Он пристально смотрит на меня, а я смотрю на него. Между нами остывающий чай в глиняных кружках, гул проснувшегося города за огромным панорамным окном и та самая тишина, которая бывает только ранним утром, когда мир еще не набрал полную мощность, но уже готовится к рывку. И в этой тишине, в этом проклятом городе, который через несколько часов станет свидетелем самого важного матча в моей жизни, я вдруг понимаю, что не знаю ответа на его вопрос. На любой из его вопросов. Я вообще ничего не знаю. Кроме того, что сердце колотится где-то в горле, мешая дышать.

Рауль поднимается первым, резко, словно принял какое-то важное решение. Кивает на прощание коротко, по-мужски, и в этом жесте чувствуется та самая собранность, которая делает его опасным соперником на корте.

— Увидимся на корте, Воронова, — его голос звучит ровно, но я успеваю заметить, как дернулся уголок его губ.

— Увидимся, Ортис.

Он уходит и каждый его шаг по мраморному полу кафе отдаётся эхом в моей груди. Я остаюсь одна, совсем одна. Чай в моей кружке окончательно остыл, на поверхности образовалась тонкая матовая плёнка. За окном все так же слепит огнями город, огромный, равнодушный, чужой, а я сижу, обхватив кружку похолодевшими пальцами, и думаю о том, что он сказал про девочку, которая мечтает остановиться.

Откуда? Откуда он это взял? Откуда он знает то, о чем я никогда и никому не рассказывала, даже себе в редкие минуты откровенности перед сном? От этой мысли становится не по себе.

Я допиваю холодный чай, морщась от горьковатого привкуса, расплачиваюсь и иду к лифту. Ноги несут меня почти на автомате через холл, мимо портье с идеальной улыбкой, мимо зеркальных лифтов, в один из которых я захожу и нажимаю кнопку двадцать третьего этажа. Люкс с видом на город. Огромная кровать, на которой я буду ворочаться до четырех утра, прокручивая в голове наш разговор, его взгляд и его слова.

Коридор двадцать третьего этажа встречает меня привычной роскошью, мягкая красная ковровая дорожка, приглушающая шаги, золотые бра на стенах, отбрасывающие теплый свет и полнейшая тишина. Такая плотная, что кажется, ее можно потрогать. Я иду медленно, считая двери, четырнадцатая, пятнадцатая, шестнадцатая. Останавливаюсь у своей, двадцать третьей-семнадцать. Достаю из кармана ключ-карту и замираю.

Потому что слышу шаги сзади. Четкие, уверенные, совсем не похожие на случайные шаги случайного прохожего. Я узнаю их, даже не оборачиваясь. Узнаю по тому, как сердце пропускает удар, а потом разгоняется в бешеном ритме.

— Забыл сказать, — голос Рауля звучит совсем рядом, за моей спиной, и от этого близкого звука по коже бегут мурашки, — ты самая красивая, когда злишься. На корте, здесь и всегда.

Я медленно оборачиваюсь. Он стоит в двух шагах без пиджака, рубашка расстегнута на верхнюю пуговицу, обнажая основание шеи, рукава небрежно закатаны до локтей. И глаза... в его глазах, черт его знает что. Смесь адреналина, который еще не выветрился после нашей словесной дуэли, какого-то дикого, первобытного страха и настоящей, пульсирующей жизни. Он смотрит на меня так, словно я последний глоток воды в пустыне.

— Это глупо, — говорю я, и голос звучит хрипло, не моим голосом.

— Знаю. — Он улыбается, и от этой улыбки у меня подкашиваются колени.

— Завтра матч. Самый важный матч в сезоне. Финал US Open, Рауль. Ты понимаешь?

— Знаю. — Он делает шаг вперед.

— Мы ненавидим друг друга. Вся пресса об этом трубит. Два года открытой войны. Интервью, стычки, скандалы. Ты помнишь?

— Неправда. — Еще один шаг. Теперь между нами сантиметры. Я чувствую его дыхание, запах виски и цитруса, тепло, которое идет от его тела, прожигая тонкую ткань моей блузки.

— Тогда что? — шепчу я, глядя в его глаза, в эти карие глаза с золотыми искрами, в которых плещется что-то такое, от чего реальность начинает терять очертания.

— Не знаю. — Он поднимает руку и касается моего лица, затем проводит пальцем по скуле медленно, осторожно, так, будто я сделана из тончайшего стекла и могу разбиться от одного неловкого движения. — Просто не могу уйти. Просто не могу сделать вид, что тебя нет, понимаешь? Не могу.

Я должна остановить это. Должна развернуться, приложить карту к замку, зайти в номер, захлопнуть дверь прямо перед его носом. Должна думать о завтрашнем матче, о своей карьере и о том, что через несколько часов мы выйдем на корт по разные стороны сетки и будем сражаться за титул, деньги и славу. Должна помнить, кто я — Ледяная Королева, женщина, которая не позволяет себе слабостей.

Вместо этого я смотрю в его глаза и просто тону. Тону в этой карамельной глубине, в этой нежности, которую он прячет ото всех, но почему-то показывает мне. Прямо здесь и сейчас.

— Ты пожалеешь, — говорю я, и в моем голосе нет уверенности, нет стали, только хриплое предупреждение, которое больше похоже на мольбу.

— Уже жалею. — Он улыбается уголками губ и эта улыбка такая теплая, такая родная, что у меня сжимается сердце. — Что не сделал этого раньше, что потратил два года на идиотскую войну, вместо того чтобы...

Он не договаривает, потому что наклоняется и целует меня.

Прямо в коридоре отеля, под мягким светом золотых бра, на двадцать третьем этаже, за несколько часов до финала US Open.

Я должна остановиться, должна оттолкнуть его, ударить, закричать, сделать хоть что-то, что вернет меня в реальность.

Я не останавливаюсь. Я ничего никому не должна!

Его губы горячие, настойчивые, требовательные. Он целует так, как играет в теннис, отдавая всего себя, без остатка, не думая о последствиях, не просчитывая удары. В этом поцелуе вся его страсть, весь его темперамент, все то, что делает его лучшим теннисистом поколения. А я... я отвечаю. Впервые в жизни я не думаю, не просчитываю и не анализирую.

Не думаю о том, что скажет моя команда, когда узнает и что напишут желтые газеты. Что подумает мир, который привык видеть в нас врагов. Я просто чувствую. Его руки на моей талии, сильные, уверенные. Его дыхание, смешанное с моим. Его сердце, которое колотится где-то рядом с моим, в унисон, в одном бешеном ритме.

Я не помню, как открываю дверь номера. Не помню, как мы переступаем порог. Помню только, как дверь закрывается за нами с тихим, почти незаметным щелчком, отрезая нас от всего мира, от коридора, от отеля, от Нью-Йорка, от завтрашнего финала.

За окном горит огнями ночной город, миллионы окон, миллионы жизней, миллионы историй. А здесь, в этой комнате, начинается наша история. Завтра мы выйдем на корт и будем убивать друг друга потому что это наша работа, наша жизнь. Завтра мы снова станем врагами по ту сторону сетки. Пресса будет смаковать детали нашего противостояния и начнется все та же жестокая реальность.

А сегодня...

Сегодня я хочу быть просто женщиной хотя бы на одну ночь до рассвета.

Пусть потом будет больно и пусто. Пусть потом я буду жалеть каждую секунду этой безумной ночи. Сейчас я просто не хочу об этом думать.

Когда его руки обнимают меня, когда его губы находят мои снова и снова, когда весь мир сжимается до размеров этой комнаты, до биения двух сердец, сейчас я живая. По-настоящему живая. Впервые за очень долгое время.

Солнце ударило в глаза сквозь неплотно сведённые шторы, и это было подобно внезапному, безжалостному пробуждению от наркоза. Золотистые лучи, тяжёлые от танцующей в них пыли, разрезали полумрак номера на геометрические фигуры, выхватывая из темноты смятую простыню, упавшую на пол подушку и его спину. Рауль спал, раскинув руки с такой беззащитной щедростью, словно пытался обнять весь мир, включая это утро, город и меня. Его дыхание было ровным и глубоким, как прибой, и во сне, когда маска взрослого мужчины, знаменитого теннисиста, сползала, он казался почти мальчишкой. Таким уязвимым, каким я никогда не видела его на корте.

Я смотрела на линию его позвоночника, на темные ресницы, отбрасывающие тень на скулы, и внутри меня, прямо под рёбрами, разрастался ледяной ком. Тяжёлый, колючий, неумолимый. Он рос, заполняя собой всю грудную клетку, вытесняя воздух, вытесняя тепло и ту безумную, сладкую нежность, что переполняла меня всего несколько часов назад. Мысль, холодная и острая, как лезвие конька, пропорола сознание: «Что я наделала?».

Тишина в номере давила на уши, делая ее почти осязаемой, плотной, как вата. Где-то далеко внизу, за окнами, уже просыпался многомиллионный город,надрывно сигналили такси, перекликались редкие прохожие, слышался гул первых утренних трамваев. Город просыпался, стряхивая с себя ночную дымку, а вместе с ним, неумолимо, как приговор, просыпалась реальность.

Я осторожно, стараясь не скрипнуть ни одной половицей, высвободилась из плена простыни и его тяжёлой, расслабленной руки. Ноги бесшумно коснулись пола. В ванной я включила свет и замерла, увидев свое отражение в зеркале. На меня смотрела растрёпанная, чужая женщина с чуть припухшими от поцелуев губами и лихорадочным блеском в глазах, там, в их темной глубине, все еще плескалась вчерашняя ночь, отражаясь отблесками теннисных кортов и вспышками фотокамер, смешанными с совершенно другим, интимным светом.

Я с силой повернула кран и ледяная вода обожгла ладони. Я ополоснула лицо, шею, запястья, словно пытаясь смыть с себя это наваждение. Холодная вода быстро отрезвляла и напоминала о проведённой ночи. Выпрямившись, я впилась взглядом в свое отражение. В ту женщину, которую знала лучше всех на свете.

— Ты Ледяная Королева, — одними губами прошептала я, чеканя каждое слово. — Ты не имеешь права на слабость. Никогда. Слышишь? Никогда.

Когда я вышла из ванной, влажные волосы зачёсаны назад, лицо бесстрастная маска, Рауль уже не спал. Он сидел на кровати, натянув на себя угол простыни, и смотрел на меня. В его взгляде было столько всего, что мне захотелось закрыть глаза, но я не позволила себе этого.

— Доброе утро, — его голос был низким и хриплым со сна и этот звук пробежал по моей коже предательской дрожью.

— Доброе, — ответила я ровно, натягивая джинсы.

Повисла пауза. Тяжёлая, неловкая, до звона в ушах. Она накрыла нас, как мокрая форма, прилипающая к телу после проливного дождя на корте.

— Ксения... — начал он, подаваясь вперед и в его голосе было столько надежды, что у меня на мгновение сжалось сердце.

— Не надо, — оборвала я, и мой голос прозвучал как удар ракетки по мячу резко, хлёстко, неотразимо. Ледяная Королева водрузила корону на голову и заняла свой трон. — Не надо ничего говорить. Это была ночь. Просто ночь и ничего больше.

Я видела, как изменилось его лицо. Как будто свет в нем погас. Он смотрел на меня так, словно я замахнулась для удара не по мячу, а по самому дорогому, что у него есть.

— Просто ночь? — переспросил он, и в его голосе звучало такое неверие, такая боль, что мне пришлось сжать кулак, чтобы не подойти, не коснуться его щеки.

— Да, — я отвернулась и начала собирать свои вещи, разбросанные по креслу, делая это с подчёркнутым спокойствием спиной к нему. Не могла смотреть на него, я могла просто не выдержать его взгляда. Я не желала, чтобы он видел моих глаз. — У нас через несколько часов матч, карьера... У нас... — я запнулась, подбирая слова, которые не разорвали бы мне горло, — ничего нет, Рауль. Не придумывай и не усложняй, пожалуйста.

Тишина, повисшая после моих слов, стала такой густой, что, казалось, ее можно было резать ножом. Я слышала, как за окном проворковал голубь и этот звук показался оглушительным.

— Ты правда так думаешь? — спросил он тихо, и в этой тишине его вопрос прозвучал как выстрел. — Обычное такое говорят мужчины, а у нас, кажется, совсем по-другому.

Я медленно обернулась. Посмотрела на него в упор. Он был невероятно красив. Сейчас, с этим затравленным выражением лица, со взъерошенными волосами, с мольбой в глазах и во взгляде его было столько всего, невысказанных надежд, обнажённых чувств, что мое сердце, ледяной ком, сжалось до размеров теннисного мячика, причиняя физическую боль.

Но я Ледяная Королева. Лед не чувствует боли. Он может только ранить.

— Я думаю, — медленно, чеканя каждое слово, произнесла я, — что через четыре часа мы выйдем на корт и ты будешь моим соперником. И я сделаю все, чтобы выиграть. Потому что это моя жизнь. Моя единственная жизнь, а все остальное...

Я не договорила. Я не могла произнести вслух, что все остальное — чувства, привязанности, он это роскошь, которую я не могу себе позволить. Слишком дорогая цена. Я застегнула молнию на сумке резким, окончательным движением.

Я пошла к двери. Каждый шаг давался с трудом, словно ноги увязали в песке. У порога я остановилась и не оборачиваясь, глядя на дверную ручку, я бросила через плечо:

— Удачи, Рауль. Она тебе понадобится.

И вышла в коридор, плотно закрыв за собой дверь.

В пустом коридоре гостиницы я прислонилась спиной к стене и закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. В глазах предательски защипало, но я запретила себе плакать. Я запретила себе чувствовать вообще что бы то ни было, оставив только одну, центральную, как стержень, мысль.

Через четыре часа я выйду на корт и я выиграю этот матч.

Через четыре часа я убью его в игре, а потом... Потом моя жизнь изменится навсегда.

Сейчас я просто иду к лифту с прямой осанкой, как я это и делала раньше с каменным лицом. С разбитым сердцем, осколки которого надежно спрятаны под этой ледяной коркой, которую никто и никогда не увидит.

Лифт приходит с тихим мелодичным звоном. Двери разъезжаются, я вхожу в стальную кабину.Двери закрываются и я наконец позволяю себе выдохнуть тот воздух, который, казалось, не вдыхала все эти минуты в номере.

Завтра все будет по-другому, начнется новая жизнь.

Но сегодня... сегодня, когда лифт дёргается и начинает плавный спуск, я еще помню вкус его губ и эту память, самую сладкую и самую горькую, у меня пока никто не в силах отнять.

Нью-Йорк, 12 сентября, 15:47

Я выиграла этот матч.

Стою на корте имени Артура Эша, смотрю в небо над Нью-Йорком и чувствую только пустоту. Абсолютно ничего. Ни радости, ни облегчения, ни гордости. Просто вакуум внутри, который ничем не заполнить.

Трибуны ревут. Американцы любят победителей, даже если победительница русская. Любят красивые истории, драму, когда сильный становится еще сильнее. Я дала им это. Я всегда даю им то, что они хотят.

Красивый теннис, железные нервы и абсолютно чистая победа.

6:4, 7:6, 6:3.

Три сета и два часа сорок семь минут ада.

Рауль играл как зверь. Честно, я от него такого не ожидала. После прошлой ночи думала, он выйдет разобранным, вымотанным, с глазами побитой собаки, а он вышел и устроил мне настоящую войну. Второй сет мог взять, вел 5:2, но я дожала. Потому что я всегда дожимaю из-за того, что я не умею проигрывать.

Потому что у машин нет сердца.

Сейчас он стоит по ту сторону сетки, и я стараюсь на него не смотреть. Знаю, что если посмотрю, увижу то, что видеть нельзя. Увижу боль, кучу вопросов и того парня из бара, который говорил про девочку, мечтающую остановиться.

Я не хочу этого видеть, просто не готова к такому.

Церемония награждения, где мне подарили дурацкие цветы, чек и кубок, который был очень тяжелый, как будто в него налили свинец. Я улыбаюсь в камеры, говорю правильные слова и благодарю команду, болельщиков, организаторов, Господа Бога, если он есть.

Рауль стоит рядом с серебряной тарелкой, и у него такое лицо, будто его сейчас вырвет. Я знаю это выражение. Сама так выглядела после Рима два года назад, когда он меня сделал. Только я тогда улыбалась. Потому что Ледяная Королева не имеет права показывать, как ей больно.

Он не улыбается.

— Ксения, фотография! — кричит кто-то из пресс-службы. — Победитель и финалист, пожалуйста!

Мы становимся рядом. Я чувствую его плечо через тонкую ткань его футболки. Он горячий, весь мокрый от пота и пахнет усталостью, адреналином и все тем же цитрусом, от которого у меня подкашиваются колени.

Щелчок, еще один и еще.

— Улыбнитесь, Рауль!

Он не улыбается.

Я беру кубок, разворачиваюсь и ухожу в раздевалку, а затем в душ, где между ждет абсолютная пустота.

Два часа спустя

Номер в отеле, тот самый, где прошлой ночью... неважно. Я пытаюсь как можно быстрее стереть эту ночь из своей памяти.

Я сижу на кровати, кутаясь в халат, и смотрю в одну точку. Волосы мокрые, капают на плечи. За окном уже темно, город опять горит огнями, опять живет своей жизнью. А я не живу, я просто существую.

Телефон вибрирует. Сообщение.

«Надо поговорить. Рауль»

Смотрю на экран и не знаю, что делать. Ответить? Промолчать? Заблокировать и сделать вид, что ничего не было?

Я выбираю молчание. Через пять минут стук в дверь. Тихий, но настойчивый. Тук-тук-тук. Тук-тук-тук.

— Ксения, открой. Я знаю, что ты там.

Голос уставший, сорванный, почти чужой.

Я не двигаюсь.

— Ксения, пожалуйста. Я не уйду.

Сижу, закусив губу. В голове война. Одна часть меня орет: «Не открывай! Что ты ему скажешь? Что прошлая ночь ничего не значила? Что ты просто использовала его перед матчем, чтобы сбросить напряжение?» Другая часть, та, которую я обычно не слушаю шепчет: «Он тоже человек. Он имеет право знать».

Я все таки открываю дверь.

Он стоит в коридоре, прислонившись плечом к косяку. Переоделся в джинсы и простую футболку, но выглядит так, будто его месяц не кормили и не давали спать. Глаза красные, под ними круги, на щетине блестит от дождя.

На улице ливень. Я это только сейчас замечаю.

— Ты под дождем шел?

— Немного.

— Дурак.

— Знаю.

