А доктор из губернии спас?

- Заметил вовремя.

- Вы на него не сердитесь?

- За вашу ногу? Нет.

- В нашей литейной за чужую ошибку обычно сначала кричат.

Родион поправил подкладку.

- Мы потом покричим. Когда вы уснете.

Савва усмехнулся, но взгляд у него остался серьезным. Признание ошибки не возвращало тепло пальцам само по себе. Возвращала разрезанная повязка.

В коридоре Родион остановился у окна.

- Вы проверяли стопу после фиксации?

- Да. Цвет, тепло, чувствительность. Все было нормально.

- Отек нарастал. Нужно было оставить больше места.

- Я боялась, что отломки уйдут.

- И выбрали стабильность кости против кровотока.

- Не выбирала. Недооценила.

- Это разные ошибки. Вторая лечится лучше.

- Сейчас вы пытаетесь меня утешить?

- Нет. Если бы пытался, сказал бы, что такое бывает со всеми. Бывает. Но больному от этого не легче.

- Хорошо. Запишем осмотр стопы каждые два часа до уменьшения отека.

- И покажем Даниле, как проверять возврат цвета.

- Он знает.

- Тогда напомним, что знание нужно применять ночью, а не только отвечать на экзамене.

Мне захотелось возразить из привычки, но он был прав и здесь. Я внесла изменение в назначения при Ульяне и Даниле, не называя шину «почти правильной». Молодой фельдшер молча переписал часы осмотра.

- Ошибку допустила я, - сказала ему. - Если стопа снова холодеет или немеет, будите обоих врачей.

- А которого первым?

- Того, кто ближе.

- Значит, Родиона Тимофеевича. Он спит в комнате через стену.

- Я пока вообще не сплю, - сказал Родион.

- Тогда точно вас.

Евсей пришел в сознание лучше, чем накануне. Узнал Ульяну, попросил воды, попытался спросить о сыне. На слове «подвал» его начало трясти. Родион запретил Ланцеву допрос до следующего дня.

- Он способен говорить, - возразил инспектор.

- Отдельные слова не показания. Сейчас вы получите страх, обрывки и удобную запись, которую потом оспорит любой защитник.

- А если до завтра его снова попытаются убить?

- Поставьте у окна охрану и проверяйте еду. Но не убивайте сами вопросами.

Ланцев сжал карандаш, затем убрал блокнот.

- До завтра. Под вашу ответственность.

- Под мою врачебную ответственность, - уточнил Родион. - Следствие оставьте себе.

Герман пришел на перевязку руки после полудня. Шину не снял, но дважды пытался писать правой. Отек держался, чувствительность пальцев сохранялась. Я меняла салфетку на ладони, Родион проверял, нет ли давления по краям.

- Для одной кисти нужны два врача? - спросил Герман.

- Один лечит, второй наблюдает, - ответил Родион. - Так написала комиссия.

- Кто из вас лечит?

- Сегодня Александра. Вчера она еще называлась Варварой.

Мои пальцы на мгновение остановились. Родион произнес имя без особого значения, как услышал от Ульяны или Данилы. Герман заметил.

- Почему Александра?

- Она представилась мне так при нашей первой встрече.

Я вспомнила собственную оговорку после бессонной ночи. Родион тогда не стал спрашивать.

- Оговорилась, - сказала я.

- Давно? - спросил Герман.

- Что давно?

- Вы называете себя другим именем.

- С момента, который не могу сейчас объяснить.

Родион посмотрел между нами и сделал шаг к двери.

- Я закончил наблюдать.

- Останьтесь, - сказал Герман. - Проверяющему положено слышать ответы.

- Медицинские. Семейные в назначении не указаны.

Он вышел. Я закрепила повязку на ладони Германа.

- Вы должны были сказать мне, - произнес он.

- Что оговорилась именем?

- Что это имя для вас что-то значит.

- Значит. Но я пока не умею объяснить так, чтобы вы не сочли меня сумасшедшей или лгуньей.

- Удобный выбор.

- Не удобный. Единственный честный на сегодня.

Он поднял руку, не давая завязать последнюю ленту.

- С Артемьевым вы говорите честнее.

- С ним я говорю о работе.

- Я слышал. Быстро, легко и почти весело.

- Вам мешает, что мне не приходится защищаться в каждом разговоре?

- Мне мешает, что независимый врач обходится заводу дороже, чем комиссия обещала.

Переход был настолько резким, что я едва не улыбнулась.

- Вот оно что. Расходы.

- Да. Его жилье, питание, поездки, инструменты. И двое врачей у одной койки.

- Комиссия оплачивает жалованье. Комнату ему выделили служебную. Ест он из общего котла, причем меньше Павла.

- Вы уже сравнивали.

- Ульяна пожаловалась, что он оставил кашу.

Герман нахмурился.

- Я не ревную.

- Я этого не говорила.

- Но подумали.

- Сейчас я думаю, что вы подняли руку и мешаете завязать повязку.

Он опустил кисть. Я закончила узел.

- Если вас интересуют расходы, спросите Родиона прямо, - добавила я. - Он умеет отвечать неприятно, но по существу.

- Уже заметил.

В его голосе не было злости к Артемьеву. Скорее раздражение человека, который обнаружил возле привычной двери другой удобный вход и не мог запретить им пользоваться.

Родион ждал нас в кабинете лечебницы. На столе лежал пакет с печатями губернской земской больницы.

- Пока вы выясняли стоимость моей каши, приехал курьер, - сказал он.

Герман посмотрел на меня.

- Стены здесь тоже слушают?

- Ульяна слушает. Стены ни при чем, - ответил Родион.

Пакет прислали по требованию мостовой комиссии. Земская больница подняла всю переписку Артемьева с Варварой и Кириллом. На одном конверте стоял входящий штамп за полтора месяца до операции Кирилла.

- Я тогда был в уезде, - объяснил Родион. - Письма складывали в запираемый ящик до моего возвращения. Этот пакет по ошибке подшили к фабричной отчетности. Я его не видел.

- Очень своевременная ошибка, - сказал Герман.

- Не прошу верить мне. Есть реестр входящих, подпись письмоводителя и сургуч, который вскрыли сегодня при курьере.

Ланцев проверил печать. Она была разрезана ровно по краю вскрытия, внутри сохранилась опись вложений.

Первым лежало письмо Варвары. Она просила Родиона оценить не лечение конкретного больного, а повторяемость заводских травм. К письму прилагалась таблица: даты, цеха, характер повреждений, номера деталей и исходы. Большая часть записей совпадала с журналом, который мы составляли перед остановкой поезда.

Таблица не выглядела приготовленной для суда. В нескольких строках Варвара исправляла диагноз, рядом отмечала возвращение человека к работе или перевод на более легкий участок. Четыре номера были обведены карандашом другой рукой.

- Кирилл, - сказал Герман. - Он всегда делал круг, а не подчеркивал.

Родион сравнил бумагу с нашими свежими выписками.

- Такое не сочинишь за ночь. Здесь наблюдения за много месяцев, включая случаи без тяжких последствий. Если бы Варвара хотела только оправдаться, она выбрала бы раненых пострашнее и не оставила сомнительные строки.

- То есть не каждую поломку она связывала с плохим металлом, - сказал Ланцев.

- Именно. В трех случаях рядом написано: «ошибка рабочего вероятнее». Это не обвинительный список, а попытка найти закономерность.

- Отправлено до смерти Кирилла, - сказал Ланцев. - И до обвинения Варвары Сергеевны.

- Значит, статистику она не придумала, чтобы оправдаться, - добавил Родион.

Герман провел левой рукой по краю листа.

- Она работала с Кириллом и скрыла это.

- Скрыла, - согласилась я. - Это было ошибкой. Но не доказательством убийства.

В описи значились два листа, написанные другой рукой. Первый оказался перечнем деталей, которые Кирилл хотел изъять для проверки. На втором стояла его подпись и короткое обращение.

Ланцев начал читать про себя, потом остановился.

- Здесь мое имя.

Он повернул лист к свету. Кирилл просил передать фабричному инспектору список травм и номера плавок, если заводская лаборатория откажется выдать настоящие пробы. Ниже шла строка, дописанная торопливее.

Ланцев прочитал вслух:

- «Тихомиру Степановичу лично. Если я не успею сделать это сам».

В расчетном окошке рабочему выдали половину обычного конверта.

Он раскрыл его прямо у кассы, пересчитал монеты и спросил:

- А дети вторую половину когда получат?

Кассир начал объяснять про остановленные цеха, комиссию и оплату отработанных смен. Мужчина выслушал, ссыпал деньги обратно и положил конверт на стойку.

- Я не про правила спросил.

За его спиной стояла очередь. Люди держали расчетные книжки, переговаривались, заглядывали вперед. На заводе продолжали работать доменный двор, ремонтные мастерские и часть литейной, но мостовой прокат, сборка и несколько складов были закрыты комиссией. У одних смена сохранилась, у других исчезла вместе с заработком.

Я пришла в контору за подписью Германа для закупки чистого полотна и оказалась возле кассы в неподходящий момент. Меня заметили быстро.

- Вот у доктора и спросите, - сказал кто-то из очереди. - Она мост остановила.

- Не она, а трещина, - ответил другой.

- Трещина домой хлеб не принесет.

Люди не бросались на меня и не требовали крови. Это было тяжелее. Они смотрели на расчетные книжки и пытались понять, что купить сейчас, а что отложить. У одного дома трое детей, у другого больная мать, у третьего долг в заводской лавке.

- Мост был опасен, - сказала я. - Пустой вагон сломал ферму.

- Мы видели, - отозвался мужчина у кассы. - Только ферму теперь проверяют господа, а платить перестали нам.

- Я не управляю расчетами.

- Зато вы управляете хозяином, - бросила женщина из очереди.

Я уже открыла рот, но Павел опередил. Он стоял у стены, прижимая перевязанную руку к груди. После поездки пальцы болели сильнее, и Дарья отправила его на осмотр.

- Не мелите, Клавдия, - сказал он. - Если бы Варвара Сергеевна пустила поезд, сейчас с реки покойников тащили бы.

- Тебе легко говорить. Твоей семье пособие платят.

- Платят. Потому что завод мне руку перемолол.

- А нам за целые руки ничего не дают.

Павел шагнул к расчетному окну.

- Я ее не в святые записываю. Руку она сохранила, а работать я ею не могу. И когда смогу, не знает. Но мост остановила правильно.

Он повернулся к двери кабинета Германа.

- Только правильностью детей не накормишь. Герман Алексеевич, выходите. Нехорошо слушать за дверью.

В очереди стало тихо. Дверь действительно открылась. Герман вышел без сюртука, с правой рукой на перевязи. Левой держал ведомость.

- Я не слушал. Проверял расчет.

- Тогда объясните, - сказал Павел. - На сколько хватит денег и что делать тем, чьи цеха встали.

Кассир попытался вмешаться:

- Порядок оплаты вывешен у проходной.

- Там написано, сколько не дадут, - ответил Павел. - Мы спрашиваем, как жить.

Герман встал у стойки, чтобы его видела очередь.

- За отработанные смены расчет полный. За вынужденный простой по нынешнему правилу выплачивается треть. Семьи раненых и погибших получают пособие без сокращения. Заводская лавка отсрочит долги на месяц.

- А потом? - спросил тот самый рабочий с конвертом.

- Если проверка закончится и безопасные цеха запустят, вернем смены. Если остановка затянется, резервного фонда хватит на несколько недель частичной оплаты.

- Несколько это сколько?

- Точно скажу после завтрашнего совета. Не стану обещать число, которого не удержу.

Люди зашумели. Кому-то честность показалась очередной уловкой. Женщина у окна спросила, почему хозяин не возьмет деньги из дома.

- Возьму, - ответил Герман. - Выплаты владельцу и членам правления остановлены. Доход от моих складов идет в резерв. Домашние расходы сокращены.

- Серебро матери продадите? - крикнули сзади.

- Если понадобится.

- А завод?

- Завод не продам, пока остаюсь его владельцем.

Последняя оговорка не прошла мимо. Правление пыталось отстранить его, Бестужев держал кредиты, комиссия могла закрыть еще два цеха. Очередь хотела простого обещания, а получила срок в несколько недель.

Павел поднял здоровую руку.

- Дайте договорить. Если сегодня кассу разнесем, денег больше не станет.

- Тебе хозяин новую должность обещал? - спросили из очереди.

- Пока обещал только не трогать рычаги. И докторша обещала ухо оторвать, если еще раз полезу.

- Руку, - поправила я.

- Рука уже занята.

Несколько человек рассмеялись. Не потому, что стало весело. Просто напряжению понадобился выход.

Герман распорядился принимать в конторе по два представителя от каждого закрытого цеха и показать им книги резервного фонда. Не речь на площади, а цифры, которые можно проверить. Люди расходились медленно, продолжая спорить.

Рабочий с половинным конвертом забрал его со стойки.

- Я завтра приду смотреть книги, - сказал он Герману.

- Приходите.

- Если наврали, скажу при всех.

- Для этого и приходите.

Когда коридор опустел, я положила на стол заявку на полотно.

- После такой очереди просить деньги особенно приятно.

- Полотно купим, - ответил Герман. - Лекарства и еду лечебницы не сокращать.

- За счет чего?

- Пока за счет ремонта семейного дома.

- Какого ремонта?

- Мать хотела менять крышу зимнего сада.

- Агата согласилась?

- Она предложила сама. Сказала, розы переживут еще одну зиму под тазами.

Я представила безупречную Агату, расставляющую посуду под протечками, и улыбнулась.

- Не ожидали? - спросил Герман.

- Ожидала, что она отправит мне счет за каждый погибший куст.

- Может отправить весной.

Он сел и потер висок. Боль в кисти возвращалась к вечеру, но сильное обезболивание он теперь принимал только на ночь.

- Павел прав, - сказала я. - Спасенный поезд не отменяет пустые столы.

- Знаю.

- Комиссия может тянуть проверку месяцами.

- Знаю.

- Не отвечайте так, будто я пришла читать вам список очевидного.

- А вы пришли?

- За полотном.

- Тогда его одобрили.

Я не ушла. Герман тоже это заметил.

- Что еще?

- Если понадобится сокращать расходы, скажите до того, как мы останемся без лекарств. Я смогу изменить закупки, но не после пустой полки.

- Хорошо.

- И не обещайте рабочим оплату, если резерва нет.

- Я показал срок.

- Несколько недель звучат дольше, когда дома трое детей.

- Предлагаете выйти и сказать, что денег хватит до определенного четверга? Тогда в пятницу они будут считать меня лжецом, даже если комиссия задержит решение.

Он говорил резко, но не отмахивался. Усталость делала его нетерпеливым, меня тоже.

- Я предлагаю план на случай, если завод не запустят.

- План есть. Продажа части личных складов, заем или сокращение выплат.

- Чей заем?

Ответить он не успел. Секретарь сообщил о приезде Бестужева.

Лукьян Петрович вошел без мехового воротника и без комиссии. Один, с тонкой папкой под мышкой. Увидев меня, не удивился.

- Прекрасно. Варваре Сергеевне полезно услышать предложение самой.

- Я не член правления, - сказала я.

- Зато одно из условий касается вас.

Герман не предложил ему сесть.

- Говорите.

Бестужев положил на стол проект займа. Суммы хватало, чтобы выплатить рабочим простой, закупить сырье и пережить комиссионную проверку. Процент был тяжелым, но не убийственным.

- Не похоже на благотворительность, - сказал Герман.

- И не является ею. Завод должен продолжать жить, пока инженеры спорят о клеймах.

- Что вы получаете кроме процентов?

- Возобновление безопасных цехов под наблюдением Фрола Даниловича. Прекращение публичных обвинений в адрес правления. Медицинские документы передаются комиссии, а не обсуждаются в столовой.

- И Варвара?

- Покидает заводскую лечебницу до конца следствия. Можно отправить ее в губернию, санаторий, к родственникам. Я не настаиваю на тюрьме.

- Щедро, - сказала я.

- Разумно. Пока обвиняемая руководит больницей, любой найденный ею документ считается попыткой оправдаться.

- Документы появились до смерти Кирилла. У комиссии есть пакет с датой.

- Один пакет не снимает прочих вопросов. Зато ее отъезд успокоит рабочих и правление.

- Рабочих сейчас беспокоит оплата, а не моя комната.

- Поэтому я принес деньги.

Связь была простой и грязной. Людям дадут заработок, если я исчезну, проверка остановится, Фрол вернется к цехам.

Герман закрыл папку.

- Нет.

- Прочитайте условия.

- Прочитал достаточно.

- Ваши рабочие через неделю будут менее гордыми.

- Это не их гордость. Вы покупаете молчание за их же голод.

Бестужев повернулся ко мне.

- Варвара Сергеевна, вы врач. Вам понятнее цена упрямства. Уедете на время, люди получат деньги, больных будет кому лечить. Артемьев остается.

Я представила очередь у кассы. Мужчину, который спрашивал не о правилах, а о детях. Если мой отъезд действительно давал им несколько месяцев, отказ казался красивой позой.

- Если я уеду, заем будет выдан без требования закрыть проверку? - спросила я.

Герман поднял голову.

Бестужев ответил не сразу.

- Проверку передадут правлению. Независимая комиссия продолжит работу в установленном объеме.

- То есть медицинские журналы уйдут к людям, среди которых Фрол.

- Главный инженер не занимается медициной.

- Зато занимается отоплением аптечного подвала.

Лицо Бестужева не изменилось.

- Вы распространяете опасные догадки.

- Я готова уехать, если это спасет выплаты и расследование останется независимым. Подписывать отказ от выводов и отдавать документы не стану.

- Вы никуда не уедете на этих условиях, - сказал Герман.

- Это решать мне.

- Свой отъезд решайте. Но я не возьму заем, купленный вашим изгнанием и возвращением Фрола.

- Рабочим от вашего благородства не легче.

- Это не благородство. Если Чарский вернется к мостовому металлу, следующая авария снова обойдется дороже выплат.

Бестужев забрал папку.

- Тогда объясняйте семьям сами.

- Объясню.

- Через несколько недель вы придете ко мне.

- Возможно. Но не с этими условиями.

Когда дверь за Бестужевым закрылась, я повернулась к Герману.

- Вы опять решили за меня.

- Вы предложили себя в обмен на заем прежде, чем дослушали условия.

- Я задала вопрос.

- И уже собирали вещи в голове.

- Потому что видела кассу.

- А я видел пустой вагон на треснувшей ферме. Бестужев не платит за безопасность. Он платит, чтобы мы перестали искать.

- Это не дает вам права говорить, уеду я или нет.

Он провел левой ладонью по закрытой папке, которой уже не было на столе.

- Хорошо. Вы вправе уехать. Я не вправе купить на этом кредит.

Такой ответ оставлял мне свободу и одновременно разрушал удобную жертву. Сердиться стало сложнее.

Из лечебницы прибежал Данила. Он не постучал, только распахнул дверь.

- Варвара Сергеевна, в казармах лихорадка. Сразу несколько семей.

- Сколько?

- Пятеро детей и трое взрослых. Высокий жар, слабость, у двоих болит живот. Олимпиада уже ведет первых сюда.

Я схватила саквояж.

- Не в общую приемную. Откройте пустую прачечную и поставьте у входа Ульяну. Никого из заболевших между палатами не вести.

Снаружи послышались колеса телеги и детский плач.

Герман поднялся вслед за мной.

- Я пошлю людей в казармы.

- Сначала запретите им пить и есть там, пока мы не выясним, что общее у восьмерых.

Первого ребенка внесли в прачечную завернутым в мужское пальто.

Девочка была в сознании, но не держала голову. Мать повторяла, что утром та еще просила хлеба, а к вечеру перестала узнавать младшего брата. Кожа горячая, губы сухие, язык обложен. Живот болезненный справа, без резкого напряжения.

- Как зовут?

- Дуняша. Девять лет.

- Жар когда начался?

- Дня три назад знобило. Я думала, простыла. Она в школу по лужам бегала.

- Рвота, понос?

- Один раз вырвало. Стул задержался.

За девочкой привезли двух братьев из соседней комнаты, затем женщину и пожилого прокатчика. У всех болезнь начиналась не сегодня. Люди несколько дней продолжали ходить в столовую или на смену, принимали жар за усталость и боялись потерять заработок.

Прачечная перестала быть пустой за четверть часа. Ульяна поставила у двери табурет и не пропускала родственников дальше порога.

- Я мать! - кричала женщина с грудным ребенком на руках. - Там мой старший!

- Поэтому младшего унесите отсюда, - ответила Ульяна. - Я вам вынесу записку, что нужно принести.

- Он без меня боится.

- А со мной бояться некогда. Идите за чистой кружкой.

Родион пришел из мужской палаты, застегивая халат на ходу. Мы разделили больных. Он осматривал взрослых, я детей. Данила записывал адрес, возраст, начало жара и все места, где человек ел и пил в последние недели.

- Похоже на брюшной тиф, - сказал Родион, когда мы встретились у котла.

- У детей тоже. Жар нарастал постепенно, слабость раньше боли. У одного пульс медленнее, чем ждешь при такой температуре.

- Сыпь?

- Пока нет.

- Может появиться позже. Может не появиться вовсе.

- Дизентерия менее вероятна. Нет частого стула и резей.

- Пищевое отравление ударило бы быстрее и почти одновременно.

Мы говорили тихо. Слова «брюшной тиф» у двери услышали бы раньше объяснений и понесли по казармам уже как приговор.

- Нужно искать общий источник за последние недели, - сказала я. - Вода, столовая, баня.

- И отделить больных до подтверждения.

- Подтверждать здесь почти нечем.

- Тогда действовать придется по подозрению.

Это означало закрыть места, которыми пользовались сотни людей, когда часть рабочих уже потеряла смены. Я нашла Германа во дворе. Он отправлял приказ в казармы и требовал никого не выпускать на ночную смену до осмотра.

- Закрываем столовую, баню и воду из всех общих баков, - сказала я.

- На сколько?

- Пока не проследим источник.

- Людей чем кормить?

- Сухой паек из запечатанных запасов. Воду кипятить в котлах под надзором. Не из казарменных баков.

- Баня единственное место, где можно вымыться после смены.

- И место с общей водой, тазами и паром. Сейчас она опаснее грязи на коже.

- Вы уверены, что это тиф?

- Нет. Я уверена, что восемь больных связаны местом и водой. Ждать уверенности опасно.

Герман кивнул секретарю. Тот записал распоряжение. Спорить с врачом перед людьми он не стал, но отвел меня на несколько шагов.

- После вчерашней кассы закрытая столовая будет выглядеть как наказание.

- Тогда не говорите «по распоряжению Варвары». Объясните, что заболели дети и вода проверяется.

- Проверяется чем?

- Кипячением и поиском пути. Микроскоп не даст нам быстрого ответа.

- Рабочие спросят именно это.

- Покажите им заболевших нельзя. Придется поверить словам.

- Моим сейчас верят не все.

- Моим тоже. Но жар у детей настоящий.

Он провел левой рукой по подбородку. Правая оставалась в шине и мешала надеть пальто.

- Я закрою. Вы идете в казармы?

- С Родионом и Данилой. Ульяна останется здесь.

- Возьмите городового.

- Для охраны?

- Для дверей, которые не захотят открыть.

Казармы состояли из длинных кирпичных домов с общими кухнями и дворами. Вечером там обычно пахло щами, мокрой одеждой и угольным дымом. Сейчас люди стояли у водяных баков с ведрами и спорили с охраной.

- Детям пить надо!

- Кто запретил?

- Вода чистая, утром наливали!

Три бака стояли под навесом. На первом мелом написали «верхний колодец», на втором «заводской насос», на третьем не было надписи. Крышки закрывались неплотно, кружки висели на общей цепочке.

Олимпиада Суханова пробилась к нам через толпу. На ней был передник столовой, в кармане торчал счетный карандаш.

- Я список принесла, - сказала она. - Кто за последнюю неделю ел, из какого котла и где воду брали.

- Вы помните всех?

- Я не лица считаю, а порции. Если котел пустеет быстрее, значит, кто-то дважды пришел.

Она развернула несколько листов. Все первые заболевшие ели в столовой, но разную пищу: дети брали кашу, взрослые щи и картофель. Общими были хлеб, вода и кружки.

- Хлеб привозят запечатанным? - спросил Родион.

- В ящиках. Режем сами. Вчерашний не оставляем.

- Вода?

- Из баков. Последние дни чаще из третьего.

- Почему?

Олимпиада показала на пустую подпись.

- Заводской насос стоит вместе с частью машин. Верхний колодец обмелел после дождей, вода мутная. Управляющий складом велел брать запасную.

- Откуда ее возят?

- Из колодца у железнодорожных складов Бестужева. Там глубже.

Герман, пришедший следом за нами, остановился у третьего бака.

- Кто разрешил?

- Фрол Данилович, - ответила Олимпиада. - Еще до того, как его отстранили от испытаний. Сказал, у Бестужева вода проверенная.

- Когда начали возить?

- Недели две назад.

Срок подходил к возможному заражению. Не доказывал, но совпадал.

Мы сверили адреса первых восьмерых со списком Олимпиады. Семь получали воду из третьего бака в столовой. Восьмой, пожилой прокатчик, обедал дома, зато его невестка каждое утро набирала здесь два ведра. Одна заболевшая девочка не ела ни щей, ни каши из общего котла из-за больного желудка, но пила тот же разбавленный морс.

- Значит, не еда, - сказала Олимпиада. - Я уже думала, крупа заражена.

- Еду пока тоже не возвращаем, - ответил Родион. - Ее готовили этой водой, мыли посуду, руки.

- А хлеб?

- Хлеб менее подозрителен, если его ели жильцы других дворов и не заболели. Но список продолжайте.

Она отметила третий бак возле каждого имени. Совпадение перестало быть впечатлением, хотя причины загрязнения мы еще не знали.

Данила взял воду из каждого бака в чистые бутылки и опечатал. Я попросила осмотреть колодцы, водовозные бочки и черпаки. До результатов все три бака закрыли, хотя подозрение сильнее падало на третий.

- Что вы там найдете? - спросила женщина с ведром. - Болезнь глазами не видно.

- Грязь, трещину в срубе, близкую выгребную яму, плохую бочку. Иногда этого достаточно.

- А если ничего?

- Воду все равно будем кипятить.

- Уголь кто даст?

Герман ответил:

- Завод. Котлы поставят в каждом дворе. Ответственными будут выбранные жильцами люди и сестра из лечебницы.

- Еще сестры откуда возьмутся?

- Не хватит сестер, обучим помощников.

Толпа не успокоилась, но разговор стал предметным: кто принесет котлы, где брать чистые ведра, как отличать кипяченую воду. Паника уступила место неудобствам, на которые можно ругаться по очереди.

Ульяна тем временем разделила в лечебнице посуду. Красной краской отметила кружки больных, велела кипятить белье отдельно и поставила у входа таз с раствором для рук. Когда санитарка принесла общий кувшин, Ульяна вернула ее одним взглядом.

- На каждого отдельная кружка, - сказала она.

- Не хватает.

- Возьмите из столовой. Она закрыта.

- Там железные, горячо держать.

- Оберните тряпкой. Руки заживут, тиф хуже.

К полуночи мы осмотрели жильцов двух казарм. Нашли еще троих с недавним жаром, но один болел воспалением горла, у второго обострилась старая малярия, третья женщина скрывала симптомы и не пустила нас дальше порога.

Ее муж, прокатчик Харитон, стоял в дверях.

- Жена спит. Устала.

- Данила слышал кашель и стон.

- Она всегда во сне разговаривает.

- Сколько дней жар?

- Нет жара.

За его спиной позвала женщина:

- Харитон, воды.

Голос был слабым. Я шагнула к двери, он загородил проход.

- Не забирайте. У нас младшие одни останутся.

- Если она заразна, младшие уже рядом с ней.

- На заводе карантинных увольняют.

Герман сказал:

- Никого не уволят за болезнь.

- Сегодня не уволят. А через месяц мастер скажет, место занято.

- Мастер ответит передо мной.

- Вы сейчас сами не знаете, останетесь ли хозяином.

Герман не нашел быстрого ответа. Харитон попал в самое слабое место каждого обещания.

Я сказала:

- Жену можно осмотреть здесь. Если состояние позволяет, оставим с отдельной посудой и человеком для ухода. Но скрывать нельзя.

- А заработок?

- Об этом поговорите с Германом. Сейчас пустите меня.

Женщина лежала на тюфяке за занавеской. Жар держался четвертый день, живот болел, язык был сухим. Она призналась, что два дня назад ходила к сестре в соседний дом, потому что там было кому посидеть с детьми. Сестра с утра тоже слегла.

Это была не новая передача за несколько часов. Болезнь уже вышла за пределы первой казармы раньше нашего прихода.

Харитон сел на табурет.

- Я думал, если промолчу, пройдет.

- Иногда проходит, - сказала я. - А иногда соседний дом заболевает, пока мы ждем.

- Теперь меня посадят?

- Сейчас будете носить кипяченую воду и не выходить за двор. Потом Ланцев решит, есть ли нарушение.

- Я семью кормлю.

- Поэтому она должна остаться живой.

Мы перевели жену в прачечную, детей разместили отдельно у здоровой родственницы под наблюдением. Ее сестру привезли через час. Число подозрительных случаев выросло, и прачечной стало тесно.

На рассвете Герман собрал мастеров и представителей казарм. Он говорил без возвышения и не обещал быстрой победы.

- Дни обязательного карантина будут оплачены как смены, - объявил он. - Больные и те, кому врачи запретили выходить, не потеряют место. Завод оплачивает уголь для кипячения воды и сухой паек до открытия столовой.

Казначей рядом с ним побледнел.

- Герман Алексеевич, резерв...

- Я знаю.

- После выплат за простой его не хватит на месяц.

- Тогда сегодня продаем склад у речной пристани.

- В такой спешке цену собьют.

- Пусть. Люди не станут прятать больных, если не боятся оставить детей без еды.

Герман подписал распоряжение левой рукой. Чернила легли неровно, но подпись никто не оспорил.

Олимпиада закрыла крышку третьего бака и обвязала ее веревкой с заводской пломбой.

- Теперь хоть понятно, за что ругаться, - сказала она. - За воду, уголь и деньги. Не за слухи.

Из прачечной позвали меня к Дуняше. Девочка металась и просила пить. Я пошла к ней, а за спиной казначей тихо повторил Герману:

- После карантинных выплат у завода почти не останется свободных денег.

- Значит, не останется, - ответил он. - Распоряжение не меняю.

В школьном флигеле было двадцать парт, девять исправных окон и ни одного крана с водой.

Печь топили утром, но дальняя классная комната оставалась холодной. В маленькой учительской пахло мелом и мышами. На стене висела карта империи с оторванным морем.

- Больных сюда нельзя, - сказал Родион.

- В прачечной они лежат между котлом и мокрым бельем.

- Здесь замерзнут.

- Значит, поставим вторую печь.

- До вечера не поставим.

- До вечера перенесем легких и оставим тяжелых в теплой комнате.

Ульяна прошла мимо нас с рулоном чистого полотна.

- Пока вы выбираете, где людям хуже, Данила уже снял две двери с петель. Из них будут столы.

Она выбрала флигель за нас.

Школу закрыли после взрыва, занятия шли по домам мастеров. Парты вынесли во двор, полы вымыли горячей водой, окна открыли. Вход со стороны улицы отвели для больных и тех, кто за ними ухаживал. Через заднюю дверь носили чистое белье, кипяченую воду и еду. Между двумя половинами поставили стол, за который без смены передника переходить было нельзя.

С отоплением оказалось хуже. Школьная печь грела только большой класс, а дымоход второй разобрали летом. Герман прислал жестянщиков с маленькой железной печью. Мастер хотел вывести трубу в форточку и закончить до обеда, но Родион заметил щель у рамы.

- Дым пойдет внутрь, - сказал он.

- Тяга хорошая будет.

- Хорошая тяга не закрывает щель.

Мастер посмотрел на врача как на человека, который решил учить его ремеслу. Герман вмешиваться в спор не стал. Попросил принести глину, новую раму и проверить трубу дымом до того, как в комнате появятся дети.

- До вечера не успеем, - проворчал мастер.

- Тогда до вечера грейте кирпичи в прачечной и носите в закрытых ящиках. Печь запустите после проверки.

- Кирпичами школу не отопишь.

- Всю не надо. Только одну комнату.

Он говорил без нажима, и мастер все равно ушел сердитым. Через час в учительской появились четыре деревянных ящика с горячими кирпичами, обернутыми грубой тканью. Их приходилось менять, зато дети не лежали возле непроверенной трубы.

- Красная тряпка на двери - грязная сторона, белая - чистая, - объясняла Ульяна помощницам. - Перепутаете, не стойте посреди коридора и не думайте. Вернитесь, вымойте руки, смените передник.

- А если больной позовет?

- Ответьте, что идете. Лишняя минута безопаснее грязного ведра у всех коек.

Воду привозили из верхнего колодца после кипячения в заводских котлах. Для флигеля выделили новый бак, выскобленный щелоком и опечатанный Ланцевым. Внутрь опускали только один чистый черпак. За наполнением следили две женщины из казарм, по очереди.

Больных переносили на носилках и телегах. Дуняшу разместили в теплой учительской вместе с двумя тяжелыми детьми. В большом классе поставили взрослых. Подозрительные случаи без выраженного жара лежали отдельно, за перегородкой из простыней.

Каждой койке дали номер. Те же номера написали на кружках, тазах и ночных горшках. Грязное белье складывали не в общий короб, а в мешки у каждой двери и сразу несли к отдельному котлу. Помощницы ворчали, что приходится ходить вдвое больше.

- Зато не понесете один горшок от всех больных через весь коридор, - сказала Ульяна.

- Раньше носили и ничего.

- Раньше у нас не лежали две семьи с одним жаром. Хотите прежний порядок, сначала верните прежнее число больных.

Женщина открыла рот, подумала и взяла второй мешок.

Данила приготовил температурные листы.

- Измерять утром и вечером? - спросил он.

- У тяжелых каждые четыре часа, - ответила я. - И записывать пульс, воду, стул, боль в животе.

- Столько столбцов не помещается.

- Возьмите оборот.

- Потом никто не разберет, где чье.

Родион забрал у него карандаш, быстро расчертил лист поперек.

- Имя сверху. Время слева. Температура, пульс, выпитое, стул, сознание. Не пишите «лучше» и «хуже». Пишите, что изменилось.

- А если ничего?

- Пишите «без перемен». Пустая клетка выглядит как забытый осмотр.

Данила кивнул и переписал схему. Я добавила отдельную отметку о боли справа в животе и признаках кровотечения. При брюшном тифе улучшение жара не всегда означало безопасность.

Родион просмотрел мои назначения для Дуняши.

- Вы хотите поить ее каждый час.

- Малыми порциями. Губы сухие, мочи мало.

- Живот вздут, после воды тошнит.

- Поэтому по ложке, не кружкой.

- Если начнется рвота?

- Сделаем паузу и продолжим меньше.

- А охлаждение?

- Обтирание теплой водой. Не ледяная ванна.

- При таком жаре ванна снижает температуру быстрее.

- И пугает истощенного ребенка, которого потом дрожь согреет обратно. Здесь нет людей, чтобы безопасно держать каждого в ванне.

- Значит, решение зависит не только от больного, но и от числа рук.

- Всегда зависит.

Он постучал карандашом по листу.

- Я бы дал больше жидкости днем, пока она глотает. Ночью сил станет меньше.

- Большой объем сразу усилит тошноту.

- Не сразу. Чаще и по две ложки.

- Через час пересмотрим живот.

Мы остановились на этом. Спор не требовал победителя, только следующего осмотра. Данила слушал и пытался понять, чье распоряжение записывать.

- Обе записи, - сказала я. - Поить по ложке каждые четверть часа. Если не тошнит и живот не болит сильнее, увеличить до двух.

- А подпись чья?

- Моя.

- И моя, - добавил Родион. - Чтобы потом не выясняли, кто был умнее задним числом.

К полудню во дворе флигеля выстроилась очередь родственников с узлами. Они приносили еду, одеяла, иконы, старые подушки. Половину приходилось возвращать: шерстяные покрывала нельзя было нормально кипятить, домашняя еда смешивала посуду, подушки занимали проход.

Мать Дуняши принесла чистую рубашку и осталась помогать. Звали ее Пелагея. Она быстро научилась держать кружку, не касаясь краем губ другого ребенка, и менять мокрую ткань на лбу дочери.

- Я у нее заберу болезнь? - спросила она.

- Можете заразиться. Мойте руки после каждого прикосновения, не ешьте здесь, не пейте из ее чашки.

- А домой к младшим можно?

- Пока нет. За ними присмотрит сестра, если сама здорова.

- Дуня решит, что я ее бросила, если уйду.

- Вы остаетесь. Но тогда домой не ходите.

Пелагея подумала и попросила передать младшим, где лежит мука. Не произнесла ничего о материнской жертве, только трижды повторила, что мешок стоит не у двери, а за сундуком.

Во второй половине дня возле заднего входа звякнуло ведро. Я вышла и увидела Меланию в сером пальто, с корзиной чистых кружек.

- Бабушка прислала, - сказала она.

- Агата знает, что ты здесь?

- Знает, что я отнесу посуду Ульяне.

- До чистого стола и обратно.

- Я могу записывать температуру. Задачи с дробями сложнее.

- Здесь ошибка не портит отметку. Она портит лечение.

- Данила тоже учился.

- Данила фельдшер.

- А я дочь химика.

- Это не передается с фамилией.

Она поставила корзину громче, чем требовалось. Ульяна взяла кружки и велела девочке помочь подписать их снаружи. Пока я осматривала новую больную, Мелания закончила и исчезла из чистой комнаты.

Я заметила ее у красной тряпки. Девочка уже подняла край перегородки и собиралась войти к детям в том же пальто.

- Стой.

Она замерла одной ногой за линией.

- Я только посмотрю на Дуняшу.

- Назад. Пальто снять у двери, руки вымыть, потом домой.

- Почему Пелагее можно?

- Она остается здесь и не вернется сегодня к семье.

- Я тоже могу остаться.

- Не можешь.

- Потому что мне двенадцать?

- Потому что пришла без разрешения, не знаешь порядка и чуть не пронесла уличную грязь к больным.

Лицо у нее побледнело от обиды.

- Вы сами меня пустили на перевязку Павла.

- На безопасную часть, рядом со мной.

- А теперь все опять нельзя. Тетрадь отца взять можно, а помочь нельзя.

- Помощь начинается с выполнения правил.

- Вы просто не хотите, чтобы кто-то был рядом.

- Сейчас я не хочу, чтобы ты заболела и принесла тиф Агате.

- Папу вы тоже отталкивали. Он поэтому говорил с Фролом и бумагами, а не с вами.

Слова ударили чужой памятью, которой у меня не было. Возможно, прежняя Варвара действительно запирала разговоры за работой. Я не могла ни оправдаться, ни обвинить девочку в жестокости.

- Может быть, - сказала я. - Но сегодня ты идешь домой.

- Конечно. Вы всегда находите работу важнее ответа.

Она вымыла руки так яростно, что расплескала воду, надела пальто и ушла, не взяв пустую корзину.

Ульяна посмотрела мне вслед за ней.

- Можно было мягче.

- Можно. Но не возле грязной зоны.

- Я не про запрет.

- Знаю.

Исправлять разговор времени не осталось. В большой палате у Харитоновой жены усилилась боль, а у Дуняши температура поднялась еще выше.

К ночи девочка перестала просить воду. Это было хуже жалоб. Она лежала с закрытыми глазами, отвечала после второго или третьего обращения. Пульс стал слабее, мочи почти не было.

- Дуня, глотни, - просила Пелагея. - Одну ложечку.

Ребенок отворачивал лицо.

Я проверила живот. Он оставался мягким, явных признаков кровотечения не было. Родион предложил охлаждающее обтирание и остался у взрослых, где один больной начал бредить.

Мы с Пелагеей поили Дуняшу по ложке. Не вливали, когда она не глотала. Смачивали губы, ждали, снова звали. Иногда вода вытекала по подбородку, и мать вытирала ее углом полотна.

- Она умрет? - спросила Пелагея.

- Может. Сейчас она тяжелая.

- Вы так спокойно говорите.

- Иначе ложку расплескаю.

- А внутри?

- Внутри тоже не спокойно.

Пелагея кивнула. После этого перестала ждать от моего лица правильного выражения и сосредоточилась на дочери.

За два часа Дуняша выпила меньше кружки, но начала глотать увереннее. Температура после обтирания немного снизилась. Я не называла это переломом болезни. До утра оставалось слишком много времени.

На рассвете меня разбудила Ульяна. Я уснула сидя у стены, положив голову на сложенные руки.

- Не к больной, - сказала она. - Во двор.

У нового бака стояли Ланцев, Герман и одна из женщин, дежуривших ночью. Пломба на крышке казалась целой, но веревку продели через скобу иначе. Вода стала мутной.

- Ночью не открывали, - повторяла дежурная. - Я отходила только к печи. Марфа была здесь.

Герман поднял крышку левой рукой. На дне виднелась темная масса. Захар принес багор и осторожно подцепил тонкую веревку.

Из бака вытащили небольшое железное ведро. Оно было заполнено илом, черными листьями и песком. От воды тянуло гнилью зараженного колодца у железнодорожных складов.

Ланцев осмотрел сургуч.

- Пломбу сняли целиком вместе с узлом, потом вернули. Тот, кто это сделал, знал, как не сломать оттиск.

Герман посмотрел на окна, за которыми лежали больные дети.

- Значит, первый бак мог загрязниться сам. Этот испортили намеренно.

К полудню виновными назначили ночную смену прокатного цеха.

Трое рабочих накануне спорили у проходной из-за сокращенной платы. Один грозил перекрыть заводскую воду, второй сказал, что хозяин поймет голод только после остановки всех котлов. Теперь эти слова пересказывали как признание.

Начальник охраны положил перед Германом список из двадцати семи фамилий.

- Отстранить до проверки, - предложил он. - У всех был доступ во двор школы или к водовозным телегам.

- Двадцать семь семей останутся без платы, - сказала я.

- Поэтому пусть благодарят тех, кто бросил грязь в бак.

- Среди них может не быть этого человека.

- А может быть.

Герман стоял у окна школьной учительской. Мы превратили ее вторую половину в временный кабинет. Правую кисть он держал на перевязи, левой листал записи охраны.

- Отстранить от работы с водой и котлами, - решил он. - До опроса.

- А от смен?

- Если оставить в цехе, они смогут повторить.

- Каким образом? Бак теперь под двойной охраной. Массовое увольнение не найдет виновного, зато следующий больной опять спрячется, чтобы не попасть в список.

- Вы предлагаете ничего не делать?

- Предлагаю проверить путь ведра, веревки и воды. Угроза у проходной еще не доказывает, что человек умеет снимать пломбу и знает дежурства.

Начальник охраны возмутился:

- Они работают на заводе. Здесь любой знает узел.

- Тогда список подозреваемых равен списку работников, - сказал Ланцев. - Очень удобно для отчета и бесполезно для следствия.

Герман потер переносицу.

- Никого не увольнять. С ночной смены взять письменные объяснения, но жалованье сохранить. Охрану у флигеля сменить людьми из разных цехов.

- Они сговорятся, - сказал начальник.

- Тогда подберите тех, кто друг друга терпеть не может. На заводе это несложно.

Распоряжение ушло. Я ожидала нового спора, но Герман спросил:

- С чего начнем путь ведра?

- С того, откуда оно взялось и кто мог принести ил.

Железное ведро стояло во дворе под перевернутым ящиком, огороженное веревкой. Ланцев никому не позволял трогать ручку. На боку не было видимого номера, только царапины и пятно ржавчины.

Захар осмотрел форму дна.

- Заводское. Такие дают ремонтным бригадам и водовозам. Но их сотни.

- Сотни одинаковых? - спросила я.

- Почти. Старые куют у нас, новые покупают партиями.

Мы подняли книги выдачи. Водовозы получали ведра десятками, расписывался старший. Склад Бестужева имел собственные, но при доставке воды пользовался и заводскими. Инженерная охрана брала инвентарь для промывки труб.

Олимпиада принесла журнал столовой.

- В день, когда начали возить из третьего колодца, два ведра оставили у нас. Одно вернули, второе пропало.

- Кто забирал?

- Служащий склада. Молодой, в круглых очках. Фамилию не знаю, он накладную не мне показывал.

- Узнаете?

- Если опять наденет те же очки.

Водовоз рассказал, что телеги проходили через инженерные ворота, потому что главный въезд был занят углем. Там документы проверяла охрана Фрола. После каждого рейса бочки оставляли под навесом без замка.

- Доступ был у половины склада, - подытожил Ланцев. - Рабочие, водовозы, служащие Бестужева, инженерная охрана.

- И человек, который следил за расписанием флигеля, - добавила я. - Он знал, когда обе женщины отойдут к печи.

Дежурных опросили раздельно. Марфа утверждала, что уходила за углем на несколько минут. Вторая женщина в это время помогала перевернуть больного у окна. Кто-то мог пройти со стороны заднего двора, скрытого школьной стеной.

Ульяна вышла из флигеля с тазом белья и остановилась у веревки, на которой вытянули ведро.

- Это кто сюда мазут притащил?

- Где? - спросил Ланцев.

Она не коснулась веревки, только показала локтем. Возле узла волокна потемнели и слиплись.

- Не мазут, - сказал Захар после осмотра. - Машинная смазка. Густая, с графитом.

- Такая везде на заводе? - спросила я.

- Нет. В литейной светлее, у кранов другая. Этой мажут шестерни прокатных станов. Она держится при жаре.

- Ночная смена работает в прокатном, - напомнил начальник охраны.

- И инженерная служба туда ходит, - ответил Захар. - Смазка хранится у механика под замком.

- Кто получает?

- Бригадиры, мастер ремонта и люди Фрола по ведомости.

Захар послал ученика в мастерскую и через четверть часа принес три жестяные крышки. На каждой лежало по капле смазки: светлая крановая, черная прокатная и густая бурая от вагонных осей. Он не позволил ставить их рядом с веревкой, пока Ланцев не подписал образцы.

- Смотрите на блеск, - объяснил Захар. - В прокатную добавляют графит. Она на пальце серым остается.

- Пальцем не трогать, - сказала я.

- Я про обычную работу, доктор. Сейчас не трогаю.

Ульяна наклонилась над крышками и понюхала воздух.

- Первая керосином отдает. На веревке такого нет. Вторая похожа.

- Вы различаете смазку по запаху? - спросил Ланцев.

- Я двадцать лет стираю с ней штаны и рукава. Крановая отходит после щелока, эта сидит до третьего кипячения.

Захар провел чистой щепкой рядом с пятном на веревке и положил ее на белую бумагу. Серый след совпал со вторым образцом. Это еще не называло человека, но связывало ночной узел с прокатным цехом надежнее слуха у проходной.

- Все три крышки опечатать, - распорядился Ланцев. - И взять контрольный образец прямо из бидона при двух свидетелях.

- Бидон у механика, - сказал Захар. - Если он еще там.

След сузил круг, но не до одного человека. Веревку опечатали вместе с ведром. Герман распорядился поднять расход смазки и не отстранил рабочих.

- Если ошиблись, - сказал он мне, когда остальные ушли, - второй бак может стоить еще нескольких жизней.

- Если уволите всех, виновный останется среди тех, кого не заподозрили.

- Легко рассуждать, когда решение подписываю я.

- Хотите, чтобы я подписала медицинское возражение?

- Нет. Хочу знать, что вы понимаете цену.

- Понимаю. Поэтому у бака теперь двое, вода проверяется перед раздачей, а чистую емкость держат внутри двора. Это снижает риск лучше двадцати семи обиженных семей.

Он кивнул, но спокойнее не стал. Управление не давало ему уверенности, только право отвечать за неверный выбор.

В изоляторе Дуняша провела утро без ухудшения. Она все еще была тяжела, но узнавала мать и просила не воду, а яблоко. Пелагея пообещала купить целую корзину. Я разрешила пока только жидкую кашу и слабый морс.

- Яблоко покажу, есть не дам, - решила мать. - Пусть знает, ради чего выздоравливать.

- Только не кладите рядом с койкой. Потом младшие съедят немытым.

- У вас на все найдется запрет.

- Это дешевле новой болезни.

После обхода меня ждал Павел. Он сидел за учительским столом, положив правую руку на свернутое полотенце. Дарья стояла рядом с видом надзирателя, который не доверяет ни заключенному, ни врачу.

- Пора начинать движение, - сказала я. - Осторожно. Не через сильную боль.

- А через какую?

- Через терпимую.

- Очень точная мера.

- Поэтому будете говорить, что чувствуете, а не изображать железного.

Я сняла легкую дневную фиксацию. Раны зажили, отек уменьшился. Два пальца оставались почти неподвижными, указательный и средний могли выполнить малое движение. Сухожилия нужно было возвращать к работе постепенно, не разрушая то, что срослось.

Павел положил ладонь на стол и попытался согнуть пальцы. Ничего заметного не произошло.

- Еще раз, но не всей рукой. Только указательный.

- Я и так только его.

- Тогда меньше усилие.

- Чтобы совсем не двигался?

- Чтобы мышцы вспомнили путь.

Он попробовал. Кончик указательного дрогнул. Средний последовал едва заметно.

Дарья выдохнула:

- Видела.

- Что видела? Два червя шевельнулись?

- Пальцы.

- Этим ложку не удержишь.

- Сегодня не удержите, - сказала я. - Мы и не ставили ложку.

Павел повторил движение сильнее. Лицо исказилось, пальцы свело болью. Он ударил здоровой ладонью по столу.

- Хватит ваших «сегодня»! Неделю одно, месяц другое. Сохранили руку, а она лежит как чужая.

Дарья коснулась его плеча. Павел отдернулся.

- Не надо меня жалеть.

- Я тебя сейчас стукну, а не пожалею.

- Все равно левой рукой детей кормить будешь.

- Кормлю и не умерла.

Он отвернулся. Я дала ему время выругаться вполголоса.

- Рука пережила раздробление, операцию, инфекционный риск и недели неподвижности, - сказала я. - Она не обязана немедленно стать прежней из благодарности врачу. Возможно, прежней не станет вообще.

- А вы раньше говорили, будем разрабатывать.

- Будем. Чтобы получить столько движения, сколько возможно. Сегодня два пальца ответили. Завтра могут отечь и двигаться хуже. Это не провал.

- Вам легко. У вас обе руки.

- Да. Поэтому я не стану притворяться, что знаю вашу злость изнутри.

Дарья села напротив мужа.

- А я знаю. Ты ночью во сне этой рукой ковш держишь, потом просыпаешься и на меня орешь.

- Не ору.

- Спросим соседей?

Павел посмотрел на нее, потом на пальцы.

- Еще раз можно?

- После отдыха. Три попытки утром, три вечером. Между ними тепло, легкий массаж и никаких рычагов.

- Стрелку я левой переводил.

- Плечом тоже. Больше не будете.

В дверях стоял Герман. Он слышал последнюю часть разговора.

- Павел, мне нужен человек для учета поломок и опасных деталей, - сказал он. - Обходить цеха, записывать заявления рабочих, сверять с ремонтной книгой. Временно, пока рука восстанавливается.

Павел насторожился.

- Чтобы я у проходной вас защищал?

- Нет. Чтобы спорил, когда мы пропускаем трещину. Вы уже это умеете.

- Писать правой не могу.

- Будет помощник из школы. Диктуйте. Жалованье мастера безопасности, не пособие.

- А если рука не восстановится?

- Тогда решим, хотите ли остаться на этой работе. Не обещаю место пожизненно за одну остановленную стрелку.

Павел подумал.

- Сначала покажите, что за жалованье.

- Правильно, - сказала Дарья. - А то хозяева любят словом кормить.

Герман назвал сумму. Павел поторговался. Это было полезнее благодарности.

К вечеру Ланцев собрал первые объяснения. Смазку из прокатного выдавали четырем бригадам и инженерной охране. Одного бидона не хватало по книге. Фрол отсутствовал весь день, ссылаясь на комиссию у моста.

Он появился после заката. Принес книгу складского инвентаря и маленькую медную бирку.

- Нашли у водовозного навеса, - сказал Чарский. - Бирка сорвана с ручки того ведра, которое было в баке.

На металле стоял номер. Захар прочитал и побледнел.

- Это ведро моей ремонтной бригады.

Фрол положил перед Ланцевым ведомость. Получателем под номером значился Захар Нечаев. Его подпись стояла в последней строке.

- Полагаю, теперь вы станете проверять не только моих людей, - сказал Фрол.

от лица Германа

В заводской кассе оставалось денег на девять дней.

Казначей написал цифру красными чернилами, будто обычные сделали бы ее менее опасной. Ниже лежали счета за уголь, полотно, муку, лекарства и карантинные выплаты. Справа секретарь сложил требования заказчиков: неустойка за мост, задержанные рельсы, сорванная поставка осей.

Я перечитал итог и спросил:

- Склад у пристани продан?

- Покупатель сбил цену еще на пятую часть, - ответил казначей. - Узнал, что нам нужны наличные.

- Продавать.

- Если подождать неделю...

- Через неделю рабочим нужно платить.

- После продажи выиграем еще двенадцать дней. Потом резерв пуст.

Он ждал распоряжения, способного превратить девять дней в месяц. Такого распоряжения не существовало.

Правая кисть ныла под шиной. Я машинально потянулся к перу и остановился. Левой писать получалось медленно, каждая подпись выглядела сомнительной. Заводские бумаги множились именно тогда, когда рука перестала им соответствовать.

За окнами спорили у проходной. Одни требовали запустить доменный двор на полную мощность, другие не хотели входить в цеха до проверки крюков. Охрана стояла между ними без ясного приказа.

- Кого больше? - спросил я секретаря.

- У кого сегодня нет смены, тех больше. Но громче те, кто боится.

- И те и другие правы.

- Для приказа это неудобно.

- Для жизни тоже.

Вошел Ланцев с ведомостью ведра. Захара он не арестовал, но запретил покидать территорию завода. Подпись в книге выдачи была похожа на его, бирка совпадала с номером бригады.

- Нечаев говорит, ведро пропало еще летом, - сообщил инспектор.

- Заявление подавал?

- Устно мастеру склада. В книге нет.

- Кто мастер?

- Уволился в августе.

Очередной человек, которого нельзя спросить.

- Смазка?

- Бидон из прокатного выдан инженерной охране. По книге израсходован на проверку редуктора. Остаток должен быть, но его не нашли.

- Значит, против Захара ведро и подпись. Против охраны смазка без имени.

- Именно.

Фрол вошел без стука.

- Против Захара еще возможность, - сказал он. - Его люди работали у школьного флигеля, носили печь и ящики с кирпичами.

Я посмотрел на Ланцева.

- Вы его позвали?

- Нет.

- Я член правления и главный инженер, - ответил Фрол. - Пока никто не лишил меня права знать, кто заражает воду на моем заводе.

- На моем, - сказал я.

- Тогда веди себя как хозяин. Передай Нечаева полиции, распусти его бригаду и запусти безопасные цеха. Люди увидят, что виновных ищут, а не прикрывают.

- Вина Захара не доказана.

- А моя, значит, доказана пуговицей и сапогами, которых никто не видел?

- Я не передал тебя полиции.

- Зато позволил обвиняемой жене обыскивать аптеку, проверять инженерные склады и решать, кому работать.

Ланцев закрыл блокнот.

- Варвара Сергеевна не решает, кому работать. Она возражала против массового увольнения. Решение принял Герман Алексеевич.

- Под ее диктовку.

- Фрол, - сказал я, - выбирай слова.

Он оперся ладонями на стол.

- Я выбираю завод. Твой отец тоже выбрал бы его. Безопасные печи можно запустить сегодня. Мостовой прокат оставить закрытым, сомнительные партии не трогать. Мы выпустим обычный товар и заплатим людям.

- Комиссия запретила менять режим до проверки металла.

- Комиссия проверяет мостовой заказ. Литейная и ремонтные мастерские к нему не относятся.

- Крюки лопались и там.

- Отложим 37-12. Остальной металл испытан.

Предложение было разумным. В этом Фрол всегда был опаснее грубого лжеца. Он не требовал пустить пассажиров на треснувший мост. Предлагал открыть те участки, где прямой угрозы пока не нашли, и получить деньги.

- А Захар? - спросил я.

- Отдать полиции до конца проверки. Иначе его люди будут считать, что подпись ничего не значит, если ты любишь мастера.

- Варварина подпись ты считал достаточной.

Фрол отступил от стола.

- И считаю. Но твоя жена умеет заставить сомневаться в бумаге, когда бумага против нее.

- Хватит, - сказал Ланцев. - Нечаева допросят при свидетелях. Полиции передадим, если появится основание для обвинения, а не для удобства.

Фрол повернулся ко мне, не к инспектору.

- Девять дней, Герман. Я видел кассовую запись. Через девять дней ты сам откроешь цеха. Только рабочие уже не поверят ни одному приказу.

Он ушел. Я не остановил.

К полудню пришел ответ губернской технической школы. Испытанные образцы различались сильнее допустимого. Часть металла разрушалась на холоде при нагрузке, которую контрольная проба выдерживала. Состава без лаборатории определить не смогли, но комиссия получила основание продолжить запрет.

Одновременно три заказчика потребовали возврата авансов.

Казначей положил передо мной новое число. Теперь денег оставалось не на девять дней, а на семь.

Бестужев приехал после обеда. На этот раз с нотариусом и готовым договором.

- Я предупреждал, - сказал он. - Но еще могу сохранить предприятие.

- На каких условиях?

- Правление получает контроль до погашения долга. Я вношу капитал, покрываю карантинные выплаты, неустойку и сырье для безопасных цехов. Вы остаетесь управляющим производством.

- Без права остановить мост?

- Мостом займется комиссия. Вы слишком близки к делу.

- А Варвара?

- Уезжает. Это условие не изменилось.

- Значит, и ответ не изменился.

- Прочитайте расчет прежде, чем играть в верность.

Он произнес последнее слово без улыбки. Нотариус разложил бумаги. Бестужев предлагал сумму, которая действительно спасала завод. Контрольный пакет переходил его группе как залог, но после выплаты части долга я мог постепенно вернуть доли. По крайней мере, так выглядел основной договор.

Приложение содержало оценку имущества на случай невозврата: печи, склады, железнодорожная ветка, земля, дома мастеров. Я прошел строки одну за другой.

Если отказать, через неделю касса опустеет. Рабочие не получат деньги. Больные потеряют уголь и еду. Завод, который я пятнадцать лет вытаскивал из долгов, остановится не по моей воле, а потому что нечем купить руду.

- Безопасные цеха запустим под внешним наблюдением, - сказал Бестужев. - Захара передайте полиции, Фрол восстановит порядок. Через месяц люди забудут скандал.

- Кирилл не забудет.

- Мертвые вообще удобны тем, что ничего не меняют. Живым нужны жалованье и хлеб.

Я должен был выгнать его за эту фразу. Вместо этого продолжил читать. Именно это и требовалось хозяину: принимать оскорбление, если за ним стоят деньги для тысяч людей.

В перечне земель одна строка была выделена карандашом. «Участок лечебницы и школьного флигеля после освобождения. Перепрофилирование под железнодорожные склады». Оценочная стоимость уже входила в будущий доход кредитора.

- Что значит «после освобождения»? - спросил я.

Бестужев мельком взглянул.

- Медицинское хозяйство убыточно. После слияния с городской больницей землю разумнее использовать под склады.

- Где будут лечить рабочих?

- В городе. Десять верст не расстояние при железной дороге.

- Для человека с разорванной артерией это расстояние.

- Содержание отдельной лечебницы стало прихотью вашей семьи. Кредитор не обязан оплачивать чувства.

Я посмотрел на дату расчета. Его составили за три дня до разговора у кассы и до обнаружения ведра. Бестужев заранее считал землю после закрытия лечебницы. Не спасал завод, а разбирал его на удобные части.

- Вы собирались закрыть больницу до моего отказа от займа.

- Я рассматривал риски.

- И стоимость домов после выселения семей тоже рассчитали.

- Так работает капитал.

- Нет. Так работает человек, который уже решил, что долг не будет возвращен.

Бестужев сложил руки.

- Вы верите, что сумеете вернуть такой заем?

- Теперь нет. Поэтому не подпишу.

- Тогда не тратьте мое время.

- Договор останется у Ланцева.

Нотариус прижал бумаги к себе.

- Это частный проект.

- В нем оценена земля завода, пока я владелец. Оставьте копию или я внесу отказ в протокол при двух свидетелях.

Бестужев вырвал приложение из папки, но основной расчет уже лежал передо мной. Я позвал секретаря и казначея. Лукьян Петрович понял, что спорить придется публично, и оставил копию.

- Через семь дней вы пожалеете, - сказал он у двери.

- Возможно.

- Варвара все равно уйдет. Когда нечем будет кормить изолятор, она примет предложение земской больницы.

- Это будет ее решение.

Я произнес то, что несколькими неделями раньше счел бы отказом от власти. Теперь слова означали только границу между мной и человеком, который оценил лечебницу как пустой участок.

После его отъезда я должен был вернуться к счетам. Вместо этого пошел в школьный флигель.

В чистой комнате Агата разбирала полотенца. Мелания подписывала кружки под надзором Ульяны и делала вид, что не видит меня.

- Бабушка разрешила, - сказала она заранее. - Я не перехожу красную черту.

- Вижу.

- Варвара Сергеевна проверила руки.

- Хорошо.

- Вы опять пришли за ней следить?

- Пришел узнать о больных.

- Это можно спросить у Родиона Тимофеевича.

- Можно.

Она поставила подписанную кружку на стол.

- Тогда зачем пришли?

Я не ответил. За перегородкой кашлял больной. В дальней комнате Александра сидела на низком стуле между койками. Голова лежала на сложенных руках у края детской кровати. Она спала, не сняв передника. Рядом Пелагея поила Дуняшу, поглядывая на врача, но не будила.

Варвара умела спать только в запертой комнате, раздражалась, если ее видели не собранной. Эта женщина уснула там, где кончились силы. Никому ничего не доказывала. Даже меня не знала в комнате.

- Она вчера меня выгнала, - тихо сказала Мелания. - Я на нее злилась.

- Знаю.

- Сегодня пустила подписывать кружки, когда бабушка пришла. Объяснила, где можно стоять.

- Значит, вы договорились.

- Не договорились. Просто я вымыла руки.

Она помолчала.

- Почему вы верите Фролу больше, чем ей?

- Я не говорил, что верю.

- Но Захара хотите отдать полиции, потому что Фрол принес бумагу. А когда тетя приносит бумагу, вы ищете, почему она неправильная.

- Фрол служит семье дольше, чем ты живешь.

- Варвара спасает ваших рабочих дольше, чем вы ей верите.

- Моих?

- Вы сами всегда говорите «мои люди».

Я посмотрел на больных. У каждого на кружке стояло имя, не номер из расчетной книги.

- Иди к бабушке, - сказал я.

- Потому что вопрос плохой?

- Потому что ответ мне нужно дать не тебе.

Я не стал будить Александру. У двери встретил Родиона и спросил о состоянии больных. Дуняша держалась, новых тяжелых случаев не было, вода оставалась чистой.

- Варвара сколько спит? - спросил я.

- Минут двадцать.

- Не будите еще час.

- Это медицинское распоряжение?

- Просьба человека, который оплачивает уголь.

- Тогда час. Больше не обещаю.

В конторе Фрол ждал моего решения. Я положил перед ним копию договора Бестужева.

- Безопасные цеха останутся закрыты до решения независимых инженеров. Захара полиции не передаем, пока Ланцев не проверит бирку, подпись и путь ведра.

- Ты выбрал Варвару вместо завода.

- Я выбрал не отдавать завод человеку, который заранее закрыл лечебницу и оценил землю.

- Через неделю нечем будет платить.

- Тогда продам семейный дом.

- Агата знает?

- Узнает от меня.

Фрол взял договор. На мгновение в его лице появилось не возмущение, а испуг.

- Ты разрушаешь то, что строил отец.

- Если то, что строил отец, держится на чужом металле, я остановлю и это.

Я позвал секретаря, Ланцева и представителей закрытых цехов. Продиктовал распоряжение о лечебнице. До окончания эпидемии и следствия все медицинские решения, карантин, закупки и назначение персонала переходили к главному врачу. Заводское правление не могло отменить их без письменного заключения независимого врача.

- Имя главного врача? - спросил секретарь.

Фрол смотрел на меня.

- Варвара Сергеевна Корженевская, - сказал я. - Запишите без оговорки о временном допуске.

Печь перестала тянуть, когда Дуняше меняли рубашку.

Дым пошел из-под железной заслонки и быстро заполнил учительскую. Пелагея подхватила дочь, Ульяна распахнула окно, я велела вынести детей в большой класс.

- Не на улицу, - сказала я. - Через чистый коридор. Одеяла не снимать.

Родион закрыл печную дверцу мокрой тканью. Дым стал гуще.

- Трубу прихватило морозом или шов разошелся, - сказал он. - Топить нельзя.

Во дворе стемнело, окна покрывались льдом изнутри. За день температура упала так резко, что вода в ведрах у заднего входа схватилась тонкой коркой. Большой класс держал тепло старой школьной печи, но всех больных туда не поместить.

Герман приехал с печным мастером. Тот поднялся на крышу, вернулся с инеем на усах и сообщил:

- Колено трубы треснуло. Железо от холода повело. До утра не починю, нужен новый лист.

- Заменить колено временной трубой? - спросил Герман.

- Можно, только заслонка тоже заела. Если ее сорвет, дым снова внутрь.

- Административный корпус отапливается? - спросила я.

- Контора пустая после перевода счетного отдела, - ответил Герман. - Две печи, отдельный вход, вода через двор.

- Переносим.

Родион посмотрел на окна, затем на больных.

- Тяжелых в санях, легких пешком по закрытому проходу. Сначала подготовить комнаты, потом открывать двери.

Герман уже отдавал распоряжения. Из конторы вынесли столы, полы застелили чистыми половиками, у входа поставили котел. Между флигелем и корпусом натянули брезентовый коридор, чтобы ветер не бил прямо по носилкам. Расстояние было небольшим, но для человека с жаром и слабым сердцем хватило бы нескольких минут на морозе, чтобы получить новую беду.

- Двери мешают носилкам, - сказал Захар у первого прохода.

- Снимайте с петель, - ответил Герман. - Складывайте у стены, не на снег.

К полуночи оба здания стояли с пустыми дверными проемами. Мы переносили не только людей, но и их кружки, температурные листы, белье, горшки, воду. Любая забытая мелочь заставляла кого-то снова идти через двор.