Пауза. Он смотрит на меня, я смотрю на него. Между нами порог номера, но ощущение, что пропасть.

— Зайдешь?

— А можно?

Я отхожу в сторону, чтобы пропустить его. Он входит, останавливается посередине комнаты, оглядывается. Смотрит на кровать, ту самую и отводит взгляд. Мне тоже неловко до чертиков.

— Кофе? — спрашиваю, чтобы хоть что-то сказать.

— Давай.

Я иду к кофемашине, чувствуя спиной его взгляд. Руки чуть дрожат, когда засыпаю кофе в капсулу. Нажимаю кнопку, машинка шипит, запах арабики заполняет комнату.

— Ты зачем пришел, Рауль?

— Не знаю. — Он садится в кресло у окна. — Правда не знаю. Хотел увидеть тебя и сказать что-то. А что не понимаю до сих пор.

Я протягиваю ему чашку. Наши пальцы на секунду соприкасаются. Короткое замыкание и я отдергиваю руку быстрее, чем нужно.

— Ты хорошо играл сегодня, — говорю. — Второй сет мог брать.

— Мог, — кивает он. — Но ты не дала.

— Я всегда не даю.

— Знаю.

Он делает глоток, морщится — горячо. Смотрит в окно, на огни города.

— Знаешь, о чем я думал, когда ты матчбол забирала? О том, что ты самая красивая, когда злишься. Я тебе вчера говорил и сегодня подумал то же самое.

Я молчу. Не знаю, что на это отвечать.

— А еще я думал, — продолжает он, — что между нами было что-то настоящее прошлой ночью. Не просто секс перед матчем, не просто адреналин, а что-то другое.

— Рауль...

— Дай сказать. — Он поднимает руку. — Я знаю, ты сейчас начнешь про карьеру, про то, что мы соперники, про то, что у тебя нет сердца, я все это слышал от тебя тысячу раз. Но я хочу, чтобы ты знала: для меня это было не просто так. И если ты чувствуешь хоть что-то похожее... может, не надо убегать?

Тишина. Гул кофемашины, дождь за окном и мое сердце, которое колотится так громко, что он наверняка слышит.

Я стою посреди номера в халате, с мокрыми волосами, без капли макияжа, без брони. И он смотрит на меня так, будто я не Ледяная Королева, а просто женщина, просто Ксения.

Это страшно.

— Ты не понимаешь, — говорю тихо. — Моя жизнь это теннис и я не умею по-другому. Я не умею любить, Рауль. Я умею только побеждать.

— А если я не прошу тебя выбирать?

— Ты не просишь, но жизнь попросит рано или поздно.

Я отворачиваюсь к окну. Не хочу, чтобы он видел мои глаза, потому что там, кажется, что-то блестит, а я не плачу. Не помню, когда я вообще в последний раз плакала.

Он встает и подходит ко мне сзади. Совсем близко и настолько, что чувствую его тепло, даже не касаясь.

— Ксения...

— Не надо. — Голос срывается. Черт. — Пожалуйста, уходи. Я не могу.

Пауза. Долгая и такая бесконечная.

— Хорошо, — говорит он наконец. — Уйду. Но знай: я не сдаюсь так легко, как в теннисе.

Я слышу, как он ставит чашку на стол. Как идет к двери и останавливается на пороге.

— Ты самая живая из всех машин, которых я встречал, Ксения Воронова. Когда-нибудь ты это поймешь.

Дверь с хлопком закрывается.

Я стою у окна, смотрю на дождь и позволяю себе одну минуту слабости. Всего одну.

Слезы текут по щекам, и я их не вытираю. Они текут не останавливаясь, я даю себе слабину, чтобы потом об этом не вспоминать.

Месяц спустя. Сочи, Россия.

Я сижу в кабинете врача и смотрю на экран УЗИ, не понимая, что там вижу.

— Поздравляю, Ксения, — говорит доктор, пожилая женщина с добрыми глазами. — Вы беременны. Примерно шесть недель.

Мир останавливается.

— Что?

— Беременны. — Она улыбается. — Первая беременность, судя по карте?

Я киваю или не киваю. Я вообще не понимаю, где нахожусь.

Шесть недель. Шесть недель назад был Нью-Йорк. Мой долгожданный финал и наша ночь с Раулем.

Господи.

— Ксения, вам плохо? Вы такая бледная...

— Нет-нет, все хорошо. — Голос чужой, далекий. — Просто... неожиданно.

Доктор что-то говорит про анализы, про наблюдение, про то, что надо встать на учёт, а я ее просто не слышу. В голове одна мысль, бьющаяся, как птица в клетке.

Я беременна от него. От испанца, с которым у нас ничего не может быть. От человека, которому я даже не сказала, что ухожу из спорта.

Кстати об этом.

Сегодня утром я подписала документы. Заявление о завершении карьеры. Пресс-служба ATP ждет только моего «окей», чтобы выпустить официальный пресс-релиз.

Я планировала объявить завтра красиво и в торжественной обстановке под громкие и несмолкаемые аплодисменты публики.

А теперь?

Теперь я выхожу из клиники, сажусь в машину и просто сижу, сжимая руль. За окном Сочи, пальмы, море, солнце, а у меня внутри маленькая жизнь, о которой никто не знает.

Что делать? Сказать ему?

Я представляю эту новость. Рауль, который только начал приходить в себя после финала. Рауль, который строит планы на новый сезон. Он не знает, что я ушла из спорта и тут такая ошеломляющая новость.

«Привет, помнишь ту ночь? У нас будет ребенок. О, и кстати, я завязала с теннисом. Пока».

Он примчится, ч это точно знаю. Он из тех, кто примчится. Предложит руку, сердце, фамилию, все, что положено. Будет благородным до тошноты, а потом возненавидит меня.

Потому что каждый раз, глядя на ребенка, будет вспоминать тот финал и свое поражение. То утро, когда я ушла, даже не попрощавшись и то, что я лишила его выбора быть отцом или не быть.

Нет, я не могу этого сделать.

Я завожу машину и еду домой. Домой это в Москву, в квартиру, где я почти не жила последние десять лет. Где пахнет пылью и одиночеством.

По дороге я звоню агенту:

— Леонид, пресс-релиз завтра не выходит, откладываем до неопределённого времени.

— На сколько?

— Не знаю. Навсегда, может.

— Ксения, что случилось?

— Ничего. Просто хочу подумать.

Я вешаю трубку не дождавшись его ответа. Просто нет сил что-либо выслушивать и объяснять.

Ничего не случилось. Просто моя жизнь только что разделилась на «до» и «после». Просто я должна принять решение, от которого зависит все.

Я принимаю его через две недели.

Лежу на диване, смотрю телевизор, где показывают турнир в Париже. Рауль вышел в финал. Бьется, злится, кричит такой живой, такой настоящий. Я смотрю на него и глажу живот, которого еще даже не видно.

В этот момент я понимаю: я не имею права забирать у него карьеру. Он на взлёте и может стать первым. Он может получить все, о чем мечтал.

А если я скажу, то он бросит все, что у него сейчас есть. Прибежит, бросит, начнет спасать, а потом возненавидит. А я не вынесу его ненависти.

Лучше пусть ненавидит меня за то, что я исчезла. Чем за то, что я сломала ему жизнь.

Я беру телефон и набираю сообщение, затем стираю и набираю снова. Потом опять стираю...

В итоге пишу одно слово:

«Прощай»

И блокирую его номер. Все, теперь назад дороги нет

***

Два года спустя. Москва.

Маленький Матвей спит в своей кроватке, смешно посапывая во сне. Два годика. С копной светлых волос — мои, слава богу, и глазами, в которых плещется испанское солнце. Его глаза.

Я сижу рядом и смотрю на него.Я просто могу сидеть и смотреть часами на своего сыночка. Он лучшее, что я сделала в жизни. Лучше всех титулов, всех кубков, всех побед, которыми меня вознаграждали.

Но больше не играю в теннис и практически забыла о своей славе.

Ну, то есть играю, конечно. Иногда, но для себя. Выхожу на корт в своей академии, да, у меня теперь академия, детская теннисная школа и просто бью по мячам, сбрасываю пар.

Но это не то, совсем не тот теннис.

Тот теннис остался в Нью-Йорке, в том финале, в той ночи.

Я построила новую жизнь, бизнес, дом и теперь у меня есть сын. Команда людей, которые мне помогают. Все хорошо, правда хорошо.

Иногда по ночам я включаю трансляции и смотрю на Рауля. Он выиграл Ролан Гаррос через год после нашего финала. Потом Уимблдон. Стал первым в мире. У него новая девушка, испанская актриса, красивая, как с обложки. Они улыбаются в камеры.

Я рада за него. Но на душе скребут кошки... Сразу представляю на месте этой девушке себя и нашего сына на его руках. Лица у нас беззаботные и такие счастливые.

Просто каждый раз, когда вижу его, внутри что-то щемит.

Но это пройдет, все в конечном счете проходит.

Я встаю, поправляю одеялко Матвея и иду на кухню пить чай. Ромашковый, как тогда в баре.

За окном Москва, льёт дождь, а я смотрю на капли, стекающие по стеклу и думаю о том, что сказал мне Рауль перед уходом: «Ты самая живая из всех машин».

Наверное, он был прав.

Потому что машины не чувствуют боли, а я чувствую до сих пор.

Мадрид. Три года спустя.

Самолет мягко коснулся посадочной полосы мадридского аэропорта Барахас ровно в пять вечера по местному времени и этот толчок, который всегда бывает при приземлении, отозвался где-то в области сердца не столько физическим, сколько каким-то внутренним, почти мистическим ощущением, будто я только что переступила не просто границу между странами, а невидимую черту, за которой всё может пойти не по плану. Солнце било в иллюминатор, заливая салон самолёта золотистым светом, таким ярким, что приходилось щуриться даже сквозь тёмные очки, а в воздухе, который ворвался в открывшийся люк трапа, смешались десятки запахов, составляющих неповторимый аромат Испании — оливки, жареные каштаны, которые продавали прямо у выхода из аэропорта, нагретая солнцем плитка, выхлопные газы такси и где-то далеко, почти на подсознании, солёное дыхание моря, хотя до него отсюда были десятки километров.

Я здесь по работе, сказала я себе, спускаясь по трапу и поправляя на плече ремень сумки с ноутбуком. И это была чистая правда, меня пригласили комментировать «Мастерс» на главный спортивный канал страны, приглашение престижное, денежное и, что самое важное для меня в данной ситуации, безопасное. Рауль Ортис, разумеется, должен был участвовать в этом турнире — Испания, его родина, зрители, которые носили его на руках, грунтовые корты, на которых он чувствовал себя рыбой в воде, но наши пути, как я убеждала себя всю дорогу от Москвы до Мадрида, вряд ли пересекутся. Я буду сидеть в стеклянной комментаторской будке под самой крышей стадиона, отгороженная от мира микрофоном и мониторами, а он будет носиться по корту внизу, окружённый толпой болельщиков, охраной и прессой. Профессиональная дистанция, которую я выдерживала три года, должна была сработать и здесь. Так я думала и верила в это.

Водитель, встречавший меня у выхода с табличкой, на которой было красиво выведено «Сеньора Воронова», оказался молчаливым мужчиной лет пятидесяти с усталыми глазами и неизменной сигаретой в углу рта, которую он предусмотрительно погасил при моём приближении. Мы ехали в отель, лавируя в потоке машин и я смотрела в окно на незнакомый город, проплывающий мимо — широкие проспекты сменялись узкими улочками, современные стеклянные здания соседствовали со старинными особняками, а пальмы, высокие и стройные, росли прямо вдоль дороги, создавая ощущение вечного лета. Я листала ленту в телефоне, делая это скорее механически, чем осознанно, потому что мысли мои были далеко — фотографии Матвея, который остался с моей мамой на целую неделю, заставляли сердце сжиматься от щемящей тоски. Я скучала по нему уже сейчас, когда самолёт ещё не успел набрать высоту, а что будет через несколько дней было страшно представить. Сообщения от команды, реклама, новости, всё это пролетало мимо, не задерживаясь в сознании, пока одна новость не заставила меня замереть, буквально вцепившись пальцами в экран.

«Рауль Ортис дал эксклюзивное интервью перед стартом Мастерса в Мадриде. О соперниках, о форме, и о том, почему до сих пор один».

Я знала, что не надо открывать, знала, что это принесёт только лишнюю боль, лишние мысли, лишние сомнения, которые мне сейчас совершенно ни к чему. Но палец уже нажал на ссылку и видео начало загружаться, и через несколько секунд я уже смотрела на него — на Рауля, сидящего в белой футболке на фоне корта, загорелого до того золотистого оттенка, который бывает только у южан, с лёгкой небритостью, делавшей его черты ещё мужественнее, и с этой его знаменитой улыбкой, от которой когда-то таяло моё сердце, а теперь просто сжималось в ледяной ком.

— Одиночество? — переспрашивала журналистка, молодая темноволосая испанка с идеальным макияжем и профессионально-заинтересованным выражением лица. — Прошло три года после разрыва с Кармен и никаких серьёзных отношений у вас на данный момент. Почему?

Рауль пожал плечами с той неподражаемой грацией, которая была присуща только ему — лёгкое, почти неуловимое движение, означающее, что вопрос не задел, не ранил, просто скользнул по поверхности.

— Не встретил ту самую, — ответил он просто, и в голосе его не было ни капли сожаления, одна лишь констатация факта.

— А какая она та самая? — журналистка подалась вперёд, явно надеясь на сенсацию, на откровение, на что-то такое, что можно будет вынести в заголовки.

Рауль посмотрел прямо в камеру. Так, что у меня мороз пробежал по коже, несмотря на тридцатиградусную жару за окном машины. Этот взгляд пронзил меня насквозь, через экран телефона, через годы молчания и через километры расстояния.

— Она не знает, что она та самая, — сказал он медленно, с расстановкой, будто каждое слово вынимал из самого сердца. — И вряд ли узнает, но я надеюсь на это всем сердцем.

Я выключила видео.

Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать, мешая думать и оставаться той Ледяной Королевой, которую знал весь мир. Глупости, сказала я себе почти вслух, заставляя пальцы разжаться и убрать телефон в сумку. Это не про меня. Не может быть про меня. Просто красивый ответ для камер, просто способ сохранить интригу, простая игра на публику, которую он всегда умел вести блестяще. У него была Кармен, фотомодель, испанка, своя, понятная, правильная. А я я была ошибкой на одну ночь, случайностью, о которой он наверняка пожалел на следующее же утро. Хотя, он как истинный джентельмен, не сказал мне этого вслух.

Машина тем временем затормозила у отеля — роскошного здания в старинном стиле с коваными решётками на окнах и мраморными львами у входа. Я выдохнула, поправила солнечные очки, спрятав за ними глаза, в которых наверняка читалось слишком много и вышла из машины под ласковое мадридское солнце. Швейцар в ливрее распахнул передо мной тяжёлую стеклянную дверь и я ступила в прохладный полумрак холла, где кондиционеры гудели ровно и убаюкивающе, смешивая запах дорогого парфюма с ароматом свежесваренного кофе из расположенного в углу лобби-бара.

Первое, что я увидела, войдя это его спину.

Рауль стоял у стойки регистрации, метрах в десяти от входа и разговаривал с портье. Я узнала бы эту спину из тысячи — широкие плечи, которые я помнила под своими пальцами, лёгкие льняные брюки, идеально сидящие на бёдрах, белую рубашку с закатанными до локтей рукавами, открывающую загорелые предплечья с едва заметными венами. Он смеялся чему-то, запрокинув голову и этот смех, долетевший до меня сквозь гул холла, ударил под дых сильнее любого удара на корте.

Я замерла и будто весь мир остановился вместе со мной.

Время остановилось полностью до звона в ушах. Люди вокруг превратились в размытые тени, звуки стихли, остался только он — его спина, его смех, его присутствие, заполнившее собой всё пространство.

Он обернулся. Случайно, я полагаю. Просто повернул голову в сторону входа, может быть, почувствовал взгляд, может быть, совпадение, я просто этого не знаю. Но наши взгляды встретились и мир перестал существовать.

— Ксения, — сказал он тихо. Так тихо, что я скорее прочитала это по губам, чем услышала.

— Рауль, — ответила я, и голос мой прозвучал чужим, хриплым, но точно не моим.

Пауза повисла между нами — длинная, тягучая, как вся моя жизнь, прожитая за эти три года. Три года молчания, три года попыток забыть и убегать от себя самой и от той ночи, которая разделила мою жизнь на до и после. Три года, в течение которых я растила нашего сына, смотрела, как Матвей улыбается его улыбкой, хмурится его лбом, тянется к ракетке раньше, чем научился говорить.

Он смотрел на меня, а я неотрывно смотрела на него.

И я поняла вдруг, с кристальной ясностью, от которой захотелось закричать: всё было зря. Три года молчания, три года попыток забыть, три года убегать, всё это рассыпалось в прах в одну секунду, в одно мгновение, когда его глаза встретились с моими.

Потому что стоило ему посмотреть на меня вот так, и я снова превратилась в ту девушку из нью-йоркского бара, которая мечтала остановиться. Которая хотела хоть на минуту перестать быть Ледяной Королевой и побыть просто женщиной. Которая позволила себе ту ночь, не думая о последствиях.

Только теперь останавливаться поздно. У меня есть сын. Наш с ним сын. Маленький мальчик с карими глазами и испанским темпераментом, который ждёт меня дома за тысячу километров отсюда, который смотрит на фотографии папы-теннисиста и не знает, что этот красивый мужчина на экране не просто спортсмен, а часть его самого.

И я не знаю, что делать с этой правдой.

Я не знаю, что делать с ним, стоящим в двух шагах и смотрящим на меня так, будто я ответ на все его вопросы. Ничего не знаю и ничего не могу поделать с этим.

Кроме того, что сердце моё разрывается на части прямо сейчас, в холле мадридского отеля, под равнодушным взглядом портье и тихую музыку, льющуюся из динамиков.

Мадрид, отель «Ритц», 17:23

Я стою в холле отеля и чувствую, как пол уходит из-под ног, медленно, но неумолимо, словно кто-то невидимый выдернул из-под моих ног всю твердую поверхность, оставив только зыбкую пустоту, в которую я сейчас провалюсь и это падение будет длиться вечность, а может, всего лишь секунду, но в любом случае приземление будет очень болезненным. Это смешно, думаю я, глядя на него и пытаясь одновременно дышать, не падать в обморок и сохранять то самое выражение лица, которое мир привык видеть на всех турнирах Большого шлема — холодное, отстраненное, непроницаемое. Я Ксения Воронова. Я выигрывала финалы под давлением двадцати тысяч человек, которые орали так, что дрожали трибуны. Я держала удар, когда весь мир писал, что моя карьера закончена, когда эксперты хоронили меня после каждой второй травмы, когда спонсоры отворачивались, а букмекеры списывали со счетов. Я рожала одна в чужом городе, стране, без поддержки и без близких, без него, и выжила, вырастила сына и вернулась на корт и снова выигрывала, и снова доказывала, что Ледяную Королеву сломать невозможно.