Ульяна выстроила порядок переноса на классной доске. Сначала дети и те, кто не мог согреться сам, затем тяжелые взрослые, последними ходячие. К каждому одеялу привязали бумажку с именем и номером койки. Температурный лист нес не санитар с носилками, а отдельный человек, чтобы бумага не упала в снег и не оказалась у другого больного.

- У Петра два одеяла, у Арины одно, - заметила помощница.

- У Петра озноб, - ответил Данила.

- Арина старше и худее.

- Дайте ей горячий кирпич к ногам и второе одеяло. Петра не раскрывать, - сказала я.

Герман приказал принести из семейного дома все простые шерстяные покрывала, которые можно было потом обработать. Агата прислала вместе с ними записку: «Вернуть не обязательно, но пересчитать обязательно». Ульяна прочитала и сказала, что мать хозяина понимает больничное хозяйство лучше половины попечителей.

Перед каждым выходом мы грели носилки возле печи, заворачивали больного, проверяли, закрыто ли лицо от ветра, и только тогда открывали проход. Излишняя спешка дала бы красивую суету и обмороженные пальцы.

Дуняшу завернули в два одеяла, сверху накинули пальто матери. Девочка попыталась возмутиться:

- Тяжело.

- Значит, сил достаточно жаловаться, - сказала Пелагея.

- Мне нос щекочет.

- Потерпи до соседнего дома.

Родион шел рядом с носилками и держал ладонь на пульсе. В административном корпусе ребенка сразу положили возле теплой внутренней стены.

Взрослых переводили группами. Данила отмечал каждого на двух списках: вышел из школы, принят в конторе. На третьей группе выяснилось, что Карп Шокин отмечен у выхода, но в новом помещении его нет.

- Кто нес? - спросила я.

- Он шел сам между Харитоном и санитаром, - ответил Данила. - У ворот был.

Харитон оглянулся.

- Я думал, он сзади. Карп все спрашивал, где доменная печь.

- В сознании был?

- Смотрел прямо, а говорил ерунду.

Мы проверили школьные комнаты, брезентовый проход, двор конторы. Следы на снегу перемешали десятки ног. Карп мог уйти к казармам, к цехам или реке.

- Остальные перемещения не останавливать, - сказала я. - Родион, вы принимаете. Ульяна ведет список. Данила со мной.

- Данила нужен у температурных листов, - возразил Родион. - Возьмите человека, который знает завод.

Герман надел пальто.

- Я иду.

- С рукой на перевязи?

- Ноги целы.

- Тогда фонарь в левую, правую не использовать.

- Я помню.

Мы вышли через боковые ворота. Мороз сделал завод непривычно звонким: шаги по насту слышались дальше голосов. Часть цехов стояла, над доменным двором поднимался пар. Карп работал там до болезни и в бреду мог идти к привычной смене.

У проходной его не видели. В казармы он не возвращался. Охранник у прокатного сказал, что возле путей мелькнул человек без шапки, но принял его за рабочего.

- Шапка осталась во флигеле, - сказала я. - Давно видел?

- Минут десять назад. Пошел к шлаковому каналу.

Герман ускорил шаг. Я схватила его за левый рукав.

- Не бегите. На льду упадете, второй рукой не удержитесь.

- Он без пальто.

- Именно поэтому еще один пострадавший нам не нужен.

Шлаковый канал проходил за литейной. По нему отводили теплую воду и жидкую грязь от охлаждения. Над канавой висел пар, снег по краям таял. Место привлекало любого замерзшего человека, но под тонкой коркой могла быть кипящая жижа.

Мы звали Карпа по имени. Ответ пришел не сразу.

- Смена закончилась, - сказал кто-то из-за кирпичной стенки.

Карп сидел на корточках у канала, вытянув руки к пару. На нем была одна больничная рубаха и шерстяные носки. Ступни промокли, лицо стало бледным.

- Карп, вставайте, - сказала я.

- Не могу. Мастер велел ждать ковш.

- Ковша не будет. Цех остановлен.

- Тогда нас не заплатят.

- Вам уже платят карантинные дни. Идем в тепло.

Он посмотрел на Германа.

- Хозяин сказал?

- Сказал, - ответил Герман. - Смена для вас закончена.

- А завтра?

- Завтра тоже.

Карп попытался подняться, ноги не удержали. Герман хотел подхватить его, но шина помешала. Мы накинули мое пальто на плечи больного, обвязали одеялом, которое принес охранник, и посадили на доску. Четверо рабочих понесли его обратно.

- Пальто ваше, - сказал Герман.

- Вижу.

Он снял свое и набросил мне на плечи.

- А вы?

- На мне сюртук. До конторы дойду.

- Потом рука заболит от холода.

- Тогда отчитаете в тепле.

Спорить посреди двора было поздно. Его пальто оказалось тяжелее моего и пахло табаком, которым сам Герман почти не пользовался. Вероятно, впитало в конторе.

Карпа внесли в административный корпус последним. Ступни отогревали медленно, не растирая снегом. Кожа оставалась целой, чувствительность возвращалась вместе с болью. Переохлаждение не стало тяжелым, но жар и бред усилились.

- Как он вышел? - спросил Герман у начальника охраны.

- Двери сняты, люди ходили с носилками. Решили, сопровождаемый.

- До утра поставить человека у каждого выхода.

- Людей не хватает.

- Снимите двоих с моего дома.

- Агата Львовна останется с одним сторожем.

- В доме нет заразных больных без дверей.

Ночь распалась на мелкие задачи. В одной комнате не хватало чистой воды. В другой печь перегрела воздух, пришлось прикрывать заслонку. Родион принимал нового больного из соседней казармы. Данила переносил температурные листы и дважды перепутал местами доски, пока Ульяна не привязала к ним цветные ленты.

Герман вместе с печником разобрал заевшую заслонку административной печи. Правой рукой он не работал, держал фонарь и читал схему тяги. Когда мастер предложил оставить щель, Герман потребовал проверить углем на бумаге, куда идет дым.

- Вы теперь и печной врач? - спросила я, проходя с кувшином.

- Нет. Научился не верить фразе «и так сойдет».

- Полезный диагноз.

- Дорого обошелся.

Он посмотрел на меня дольше обычного, но Родион позвал к Арине Петровне.

Пожилая женщина заболела одной из первых. Вечером у нее появилась кровь в стуле, пульс участился, живот болел сильнее. Теперь она лежала почти без сознания. Кожа была холодной, несмотря на жаркую комнату.

Мы могли дать покой, малые порции воды, холод на живот и надежду, которая не являлась лечением. Операция при вероятном кишечном кровотечении в этих условиях убила бы ее быстрее. Переливание без надежного подбора крови было риском, который нечем оправдать.

Родион сел у изголовья.

- Арина Петровна, слышите меня?

Она приоткрыла глаза.

- Сын пришел?

Сын работал на дальнем руднике. Телеграмму отправили два дня назад, ответа не было.

- Еще нет, - сказала я.

- Он медленный. Всегда медленный.

- Мы передали.

- Не ругайте его.

- Не будем.

Она снова закрыла глаза. Через час дыхание стало редким. Мы не прятали происходящее от соседок, но отгородили койку простыней. Ульяна держала ее за руку, пока пульс не исчез.

Никто не закричал. В соседней комнате просили воду, кашлял Карп, звякнула крышка котла. Смерть заняла одну койку и не остановила остальную работу.

Я подписала время, проверила записи и вышла в коридор. Снятые двери стояли у стены. Сквозь пустые проемы было видно сразу три комнаты: люди спали, стонали, поворачивались, звали родных. Спрятаться негде.

Я села на пол возле стопки чистого белья. Не для размышлений и не потому, что наконец позволила себе слабость. Ноги перестали держать ровно, а идти к следующей койке в таком состоянии было опасно.

Герман сел рядом. Не спросил, можно ли. Его плечо касалось стены, шина лежала на колене.

- Арина? - спросил он.

- Умерла.

Он кивнул.

- Сын не успел.

- Нет.

- Телеграмму повторить?

- Утром. Сейчас на руднике никто не примет.

Герман не сказал, что я сделала все возможное. Не напомнил о спасенных и не предложил считать смерть неизбежной. Просто сидел, пока из соседней комнаты не позвали Ульяну.

- Ваше пальто на Карпе, - произнес он через некоторое время.

- Ваше на мне.

- Значит, оба одеты неправильно.

- Это не самое плохое за ночь.

- Уже успех.

Я повернула голову. Он выглядел старше, чем днем: щетина на подбородке, темные круги под глазами, волосы растрепаны после возни с заслонкой. Не хозяин завода и не муж женщины, которую подозревал. Просто человек, который всю ночь носил воду левой рукой и не ушел в теплый дом.

За окнами серело. Герман поднялся первым, подал мне левую руку. Я встала, но не отпустила сразу.

- Спасибо, что не утешали, - сказала я.

- Не знал чем.

- Поэтому.

Он коснулся пальцами моей щеки. Медленно, оставляя время отстраниться.

Я не отстранилась.

Герман поцеловал меня. Без обещания, без вопроса о прошлом. Я ответила раньше, чем успела вспомнить Кирилла, Варвару, обвинение и все двери, которые по-прежнему стояли между нами.

Я отступила первой.

Герман не удерживал. Его левая рука осталась у моей щеки на одно мгновение, затем опустилась. В пустом дверном проеме показалась помощница с тазом, увидела нас и сразу нашла причину вернуться в палату.

- Это не должно было случиться так, - сказала я.

- Как именно?

- После ночи без сна. После смерти больной. Когда мы оба думали, что можем потерять еще кого-нибудь.

- Я не думал, что потеряю вас этой ночью.

- Вы искали со мной Карпа по морозу.

- И поэтому поцеловал?

- Страх, усталость, прежняя память о Варваре. Выберите сами.

Он посмотрел на меня внимательно. Не холодно, как в дни после моего пробуждения. Хуже: будто я предложила удобное объяснение человеку, который не хотел им пользоваться.

- Вы ответили, - сказал он.

- Да.

- Это тоже моя прежняя память?

- Нет. Моя слабость или желание. Я пока не знаю.

- Для врача вы слишком любите слова «не знаю».

- Они безопаснее ложного диагноза.

Из комнаты позвали воду. Я сделала шаг, Герман загородил проход не телом, а вопросом:

- Чего вы хотите сейчас?

- Чтобы вы не приняли один поцелуй за возвращенное доверие. Между нами остается смерть Кирилла, ваше обвинение, чужой брак и мое имя, которое вы услышали случайно.

- Я назначил вас главным врачом не за поцелуй.

- Знаю.

- Не отниму должность за отказ.

- Я этого не предполагала.

- Предполагали. Иначе не говорили бы так, будто обозначаете условия договора.

Он был прав. Я защищалась до удара, которого не последовало. Привычка прежней Варвары или моя собственная, выращенная годами полезности, сейчас различить было невозможно.

- Тогда скажу проще, - произнесла я. - Не продолжайте. Пока нет.

Герман кивнул. На лице ничего не изменилось, только пальцы левой руки сжались.

- Хорошо.

- Вы сердитесь.

- Да.

- И все?

- Вы просили не продолжать. Я не стану превращать отказ в долгий разговор, чтобы вы начали утешать меня.

Он взял фонарь и пошел к печному мастеру. Не хлопнул несуществующей дверью, не потребовал благодарности за сдержанность. Вернулся к заслонке и счетам, оставив мне мой ответ вместе с неприятной ясностью: причинить боль можно и правильной границей.

Утро заняло нас переселением обратно в школьный флигель. Временную трубу проверили, заслонку заменили, комнаты прогрели. Самых тяжелых пока оставили в административном корпусе, чтобы не повторять перевозку ради порядка. Остальные вернулись группами.

Герман работал на дворе, избегая оставаться со мной наедине. Когда требовалось решение о воде или охране, спрашивал точно, записывал и уходил. Это было легче, чем обида, и заметнее любого упрека.

Родион заметил к обеду.

- Вы с Корженевским поссорились возле печи? - спросил он, осматривая Карпа.

- Почему возле печи?

- Там все сегодня ссорятся. Мастер обещает уйти, если Герман Алексеевич еще раз проверит тягу бумагой.

- Не возле печи.

- Значит, личное.

- Вы независимый врач или независимый любопытный?

- Врач. Поэтому вижу, что вы три раза переписали одно назначение и забыли поесть.

Карп приоткрыл глаза.

- Я могу не слушать?

- Можете спать, - сказал Родион.

- Под такой разговор не уснешь.

Мы закончили осмотр и вышли в чистый коридор. Родион подал мне кусок хлеба с сыром, завернутый в бумагу.

- Ульяна велела проследить.

- Она могла дать сама.

- Мне нравится рисковать.

Я откусила, чтобы он отстал. Не отстал.

- Вы свободны? - спросил Родион.

- По закону замужем. Под следствием. Живу на территории мужа. Какой ответ вам нужен?

- Не юридический. Если вам предложат уехать, вы выбираете между двумя местами или между Германом и чувством вины?

- Вы уже предлагаете?

- Нет. И спасать вас от мужа тоже не собираюсь. Вы не пациентка, а он не болезнь.

- Очень любезно.

- Я спрашиваю, потому что человек может отказаться от одного мужчины и все равно остаться занят им целиком. Тогда второй получает не свободу, а место для ожидания.

- Вы говорите о себе?

- В том числе. Мне сорок лет, я способен признать интерес без обещаний вечной преданности у котла с бельем.

Я посмотрела на него. Родион не улыбался и не требовал ответа. Он назвал собственное желание так же, как называл риск операции: без торговли и красивой упаковки.

- Внутренне я не свободна, - сказала я. - Но и возвращаться в прежний брак не готова.

- Достаточно честно.

- И что теперь?

- Теперь вы доедаете хлеб, я иду к Дуняше, а Корженевский сам справляется со своей ревностью. Мы все взрослые.

- Иногда вы звучите невыносимо разумно.

- Это проходит после суток без сна.

Дуняша пошла на поправку. Жар снижался медленно, сознание прояснилось, она могла пить без уговоров. У других детей состояние тоже стабилизировалось. Мы не снимали карантин: при тифе спокойный день не давал права открывать двери.

Пелагея показала дочери яблоко, обещанное в тяжелую ночь. Дуняша потребовала кусочек немедленно.

- Пока печеное и без кожуры, - сказала я.

- Это уже не яблоко, - возмутилась девочка.

- Тогда подождете.

- Мама, она нарочно.

- Конечно, нарочно. Ночами не спала, чтобы теперь над яблоком издеваться, - ответила Пелагея.

Дуняша сердито отвернулась. Через минуту спросила, сколько печь. Обычное нетерпение возвращалось раньше сил, и это радовало больше благодарности.

Новый больной появился там, где его не ждали.

Дом часовщика Селиванова стоял за рекой, отдельно от казарм. Семья пользовалась собственным колодцем, не ходила в заводскую баню и редко ела в столовой. Его семнадцатилетний сын Левонтий слег с жаром и болью в животе. Родион осмотрел юношу на дому и прислал за мной.

- Если это тот же тиф, третий бак не объясняет, - сказал он.

Левонтий лежал у печи, отвечал вяло. Болезнь началась с головной боли и слабости больше недели назад. Теперь температура держалась высокой, язык был сухим, на коже живота появились несколько бледных пятен.

- Воду из дома пил? - спросила я.

- Только нашу, - ответила мать. - Мы на заводскую даже белье не берем.

- В столовой ел?

- Нет. Я готовлю.

- В казармах бывал?

- Носил часы заказчикам, но в комнаты не заходил.

Обычная передача через грязные руки оставалась возможной, но нам нужна была общая связь. Данила принес температурный лист и свой список питания.

- Хлеб, - сказал он.

- Что хлеб? - спросил Родион.

- Селивановы получали бесплатный хлеб со склада железной дороги. Как и семьи в казармах после остановки цехов.

- Его ели все, - возразила мать. - Заболел один Левонтий.

- Так бывает при общем источнике, - сказала я. - Заболевают не все и не в один день.

Данила развернул большой лист. Он отметил семьи заболевших и поставки. Каждая получила хотя бы одну партию бесплатного хлеба со складов Бестужева. В первых казармах хлеб не казался важным, потому что общими были также вода и столовая. Отдельный дом оставлял хлеб единственной найденной связью.

Мы забрали оставшуюся буханку, муку с пекарни и мешок, в котором ее доставили. Олимпиада закрыла выдачу до проверки, вызвав новый спор у столовой.

- Хлеб печется при жаре, - сказал Родион в лечебнице. - Если заразили муку до печи, огонь должен был уничтожить большую часть заразы.

- Могли трогать готовые буханки грязными руками.

- Тогда заболели бы люди из разных партий без связи с баками.

- Или хлеб только повод попасть во двор.

Пекарь показал книги. Мука приходила из двух мельниц, партии смешивались. Больные получали хлеб, выпеченный в разные дни. Ни плесени, ни примеси в муке не обнаружили. Простое объяснение не складывалось.

Мы отправились на железнодорожный склад, откуда развозили бесплатные буханки. Хлеб хранили в сухом помещении на деревянных решетках. Мешки и ящики стояли отдельно от угля и металла. На вид порядок был лучше, чем в заводской кладовой.

Олимпиада узнала служащего в круглых очках, который забирал у нее ведра.

- Этот, - сказала она. - Только тогда в инженерной фуражке был.

Служащий вспыхнул.

- Никакой фуражки я не носил. Выдавал накладные, к воде не подходил.

- Два ведра забрали?

- Водовоз забрал.

- Фамилия?

- В ведомости должна быть.

Ведомость сохранила подпись, похожую на размазанную черту. Ланцев попросил служащего написать фамилию водовоза по памяти. Тот трижды поправил очки и заявил, что людей присылала инженерная охрана «Рубежа».

- Хлеб тоже они развозили? - спросила я.

- Первые дни наши приказчики, потом заводские телеги. Мы только выдавали.

- Кто загружал мешки?

- Кладовщики. Иногда охрана помогала, когда спешили.

Один путь снова соединял склады Бестужева и людей, подчиненных Фролу, но не показывал, на какой стороне появился зараженный сверток.

Я попросила разложить мешки по маршрутам. Для казарм использовали клеймо с одной полосой, для домов мастеров с двумя, для дальних рабочих поселков с тремя. Метки помогали вернуть тару и не платить за потерю.

- Селивановы получили мешок с двумя полосами, - сказал Данила. - В первых казармах были с одной. Значит, не одна партия.

- А кто наполнял разные маршруты? - спросил Родион.

Заведующий складом показал на стол у ворот.

- Там проверяли вес. Один кладовщик на все телеги.

Кладовщик заболел не тифом, а внезапным желанием навестить сестру в другой губернии. Уехал за день до закрытия третьего бака. Его комнату уже осмотрели, ничего не нашли.

Мы проверили свежие мешки. Холст был сухим, швы обычными. Потом Олимпиада потребовала открыть сарай возвратной тары. Там лежали мешки, которые должны были простирнуть и снова отправить в пекарню. Несколько были влажными, хотя хлеб развозили в сухую морозную погоду.

- Эти не стирали, - сказала она. - На них крошки остались.

Данила поднял один за верхние углы.

- Пустой, а тяжелый.

В нижний шов мешка был вшит второй слой холста. Ульяна распорола нитки ножницами.

Из двойного дна выпала влажная тряпка.

Она пахла затхлой водой. В складках застряли черные листья и мелкий песок, такие же, как в ведре из чистого бака.

- Хлеб лежал сверху, - сказал Данила. - Тряпка спрятана снизу.

Во втором мешке нашли еще две. Одна высохла, на другой оставались мокрые края. Такие свертки можно было принести вместе с бесплатной выдачей, не неся открытого ведра. Доставщик входил в каждый двор как помощник, забирал пустой мешок, подходил к баку или колодцу.

- В дом Селивановых хлеб кто привез? - спросил Ланцев.

- Служащий железнодорожного склада, - ответила мать. - Попросил воды для лошади. Сам опустил ведро в наш колодец.

Мы поехали к дому. Колодец уже закрыли. На внутренней стороне сруба, под крышкой, нашли влажный след и волокно грубой ткани. Кто-то отжал тряпку прямо над водой.

Данила держал найденный сверток щипцами. С края упала бурая капля.

- Значит, хлеб был не заражен, - сказал он. - Им открывали двери.

Ланцев посмотрел на клеймо склада Бестужева на мешке.

- И проходили к воде там, где не могли появиться с грязным ведром.

Евсей отказался пить, пока мы не заперли дверь.

- И окно, - сказал он.

- У окна городовой, - ответила я.

- Он на улице. А Фрол войдет из коридора.

- Фролу запрещено появляться в лечебнице без Ланцева.

- Запретите ему еще раз.

Аптекарь пришел в ясное сознание после нескольких дней оглушения и слабости. Речь оставалась медленной, при попытке сесть кружилась голова. Родион разрешил короткий разговор при условии, что остановит его по первому признаку ухудшения.

В комнате находились Ланцев, Герман и я. Евсей потребовал, чтобы Герман ушел, как во время прежней попытки дать показания.

- Он останется у двери, - сказала я. - Вы хотели защиты для семьи. Без его распоряжения ее не организовать.

- А если он предупредит Фрола?

Герман ответил сам:

- Тогда вам уже некому доверять на заводе. Но я не предупрежу.

- Вы ему двадцать лет доверяли.

- Поэтому сейчас мне особенно нужны факты.

Евсей посмотрел на его перевязанную руку, потом на закрытую дверь.

- Воды, - попросил он.

Я дала несколько глотков. Он держал кружку обеими руками, но она все равно дрожала.

Ланцев положил на стол чистый лист.

- Начните с карболовой кислоты.

- Ее привозили нормальной, - сказал Евсей. - Поставщик не виноват. Я разбавлял здесь.

Герман не двинулся. Карандаш Ланцева остановился только на миг.

- По чьему приказу?

- Сначала Бестужева. Потом через его людей.

- Назовите людей.

- Я назову одного, когда жена будет вне Рудогорска.

- У вас сын, - сказала я. - Где он?

- В Казани. Учится при аптекарской школе. Думаете, сам заплатил?

Евсей закрыл глаза. Несколько лет назад его сын заболел воспалением кости после травмы. Местный врач предлагал ампутацию, но Бестужев оплатил дорогу, операцию и долгий уход в губернской клинике. Ногу сохранили. Потом оплатил обучение.

- Он не подарил деньги, - сказал Евсей. - Дал расписку подписать. Я думал, верну из жалованья. Процент рос. Потом пришел человек и попросил выдать со склада две бутылки кислоты без записи.

Долг переписывали каждый год. К расходам на лечение прибавили дорогу, жилье сына, обучение и даже вознаграждение посреднику, которого Евсей никогда не видел. Дом Антонины, полученный от родителей, оказался обеспечением по последней расписке.

- Я перестал подписывать, - продолжил он. - Тогда Бестужев показал бумагу из школы. Будто Мишу приняли по подложному свидетельству и могут выгнать без права поступить снова. Свидетельство было настоящее. Но кто станет слушать аптекаря против председателя правления?

- Вы обращались к Герману? - спросил Ланцев.

- Фрол сказал, Герман Алексеевич узнает о долге и уволит меня за нечестность. А потом сам принес деньги на очередной взнос. Сказал: «Отработаешь мелочью, никто не пострадает».

- Что было мелочью?

- Провести лекарство под другим названием. Отдать ящик без накладной. Исправить дату поступления. Каждый раз дело выглядело меньше долга. Когда я понял, для чего готовят записи против Варвары Сергеевны, у них уже лежали мои подписи за два года.

- Это объясняет, почему вы подчинились, - сказала я. - Не снимает того, что вы делали.

- Знаю. Я рассказываю не для прощения. Иначе совру опять.

- Для чего?

- Сказал, на испытание металла. Кислотой травят образцы. Я выдал. Через месяц попросили налить воду в пустые бутылки, поставить старые этикетки и провести как обычный расход.

- Вы знали, что разбавленный раствор попадет к больным?

- Мне сказали, эти бутылки будут стоять для проверки счетов. Настоящий запас оставался в закрытом ящике.

- Но перед смертью Кирилла настоящего запаса не оказалось.

Он сглотнул.

- Ящик забрали. Фрол Данилович потребовал для лаборатории. Сказал, кислота нужна срочно после аварии Кирилла. Я отдал.

- Лично Фрол?

- Лично.

Герман шагнул к кровати. Евсей сжался.

- Продолжайте, - сказал Герман.

- В день последней перевязки принесли сверток полотна. Печать аптечная, но я не ставил. Мне велели передать его в палату и сказать, что ткань чистая. Я не открывал.

- Кто велел?

- Сначала семью вывезите.

- Вы отнесли неизвестную ткань к послеоперационной ране, - сказала я. - Как аптекарь вы понимали риск.

- Я думал, хотят подменить упаковку в ведомости. Варвара Сергеевна держала собственное кипяченое полотно. Мне сказали, сверток положат в шкаф, а ее обвинят в краже запасов, если она полезет в книги. Не думал, что им перевяжут Кирилла.

- Но сами пришли к его койке.

- Потому что человек в сапогах сказал: Варвара распорядилась заменить нижний слой. Ульяна поверила мне. Я поверил, что ткань чистая.

- Вы почувствовали запах?

- Карболкой пахло. Потом понял, сверху полили настоящим раствором, чтобы перебить другое. Утром я увидел синюю нитку у снятого края. Такими метили ветошь гнойной палаты.

- Тогда поняли?

- Тогда. Кирилла уже лихорадило. Я хотел сменить повязку, но Фрол не пустил. Сказал, Варвара сама виновата, а если открою рот, Бестужев предъявит расписки, сына выгонят из школы, жену оставят с моими долгами.

- И вы молчали восемь месяцев.

- Молчал.

Он не просил понять. Это делало признание тяжелее. Можно было объяснить первый шаг долгом и страхом. Восемь месяцев, новые разбавленные бутылки и зараженная ткань после взрыва объяснением не снимались.

- Ткань после нынешней аварии тоже вы подменили? - спросил Ланцев.

- Поставили в аптечный шкаф через решетку. Я увидел, но не вынул. Думал, если не трону, она останется лежать.

- Однако ее выдали.

- Помощница взяла, когда чистое закончилось. Я был в другом корпусе.

- Вы знали, что она может взять.

- Знал.

Евсей заплакал без звука. Слезы текли к ушам, он не вытирал.

Родион открыл дверь и посмотрел на меня. Я проверила пульс аптекаря. Участился, но оставался ровным.

- Еще пять минут, - разрешил Родион. - Потом конец.

Ланцев спросил:

- Кто был в инженерных сапогах у Кирилла?

- Вывезите Антонину. Сегодня. Не в городской дом, не к Корженевским. На поезд до Казани, к сыну. Дайте человека до губернии, дальше она доберется.

- А вы? - спросил Герман.

- Меня тоже. Я дам показания губернскому прокурору. Здесь не доживу.

- Вы останетесь обвиняемым в подмене лекарств и соучастии. Я не обещаю свободу.

- Не прошу свободу. Прошу не отдавать Фролу.

- Имя, - сказал Ланцев.

Евсей посмотрел на Германа.

- Фрол Данилович. Он стоял за ширмой. Он принес сверток, он забрал настоящий раствор. А утром велел переписать расход на Варвару.

Карандаш Ланцева заскрипел по бумаге. Герман закрыл глаза и тут же открыл.

- Подпишите.

- Рука дрожит.

- Поставьте знак при свидетелях. Полную подпись дадите, когда сможете.

Евсей вывел первые буквы фамилии. Родион прекратил разговор и заставил всех выйти.

Антонину Малинину привезли через час. Невысокая женщина с тяжелой косой вошла в лечебницу с одним узлом и начала ругать мужа прежде, чем увидела его.

- Хоть бы записку оставил, когда на станцию побежал. Я по всему городу...

Она заметила городового и замолчала.

- Тоня, - сказал Евсей, - едешь к Мише.

- А ты?

- Со мной следствие.

- Значит, вместе.

- Вместе опаснее.

Антонина повернулась к Герману.

- Что он сделал?

- Дал показания по смерти Кирилла. Остальное скажет сам.

- Вы его посадите?

- Решит суд. До губернии он поедет под охраной.

- Тогда и я под охраной. Мне одной безопаснее не станет.

Она не плакала и не просила снисхождения. Добавила в узел мужскую рубаху, лекарства и теплые носки. Евсей смотрел на нее так, будто каждое движение увеличивало вину.

Герман организовал два экипажа. В первом должны были ехать Евсей, Антонина, я и городовой. Во втором Ланцев, Герман и еще двое охранников. На станции их ждал отдельный купе-вагон до губернии; билет выписали на другие имена. О времени знали только люди в комнате.

- Почему едете вы? - спросил Герман, когда я надела пальто.

- Евсей еще слаб после газа. До станции врач нужен.

- Родион мог.

- Родион остается с изолятором.

- Я не спорю. Уточняю.

После поцелуя он говорил со мной подчеркнуто ровно. Я отвечала так же.

- Шина как? - спросила я.

- Не давит.

- Пальцы?

- Двигаются.

- Значит, можете ехать.

- Благодарю за разрешение.

Экипажи выехали после сумерек. Снег смягчал стук колес. Мы выбрали не прямую станционную дорогу, а путь через мастерские и старый грузовой двор. Городовой держал карабин между коленями. Антонина сидела напротив мужа, не выпуская его руку.

- На станции не отходите друг от друга, - сказала я.

- Я двадцать шесть лет от него не отходила, - ответила она. - А он все равно умудрился.

Евсей опустил глаза.

- Потом, - сказала жена. - Доедем, тогда буду кричать.

У старого грузового двора дорогу перегородила телега с бревнами. Возчик махал фонарем и ругался на сломанную ось. Наш кучер остановил лошадей.

Второй экипаж шел позади, но поворот скрыл его из виду. Городовой открыл дверцу.

- Сидите. Проверю проход.

- Не выходите один, - сказала я.

Он уже спрыгнул. Возчик подбежал и закричал, что лошадь легла под оглоблей. Городовой повернул голову.

С другой стороны экипажа дернулась дверца.

Человек в железнодорожной шинели просунул руку внутрь. Я увидела короткое лезвие и успела толкнуть Антонину вниз. Евсей вскрикнул.

Нападавший рванул нож обратно. Городовой схватил его за плечо, но возчик ударил охранника фонарем. Стекло разбилось. Лошади шарахнулись, экипаж накренился.

Герман и Ланцев бежали от поворота. Один из охранников выстрелил в воздух. Нападавшие бросились между штабелями бревен. Преследовать их в темноте было бессмысленно и опасно.

- Не за ними! - крикнула я. - Сюда!

Евсей лежал на сиденье, прижав руки к левому боку. Между пальцами шла кровь. Я разрезала пальто и рубаху. Рана находилась ниже ребер, узкая и глубокая. Живот пока оставался мягким, но нож мог задеть кишечник, сосуды, селезенку.

- Чистую ткань, - сказала я Антонине. - Прижимайте здесь. Не убирайте, даже если пропитается.

Она побледнела, но сделала точно.

Герман сел в наш экипаж.

- На станцию или назад?

- В лечебницу. Нужна операция, если кровотечение не остановится. Быстро, но без скачки.

Кучер развернул лошадей. Ланцев отправил одного охранника предупредить Родиона, второго оставил у брошенной телеги.

Евсей открыл глаза.

- Не говорите, - сказала я.

Он не послушал. Пальцы на ткани ослабли, Антонина прижала сильнее.

- Фрол, - прошептал Евсей. - Это Фрол велел.

- Живот открываем, - сказал Родион, едва увидел Евсея.

Кровь пропитала ткань и собралась под рубахой. Пульс был частым, слабым. Аптекарь еще отвечал на имя, но уже не понимал вопросы.

- Операционная в лечебнице теплее школьной, - сказала я. - Везем туда.

- Изолятор не открывать. Отдельный вход, отдельные люди.

- Ульяна уже готовит.

Антонина бежала рядом с носилками до двери.

- Я с ним.

- До чистой комнаты, дальше нельзя.

- Он один не останется.

- Не останется. Но если вы войдете в дорожной одежде, принесете в рану весь грузовой двор.

Она остановилась только после того, как Родион назвал свое имя и пообещал выйти сам.

В малой операционной было тесно. Данила давал эфир, Ульяна считала инструменты и ткань. Родион встал справа от стола, я напротив. Герман принес дополнительную лампу и собирался уйти, но Данила попросил держать свет, пока не установит маску.

- Только левой рукой, - сказала я.

- Помню.

- Если закружится голова от эфира, сядьте.

- У меня уже был этот разговор.

Он поднял лампу. Свет лег на левый бок Евсея.

Нож прошел ниже ребер и вошел в брюшную полость. Мы расширили рану, нашли кровь между петлями кишечника. Родион работал спокойно, не торопясь вслед за нашим страхом.

- Пульс нитевидный, - сообщил Данила. - Дыхание поверхностное.

- Эфир уменьшить. Не давайте маске давить на подбородок, - ответил Родион.

Ульяна подложила к ногам завернутые грелки. Большой кровопотери мы уже не могли вернуть, оставалось остановить новую, не дать телу остыть и закончить до того, как слабое сердце откажется терпеть наркоз.

- Давление мы не измерим, - сказал Родион, не отрываясь от раны. - Смотрим на пульс и цвет.

- Кожа серая, но губы не синеют. Продолжаем.

Он не спросил, уверена ли я. Я не спросила, уверен ли он. Сомнения оставались в решениях, а не между нашими руками.