А сейчас я стою и не могу сделать шаг.

Потому что он смотрит на меня.

Рауль за три года изменился, я успеваю заметить это, пока стою и смотрю на него в ответ, впитывая каждую деталь, каждую черточку, каждую морщинку, которой не было раньше. Возмужал, вот самое точное слово, которое приходит в голову, щетина стала гуще, темнее, покрывает нижнюю часть лица почти сплошным слоем, делая его старше, мужественнее, опаснее; морщинки вокруг глаз стали глубже, заметнее, особенно когда он улыбается, а он сейчас не улыбается, но я помню, как они собираются лучиками, когда он смеется по-настоящему. Плечи стали шире, или мне только кажется, или это рубашка так сидит, или я просто забыла, каким он был тогда, три года назад, в номере нью-йоркского отеля, когда мы лежали в темноте и слушали дыхание друг друга. Три года это много, думаю я, глядя на него. Три года это вечность, целая жизнь, которую можно прожить с нуля, построить карьеру, вырастить ребенка, похоронить прошлое и научиться не вспоминать по ночам как пахнет его кожа и как звучит его голос, когда он шепчет мое имя.

— Ты здесь, — говорит он, и голос у него хрипловатый, низкий, будто он только что проснулся после долгого тяжелого сна или будто ему тоже трудно говорить, трудно подбирать слова, трудно дышать в моем присутствии так же, как мне трудно дышать в его. Он не двигается с места, стоит у стойки регистрации, но всем телом повернут ко мне и в этом развороте столько напряжения, что кажется, воздух между нами вибрирует.

— Я здесь, — отвечаю как полная дура, и голос мой звучит тонко, неестественно, словно я не теннисистка с двадцатилетним стажем, а школьница, которую вызвали к доске отвечать невыученный урок. — Я здесь по работе. Пригласили комментировать «Мастерс».

— Работа, — повторяет он, медленно кивая, и в этом кивке я читаю что-то такое, отчего внутри все переворачивается, может быть, облегчение, что у меня есть причина быть здесь, не связанная с ним, или, наоборот, разочарование, что это только работа, а не что-то большее. — Я слышал, ты комментировать будешь на главном канале, да? Мне говорили.

— Ага, — киваю я, и чувствую себя идиоткой. — На главном.

— Круто, — говорит он, и улыбается уголками губ, той самой улыбкой, от которой у журналисток подкашиваются колени, и я ненавижу себя за то, что мои тоже подкашиваются. — Поздравляю.

— Спасибо, — отвечаю я.

Господи, какой бред, проносится у меня в голове, пока я стою посреди холла с чемоданом в одной руке и сумочкой в другой, и чувствую, как по спине течет струйка пота, хотя в отеле работает кондиционер и температура не выше двадцати двух градусов. Мы говорим как два подростка на первой дискотеке — эти дурацкие односложные фразы, эти неловкие паузы, эти взгляды исподлобья. Мы, которые годами могли убивать друг друга на корте одним только взглядом без единого слова, без ракеток и мячей. Мы, которые давали интервью, где поливали друг друга грязью и делали это так талантливо, что пресса только потирала руки. Мы, между которыми была ночь, одна единственная ночь, которая разделила мою жизнь на до и после. И сын, о котором он не знает, маленький мальчик с его глазами, с его улыбкой, с его невероятным, пугающим сходством, которое я замечаю каждый раз, когда Матвей поворачивается в профиль или смеется, запрокидывая голову.

Я сжимаю ручку чемодана так сильно, что костяшки пальцев белеют, становятся почти прозрачными, и эта боль тупая, ноющая, помогает мне не сорваться, не сказать чего-нибудь лишнего, не выдать себя.

— Как ты? — спрашивает Рауль, и вопрос этот звучит так просто, так обыденно, что я на секунду забываю, кто мы друг другу и что между нами было. Он спрашивает так, будто мы старые знакомые, случайно встретившиеся после долгой разлуки, будто нет за нашими плечами той ночи, тех поцелуев, тех слов, которые шептались в темноте и утром оказались ничего не значащими.

— Нормально, — отвечаю я, и голос мой звучит почти ровно. — А ты?

— Тоже нормально, — говорит он, и в глазах его мелькает что-то — тень или искра, которую я не успеваю поймать. — Тренируюсь, играю, живу.

Пауза повисает между нами, тяжелая, густая, как сироп, заполняющая собой все пространство холла, где люди продолжают ходить туда-сюда, носильщики тащат чемоданы, на ресепшене звенит телефон, а мы стоим посреди этого хаоса и не видим никого, кроме друг друга. Мне кажется, эта тишина длится вечность, хотя на самом деле проходит не больше десяти секунд.

— Слушай, — говорит он вдруг, и голос его звучит решительнее, тверже, будто он принял какое-то важное решение, перешагнул через внутренний барьер. — Может, выпьем кофе сегодня? Или чаю? Ты же пьешь чай, да? Ромашковый, с медом, перед матчами всегда пила, я помню.

Я улыбаюсь помимо воли, губы сами растягиваются в улыбку, и я не могу это контролировать, не могу спрятать и сделать каменное лицо. Он помнит. Черт возьми, он помнит, какой чай я пью. Через три года и бесконечность матчей, интервью, перелетов, через свои отношения с Кармен, о которых писали все газеты, через разрыв, боль и новую жизнь, он помнит, что я пила ромашковый чай перед играми.

— Пью, — отвечаю я тихо, почти шепотом. — Ничего не изменилось.

— Тогда сегодня вечером? — он смотрит на меня выжидающе, и в глазах его столько надежды, столько неуверенности, столько страха получить отказ, что у меня сердце сжимается в тугой комок. — Если ты не занята, конечно. Если есть время. Понимаю, у тебя подготовка, работа, может быть, другие планы...

Занята, должна сказать я. Я должна быть занята, у меня просмотр записей предстоящих матчей, у меня подготовка к эфиру, у меня звонок домой ровно в девять, потому что в это время Матвей уже просыпается и требует маму, у меня мама, которая будет волноваться, если я не позвоню, у меня миллион дел, расписанных по минутам, у меня вся жизнь, построенная заново, без него, вокруг него, но без него. Я должна сказать нет и это будет правильно. Это будет безопасно. Это сохранит ту хрупкую броню, которую я три года выстраивала вокруг себя и своего секрета.

— Хорошо, — говорю я. — Вечером.

Он улыбается широко, открыто, искренне, той улыбкой, которую я помню, которую люблю, которую ненавижу за то, что она до сих пор действует на меня безотказно как запрещенный прием. Улыбка у него теплая, настоящая, не для камер и не для прессы, от нее внутри все переворачивается, плавится и течет, как воск от свечи.

— В семь? — уточняет он, и голос его звучит мягко, почти нежно. — В том же баре, где ты любишь прятаться от всех? Помню, ты всегда говорила, что лучший бар тот, где нет теннисистов. В отеле такой есть, я проверил.

Я смеюсь коротко и удивленно, потому что он действительно помнит. Помнит мои привычки, мои слабости, мои маленькие секреты, которыми я делилась с ним той ночью, когда мы говорили обо всем на свете, кроме тенниса.

— В семь, — соглашаюсь я и в голосе моем, наверное, звучит слишком много тепла, слишком много нежности и того, что я должна была похоронить три года назад. — Я приду.

Я разворачиваюсь и иду к лифту, чувствуя его взгляд спиной — буквально физически ощущая, как он скользит по моим плечам, по волосам, по спине, по ногам, и от этого взгляда по коже бегут мурашки, а сердце колотится где-то в горле, мешая дышать. В лифт я захожу почти вслепую, нажимаю кнопку своего этажа наугад, и только когда двери закрываются, отсекая меня от холла, от него и опасности, я прислоняюсь спиной к прохладной металлической стенке и закрываю глаза.

Что я делаю, проносится в голове паническая мысль. Что я, черт возьми, делаю?

Кофе. Просто кофе. Две чашки кофе в баре отеля, куда приходят десятки людей каждый вечер. Разговор ни о чем. Вежливое «как дела», «как жизнь», «как тренировки». Ничего особенного. Ничего страшного.

Я вру себе, и ложь эта такая прозрачная, такая жалкая, что хочется рассмеяться в голос.

Все страшно. Все. Начиная с того, как он на меня смотрел, и заканчивая тем, как мое сердце до сих пор не может успокоиться. Каждая секунда этого разговора, каждое слово, каждый взгляд — все это страшно, потому что разрушает ту стену, которую я строила три года. Потому что он снова рядом и что завтра он выйдет на корт, и я буду комментировать его игру, и весь мир будет смотреть на нас, и никто не будет знать, что у меня от его ударов замирает сердце совсем не по-спортивному. Потому что через несколько часов я сяду напротив него в баре и буду делать вид, что мы просто старые знакомые, случайно встретившиеся на турнире.

А он так и не узнает. Он не узнает, что у него есть сын.

Что каждое утро начинается с того, что маленький мальчик с его глазами прибегает ко мне в кровать и требует завтрак. Что по вечерам я включаю записи его матчей и Матвей тычет пальцем в экран и кричит «папа!», потому что я показала ему фотографии и сказала, что этот красивый дядя — великий теннисист, но не решилась сказать правду. Что я считаю годы, месяцы, дни до того момента, когда придется все рассказать, и боюсь этого момента так, как не боялась ни одного финала в своей жизни.

Лифт останавливается, двери открываются и я выхожу в длинный коридор с мягким ковром под ногами и тишиной, которая давит на уши. Иду к своему номеру, вставляю карточку в замок, захожу внутрь, падаю на огромную кровать лицом в подушку и позволяю себе наконец выдохнуть.

Через четыре часа у меня встреча с ним и я снова увижу его глаза, услышу его голос и почувствую до боли родной запах.

И я понятия не имею, как переживу этот вечер, не выдав себя, не разрыдавшись, не бросившись ему на шею с криком «у нас есть сын!».

Но выбора нет. Я Ледяная Королева и я справлюсь.

Я всегда справлялась и этот вечер не будет исключением для меня.

Номер у меня хороший, просторный, светлый, с панорамными окнами, за которыми раскинулся Мадрид во всей своей вечерней красе, золотисто-розовый в лучах заходящего солнца, с черепичными крышами, уходящими в бесконечность и где-то там, на горизонте, угадываются очертания стадиона, где через несколько дней начнутся игры, от которых будет зависеть не только мировой рейтинг, но и чьи-то судьбы. Большая кровать с белоснежным бельем, взбитым так старательно, что на нем хочется оставить автограф, фрукты в вазе от администрации — яблоки, груши, виноград, все настолько идеальное, будто нарисованное, и приветственная открытка с пожеланием приятного пребывания, подписанная от руки, что в современных отелях встречается все реже. Я бросаю чемодан прямо посреди комнаты, даже не потрудившись поставить его на подставку, достаю телефон и вижу сообщение от мамы — короткое видео, загрузившееся не сразу из-за испанского интернета, но когда оно наконец открывается, мир вокруг перестает существовать.

Матвей учит новое словосочетание.

Он сидит на полу в своей комнате, окруженный игрушками, сосредоточенный до смешного, с той серьезной морщинкой на лбу, которая так похожа на его отца, что у меня каждый раз перехватывает дыхание. Он смотрит в камеру телефона, которую держит мама, и говорит четко, старательно, выговаривая каждый звук: «Ма-ма я те-бя лю-блю». Губы складываются трубочкой, глаза сияют, и на заднем плане слышен голос моей мамы: «Умница, сыночек, а ну-ка еще разок!». И он повторяет, гордый собой, улыбаясь беззубым ртом, и у меня сердце тает, растекается по груди горячим воском, заполняя все те пустоты, которые образовались за годы одиночества.

— Сыночек, — шепчу я в трубку, прижимая телефон к груди, хотя он не слышит, не может слышать, потому что находится за тысячи километров отсюда, в Москве, в нашей квартире, где все пахнет им — детским кремом, кашей, счастьем. — Я скоро вернусь. Очень скоро. Мама тебя очень сильно любит.

Я смотрю видео снова. Потом еще раз и еще, пока глаза не начинают щипать от подступающих слез, но я запрещаю себе плакать — нельзя, нельзя раскисать, у меня впереди вечер, разговор и опасность, которая сидит в баре отеля и ждет меня, даже не подозревая, что у него есть сын, который только что научился говорить «мама я люблю тебя» так, что у меня разрывается сердце.

Я принимаю горячий душ, который обжигает почти до красноты мою кожу. Я пытаюсь смыть с себя усталость перелета, нервгые встречи, всю эту тяжесть, которая накопилась за день. Я стою под струями воды, закрыв глаза, и думаю о том, что будет через полчаса, когда мы сядем за столик в баре и я должна буду смотреть ему в глаза и врать. Или не врать, но тогда придется рассказывать правду, а правда эта такая огромная, такая страшная, такая неподъемная, что я не знаю, с какой стороны к ней подступиться.

Перебираю вещи. Что надеть? Чтобы не как «смотри, я стараюсь тебе понравиться», потому что это было бы унизительно и неправда, но и не как «мне все равно», потому что это тоже неправда, а врать себе я устала за эти три года смертельно. В итоге надеваю простое черное платье — без рукавов, чуть выше колена, облегающее ровно настолько, чтобы подчеркивать фигуру, но не делать вызова, легкий пиджак на плечи, минимум украшений, только тонкая цепочка с кулоном, которую я ношу не снимая, и часы, потому что без часов я как без рук. Смотрю на себя в зеркало, волосы высохли и лежат мягкими волнами, макияж почти незаметный, только тушь и блеск для губ, глаза смотрят спокойно, хотя внутри все дрожит.

Нормально, говорю я своему отражению. Ты справишься. Ты всегда справлялась и этот вечер не будет исключением.

Выхожу из номера в без пяти семь, ровно столько, чтобы не опоздать, но и не прийти слишком рано, не выдать своего нетерпения. Лифт едет вниз плавно, без рывков и я считаю этажи, стараясь успокоить дыхание, но сердце все равно колотится где-то в горле, мешая мне спокойно дышать.

Бар находится на первом этаже, скрытый от любопытных глаз тяжелыми бархатными портьерами темно-бордового цвета, которые приглушают звуки холла и создают ощущение отдельного мира, интимного и тайного. Внутри полумрак — мягкий, уютный, с теплыми желтыми огнями бра, отражающимися в полировке деревянных панелей, кожаные кресла, в которые хочется провалиться с головой, низкие столики и тихая музыка — джаз, саксофон, что-то тягучее и печальное, под стать моему настроению. Рауль уже сидит за столиком у окна, того самого панорамного окна, за которым медленно зажигаются огни Мадрида и город превращается в сверкающее море, уходящее за горизонт.

Увидев меня, он рывком встает, да так резко, будто его ударило током, и в этом движении столько неподдельной радости, что у меня на секунду перехватывает дыхание.

— Ты пунктуальная, — говорит он, и голос его звучит мягко, с той хрипотцой, которая всегда заставляла мое сердце биться чаще.

— Всегда такой была, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Я помню. — Он отодвигает для меня тяжелый, кожаный стул с высокой спинкой и я сажусь, чувствуя, как его рука на долю секунды касается моего плеча, и это прикосновение обжигает даже сквозь ткань пиджака. — Заказать тебе чай?

— Давай.

Он делает знак официанту, молодому человеку в белоснежной рубашке и черном жилете, который материализуется у столика мгновенно, будто только и ждал сигнала. Рауль заказывает ромашковый чай для меня, не спрашивая, какой именно, просто зная, и виски для себя, двойной и безо льда. Потом поворачивается ко мне и смотрит долго, пристально, изучающе, так, что хочется поежиться под этим взглядом.

— Ты хорошо выглядишь, Ксения, — говорит он, и в голосе его нет ни капли лести, только констатация факта, от которой почему-то становится тепло.

— Ты тоже, — отвечаю я, и это чистая правда — в этом полумраке, с легкой небритостью, в простой белой рубашке, расстегнутой на верхнюю пуговицу, он выглядит так, что у любой женщины пересохло бы во рту.

— Мы так и будем говорить банальности? — усмехается он, и в усмешке этой слышится горечь. — Весь вечер?

— А что ты хочешь услышать?

— Правду. — Он наклоняется вперед, опираясь локтями на стол и я оказываюсь в плену его взгляда — карего, глубокого, с золотыми искрами, которые пляшут в отсветах барных огней. — Где ты была три года? Почему исчезла? Почему заблокировала меня после того сообщения? — Он делает паузу, и в тишине этой слышно, как стучит мое сердце. — Я то сообщение до сих пор храню. «Прощай». Одно слово и после всего, что между нами было.

Я молчу, потому что не знаю, что сказать. Любые слова сейчас будут или ложью, или правдой, которая разрушит все. Официант приносит чай — фарфоровый чайничек с золотым ободком, прозрачную чашку, в которой плавает веточка мяты, и виски в тяжелом стакане, янтарный, обманчиво спокойный. Рауль ждет, не сводя с меня глаз. Он не отводит взгляда ни на секунду, и от этого давления хочется спрятаться, забиться в угол, исчезнуть.

— Я ушла из спорта, — говорю наконец, и голос мой звучит тихо, почти виновато.

— Знаю. — Он кивает, и в кивке этом — понимание и одновременно горечь. — Весь мир знает. Легендарный уход непобежденной. Пресса рыдала, болельщики плакали, тебе памятники ставили в каждой теннисной стране. — Он делает глоток виски и я вижу, как дергается кадык. — Но ты не попрощалась и ничего не объяснила. Просто исчезла для всех, включая меня. Как ты смогла на это решиться вообще?

— А что я должна была объяснить? — в голосе моем проскальзывают нотки отчаяния, которые я не могу сдержать. Последний вопрос я проигнорировала. Ответить я пока на него ему не могу.

— Не знаю. — Он ставит стакан на стол, и этот звонкий стук отдается эхом в моей груди. — Может, что та ночь для тебя что-то значила? Может, что ты вообще человек, а не машина по производству побед?

— Я не машина.