- Отсос здесь не поможет, - сказал он. - Салфетки.

Я подала и стала убирать кровь, отслеживая, откуда она набирается снова.

- Брыжейка, - сказала я.

- Вижу сосуд. Зажим.

Он захватил поврежденную ветвь, я перевязала. Кровь перестала подниматься. Нож задел стенку тонкой кишки, но не прорезал ее насквозь.

- Серозный шов? - спросил Родион.

- Да. Края живые.

- Два, не больше.

Мы не объясняли друг другу каждое движение. Он поворачивал петлю, я уже держала влажную салфетку. Я замечала кровь у нижнего края, он подавал зажим, не спрашивая, уверена ли. Не соревнование и не красивое единство двух гениев. Два врача делали одну работу, потому что у пациента не было времени на наше самолюбие.

Герман стоял у изголовья, пока Данила не справился с эфиром. Потом поставил лампу на кронштейн и вышел. Перед дверью задержался на секунду, глядя, как Родион проверяет мой узел, а я его. Ничего не сказал.

Мы промыли брюшную полость теплой кипяченой водой, оставили дренаж у раневого канала и закрыли разрез послойно. Родион не позволил зашить слишком плотно.

- После дороги там грязь, - сказал он. - Пусть лучше дренирует, чем красиво выглядит.

- Не спорю.

- Жаль. Я приготовился.

- Спорить будем, если вы захотите кормить его сегодня.

- Не захочу.

- Тогда экономим силы.

Ульяна пересчитала салфетки дважды. Все сошлось. Евсея перенесли в отдельную комнату, Антонина села у койки и спросила:

- Выжил?

- Операцию пережил, - ответил Родион. - Дальше риск кровотечения и воспаления. Обещать нельзя.

- Значит, буду сидеть.

- Будете мыть руки и выполнять назначения.

- Сидеть тоже буду.

Она не отходила.

Герман ждал в коридоре. На его сюртуке остались брызги грязи от дороги.

- Нож задел кишечник? - спросил он.

- Не пробил насквозь. Поврежден сосуд в брыжейке, кровь остановили.

- Он будет говорить?

- Несколько дней точно нет. И потом не позволим долго, пока не окрепнет.

- Я спрашивал не для допроса.

- Хорошо.

Между нами снова возникло осторожное расстояние. Он кивнул Родиону.

- Благодарю.

- Благодарить рано, - ответил тот.

- Тогда запомню до подходящего времени.

Евсей пережил первую ночь. На второй день поднялась температура, но живот оставался мягким, дренаж не давал гноя. На третий жар немного снизился. Он узнавал жену, выполнял простые просьбы, говорить не мог из-за слабости и боли. Ланцев выставил охрану внутри коридора и проверял еду вместе с Ульяной.

Антонина отмечала на клочке бумаги каждую ложку воды и сердито отчитывалась, если Данила забывал внести ее в большой лист. Когда Евсей попытался попросить хлеб, Родион разрешил только слабый бульон.

- Он мужчина, не воробей, - возмутилась жена.

- Живот после ножа не интересуется полом, - ответил Родион.

- А когда заинтересуется едой?

- Если не будет боли и вздутия, добавим завтра.

Евсей закрыл глаза, показывая, что врачи и жена одинаково мучительны. Сил на слова у него действительно не было. Даже короткий шепот вызывал боль в боку, поэтому показания отложили не ради удобства следствия.

На четвертый день мы убрали часть дренажа. Рана выглядела спокойно, но опасность воспаления сохранялась. Антонина не спрашивала, спасен ли муж. Спрашивала, что делать до следующего обхода.

Фрола на заводе не нашли. Он передал через секретаря, что находится при мостовой комиссии и обвинения аптекаря считает бредом после отравления газом. Бестужев заявил, что не видел его несколько дней.

Пока Евсей молчал, тетрадь Кирилла заговорила иначе.

Мелания принесла ее в контору после уроков. Теперь она входила в лечебницу только с Агатой и не переходила отмеченных границ. На меня все еще обижалась, но вопросы задавала прямо.

- Папины задачи неправильные, - сказала она.

- Ты только сейчас заметила?

- Раньше думала, он давал мне примеры. Смотрите: в одной строке сумма выходит верно, в следующей числа не складываются. Потом опять верно.

Она открыла страницу. Четные строки выглядели школьными: вес образца, номер плавки, количество деталей. В нечетных те же числа повторялись с заменой одной цифры.

- Если читать только правильные, получаются официальные партии, - сказала Мелания. - А неправильные я выписала отдельно.

На отдельном листе стояли номера, даты и сокращения. Захар узнал обозначения складских вагонов. Герман принес официальный журнал отгрузок.

Мелания показала на две соседние строки. В четной значилась плавка 48-6, двенадцать балок и вагон с последней цифрой семь. В нечетной стояла та же дата, но номер 48-8, восемь балок и другой получатель.

- Я сначала решила, папа проверяет, замечу ли ошибку, - сказала она. - Но в неправильных строках тоже есть порядок. Последняя цифра вагона всегда меняется на две.

- Чтобы восстановить настоящий номер без отдельного ключа, - сказал Герман.

- А количество балок он писал не прямо. Нужно вычесть ответ предыдущей задачи.

Захар попробовал на трех строках. Полученные веса совпали с теми партиями, которые пропали из складской книги. Кирилл сделал шифр достаточно простым для себя и достаточно скучным для человека, листавшего детскую тетрадь.

Четные строки совпадали с ним. Нечетные описывали другие партии: качественная сталь уходила в дни, когда по заводской книге отправляли уголь или пустую тару. Взамен на мостовой склад приходил металл с чужими клеймами.

- Кирилл сделал две книги в одной тетради, - сказал Герман.

- Чтобы тот, кто увидит, принял числа за задачи, - ответила Мелания. - Он говорил, хороший шифр не должен выглядеть как шифр.

- Почему не показала раньше эту разницу?

- Я не знала, что ищу. И вы велели никому не отдавать.

Он принял упрек без возражения.

Олимпиада появилась с пачкой счетов, перевязанных кухонным шнуром.

- Раз уж уголь стал сталью, посмотрите, сколько мы его якобы съели, - сказала она.

Счета относились к заводской столовой. Зимой кухня получала уголь для печей через железнодорожный склад. По бумагам за прошлый год поставки выросли почти вдвое, хотя число котлов и порций не изменилось.

- Я жаловалась, что угля не хватает, - сказала Олимпиада. - Мне отвечали: по счетам у вас запас. А запас только на бумаге.

- Номера вагонов есть? - спросил Герман.

- Я записывала, с какого выгружали. Чтобы потом не сказали, будто мы потеряли.

Три номера совпали с нечетными строками Кирилла. В эти вагоны по накладным грузили уголь для столовой. По тетради из завода уходила сталь высокой пробы.

- Вес? - спросил Захар.

- В накладной уголь указан приблизительно, - ответил Герман. - Сталь взвешивали точно. Разница пряталась в общей отгрузке.

- А обратно привозили низший металл как хозяйственный груз, - добавил Ланцев. - Его клеймо сбивали, сверху ставили «Рубеж».

Олимпиада постучала пальцем по счету.

- За этот уголь деньги сняли со столовой. Значит, мы еще и заплатили за кражу.

- Вы сохранили все счета? - спросила я.

- Я сохраняю бумагу, по которой с меня могут потребовать деньги. В отличие от некоторых правлений.

Герман велел закрыть контору и поднять старую бухгалтерию. Официальные книги показывали обычные расходы. Нужно было найти записи, с которыми сверялся Кирилл.

Мы начали с его кабинета, но там уже искали после смерти. Мелания изучала тетрадь и заметила повторяющееся сокращение «С.Ш.» возле дат отгрузки.

- Северный шкаф? - предположил Захар.

- В лаборатории нет северного шкафа, - сказал Герман.

- Старая счетная, - произнесла Агата. - При вашем отце так называли комнату за конторой. Потом стену заложили, когда расширяли архив.

Герман поднял голову.

- Там не стена. За картой железной дороги ниша для чертежей.

Карту сняли. Под ней обнаружилась узкая дверца без ручки, закрашенная в цвет панели. Замок открывался плоским ключом из связки старого управляющего. Внутри стояли рулоны чертежей и три тонкие книги без названий.

Первая содержала выплаты подрядчикам. Вторая повторяла официальные отгрузки, но рядом стояли другие веса и получатели. Третья была книгой долгов и вознаграждений: аптекарь, кладовщики, железнодорожная охрана, люди, обозначенные инициалами.

- Это то, что искал Кирилл, - сказал Герман.

Ланцев перелистывал в перчатках. Между прошлой весной и осенью несколько страниц вырезали близко к корешку. Исчезли именно месяцы перед аварией Кирилла и началом мостового заказа.

- Забрали недавно? - спросила я.

- Края не свежие, - ответил инспектор. - Возможно, после похорон.

Оставшиеся записи начинались задолго до нынешнего контракта. Тогда Бестужев еще не был главным кредитором завода, а Фрол служил молодым инженером.

Герман дошел до первой страницы с итогом года. Под суммой стояла размашистая подпись.

Он узнал ее раньше остальных.

- Отец, - сказал Герман.

Агата подошла ближе. Подпись Алексея Корженевского подтверждала передачу «излишка металла» внешнему покупателю и замену его хозяйственной партией.

- Значит, Бестужев не начал эту схему, - произнес Ланцев. - Он получил ее готовой.

Герман закрыл книгу левой рукой, но подпись уже увидели все.

Агата закрыла книгу ладонью, будто могла спрятать подпись мужа от уже прочитавших.

- Алексей продавал излишки, - сказала она. - Завод тогда едва держался. Это не нынешняя подмена.

- В книге написано «замена хозяйственной партией», - ответил Герман. - Не продажа излишка.

- Я не занималась производством.

- Но знали про старую счетную.

- Знала, что там хранили бумаги твоего отца. Не знала какие.

Мелания стояла у стола с тетрадью Кирилла. Я увела ее в соседний кабинет, прежде чем взрослые начали выбирать, чья вина старше. Девочка не сопротивлялась.

- Бабушка врет? - спросила она.

- Не знаю. Люди могут помнить только удобную часть и не считать это ложью.

- Папа знал про прадеда?

- Похоже, да.

- А дядя нет.

- Похоже.

- У вас на все один ответ.

- Сегодня он честный.

Она села у окна и прижала тетрадь к груди. Я вернулась в старую счетную.

Ланцев описывал книги и вырезанные страницы. Герман стоял возле снятой карты. Подпись отца ударила по нему не только как улика. Пятнадцать лет он считал, что получил завод с долгами, но с чистым именем, и вытащил его честной работой. Теперь долг оказался не самым тяжелым наследством.

- Семейный архив нужно проверить, - сказала Агата. - Алексей писал Фролу, Кириллу, управляющим. Если это началось при нем, могли остаться объяснения.

- Архив в доме, - ответил Герман.

- Ключ у меня.

Он посмотрел на мать.

- И вы предлагаете его сейчас?

- Да.

- После восьми месяцев, когда Варвару обвиняли в убийстве?

- Никто не искал в бумагах твоего отца дело Кирилла.

- Кирилл искал.

- Кирилл мне не сказал.

В этой семье молчание передавалось надежнее фамилии.

Мы поехали в дом Корженевских при Ланцеве и двух свидетелях. Семейный архив занимал комнату рядом с кабинетом покойного хозяина. На полках стояли коробки с годами, счетами, письмами, планами домов. Агата сама открыла шкаф.

- Личное Кирилла здесь, - сказала она. - После его смерти я собрала бумаги из дома и лаборатории. Не читала все.

Герман вынул первую коробку.

- Почему не отдали следствию?

- Отдала то, что запросили.

- То есть выбрали за следствие.

- Я хоронила сына, Герман. У меня не было сил сдавать каждую записку о покупке детских ботинок.

Он отступил. Гнев не исчез, но нашел границу.

Мы разбирали письма несколько часов. Большая часть касалась Мелании, лабораторных поставок, домашних дел. Кирилл писал живо, перескакивал с анализа стали на просьбу купить дочери перчатки. Присутствие мертвого человека в мелочах оказалось тяжелее его подписи в официальной книге.

В отдельной папке лежали письма к Варваре. Конверты не отправляли почтой: их передавали через лабораторию. На полях сохранились ответы ее рукой.

Первые письма были врачебными. Кирилл сообщал о лопнувших крюках, Варвара перечисляла травмы. Потом тон изменился.

В одном письме он спрашивал о мастере с переломом плеча. Варвара отвечала, что травма получена не у печи, как записали в цеховой книге, а после разрыва крепежной серьги. В другом Кирилл прикладывал рисунок излома и просил не писать номер плавки в общем журнале, пока не проверит контрольную пробу.

- Они начали раньше, чем я думал, - сказал Герман.

- За четыре месяца до аварии Кирилла, - подсчитал Ланцев.

- В это время я ездил в столицу продлевать кредит.

- Поэтому вас и не посвящали? - спросила я.

- Поэтому они решили, что могут управлять заводом, пока я занят деньгами.

- Или хотели принести не подозрение, а доказательство.

- Результат один. Мой брат вел отдельную лабораторию в моей лаборатории. Жена собирала тайный медицинский журнал.

Я показала строку, где Варвара требовала рассказать Герману после второй совпавшей пробы. Ниже Кирилл написал: «Фрол просит подождать. Он сам проверит охлаждение».

- Здесь решение отложил не Кирилл, - сказала я.

- Но письмо он спрятал.

- Да.

Не оправдывать Варвару оказалось труднее, чем обвинять. Каждая ее ошибка соседствовала с разумной причиной, а разумная причина не делала скрытность безопасной.

«Герман не остановит заказ без доказательства, которое выдержит комиссию», - писал Кирилл. - «Он связан кредитом и верит Фролу больше, чем лабораторным сомнениям».

На полях Варвара ответила: «Тогда дай ему доказательство. Тайный совет из двух людей только подтвердит, что мы действовали за спиной».

- Она возражала, - сказала я.

Герман не ответил. Читал следующий лист.

Кирилл предлагал собрать правление без Бестужева и временно отстранить брата от управления мостовым заказом, если тот откажется остановить отгрузку. Варвара писала: «Отстранение мужа моей подписью уничтожит и дело, и нас. Сначала независимая проба».

Последнее письмо было жестче. Кирилл утверждал, что времени нет, потому что бракованные балки уже отправляют к мосту. Просил Варвару подписать медицинское заключение о повторяемости травм и поддержать его на правлении.

Ее ответа не было.

- Вы собирались лишить меня завода, - сказал Герман.

- Кирилл собирался временно отстранить вас от одного заказа.

- При поддержке моей жены.

- Она дважды возражала.

- А третьего ответа нет. Значит, согласилась.

- Или не успела. Или ответ лежал в вырезанных страницах. Не выбирайте догадку только потому, что она больнее.

Он бросил письмо на стол.

- Вы защищаете ее при любом документе.

- Нет. Варвара скрывала расследование, хранила деньги Бестужева, не сделала копии и не пришла к вам даже после смерти Кирилла. Это опасная гордость, а не мудрый план.

- Но виноват снова я, потому что не слушал.

- Вы вынесли приговор раньше суда. Она решила, что объясняться унизительно. Кирилл решил управлять вами вместо разговора. Все трое сделали то, что привело сюда.

- А вы стоите отдельно и раздаете доли вины.

- Я живу с последствиями в ее теле. Отдельно не получается.

Герман отвернулся к шкафу.

- Вы даже сейчас называете тело ее.

- Потому что обещала однажды объяснить имя Александра. Но не в разговоре, где любое слово станет новым доказательством сговора.

Ланцев кашлянул и предложил сделать перерыв. Герман отказался.

Агата сидела у письменного стола, складывая письма по датам. Ее руки двигались медленнее.

- Кирилл не хотел тревожить тебя до кредита, - сказала она.

Герман повернулся.

- Что?

- Когда он нашел первые подмены, пришел ко мне. Хотел остановить мартен и сказать тебе. В тот день банк решал последнюю часть займа. Без него завод закрыли бы еще весной.

- И вы попросили молчать.

- Попросила подождать несколько дней. Получить деньги, потом проверять.

- Сколько он ждал?

- Дольше. Фрол сказал, пробу перепутал лаборант, все выяснится. Я поверила.

- Почему не сказали после смерти Кирилла?

- Потому что тогда это звучало бы так: я попросила сына идти на работу, где его убили.

Голос у нее не дрожал. Агата произнесла самое страшное ровно, как распоряжение по дому.

- Фрол узнал, что Кирилл подозревает подмену, от вас? - спросил Ланцев.

- Да. Я позвала его успокоить Кирилла. Фрол был другом семьи.

- Вы дали ему время, - сказал Герман.

- Дала.

- А потом считали виновной Варвару.

- Потому что Кирилл умер после ее операции, а она молчала. Мне нужна была причина, с которой можно жить.

- И я подошел.

- Мы оба подошли.

Герман прошел к портрету отца над архивным шкафом.

- Вы знали, что отец вел двойные книги?

- Нет.

- Никогда не слышали разговоров о чужом металле?

- Слышала о продаже излишков, о долгах, о партиях, которые меняли из-за срыва поставки. Алексей говорил, иначе завод не переживет зиму. Я не спрашивала, что именно меняли.

- Потому что производство было мужским делом?

- Потому что у меня тогда умерла твоя сестра. Потом заболел Кирилл. Потом ты в семнадцать лет решил, что обязан занять место отца на каждом совещании. Удобное неведение бывает не только женским.

Герман вздрогнул, будто мать ударила по больной кисти.

- Вы хотите сказать, я тоже должен был заметить?

- Хочу сказать, что твой отец умел сделать так, чтобы семья не задавала вопросов. Фрол учился у него. А потом ты унаследовал привычку приносить домой готовое решение.

- Сейчас виноват уже мой характер?

- Нет. Сейчас я объясняю, почему поверила Фролу. Он говорил голосом порядка, к которому мы привыкли.

Агата посмотрела на меня.

- Варвара говорила иначе. Резко, будто все вокруг медлительны. Я решила, что она прикрывает ошибку гордостью.

- Она и прикрывала ошибки гордостью, - сказала я. - Только не ту, в которой вы ее обвиняли.

- Вы можете простить нас за нее?

- Я не могу прощать вместо прежней Варвары. За себя пока тоже не готова.

- Я не просила готового прощения.

- Хорошо. Тогда его нет.

Агата кивнула. Ответ ранил, но она не стала превращать боль в обвинение.

Примирения не произошло. Герман не обнял мать, Агата не попросила одним словом закрыть восемь месяцев обвинений. Она продолжила сортировать письма. Он ушел к окну. Каждый остался возле собственной части ошибки.

Я нашла записку Варвары среди медицинских счетов. В ней было всего две строки: «Если Герман отвергнет независимую пробу, я подпишу заключение. Отстранение должно быть последней мерой, не местью».

Передала лист Герману.

Он прочитал.

- Значит, все-таки согласилась.

- С условием.

- От этого легче?

- Нет. Зато точнее.

Он положил записку к письмам Кирилла.

К вечеру Ланцев опечатал коробки, которые требовалось перенести в заводской архив при лечебнице. Там была охрана и огнестойкий шкаф. Часть семейных писем Агата оставила дома после описи, остальное погрузили в закрытый экипаж.

Каждую коробку внесли в список. Свидетели проверяли сургуч, Герман ставил неровную подпись левой рукой. Агата потребовала отделить письма к Мелании от заводской переписки.

- Следствию не нужны ее первые рисунки и записки о зубной боли, - сказала она.

- Если на обороте нет номеров плавок, - ответил Ланцев.

- Проверяйте при мне.

Она просматривала каждый лист, не скрывая и не отдавая лишнего. В одном детском конверте нашли только засушенный кленовый лист. Ланцев вернул его Агате без записи. Маленькая разумность не исправляла прежних решений, но не позволяла следствию превращать семью в склад улик.

В лечебницу мы вернулись после темноты. Евсей спал, изолятор работал спокойно, новых тяжелых больных не поступило. Родион заставил меня поесть и велел хотя бы два часа не входить в палаты.

Я занялась письмами в архивной комнате. Герман сидел напротив, просматривая список отгрузок отца. Мы не возвращались ни к поцелую, ни к семейному разговору.

- Рука? - спросила я.

- Ноет.

- Пальцы не немеют?

- Нет.

- Тогда утром перевязка.

- Разговор тоже утром?

- Какой?

- Об Александре.

Я посмотрела на него.

- Не после сегодняшних писем.

- Хорошо.

Он принял отказ, но не забыл вопрос.

Около полуночи в коридоре ударили в пожарный колокол. Не заводской гудок, а ручная тревога у лестницы.

Мы одновременно встали. Из-под двери архива уже тянуло дымом.

- Письма, - сказал Герман.

- Сначала люди.

Я выбежала к медицинскому крылу. Дверь на лестницу верхней палаты не открылась. Засов находился снаружи, и кто-то заклинил его металлическим штырем.

С другого конца коридора закричали:

- Архив горит!

За дверью верхней палаты начали стучать больные.

Штырь в дверном засове не поддавался.

Герман ударил по нему кочергой. Металл согнулся, но остался в скобе. За дверью кашляли и кричали люди, сверху по лестнице уже полз дым.

- Не ломайте дальше, заклинит сильнее, - сказал Захар. - Нужен молот и зубило.

- Берите в мастерской. Бегом.

Я открыла боковую дверь в прачечную. Дым шел не только из архива. На лестничной площадке горела промасленная пакля, сложенная под деревянной обшивкой. Огонь начинался в двух местах одновременно.

- Родион! - крикнула я.

Он появился из комнаты Евсея.

- Аптекаря можно нести?

- Можно, если другого пути нет. Но движение разорвет рану.

- Нижний выход пока чистый. Готовьте носилки и выводите всех с первого этажа. Евсея последним, под вашим наблюдением.

- Верхняя палата?

- Через прачечное окно. Лестница отрезана.

Ульяна уже будила больных. Данила снял с крюка списки и кричал имена, чтобы никто не потерялся при выходе. Паника смешивала людей быстрее дыма.

- Не собирать вещи! - повторяла я. - Одеяло на плечи, кружки оставить. Кто может идти, держится за веревку до двора.

Мелания стояла у чистого шкафа с тетрадью журналов в руках. Агата приехала вечером подписать опись и привезла девочку после уроков.

- С бабушкой на улицу, - сказала я.

- Я могу нести бумаги.

- На улицу. Сейчас.

Агата взяла ее за плечо. На этот раз Мелания не спорила.

В прачечной окно выходило на низкую крышу хозяйственного навеса. Раму открыли, но снаружи стояла решетка. Герман подбежал к окну со двора и осмотрел крепления.

- Болты заржавели! - крикнул он.

- Режьте или выбивайте. Сверху десять человек.

Павел появился рядом с ним в пальто поверх рубахи. Правую руку держал у груди, левой принес лом.

- Я нижние крепления отожму.

- Вам нельзя, - сказала я из окна.

- Левой можно. Вы сами запретили только рычаги в цехе.

- Я запретила нагрузку.

- После пожара поругаете.

Он упер лом в кладку плечом. Герман удерживал инструмент левой рукой и направлял рабочих к верхним болтам. Его правая кисть оставалась в шине, но это не мешало отдавать короткие точные команды.

Я поднялась по внутренней лестнице настолько, насколько позволял дым. Дверь верхней палаты открывалась внутрь, люди толкали ее с другой стороны. Штырь держал засов снаружи.

- Отойдите от двери! - крикнула я. - Идите к дальнему окну прачечной. По одному, не бегите.

- Там решетка!

- Снимают.

У верхних больных не было тифа: здесь лежали выздоравливающие после травм и женщины из соседней палаты. Двое ходили с костылями, одна женщина не могла встать после тяжелых родов. Санитарка пыталась собрать их в коридоре.

Дым опустился ниже. Я намочила полотенца, велела закрыть ими рот и ползти к прачечной. Это не защищало от угарного газа, но задерживало копоть и горячий воздух.

- Костыли оставьте, - сказала я мастеру с переломом голени. - Вас понесут.

- Кто? Тут женщины.

- Тогда ползите на здоровой ноге и не выбирайте помощников.

Он перестал спорить.

Снаружи решетка оторвалась вместе с куском кирпича. Павел отлетел в снег, но поднялся. Герман поставил к стене широкую лестницу. На крышу навеса бросили матрасы.

- Готово! - крикнул он.

Первой через окно передали женщину после родов. Ее завернули в одеяло, двое мужчин приняли снаружи и спустили по лестнице. Потом пошли ходячие. Каждого Данила отмечал во дворе по списку.

Из архива донесся треск. Огонь добрался до деревянных шкафов. Коробки с письмами и часть медицинских журналов оставались внутри огнестойкого шкафа, но дверца была открыта после нашей работы.

Герман увидел, куда я смотрю.

- Не ходите туда.

- Там журнал операций и показания Евсея.

- Ланцев вынес протокол. Остальное восстановим.

- Письма Кирилла не восстановим.

- Людей тоже.

Я вернулась к верхней палате.

Последним оставался Игнат. После ушиба таза он уже вставал, но по лестнице и через окно сам пройти не мог. Мы переложили его на дверь, снятую с петель, и подтянули к прачечной. Доска не проходила в оконный проем.

- Придется на одеяле, - сказала санитарка.

- Таз держать ровно. Четверо по углам.

Игнат попытался улыбнуться.

- Я же говорил, жена за лишнюю надежду обругает. За падение из окна убьет.

- Поэтому не падайте.

Его передали наружу. Когда Данила крикнул, что список верхней палаты сошелся, я спустилась в коридор.

Первый этаж почти опустел. Родион шел рядом с носилками Евсея, держа ладонь на повязке. Антонина несла бутылку с водой и не отставала. Ульяна выводила последнюю помощницу.

Во дворе людей не оставляли на снегу. Ходячих направляли в прогретую контору, лежачих сразу в школьный флигель через чистый вход. Красные и белые тряпки, которыми отмечали зоны тифа, сняли вместе с креплениями и повесили на новых дверях. Даже при пожаре нельзя было смешать инфекционных больных с послеоперационными и получить вторую беду через неделю.

Данила читал список по именам. Каждый ответ подтверждали двое: тот, кто вынес, и тот, кто принял в другом здании.

- Савва Шилов?

- В конторе, у правого окна.

- Пелагея с Дуняшей?

- Во флигеле. Кружка и лист с ними.

- Евсей Малинин?

- В учительской, - отозвался Родион. - Повязка сухая.

Антонина потребовала вписать, что муж жив, а не просто перенесен. Данила добавил на полях. Эта лишняя строка успокоила ее больше общих обещаний.

Пожарные разделились. Одна цепь подавала воду к архиву, вторая заливала лестницу, чтобы огонь не перешел на крышу верхней палаты. Пустые ведра возвращали по другой стороне двора. Кто-то попытался брать воду из опечатанного бака, и Олимпиада ударила его по руке ковшом.

- Пожар тушим из резервуара! Эту воду людям оставьте!

- Там ближе!

- И туда уже грязь бросали. Хотите потом тушить животы?

Герман поддержал ее и поставил охранника у бака. Приказ звучал нелепо посреди огня, но чистая вода была запасом не менее важным, чем пожарный рукав.

- Все? - спросила я.

- По палатам все, - ответил Данила. - Агата и Мелания во дворе.

Снаружи пожарная команда разворачивала рукава. Воду качали из пожарного резервуара, потому что казарменным бакам никто не доверял. Пламя выбило окно архива.

Ланцев считал опечатанные книги, которые успел вынести. Двух коробок не хватало. Тетради Кирилла среди спасенных бумаг тоже не было.

- Она была у Мелании, - сказал Герман.

Я обернулась к Агате. Та стояла возле носилок, одна.

- Где девочка?

- Она была со мной. Сказала, корзина осталась у двери, и отошла на шаг.

Мы оба поняли одновременно.

- Тетрадь, - сказала я.

Герман бросился к боковому входу. Пожарный остановил:

- Нельзя! Перекрытие над архивом горит.

- Там ребенок.

- Откуда знаете?

- Потому что она уже возвращалась за бумагами.

Я натянула на лицо мокрую ткань и пошла к прачечному окну.

- Вы не войдете, - сказал Герман.

- Через нижний коридор дым плотнее. Из прачечной ближе к архивному столу.

- Я пойду.

- С одной рабочей рукой вы не поднимете ее, если она без сознания.

- А вы поднимете?

- Вместе с пожарным. Вы встречаете у окна.

Он хотел удержать меня, но левая рука остановилась в воздухе. После нашего разговора Герман не присвоил право решать даже сейчас.

- Вернитесь, - сказал он.

- Найду ее и вернусь.

Пожарный полез первым. Мы вошли через окно в прачечную. Внутри стало темнее, чем снаружи. Пол был мокрым, по потолку шел дым. Я ползла вдоль стены, считая проемы.

- Мелания!

Ответа не было.

У архивной комнаты лежала корзина. Дверь обгорела, ручка раскалилась. Я обернула ее мокрой тканью, но та соскользнула. Левая ладонь коснулась металла.

Боль пришла сразу, чистая и резкая. Я отдернула руку, кожа на пальцах побелела. Пожарный ударил дверь топором.

Под столом кто-то кашлянул.

Мелания лежала на полу, прижав к груди тетрадь Кирилла. Над ней край стола удерживал упавшую полку.

- Не трогайте бумаги, - сказала я. - Ползи ко мне.

- Не могу. Платье зацепилось.

Пожарный приподнял доску, я разорвала ткань у подола здоровой рукой. Мелания попыталась встать и упала. Мы повели ее между собой, пригнув к полу.

За спиной рухнул шкаф. Искры прошли по коридору.

У окна Герман протянул левую руку. Сначала вытащили Меланию, затем меня. На крыше навеса я ощутила, что обожженная ладонь перестала просто болеть и начала пульсировать до локтя.

Герман обнял племянницу, проверил лицо, волосы, руки.

- Зачем ты вернулась?

- Там папина тетрадь.

- Тетрадь не дышит.

- В ней он дышит.

Герман закрыл глаза. Агата забрала девочку и прижала к себе так крепко, что Мелания не смогла продолжить спор.

Родион осмотрел меня у стены.

- Ладонь показывайте.

- Сначала девочку.

- Девочка кашляет, но ожогов нет. Ваша кожа уже пузырится.

Он охладил ладонь чистой водой, закрыл влажной салфеткой и запретил сжимать пальцы.

- Несколько недель оперировать этой рукой не будете.

- Посмотрим.

- Уже посмотрел.

Я не стала спорить при больных. Это не означало согласия.

Пожар тушили до утра. Архив выгорел, лестница медицинского крыла обрушилась. Огнестойкий шкаф сохранил часть книг, но жар обуглил края журналов. Несколько последних месяцев учета воды и материалов пропали. Все пациенты остались живы; двое надышались дымом, у пожарного была рассечена бровь, Павел снова натер поврежденную руку, но швы не разошлись.

Списки сверили еще раз уже в тепле. Один журнал потеряли, зато ни одного человека. Игната уложили на дверь, служившую ему носилками, и он возмущался, что больница превращает мебель в медицинские инструменты. Савва делил одеяло с Карпом и ругался из-за холодных ног. Обычные жалобы возвращали людям имена после двора, где они на несколько минут стали строками эвакуации.

Евсей перенес перемещение хуже остальных. Боль усилилась, из дренажа появилась кровь, но активного кровотечения не началось. Родион остался у него до рассвета и не позволил Ланцеву спрашивать о Фроле. Антонина сидела рядом в закопченном платье, продолжая отмечать воду на уцелевшем клочке.

Когда дым рассеялся, Ланцев разрешил осмотреть пепел при свидетелях. Мелания сидела на ящике в чужом пальто и не выпускала тетрадь.

- Домой, - сказал Герман.

- Сначала покажу.

Возле ножки сгоревшего архивного стола она нашла металлическую пластину. Та была прикручена снизу и упала, когда дерево прогорело. На закопченной поверхности виднелись буквы и цифры.

- Это не номер плавки, - сказал Захар. - Обозначение мостовой опоры.

Мелания перелистала тетрадь до рисунка, который мы принимали за геометрическую задачу. Там была та же комбинация и маленький цилиндр внутри каменной линии.

- Папа спрятал главную книгу в опоре, - сказала она. - Весной туда зальют последний раствор и закроют отверстие.

Герман посмотрел на выгоревший архив.

- Значит, пожар устроили не только ради этих бумаг. Кто-то ищет то же место.

- Койка сюда не пройдет, - объявил Игнат с таким видом, будто узкий дверной проем был моей личной ошибкой.

Дверной проем и правда оказался уже железной кровати на два пальца. В школьном флигеле рассчитывали пропускать детей с грифельными досками, а не взрослых мужчин на колесных койках. Пожар не спросил у архитектора разрешения, и к девяти утра бывший класс превратился в приемную, раздевалка - в перевязочную, а вдоль стен стояли снятые с петель двери с тюфяками поверх.

- Разбирайте раму, - сказала я. - Матрас перенесем отдельно.

- А меня?

- Вас, Игнат, можно было бы оставить во дворе. По голосу вы здоровее нас всех.

Он фыркнул, однако позволил Даниле и двум рабочим переложить себя на носилки. Люди вокруг засмеялись, и напряжение чуть отпустило. Смех не согревал помещение и не заменял лекарства, зато возвращал нам способность слышать друг друга, а не только треск рухнувшей лестницы, который все еще сидел в памяти.