— А кто? — Теперь в его голосе звучит боль, настоящая, неподдельная, от которой у меня сжимается сердце. — Три года молчания. Три года, Ксения. Я искал тебя, писал, звонил. Ты сменила номер, заблокировала все соцсети, стерла все контакты. Как будто я умер для тебя. Как будто ничего не было.

— Рауль...

— Дай скажу. — Он поднимает руку, останавливая меня и голос его звучит твердо, хотя я вижу, как дрожит его пальцы на стакане. — Я тогда в Нью-Йорке думал, что схожу с ума. Проиграл тебе финал — ладно, бывает. Я проигрывал и раньше. Но потерять тебя, это было для меня просто невыносимо. Я не спал ночами, пересматривал записи, искал тебя в толпе болельщиков, ждал, что ты объявишься на каком-нибудь турнире. А ты просто исчезла. Растворилась будто тебя никогда не существовало.

У меня внутри все сжимается в тугой болезненный комок, который растет и растет, заполняя грудную клетку, мешая дышать, мешая думать, мешая оставаться спокойной.

— Прости, — шепчу я, и голос мой звучит глухо, как из бочки.

— Прости? — Он смотрит на меня недоверчиво, будто не может поверить, что я произнесла это слово. — Ты правда думаешь, что этого достаточно? Одного «прости» за три года ада? Я влюбился в тебя в ту ночь. Со мной такого раньше никогда не происходила. Я обрел тебя и тут же потерял. Ты хоть представляешь, какие чувства я испытывал утром?

— Нет. — Я качаю головой, и слезы подступают к горлу, но я глотаю их, запрещаю себе плакать. — Но у меня нет других слов.

Пауза повисает между нами — длинная, тяжелая, как мокрая простыня, которой накрывают с головой. В баре тихо играет саксофон, кто-то смеется за соседним столиком, а мы сидим и смотрим друг на друга, и в этом взгляде — все три года, все ночи без сна, вся боль, которую мы причинили друг другу.

— Зачем ты согласилась на кофе? — спрашивает он тихо, почти шепотом, и в голосе его столько боли и надежды одновременно, что у меня разрывается сердце. — Если не хочешь объяснять?

— Хочу. — Я сама не понимаю, что говорю, слова вырываются помимо воли, как вода из прорванной плотины. — Просто не знаю как. Не знаю, с чего начать. Не знаю, можно ли тебе говорить правду. Не знаю ничего, Рауль. Кроме того, что я устала. Устала бежать, прятаться и быть одна.

— Начни с главного. — Он смотрит на меня не отрываясь, и в глазах его столько тепла, столько нежности, столько того, чего я боялась все эти годы. — Та ночь... она что-то значила для тебя?

Я смотрю в его глаза — карие, с золотыми искрами, такие же, как тогда, три года назад, в номере нью-йоркского отеля, когда мир перестал существовать и остались только мы. И понимаю, что не могу врать. Не могу делать вид и прятаться за броней Ледяной Королевы. Не сейчас и только не с ним.

— Да, — говорю я, и голос мой дрожит, срывается, предательски выдает все, что я пыталась скрыть. — Значат и даже очень.

Он выдыхает шумно, облегченно, будто боялся другого ответа, будто три года ждал именно этих слов, и сейчас, услышав их, может наконец вздохнуть полной грудью.

— Тогда почему? — спрашивает он, и в голосе его уже не боль, а недоумение, искреннее, детское почти. — Почему ты ушла? Почему не позвонила? Не написала?

— Потому что я испугалась. — Я обхватываю чашку с чаем руками, грея похолодевшие пальцы и смотрю куда-то в сторону, на огни Мадрида за окном. — Чего? — переспрашивает он тихо.

— Тебя, себя и всего что происходило дальше со мной. — Я делаю глубокий вдох, пытаясь собраться с мыслями. — Ты не понимаешь, Рауль. Я всю жизнь строю карьеру. С детства, с пяти лет, когда меня впервые привели на корт. Я привыкла контролировать все. Каждый удар, каждый турнир, каждый шаг. А с тобой... с тобой я теряла контроль. Ты делал меня слабой и это страшно.

— Страшно, — повторяет он, и в голосе его появляется горькая усмешка. — А мне, думаешь, не страшно было? Когда ты ушла утром, даже не оглянувшись? Когда выиграла финал и смотрела сквозь меня, как сквозь пустое место? Когда исчезла на три года, не оставив даже надежды?

— Я не хотела сделать тебе больно, — говорю я, и это чистая правда.

— А что ты хотела? — Он снова наклоняется ближе и я чувствую запах виски и цитруса, такой знакомый, такой родной, от которого кружится голова. — Чего ты добивалась своим исчезновением?

Я молчу потому что не могу сказать правду. Не могу сказать, что хотела защитить его. Хотела, чтобы он жил своей жизнью, выигрывал свои турниры, встречался с кем хочет, был счастлив, не зная, что у него есть сын, о котором он все равно не смог бы забыть, потому что он такой же, как я, потому что он не умеет забывать. Хотела, чтобы он меня ненавидел, но был свободен.

— Ты что-то не договариваешь, — говорит Рауль тихо и в голосе его появляются нотки подозрения. — Я чувствую что что-то есть. Что-то важное, что ты скрываешь.

— Ничего, — говорю я слишком быстро.

— Ксения. — Он произносит мое имя так, что мурашки бегут по коже.

— Правда, ничего.

Он смотрит на меня долго. Слишком долго. Так, что хочется провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться в воздухе, лишь бы не видеть этого взгляда — пронзительного, ищущего и совсем не верящего.

— Ладно, — говорит он наконец, и в голосе его слышится усталость. — Не хочешь говорить, не говори. Но знай, что я от тебя не отстану. Не в этот раз. Я три года ждал, Ксения. Еще немного подожду.

— Рауль...

— Нет, послушай. — Он наклоняется ко мне через стол, и теперь между нами сантиметры, опасные, обжигающие сантиметры. — Три года я думал, что схожу с ума. Три года не мог забыть тебя. Встречался с другими женщинами, пытался жить дальше, строить отношения — бесполезно. Ты сидишь у меня в голове, Ксения Воронова. Днем и ночью. И я хочу понять почему. Хочу узнать тебя. Настоящую, без брони, без масок, без этой твоей Ледяной Королевы, за которой ты прячешься.

Он так близко, что я чувствую его дыхание на своей щеке. Так близко, что могу разглядеть каждую крапинку в его глазах, каждую морщинку вокруг губ, каждую ниточку седины в волосах на висках.

— Это опасно, — шепчу я, и голос мой дрожит.

— Знаю.

— Я могу сделать тебе больно. Очень больно.

— Уже сделала. Больнее точно не будет. — Он улыбается, и в улыбке этой столько горечи и нежности одновременно, что у меня сердце останавливается. — Чего мне бояться, Ксения? Самое страшное я уже пережил.

Я смотрю на него и понимаю, что пропала. Что все три года борьбы с собой, все попытки забыть, все бессонные ночи, коту под хвост. Что стоит ему посмотреть на меня вот так, и я готова забыть обо всем. О сыне, который ждет меня дома, тайне, которую я храню и о том, что будет, когда он узнает правду.

— Я не та, кем ты меня считаешь, — говорю тихо, почти шепотом. — Я хуже. Намного хуже.

— Не верю.

— Зря. — Я качаю головой, и слезы все-таки выступают на глазах, но я моргаю быстро-быстро, прогоняя их прочь. — Ты просто не знаешь всего.

— Так расскажи. — Он протягивает руку и касается моей, просто кладет свою ладонь поверх моей, и тепло его обжигает, прожигает кожу, проникает в кровь, разливается по всему телу горячей волной. — Расскажи мне все. Я готов слушать и готов принять все, что ты скажешь.

— Не могу, — шепчу я, и голос мой срывается. — Не здесь и не сейчас.

— Хорошо. — Он кивает, и пальцы его сжимаются сильнее. — Тогда просто дай мне шанс. Один шанс, Ксения. Если через неделю ты скажешь, что между нами ничего нет, что я тебе не нужен, что ты хочешь, чтобы я ушел, я уйду навсегда. Исчезну из твоей жизни так же, как ты исчезла из моей. Но дай мне попробовать. Дай мне неделю, чтобы доказать, что мы можем быть вместе.

Я должна сказать нет. Должна встать, уйти, забрать свои вещи из отеля, улететь первым же рейсом в Москву и никогда не возвращаться. Должна защитить его от правды, которая разрушит его мир. Защитить себя от боли, которая будет, когда он узнает горькую правду.

— Хорошо, — слышу я свой голос, и он звучит откуда-то со стороны, будто говорит не я, а кто-то другой. — Неделя.

Он улыбается. По-настоящему и так светло, что на душе становится тепло и приятно. Сердце останавливается, а потом начинает биться с удвоенной силой.

— Спасибо, — говорит он, и в этом слове столько благодарности, столько надежды, столько всего, что я чувствую себя последней предательницей.

— Не за что, — отвечаю я, хотя знаю, что это неправда. Что есть за что. Что я только что дала ему надежду, которую, возможно, придется разбить.

Мы сидим еще час — говорим о всякой ерунде, о теннисе, о предстоящем турнире, о Мадриде, о том, какая погода будет завтра, о ресторанах, которые стоит посетить. Я рассказываю про свою академию, про детей, которых тренирую, про то, как это сложно и одновременно радостно — учить новое поколение. Он рассказывает про благотворительный фонд, который открыл для детей из бедных семей, про то, как хочет сделать теннис доступным для всех. Мы говорим осторожно, будто учимся ходить, будто заново знакомимся, и в каждой фразе, в каждой паузе чувствуется напряжение, которое висит между нами.

Когда мы расходимся по номерам, он провожает меня до лифта — идет рядом, близко, так близко, что я чувствую тепло его тела, и это тепло одновременно пугает и притягивает.

— Увидимся завтра? — спрашивает он, когда лифт приходит с тихим мелодичным звоном.

— Наверное, — отвечаю я, входя в кабину.

— Я приду на твой эфир, — говорит он, и в голосе его звучит непоколебимая решимость.

— С ума сошел? — Я оборачиваюсь, и в глазах моих, наверное, читается ужас. — Тебе же готовиться к матчу. У тебя игра через два дня.

— Успею. — Он улыбается той своей улыбкой, от которой подкашиваются колени. — Я быстро.

Лифт приехал, двери открылись, я вошла, нажала кнопку своего этажа. Он стоит в дверях, не давая им закрыться и смотрит на меня так долго и пристально, что хочется остановить время.

— Ксения, — говорит он тихо.

— Что?

— Я рад, что ты здесь. Правда, очень рад.

Я молчу. Просто смотрю на него, пытаясь запомнить каждую черточку, морщинку, каждый отблеск света в его глазах.

Он отпускает двери и лифт едет вверх.

Я прислоняюсь спиной к прохладной металлической стенке и выдыхаю. Впервые за три года выдыхаю по-настоящему, освобождая легкие от тяжести, которая давила все это время.

У меня есть неделя.

Неделя, чтобы решить, как сказать ему правду и чтобы понять, как жить дальше.

Я не хочу снова его потерять. Я, да и он, не сможем этого пережить. Но самое страшное я не знаю, что выберу в конце этой недели. Правду, которая разрушит все? Или ложь, которая спасет его, но убьет меня?

Лифт останавливается и двери медленно открываются. Я иду по длинному коридору к своему номеру и мысли путаются в голове, как теннисные мячи в корзине после тренировки.

Завтра начнется новая неделя с новой игрой.

И ставки в этой игре выше, чем в любом финале Большого шлема.

Утро встретило меня не привычной тишиной номера, а тяжелым, вязким предчувствием чего-то неизбежного, что висело в воздухе, как грозовые облака над морем, и я проснулась с ощущением, что сегодняшний день станет переломным, хотя и не могла объяснить, откуда взялось это чувство. Может быть, из тех снов, что мучили меня всю ночь, где Матвей и Рауль стояли рядом, смотрели на меня одинаковыми глазами, и в этих глазах был немой вопрос, на который я не находила ответа.

Стадион «Caja Mágica» встретил меня привычным гулом — запах разогретого покрытия, электричество от тысяч зрителей, которые скоро заполнят трибуны, суета организаторов, бегающих по коридорам с бумагами и рациями, и тот особый, ни с чем не сравнимый воздух большого тенниса, которым я дышала всю свою жизнь и который, как оказалось, успела сильно соскучиться, сидя в своей академии и воспитывая маленького сына. Я поднималась по служебной лестнице на комментаторский этаж, каждый шаг отдавался в груди глухим стуком сердца, потому что где-то там, внизу, на корте, уже разминался Рауль, и я знала, что через несколько минут увижу его — не в баре, не в полумраке интимного вечера, а при свете софитов, в его стихии, там, где он был королём.

В комментаторской будке меня уже ждали — небольшая стеклянная коробка под самой крышей стадиона, откуда открывался идеальный обзор на центральный корт, с мониторами, микрофонами, пультами и тем особенным запахом техники, который бывает только в студиях и аппаратных. Рядом сидел мой коллега на сегодня — испанский журналист Хосе Гонсалес, мужчина лет шестидесяти с хитрой, как у старого лиса, улыбкой и глазами, которые, казалось, видели всё на этом свете и давно уже ничему не удивлялись. Он сидел в кресле, поправляя наушники, и поглядывал на меня с таким выражением, будто знал обо мне что-то такое, чего я сама о себе не знала.

— Сегодня первый матч Ортиса, — сказал он, и в голосе его проскользнули нотки любопытства, которые он даже не пытался скрыть. — Будете комментировать?

— Буду, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал максимально ровно и профессионально, хотя при одном упоминании фамилии Рауля сердце начинало биться чаще.

— У вас же с ним история, да? — Хосе прищурился, аи улыбка его стала ещё хитрее. — Я читал старые интервью. Вы друг друга недолюбливали. Пресса даже войной это называла, помните эти заголовки? «Ледяная Королева против Огненного Испанца», «Война нервов на корте»...

— Мы соперничали, — поправила я, надевая наушники и проверяя микрофон, чтобы хоть чем-то занять руки. — Это другое. На корте все так и никак иначе.

— Ага. — Он кивнул, и в глазах его заплясали смешинки. — Конечно, соперничество. Именно так это и называется.

Я отвернулась к мониторам, делая вид, что полностью поглощена изучением картинки, хотя на самом деле просто не хотела, чтобы он видел мои глаза — в них наверняка читалось слишком много. На корте шла разминка, Рауль в синей форме, той самой, что так шла к его смуглой коже и тёмным волосам, бил через сетку с молодым испанским теннисистом, который явно нервничал от одного только присутствия легенды на своей стороне корта. Рауль двигался легко, будто не было этих трёх лет, будто не было травм, поражений, сомнений, он просто летал по корту как птица и в каждом его движении чувствовалась та особая грация, которая отличает великих спортсменов от просто хороших. Он был хорош, слишком хорош. Даже лучше, чем я помнила.

— Внимание, эфир через пять минут, — раздался в наушнике голос режиссёра и я вздрогнула от неожиданности, хотя должна была быть готова.

Я поправила микрофон, прокашлялась, проверяя звук, и подняла глаза на монитор как раз в тот момент, когда Рауль закончил разминочный удар, поднял голову и посмотрел прямо в камеру. Прямо в ту камеру, которая транслировала картинку в комментаторскую будку. Прямо на меня и кокетливо подмигнул.

Серьёзно? Подмигивает? В прямом эфире, который сейчас видят тысячи, а может быть, и миллионы зрителей? Подмигивает так, будто мы не просто старые знакомые, а чёрт знает кто, будто между нами есть тайна, которую вот-вот узнает весь мир?

— Ого, — протянул Хосе рядом, и в голосе его слышалось неприкрытое удовольствие от того, что его догадки подтверждаются. — Похоже, у вас с сеньором Ортисом не просто соперничество. Похоже, там что-то поинтереснее будет.

— Заткнитесь, — шепнула я, но против воли губы сами растянулись в улыбку — глупую, девчачью, совершенно не соответствующую моему статусу Ледяной Королевы. Я не могла с этим ничего поделать. Это подмигивание, этот его жест, такой интимный среди публичного пространства стадиона, всё это разбивало вдребезги ту броню, которую я так старательно выстраивала три года.

— Пять, четыре, три... — отсчитывал режиссёр в наушнике.

Красная лампочка на камере загорелась ярким сигналом, и я глубоко вздохнула, входя в привычную роль комментатора, роль, которую играла сотни раз, но сегодня вдруг почувствовала, что играть её сложнее, чем обычно.

— Добрый день, дамы и господа, — заговорила я в микрофон, и голос мой звучал ровно, профессионально, без единой дрожи, хотя внутри всё дрожало, как натянутая струна. — Мы начинаем прямую трансляцию матча первого круга Мастерса в Мадриде. За пультом сегодня — Ксения Воронова и Хосе Гонсалес. На корте Рауль Ортис, Испания, и Карл Хименес, также представляющий нашу принимающую страну...

Я говорила в микрофон, смотрела на мониторы, следила за каждым движением на корте, комментировала подачи, удары, ошибки и всё это время чувствовала, как внутри разгорается что-то тёплое, то самое, что я три года пыталась заморозить, похоронить, забыть. Оно разгоралось, несмотря на все мои усилия, несмотря на расстояние, несмотря на тайну, которая висела между нами тяжёлым грузом. Это было опасно, очень опасно, но отступать было поздно.

Матч прошёл как во сне. Я комментировала, старалась говорить ровно, профессионально, не выделяя Рауля среди других игроков, но каждый раз, когда камера брала крупный план, когда он вытирал пот полотенцем или поправлял струны на ракетке, или, что самое страшное, когда он после особенно красивого розыгрыша снова смотрел в камеру, туда, где сидела я, мой голос давал сбой. Всего на секунду, на долю мгновения, но Хосе замечал. Он вообще много замечал, старый лис, и его хитрая улыбка становилась всё шире с каждым таким моим запинанием.

Когда Рауль взял последнее очко, легко, в двух сетах, не оставив сопернику ни единого шанса, я почувствовала, как по телу разливается облегчение, смешанное с гордостью. Он был великолепен. Абсолютно и безупречно великолепен. И когда он поднял руки в победном жесте и снова посмотрел в камеру, я запнулась на полуслове. Всего на секунду, но достаточно, чтобы Хосе понимающе хмыкнул в микрофон.

После матча, когда эфир закончился и я сняла наушники, чувствуя, как уши горят от напряжения, я спустилась в микст-зону, туда, где после матчей журналисты берут интервью у игроков. Я не планировала туда идти, ноги сами принесли, будто управляемые каким-то внутренним магнитом, который неудержимо тянул меня к нему. В микст-зоне было столпотворение — толпа журналистов с камерами, микрофонами, диктофонами и в центре этого людского моря стоял Рауль, отвечая на вопросы, улыбаясь, жестикулируя, совершенно расслабленный и счастливый после победы.

Увидев меня, он прервался на полуслове, буквально замер посреди фразы, и журналисты, почувствовав что-то неладное, обернулись, защелкали камерами, загудели, как растревоженный улей.

— Простите, — сказал Рауль в камеры, и голос его звучал так, будто извинения эти были чистой формальностью, потому что на самом деле ему было совершенно не стыдно. — Я на минутку.

И он пошёл ко мне. Прямо через толпу, расталкивая журналистов плечами, не обращая внимания на вопросы, летящие со всех сторон, на камеры, которые поворачивались за ним, провожая каждый его шаг. Он шёл ко мне и в глазах его горел такой свет, что у меня перехватило дыхание.

— Ты классно комментировала, — сказал он громко, на весь зал, так, чтобы все слышали, так, чтобы ни у кого не осталось сомнений. — Серьёзно, очень профессионально. Особенно на последнем очке я прямо чувствовал твою поддержку.

— Спасибо, — ответила я, чувствуя, как горят щёки. — А ты классно играл. Лучше, чем три года назад, если честно.

— Это только начало, — улыбнулся он той самой улыбкой, от которой у меня подкашивались колени. — Я разогреваюсь. Увидимся вечером?

В толпе пронёсся коллективный вздох — кто-то ахнул, кто-то присвистнул, кто-то защёлкал камерой с удвоенной силой. Я понимала, что завтра об этом напишут все спортивные газеты мира, что интернет взорвётся заголовками, что моя спокойная жизнь комментатора, которую я так старательно выстраивала, закончится в одну секунду. Но в тот момент мне было всё равно.

— Рауль... — начала я, пытаясь придумать, как остановить этот снежный ком, который он запустил.

— В семь. Тот же бар. — Он снова мне подмигнул, второй раз за день, и в этом подмигивании было столько интимности, столько тайны и обещания, что у меня пересохло во рту. — Не опаздывай.

Затем он развернулся и пошёл обратно к журналистам, которые набросились на него с вопросами, как голодные птенцы на корм, а я осталась стоять посреди микст-зоны, чувствуя, как горят щёки. Впервые в жизни Ледяная Королева краснела. Краснела, как школьница, как девочка, как та самая девушка из бара, которая мечтала остановиться.

— Сеньора Воронова! — закричали сзади, и я поняла, что часть журналистов переключилась на меня. — Вы и Рауль Ортис? Это правда? У вас роман? Вы встречаетесь? Как давно? Почему скрывали?

Я обернулась и увидела, как несколько человек уже бегут ко мне с микрофонами наперевес, с горящими глазами охотников за сенсациями. Я сделала единственное, что могла сделать в этой ситуации.

— Без комментариев, — сказала я максимально холодно, нацепила на лицо ту самую маску Ледяной Королевы, которую носила годами, и быстро пошла к выходу из микст-зоны, почти побежала, спасаясь от погони.

— Сеньора Воронова! Всего один вопрос! — летело в спину. — Как долго это продолжается? Вы были знакомы раньше? Ваше соперничество это была только ширма?

Я не отвечала, а просто шла, быстро, почти бежала, пока не оказалась в раздевалке, где захлопнула за собой дверь и прислонилась к ней спиной, тяжело дыша.

В раздевалке было тихо, только гул кондиционера и моё собственное сердце, которое колотилось где-то в горле. Я закрылась в кабинке, села на пластиковый стул, который стоял у зеркала и достала телефон.

Мама прислала новое видео. Я открыла его дрожащими пальцами и замерла, глядя на экран.

Матвей сидел за своим маленьким столиком, весь перепачканный краской — синей, красной, жёлтой и сосредоточенно водил кисточкой по листу бумаги. На вид ему было совершенно всё равно, что краска попадает не только на бумагу, но и на стол, и на руки, и даже, кажется, на нос. Он был абсолютно счастлив , безоговорочно счастлив тем особым детским счастьем, которое не нуждается в причинах. А потом он поднял голову, посмотрел в камеру — прямо в камеру, как его отец несколько часов назад и сказал своим тоненьким голоском: «Мама, иди домой. Я скучил. Очень скучил».

У меня глаза стали мокрыми в одно мгновение. Слёзы потекли по щекам, смывая остатки макияжа, капая на телефон, на колени и пол, и я не могла их остановить, не могла, потому что внутри меня разрывалось сердце. Я не могу, думала я, глядя на видео с сыном. Не могу так с ним. Не могу врать Раулю и не могу прятаться вечно. Но и сказать правду не могу, потому что если скажу, то все тот час рухнет. Его карьера, которая сейчас на подъёме и моя репутация, которую я так старательно выстраивала. Жизнь Матвея, которая мгновенно окажется под прицелом камер, под микроскопом жёлтой прессы, под вечным наблюдением мира.

Что делать? Я смотрела на улыбающегося сына на экране и ответ не приходил. Только боль, тупая, ноющая, разрывающая грудную клетку изнутри становилась все сильнее и сильнее.

Вечером того же дня я стояла перед зеркалом в своём номере и смотрела на себя — глаза красные от слёз, которые я так и не смогла остановить, губы искусанные в попытке сдержать эмоции, плечи опущенные, будто на них лежал груз всего мира. Я должна была идти в бар и встретиться с ним. Должна была улыбаться и делать вид, что всё в порядке. Но я не знала, смогу ли я долго притворяться.

В бар я вошла ровно в семь — пунктуальность была единственным, что я ещё могла контролировать в этой жизни. Рауль уже сидел за тем же столиком, что и вчера, расслабленный, счастливый после победы, с бокалом виски в руке и той самой улыбкой на лице, от которой у меня останавливалось сердце. Увидев меня, он встал, и улыбка его померкла, он увидел моё лицо, глаза и в целом моё состояние. Я не могла скрывать от него свои эмоции и чувства.

— Ксения, — сказал он тихо, подходя ко мне. — Что случилось? Ты плакала?

— Всё в порядке, — ответила я автоматически, садясь на стул, который он для меня отодвинул. — Просто устала. День был очень тяжёлый.

— Врёшь, — сказал он просто, садясь напротив и впиваясь в меня взглядом. — Я же вижу. Ты сама не своя. Что-то случилось?

Я молчала, обхватив руками чашку с чаем, которую принёс официант, будто она могла защитить меня от всего мира.

— Ксения, — повторил он, и голос его стал серьёзным, без тени вчерашней игривости. — Я же вижу. Ты как будто боишься чего-то. Или кого-то. — Он помолчал. — Это из-за журналистов? Из-за того, что случилось в микст-зоне? Не обращай внимания, я сказал. Пусть пишут что хотят. Мне всё равно.

— Не поэтому, — ответила я тихо.

— А почему? — Он наклонился ближе, и в глазах его появилась тревога. — Расскажи мне, пожалуйста.

Я смотрела на него — красивого, доброго, честного, сидящего напротив с таким искренним беспокойством на лице и понимала, что он не заслужил того, что я сделала. Не заслужил лжи и молчания, не заслужил трёх лет ада, через которые прошёл из-за меня. Но сказать правду сейчас, значит разрушить всё. Его турнир, его настрой, его карьеру, которая только начала восстанавливаться после травм. Его жизнь, которую он выстроил заново.

— Рауль, — начала я, и голос мой дрожал. — Ты правда хочешь быть со мной? Правда?

Он посмотрел на меня удивлённо, будто вопрос был глупым.

— Правда, — ответил он просто. — Я же сказал вчера. Я дал тебе неделю. Я хочу попробовать заново построить нашу с тобо. жизнь.

— Даже если узнаешь что-то, что тебе не понравится? Что-то, что перевернёт твою жизнь? — спросила я, и сердце моё колотилось так сильно, что, казалось, он слышит эти удары.

Он замер. В глазах его мелькнула тревога, смешанная с недоумением.

— Что ты имеешь в виду? — спросил он тихо. — Ксения, о чём ты?

— Ничего. — Я отвела взгляд, не в силах выдержать этот прямой, честный, ищущий взгляд. — Просто... у меня есть секреты. Большие. Очень большие. И я не знаю, сможешь ли ты их принять. Сможешь ли простить.

Пауза повисла между нами — длинная, тяжёлая, как каменная плита. В баре тихо играла музыка, кто-то смеялся за соседним столиком, а мы сидели и смотрели друг на друга и в этом взгляде было всё — надежда и страх, любовь и боль, правда и ложь.

— Ксения, ты пугаешь меня, — сказал он наконец, и голос его звучал глухо, будто он с трудом выдавливал из себя слова. — Что случилось? Что за секреты? Ты больна? У тебя проблемы? Скажи мне, я помогу тебе чем смогу. Не бойся, чтобы это ни было, я никогда не тебя больше не отпущу, — он протянул свою руку, чтобы накрыть мою, но я инстинктивно сжалась и отодвинула руку.

— Ничего не случилось. — Я встала, чувствуя, что ещё минута, и я либо разрыдаюсь, либо расскажу всё, либо упаду в обморок. — Пока ничего. Мне нужно идти. Завтра тяжёлый день.

— Ксения! — Он тоже встал, схватил меня за руку, и пальцы его сжались с такой силой, что стало больно. — Не уходи. Не уходи снова. Не делай мне снова больно, пожалуйста.

Я посмотрела на его руку на своём запястье, потом в его глаза, в них плескалась такая мольба, такая боль и надежда, что у меня сердце разрывалось на части.

— Прости, — прошептала я, вырывая руку. — Просто дай мне время. Пожалуйста. Мне нужно немного времени все обдумать.

И я ушла. Быстро, почти бегом, не оглядываясь, потому что если бы оглянулась, не ушла бы никогда. Влетела в лифт, нажала кнопку своего этажа и только когда двери закрылись, отрезая меня от бара, от него, от опасности, позволила слезам течь по щекам — горьким, солёным, бесконечным.

Я слабая, думала я, прислоняясь к стенке лифта и чувствуя, как дрожат колени. Я трусиха и я не могу сказать ему правду. Но и жить с этой ложью дальше невозможно. Я разрываюсь между любовью к нему и любовью к сыну, между страхом разрушить его жизнь и страхом потерять его навсегда.

Что-то должно случиться. Что-то, что всё решит за меня. Какая-то сила, которая вырвет эту правду наружу, помимо моей воли, и тогда мне не нужно будет выбирать, всё выберется само.

Я не знала, что именно должно случиться, но чувствовала каждой клеточкой своего измученного тела: это случится скоро. Очень скоро.

И когда это произойдёт, мир перевернётся для всех нас. И не только для нас, но и для тех, кто нас знает...

Я стою под душем и пытаюсь смыть с себя этот день.

Вода обжигает — горячая, почти кипяток, пар застилает глаза, кожа краснеет под струями воды, но внутри все равно холодно, так холодно, что хочется сжаться в комок и не двигаться, потому что этот холод не от температуры, он от страха, отчаяния и от того, что я снова сбежала, снова не сказала самого главного, снова сделала ему больно и видела это в его глазах, в тех самых глазах, которые смотрели на меня с такой растерянностью, с такой обидой, с таким непониманием, что у меня сердце разрывалось на части, пока я шла к лифту, пока нажимала кнопку своего этажа и заходила в номер и падала лицом в подушку.

Как он может понять, думаю я, стоя под душем и глядя, как вода уходит в слив, унося с собой остатки макияжа и слез, которые я так и не смогла остановить, когда дверь номера захлопнулась за моей спиной. Как он может понять, если я молчу, если я вру, если я прячусь за своей дурацкой броней Ледяной Королевы, которая давно уже стала не защитой, а тюрьмой?

Я выключаю воду, и тишина в ванной оглушает — только капли падают на кафель, отсчитывая секунды и часы моей жизни, которая превратилась в один сплошной побег. Заворачиваюсь в махровый халат, не вытирая волосы, не глядя в зеркало, потому что знаю, что увижу там — красные глаза, искусанные губы, осунувшееся лицо женщины, которая загнала себя в угол и не знает, как оттуда выбраться. Выхожу в номер, оставляя мокрые следы на полу, волосы капают на плечи, но мне все равно, я даже не чувствую этого холода, я вообще ничего не чувствую, кроме пустоты в груди, которая разрастается с каждой минутой, заполняя собой все пространство.

Сажусь на край кровати и смотрю в одну точку — на стену, где висит безликая картина с абстрактным рисунком, которая должна успокаивать постояльцев, но меня она только бесит своей фальшивой гармонией. В голове пустота, или нет, не пустота, а каша — густая, вязкая, из которой невозможно вычленить ни одной внятной мысли, только обрывки фраз: «скажи» и «не смей», «он имеет право знать» и «ты разрушишь ему жизнь», «будь честной» и «подумай о сыне», и все это кружится, смешивается, взрывается фейерверком противоречий, от которого раскалывается голова.

Телефон на тумбочке вибрирует, разрывая тишину, и я подскакиваю, будто меня ударило током. Сообщение от Рауля.

«Ты как?»

Смотрю на экран, на эти два слова в которых столько всего и тревога с нежностью и страхом, что я снова исчезну, и я просто не знаю, что ему ответить. Пальцы сами набирают привычную ложь:

«Нормально»

Отправляю, и сразу же приходит ответ, будто он сидел и ждал, не отрывая глаз от телефона:

«Врешь»

Усмехаюсь в пустоту, и этот смех звучит горько, надрывно, почти истерично. Он прав. Я вру. Всегда вру. Себе, ему и всему миру. Вру даже сейчас, когда внутри все кричит от боли, когда хочется разрыдаться в голос и рассказать все про Матвея, про три года одиночества, про каждую ночь, когда я включала записи его матчей и плакала в подушку, потому что не могла прикоснуться, не могла сказать и быть с ним.

«Спокойной ночи, Рауль» — набираю я, хотя какая там спокойная, хотя ночь эта обещает быть самой длинной в моей жизни.

«Не спится» — приходит через секунду.

«Мне тоже»

«Можно приду?»

Сердце пропускает удар. Я смотрю на эти два слова, и мир перестает существовать. Надо сказать нет, кричит голос разума, надо, надо, нельзя, опасно это для меня, ты не готова, ты не знаешь, что будет, ты разрушишь все. Пальцы набирают раньше, чем мозг успевает остановить:

«Можно»

Черт. Черт. Черт. Что же я наделала?

Я вскакиваю с кровати и начинаю метаться по номеру, как зверь в клетке, не зная, за что хвататься, что делать и как быть. Подбегаю к зеркалу и замираю в ужасе — на меня смотрит мокрая, растрепанная женщина без грамма косметики, с красными глазами и бледной кожей, на которой проступают веснушки, которые я всегда ненавидела. Ужас. Полнейший ужас. Надо одеться и причесаться, надо нанести хоть немного тонального крема, надо...

В дверь стучат.

Так быстро? Он что, в коридоре ждал все это время? Сидел в холле и ждал, пока я созрею, пока разрешу и сдамся без боя?

Я подхожу к двери на ватных ногах, смотрю в глазок. Он стоит, прислонившись плечом к косяку, в той же рубашке, что была вечером в баре, только теперь расстегнутой на верхние пуговицы, обнажающей основание шеи и ключицы, загорелые, с едва заметными венами. В руках бутылка вина, темного, дорогого, судя по этикетке, которую я успеваю разглядеть через искаженную оптику дверного глазка.

Открываю. Воздух между нами искрит, вибрирует, звенит от напряжения.

— Ты быстро, — говорю я и голос звучит хрипло, будто я не разговаривала неделю.

— Я был в холле, — отвечает он тихо, и в его темных глазах с золотыми искрами, которые пляшут даже в полумраке коридора столько всего, что у меня подкашиваются колени. — Сидел и думал.

— О чем?

— О тебе. — Он смотрит на меня и на мой халат, на мокрые волосы, рассыпавшиеся по плечам, босые ноги и взгляд его темнеет, становится тяжелым, почти осязаемым. — Только о тебе.

— Можно войти? — спрашивает, хотя уже сделал шаг вперед, нарушая границу, которую я так старательно выстраивала все эти годы.

Я отхожу в сторону, впуская его, и он заходит в номер, оглядывается на разбросанные вещи, на влажные полотенца, на постель, которая помнит мои бессонные метания. Ставит вино на стеклянный столик, поворачивается ко мне и теперь между нами нет ничего, ни стола, ни стульев, ни барьеров, только воздух, который можно резать ножом.

— Ксения, — говорит он тихо, и голос его обволакивает, проникает под кожу, заставляет сердце биться быстрее. — Что происходит? Что с тобой? Я никогда не видел тебя такой.

— Ничего, — отвечаю я, отводя взгляд, потому что смотреть в его глаза невыносимо. — Просто устала.

— Не ври. — Он делает шаг вперед и теперь мы стоим так близко, что я чувствую тепло его тела, чувствую запах, тот самый запах, который снился мне три года, цитрус и дерево, и что-то горькое, мужское, от чего кружится голова. — Пожалуйста, Ксения. Хотя бы сейчас не ври. Хотя бы мне.

Я молчу. Стою посреди номера, вцепившись в ворот халата так, что костяшки побелели и молчу. А он смотрит, ждет и не отводит взгляда.

— Ты тогда, в баре, три года назад... — начинает он, и голос его срывается, будто ему трудно говорить об этом, будто каждое слово дается с болью. — Ты сказала, что уходишь из спорта. Я думал, это просто слова, просто способ отгородиться и сделать больно. А ты правда ушла на пике своей популярности. Непобежденная. Почему?

— Устала, — отвечаю я, и это чистая правда, хотя и не вся.

— От чего? — он наклоняет голову, всматривается в мое лицо, будто ищет там ответы на все вопросы сразу.

— От всего. — Я пожимаю плечами и этот жест выходит каким-то жалким и крайне беспомощным. — От тенниса, перелетов и вечной гонки. От одиночества и нехватки времени.

— От меня? — В его голосе столько боли, столько незащищенности, столько страха, что у меня сердце сжимается в тугой комок.

Я поднимаю глаза. Он стоит так близко, что я вижу каждую морщинку вокруг его глаз, каждую ниточку седины в волосах на висках, каждую крапинку в радужке.

— От тебя нет, — шепчу я, и голос мой дрожит, срывается и окончательно предает меня. — От того, что ты был там, где я не могла тебя достать.

Он делает шаг и еще один. Теперь между нами сантиметры, опасные, обжигающие сантиметры. Я чувствую его дыхание на своей щеке, чувствую, как поднимается и опускается его грудь, как бьется его сердце или это мое бьется так громко, что заглушает все звуки мира.