За ночь школьные печи протопили. От сырых поленьев пахло дымом, мелом и детскими валенками. Под потолком тянули веревки для простыней, отделяя заразных больных от тех, кто пострадал при пожаре. Я настояла, чтобы брюшных пациентов разместили в дальнем классе с отдельным входом. Родион спорил из-за расстояния до воды, Ульяна - из-за сквозняка, и оба были правы. Пришлось переставить печь-буржуйку, заложить щель войлоком и назначить два разных ведра для чистых и использованных инструментов.

Моя левая ладонь под повязкой дергала при каждом движении. Стоило забыться и придержать край стола, как боль поднималась к локтю. Я научилась открывать двери плечом, писать правой рукой крупными неровными буквами и ненавидеть собственную беспомощность еще до полудня.

Евсею требовалась перевязка. Я сняла верхний слой повязки, осмотрела края раны и попросила пинцет.

Родион положил инструмент рядом, но не в мою руку.

- Дальше я.

- У меня повреждена ладонь, не голова.

- Для этой перевязки нужны обе руки.

- Правая работает.

- А левая уже касается стола сквозь повязку. Вы этого даже не заметили.

Я посмотрела вниз. Он не солгал: пальцы лежали на краю столешницы, а на белой ткани проступило влажное пятно.

Евсей приоткрыл глаза.

- Если вы двое решите драться, - выговорил он, - сначала зашейте меня.

- Вот видите, пациент на моей стороне, - сказал Родион.

- Пациент просит не бросать его открытым.

Я отошла. Сделала это без достоинства: резко, задев табурет, и тот скрипнул по полу. Родион не стал утешать. Он обработал рану, проверил дренаж и вслух назвал мне все, что видел. Не отнимал больного, а давал возможность следить. От этого было легче и хуже одновременно.

Повреждение ладони не лишало меня знаний, но превращало простую работу в цепь просьб. Подайте. Подержите. Переверните. Запишите. В прежней жизни я учила молодых хирургов не путать самостоятельность с одиночеством. Теперь каждое собственное разумное слово возвращалось ко мне неприятным эхом.

К полудню доставили женщину с острым воспалением под кожей предплечья. Гной уже поднял багровую полосу к локтю. Требовались разрез, промывание и дренаж. Я надела передник, велела кипятить инструменты и попыталась завязать тесемки одной рукой.

Ульяна молча помогла.

- Я сама проведу, - сказала я Родиону.

- Хорошо. Покажите, как будете удерживать предплечье и работать ножом.

- Ульяна удержит.

- Тогда кто подаст инструмент и станет следить за пульсом?

- Антонина.

- Она у заразных. Вы сами поставили ее туда до смены.

Я посмотрела на женщину. Та сидела бледная, прижимая руку к груди, и переводила взгляд с меня на Родиона. Ей не требовалось доказательство моего упрямства. Ей требовался спокойный врач.

- Оперируйте, - сказала я. - Я буду рядом.

Родион только кивнул.

Он сделал два достаточных разреза, не пытаясь красоваться, нашел карман гноя и бережно развел ткани. Я поправила положение дренажа словом, а не пальцами. Женщина ойкала и ругала мужа, который три дня велел прикладывать печеную луковицу. Ульяна отвечала ей, что мужья вообще любят лечить чужую боль тем, что найдется на кухне. Разговор был обычным, даже смешным, и потому женщина дышала ровнее.

После процедуры Родион снял окровавленный передник.

- Вы не стали хуже как врач.

- Только как хирург.

- На несколько недель.

- За несколько недель люди успевают умереть.

- И поэтому рядом должен быть второй человек, умеющий работать.

Он сказал это без победы. Я хотела ответить колкостью, но не нашла честной.

Герман появился после обеда с волосами, все еще пахнущими гарью. Правая рука висела на перевязи, левым локтем он прижимал к боку свернутые чертежи. За ним шли плотник, школьный сторож и худая учительница, державшая связку ключей.

- Марфа Семеновна уступает нам еще два помещения, - сказал он. - Уроки будут в заводской столовой между сменами.

- Дети среди рабочих после плавки?

Учительница поджала губы.

- Я уже потребовала, чтобы перед уроками мыли полы. Если господа управляющие до сих пор не знали, что полы положено мыть, пожар принес хоть одну пользу.

Герман склонил голову, принимая удар.

- Дрова дадут к вечеру. Стекло для разбитых окон - завтра.

- Нам нужна еще прачечная и место для кипячения белья.

- Запишите все.

- Я и так записываю.

Он посмотрел на лист в моей правой руке. Строчки сползали вниз, несколько букв были перечеркнуты.

- Вижу. Поэтому прошу записать не только, что нужно сегодня. Составьте план постоянной больницы.

- Наша сгорела этой ночью.

- Именно поэтому.

Я ожидала запрета работать, неловкой заботы или приказа беречь руку. Герман развернул на парте чертеж школьного участка.

- Вчера эвакуация держалась на том, что вы знали, где лежит каждый больной, а Ульяна помнила, кому нельзя идти самому. Если бы одна из вас потеряла сознание, списки сгорели бы вместе с архивом. Мне нужен план, при котором больница не зависит от памяти одного человека. Даже если этот человек считает себя несгораемым.

- Я так не считаю.

- Сегодня вы пытались оперировать с обожженной ладонью.

Я повернулась к Родиону.

- Быстро доносите.

- Он спросил, - спокойно ответил тот. - Я не стал лгать владельцу помещений.

- Не владельцу, - сказал Герман. - Сейчас я человек, у которого есть доски, рабочие и одна действующая рука. Этим и распоряжайтесь.

Учительница кашлянула, скрывая улыбку. Я тоже едва не улыбнулась, но вовремя вспомнила, что сержусь.

Мы прошли по флигелю. Я диктовала: два выхода из каждого крыла, пожарные лестницы снаружи, отдельная вентиляция заразного отделения, запас воды не возле топки, лекарства в шкафах, которые можно вынести вдвоем. Родион добавил операционную с верхним светом и комнату для выздоравливающих. Ульяна потребовала помещение, где сестры смогут спать не на мешках с бельем. Герман помечал все на полях левой рукой. Его буквы были крупнее моих и ничуть не красивее.

- Еще журнал перемещения больных, - сказала я. - Копия остается у дежурной сестры. Вторая - у выхода.

- И кто будет вести эти книги? - спросил он.

- Тот, кого обучим. Не я одна.

Слова дались с усилием. Герман не отметил их ни взглядом, ни похвалой. Просто записал.

В бывшей комнате для чистописания Мелания раскладывала уцелевшие листы. На ней было серое платье Агаты, подвернутое в рукавах. Огонь опалил кончик одной косы, и теперь он торчал жесткой кисточкой. Перед девочкой стояли три стопки: больные, лекарства, расходы.

- Ты должна отдыхать, - сказал Герман.

- Я сижу.

- Отдыхать и сидеть не одно и то же.

- Ты тоже сидишь только когда тебя заставят.

- Это дурная семейная привычка.

- Значит, я имею право.

Герман покосился на меня, будто надеялся получить союзника. Я осмотрела Меланию: дыхание чистое, кашель после дыма почти прошел, лицо розовое.

- Полчаса работы, потом еда и час сна, - постановила я.

- Сорок минут.

- Тридцать пять.

- Хорошо, тетя.

Она уже потянулась за следующим листом и не заметила, что сказала. Заметили мы. Раньше слово «тетя» у нее звучало как насмешка над чужим правом занимать место в семье. Теперь оно легло между нами просто и тепло, без проверки.

Я не стала обнимать ее. С обожженной ладонью это было бы неудобно, а с нашими характерами - подозрительно.

- Начинай новый журнал с сегодняшнего числа, - сказала я. - Старые записи сохраним отдельно. И оставляй поля для исправлений.

- Чтобы взрослые могли ошибаться официально?

- Чтобы они не прятали ошибки.

Мелания вывела заголовок. Почерк Кирилла в его тетради был мелким и сжатым, ее буквы стояли свободнее.

Под вечер Ланцев принес телеграмму из губернии. Он снял шапку, стряхнул на пороге мокрый снег и долго грел пальцы у печи, прежде чем развернуть бланк.

- Комиссия назначила окончательную приемку моста на начало апреля. Предварительный осмотр поврежденной фермы подтвердил замену металла, но им нужны книги плавок, накладные и свидетельства происхождения партии.

- Архив сгорел, - сказала Агата.

- Не весь. А главная книга, судя по пластине, спрятана в опоре.

Захар разложил чертеж на парте. Река на нем была спокойной синей полосой, не похожей на ту темную воду под мостом, которая уже ломала лед у берега.

- Отверстие со стороны третьего быка, - сказал он. - Пока опору не закрыли отделочным камнем, до ниши можно добраться с настила. Но пожар уничтожил временные леса. Сверху спускаться опасно.

- По льду? - спросила я.

- Если мороз продержится. У середины лед еще толстый, у опор его ест течением. Нужен человек легкий и второй на страховке.

Герман провел пальцем по чертежу.

- Завтра поставим новые сходни.

- Завтра туда полезут те, кто устроил пожар, - сказала Мелания от соседней парты.

Все повернулись к ней.

- Пластину видели пожарные, рабочие, люди Ланцева, - продолжила она. - Фрол узнает, если уже не узнал.

- Поэтому к мосту выставят караул, - ответил Ланцев. - До прибытия комиссии никто не войдет.

Захар покачал головой.

- Караул стоит на берегу. Под настилом есть технологический ход от старой насосной. Кирилл его знал. Фрол тоже.

Снаружи с крыши сорвался мокрый снег. В классной комнате было жарко, но с чертежа будто потянуло речным холодом.

- Сколько у нас времени? - спросила я.

Захар посмотрел в окно на капель с водосточной трубы.

- До вскрытия реки. Может, четыре дня. Может, два.

Мелания закрыла новый журнал.

- Тогда папину книгу нужно достать раньше Фрола.

Родион положил передо мной телеграмму, пока я считала ложки воды, выпитые Евсеем.

- Вам разрешили открыть отделение, - прочитала я.

- Нам разрешили. Если вы согласитесь.

Аптекарь шевельнулся на койке, и разговор пришлось отложить. У Евсея второй день держалась ровная температура, живот оставался мягким, края раны выглядели спокойнее. Он смог выпить бульон и возмутился, что в нем больше воды, чем курицы. Для человека, недавно истекавшего кровью, придирчивость была хорошим признаком.

- Не утомляйте его, - сказала я Антонине. - Через час еще полчашки. Если усилится боль, зовите.

- Вы обе делаете вид, что я здесь не лежу, - прошептал Евсей.

- Мы делаем вид, что вы разумный больной. Не заставляйте нас признать ошибку.

Он закрыл глаза, но угол рта дрогнул.

Временная больница жила уже второй день. В классах пахло карболкой и кашей, по школьным картам на стенах ползли тени от простыней. За перегородкой учительница диктовала детям задачу о бочках, а в перевязочной Игнат громко доказывал, что умеет считать без школы. Между голосами звякали ложки, хлопали дверцы печей, Ульяна требовала у прачек не смешивать белье. Беспорядок постепенно обретал правила.

Я снова посмотрела на телеграмму. Разрешение губернского правления занимало четыре строки. Родиону позволяли организовать хирургическое отделение при земской больнице, подобрать старшего врача и ходатайствовать о расширении штата после полугода работы.

- Поздравляю, - сказала я. - Вы давно этого добивались?

- Шесть лет. Первые два года мне объясняли, что в уезде достаточно фельдшера и крепких мужиков, которые умеют держать пациента. Потом я начал отправлять им ежегодные списки умерших по дороге в губернию.

- Хороший способ вести переписку.

- Неучтивый. Зато цифры трудно обвинить в дурном воспитании.

Он забрал бланк, разгладил сгиб.

- Поеду завтра. Нужно подтвердить смету и встретиться с попечителями. Вернусь через день, если железная дорога не решит отомстить за остановленный мост.

- А при чем здесь я?

- Разговор не для палаты.

Мы вышли в бывший кабинет учительницы. На столе лежали счеты, стопка тетрадей и жестяная банка с перьями. Через стену ребенок старательно повторял таблицу умножения, сбивался на семью восемь и начинал снова.

Родион закрыл дверь не до конца. Правильно: в больнице врач не имеет права исчезать из слуха.

- Мне нужен руководитель отделения, - сказал он. - Не помощница и не женщина, которой разрешат заниматься перевязками, пока настоящий доктор занят. Руководитель. Вы будете определять порядок операций, обучать сестер и вести прием сложных больных.

Я ждала продолжения. Оно не приходило.

- У меня нет здешнего диплома.

- Есть мои журналы с описанием того, что вы сделали. Есть свидетели. Есть фабричный инспектор, видевший ваши результаты, и больничный совет, которому важнее хирург, чем печать на бумаге. Формально я буду отвечать за отделение, пока вы не сдадите испытание при врачебной управе.

- Испытание по предметам, половину которых здесь преподают по книгам моего дедушкиного возраста.

- Боюсь, с латынью вам все же придется помучиться.

- Латынь я сдам. Труднее будет не спорить с экзаменаторами.

- Это испытание вы провалите.

Мы засмеялись негромко, чтобы не разбудить больных. С Родионом было легко говорить о работе: он понимал цену точности, но не превращал каждое несогласие в борьбу за главенство.

Потом он назвал жалованье.

Я перестала улыбаться. Сумма была не щедрой, но позволяла снять жилье, содержать себя и не просить денег у Германа. Родион добавил, что при больнице есть небольшая квартира с отдельным входом, две комнаты и кухня. Земство оплатит переезд. Если я захочу взять Меланию на время учебы, рядом женская гимназия.

- Вы уже все устроили.

- Я задал вопросы. Устраивать будем после вашего согласия.

- А чего вы хотите взамен?

Он принял вопрос без обиды.

- Хорошо поставленного отделения. Живых пациентов. Иногда ужина, если мы оба закончим работу до полуночи.

- Родион.

- Я понял. Вы спрашиваете не о больнице.

За стеной ученик наконец победил семь умножить на восемь. Учительница похвалила его так, словно он самостоятельно рассчитал мост.

- Вы мне дороги, Александра, - сказал Родион. - Я помню, как вы назвали это имя в день нашего знакомства. Не стану спрашивать, кому оно принадлежит. Если однажды захотите объяснить, вы знаете, где меня найти.

Я почувствовала, как напряглась здоровая рука.

- Вы предлагаете место женщине, о которой ничего не знаете.

- Я знаю, как вы держите сосуд в ране, как признаете ошибку и как злитесь, когда вам приходится просить помощи. Для совместной работы этого больше, чем дают многие рекомендательные письма. Для остального знакомства времени достаточно.

- А если я никогда не отвечу вам так, как вы надеетесь?

- Тогда у губернии будет хороший хирург, а у меня несговорчивый начальник отделения. Не худший исход.

Он не приближался, не ловил моего взгляда. Оставил предложение на столе, как оставляют ключ: можно взять, можно пройти мимо.

Я попросила время.

- До окончания дела Кирилла.

- Сколько потребуется.

- Комиссия приезжает в начале апреля.

- Значит, у меня есть несколько дней, чтобы научиться терпению.

- Не переоценивайте себя.

Когда мы вернулись в палату, Герман стоял у койки Евсея. Увидев Родиона, он отступил, освобождая место. Не спросил, о чем мы говорили за закрытой дверью. Только сообщил, что караул у моста удвоен, а доступ к старой насосной перекрыли решеткой.

- Решетка остановит честного человека и задержит умелого на десять минут, - сказал Захар от окна.

- Поэтому ночью там будут двое рабочих и человек Ланцева.

- Рабочих выбрали по списку Фрола?

Герман помолчал.

- Список меняют. Вы составите новый.

Мне нравилось, как он теперь реагировал на сомнение: не защищал решение потому, что оно его, а проверял слабое место. Это было опасное наблюдение. Я привыкла считать его власть формой глухоты. Теперь он учился слышать, а я не знала, что делать с человеком, которого уже нельзя было удобно ненавидеть.

После вечернего обхода Герман попросил меня задержаться. На учительском столе вместо телеграммы лежала синяя папка. Он сел напротив, придерживая левым локтем край бумаги. Правая кисть оставалась в лубке; отек уменьшился, но пальцы еще слушались плохо.

- Здесь письмо в губернскую врачебную управу, - сказал он. - Я описал вашу работу после аварии, операции Павлу и Евсею, борьбу с эпидемией. Ланцев и Родион могут подтвердить.

- Вы знаете о предложении.

- Родион попросил у меня сведения, которые нужны для оформления.

- И вы дали?

- Дал то, что относится к делу.

Он достал второй лист. Это была выписка из банковской конторы. На имя Варвары Нагориной до брака внесли капитал; проценты годами перечислялись на заводские счета по доверенности мужа. Рядом лежало уведомление об отзыве этой доверенности.

- Деньги ваши, - сказал Герман. - Основная сумма и доход, который завод использовал. Я распорядился вернуть все на личный счет. Не сразу: свободных средств сейчас мало. Но обязательство заверено, и часть уже переведена.

- Варвара сама подписала доверенность?

- Да. После свадьбы. Я тогда считал естественным, что семья имеет одну кассу.

- Которой распоряжались вы.

- Да.

Он не стал объяснять, что так принято, и не спрятался за обычай.

- Еще здесь документы на дом вашей матери в губернии. Он был сдан, доход тоже шел в общую кассу. Отныне управляющий отвечает перед вами.

Я перелистнула бумаги. Они пахли свежими чернилами и холодом конторы. Две комнаты при больнице внезапно стали не мечтой и не угрозой, а одним из нескольких доступных адресов. Я могла уехать, снять жилье, работать. Герман не мог перекрыть мне дорогу кошельком или именем.

- Зачем вы это сделали сейчас?

- Потому что раньше должен был сделать и не сделал.

- Вы хотите, чтобы я отказала Родиону из благодарности?

Он поднял взгляд.

- Если бы хотел удержать вас, не писал бы рекомендацию.

- Можно удерживать долгом. Благородный поступок тоже бывает веревкой.

- Тогда не считайте его благородным. Это возврат чужого.

В классе за стеной Мелания и Ульяна пересчитывали чистое белье. Девочка спорила из-за двух простыней: Ульяна считала их годными, Мелания обнаружила подпаленные края. Голоса проникали сквозь дверь, делая разговор менее торжественным и более настоящим.

- Я не прошу вас остаться, - сказал Герман. - И не стану спрашивать, что вы ответили ему. Но до решения комиссии вам опасно ехать одной. Люди Бестужева уже пытались убить Евсея и сожгли лечебницу.

- До решения комиссии я никуда не уеду. Это моя просьба Родиону, не уступка вам.

- Понимаю.

Вот это «понимаю» задело сильнее, чем спор. Несколько недель назад я мечтала услышать, что свободна. Теперь свобода лежала в синей папке, а мысль о дороге из Рудогорска отозвалась не облегчением, а пустотой под ребрами.

Я хотела остаться у больных, закончить дело Кирилла, открыть новую лечебницу. Хотела видеть, как Павел учится двигать пальцами, как Мелания перестает прятать вопросы, как Герман снимает лубок и снова берет чашку правой рукой. Хотеть человека и хотеть жизнь рядом с ним было не одно и то же. Но между ними уже не лежала прежняя ненависть, и это пугало.

- Спасибо за документы, - сказала я.

- Не за что.

- Это вы тоже учитесь говорить?

- Медленно. Правой рукой было бы быстрее.

Я рассмеялась. Он улыбнулся в ответ, и на одну короткую минуту между нами не было ни сгоревшего архива, ни старой Варвары, ни письма Кирилла. Потом Ульяна позвала меня к больной, и я ушла, унося папку под локтем.

Мелания не оказалось у шкафа с бельем.

- Пошла за тетрадями в большой класс, - сказала Ульяна. - Минут пять назад.

Я нашла ее в коридоре. Она стояла у окна и хмурилась на школьный двор.

- Что случилось?

- Ничего. Наверное.

- Это не ответ.

- У ворот был человек из заводской конторы. Спросил, я ли дочь Кирилла Нагорина и сохранилась ли папина тетрадь.

- Ты ответила?

- Сказала, что папа учил меня не беседовать с теми, кто не представился.

- Умница. Как он выглядел?

- Серый картуз, рыжие усы, левое ухо надорвано. Он ушел, когда подошел сторож.

Во дворе у ворот темнели свежие следы. Они вели не к заводской конторе, а за сарай, к дороге на дом Фрола. Возле забора снег был примят там, откуда хорошо просматривались окна школьного флигеля.

Я отвела Меланию в палату и велела не выходить без взрослого. Она не спорила, что насторожило сильнее вопросов.

- Тетрадь у дяди Германа, - сказала она. - Но тот человек думал, что у меня.

За окном серый картуз мелькнул между штабелями дров и исчез.

- Теперь он будет следить не за тетрадью, - ответила я. - За тобой.

от лица Родиона

Александра перевязывала больного словами.

- Чуть выше, Ульяна. Нет, не тяните край на себя, кожа и так раздражена. Антонина, подложите ладонь под пятку.

Она стояла в шаге от койки, прижав обожженную руку к переднику. Ей было тесно в этом шаге. Я видел, как пальцы здоровой руки повторяют движение Ульяны, будто тело не соглашалось оставаться наблюдателем.

Женщина на койке жаловалась, что муж принес ей кислые яблоки. Ульяна отвечала, что при больной печени любовь вообще следует выдавать по врачебной записке. Александра усмехалась и поправляла повязку одним замечанием. Вокруг нее временная палата работала не хуже многих постоянных: сестры знали порядок, чистая вода стояла отдельно, на каждой койке висела дощечка с именем и назначениями.

Я сказал себе, что предложил ей губернское отделение ради этой работы.

Это было правдой. Не всей.

Остальная часть правды выглядела менее благородно. Мне хотелось увезти ее из города, где в больницу подбрасывали зараженное белье, свидетелей запирали в подвале, а пожарные двери заклинивали железом. Хотелось посадить в поезд, закрыть дверь купе и решить, что расстояние исправит все, чего я не мог исправить скальпелем.

Если бы она согласилась только из страха, мое предложение мало отличалось бы от приказа мужа. Хорошие намерения не делают клетку просторнее.

- Вы опять следите за моей рукой, - сказала Александра, не поворачиваясь.

- За Ульяниной повязкой.

- Ульянина повязка на ноге больной.

- У меня широкий угол зрения.

- И скверная привычка лгать коллегам.

Она подошла к столу, проверила запись и поставила кривую подпись правой рукой. На букве «В» перо зацепило бумагу.

- Больному в дальнем классе нужно вскрыть нарыв, - сказала она. - Я разметила.

- Сделаю после осмотра Евсея.

- Не расширяйте разрез больше указанного.

- Постараюсь пережить ваше отсутствие рядом с моей рукой.

- Я буду рядом.

Вот поэтому я и хотел, чтобы она уехала со мной. И поэтому не имел права хотеть за нее.

Евсей сидел на кровати, опираясь спиной на свернутое одеяло. За последние сутки лицо перестало быть серым, однако после нескольких минут разговора на висках появлялся пот. Антонина кормила его жидкой кашей и смотрела на меня с выражением человека, готового выгнать из палаты любую медицину, если та утомит мужа.

- Сегодня допроса не будет, - предупредил я.

- Комиссия приедет через несколько дней, - сказал Евсей. - Я должен говорить.

- Должны. Но не обязаны умереть на середине фразы.

Я проверил пульс, температуру, живот. Рана заживала без нового воспаления, кишечник работал, кровопотеря больше не угрожала. Слабость оставалась значительной, но при разумных перерывах он выдержал бы заседание.

- Какой сегодня день? - спросил я.

Евсей назвал.

- Где вы находитесь?

- В школе, которую Варвара Сергеевна превратила в больницу. Дети за стеной считают бочки, а я считаю, сколько лет получу.

- Кто напал на вас?

- Не знаю. Возчика видел в аптеке у человека Фрола. Скажу это под присягой, но имени не назову.

- Кто приказал подменить раствор Кириллу?

Антонина замерла с ложкой. Евсей прикрыл глаза, собрал дыхание.

- Фрол Данилович принес сверток. Я вынул настоящий раствор и поставил разбавленный. Грязную ткань передал его человек. Бестужев знал. Платил за лечение сына, потом держал расписки.

Ответы совпадали с записанным признанием, последовательность не распалась. Я попросил его пересказать события от конца к началу, потом задал два посторонних вопроса. Евсей раздражался, но не путался.

- Он понимает смысл показаний, ориентирован и способен отвечать комиссии, - сказал я Ланцеву, который записывал у окна. - Заседание не дольше получаса, с перерывом. Перевозить пока нельзя. Комиссия должна приехать сюда.

- Вы подпишете заключение?

- Сейчас.

Евсей откинулся на подушку.

- А если они скажут, что я выдумал после ножа?

- Поэтому у Ланцева есть запись, сделанная до нападения, - ответил я. - И моя отметка о вашем состоянии в тот момент. Вы были напуганы, но сознание не теряли.

- Я и сейчас напуган.

- Это не лишает вас памяти.

Антонина сунула ему ложку в рот.

- Память у него отличная. С двадцатого года помнит, что я пересолила щи, а про долги два года молчал.

Евсей послушно проглотил кашу. Супружеская жизнь продолжалась даже вокруг уголовного признания, и это почему-то обнадеживало.

Перед моим отъездом Герман ждал у школьных ворот. Его экипаж отдали для перевозки больных, поэтому хозяин завода стоял в талом снегу рядом с моим простым возком. Поврежденная рука была спрятана под пальто.

- Лубок не должен мокнуть, - сказал я.

- Доброе утро и вам.

- Я врач, а не человек для добрых утр.

Он протянул запечатанный пакет с рекомендательным письмом Александре и копиями медицинских отчетов.

- Передайте лично председателю врачебной управы. Через канцелярию бумаги могут задержаться.

- Из-за Бестужевой?

- Ее брат контролирует половину попечителей. Вторая половина боится потерять пожертвования.

Я спрятал пакет во внутренний карман.

- Вы понимаете, что это письмо поможет вашей жене уехать?

- Для того и написано.

- Не ревнуете?

- Ревную.

Ответ прозвучал так просто, что я не сразу нашел следующий вопрос.

- Но это не дает мне права испортить ее работу, - продолжил Герман. - Или выбирать адрес, где ей жить.

- Вы быстро учитесь.

- Медленно. Просто цена уроков высокая.

Он попросил прислать телеграмму о решении управы и ушел к школе. В дверях Александра отчитала его за мокрый рукав, а он не возразил и позволил ей проверить повязку. Я отвернулся не из деликатности. Смотреть оказалось неприятнее, чем я рассчитывал.

До губернского города поезд шел пять часов. В окне тянулись белые поля с темными разливами у мостов. В вагоне торговец пуговицами рассказывал соседу, что завод Корженевского вот-вот разорится, потому что хозяйская жена решила лечить рабочих за счет железной дороги. Я не стал вмешиваться. Истина редко выигрывает спор с человеком, которому нечем заняться пять часов.

Врачебная управа разместилась в доме бывшего губернатора. В приемной пахло воском и влажной шерстью. Два попечителя обсуждали смету так долго, будто каждая больничная койка должна была быть вырезана из серебра. Я подтвердил согласие возглавить новое отделение, представил кандидатуру Варвары Корженевской и передал рекомендацию Германа.

Председатель читал ее дважды.

- Муж сам просит допустить супругу к испытанию?

- Муж описывает работу врача. Семейные отношения к экзамену не относятся.

- В губернии относятся ко всему.

Тем не менее бумаги приняли. Мне разрешили временно назначить ее старшим врачом под мою ответственность после сдачи сокращенного испытания. Квартиру сохраняли за отделением. Я отправил в Рудогорск телеграмму из двух слов: «Условия подтверждены».

У дверей меня ждала женщина в темно-синем дорожном костюме. Виринею Бестужеву я видел на заседаниях медицинского общества. Она собирала деньги на родильные приюты, помнила имена земских фельдшеров и умела заставить богатых дам оплатить канализацию, польстив их вкусу. Оттого разговор с ней был опаснее прямой угрозы.

- Родион Матвеевич, - сказала она. - Позволите угостить вас чаем? Вы пропустили обед.

- Откуда вам известно?

- Человек, который шесть лет просит отделение, не уходит на обед в день решения.

В чайной напротив она заказала пирог и не коснулась собственной чашки.

- Вы талантливый хирург, - начала Виринея. - Земство годами расходует вас на нарывы и сломанные телеги.

- Люди под телегами тоже нуждаются в хирурге.

- Не спорю. Но в столице открывают частную клинику железнодорожного общества. Две операционные, рентгеновский кабинет после поставки аппарата, стажировки за границей. Им нужен руководитель.

- И вы вспомнили обо мне сегодня.

- Сегодня у меня есть возможность назвать имя.

Она подвинула конверт. Внутри лежало описание должности и жалованье, в четыре раза превышавшее земское.

- Что должен забыть руководитель? - спросил я.

- Ничего. Всего лишь отделить медицину от заводского семейного скандала.

- У скандала есть колотая рана живота и умерший после зараженной перевязки.

- У него есть показания аптекаря, полученные в лихорадке после отравления газом.

- До ранения он был без лихорадки. Сознание ясное.

- Вы можете написать, что его состояние не позволяло оценить достоверность слов.

- Могу. Это будет ложь.

Виринея посмотрела не холодно, а устало.

- Мой брат не святой. Он привык считать кредит рычагом и людей частью расчета. Но падение железнодорожного правления оставит без работы тысячи. Иногда врач выбирает не между добром и злом, а между двумя потерями.

- Тогда врач считает потери честно. Не прячет зараженную ткань в графе расходов.

- В столичной клинике вы спасете больше людей.

- Если вход туда оплачивается молчанием об одном убитом, каждый следующий больной будет знать цену моей должности. Даже если не узнает ее фамилию.

Я вернул конверт. Пирог остался нетронутым, что было жаль: выглядел он достойно.

- Вы пожалеете, - сказала она.

- Возможно. Но не сегодня.

Из чайной я пошел не в гостиницу, а к почтовому чиновнику при управе. Копию признания Евсея, которую Ланцев дал на случай уничтожения заводских бумаг, вложили в казенный пакет. Я приложил свое заключение о ясном сознании аптекаря и зарегистрировал отправку на имя фабричного инспектора. Вторую копию передал секретарю врачебной управы с отметкой в журнале. Теперь пожар в одном месте не мог уничтожить обе.

Обратный поезд задержали до вечера. Я дремал сидя и проснулся, когда вагон дернуло на стрелках Рудогорска. Платформа была почти пустой. Возле товарных путей маневровый паровоз собирал короткий состав из вагонов с углем и заводским ломом.

Я спрыгнул до полной остановки. Носильщик выругался мне вслед.

У крайнего грузового вагона стоял Фрол Чарский. После отстранения он не носил инженерского пальто, но походку я узнал: чуть подавался вперед, будто вся земля была цехом, где ему мешают. Рядом человек в сером картузе держал дверную скобу.

Изнутри донесся удар.

- Крыса, - сказал человек с надорванным ухом.

Фрол оглянулся. Я отступил за штабель шпал.

- До старой ветки не открывать, - велел он. - Девчонка сама покажет, что нарисовал отец.

Дверь сдвинулась на несколько вершков. В щели мелькнуло бледное лицо и опаленный конец косы. Мелания увидела меня. Не закричала, только прижала палец к губам и показала вниз, на колеса.

Человек захлопнул вагон и набросил замок. Маневровый паровоз свистнул.

Я бросился к дежурному, но состав уже дернулся. Колеса повезли закрытый вагон не к выходному семафору, а по кривой заводской ветке.

- Куда идет этот путь? - схватил я путейца за рукав.

- На «Рубеж». К прокатным цехам.

Последний вагон прошел мимо. Из-за досок трижды ударили кулаком.

- Меланию увез Фрол.

Родион произнес это у входа в дальний класс, не сняв дорожного пальто. На плечах таял снег, дыхание сбивалось после бега. Я закончила ставить чашку на тумбочку больного и только потом повернулась. Иначе уронила бы ее.

- Где?

- В закрытом грузовом вагоне. Я видел ее на станции. Состав ушел по заводской ветке.

Герман оказался рядом прежде, чем я успела позвать. Лицо не изменилось, но левая рука сжала спинку стула так, что побелели костяшки.

- Вы уверены?

- Она увидела меня через щель. Фрол сказал, что девочка покажет, что нарисовал отец.

Мы бросились в комнату, где Мелания работала с журналами. На столе лежало перо, на промокательной бумаге темнела свежая клякса. Кириллова тетрадь хранилась у Германа, однако возле черновика девочки нашелся лист с переписанными сочетаниями букв и номеров опор.

Школьный сторож лежал в сарае для угля. Его оглушили сзади, связали собственным шарфом и закрыли между ящиками. Жив, сознание ясное, на затылке ссадина. Он помнил рыжеусого человека, который привез записку будто бы от Агаты. Мелания не поверила и позвала сторожа. Поэтому ударили обоих.

Вины девочки в случившемся не было. Это не помогало дышать.

- Сколько вагонов на заводской ветке? - спросил Герман.

- Больше тридцати, - ответил Захар. - Угольные, платформы, три закрытых у старого склада. Ветка раздваивается перед прокатным.

- Перекрыть оба выхода. Ни один вагон не выпускать. Ланцев берет людей к складам, я - к цехам.

- Я с вами, - сказала я.

- Нет.

- Даже не начинайте.

- Фролу нужна расшифровка тайника. Пока цилиндр в опоре, он будет держать Меланию живой. Если найдет книгу раньше нас, она станет свидетелем, которого ему незачем сохранять.