— А сейчас? — спрашивает он, и голос его звучит хрипло, низко, вибрирующе. — Сейчас я далеко?

— Рядом, — отвечаю я, и это слово вырывается помимо воли, как признание и капитуляция, как конец нашей с ним войны.

— И что ты чувствуешь? — Он смотрит в мои глаза, не отпуская меня ни на секунду. Он просто не дает мне сбежать от его взгляда.

Я медленно поднимаю руку, будто во сне, мне кажется, что я не управляю своим телом, касаюсь его лица. Провожу пальцами по щеке, по колючей щетине, по губам, сухим, горячим, чуть приоткрытым. Он замирает и перестает дышать. Только томно смотрит, не отрывая своего взгляда.

— Я чувствую то, что чувствовала тогда, — говорю тихо, и слова эти ложатся между нами, как обещание надежды на дальнейшие действия. — В Нью-Йорке. Три года назад.

— Что именно? — спрашивает он и в голосе его столько мольбы, столько отчаяния, столько любви, что у меня слезы наворачиваются на глаза.

— Что схожу с ума. — Я глажу его губы подушечками пальцев и они дрожат под моим прикосновением. — Что не могу без тебя. Три года пыталась забыть и все зря. Ты единственный, о ком я думала все это время. Каждую ночь, день и каждую минуту.

Он шумно выдыхает, будто боялся, что я скажу другое, будто три года ждал именно этих слов и сейчас, услышав их, может наконец вздохнуть полной грудью.

— Ксения... — начинает он, но я зажимаю ему рот ладонью, останавливая.

— Подожди. — Я смотрю в его глаза, такие близкие, такие родные и такие любимые. — Дай скажу. Я не знаю, что будет завтра и понятия не имею, что будет через час. Я только знаю, что сейчас, в эту минуту, я хочу тебя. Очень. Так, что внутри все горит. Так, что дышать больно. И если ты сейчас уйдешь, я не переживу. Правда, Рауль. Не переживу.

Он убирает мою руку, бережно, осторожно, будто я сделана из тончайшего стекла. Смотрит в глаза долго-долго, так, что время останавливается, исчезает и будто бы перестает существовать для нас обоих.

— Я никуда не уйду, — говорит он хрипло, и голос его звучит твердо, как клятва, как присяга и обещание на всю жизнь. — Никогда больше, слышишь? Никогда.

И целует меня.

Это не тот поцелуй, что был тогда в коридоре отеля, три года назад — нежный, осторожный, вопросительный, будто он боялся меня спугнуть. Это другое. Голодное, жадное, кажется злое даже. В нем три года разлуки, боли и вопросов без ответов, три года ночей, когда он не спал и думал обо мне, как и я о нем. Все это в одном поцелуе — долгом, глубоком, выматывающем.

Я отвечаю так же жадно и отчаянно. Вцепляюсь в его рубашку, тяну на себя, хочу чувствовать его кожу,тепло, его всего без остатка и одежды, без каких-либо барьеров. Хочу, чтобы он заполнил эту пустоту внутри, которая три года выедала меня изнутри.

Он легко подхватывает меня на руки, будто я пушинка, будто не существует ни моих тридцати лет, ни моих травм, ни моей тяжелой правды и несет на кровать, через номер, мимо столика с вином, разбросанных вещей, мимо всего мира. Опускает на белоснежное белье, нависает сверху, опираясь на локти и смотрит. Глаза темные, зрачки расширены так, что радужки почти не видно, дыхание сбитое, тяжелое, грудь вздымается.

— Ты красивая, — говорит он, и голос его звучит низко, вибрирующе, обволакивающе. — Самая красивая на свете. Всегда была. Даже сейчас, без косметики, с мокрыми волосами и в этом дурацком халате. Особенно сейчас.

— Не говори ничего, — шепчу я, притягивая его за шею, зарываясь пальцами в его волосы — жесткие, густые, пахнущие ветром и свободой. — Просто будь со мной. Просто не отпускай, просто... будь.

Он кивает и целует снова. Шею, ключицу, плечо, туда, где халат расползается сам, открывая кожу, соскучившуюся по прикосновениям. Он не оставляет ни единого клочка кожи, где не целует мое тело. Халат сползает, я даже не замечаю когда, не помню, как он исчезает, просто чувствую его губы везде — горячие, влажные, оставляющие дорожки мурашек, от которых выгибается спина и перехватывает дыхание.

— Рауль... — шепчу я, и имя его звучит как молитва и заклинание, как единственное слово, которое имеет значение.

— Я здесь, — отвечает он, поднимая голову и глядя мне в глаза. — Я с тобой. Больше никогда не отпущу. Обещаю.

И я верю впервые за три года, верю. Я, наконец, позволяю себе расслабиться, перестать контролировать все на свете и быть Ледяной Королевой. Впервые за три года я просто женщина. Женщина, которую любят и которая любит в ответ.

Его губы находят мою грудь и мир сжимается до точки, до этого бехумно прекрасного прикосновения, до этого жара и сладкой, почти забытой боли наслаждения, от которой перехватывает дыхание и хочется кричать, но я зажимаю рот рукой, потому что нельзя, потому что мы в отеле и стены здесь очень тонкие, потому что если я закричу, то точно разбужу весь этаж, а может быть, и весь Мадрид. Три года, стучит в висках, я спала одна в холодной постели московской квартиры, прижимая к себе подушку и запрещая себе даже думать об этом, запрещая себе вспоминать и хотеть, потому что хотеть, значит страдать и помнить, а вместе с тем сходить с ума от недосягаемости. А сейчас... сейчас я таю. Прямо под его губами и руками, под его тяжелым, сбитым дыханием, которое отзывается во мне дрожью, разрядом молнии, прожигающей насквозь.

— Я скучал, — говорит он, отрываясь от меня на секунду и в глазах его такая бездна, такая обнаженная глубина и боль, что у меня сердце сжимается до размеров теннисного мячика. — Ты не представляешь, как я скучал, Ксения. Ты даже близко не представляешь.

— Представляю, — шепчу я, и голос мой звучит хрипло, надрывно, почти неслышно. — Поверь, представляю.

— Нет. — Он качает головой, и в этом движении столько отрицания, столько отчаяния и правды, что мне хочется закрыть глаза и провалиться сквозь землю. — Ты не представляешь. Я ночами не спал. Сидел и думал о тебе. О том утре в Нью-Йорке. О том, как ты ушла, не оглянувшись. Искал тебя в толпе на турнирах, в новостях, в интернете, везде, где только можно. А ты исчезла, просто исчезла. Как будто тебя никогда не существовало.

— Прости, — выдыхаю я, и это слово вырывается из самой глубины, из того места, где три года копилась вина, боль и раскаяние. — Рауль, прости меня, пожалуйста.

— Не надо. — Он прикладывает палец к моим губам, останавливая поток извинений, которые все равно ничего не изменят, которые все равно не вернут три года назад. — Не надо извиняться. Не сейчас. Просто будь здесь и будь со мной всецело. Сейчас. Сию минуту, пожалуйста.

Я киваю и слезы текут по щекам.Я не вытираю их и не прячу. Мне нечего стесняться, пусть видит и знает. Он поймет наконец, что я живая, что умею чувствовать, что под этой дурацкой броней Ледяной Королевы, которую я носила годами, бьется сердце и бьется оно только для него.

— Я люблю тебя, — шепчу я, и слова эти падают в тишину ночного номера, как камни в воду, расходясь кругами, заполняя собой все пространство. Впервые вслух я произношу так искренее и нежно, что я сама себе удивляюсь. Три года я носила это в себе, запрещала себе произносить эти слова даже мысленно, потому что если произнесешь, то придется признать, что потеряла что-то бесконечно важное. И вот оно вырвалось само и без спроса.

Он замирает, застывает надо мной, опираясь на локти, и смотрит так, будто я сказала что-то невероятное, что-то, что перевернуло его мир, что-то, чего он ждал три года, но уже перестал надеяться услышать.

— Что? — переспрашивает он, и голос его срывается, дрожит, ломается на этом одном-единственном слове.

— Люблю, — повторяю я, глядя прямо в его глаза, не отводя взгляда и не прячась. — Все в тебе люблю. Твою любимую испанскую улыбку, от которой у журналисток подкашиваются колени. Твои глаза, в которых я тону каждый раз, как смотрю. То, как ты злишься на корте, когда что-то идет не так. И как смотришь на меня, будто я самое ценное, что есть в твоей жизни. Все люблю. Три года люблю. Каждую минуту и каждую секунду.

Он закрывает глаза так крепко и сильно, будто боится, что если откроет, то все исчезнет, растворится и окажется для него сном. На секунду его лицо становится таким беззащитным, таким уязвимо мальчишеским, что у меня сердце останавливается. А когда он открывает глаза, в них блестит что-то влажное, что-то, чего я никогда не видела у него раньше, даже после самых тяжелых поражений.

— Я тоже, — говорит он хрипло, срывающимся голосом. — Я тоже люблю тебя, Ксения. С того самого вечера в баре, три года назад. Когда ты сидела с этим своим дурацким ромашковым чаем, смотрела в окно на Нью-Йорк и улыбалась чему-то своему. Я тогда сразу понял, что пропал и для меня это было концом и одновременно началом. Что никакая Кармен, никакие другие женщины мне не нужны. Только ты одна.

Я смеюсь сквозь слезы. Это так глупо, истерично и вместе с тем я становлюсь очень счастливой. Он смеется вместе со мной. Мы выглядим как сумасшедшие подростки, как люди, которым только что подарили вторую жизнь. Валяемся на этой огромной кровати, голые, счастливые, и смеемся, слезы текут по лицам, и мы не можем остановиться.

А потом он снова целует меня и смех заканчивается. Потому что это уже не смешно, это серьезно и так по-настоящему. Это самая главная правда в нашей жизни.

Он стягивает с меня халат окончательно, одним движением от которого перехватывает дыхание и я остаюсь голой под ним, на белоснежных простынях, в свете уличных фонарей, пробивающемся сквозь неплотно задернутые шторы. И ни капли стыда и смущения. Только желание, текучее и горячее, заполняющее каждую клетку. Только жар, который идет от его тела, прожигая насквозь. Только он самый родной, самый любимый и самый желанный.

— Какая ты... — шепчет он, проводя рукой по моему телу от плеча до талии и бедра, и каждое прикосновение отзывается взрывом под кожей. — Боже, Ксения, какая ты невероятная. Я забыл. Забыл, каково это касаться тебя. Три года пытался забыть и не смог.

Я тянусь к его рубашке, мои пальцы не слушаются, дрожат, путаются в пуговицах и это так глупо, так по-человечески и правильно. Хочу видеть его и касаться его кожи. Хочу чувствовать его всем телом, без преград и барьеров.

Он помогает мне, нетерпеливо срывает с себя рубашку, сбрасывает джинсы, белье, и вот мы уже оба голые и нет ничего между нами. Ни одежды,секретов, ни трех лет разлуки. Только мы. Только его кожа на моей коже и его сердце, бьющееся где-то рядом с моим. Это был момент, который нельзя было забывать никогда. Такой долгожданный момент в моей жизни.

— Иди ко мне, — шепчу я, обвивая его шею руками, притягивая ближе, впуская в себя, в свою жизнь и сердце. — Пожалуйста, Рауль. Иди ко мне.

Он входит медленно, очень медленно. До безумия медленно. Давая мне привыкнуть, давая прочувствовать каждое движение, каждое заполнение и биение пульса. После него у меня никогда не было. Будто я ждала его все эти годы. А кажется, так оно и было.

Я выгибаюсь, запрокидываю голову, впиваюсь ногтями в его спину, царапая кожу, оставляя следы — пусть запомнит, пусть знает, что это реальность, что это не сон, что я здесь, с ним, навсегда.

— Рауль... — стону я, и имя его звучит как молитва или заклинание, которое имеет значение в этом мире.

— Тише, тише, — шепчет он, целуя мои веки, скулы и мои губы. — Я здесь, Ксения, я с тобой. Никуда больше не уйду, никогда.

Он движется во мне и это похоже на сон — самый лучший, самый сладкий, самый невозможный сон в моей жизни. Я чувствую его всего — каждым миллиметром кожи, каждой клеточкой тела, каждой частичкой души. Его запах, цитрус и дерево, и что-то горькое, мужское, от чего кружится голова. Его вкус соленый от пота, сладкий от меня, такой родной, что хочется плакать. Его тепло, проникающее внутрь, растекающееся по венам, заполняющее ту пустоту, которая жила во мне три года.

— Я люблю тебя, — говорю снов и снова. Как молитву и единственное, что имеет значение.

— Я знаю, — отвечает он, и голос его срывается, дыхание сбивается, движения становятся быстрее, глубже, отчаяннее. — Я тоже. Очень. Больше жизни.

Он ускоряется, входя в ритм, который заставляет меня забыть, где я, кто я, как меня зовут. Я обвиваю его ногами, притягиваю ближе, хочу, чтобы он был во мне весь, без остатка, чтобы заполнил меня до краев, до самой последней клеточки.

— Не останавливайся, — прошу я, задыхаясь. — Пожалуйста, не останавливайся.

— Не остановлюсь. — Он целует меня в шею, в плечо, в грудь, и его губы везде, и руки везде, и я теряю голову, теряю контроль, все, кроме него. Мир сужается до точки соприкосновения наших тел. Времени не существует вообщн. Есть только сейчас. Только я и он. Только мы и никого больше.

Оргазм накрывает волной — неожиданно, остро, до крика. Я впиваюсь зубами в его плечо, чтобы не заорать на весь отель, но крик все равно вырывается, приглушенный, сдавленный, похожий на всхлип. А он ловит этот крик губами, целует меня, не останавливаясь, не замедляясь, и кончает следом, содрогаясь всем телом, выдыхая мое имя куда-то в мои волосы, в мою шею, в самую душу.

Мы лежим, тяжело дыша, не в силах пошевелиться и разжать объятий. Я лежу под ним вся мокрая, разбитая, но такая счастливая до безумия. Он утыкается лицом в мою шею и что-то бормочет по-испански, быстро, бессвязно, горячо. Я не понимаю слов, но чувствую смысл каждой интонации, каждого вздоха и паузы.

— Я тоже, — шепчу в ответ, гладя его по голове, по влажным волосам, по напряженной спине. — Я тоже, любимый. Я тоже.

Мы молчим долго. Очень долго. Просто лежим, прижавшись друг к другу, слушая, как за окном шумит ночной Мадрид, как где-то далеко сигналит такси, как бьются наши сердца в унисон. Я глажу его по спине, по плечам и рукам, и не могу насмотреться, надышаться и поверить, что это реальность.

— Три года, — говорит он наконец, и голос его звучит глухо, приглушенно, потому что он все еще уткнулся лицом в мою шею. — Три года я мечтал об этом. Каждую ночь. Каждую проклятую ночь.

— Я тоже, — отвечаю я, и слезы снова текут по щекам, но теперь это слезы счастья текут медленно по моим щекам.

— Зачем? — Он поднимает голову и смотрит на меня, глаза красные, влажные, но такие родные, такие любимые. — Зачем мы потратили три года, Ксения? Зачем мучили друг друга? Зачем бежали?

Я молчу. Потому что не знаю ответа. Потому что если скажу правду все рухнет. Все это счастье разобьется вдребезги.

Он приподнимается на локте, смотрит на меня серьезно, так пристально и изучающе, что я не понимаю куда деть свои глаза.

— Ксения, — говорит он, и в голосе его появляются нотки, от которых у меня холодеет внутри. — Что случилось тогда? Почему ты ушла? Я хочу знать правду. Настоящую правду. Не отговорки, не «устала», не «испугалась», а только правду.

Сердце останавливается. Потом начинает колотиться как бешеное, готовое выпрыгнуть из груди.

— Рауль... — начинаю я, но голос срывается, и я не могу продолжить.

— Я вижу, ты что-то скрываешь. — Он гладит меня по щеке, и прикосновение это такое нежное, такое любящее, что мне хочется провалиться сквозь землю. — Я чувствую, Ксения. Каждую твою ложь чувствую. Пожалуйста, скажи. Что бы это ни было, я приму. Я все приму. Только не молчи, не уходи от меня снова.

Я смотрю в его глаза. Такие родные и любимые. И понимаю вдруг, с кристальной ясностью, от которой захватывает дух: больше не могу. Не могу врать и больше не могу прятаться. Не могу строить из себя Ледяную Королеву, когда внутри все плавится от любви к нему. Он заслуживает знать. Он отец моего сына. Он имеет право знать.

— Я беременна, — выдыхаю я, и слова эти падают в тишину ночного номера, как приговор, как освобождение, как конец одной жизни и начало другой. — Была.... тогда в Нью-Йорке.

Он смотрит на меня непонимающе. Моргает и пытается осмыслить сказанные мною слова..

— Что? — переспрашивает он тихо. — Что ты сказала?

— Я забеременнела, Рауль. — Голос мой дрожит, ломается, но я продолжаю, потому что остановиться уже не могу. — После той ночи. Я ушла не потому, что не любила. Я ушла, потому что узнала. Моя беременность подвердилась через месяц после финала.

Последовала густая и такая тяжела тишина. Мне хотелось куда-то спрятаться и не выходить из коморки, пока не пройдет хоть какое-то время.

— Беременна? — повторяет он, и голос его звучит странно, будто он не слышит себя, будто слова приходят откуда-то издалека. — Ты была... у нас был...

— Да. — Я киваю, и слезы заливают лицо, и я даже не пытаюсь их вытирать. — У нас есть ребенок и ему уже два года.

— Ребенок? — Он смотрит на меня с ужасом.

Я смотрю в его глаза и понимаю: сейчас все решится. Сейчас он либо возненавидит меня, либо...

— Он дома, — шепчу я. — В Москве с моей мамой. Его зовут Матвей и он твоя копия, Рауль.

Он замирает.

Сначала просто перестает двигаться и его тело, только что такое живое, горячее, трепещущее надо мной, вдруг каменеет, превращается в статую и я чувствую, как напряглись каждая мышца, каждая клеточка, каждый миллиметр его кожи, прижатой к моей. Потом он медленно, очень медленно поднимает голову и смотрит на меня и в этом взгляде такое непонимание и растерянность, что у меня сердце сжимается до размеров горошины.

— Что? — переспрашивает он, и голос его звучит глухо, будто из глубокого колодца, будто слова эти приходят откуда-то издалека, из другого мира, где еще не прозвучала моя фраза, где еще можно повернуть время вспять и не слышать того, что я только что сказала. — Что ты сказала, Ксения?

— Тогда, после Нью-Йорка... — начинаю я, и голос мой дрожит, срывается, ломается, как тонкий лед под ногами. — Через месяц после финала я узнала, что беременна, Рауль. Он переспрашивает снова и снова. Меня это начинает беспокоить, но видя его, у меня отметаются все вопросы.

Он садится на кровать резко, отстраняясь от меня так, будто я вдруг стала прокаженной, будто мое прикосновение может обжечь, причинить боль. Смотрит расширенными глазами, в которых плещется что-то темное, страшное, то, чего я никогда не видела у него раньше, и от этого взгляда мне хочется провалиться сквозь землю, раствориться в воздухе, лишь бы не видеть, как рушится его мир.

— У нас есть сын, — повторяю я, и голос мой звучит тихо, но твердо, потому что назад дороги нет, потому что правда вырвалась наружу и ее уже не затолкать обратно. — Я родила его одна, в чужом городе, без поддержки, без тебя. И никому не говорила. Даже тебе. Особенно тебе.

Он встает. Медленно, как старик, с трудом поднимаясь с кровати, и я вижу, как дрожат его руки, как перекатываются желваки на скулах, как напряглась спина. Он отходит к окну и делает несколько шагов, будто невидимая сила толкает его прочь от меня, подальше от этой кровати, правды, от этой женщины, которая только что разрушила его мир.

Он стоит спиной, сжав кулаки так, что костяшки побелели. Плечи напряжены до предела и я вижу, как играют мышцы на его спине, как вздымается грудь от тяжелого, рваного дыхания, как он упирается лбом в холодное стекло, за которым уже начинает брезжить рассвет.

— Рауль... — шепчу я, и голос мой звучит жалко, потерянно, отчаянно.

— Не надо. — Голос глухой, чужой и такой незнакомый, будто говорит не он, а кто-то другой, вселившийся в его тело. — Просто... не надо. Не говори ничего. Дай мне... дай мне просто... минуту.

Я сажусь на кровати, натягивая простыню до самого подбородка, хотя мне не холодно, мне становится очень страшно. Руки трясутся так, что я не могу их унять, зубы выбивают дробь, во рту пересохло до состояния пустыни.

— Я хотела сказать, — начинаю я, потому что молчать невыносимо, потому что тишина эта убивает меня быстрее любых слов. — Тысячу раз хотела. Каждый день, каждый час, каждую минуту. Но не могла. Понимаешь? Не могла.

Он оборачивается резко, будто от удара и я вижу его глаза, в них такая боль, что у меня сердце разрывается на части, падает куда-то вниз и разбивается вдребезги.

— Не могла? — переспрашивает он, и голос его звучит хрипло, срываясь на словах. — Три года, Ксения. Три года, мать твою, у меня есть сын, о котором я не знал. Два года он рос без меня. Первые шаги, первые слова, первые зубы — всего этого не было. Я пропустил два года жизни моего ребенка. И ты говоришь мне, что не могла?

— Я пыталась тебя защитить, — шепчу я, и слезы заливают лицо, капают на простыню, на руки, на кровать. — Понимаешь? Защитить.

— Защитить? — Он смеется горько, зло, надрывно, и смех этот режет по живому, как нож. — Защитить от чего, Ксения? От правды? От того, что я имел право знать с первого дня? От того, что я отец?

— От того, что ты бы бросил карьеру, — выкрикиваю я в отчаянии. — От того, что возненавидел бы меня за то, что я сделала. От того, что мы оба сломали бы друг другу жизнь в попытках разобраться с этим.

— А сейчас? — Он подходит ближе, и я вижу, что по его щекам тоже текут слезы, и это так невероятно, так невозможно, так чудовищно, что у меня перехватывает дыхание. Рауль Ортис, который не плакал даже после самых страшных поражений, стоит передо мной и плачет. — Сейчас мы не сломали себе жизнь? Я только что понял, что люблю тебя больше жизни, сильнее, чем что-либо на свете, и тут же узнаю, что два года был отцом и не знал этого. Это, по-твоему, не сломанная жизнь, Ксения?

Я молчу. Потому что нечего сказать. Потому что он прав и что я действительно дура, трусиха и такая идиотка, которая боялась всего на свете и в итоге сделала больно всем — и ему, и себе, и сыну, который рос без отца.

— Я могу увидеть его? — спрашивает вдруг тихо, и голос его меняется, в нем появляется что-то новое, что-то, чего я не ожидала услышать. Надежда, такая осторожная, робкая, почти детская надежда.

— Что? — переспрашиваю я, не веря своим ушам.

— Сына. — Он смотрит на меня в упор, и глаза его, еще влажные от слез, горят каким-то новым светом. — Я могу увидеть сына, Ксения? Имею я на это право?

Я киваю, не в силах говорить, потому что ком в горле душит, не дает произнести ни звука.

— У него твои глаза, — шепчу наконец, когда голос возвращается. — Такие же, с золотыми искрами. И твоя улыбка, когда он улыбается, у меня сердце останавливается. И он уже машет ракеткой, Рауль. Представляешь? В два года машет ракеткой, и у него получается. Тренеры говорят, талант.

Рауль закрывает глаза. Прислоняется лбом к стене, опирается рукой, и я вижу, как дрожит его спина, как он борется с собой, с эмоциями, с этой новостью, которая перевернула все.

— Господи, — говорит он тихо, почти неслышно. — Господи, Ксения. У меня сын. Ему д года и он бьет ракеткой.

Я встаю с кровати, заворачиваясь в простыню, подхожу к нему сзади. Осторожно касаюсь спины и провожу рукой по напряженным мышцам, чувствуя, как они дрожат под пальцами.

— Прости меня, — шепчу я в его спину. — Пожалуйста, Рауль. Я дура. Самая большая дура на свете. Я боялась. Боялась, что ты не захочешь ребенка. Боялась, что захочешь, но возненавидишь меня за то, что я не сказала раньше. Я не желала, чтобы тебе пришлось выбирать между тобой и карьерой. Боялась всего и в итоге сделала только хуже.

Он молчит долго. Так долго, что я начинаю думать — все, не простит, не сможет, уйдет, а потом оборачивается, берет мое лицо в ладони и смотрит долго-долго, изучая каждую черточку, морщинку, и каждую слезинку.

— Ты дура, — говорит он тихо, но в голосе его уже нет той боли, что была минуту назад. Есть усталость с грустью и есть что-то еще — светлое, теплое, прощающее. — Да. Самая большая дура, которую я встречал. Но я все равно тебя люблю, Ксения Воронова. И хочу увидеть сына, хочу быть с вами. Если ты позволишь и разрешишь мне войти в вашу жизнь.

Я смотрю в его глаза и вижу в них то, чего не видела никогда раньше, даже в самую лучшую нашу ночь три года назад. Надежду — настоящую, живую, пульсирующую. У него такая огромная любовь, похожая на океан.

— Ты правда не злишься? — шепчу я, не веря своему счастью.

— Правда злюсь, — он усмехается, и в усмешке этой столько нежности и тепла, что у меня сердце останавливается. — Злюсь так, что готов стены крушить. Но это потом, может, пройдет неделя, а сейчас... сейчас я просто хочу обнять тебя и узнать все про сына. Какой он? Что любит? Говорит уже? На каком языке?

Я смеюсь сквозь слезы. Почему же я так боялась реакции Рауля? Ведь он воспринял все так хорошо.

— Говорит, — отвечаю я, вытирая мокрые щеки тыльной стороной ладони. — На русском и немного на английском. Я показывала ему мультики, учу потихоньку с ним слова. Испанского нет. Я не решилась... не решилась учить, потому что боялась, что ты когда-нибудь увидишь его и поймешь, как он на тебя похож, и тогда все откроется.

— Научим, — говорит он твердо, и в голосе его звучит такая уверенность, такая сила и решимость, что я понимаю, что это не вопрос, это утверждение. — Вместе научим. Я буду учить его испанскому, ты русскому, английский он уже знает. Будет три языка, как настоящий чемпион.

Я киваю, и слезы снова текут по щекам, но теперь это слезы облегчения, благодарности, любви.

— Иди сюда, — говорит он и раскрывает объятия.

Я шагаю в них, и он обнимает меня крепко-крепко, так, что кости трещат, так, то хочется остаться в этом кольце рук навсегда, никуда не уходить и ничего не бояться.

— Больше никогда, — шепчет он мне в волосы, гладя по голове, прижимая к себе так сильно, будто боится, что я снова исчезну. — Слышишь, Ксения? Никогда не смей от меня убегать. Никогда не смей молчать и не смей решать за меня, что для меня лучше. Поняла?

— Поняла, — отвечаю я в его грудь, чувствуя, как бьется его сердце.

— Я серьезно. — Он отстраняется чуть-чуть, заглядывает в глаза. — Ты моя. Вы мои. Сын мой. И я вас не отдам никому. Ни прессе, ни спонсорам, ни всему миру. Поняла?

Я смотрю в его глаза — такие родные, такие любимые, такие близкие и понимаю, что это правда. Что больше не нужно бежать и прятаться. Не нужно бояться ничего на свете рядом с ним.

— Поняла, — шепчу я и зарываюсь лицом в его грудь, вдыхая знакомый запах цитруса и дерева, смешанный с потом и любовью, и плачу, впервые в жизни плачу от счастья, от облегчения, от того, что закончилась самая долгая и одинокая ночь в моей жизни.

Мы стоим так долго — минуту, пять, десять, я не знаю. Время исчезло и будто перестало существовать. Есть только его руки на моей спине и его дыхание в моих волосах.

Потом он берет меня за руку и ведет обратно в кровать — укладывает, затем укрывает одеялом и ложится рядом, прижимая к себе руками, считая меня самым ценным сокровищем.

— Рассказывай, — говорит он, глядя на меня в упор. — Все рассказывай. Как он родился, как рос. Как зовут я знаю, Матвей. Что он любит есть? Во что играет? Какая у него любимая игрушка? Когда первый раз улыбнулся? Когда пошел? Когда сказал первое слово? Все, Ксения. Я хочу знать все.

И я рассказываю. Про роды — долгие, тяжелые, страшные, когда я думала, что умру, но держалась, потому что знала, что внутри меня он, наша любовь, наше продолжение. Про бессонные ночи, когда я качала его и плакала от усталости и одиночества. Про первые шаги, как он встал и пошел в год и два месяца, сразу уверенно, будто знал, что маме нужна поддержка. Про первые слова — «мама», конечно, а потом «дай» и «нет», и «баба» — мою маму так называет. Про то, как он тянется к ракетке, как смотрит теннис по телевизору и тычет пальцем в экран, когда показывают Рауля, и я каждый раз замираю от ужаса и счастья одновременно.

— Он узнает меня? — перебивает Рауль тихо. — На экране? Понимает, кто это?

— Не знаю, — честно отвечаю я. — Я говорила ему, что это великий теннисист, что я с ним играла. Но не говорила, что... что ты папа. Боялась и думала, что если скажу, он начнет спрашивать, а я не смогу объяснить.

— Теперь скажешь. — Он гладит меня по щеке. — Мы вместе скажем. Я прилечу в Москву, как только турнир закончится. Или раньше, черт с ним, с турниром, плевать на рейтинг, плевать на все. Я хочу увидеть сына.

— Нельзя. — Я кладу руку ему на грудь. — Ты не можешь бросить турнир. Пресса сожрет нас и его. Они узнают и начнут охоту, Матвей окажется под прицелом камер. Ты этого хочешь?

Он задумывается и молчит долго, переваривая услышанное.

— Ты права, — говорит наконец. — Черт, ты права. Но как только турнир закончится, мы летим в Москв и решаем, как быть дальше вместе.

— Вместе, — повторяю я, пробуя это слово на вкус. Оно сладкое. Очень сладкое.

Он слушает еще долго. Задает вопросы про каждую мелочь, про каждый пустяк, про то, во сколько Матвей просыпается, что любит на завтрак, боится ли темноты, какие у него любимые игрушки. Я отвечаю и с каждым ответом вижу, как светлеет его лицо, как уходит боль и приходит что-то новое, отцовство, наверное. То самое чувство, которое нельзя объяснить, а можно только пережить.

А под утро, когда за окном начинает светать и первые лучи солнца пробиваются сквозь шторы, окрашивая номер в золотисто-розовый цвет, мы снова любим друг друга. Медленно и так нежно, будто заново знакомимся с телами друг друга. Так, будто хотим наверстать все три года разлуки за одну эту ночь. Будто это в первый раз и в последний одновременно.

— Я люблю тебя, — шепчет он, засыпая у меня на плече, уткнувшись носом в шею и обвив рукой талию. — Ты и он это все, что мне нужно. Больше ничего не надо. Ни титулов, ни денег, ни славы. Только вы.

Я смотрю на него спящего, такого беззащитного и родного, и думаю о том, что будет утром. О скандале, который неизбежно разразится, когда правда выйдет наружу. Пресса , которая набросится на нас стаей голодных собак и спонсоры, которые могут отвернуться от нас раз и навсегда. О миллионах людей, которые будут обсуждать нашу жизнь, перемывать косточки, выносить приговоры и делать свои выводы.

Но сейчас... сейчас есть только это. Его ровное дыхание и такое умиротворенное лицо. Его тепло, разливающееся по моему телу волнами и дающее надежду на светлое будущее.

И я знаю, что бы ни случилось, мы справимся. Потому что мы вместе. Потому что любовь это главный трофей. И мы его уже выиграли. Вне зависимости от того, что напишут газеты, что скажут люди, что решат спонсоры.

За окном встает солнце над Мадридом. Новый день начинается. Надеюсь, каждый день будет лучше предыдущего.

Я просыпаюсь от того, что солнечный свет режет глаза даже сквозь закрытые веки, и от того, что тяжело дышать, потому что на мне лежит тяжелая рука, вроде бы чужая и одновременно такая родная, что сердце начинает биться в странном ритме, который никак не хочет выравниваться в нормальный человеческий пульс.

Я открываю глаза и первое, что вижу это его лицо. Спящее и очень расслабленное. Он уткнулся носом в подушку, волосы растрепаны и торчат в разные стороны, на щеке осталась складка от простыни, губы чуть приоткрыты, и он дышит ровно и глубоко, как человек, который наконец-то выспался после долгой дороги. И он такой... обычный. Не великий теннисист, не легенда, не тот, чьи портреты висят на стадионах по всему миру и чьи матчи собирают миллионы просмотров. Просто мужчина, просто Рауль, просто мой мужчина.

Тишина в номере стоит такая густая, что слышно буквально все — как за окном Мадрид медленно просыпается ото сна, где-то далеко сигналит машина, кто-то переговаривается на улице на быстром испанском, который я понимаю через слово, ветер шуршит листвой за стеклом, и даже слышно, как в ванной комнате капает вода из неплотно закрытого крана. Я лежу неподвижно и боюсь пошевелиться, потому что если пошевелюсь, он проснется, и тогда начнется реальность со всеми ее вопросами, ответами и последствиями, а я еще не готова к этой реальности, я хочу побыть здесь, в этом моменте, где еще нет ничего, кроме нас двоих, кроме этого утра, его дыхания и тепла его тела, прижимающегося к моему.

Я смотрю на него и думаю о том, как странно устроена жизнь. Три года назад я проснулась точно так же в номере отеля в Нью-Йорке, и тогда я сбежала, испугавшись. Тогда я решила, что так будет лучше для всех, а сейчас я лежу и понимаю, что три года, которые мы потеряли, это моя вина. Моя глупая, дурацкая, непростительная вина. И я не знаю, сможет ли он когда-нибудь простить меня по-настоящему, не просто на словах, а глубоко внутри, там, где живут настоящие обиды, которые не проходят годами.

Он просыпается сам. Чувствует, что я смотрю на него, наверное, люди всегда чувствуют такие вещи, когда между ними есть настоящая связь. Открывает мутные со сна глаза, сонные и несколько секунд просто моргает, пытаясь понять, где он находится и что вообще происходит, кто эта женщина рядом с ним и почему он здесь. А потом его взгляд фокусируется на мне, и я вижу этот момент, тот самый момент, когда он вспоминает все сразу: и ночь, и разговоры, и слезы, и ту страшную правду, которую я выложила ему, как карты на стол, без подготовки, пощады и без права на отсрочку.

— Привет, — шепчет он хрипло, голосом, который еще не проснулся до конца.

— Привет, — отвечаю я так же тихо.

Мы смотрим друг на друга и я не знаю, что говорить дальше, потому что ночью все было просто. Темнота скрывала лица, объятия согревали, а откровения всегда легче даются, когда не видишь реакции собеседника, когда можно спрятаться в полумраке и делать вид, что это не ты говоришь такие страшные вещи, это кто-то другой. А сейчас наступило долгожданное утро. Солнце безжалостно заливает комнату и между нами висит огромная правда, которую уже не спрячешь и не сделаешь вид, что ее не существует.

— Ты как? — спрашивает он, проводя пальцем по моей щеке и это прикосновение такое нежное, осторожное, будто я сделана из тончайшего стекла и могу разбиться от любого резкого движения.

— Не знаю, — отвечаю я честно, потому что врать ему больше не могу, потому что если я снова начну врать, то потеряю его навсегда, и это будет страшнее любых признаний. — Сама еще не поняла.

— Я тоже, — говорит он, и в его глазах я вижу отражение своих собственных чувств — растерянность, надежду, страх и любовь, которая все это перекрывает, как океанская волна накрывает маленький песчаный замок.

Он замолкает, просто смотрит на меня, и я вижу, как в его голове крутятся мысли — тяжелые, важные, те, что определят наше будущее, те, от которых зависит, сможем ли мы быть вместе или разойдемся, как корабли в море и на этот раз уже навсегда.

— Ксения, — говорит он наконец, и голос у него серьезный, без тени той легкости, с которой он обычно общается с журналистами или фанатами. — Я ночью много думал. Пока ты рассказывала про Матвея, про то, как ты рожала одна, про то, как боялась мне сказать, а потом, когда мы... потом, когда ты уснула, я лежал и думал.

— И к чему ты пришел? — спрашиваю я, хотя внутри все сжимается от страха услышать ответ.

— К тому, что я злюсь. — Он садится на кровати, отворачивается, проводит рукой по лицу, трет глаза так, будто хочет стереть с них пелену, мешающую видеть реальность. — Очень злюсь, если честно. На тебя, себя, да и на весь мир тоже. На то, что три года моей жизни прошли без моего сына, что я не видел, как он родился, как сделал первый шаг, как сказал первое слово. На то, что не держал его на руках крошечным, не купал в ванночке, не читал ему сказки на ночь.