Герман говорил быстро, без привычки смягчать страшное. Я оценила ход мыслей и возненавидела его за точность.

- Значит, сначала опора.

- Я отправлю Захара.

- Захар тяжелее меня, а отверстие узкое. Кирилл мог оставить внутри медицинские записи. Я пойду.

- У вас обожжена рука.

- Правая здорова.

- Александра, - начал Родион.

- Вы видели вагон. Покажете путь Ланцеву. Герман знает цехи. Павел знает временный настил и умеет работать со страховкой. Если мы все побежим за одним следом, Фрол выиграет в другом месте.

Герман посмотрел на повязку моей левой ладони, потом на мокрый снег за окном. Он мог приказать людям не выпускать меня. Несколько недель назад сделал бы именно это.

- Двое останутся на берегу, - сказал он. - Веревку проверит Захар. При первом треске возвращаетесь.

- Согласна.

- Это не согласие, а условие.

- Не портите успех. Вы почти научились просить.

Он коротко коснулся здоровой рукой моего плеча. Ни объятия, ни прощания. В этом прикосновении было больше страха, чем он мог сказать при рабочих.

Павла нашли в учетной конторе. Он проверял списки поврежденных ограждений и учился писать левой рукой, хотя раньше писал правой. Услышав про Меланию, он надел полушубок без вопросов.

- К опоре ходил? - спросила я по дороге.

- До аварии ставил там временные связи. Со стороны реки есть скоба и полка для ног. Только лед вокруг быка промыт.

- Правая кисть выдержит веревку?

Он согнул два пальца, медленно приблизил третий к ладони. Движение было неполным, но уже не тем едва заметным подрагиванием, которое появилось после операции.

- Веревку не кистью держат, - буркнул Павел. - Ее вокруг тела ведут.

- Если почувствуете резкую боль или онемение, говорите.

- А вы, значит, своей ладонью будете молчать?

- Я врач.

- Вот потому и спрашиваю.

К мосту нас везла заводская дрезина. Вместе с нами ехали Захар, двое рабочих и городовой. Рельсы блестели от воды. Еще вчера снег лежал сухим, а теперь крыши плакали, у канав поднималась мутная жижа. Весна выбрала самый неподходящий день.

На берегу караульные были на месте. Решетка старой насосной оказалась взломана, один прут отогнули домкратом. Следы вели к технологическому ходу, но внутри нашли только брошенную лампу и обрезок проволоки. Кто-то уже примерялся к опоре и не успел продолжить.

Захар простучал лед длинным ломом. Возле берега он держался надежно, ближе к третьему быку темнел и был покрыт водой. Рабочие уложили две широкие доски, связали их поперечинами. Одну веревку закрепили за береговую сваю, вторую провели через пояс Павла. От нее шел короткий страховочный конец ко мне.

- Если доска уходит, ложитесь, - сказал Захар. - Не встаете, не бежите. Павел возвращается первым, Варвара Сергеевна ползет по его следу.

- А цилиндр? - спросил Павел.

- Железо утонет. Людей вытаскиваем.

- Кириллово железо уже слишком многих утопило, - ответил тот и проверил узел.

Мы вышли на лед.

Доска пружинила под коленями. Я двигалась следом за Павлом, стараясь не опираться левой ладонью. Боль заставляла ставить локоть, из-за этого тело перекашивалось. Вода проступала через щели и мочила юбку. Подо льдом шел глухой непрерывный гул, похожий на голос огромной трубы.

У опоры воздух стал холоднее. Течение выело вокруг камня черный полукруг. Павел лег на доску, дотянулся до строительной скобы и закрепил дополнительную петлю.

- Отверстие ниже настила, - сказал он. - Видите квадратный камень?

В шве между блоками темнела металлическая крышка, присыпанная раствором. До нее было меньше аршина, но под ней двигалась вода. Я легла на живот, Павел удерживал меня за пояс. Правой рукой соскребла раствор шпателем. Каменная крошка падала в полынью и исчезала без всплеска.

Крышка не поддавалась.

- Там винт, - сказал Павел. - Слева.

- Слева у меня повязка.

- Возвращаемся.

- Подайте узкое долото.

Я завела правую руку под край, нащупала прорезь и повернула долото боком. Металл скрипнул. Повязка левой ладони коснулась мокрого камня, ожог обожгло заново, но крышка сдвинулась. За ней открылась ниша.

Внутри лежал сверток, обмазанный воском. Я ухватила его кончиками пальцев. Он застрял.

- Тяните прямо, - сказал Павел.

- Прямо мешает край.

- Тогда поверните.

Цилиндр был длиной с предплечье, тяжелый и скользкий. Я повернула его, край вышел из паза. В тот же миг под доской хрустнуло.

Не громко. Так ломается корка хлеба. Павел резко потянул меня назад.

Лед у опоры просел, вода хлынула поверх доски. Мое правое колено ушло в щель. Я прижала цилиндр к груди и попыталась лечь, но страховочная веревка зацепилась за выступ крышки.

- Не дергайтесь! - крикнул Павел.

Он пополз ко мне, перенося вес на локти. Под ним трещина побежала к берегу белой ветвью. Рабочие натянули основную веревку. Петля вокруг Павла рванула его назад, а короткий конец между нами ослаб.

Павел схватил его поврежденной рукой.

Пальцы не сомкнулись как прежде. Веревка легла между большим и двумя сгибающимися пальцами, остальные остались прямыми. Он обмотал конец вокруг предплечья, здоровой рукой освободил зацеп у крышки. Лицо стало белым, но веревку он не отпустил.

- Ногу вытаскивайте, - прохрипел он.

Я развернула колено боком. Сапог застрял под краем доски. Пришлось выдернуть ногу из него. Ледяная вода сразу пропитала чулок. Павел потянул, рабочие на берегу выбрали слабину, и мы поползли обратно. Цилиндр мешал, впивался в ребра. Отдать его я не могла, хотя слова Захара про железо помнила.

Позади треснул еще один участок. Доска качнулась. Павел лег поперек, распределяя вес, и велел мне ползти через него. Его поврежденная кисть оставалась в петле. Кровь проступила на старой повязке у основания пальцев.

- Руку! - крикнула я.

- Потом!

На твердом льду нас подхватили рабочие. Последние несколько саженей меня тащили за ремень, и никакого достоинства в этом не было. Уже на берегу я обнаружила, что все еще прижимаю цилиндр правым локтем.

Захар разрезал восковую оболочку в караульной будке. Сначала появились две жестяные крышки, спаянные по краю. Паяльник ждать не стали: рабочий вскрыл шов ножницами по металлу.

Внутри лежали сухие бумаги, тонкая бухгалтерская книга и пачка купюр. На каждой купюре Кирилл поставил крошечную точку красными чернилами возле номера. Те самые деньги, найденные позже в столе Варвары, были не платой за молчание. Это была часть помеченной суммы, которую она получила, притворившись готовой продать записи.

В журнале стояли номера настоящих плавок, вес качественной стали и даты ее отправки стороннему подрядчику. Рядом Кирилл записал номера, которыми заменяли партии для моста. Под несколькими строками были подписи Фрола и служащего Бестужева.

Отдельный лист оказался сложен вчетверо.

«Если со мной случится несчастье, проверить аптечные поставки после каждой аварии. Евсей вынес настоящий раствор по приказу Ф. Ч. Варвара знает о деньгах, но не знает, что я видел подмену перевязки. Не говорить Герману без копии книг: он доверяет Фролу и погубит доказательства не злым умыслом, а неверием».

Ниже Кирилл добавил дату, предшествовавшую его смерти на три дня.

Я прочитала дважды. Старая Варвара знала не все. Кирилл не успел сообщить ей о перевязке. Ее молчание после его смерти было ошибкой, но не признанием вины. А Герман получил на бумаге самое жестокое объяснение собственного ослепления.

- Упакуйте в сухую ткань, - сказала я. - Книгу и деньги отдельно. Городовой распишется, Захар будет свидетелем. Ничего не оставляем здесь.

- Павла сперва посмотрите, - напомнил Захар.

На поврежденной кисти разошлась кожа возле старого рубца, но сухожилия выдержали. Чувствительность сохранялась, движения двух пальцев не ухудшились. Я обработала ссадину правой рукой, а рабочий держал бинт.

- Больно? - спросила я.

- Очень.

- Хорошо, что не врете.

- Некогда красиво врать.

Он посмотрел на свои пальцы.

- Удержали ведь.

- Несколько секунд. Теперь им нужен покой.

- Несколько секунд тоже работа.

Я не стала отнимать у него эту победу. Не обещала, что кисть станет прежней. Просто затянула узел и попросила держать руку выше.

К мосту примчался конный рабочий. Лошадь тяжело дышала, на груди у нее белела пена.

- Вагон нашли, - сказал он, едва спрыгнув. - Пустой, у литейного тупика. Девочку перевели в лабораторный корпус. Видели Фрола и двоих с ним.

- Герман там?

- Ищет вход с Ланцевым. Главные двери забаррикадированы. А еще диспетчер поймал приказ пустить вагон дальше к прокатному. Старую ветку перевели обратно на завод, не к станции.

Захар нахмурился.

- Зачем лаборатория?

- Там хранят ведомости испытаний, - ответил Павел. - По тетради Кирилла можно определить, какие балки помечены. Последнюю партию сегодня собирались резать в плавильную печь, пока цех стоит.

Рабочий кивнул.

- Фрол велел готовить паровую линию. Сказал, к концу смены ни девчонки, ни бракованных балок не должно остаться.

Я сунула ноги в чужие сухие валенки и прижала цилиндр к боку.

- Тогда возвращаемся на завод. Сейчас.

На заводском дворе нас встретил запах остывших печей. Обычно над «Рубежом» стоял красноватый свет, земля дрожала под тележками, люди перекрикивали металл. Теперь закрытые цехи темнели, зато от прокатного корпуса поднималась тонкая полоса пара.

Значит, Фрол уже готовил запуск.

Цилиндр и его содержимое я передала Ланцеву при Захаре и городовом. Инспектор завернул книгу в собственную непромокаемую накидку.

- Отнесите в школьный флигель, - сказала я. - Копии делайте в разных комнатах. Деньги пересчитать при двух свидетелях.

- А вы?

- Мелания в лаборатории.

- Там Герман Алексеевич и пристав.

- Поэтому вы займетесь книгой. Если мы все будем бегать за Фролом, некому останется хранить то, ради чего он убивает.

Ланцев хотел возразить, потом взглянул на мокрую юбку, чужие валенки и повязку на моей руке.

- Хоть переоденьтесь.

- Когда верну девочку.

Павла отправили с книгой. Он сопротивлялся, но поврежденная кисть начала отекать, а нам требовался человек, который мог перечислить номера плавок по памяти. Захар пошел перекрывать паровую магистраль. Я побежала к лабораторному корпусу.

Главный вход был завален изнутри ящиками с образцами. Через стекло виднелись опрокинутые столы. Герман с рабочими пытался снять оконную решетку. У одного человека текла кровь из рассеченной брови. Пристав осматривал боковую дверь.

- Где она? - спросила я.

- На втором этаже, - ответил Герман. - Слышали голос из комнаты реактивов. Фрол забрал у меня тетрадь.

- Как?

- Мы вошли через испытательный двор. Его люди ударили из-за двери, один схватил папку из внутреннего кармана. Я взял ее, чтобы сверить номера на лабораторных пробах.

Он сказал это без оправданий. Ошибка уже стоила нам слишком дорого, чтобы тратить время на обвинение.

- Фрол внутри?

- Был минуту назад. После драки опустили противопожарную решетку. Механизм заперт с той стороны.

Из разбитого верхнего окна донесся детский голос:

- После тридцать семь двенадцать идет двадцать два четыре. Потом буквы читают снизу вверх.

Мелания говорила громко и отчетливо. Я знала ее манеру решать шифр: она бормотала, сердясь на цифры, и замолкала, если кто-то подходил. Сейчас каждое слово предназначалось не Фролу. Она сообщала нам, что жива, и кормила похитителя ложью.

- В тетради другая последовательность? - тихо спросил Герман.

- Да. После тридцать семь двенадцать Кирилл ставил одиннадцать девять. Она выигрывает время.

Наверху хлопнула дверь.

- Еще раз, - потребовал Фрол. Голос отдавался в железных трубах. - Где отмечены балки последней партии?

- Я покажу, если отпустите меня.

- Сначала покажешь.

- Тогда вы все равно не поймете папины сокращения.

В голосе девочки дрогнула последняя фраза. Герман рванул решетку одной рукой. Она не сдвинулась.

- Не ломайте кисть, - сказала я.

- Предложите другой способ.

Я оглядела корпус. Лабораторию построили рядом со старой заводской лечебницей, которую позже превратили в склад спецодежды. Между зданиями оставался узкий кирпичный выступ без окон. Я видела его раньше и принимала за вентиляционную шахту.

- Когда Кирилла ранило у стана, откуда его вынесли? - спросила я у Данилы.

Старый фельдшер стоял среди рабочих с медицинской сумкой. Он посмотрел на выступ.

- Через санитарный переход. Ворота испытательного двора были заняты платформой. Но переход закрыли после того случая, потолок там осыпался.

- Откуда вход?

- Из склада халатов. Дверь за стеллажом.

Герман велел двум рабочим идти со мной.

- В коридоре они не развернутся, - сказал Данила. - Там одному тесно. Я покажу дверь.

- Тогда я иду, - решил Герман.

- С вашей рукой вы застрянете на первом завале. Останьтесь здесь. Когда я поднимусь, Мелания подаст голос из конкретной комнаты. Ломайте решетку напротив нее, не главную.

- Вы едва двигаете левой ладонью.

- Для прохода мне нужны ноги.

- Для выхода может понадобиться больше.

- Поэтому вы будете снаружи.

Ему не понравилось ни одно слово. Но он отступил от окна и подозвал мастера с ломами.

В складе пахло мокрым сукном и мышами. Мы с Данилой отодвинули стеллаж. За ним обнаружилась низкая железная дверь, закрашенная вместе со стеной. Ключа не было. Рабочий ударил кувалдой по петле, ржавчина осыпалась, дверь открылась внутрь на ладонь.

Дальше пришлось идти одной.

Санитарный переход был высотой чуть больше моего плеча. Я пригнулась, прижимая больную руку к груди. Под ногами хрустело стекло старых ампул, со свода капала вода. На стене еще висели крюки для носилок. Здесь несли Кирилла после удара станом: окровавленного, живого, доверившего свою рану Варваре. Через несколько дней Фрол прошел другим путем и принес ткань, которая убила его.

Я старалась не думать о том, сколько чужих шагов сохранил этот коридор.

В середине путь перегородили кирпичи. Данила был прав: потолок осыпался. Сверху оставалась щель. Я легла, протолкнула саквояж вперед, затем поползла на боку. Повязка зацепилась за острый край. Ткань разошлась, пузырь на ладони лопнул. Боль была горячей, почти чистой. Я закусила рукав, чтобы не вскрикнуть.

За завалом воздух пах химикатами и машинным маслом. Коридор выводил в маленькую промывочную комнату. Дверь оказалась не заперта. В лаборатории работала одна лампа, горелка на столе чадила, на полу валялись разбитые колбы.

Я услышала Фрола этажом выше.

- Тут нет двадцать два четыре!

- Значит, вы неправильно читаете, - ответила Мелания.

- Я умею читать цифры, девчонка.

- Папа говорил, вы и металл читаете неправильно.

Раздался удар по столу. Я замерла у лестницы.

- Еще одна ложь, и я запру тебя в вагоне у печи.

- Вы и так меня заперли.

- Пока в комнате. Это большая разница.

Шаги Фрола прошли к дальнему кабинету. Он перелистывал тетрадь, ругался, двигал металлические образцы. Я поднялась по лестнице. За решетчатой перегородкой мелькнул человек с рыжими усами. Он нес канистру к прокатному переходу и меня не заметил.

Комната реактивов находилась у лестничной площадки. Дверь была обита жестью и заперта наружным винтовым засовом. Через нижнее вентиляционное отверстие виднелась полоска серого платья.

- Мелания, - прошептала я.

Полоска исчезла, потом у отверстия появился глаз.

- Тетя?

- Тише. Ты ранена?

- Нет. Руки связаны, но слабо. Я стерла веревку о батарею. Фрол думает, что последние балки обозначены двадцать два четыре.

- Где тетрадь?

- У него. Он ходит между кабинетом и таблицей образцов. Там есть дверь в прокатный.

Я взялась за маховик засова правой рукой. Он был покрыт ржавчиной и требовал нажима с двух сторон. Попыталась удержать основание левой ладонью. Поврежденная кожа отозвалась такой болью, что потемнело в глазах. Маховик сдвинулся на четверть оборота и встал.

- Отойдите, я ударю изнутри, - сказала Мелания.

- Чем?

- Бутылкой.

- Не разбивай стекло рядом с собой.

- Тогда быстрее крутите.

- Спасибо за совет.

Я обмотала маховик полотенцем, уперлась левым предплечьем, повернула снова. Металл скрипнул. Снизу послышались шаги.

Фрол возвращался.

Я вытащила из саквояжа хирургический нож. В драке он помог бы не больше вилки, зато другого оружия не было. Мелания в комнате перестала дышать слышно.

Шаги приблизились и прошли мимо лестницы. Фрол остановился у перехода в прокатный цех.

- Готовьте подачу, - крикнул он вниз. - Три балки из ряда двадцать два четыре в печь. Остальные следом.

- Предохранители сняты! - ответил мужской голос. - После остановки пар не держали.

- Пустите обходную линию. Я сам проверю.

- Она травит на соединении.

- До конца смены выдержит.

Дверь в прокатный хлопнула. Я крутила засов, но поврежденная рука не держала опору. Еще пол-оборота, и кожа под повязкой стала мокрой от крови.

Снаружи ударили по оконной решетке.

- Здесь! - крикнула я. - Верхнее окно, третье от угла!

Мелания подхватила:

- Дядя Герман, здесь!

Стекло посыпалось на пол. Рабочие вставили два лома в крепления. Решетка выгнулась, но не вышла. Герман пролез рукой между прутьями и нащупал внутренний крюк.

- Отойдите от окна! - приказал он.

- Я у двери! - ответила Мелания.

Рабочие потянули. Крепление вырвало кусок кирпича. Первым внутрь влез худой подручный, за ним Герман. Поврежденная кисть была прижата к груди, лицо в саже после оконной пыли.

- Молоток, - сказала я.

- С девочкой что?

- Не ранена. Молоток.

Он подал инструмент левой рукой. Я вставила боек между витками, Герман удержал основание засова. Вместе мы провернули маховик. Дверь открылась.

Мелания стояла у стены с обрывком веревки на запястьях. Она посмотрела на Германа, потом на меня и вдруг стала двенадцатилетней, а не маленьким разведчиком. Подбородок задрожал.

- Я сказала ему неправильные номера.

- Я слышала, - ответила я.

- Он забрал папину тетрадь.

- Знаю.

- Не ругайтесь сейчас. Потом можно.

- Рыжий ушел к вагонам, - торопливо добавила она. - Фрол обещал ему деньги после плавки. А мне говорил, что дядя Герман сам велел забрать тетрадь и просто стыдится признаться. Очень глупо. Дядя Герман, когда стыдится, молчит иначе.

- Рад, что мои недостатки так хорошо изучены, - глухо ответил Герман.

Даже в страхе она успела заметить ложь по чужой интонации. Но пальцы ее продолжали дрожать, и я не позволила расспрашивать дальше.

Герман опустился перед ней на колени и обнял одной рукой. Мелания уткнулась ему в плечо. Я проверила затылок, зрачки, запястья. Только ссадины от веревки и холодные пальцы. Когда спросила, тошнит ли ее, она возмутилась, что просто не успела поужинать. Это был лучший ответ за день.

- Отведите ее в школьный флигель, - сказал Герман подручному.

- Я не пойду без вас, - заявила Мелания.

- Пойдешь. Здесь запускают линию без предохранителей.

- Там папина тетрадь.

- А у нас его книга из опоры, - сказала я. - Тетрадь вернем. Тебя второй раз сегодня искать не стану.

- Потому что устали?

- Потому что привяжу к койке.

Она поверила и позволила надеть на себя рабочую куртку.

Со стороны прокатного цеха донесся низкий свист. По трубам прошел удар, от которого задрожали колбы. Манометр на лабораторной стене дернулся, стрелка перескочила красную черту.

Захар внизу закричал:

- Кто открыл обходную? Закрыть пар!

Ответ заглушил лязг механизма. После нескольких дней простоя в прокатном цехе пришли в движение цепи.

Герман посмотрел на дверь, за которой исчез Фрол.

- Он запустил подачу.

Из-под двери потянуло сладковатым дымом и горячим машинным маслом.

- И газ уже идет в цех, - сказала я.

Дверь в прокатный цех дышала горячим воздухом.

Герман взялся за ручку левой рукой. Я накрыла ее своей правой.

- Не открывайте сразу. Если внутри скопился газ, тяга пойдет сюда.

- Там люди.

- Поэтому сначала окна и верхние фонари.

Рабочие выбили стекла в лабораторном переходе. Захар снизу распорядился открыть вытяжные створки снаружи длинными шестами. Только после этого мы приоткрыли дверь.

В цехе гремела подающая цепь. Она шла вдоль пола к разогретой печи, таща на роликах короткие отрезки балок. На металле белели номера, обведенные мелом. Фрол нашел нужный ряд, несмотря на ложь Мелании. Наверное, сверил тетрадь с лабораторной таблицей и понял обман.

Печь еще не набрала нужную температуру. Пламя в смотровых щелях было темным, чадящим, над загрузочным окном колебался бурый дым. По стыкам труб бил пар. Несколько рабочих внизу пытались направлять балки крючьями. Один стоял, опираясь на стену, второй двигался медленно, словно не слышал команд.

Герман шагнул к лестнице.

- Стойте.

- Если первая балка войдет в печь, клеймо исчезнет.

- У нас есть журнал Кирилла и контрольные номера.

- Нужен сам металл.

- Нужны живые свидетели.

Рабочий у стены согнулся, его вырвало. Другой выпустил крюк и провел ладонью по лицу. Головная боль, слабость, спутанность, тошнота. Печь работала с плохой тягой, и продукты горения скапливались у пола и под галереями. Запах давали примеси и масло; самый опасный газ мог не пахнуть вовсе.

- Все наружу! - крикнула я. - Не к главному проходу, там дым. Через северные ворота!

Мастер у цепи махнул рукой.

- Еще одну направим и выйдем!

- Вы уже отравлены. Бросайте крюки!

- Фрол Данилович велел не останавливать!

Герман перегнулся через перила.

- Приказ отменен. Немедленно покинуть цех!

Его голос узнали. Один человек пошел к воротам, второй попытался поднять товарища. Мастер все еще стоял у цепи, будто уход означал признаться в трусости.

Я спустилась на две ступени и почувствовала тупое давление в висках. Этого хватило.

- Работайте парами! - приказала я. - Кто может идти, берет одного слабого. Не бегите. На дворе становитесь против ветра. Ульяна, готовьте место у северной стены!

Ульяны рядом не было, но команду подхватил подручный и передал дальше. В аварии порядок часто начинается с фразы, которую повторяют люди, даже если она обращена не к ним.

Герман спустился к мастеру. Я хотела остановить, но он не полез к механизму. Подхватил рабочего под плечо здоровой рукой и повел к воротам.

- Вал можно затормозить вручную у нижнего поста, - сказал мастер, тяжело переставляя ноги. - Рычаг за цепью.

- После эвакуации, - ответил Герман.

- Балки уйдут.

- Пусть.

Он наконец выбрал без моей подсказки. Не завод вместо людей и не людей как красивую жертву ради завода.

Северные ворота открывались туго. Рабочие налегли на створку, наружный воздух ворвался в цех. Дым сдвинулся под крышу. Мы вывели семерых. Трое шли сами, двоих поддерживали, еще двоих вынесли на досках. Рыжеусого человека среди них не было.

Во дворе появился Родион с Данилой и двумя носилками. Меланию он уже отправил в школьный флигель и теперь быстро осматривал каждого выведенного.

- Лежачих дальше от стены, головы набок, - распорядился он. - Тесную одежду ослабить. Не поить тех, кто не отвечает. Кто был внутри дольше всех?

Мастер поднял руку, но не смог удержать ее и сел прямо в снег.

Я опустилась рядом. Пульс частый, дыхание поверхностное, зрачки реагируют. Он назвал имя и день, потом забыл, сколько людей осталось у печи.

- Двое, - сказал молодой рабочий. - Фрол и кочегар Семен.

- Семена вывели через угольный двор, - отозвался кто-то. - Он у котельной.

- Значит, Фрол один, - сказал Герман.

В этот момент подающая цепь дернулась. Первая маркированная балка вошла в загрузочное окно. Металл заскрежетал по кирпичу.

Захар бежал вдоль наружной паровой трубы. Он добрался до главного вентиля, навалился на колесо вместе с помощником. Пар над крышей стал тоньше, однако цепь продолжала движение.

- Обходная линия открыта! - крикнул он. - Фрол снял стопор, вентиль изнутри!

Павел подошел со стороны учетной конторы. Поврежденная рука висела на перевязи, лицо после поездки к мосту было серым.

- Резервный пульт у северного навеса, - сказал он. - Там можно сбросить зацеп подающего вала.

- Вы туда не пойдете, - ответила я.

- Пульт снаружи. Рычаг работает от плеча, не от пальцев.

Герман посмотрел на него.

- Сумеешь?

- Если механизм не перекосило.

- Возьми двоих.

Павел выбрал молодых рабочих и пошел вдоль стены, не приближаясь к газу. Это была та самая работа по безопасности, которую Герман предложил ему вместо жалости. Не прежняя кисть и не возвращение к стану, а знание, способное остановить его.

Мы продолжали помощь. Один пострадавший потерял сознание, но дышал. Его вынесли на открытое место, укрыли, следили за дыханием. У другого начались судороги. Родион удерживал голову, Данила готовил лекарство. Я считала пульс правой рукой и ненавидела, что не могу нормально развязать чужой воротник левой.

- Не рвите повязку, - бросил Родион, заметив кровь на моей ладони.

- Сейчас не до нее.

- До еще одного пациента всегда не до него самого.

- Запомню, когда перестанут падать остальные.

Он не стал продолжать спор. Подвинул ко мне ножницы, чтобы я разрезала ворот одной рукой.

С навеса донесся удар. Павел с рабочими нажали аварийный рычаг. Зацеп вышел не сразу; они раскачали длинную рукоять, упираясь ногами в стену. Подающий вал замедлился. Вторая балка остановилась наполовину у печи.

- Есть! - крикнул Павел.

Цепь провисла, цеховой грохот стал тише. Во дворе люди выдохнули. Слишком рано.

В верхнем окне появился Фрол. Он держал тетрадь Кирилла за переплет.

- Корженевский! - крикнул он. - Ты остановил завод ради воровской писанины и сумасшедшей бабы!

Герман сделал шаг к воротам.

- Выходи. Цех окружен.

- Чтобы твой инспектор повесил на меня подпись твоего отца?

- Подпись отца уже в книге.

Фрол на мгновение замолчал. Значит, понял: цилиндр достали.

- Кирилл всегда считал себя умнее, - сказал он. - Спрятал цифры в детских задачах. А выросло только это.

Он швырнул тетрадь вниз. Переплет ударился о площадку, страницы разлетелись, но не попали в печь.

- Не входить! - предупредила я Германа. - Внутри еще газ.

Фрол исчез из окна. Через секунду в цехе ударил пар. Он открыл обходной вентиль шире. Цепь натянулась, хотя аварийный зацеп был сброшен. Поврежденный вал не мог передать движение ровно: зубья перескакивали, каждое звено принимало удар.

Захар побежал к боковому колодцу, где трубу можно было перекрыть вторым вентилем. Павел закричал людям отойти от стены.

- Цепь сейчас поведет!

Мы оттащили носилки дальше. Герман схватил мастера за ворот и потянул со снега. Внутри Фрол пытался вручную посадить привод на шестерню. Через открытые ворота было видно, как он работает ломом, стоя сбоку от натянутой цепи.

- Фрол, отойди! - заорал Захар. - Она рванет!

Тот даже не поднял головы.

Второй вентиль закрыли. Паровая труба вздрогнула. Привод получил последний толчок, цепь пошла рывком и лопнула.

Звук был коротким, почти сухим. Свободный конец ударил по ограждению, разрезал доски и отбросил Фрола к стойке. Лом вылетел из рук. Механизм остановился.

Несколько секунд никто не двигался.

- Проветривать! - крикнула я. - Открыть южный фонарь. Без команды не входить.

- Он жив, - сказал Герман.

Фрол лежал у стойки и пытался подняться. Не смог. На рубахе под ребрами расползалось темное пятно.

Мы ждали, пока дым вытянет вверх. Каждая секунда казалась предательством врача, но войти в газ и прибавить к одному раненому еще троих было бы не помощью. Захар измерял тягу пламенем длинной лучины у ворот. Когда огонь перестал гаснуть и отклонился внутрь ровно, мы надели мокрые платки и вошли: я, Родион, Герман и двое с носилками.

Фрол был в сознании. Цепь раздробила нижние ребра, повредила живот и таз. Кровотечение шло и наружу, и внутрь. Правая нога лежала неестественно. Я прижала сложенную ткань к ране, Родион проверил дыхание.

- Не трогайте меня, - выговорил Фрол.

- Поздно выбирать врача, - ответила я.

- Ты должна хотеть, чтобы я сдох.

- Я хочу, чтобы вы перестали двигаться.

Мы наложили тугую повязку, зафиксировали таз широкой полосой ткани. Это могло немного уменьшить кровопотерю, но повреждения были слишком велики. Даже современная операционная не обещала бы спасения; здесь обещать было нечего.

- Носилки, - сказал Родион.

Фрол вцепился в мой рукав.

- Не успеете.

Он тоже понимал механизм травмы. Годы возле цеховых аварий научили его достаточно.

- Бестужев скажет, что все делал я, - прошептал он. - Скажет, инженер воровал, а правление не знало.

- Где договоры? - спросил Герман.

Фрол усмехнулся, и на губах выступила кровь.

- Теперь веришь, что они есть?

- Где?

- Контора шестого склада... у запасного колодца. Несгораемый шкаф. За задней стенкой второй лист железа. Ключ у Лукьяна на цепочке, но стенку снимете ломом. Договоры с военным подрядчиком, расписки, счета Виринеи на медицинское общество.

Последние слова он произнес с усилием.

- Зачем вы говорите? - спросила я.

- Не дам ему остаться чистым.

Не раскаяние. Обида сообщника, которого собирались сделать единственным виновным. Но правда не обязана приходить из красивого мотива.

Фрол снова потянулся к ране. Я удержала его руку.

- Кирилл долго мучился? - спросил он.

- Да.

Я не стала утешать.

- Я думал, заражение свалят на нее. Завод останется.

- Завод не оправдывает убитого человека.

- Ты не Варвара.

Дыхание стало редким. Родион слушал грудь, потом посмотрел на меня. Мы продолжали удерживать повязку, пока пульс не исчез. Не ради Фрола, которого можно было простить или не простить. Ради себя и профессии, которая не спрашивает у раненого, достоин ли он крови на руках врача.

Герман закрыл ему глаза. Потом поднял с площадки тетрадь Кирилла. Несколько страниц были порваны, на обложке остался след машинного масла.

За стеной Захар перекрыл последний вентиль. Паровая линия стихла. В печь успела войти одна балка; вторая сохранила клеймо, остальные лежали на роликах.

Ланцев вернулся с городовыми как раз тогда, когда мы вынесли тело.

- К шестому складу, - сказал Герман. - Немедленно. В шкафу двойная стенка.

Инспектор не спросил, откуда сведения. Дал знак людям и побежал к конторе.

Во дворе лежали отравленные рабочие, поверх носилок шел мокрый снег, а печь за открытыми воротами медленно гасла. Герман посмотрел на собравшихся мастеров.

- Больше ни один механизм сегодня не запускать, - сказал он. - Утром я остановлю весь завод.

от лица Германа

Под приказом об остановке не хватало моей подписи.

Секретарь оставил для нее место внизу страницы. Я взял перо левой рукой, вывел фамилию и размазал последнюю букву краем ладони. Приказ от этого не стал менее действительным. Он запрещал запуск доменных печей, прокатных станов, литейных кранов и мостовых механизмов до независимой проверки. Действующие печи предписывалось вывести из работы постепенно, под наблюдением старших мастеров, чтобы резкая остановка не вызвала новую аварию.

- Сколько времени потребуется? - спросил я Захара.

- Малую погасим к вечеру. Большую оставим на слабом дутье до утра, потом выпустим остаток. Если угольщики не полезут сокращать порядок.

- Поставьте возле каждого вентиля человека, которому доверяете. Двух, если доверяете не слишком.

- После Фрола я всем доверяю не слишком.

Он сказал это без упрека, но я услышал.

На столе лежали две книги. В первой Кирилл записал подмененные плавки. Во второй, найденной за старым шкафом, стояла подпись моего отца под первым распоряжением продать часть качественной стали в обход заводской кассы. Алексей Корженевский начал схему с одной партии, когда не хватало денег на новый котел. Рядом его рукой было написано: «Вернуть после расчетов по рельсам».

Не вернул.

Следующая запись принадлежала Фролу. Потом появилась подпись служащего Бестужева, новые номера, большие суммы. Временная мера стала способом вести дела. Отец умер, но созданная им лазейка осталась и кормила тех, кому уже не требовалось спасать котел.

Я мог передать инспектору только последние страницы. Сказать, что старые записи не относятся к мосту. Защитить имя отца, мать, семейный герб над конторой. Ланцеву было бы труднее доказать связь Бестужева с началом схемы, но материалов против Фрола хватало.

Так я рассуждал раньше: отделял удобную часть правды и называл это ответственностью за завод.

Кирилл в последней записке предсказал меня точнее, чем хотелось признать. Я погублю доказательства не злым умыслом, а неверием. И снова мог сделать то же самое, только теперь под именем сыновнего долга.

Я закрыл книги и велел секретарю не снимать копий без Ланцева.

- Даже с первой страницы? - переспросил он.

- Особенно с первой.

У проходной собрались все свободные от безопасной остановки люди. Ночная смена не разошлась, дневная пришла по гудку, которого не было. Женщины из казарм стояли у ограды, кто-то держал детей на руках. Слух уже превратил смерть Фрола то в убийство, то во взрыв печи, то в побег с заводской кассой.

Подняться на деревянный помост с рукой в лубке оказалось труднее, чем подписать приказ. Павел стоял рядом с Захаром. Правая кисть снова была перевязана, зато сам он держался прямо. Александра и Родион оставались у отравленных рабочих в школьном флигеле. Я был рад, что она не видит помост. И жалел об этом.

Казначей прочитал приказ. После слов «до независимой проверки» загудели сразу несколько рядов.

- На сколько дней? - крикнул мужчина из литейного.

- Не знаю, - ответил я.

Гул стал громче.

- Чем семьи кормить?

- Отдайте завод Бестужеву, он запустит!

- А мост опять людьми проверять?

Последний вопрос вызвал драку на краю толпы. Двое схватили друг друга за полушубки. Павел спустился и встал между ними, не поднимая поврежденной руки.

- Руки уберите, - сказал он. - Кто хочет сломать еще одну, в лечебнице мест нет.

Мужчины отступили.

Я мог пообещать скорый запуск. Сказать, что проверка займет два дня, хотя ни один инженер еще не видел все механизмы. Мог объявить сохранение полной платы, хотя в кассе не хватало денег. Людям нужна была уверенность, а у меня оставались только цифры.

- Точный срок назовет комиссия, - сказал я. - До ее решения будут работать кухня, подвоз воды, ремонт безопасных помещений и разбор аварийных участков. Эти дни оплачиваются. Остальным завод выдаст муку, уголь и половину обычного аванса. Больше сейчас обещать не могу.

- Половиной детей не накормишь! - выкрикнула женщина.

- Знаю.

- Ничего вы не знаете!

Я увидел ее у забора. Молодая, с ребенком в платке и вторым, державшимся за юбку. Наверное, я подписывал ведомость на ее жилье, не зная имени.

- Ваше имя? - спросил я.

Она растерялась.

- Марья Савельева.

- Сколько человек в семье?

- Пятеро. Муж в литейном.

- Казначей запишет. Не для отдельной милости, Марья, а чтобы расчет продуктов делали по семьям, а не по фамилии работника. Если выдача не дойдет, приходите к школьному флигелю. Там будет копия списка.

- А деньги откуда?

- Продадим городской дом и остаток моего пакета железнодорожного общества. Этого тоже хватит ненадолго.

Толпа не успокоилась. Честный ответ редко успокаивает голодного человека. Но спор перешел от крика к вопросам: кто войдет в ремонтные бригады, будут ли платить заболевшим, что делать с долгом заводской лавке. Казначей записывал. Я отвечал, где мог, и говорил «не знаю», когда ответа не было.

Карета Бестужева остановилась прямо у проходной.

Лукьян вышел в светлом пальто, слишком чистом для заводского двора. С ним прибыли нотариус, двое служащих правления и начальник железнодорожной охраны. Люди расступились: не из уважения, а потому что дорогая карета придавала угрозе официальный вид.

- Герман Алексеевич, - сказал Бестужев. - Нам следует поговорить в конторе.

- Говорите здесь.

Он оглянулся на рабочих.

- Коммерческие решения не принимают на площади.

- Решение уже принято. Завод остановлен до проверки.

- На каком основании?

- Подмена стали, саботаж механизмов, смерть главного инженера при незаконном запуске, заражение больницы и показания аптекаря.

- Показания преступника, который спасает себя. Записи мертвого человека. И истерия вашей жены.

Толпа затихла. Бестужев выбрал слово намеренно. Несколько недель он убеждал город, что Варвара разрушает предприятие из обиды, а я потерял способность решать.

- Моя жена вывела людей из цеха до разрыва цепи, - сказал я. - Если бы они остались спасать ваши балки, сейчас во дворе лежало бы больше тел.

- Ваши балки, Герман. Завод носит имя Корженевских. На книгах есть подпись вашего отца.

Он уже знал. Значит, кто-то из свидетелей у опоры успел сообщить или Виринея получила телеграмму о разговоре с Родионом.

- Есть, - ответил я.

По толпе прошел шепот.

Бестужев поднялся на первую ступень помоста.

- Тогда вы понимаете последствия. Правление признает поставку мошеннической. Завод лишится заказа, кредиторы потребуют выплаты, имущество арестуют. Эти люди останутся без работы не на неделю. Навсегда. А имя вашего отца будет стоять в газетах рядом со словом «вор».

- Что вы предлагаете?

- Несчастный случай уничтожил Фрола и часть архива. Пожар уничтожил остальное. Отдельные записи Кирилла можно признать черновиками. Медицинскую историю закрыть как ошибку аптекаря. Правление дает новый кредит, заменяет сомнительные фермы и сохраняет заказ.

- А договоры с военным подрядчиком?

В его лице ничего не изменилось.

- Какие договоры?

- Те, что Фрол спрятал в конторе шестого склада.

Теперь он моргнул. Только один раз.

- Вы верите словам человека, который перед смертью хотел утащить всех за собой?

- Проверяем.

- Пока проверяете, подумайте о городе. Ваша жена пришла сюда несколько недель назад с новыми правилами и подозрениями. С тех пор остановлен мост, закрыты цеха, началась паника, сгорела лечебница. Вам не кажется, что цена ее правоты слишком удобна для нее и слишком высока для остальных?

Рабочие смотрели на меня. Некоторые соглашались. Не с обвинением во всех бедах, а с тем, что цена легла на их столы.

- Она не остановила завод, - сказал я. - Я остановил.

- Под ее влиянием.

- Под влиянием треснувшей балки, отравленных людей и книг, которые я раньше не захотел читать.

Я спустился с помоста, чтобы стоять с Бестужевым на одной земле.

- Когда Варвара говорила о подмене металла, я назвал ее вмешательство опасным. Когда она нашла разбавленный раствор, я потребовал доказать собственную невиновность, прежде чем слушать. Я доверял Фролу потому, что он говорил удобнее. Это моя ошибка. Не ее власть надо мной.

Бестужев усмехнулся.

- Какая трогательная супружеская речь.

- Нет. Отчет владельца. Моя подпись стоит под приказами, которые давали Фролу доступ к складам, охране и лаборатории. Я отвечаю за них.

Произнести это перед Александрой было бы легче. Она могла отрезать лишнее, задать точный вопрос. Перед рабочими слова оставались без ее защиты. Кто-то верил, кто-то считал поздним оправданием. И имел на это право.

Я подозвал секретаря. Он вынес книги и старую кассовую ведомость.

- Передайте Ланцеву, - сказал я.

Бестужев преградил дорогу.

- Сделаете шаг, и кредит отзовут сегодня. К вечеру пристав опечатает кассу.

Казначей побледнел. Секретарь прижал книги к груди.

- Передайте, - повторил я.

- Из-за женщины вы уничтожаете дело трех поколений.

- Дело начал не я. Но я могу прекратить платить за него чужими жизнями.

Секретарь прошел мимо Бестужева. Ланцев принял книги, проверил число страниц и заставил меня расписаться в описи. Левая подпись снова вышла неровной.

- С этой минуты документы считаются изъятыми, - объявил инспектор. - Любая попытка уничтожения или исправления будет внесена в протокол.

Начальник железнодорожной охраны сделал шаг к Ланцеву, но не решился коснуться казенного пакета при сотне свидетелей.

Бестужев повернулся ко мне.

- Вы еще попросите меня спасти завод.

- Возможно. Но не ценой этих книг.

- Другой цены не будет.

Со стороны складов показалась полицейская подвода. За ней шли пристав и двое городовых, неся между собой тяжелый железный ящик с выломанной задней стенкой. На крышке белела цифра шесть.

Пристав поднялся к нам и раскрыл папку. Внутри лежали договоры с печатями железнодорожного правления, расписки за качественную сталь и банковские листы на имя Бестужева. Отдельной лентой были связаны счета губернского медицинского общества с подписью Виринеи.

- Лукьян Аркадьевич, - сказал пристав, - прошу не покидать территорию завода до распоряжения следователя.

Бестужев посмотрел на ящик, потом на меня.

- Вы думаете, эти бумаги вернут погибших?

- Нет.

- Тогда ради чего?

За его спиной Захар передал приказ к большой печи. Гул дутья стал стихать. Один за другим мастера опускали сигнальные флаги над цехами.

- Чтобы следующие не погибли так же, - ответил я.

Белый халат не застегивался одной рукой.

Ульяна молча продела пуговицы в петли, отступила и поправила мне воротник. Ткань была новой, грубой, сшитой за ночь из больничной простыни. Старые халаты сгорели вместе с лечебницей.

- Слишком белый, - сказала я.

- Потерпите. К обеду испачкаете.

- Умеете поддержать.

- Для ласковых слов у вас муж есть. Если научился.

Я посмотрела на нее. Ульяна затянула повязку на моей ладони и сделала вид, что занята узлом.

Комиссия разместилась в большом классе школьного флигеля. Парты вынесли, но на доске осталась задача о бочках. Под ней стояли длинные столы для врачебной управы, фабричного инспектора, следователя и представителей железнодорожного правления. Бестужев сидел рядом с поверенным, между двумя полицейскими. Пальто ему вернули, но выйти со двора не позволили.

За стеной кашляли больные. Заседание пришлось проводить здесь, потому что Евсея нельзя было везти в губернию. Председатель комиссии морщился от каждого звука, пока Родион не предложил перенести слушание в контору и вместе с ним перенести туда аптекаря на носилках. После этого кашель перестал мешать.

Герман занял место не рядом со мной, а среди заводских свидетелей. Правая рука оставалась в лубке. На столе перед ним лежала опись книг, переданных Ланцеву. Мелания сидела между Агатой и учительницей, прижимая к коленям папину тетрадь.

Первым вызвали Евсея.

Его внесли на кресле и поставили у открытого окна. Антонина шла рядом, держа одеяло, хотя в комнате было жарко. Евсей попросил не укрывать ноги и тут же позволил ей сделать это. Слабость не исчезла от того, что показания стали нужны государству.

Следователь назвал дату и предупредил об ответственности за ложь.

- За правду ответственность будет больше, - сказал Евсей.

- Это не относится к вопросу.

- К моей жизни относится.

Родион проверил пульс и разрешил начать. Аптекарь говорил медленно. Не пытался выглядеть жертвой Бестужева. Рассказал, как тот оплатил лечение сына, как получил долговые расписки, как Фрол принес первый ящик без накладной. Потом были исправленная дата, разбавленная кислота, чужая подпись на выдаче.

- Зачем вы продолжали после того, как долг был выплачен? - спросил врачебный чиновник.

Евсей посмотрел на Антонину.

- Долг не был выплачен. Каждый раз появлялась новая бумага. Но это не весь ответ. Я боялся потерять аптеку, дом, место сына. И привык, что следующий поступок ненамного хуже предыдущего.

- Вас заставляли силой?

- Нет. Мне показывали, что потеряю.

- Значит, вы действовали добровольно?

- Я действовал сам. Если вам нужно одно слово, пишите так.

Поверенный Бестужева поднялся.

- Вы рассчитываете на смягчение наказания в обмен на обвинение моего доверителя?

- Рассчитываю дожить до суда. Смягчат или нет, не мне решать.

- Кто приказал подменить антисептический раствор у Кирилла Нагорина?

- Фрол Чарский. Сказал, что Лукьян Аркадьевич требует задержать выздоровление Нагорина до приемки моста.

- Вы слышали это от самого Бестужева?

- Нет.

- Тогда это слова покойного, который не может подтвердить.

- От Лукьяна Аркадьевича я слышал другое. В его кабинете он сказал: «Если Нагорин перестанет считать балки, сын продолжит лечение». Это было за день до подмены.

Бестужев не повернул головы.

Евсей описал бутылку с разбавленной кислотой и сверток ткани. Настоящий раствор он вынес в подсобку, загрязненную перевязку положил в шкаф. Варвара вошла позже и пользовалась тем, что считала чистым.

- Ее подпись стоит в журнале, - напомнил председатель.

- Она подписала получение закрытого набора, - ответил Евсей. - Я сам поставил пломбу аптеки после подмены. Варвара Сергеевна не могла увидеть ткань, не вскрыв набор у больного.

- Почему вы не сказали раньше?

- Потому что был трусом. Не прошу записывать иначе.

Через двадцать минут Родион остановил вопросы. Евсей побледнел, пульс участился. Председатель хотел уточнить еще одну дату, но Антонина уже развернула кресло.

- Дату спросите завтра, - сказала она. - Сегодня он вам достаточно навредил и помог.

Никто не успел решить, имела ли она право. Евсея унесли.

Родион дал показания как хирург. Он привез свои записи о состоянии Кирилла после операции и телеграмму, задержанную по дороге. На момент, когда Варвара вызвала его, рана была тяжелой, но кровообращение сохранялось, явных признаков общего заражения не было.

- Мог ли пациент умереть без подмены материалов? - спросил член комиссии.

- Мог, - ответил Родион.

В комнате зашептались.

- Тогда обвинение аптекаря нельзя связать со смертью.

- Я сказал, что операция не давала гарантии. Она давала шанс. Резкое ухудшение после перевязки, местное нагноение и последующая лихорадка соответствуют внесению инфекции в рану. Разбавленный раствор не обеспечивал требуемой обработки, а ткань из гнойной палаты увеличивала риск многократно.

- Вы утверждаете, что именно эта ткань убила Нагорина?

- Я утверждаю то, что могу подтвердить: после операции пациент был стабилен; после перевязки подмененными материалами возникло быстрое заражение; иных событий в этот промежуток журналы не показывают. Назвать микроб по фамилии я не могу. Назвать нарушение, лишившее больного шанса, могу.

Это был ответ врача, а не удобного свидетеля. Я благодарила Родиона именно за границу, которую он не переступил.

Ульяна восстановила цепочку хранения. Аптечный набор принес помощник Евсея, поставил на чистый стол. Пломбу проверили, но внутреннюю ткань до перевязки не разворачивали. Данила подтвердил расход раствора и показал старую бутылку, найденную в пустом шкафу. Лабораторный анализ губернской аптеки установил: концентрация в ней значительно ниже той, что была указана на этикетке.

- Почему вы подозревали Варвару Сергеевну? - спросил следователь Ульяну.

Она поправила манжету.

- Потому что слышала их спор с Кириллом и видела ее подпись. Еще потому, что проще подозревать гордую хозяйку, чем аптекаря, который двадцать лет мерил детям капли от кашля.

- Она угрожала не дать Кириллу разрушить завод?

- Сказала: «Не дам тебе разрушить завод без доказательств». Я раньше последнее слово не повторяла.

- Почему?

- Злилась на нее. А когда человек злится, память любит обрезать фразу там, где удобнее.

Председатель поднял брови. Ульяна не отвела глаз.

Данила рассказал о ночи перевязки и инженерных сапогах за ширмой. Он не видел лица, только подошву с редкими гвоздями и машинную смазку. Такая же смазка позже нашлась на веревке зараженного бака. По складу ее получала охрана Фрола.

Меланию вызвали после перерыва. Она отказалась садиться на высокий стул и осталась стоять.

- Это тетрадь отца? - спросил следователь.

- Да. Только обложку испачкал Фрол, а три страницы порвал.

- Вы умеете читать записи?

- Папа научил меня обозначениям. Он называл это задачами, чтобы взрослые не интересовались.

- Почему доверил ребенку опасные сведения?

- Не доверил. Думал, я решаю примеры. Я сама поняла позже.

Она показала, как четные строки давали номера настоящих плавок, а нечетные - замененных партий. Буквы на полях составляли названия складов. Номер третьей опоры был спрятан в геометрическом рисунке. Член железнодорожной комиссии сверял каждое сочетание с книгой из цилиндра и ведомостями. Совпадения заносили в протокол.

- Вам Фрол угрожал? - спросил поверенный.

- Обещал посадить в вагон у печи.

- И вы нарочно дали ему неверные номера?

- Да.

- Значит, вы умеете лгать убедительно.

Агата поднялась, но Мелания ответила раньше:

- Когда меня похищают, стараюсь.

Кто-то за столом кашлянул, скрывая смех. Председатель велел поверенному не запугивать несовершеннолетнюю свидетельницу.

Когда очередь дошла до меня, белый халат уже не был слишком белым. На рукаве осталось пятно лекарства, у кармана - графит от Меланиной тетради. Я встала перед комиссией, не чувствуя себя ни обвиняемой, ни победительницей. За стеной Ульяна меняла повязку, и больная просила не затягивать. Работа продолжалась, пока взрослые решали, имела ли я право ее делать.

- Вы подтверждаете подпись в операционном журнале? - спросил председатель.

- Подпись Варвары Корженевской. Она получила запечатанный набор и провела перевязку.

- Вы говорите о себе в третьем лице?

- После взрыва часть событий до травмы я помню отрывочно. Не стану выдавать чужие рассказы за собственную память. Действия до аварии подтверждают документы и свидетели. За выводы, сделанные после нее, отвечаю я.

- Удобное разделение.

- Неудобное. Я не могу поклясться, что видела Евсея у шкафа в ночь смерти Кирилла. Могу показать бутылку, результаты анализа, его признание и журналы. Если комиссия хочет правду, ей придется принять предел моих показаний вместе с остальными фактами.

- Зачем Варвара взяла деньги Бестужева?

- Судя по записке Кирилла и пометкам на купюрах, она согласилась сыграть роль покупателя его сведений. Хотела получить доказательство связи Бестужева с подменой стали. Она не рассказала Герману, потому что не доверяла его отношению к Фролу. Это была опасная ошибка, но не взятка.

- Вы считаете ее медицинские решения безупречными?

- Нет. Она проводила расследование одна, не сделала копии части записей и не проверила аптечный набор после спора с Кириллом. Врач ошибся в защите материалов. Аптекарь и инженер намеренно подменили их. Это разные действия.

Поверенный встал.

- После взрыва вы применяли способы лечения, которых нет в заводских инструкциях. Почему комиссия должна верить врачу с потерей памяти и внезапно изменившимися навыками?

Я посмотрела на Родиона.

- Не должна верить на слово. В журналах указаны состояние больных, процедуры и результаты. Родион Артемьев проверял их независимо. Павел Громов может показать, что кисть сохранена, но работает ограниченно. Семья умершего от столбняка подтвердит, что я не обещала спасти каждого. Судите по записям, а не по тому, нравятся ли вам перемены во мне.

Мне не потребовалось рассказывать о современной операционной, другом имени и сорока девяти прожитых годах. Пока не потребовалось.

Последними рассмотрели деньги. Банковский служащий сверил номера купюр из цилиндра с корешком выдачи со счета Бестужева. Красные точки совпали с описанием Кирилла. В договоре из шестого склада значилась «плата посреднику В. К.» за передачу журнала. Рядом рукой Фрола было добавлено: «Получение инсценировать, остаток изъять после обвинения врача».

Лукьян Бестужев попросил слова.

- Заметку мог сделать Фрол без моего ведома.

- А банковское распоряжение? - спросил следователь.

- Подписываю десятки платежей.

- Договор с военным подрядчиком подписан вами на каждой странице.

- В интересах правления.

- Правление это выяснит отдельно.

Совещание комиссии длилось меньше часа и дольше всей ночи. Я вернулась к больным, осмотрела Евсея, сменила повязку на собственной ладони. Герман не спрашивал, чего я жду. Сидел у печи с Меланией и держал ее тарелку, пока она ела обеими руками.

Председатель вошел без мантии и торжественного выражения. Прочитал решение стоя между койками.

Обвинение Варвары Корженевской в умышленном заражении Кирилла Нагорина и хищении медицинских средств признали не подтвержденным и противоречащим установленным обстоятельствам. Ограничение врачебной практики сняли. Свидетельство об окончании курсов восстановили, к самостоятельной работе допустили с обязательной регистрацией журналов и внешним осмотром больницы после постройки.

- То есть я снова имею право быть врачом? - спросила я.

- Юридически вы его не теряли до приговора, - сухо ответил председатель. - Практически вам мешали. Теперь не будут.

- Это разные вещи.

- Комиссии редко удается исправить обе.

В коридоре звякнул металл. Следователь зачитал Бестужеву постановление о задержании по делам о мошенничестве, хищении стали, давлении на свидетелей и соучастии в подмене медицинских материалов. Тот выслушал спокойно. Только когда городовой попросил снять перчатки, посмотрел на людей вокруг так, будто они нарушили правила его дома.

Мелания перестала есть.

- Его посадят?

- Будет суд, - ответил Герман.

- А папа теперь не виноват?

- Папа не был виноват и до решения.

- Но теперь это написали?

Председатель закрыл папку.

- Теперь написали.

Мелания взяла ложку и доела остывшую кашу. Ульяна принесла мне список вечерних перевязок.

- Поздравлять будем после обхода, - сказала она. - У вас пятеро ждут законного врача.

- Вторую печь пока не запускать, - сказал губернский инженер. - На левом клапане трещина.

- Клапан заменим за день, - ответил Захар.

- После замены испытаете без людей у площадки. Акт подпишет внешний мастер, не заводской.

Захар поморщился, но записал. За три дня комиссия осмотрела каждый цех «Рубежа», проверила краны, цепи, паровые линии и ограждения. Половину механизмов пометили красным мелом. Зеленые отметки получили ремонтная мастерская, котельная малого давления, столярный и часть литейного двора. Их разрешили запускать по очереди под наблюдением инженеров из губернии.

Люди ждали у проходной. Когда над ремонтной мастерской подняли зеленый флаг, никто не закричал. Мастера вошли первыми, осмотрели пол и только потом позвали смену. После треснувшей фермы, газа и сорванной цепи осторожность перестала казаться трусостью.

Павел стоял рядом со мной и пытался застегнуть рабочую куртку правой рукой. Большой палец двигался лучше, указательный сгибался наполовину, остальные отставали. Пуговица выскальзывала.

- Левой быстрее, - сказала я.

- Знаю.

- Тогда зачем мучаете правую?

- Вы сами после ожога пытались завязывать повязки.

- Неудачный пример тоже приносит пользу.

Он усмехнулся и закончил левой. В поврежденной кисти сохранялась боль, особенно после троса. Я позволяла короткие упражнения несколько раз в день, не больше. Павел каждый раз пытался добавить еще одно движение, будто счет повторов мог вернуть прежнюю силу.

- Сегодня без станков, - напомнила я.

- У меня теперь бумажная должность.

Он достал из кармана сложенный лист. Приказ назначал Павла инспектором по безопасности рабочих участков. Он подчинялся не мастеру цеха, а совместно фабричному инспектору и заводскому совету. Мог остановить механизм при отсутствии ограждения, требовать запись каждой травмы и участвовать в приемке ремонта.

- Думаете, справлюсь? - спросил он.

- Вы нашли резервный пульт, когда здоровые люди смотрели на цепь. Знаете стан изнутри и знаете, что бывает с рукой. Почему не справитесь?

- Потому что хозяин может платить мне из жалости.

- Герман умеет жалеть гораздо неловче. Здесь он выбрал вас за знания.

- А если рука не восстановится?

- Для приказа об остановке нужны глаза, голова и голос. Пальцы пригодятся, но их число в должностном листе не указано.

Павел спрятал бумагу. Когда первый отремонтированный привод включили без нагрузки, он не подошел ближе разрешенной черты. Проверил ограждение, велел убрать с пола масляную ветошь и только потом поднял зеленую табличку.

Привод сделал три оборота, и Павел снова опустил табличку. На защитном кожухе дрожала незатянутая гайка.

- Да она год держалась, - возмутился мастер.

- Тогда вам год везло.

- Из-за гайки смену задерживать?

- Из-за нее кожух слетит на вал. Затянете, проверим еще раз.

Мастер посмотрел на Германа, ожидая отмены. Тот лишь спросил Павла:

- Сколько займет?

- Если резьба цела, четверть часа. Если сорвана, до обеда.

- Проверяй.

Резьба оказалась сорвана. Мастер ругался, люди потеряли полдня, зато новый болт поставили до запуска, а не после очередной записи в лечебном журнале. Павел внес задержку в книгу безопасности и заставил мастера расписаться. Почерк левой рукой был корявым, но причина остановки читалась ясно.

Завод возвращался к работе не прежним. Медленно, со скрипом, под чужими взглядами. Именно так и должен был возвращаться.

После осмотра Герман собрал нас в школьном классе: меня, Родиона, Ульяну, Ланцева и представителя земства. На учительском столе лежал проект лечебного фонда. Нотариус зачитывал его скучным голосом, но содержание заставило меня слушать каждую строку.

Герман передавал фонду участок бывшей лечебницы, доход от двух складских домов и установленную долю прибыли безопасно работающих цехов. Эти средства нельзя было изъять в заводскую кассу или использовать для покрытия кредитов. Расходами управлял врачебный совет.

- Председатель - Варвара Сергеевна Корженевская, - прочитал нотариус. - Члены совета - земский хирург Родион Матвеевич Артемьев и старшая сестра Ульяна Петровна Дроздова.

Ульяна подняла руку, как школьница.

- Я не сестра милосердия с дипломом. Я сиделка.

- Вы управляли изолятором, эвакуацией и бельевой службой, - сказала я. - Название не отменяет работу.

- А если врачи решат глупость, я могу возразить?

- Ради этого вы в совете.

- Тогда согласна.

Нотариус кашлянул.

- Решения о медицинских закупках, назначениях и устройстве помещений принимаются большинством членов совета. Владелец завода не имеет права отмены.

- Совсем? - переспросила я.

- Может обратиться к внешней врачебной управе, если считает расходы незаконными, - ответил Герман. - Не может приказать купить более дешевый раствор или убрать врача из-за спора.

- И вы добровольно это подписываете?

- После разбавленной кислоты вопрос звучит странно.

- После нескольких лет единоличной власти - разумно.

Он выдержал мой взгляд.

- Поэтому подписываю.

Правая кисть еще была в лубке. Герман поставил подпись левой рукой. Потом расписались Родион, Ульяна и я. Моя правая подпись тоже вышла неровной. Нотариус посмотрел на четыре разных почерка и пробормотал, что такой совет будет трудно подделать.

- Где возьмем деньги на строительство? - спросила Ульяна.

- Складские дома дают доход уже сейчас, - ответил Герман. - Часть оборудования оплатит земство. После возобновления литейного двора пойдет доля прибыли.

- А если завод обанкротится?

- Земля и дома останутся у фонда. Их не включат в конкурсную массу. Я проверил с двумя юристами.

- Значит, больница переживет хозяина?

- В этом смысл.

Ульяна удовлетворенно кивнула. Герман не обиделся на формулировку.

Мы начали обсуждать проект. Родион требовал отдельную малую операционную для грязных ран. Я настаивала на помещении для стерилизации, которое нельзя пересечь по пути в кухню. Ульяна вычеркнула красивую парадную лестницу и отдала место прачечной. Представитель земства пытался сократить число окон. Через час план был весь в исправлениях.

- Вы строите больницу или крепость? - спросил нотариус.

- Больницу, из которой можно вывести людей при пожаре, - ответили мы с Ульяной одновременно.

Герман улыбнулся, но не вмешался.

Агата пришла после заседания. Она ждала у окна с деревянной шкатулкой в руках. Мелания должна была быть на уроке в столовой, поэтому никто не помогал нам говорить.

- Это принадлежит Варваре, - сказала Агата.

В шкатулке лежали письма, перевязанные выцветшей зеленой лентой. Почерк на верхнем конверте я узнала по старым заметкам: прежняя Варвара писала Герману из Цюриха. Были письма матери, Кирилла, короткие записки Мелании с детскими рисунками.

- Где они хранились?

- У меня. После смерти Кирилла Герман хотел сжечь все, что напоминало о ваших спорах. Я забрала. Потом, когда вас обвинили, решила не возвращать. Думала, там могут быть доказательства против вас.

- Читали?

- Да.

- И не нашли?

- Нашла женщину, которая была несчастна и никому не умела сказать об этом прямо. Но тогда мне удобнее было считать каждую ее резкость виной.

Агата не произнесла «простите». Одного слова действительно было мало, и она это понимала.

- Я говорила Мелании, что ее тетя принесла в дом холод. Не останавливала Германа, когда он обращался с вами как с обвиняемой. После взрыва следила за каждым вашим движением и ждала ошибки. Если скажу, что поступала так из-за горя, это объяснит, но не исправит.

Я коснулась зеленой ленты здоровыми пальцами.

- Чего вы хотите?

- Разрешения работать для больницы. Не руководить. Могу вести хозяйственные счета, искать ткани, договариваться с городскими дамами о пожертвованиях. Они меня слушают, потому что боятся скучных визитов.

- А если я не захочу видеть вас в доме?

- Буду приходить в контору фонда. Если не захотите видеть там, передам счета Ульяне и уйду.

Она не торговалась и не просила считать помощь искуплением.

- Начните с перечня того, что сохранилось после пожара, - сказала я. - И никаких покупок без подписи Ульяны.

- Моей? - переспросила Ульяна от двери. Она, конечно, слышала половину разговора.

- Вашей.

- Тогда пусть готовится объяснять каждую лишнюю копейку.

Агата наконец улыбнулась ей без превосходства.

- За это я и пришла.

Шкатулку я унесла в маленькую комнату при флигеле. Не стала читать письма сразу. Они принадлежали жизни, которую я получила вместе с телом, но не прожила. Мне нужно было решить, имею ли право входить в нее дальше.

Родион нашел меня во время вечернего перерыва. Он положил на подоконник новый официальный лист.

- Врачебная управа утвердила назначение, - сказал он. - Старший врач губернского хирургического отделения. Квартира свободна через неделю. Жалованье с первого дня.

- Вы умеете выбирать время.

- Если отложу, предложение станет похоже на утешение после очередной беды. Сейчас у вас есть право выбирать между двумя работами, а не между опасностью и спасением.

- Вы еще хотите, чтобы я приехала?

- Да.

Он не спрятал ответ за шуткой.

- И как врач, и как мужчина. Но второе не является условием первого. Если возглавите отделение и запретите мне входить в ваш кабинет без стука, я буду стучать.

- А если останусь здесь?

- Приеду оперировать сложных больных и спорить с вашим советом. Потом переживу отказ с тем достоинством, которое удастся собрать.

- Вы хороший человек, Родион.

- Опасная фраза.

- Честная.

- Тогда дайте честный ответ, когда будете готовы. Не раньше.

Он ушел к Евсею, оставив лист на подоконнике.

Герман появился под вечер, когда я закончила обход. Принес расписание поездов и ключ от городской квартиры Варвары. Положил рядом с назначением Родиона.

- Экипаж доставит вас на станцию в любой день, - сказал он. - Деньги на личном счете доступны. Управляющий домом получил телеграмму.

- Вы очень старательно помогаете мне уехать.

- Стараюсь не мешать вам решить.

- Это трудно?

Он посмотрел на койки, на проект больницы, на мои вещи в углу комнаты.

- Да.

Я ждала продолжения. Просьбы остаться. Напоминания о поцелуе, пожаре, доме, браке. Герман не произнес ничего.

- Когда снимут лубок? - спросила я.

- Родион обещал осмотреть завтра.

- Не пользуйтесь рукой до осмотра.

- Слушаюсь, доктор.

Он уже взялся за дверь, когда я позвала:

- Герман.

- Да?

- Ответа сегодня не будет.

- Я знаю.

- А если ответ будет не тем, которого вы хотите?

- На следующий день у нас заседание лечебного фонда. Вы все равно заставите меня прийти с расчетом стоимости окон.

- К девяти.

- К десяти. После ночной смены вы должны спать.

- К половине десятого.

- Запишу как первую победу совета над председателем.

Я прочитала три письма прежней Варвары и поняла, что не смогу ответить Герману, пока он не узнает, кому задает вопрос.

В первом письме она рассказывала из Цюриха, как студенток не пустили к операции и они слушали объяснения через дверь. Во втором сердилась, что Герман прислал слишком дорогую ткань на платье вместо нового микроскопа. В третьем, написанном после второй потерянной беременности, было всего две строки: «Не приезжай. Если увижу, как ты меня жалеешь, не вынесу».

Я знала эту гордость. Слишком хорошо. Но строки писала не я.

Герман пришел в комнату при флигеле после вечернего обхода. Лубок с его кисти сняли, заменив плотной шиной. Пальцы оставались скованными, Родион разрешил только осторожные движения. Я указала на стул напротив. Между нами стояла шкатулка с письмами.

- Агата вернула? - спросил он.

- Да. Вы читали их раньше?

- Те, что адресованы мне. Остальные нет.

- Я тоже не стану читать все.

- Почему?

- Они не мои.

Он сел. В окне отражались школьные парты, сложенные вдоль стены, и лампа. За дверью Ульяна спорила с больным, который хотел уйти домой до утренней температуры. Я попросила не прерывать нас, если нет срочного вызова. Она посмотрела на Германа, на письма и без обычной колкости закрыла дверь.

- Я должна рассказать вам кое-что до того, как решу, останусь или уеду, - сказала я.

- О Родионе?

- Обо мне.

- Это звучит опаснее.

- Так и есть.

Я приготовила начало заранее. Оно рассыпалось, когда пришлось произнести вслух.

- Меня зовут Александра Багрецова. Мне сорок девять лет. Я родилась не здесь и не в это время.

Герман ждал продолжения. Не улыбнулся, не перебил.

- В моем мире прошло больше века после вашего тысяча девятьсот второго года. Я руководила отделением экстренной травматологии в центре промышленной медицины. У нас были электрический свет в операционных, аппараты, которые показывали кости внутри тела, лекарства против заражения, готовая кровь для переливания.

- Вы говорите о сне?

- Нет.

- О воспоминаниях после удара?

- О жизни. Моей жизни.

Он коснулся крышки шкатулки здоровой рукой.

- Тогда где Варвара?

Вопрос пришел сразу к самому страшному месту.

- Не знаю.

- Вы не помните ее жизнь или утверждаете, что ее нет?

- Я помню свою. Последнее, что видела там, - больничную котельную после аварии. Загорелся операционный блок. Я вывела молодого врача и двух пациентов, потом вернулась перекрыть кислородную линию. Потолок обрушился. Я умерла или должна была умереть.

- А потом?

- Очнулась в служебной комнате лечебницы, когда взорвался прокатный цех. В теле Варвары. С ее лицом, руками, старыми шрамами. Без ее воспоминаний.

Герман встал и подошел к окну. Правую кисть держал неподвижно у груди, левой отодвинул занавеску. Во дворе работник нес ведро к прачечной. Обычное движение в обычном вечере, где подобных историй не бывает.

- Вы хотите, чтобы я поверил в переселение души?

- Я хочу, чтобы вы знали, что говорю. Верить по приказу не прошу.

- Можно считать, что после взрыва жена потеряла память и создала другую жизнь, чтобы выдержать обвинение.

- Можно.

- Или что вы лжете, потому что хотите отказаться от прошлого, но сохранить оправданное имя.

- Можно и так.

Он резко повернулся.

- Почему вы соглашаетесь?

- Потому что у меня нет доказательства, которое можно положить на стол рядом с книгой Кирилла. Я могу рассказать о способах лечения, которых здесь еще нет. Но умный человек мог прочитать редкую статью или придумать. Могу описать свой город, больницу, машины без лошадей. Вы их не видели и не проверите.

- Зачем тогда говорить?

- Потому что вы имеете право не любить меня по ошибке.

Слово прозвучало раньше, чем я решила его употребить. Герман опустил взгляд.

- Я еще не говорил о любви.

- Но мы оба знаем, к чему подошли. Если вы хотите вернуть прежнюю Варвару, ее нет во мне. Я не помню вашей свадьбы, не помню, как вы строили этот дом, не помню детей, которых она потеряла. Я не могу взять ее письма и сыграть продолжение.

- Вы знаете о детях.

- Из письма, которое прочитала сегодня. До этого не знала.

- Ни об одном?

- Ни об одном.

Он сел снова, но теперь не напротив. Выбрал стул у стены, дальше от шкатулки.

- Как мы познакомились?

- Не знаю.

- Где венчались?

- Не знаю.

- Варвара терпеть не могла чай с чем?

- Не знаю.

- С бергамотом, - сказал он. - Вы пьете его каждый день.

- В моем времени это обычный чай.

- У нее на левом предплечье шрам.

- От карболовой кислоты. Это мне рассказала Ульяна, когда я спросила.

- Она боялась лошадей после падения в детстве.

- Я не боялась. Поэтому вы удивились, когда я села в заводской локомотивный экипаж.

- Вы не называете мою мать тем именем, которое употребляла Варвара.

- Я не знаю этого имени.

Он задавал вопросы не для того, чтобы поймать. Проверял стыки, как проверял бы ферму: где новая конструкция не совпадает со старой, где объяснение выдерживает нагрузку. Я отвечала «не знаю» чаще, чем за все время расследования.

- Родион назвал вас Александрой в день приезда, - сказал Герман. - Вы поправили его при знакомстве?

- Я сама представилась по привычке и осеклась.

- Почему он молчал?

- Не захотел отнимать у меня имя, даже не понимая причины.

Эта фраза причинила Герману боль. Я увидела по тому, как он отвел глаза.

- А я отнимал, - сказал он.

- Вы видели лицо жены и считали ее виновной в смерти брата.

- Это объяснение. Не оправдание.

- Да.

Он спросил о моей работе. Я рассказала не о чудесах будущего, а о двенадцатичасовых сменах, отчетах, нехватке коек и родственниках, которые требовали невозможного. О молодых врачах, уверенных после первой удачной операции, что их руки сильнее смерти. О том, как сама привыкла оставаться в отделении последней, потому что полезность была самым понятным способом не идти домой.

- У вас была семья? - спросил Герман.

- Муж умер давно. Детей не было. Мы откладывали, пока работа не стала удобным ответом. Потом отвечать было поздно.

- Вы любили его?

- Да. И не всегда хорошо умела жить рядом. Это тоже правда.

- Значит, там у вас была могила.

- Наверное. Тела могли не достать из-под перекрытия. Я не знаю.

Он провел левой ладонью по лицу.

- Вы говорите о собственной смерти так, словно читаете историю болезни.

- Иначе трудно договорить.

- А страшно вам когда-нибудь бывает?

- Постоянно. Я просто умею работать, пока страшно.

За дверью больной снова потребовал сапоги. Ульяна ответила, что выдаст их вместе с температурой тридцать шесть и шесть. Герман прислушался к спору.

- В день взрыва я подумал, что Варвара изменила голос, - сказал он. - Не тембр. Вы стали давать короткие команды и ждать ответа. Она, когда боялась, говорила быстрее и тише. А потом вы посмотрели на мою руку так, будто не знали, что я левша в драке и правша в работе.

- Я не знала ничего о вас.

- Но ненавидели очень уверенно.

- Вы заперли меня и собирались отправить в тюрьму. Для неприязни хватило текущих обстоятельств.

Он неожиданно рассмеялся. Коротко и невесело.

- Это похоже на вас.

- На меня или на Варвару?

Смех исчез.

- Вот этого я не понимаю.

Он взял верхнее письмо, не развязывая ленту.

- Если вы пришли в момент взрыва, она могла умереть тогда. Не телом. Здесь.

- Могла.

- И я не заметил. Продолжал обвинять, требовал признания, пытался найти в вас женщину, с которой прожил семь лет.

- Вы не могли знать.

- Я знал, что она изменилась. Решил, будто это новый способ сопротивляться.

- Даже если бы вы поверили в первый день, что сделали бы? Позвали священника? Врача? Охрану?

- Вероятно, всех троих.

- Вот поэтому я молчала.

Он положил письмо обратно. Потом спросил:

- Вы знаете, как она умерла?

- Нет. Может быть, взрыв убил ее сознание, а мое оказалось в освободившемся теле. Может быть, она ушла раньше, после Кирилла, и я просто заняла место. Я не выбирала это.

- Я не обвиняю вас.

- Пока не обвиняете. Потом можете.

- Нет.

Он произнес твердо, и я не стала спорить.

- Последние месяцы я хотел, чтобы Варвара призналась, - продолжил Герман. - Думал, тогда смогу ненавидеть без сомнений. Если ее больше нет, она умерла, зная, что я поверил Фролу. Мы не успели поговорить о Кирилле. О детях. Ни о чем.

Голос сорвался на последнем слове. Он отвернулся к окну. Я не подходила. Это горе принадлежало не мне и не требовало моего прикосновения.

Герман плакал без звука. Не закрывал лицо, только стоял, упираясь левой рукой в подоконник. Я видела напряженную спину и не пыталась облегчить то, что должно было быть прожито. Прежняя Варвара заслуживала, чтобы ее оплакали отдельно, а не растворили в удобном чуде моего появления.

Через несколько минут он сел. Лицо стало старше.

- Я не знаю, как поверить в другой век, - сказал он.

- Не обязаны.

- Но потерей памяти нельзя объяснить все. Вы не просто забыли привычки. Вы помните другие. Ваши медицинские решения, слово «Александра», возраст, которого нет в этом лице. Даже то, как вы смотрите на Меланию: как взрослый человек, который давно привык отвечать за молодых, но никогда не был ей тетей.

- Это не доказательство.

- Нет. Это последовательность.

Он посмотрел прямо на меня.

- Я верю, что вы говорите правду настолько, насколько сами ее понимаете. Не могу объяснить, как это случилось. И пока не могу назвать вас Александрой без чувства, что предаю Варвару.

- Я понимаю.

- Не думаю, что понимаете. Я сам еще не понимаю.

- Тогда не решайте сегодня.

Я подвинула к нему шкатулку.

- Письма пусть хранятся у Мелании. Когда вы оба захотите читать, прочтете. Я могу уехать в губернию. Там меня знают как Варвару Корженевскую, но не ждут прежнюю жену.

- Вы уедете из-за этого разговора?

- Если останусь, то не из жалости к вам и не ради места Варвары. Если уеду, не в наказание. Мне тоже нужно решить.

Он кивнул.

- Сегодня я не попрошу вас остаться.

- Знаю.

- Но теперь причина другая. Я должен понять, кого прошу.

Герман забрал шкатулку и ушел. На пороге задержался, будто хотел назвать меня, но ни одно имя не подошло.

Ночью мне дважды приносили больных из запущенной ремонтной мастерской: одному стружка попала в глаз, второй рассек ладонь. Обычные травмы после необычной недели. Я промыла глаз, наложила швы правой рукой под наблюдением Родиона и уснула на час в кресле.

Утром Герман пришел после первой смены. На его пальто лежали капли дождя. Он положил на стол два железнодорожных билета.

Первый был выписан на мое имя до губернского города, без обратной даты. Второй - на его имя из губернии в Рудогорск через три дня. До города он должен был ехать с комиссией по служебному пропуску.

- Если выберете отделение Родиона, я помогу перевезти вещи и вернусь этим поездом, - сказал он. - Не останусь без приглашения.

- А если не выберу?

- Билеты пропадут. Завод переживал потери дороже.

- Зачем вам ехать со мной?

- Чтобы проводить жену, с которой должен проститься. И спросить Александру Багрецову, позволит ли она потом приехать в гости.

Я коснулась края первого билета.

- В каком качестве?

- Мужем по закону я уже являюсь. Но это дает мне слишком много прав на бумаге и ни одного в ваших решениях. Поэтому в качестве человека, который хочет познакомиться с вами заново. Если позволите - ухаживать. Если нет - работать в одном лечебном фонде и соблюдать расстояние.

- Вы подготовили речь.

- Половину забыл по дороге.

- Эта была оставшаяся?

- Нет. Оставшаяся звучала хуже.

Он не улыбался, но в голос вернулась жизнь.

- Мне нужен день, - сказала я.

- Берите.

Герман оставил оба билета на столе и вышел. Один давал мне дорогу прочь. Второй обещал, что вслед за мной не поедут без разрешения.

Билет до губернии пролежал на моем столе весь день.

Я ставила назначения, осматривала ладонь, спорила с поставщиком спирта и всякий раз видела край плотной бумаги под журналом. Дорога существовала. Именно поэтому решение остаться перестало быть капитуляцией.

Родион выслушал меня у окна бывшего учительского кабинета.

- Я не поеду на следующей неделе, - сказала я. - Принимаю руководство лечебным фондом и буду строить больницу здесь.

- Из-за Германа?

- И из-за него. Но не только. Здесь нужны отделения, которые мы уже спроектировали, сестры, обучение, учет заводских травм. Если уеду сейчас, оставлю начатое тому, кто снова станет экономить на окнах.

- Очень веская причина остаться рядом с мужчиной.

- Вы хотите, чтобы я солгала и назвала только больницу?

- Нет. Хотел проверить, говорите ли честно.

Он посмотрел на мое назначение, лежавшее рядом с билетом.

- Место в губернии придется отдать другому врачу. Больные не могут ждать вашего семейного решения.

- Понимаю.

- Но договор между нашими лечебницами остается. Сложные операции проводим вместе, сестер отправляем на обучение, журналы осложнений сравниваем раз в квартал.

- И спорим?

- Обязательно. Иначе вы решите, что всегда правы.

- Я почти всегда права.

- Вот уже началось.

Он протянул здоровую руку. Я пожала ее правой.

- Спасибо, Родион.

- За предложение или за то, что переживу отказ?

- За то, что не заставляете меня утешать вас.

- Я хирург. Предпочитаю страдать без свидетелей и с хорошим освещением.

Улыбка у него вышла настоящей, хотя глаза оставались усталыми. Мы не обещали дружбу на всю жизнь. Договорились о ближайшей операции, поставках и дне следующего приезда. Иногда уважение звучит именно так.

Германа я нашла на месте сгоревшей лечебницы. Он стоял среди обвалившихся стен вместе с архитектором и мерил шагами будущий коридор. Правая кисть была без лубка, но он бережно держал ее у груди. На кирпиче мелом обозначили приемный покой и два выхода.

- Билет можно вернуть? - спросила я.

Он не сразу ответил.

- До вечера удержат небольшую часть стоимости.

- Верните оба.

Архитектор понял больше, чем требовалось, свернул чертеж и ушел осматривать фундамент.

- Вы остаетесь? - спросил Герман.

- Я не уезжаю сейчас. Это не то же самое, что обещание никогда не уехать.

- Понимаю.

- И в прежнюю спальню не вернусь.

Он опустил взгляд на мокрые кирпичи.

- Я не предлагал.

- Предложите позже, если не договоримся заранее. Поэтому слушайте условия.

- Слушаю.

- В доме у нас будут отдельные комнаты. Не дальнее крыло для опальной жены и хозяйская спальня, а две комнаты с общей гостиной между ними. Двери закрываются с обеих сторон.

- Хорошо.

- Моя работа не требует вашего разрешения. Ваша - не делает мои возражения приказом остановить каждый цех. Если вижу медицинскую опасность, говорю прямо и представляю данные. Если вы не согласны, привлекаем внешнего специалиста, кроме срочной угрозы людям.

- Тогда решение врача действует сразу.

- В срочном случае - да. И еще: мы не молчим, якобы защищая друг друга. Варвара скрыла расследование, вы скрывали долги и сомнения. Я тоже умею превращать полезность в способ не разговаривать. Больше так не хочу.

- Это условие будет труднее остальных.

- Для обоих.

Он кивнул.

- Как мне вас называть?

- При посторонних пока Варварой Сергеевной. Документы другого имени не знают. Когда мы одни - Александрой.

Герман произнес медленно:

- Александра.

В его голосе не было ошибки и не было попытки стереть Варвару. Новое имя заняло собственное место.

- А брак? - спросил он.

- По закону он существует. По жизни начнем с ужина. Потом еще одного, если не поссоримся до десерта.

- Мы поссоримся раньше супа.

- Тогда придется учиться мириться до десерта.

Он улыбнулся. Потом стал серьезным.

- Я люблю вас.

Я не ожидала, что прямые слова окажутся тише всех наших споров.

- Не потому, что вы спасли завод, - продолжил Герман. - И не вместо Варвары. Я любил ее, плохо с ней жил и буду помнить. Вас люблю за то, как вы работаете, сердитесь, признаете пределы и заставляете меня видеть людей там, где раньше были ведомости. Я ничего не требую в ответ. Просто это тоже нельзя скрывать под видом защиты.

- Я не готова произнести то же самое сегодня.

Его лицо не изменилось.

- Хорошо.

- Но хочу остаться. Узнать вас без приговора, вины и чужой памяти. И хочу, чтобы вы ухаживали. Только без дорогих тканей вместо микроскопов.

Он посмотрел на меня с удивлением.

- Вы все-таки прочитали письмо.

- Три. Этого хватило для полезного предупреждения.

- Что предпочитаете ткани?

- Микроскоп. И хорошую лампу над столом.

- Записал.

- Левой рукой?

- Запомнил.

Герман достал из кармана небольшой ключ на простой стальной цепочке.

- Это не ключ от дома, - сказал он. - От несгораемого шкафа лечебного фонда. Там печать, договоры на землю и банковская книга. По уставу ключ должен быть у председателя совета. Раньше такой шкаф открыл бы только владелец завода.

Я взяла ключ.

- Ульяна знает?

- У нее второй от кассы расходов. Родион получит копию годового отчета. Без двух подписей деньги не выдадут.

- Вы предусмотрели, чтобы я тоже не могла распоряжаться одна.

- Вы просили больницу, которая не зависит от одного человека.

- Быстро учитесь.

- Цена уроков все еще высокая.

На заводской площади ждали результаты технической проверки. Мы пошли туда вместе, но не под руку. Я еще не привыкла к мысли, что могу идти рядом не как обвиняемая жена и не как врач при аварии.

Перед конторой поставили помост. На нем стояли члены комиссии, Ланцев, Павел и представители рабочих артелей. Агата привела Меланию. Девочка несла папину тетрадь в новом полотняном чехле.

Председатель объявил, что движение по мосту запрещено до замены всех ферм из подмененных партий. Годные конструкции предстояло проверить повторно, поврежденный пролет разобрать. Железнодорожное правление лишалось права принимать работы собственной комиссией по этому заказу.

Люди слушали не названия учреждений, а суммы и сроки.

- Семьям погибших при взрыве и цеховых авариях назначаются выплаты из страхового резерва и арестованных счетов подрядчиков, - прочитал Ланцев. - Пострадавшим сохраняется лечение за счет лечебного фонда. Долги по карантинным дням и остановленным сменам будут выплачены частями в течение двух месяцев.

- А если счетов не хватит? - крикнули из толпы.

Герман взял слово.

- Остаток покроет завод из прибыли запущенных цехов. График вывесим у проходной и в школьном флигеле. На каждом листе будут фамилии и даты. Если платеж задержан, Павел Громов заносит это в общий журнал.

Павел поднял левую руку, показывая, где его искать.

- И никаких устных обещаний мастера, - добавил он. - Нет записи - нет обещания.

- Это ты теперь начальник над деньгами? - спросил знакомый литейщик.

- Нет. Я тот, кто надоедает начальникам до записи.

Толпа засмеялась. Напряжение не исчезло, но стало переносимым.

Марья Савельева, та самая женщина с двумя детьми у проходной, поднялась на нижнюю ступень помоста.

- Нашу семью записали пятерых, - сказала она. - А мужу в лавке выдали муку на троих.

Казначей потянулся за объяснением, но Павел уже открыл журнал.

- Пятеро стоят. Номер расписки?

Марья достала смятый листок. Павел сверил цифру и передал Герману.

- Остаток выдадут сегодня, - сказал тот. - Ошибку лавки внесите отдельно.

- Мне к вам каждый раз на площадь ходить? - спросила Марья.

- Нет. Копия списка будет у лечебного фонда и у артельного старосты. Если цифры разные, платит завод, а разбираемся потом.

Марья кивнула без благодарности. Ей возвращали не подарок, а недоданное. Именно так новый порядок и должен был начинаться: с одной семьи, двух мешков и записи, которую нельзя потерять удобным молчанием.

Комиссия разрешила постепенную работу безопасных участков. Каждый месяц внешний инженер проверял ремонт, а врачебный совет получал копии всех актов о травмах. Подмененные балки должны были храниться до суда. Участие Алексея Корженевского в первых незаконных продажах включили в отчет, как и позднейшую схему Фрола и Бестужева.

Герман не снимал отцовскую подпись с публичной описи.

- Имя завода не очищается тем, что мы вырвем страницу, - сказал он. - Оно изменится только работой после нее.

Это не было обещанием, что никто больше не пострадает. Завод оставался заводом: горячим металлом, тяжелыми грузами, человеческими ошибками. Но теперь травму нельзя было спрятать в расходах, а врача - выгнать за неудобную запись.

После объявления Мелания дернула меня за рукав.

- Женские врачебные курсы принимают с какого возраста?

- Сначала нужно закончить гимназию.

- Это я знаю. А потом?

- Потом экзамены. Латынь, естественные науки, математика.

- Математика у меня есть. Латынь найму у Марфы Семеновны.

Герман наклонился к ней.

- Ты решила стать врачом после того, как тебя похитили из-за тетради?

- Нет. После того, как тетя запретила мне таскать воду и дала вести журнал. Врач может командовать взрослыми и писать правду в книгу.

- Неверное представление о профессии, - сказала я. - Большую часть времени взрослые не слушаются, а книги теряют.

- Тогда я буду делать копии.

В этом она была дочерью Кирилла.

Учительница подошла к Агате и напомнила, что занятия в столовой мешают сменам, а школьный флигель останется больницей до постройки нового корпуса. Агата посмотрела на семейный дом за липовой аллеей.

- Перенесем школу к нам, - сказала она. - В бальной зале поместятся два класса, библиотека станет учительской.

Герман поднял брови.

- Мать не разрешит трогать паркет.

- Тогда пусть придет и запретит сорока детям одновременно. Полы переживут.

- А гостиная? - спросила Мелания.

- Младший класс. Ты будешь помогать им с математикой, раз уже готова к курсам.

- Тогда лучше отдать гостиную старшим.

Они начали спорить о партах и чернильницах, будто дом уже наполнился учениками. Агата не спрашивала, можно ли считать это помощью. Просто открывала двери, которые прежде охраняла от меня.

Площадь постепенно пустела. Люди расходились к разрешенным цехам, домой, к спискам выплат. Герман задержался у чертежа новой больницы, приколотого к доске. Я подошла.

- Архитектор отметил хирургический корпус слишком близко к приемному, - сказала я. - Нужен отдельный подъезд для тяжелых больных и переход в стерилизационную.

- Есть другой участок за садом. Но дальше от котельной.

- Покажете?

- Сейчас?

- Пока светло.

Он протянул левую, здоровую руку неуверенно, оставляя мне возможность пройти рядом. Я сама взяла ее.

- Идемте, Герман, - сказала я. - Покажите, где мы построим хирургический корпус.

Эпилог

Красную ленту у входа в новую больницу перерезали носилки.

Рабочие не стали искать ножницы. Внесли пострадавшего прямо сквозь украшение, и шелковая полоса лопнула под деревянной ручкой. Губернаторский чиновник отступил к стене, оркестр перестал играть, а Герман снял праздничный цилиндр.

- Что случилось? - спросила я, уже идя рядом с носилками.

- Бревно сорвалось с телеги у столярного двора, - ответил Павел. - Ударило в живот и прижало к борту. Сознание не терял, но хуже ему на глазах.

Пострадавшего звали Макар, двадцать шесть лет. Лицо бледное, губы сухие, пульс частый и слабый. Он лежал, поджав колени, и пытался оттолкнуть мою руку от живота.

- Не давите, докторша.

- Я пока только касаюсь. Где больнее?

- Везде. Справа... нет, посередине.

Живот напрягался, на коже выше пояса темнел след от края телеги. Внешней раны почти не было. Именно такие повреждения любили притворяться терпимыми до момента, когда человек уже не мог спорить.

- В приемный покой. Ульяна, готовьте операционную. Родион приехал?

- Моет руки после дороги, - ответила она. - Обещал совместную операцию и получил ее раньше обеда.

- Согреть растворы. Данила измеряет пульс каждые пять минут. Макар, не пить.

- Утром не завтракал.

- Наконец полезная привычка.

Он попытался рассмеяться и застонал.

Новая больница приняла первого пациента раньше первого гостя. Полтора года мы спорили о каждом окне, сливе и дверном проеме. Теперь носилки прошли через широкий вход, не зацепив раму. В приемном покое было достаточно места, чтобы раздеть Макара, осмотреть и не толкаться локтями. Чистый коридор вел к операционной, использованное белье уходило через другую дверь. На стене висели два списка эвакуации, и ни один не зависел от памяти Ульяны.

- Кто разрешил ставить цветы у второго выхода? - спросила она, сдергивая белую скатерть со стола.

Чиновник с букетом попятился.

- Для торжественности.

- Торжественно унесите в учебную комнату. Здесь люди ходят.

Букет исчез.

Родион вошел в чистом халате. За полтора года у него прибавилось несколько седых волос и привычка привозить из губернии инструменты, на которые фонд не давал денег.

- Пульс? - спросил он.

- Частый, слабеет. Удар в живот, нарастает напряжение. Ждать нельзя.

- Согласен. Какая роскошная церемония.

- Оркестр пока свободен. Можете попросить сопровождение.

- Только если играет тихо и умеет держать эфирную маску.

Мы перевели Макара в операционную. Верхние окна давали ровный свет, на случай облаков горели яркие лампы под отражателями. Не электрические чудеса моего века, но гораздо лучше коптящей горелки в старой лечебнице. В соседней стерилизационной кипели инструменты. Ульянины ученицы раскладывали ткань щипцами и называли вслух число салфеток.

- До начала восемнадцать, - сказала одна.

- После будет тоже восемнадцать, - ответила Ульяна. - Если нет, никто не уйдет домой, даже губернатор.

Она руководила школой сестер второй год. Официально ее должность называлась наставницей практического ухода. Неофициально вся больница знала: если Ульяна сказала вымыть руки еще раз, лучше не спорить ссылкой на диплом.

Пока готовили эфир, я вышла к Павлу. Он стоял у приемного стола и заполнял акт левой рукой. Правая удерживала край бумаги тремя пальцами. Большой, указательный и средний сгибались, хотя хватка оставалась слабой; два других почти не участвовали. В холодную погоду кисть болела, и Павел носил кожаную шину.

- Почему сорвалось бревно? - спросила я.

- Лопнула старая скоба на телеге подрядчика. Заводские телеги проверены, эту пропустили через северные ворота по временному разрешению. Я опечатал остаток партии и остановил разгрузку.

- Макар был без подкладки под грузом?

- Был сбоку. Возчик повернул раньше сигнала. Оба дали показания.

- Не берите вину на себя за каждый чужой поворот.

- А вы за каждого пациента не берете?

- Беру. Поэтому знаю, чем кончается.

Павел кивнул. Он не скрывал поврежденную руку от новых рабочих. На учебной площадке показывал ею, как выглядит цена снятого ограждения, а потом здоровой рукой учил блокировать привод перед ремонтом. За год число тяжелых травм уменьшилось, но не стало нулевым. Люди продолжали ошибаться, металл ломался, чужие телеги проходили через ворота. Разница была в том, что теперь за каждой ошибкой следовали запись и исправление, а не поиск удобного виновного.

- Идите к ученикам, - сказала я. - Макар будет в операционной несколько часов.

- Скажете, когда закончите?

- Если к тому времени сами не узнаете от половины больницы.

В учебной комнате Павла ждала группа подростков из ремесленной школы. Среди них сидела Мелания с латинским словарем. За полтора года она вытянулась, косы стали длиннее, а вопросы - труднее. До экзаменов в гимназию оставался месяц. Она готовилась так, будто врачебные курсы могли закрыть, если она один день не повторит склонения.

- Тетя Варя, - позвала она. При посторонних использовала законное имя. - «Ребро» среднего рода?

- В латыни спроси у Родиона. Я сейчас открываю живот.

- Тогда можно посмотреть из учебного окна?

- Нельзя.

- Я не упаду в обморок.

- Дело не в обмороке. В операционной не театр.

- А когда будет можно?

- После курсов, экзаменов и обучения мыть руки так, чтобы Ульяна не отправила обратно.

- Значит, никогда, - пробормотала Мелания.

Ульяна услышала из коридора.

- Умная девочка.

Агата оплатила Мелании преподавателя латыни из средств, которые раньше уходили на приемы в семейном доме. Бальная зала так и осталась школьным классом. Паркет пережил детей, хотя не сохранил прежнего блеска. Агата вела хозяйственную часть фонда, торговалась с поставщиками и раз в месяц приносила Ульяне счета с выражением человека, заранее готового к допросу.

Суд над Бестужевым закончился весной. Его признали виновным в хищении стали, подделке договоров и давлении на свидетелей. Участие в смерти Кирилла суд формулировал осторожнее, чем хотелось семье, но показания Евсея и записка Фрола вошли в приговор. Часть арестованных средств вернули железнодорожному правлению, часть пошла на выплаты пострадавшим и больничный фонд. Виринея лишилась места в медицинском обществе и отвечала по делу о ложных счетах отдельно. Евсей получил тюремный срок с учетом признания. Антонина раз в месяц присылала Ульяне письмо с жалобами на его здоровье и просьбой передать книги.

Ни один приговор не сделал прошлое чистым. Зато теперь оно не пряталось в шкафу с двойной стенкой.

- Александра, - позвал Герман с конца пустого коридора.

Он употреблял мое имя, когда рядом не было посторонних. За полтора года оно стало в его голосе привычным, но не обесценилось.

- У тебя операция, - сказал он. - А чиновник требует решить, где ставить памятную доску.

- Пусть ставит в туалете. Там меньше шансов, что она перекроет проход.

- Я передам мягче.

- Не слишком.

Герман научился снова пользоваться правой рукой. Пальцы сгибались не до конца, в сырую погоду суставы ныли, почерк стал крупнее. Сейчас он держал шляпу правой рукой, а левой протягивал мне лист расходов.

- Ты утвердила второй стерилизатор без решения совета.

- Срочная закупка разрешена председателю.

- Для угрозы больным, а не потому, что первый мал.

- Малый стерилизатор создает угрозу больным, когда поступают две операции подряд.

- Он стоит как крыша инфекционного флигеля.

- Крыша уже оплачена.

- Из другой статьи. Ульяна сказала, вы обе решили поставить меня перед готовым счетом.

- Ульяна никогда не говорит лишнего. Значит, считает счет правильным.

Он вздохнул.

- Мы договаривались не прятать расходы под видом спасения.

- А ты договаривался не входить с заводской бухгалтерией в операционный коридор.

- Я у порога.

- Носок ботинка за чертой.

Герман посмотрел вниз и отступил на полшага.

- Вечером совет, - сказал он. - Ты объяснишь, почему нельзя обойтись одним.

- Ты принесешь расчет, сколько стоит послеоперационное заражение и простой операционной.

- Принесу.

Он наклонился и быстро поцеловал меня в висок.

- Иди спасай своего первого пациента, председатель.

- Не моего. Больницы.

- Именно это я имел в виду.

Мы жили как муж и жена, а не как осторожные соседи. Общая гостиная между комнатами давно перестала быть границей; одну спальню мы превратили в мой кабинет, вторую - в его. Вечерами спорили, кто оставил бумаги на обеденном столе. Иногда Герман приходил домой раньше и ждал меня с ужином, иногда я засыпала над журналом, а он снимал очки с моего лица. Близость не отменила дверей, работы и права сказать «сегодня нет». Оттого дом стал общим, а не хозяйским.

В операционной Макар уже дышал эфиром. Данила следил за пульсом, молодая сестра держала маску под его наблюдением. Мы с Родионом встали по разные стороны стола.

- Если это разрыв печени, - сказал он, - открывать будем шире.

- Если брыжейка, сначала источник кровотечения.

- Вы опять отдаете мне очевидные указания.

- Чтобы вы не скучали по губернии.

- Там хотя бы председатель не спорит до разреза.

- Поэтому у вас растет смертность от самоуверенности.

- Начинаем, пока Ульяна не выгнала обоих.

Разрез показал кровь в брюшной полости. Не массивный поток, но достаточно, чтобы объяснить слабость Макара. Мы убрали ее салфетками и нашли поврежденный сосуд брыжейки. Родион пережал, я наложила лигатуру. Ниже обнаружился небольшой разрыв стенки кишки.

В моем прежнем мире после такой операции пациент получил бы антибиотики, точное восполнение крови и сутки наблюдения аппаратами. Здесь у нас были чистая операционная, кипяченые инструменты, эфир, теплый раствор, обученные сестры и возможность не экономить нитку. Это не делало эпохи безопасной. Но давало Макару шанс, которого Кирилл был лишен намеренно.

- Пульс ровнее, - сообщил Данила.

- Считаем салфетки, - сказала Ульяна.

- Восемнадцать, - ответила ученица после пересчета. - Все на месте.

Мы ушили повреждение, еще раз проверили кровотечение и начали закрывать рану. Моя левая ладонь после ожога зажила с плотным рубцом. При долгой работе пальцы тянуло, но инструмент держался уверенно. Я больше не доказывала этой рукой право стоять у стола. Если она уставала, Родион принимал часть работы. Сегодня не потребовалось.

За высокими окнами прошел заводской гудок. Не аварийный, а сменный: один длинный звук и два коротких. В приемном покое его подхватили часы. Макар сделал ровный вдох под эфирной маской, потом еще один.

- Давление держится, - сказал Родион. - Если ночь пройдет без нового кровотечения, будем осторожно надеяться.

- Надеяться будем после следующего вдоха. Шов.

Он подал нить.

Торжественные гости давно разошлись. Оркестр не дождался окончания операции. В коридоре погасили лишние лампы, но возле дверей операционной продолжал гореть свет.

Когда я подняла глаза от последнего ряда швов, через стекло увидела Германа. Он не стучал и не показывал часы. Поставил на стол у выхода две чашки чая, накрыл их салфеткой и сел с больничными чертежами у стены.

Он знал, что я выйду не сразу.