Я молчу, потому что нечего сказать, потому что каждое его слово — правда, и эта правда бьет меня под дых, выбивает воздух из легких, заставляет глаза наполняться слезами, которые я пытаюсь сдержать, но с каждым его словом это становится все труднее. Он имеет право злиться, имеет право ненавидеть меня за это. Он имеет право встать и уйти прямо сейчас, и я ничего не смогу ему возразить.

— Но еще я понял, — продолжает он, и голос его становится тише, мягче, — что злость эта ничего не меняет. Что если я буду злиться и обвинять тебя, то потеряю еще больше времени, а времени у нас и так уже нет, три года украдены, и их не вернуть, как ни старайся. У нас есть сын и я не хочу пропустить больше ни дня. Ни одного дня без вас обоих.

Он поворачивается ко мне, берет мое лицо в ладони и я чувствую, как его пальцы чуть дрожат, наверное, от напряжения, от невысказанных слов и от всего того, что накопилось за эти годы.

— Я хочу его увидеть, Ксения. Как можно скорее. Я хочу посмотреть ему в глаза и понять, какой он, этот маленький человек, которого мы создали вместе в ту безумную нью-йоркскую ночь. Я хочу подержать его на руках, узнать, что он любит, чего боится, о чем мечтает. И я хочу, чтобы ты была рядом со мной всегда.

— Рауль... — начинаю я, но он зажимает мне рот пальцами, не давая сказать ни слова.

— Подожди, дай мне договорить, потому что если я сейчас не скажу все, что накопилось, то, наверное, лопну как воздушный шарик. Я понимаю, что это будет сложно. Я понимаю про прессу, про спонсоров, про всех этих людей, которые полезут в нашу жизнь с микрофонами и камерами, которые будут копаться в нашем прошлом, в нашем настоящем и нашем сыне. Но мне плевать. Пусть лезут. Пусть пишут что хотят, пусть придумывают небылицы, обсуждают каждое наше движение. Я проиграл три года. Больше я не проиграю ни дня.

У меня глаза снова на мокром месте, и я киваю, потому что говорить не могу, потому что горло перехватило спазмом, и если я открою рот, то разревусь в голос, а я не хочу плакать, я хочу быть сильной, хотя бы сейчас, когда ему нужна моя сила.

— А ты? — спрашивает он тише, и в его глазах появляется неуверенность, такая непривычная для него, всегда самоуверенного, всегда знающего, что он хочет и как это получить. — Ты хочешь, чтобы я был рядом? Ты хочешь, чтобы мы попробовали быть семьей?

— Глупый, — шепчу я, и голос срывается, потому что слезы все-таки текут по щекам, и я их не вытираю, пусть видит и знает, что я тоже чувствую, что я тоже живая и я тоже люблю. — Конечно, хочу. Я три года только об этом и мечтала. Каждую ночь, засыпая, я представляла, как ты приходишь, как мы вместе, как ты играешь с Матвеем, как мы завтракаем по утрам втроем. Я миллион раз порывалась тебе позвонить, написать, прилететь, но каждый раз останавливала себя, потому что боялась.

— Чего ты боялась? — спрашивает он, гладя меня по щеке, вытирая слезы большим пальцем.

— Что ты меня не простишь. Что ты скажешь, что я все испортила. Что ты посмотришь на меня с ненавистью и что это будет больнее, чем просто жить без тебя.

Он выдыхает так, будто сбрасывает с плеч огромный груз, который тащил неизвестно сколько времени. Притягивает меня к себе, обнимает крепко-крепко, до хруста в костях, и я чувствую, как он дышит, как бьется его сердце, он дрожит совсем чуть-чуть, но я чувствую, потому что мы сейчас одно целое.

— Тогда решено, — говорит он мне в макушку, и его голос звучит глухо, но твердо. — После турнира я лечу с тобой в Москву. Прямо сразу, как только закончится финал, если я до него дойду, или даже раньше, если вылечу. И мы скажем Матвею... скажем, что я его папа.

— А если он не поймет? — шепчу я, потому что это мой самый большой страх, то, что не дает мне спать по ночам все эти годы. — Если испугается? Если не захочет тебя принимать? Он же никогда не видел тебя, Рауль. Он знает только фотографии, которые я прятала, и видео, которые показывала тайком.

— Поймет, — он отстраняется чуть-чуть, чтобы заглянуть мне в глаза, и улыбается той самой улыбкой, от которой у меня сердце тает, как мороженое на солнце. — Я ему понравлюсь. Я умею находить общий язык с детьми, ты не переживай.

— Откуда ты умеешь? — недоверчиво спрашиваю я, хотя уже чувствую, как внутри разливается тепло от его уверенности.

— У сестры двое детей, я с ними нянчился с пеленок. И подгузники менял, и кашей кормил, и на горшок высаживал. Так что не боись, Воронова, справлюсь. Я мужчина опытный в этих делах.

Я смеюсь сквозь слезы, потому что он умудряется меня рассмешить в такой серьезный момент, и это так по-нашему, так по-раулевски — снимать напряжение шуткой и разряжать обстановку улыбкой.

— Я люблю тебя, — говорю я, и эти слова вырываются сами по себе без контроля и фильтра, просто потому что они есть, жили во мне все эти годы и наконец-то получили право на жизнь.

— Знаю. — Он целует меня в нос, в кончик, легонько и так щекотно. — И я тебя люблю, дуру такую безнадежную.

Мы лежим еще немного, обнимаемся, молчим и слушаем, как город за окном просыпается окончательно, как звуки становятся громче, как жизнь входит в свое обычное русло. Я перебираю его волосы пальцами, он гладит меня по спине, и в этой тишине так хорошо, так правильно, что кажется, вот оно, счастье, простое и настоящее.

А потом я вспоминаю.

— Рауль, — говорю я, садясь на кровати. — У тебя же матч сегодня. Четвертьфинал.

Он смотрит на часы, стоящие на тумбочке, и выдает такую длинную, красивую, эмоциональную тираду на испанском, что я понимаю: все очень плохо. Я испанский знаю плохо, но интонации понимаю отлично.

— Через три часа, — говорит он, спрыгивая с кровати и начиная собирать разбросанную по номеру одежду. — Мне надо на стадион, разминка, собрание с тренером, физио, все дела.

— Опаздываешь? — уточняю я, хотя ответ и так понятен.

— Нет, но время поджимает. — Он натягивает джинсы, ищет рубашку и резко оборачивается ко мне. — Поедешь со мной?

— Куда? — не понимаю я.

— На стадион. Посмотришь матч из моей ложи.

Я смотрю на него и думаю, что ослышалась. Потому что это безумие чистой воды.

— Ты с ума сошел? — я сажусь на кровати, натягивая простыню повыше, будто она может меня защитить от этой идеи. — Нас же увидят. Камеры, пресса и тысячи глаз на стадионе, миллионы людей у экранов.

— И пусть, — пожимает он плечами, как будто речь идет о чем-то незначительном, вроде выбора завтрака.

— Рауль, — я стараюсь говорить спокойно, хотя внутри все кипит. — Ты понимаешь, что начнется, когда нас увидят вместе? Через час после того, как ты выйдешь на корт, все спортивные сайты будут пестреть заголовками о нашем романе, через два часа начнут копаться в нашем прошлом, а через три кто-нибудь обязательно вспомнит, что я исчезла из спорта сразу после нашего финала.

— И что?

— И начнут задавать вопросы. Правильные вопросы.

Он подходит, садится рядом на кровать, берет мои руки в свои.

— Ксения. — Голос серьезный, без тени улыбки. — Я три года прятался от чувств к тебе. Три года делал вид, что мне все равно, что наша ночь ничего не значила, что я могу жить без тебя. Я врал себе, врал журналистам, всем вокруг, и знаешь что? Это было ужасно. Я устал и я больше так не хочу.

— А тебе не будет больно, когда они начнут копаться в нашей жизни? В жизни Матвея? — спрашиваю я, глядя ему прямо в глаза. — Когда они узнают про него, а они узнают, обязательно узнают, и начнут писать гадости, придумывать небылицы, лезть к нему с камерами?

Он задумывается. Я вижу, как эта мысль доходит до него, как он прокручивает ее в голове, оценивает риски, взвешивает последствия.

— Мы защитим его, — говорит он наконец твердо. — Придумаем, как. Наймем охрану, если надо. Будем держать его подальше от камер, но прятаться... прятаться больше не будем. Я не хочу и ты не хочешь, я знаю. Ты просто боишься.

— Боюсь, — признаюсь я. — Очень.

— Я тоже боюсь. — Он сжимает мои руки. — Но если мы позволим страху управлять нашей жизнью, то так и просидим по углам до старости, а я хочу жить, Ксения. По-настоящему с тобой и с сыном.

Я смотрю на него и понимаю, что он прав. Что хватит прятаться, хватит бояться и ждать идеального момента, который никогда может и не наступит. Мы взрослые люди, мы сильные, мы справимся со всем, что на нас может обрушится.

— Хорошо, — говорю я. — Я поеду.

Он радостно улыбается, как ребенок, которому только что подарили долгожданную игрушку.

— Спасибо.

— За что?

— За то, что согласилась. За то, что есть, за сына и за то, что не сбежала снова.

У меня сердце сжимается от этих простых слов, в которых столько всего, что и не выскажешь. Я тянусь к нему, обнимаю и крепко прижимаюсь изо всех сил, вдыхаю его запах, запоминаю каждую секунду этого момента.

— Это тебе спасибо, — шепчу я ему в шею. — Что не убежал, когда узнал правду. Что не проклял и остался.

— Куда б я без тебя делся, — бормочет он мне в макушку. — Никуда. Ты моя судьба, Воронова, смирись уже с этим.

Мы вместе смеемся и стоим так посреди номера, обнявшись, глупые и счастливые, несмотря на все проблемы, которые ждут нас впереди.

Потом он все-таки убегает в душ, а я остаюсь одна и понимаю, что надо позвонить маме. Беру телефон, смотрю на экран и быстро набираю номер. Мама берет трубку сразу, будто ждала моего звонка — она всегда так делает, материнское сердце чувствует, когда дочери нужна поддержка.

— Ксюша? — голос встревоженный, напряженный. — Ты чего так рано? Что-то случилось?

— Мам, — говорю я, и голос срывается, потому что говорить это вслух страшно, даже сейчас, когда все уже решено. — Я ему сказала.

Тишина в трубке такая долгая, что я проверяю, не оборвался ли звонок. Потом мамино осторожное дыхание и:

— Сказала? Кому?

— Раулю про Матвея.

Мама молчит, и я слышу, как она переваривает эту информацию. Моя мама сильная женщина, она прошла через развод, одиночество, через мою бешеную карьеру, через мою внезапную беременность и решение рожать одной. Но даже ей нужно время, чтобы осознать такое.

— И что он? — спрашивает она наконец.

— Он хочет его увидеть. После турнира прилетит в Москву.

— Господи, — выдыхает мама и в этом выдохе столько всего — и страх, и надежда с тревогой, и облегчение. — Господи, Ксюша. А если... если он заберет? Если захочет забрать Матвея?

— Не заберет, мам. — Я сажусь на кровать, комкаю в пальцах край простыни. — Он не такой, я знаю его. Он любит меня и хочет быть с нами. Со мной и с сыном.

— Ты уверена?

— Да. — И в этом «да» вся моя уверенность, вся моя вера и надежда. — Впервые в жизни я абсолютно в этом уверена.

Мама вздыхает. Долго, тяжело, так по-матерински.

— Ты мать, тебе виднее, — говорит она наконец. — Просто... будь осторожна, дочка. Люди иногда не те, кем кажутся. Особенно когда речь идет о таких вещах. За Матвеем я пригляжу, не волнуйся. Ты там... не пропадай, звони чаще.

— Не пропаду, мам. Спасибо тебе за все. За то, что поддерживала все эти годы, за то, что не осуждала и что была рядом.

— Глупая, — голос мамы теплеет. — Ты же моя дочь. Кто ж тебя поддержит, если не я? И внука моего кто ж защитит? Ладно, иди уже. Занимайся своими делами. Там у тебя, поди, дел невпроворот.

Мы прощаемся. Я кладу трубку и понимаю, что руки дрожат. Все-таки страшно. Неизвестность пугает, сколько ни уговаривай себя, что все будет хорошо. Но внутри, глубоко-глубоко, теплится что-то светлое, похожее на надежду или даже на счастье.

Из ванной выходит Рауль, мокрый после душа, с каплями воды на плечах и груди, с полотенцем, небрежно обернутым вокруг бедер. Он подходит ко мне, наклоняется, целует быстро и легко.

— Собирайся, — говорит он. — Нам пора. Я закажу машину, пока ты будешь готова.

Я смотрю на него и думаю о том, как же мне повезло. Несмотря на три потерянных года, несмотря на все слезы и боль, он здесь со мной.

— Рауль, — окликаю я его, когда он уже идет к двери.

— Что?

— Я люблю тебя.

Он оборачивается, и в его глазах столько нежности, что у меня перехватывает дыхание.

— Я знаю, — говорит он. — И я тебя, очень сильно люблю.

Дверь за ним закрывается, а я остаюсь одна в номере, полном солнечного света и запаха его парфюма, думаю о том, что все только начинается. Самый трудный матч в нашей жизни впереди. Но мы будем играть в одной команде впервые в жизни. И это чувство стоит всех трофеев мира.

Мы выходим из отеля в полдесятого утра, и я чувствую себя так, будто иду на расстрел.

Рауль держит крепко меня за руку, не спрашивая, можно ли. Его ладонь горячая, сухая, а пальцы переплетены с моими так естественно, будто мы всегда так ходили, будто не было трех лет разлуки, будто все эти годы мы просыпались в одной постели и пили утренний кофе вместе. Я сжимаю его руку в ответ, но не потому что хочу показать что-то окружающим, а потому что мне страшно, и его рука единственное, что удерживает меня на земле.

Перед входом нас уже ждет черный Mercedes с тонированными стеклами. Шофер открывает дверь, и мы ныряем внутрь, спасаясь от утреннего солнца и от взглядов, пока еще случайных, не прицельных. Я знаю, что это ненадолго. Через час, когда начнется матч, когда камеры нацелятся на корт и на ложу, где я буду сидеть, весь мир узнает и тогда обратного пути не будет.

— Ты дрожишь, — говорит Рауль, когда машина трогается. Он не спрашивает, он констатирует факт, и в его голосе нет насмешки, только забота и что-то еще, очень похожее на благодарность.

— Нервничаю, — признаюсь я, глядя в окно на утренний Мадрид. Город только просыпается — кафе открывают ставни, люди спешат на работу, кто-то выгуливает собак в скверах. Обычная жизнь, в которой мы с ним больше никогда не будем жить.

— Не надо нервничать. — Он накрывает мою руку своей второй ладонью, и теперь моя рука зажата между его горячими ладонями, как птица в гнезде. — Со мной ты в безопасности.

— Я не за себя боюсь. — Я поворачиваюсь к нему. — Я боюсь за Матвея. Когда эта новость выйдет в свет... они же не оставят его в покое. Придут к дому, будут караулить у школы, будут лезть с вопросами. Он же маленький, он не поймет, почему к нему пристают чужие люди с камерами.

Рауль сжимает мои пальцы и я чувствую, как он напрягается. Его челюсть твердеет, на скулах играют желваки, я знаю это выражение. Так он смотрит на соперника, который пытается его обмануть. Так он смотрит на судью, который принял несправедливое решение и на тех, кто встает на пути к тому, что он считает своим.

— Я не позволю, — говорит он тихо, но в этой тишине столько стали, что я верю каждому слову. — Никому не позволю трогать моего сына. Я найму лучших людей и буду сам его охранять, если понадобится. Но прятаться мы больше не будем. Мы будем жить, Ксения. Открыто, по-настоящему, как семья.

Я смотрю на него и вижу мужчину, которого три года не видела. Не того, кто проиграл мне финал. Не того, кто смотрел на меня с тоской в баре и кто плакал у меня на плече ночью. А того, кто готов защищать свою семью и это зрелище просто завораживает.

— Как ты можешь быть таким уверенным? — спрашиваю я. — Ты узнал о сыне несколько часов назад. Ты даже не видел его, а уже говоришь о семье, о защите. Ты не боишься, что все пойдет не так?

Он смотрит на меня долго, и в его глазах я вижу отражение своего страха и что-то еще, то, что делает его тем, кто он есть.

— Знаешь, что я понял за эти три года? — говорит он наконец. — Что самое страшное в жизни это не рискнуть, не попробовать. Я проигрывал финалы, Ксения. Проигрывал матчи, которые должен был выиграть. Проигрывал титулы, о которых мечтал с детства. И каждый раз после поражения я думал: ну, это больно. Это очень больно, но это проходит. А вот то, что я не сказал тебе тогда в Нью-Йорке, что не пошел за тобой, что позволил тебе уйти, это не прошло. Это болело три года каждый день и ночь. И я поклялся себе: больше никогда. Никогда не буду жалеть о том, что сделал. Буду жалеть только о том, что не сделал.

Машина тормозит на светофоре. За окном женщина везет коляску, и я смотрю на нее, а думаю о Матвее, о том, как он сейчас, наверное, завтракает с моей мамой, пьет свой утренний кефир и требует включить мультики. И мне хочется плакать от того, что Рауль не был рядом все эти утра и от того, что теперь он будет.

— Он любит яблочный сок, — говорю я вдруг. — И не любит, когда ему режут тосты треугольником, только квадратом. А еще он не ест творог, сколько я ни пыталась приучить и если ему дать ракетку, он никогда не отпустит. Тренер говорит, у него талант.

Рауль слушает, не перебивая,и я вижу, как его лицо меняется. Жесткие линии разглаживаются, глаза становятся мягче, и в них появляется что-то, чего я не видела никогда, нежность, смешанная с болью и благодарностью.

— Рассказывай, — просит он тихо. — Рассказывай все. Как он родился, рос и каким был первый год... Я хочу знать все. Каждую деталь и момент, который пропустил.

И я рассказываю. Пока машина везет нас через утренний Мадрид, пока солнце поднимается выше и заливает улицы золотым светом, я рассказываю ему про сына. Про то, как держала его на руках в первый раз и не могла поверить, что этот крошечный комочек, часть меня. Про то, как он в три месяца впервые по-настоящему улыбнулся и я плакала от счастья. Про то, как он сказал «мама» не в год, как все, а в десять месяцев, и я тогда подумала, что это самый лучший звук на свете. Про то, как он учился ходить, падал, вставал, падал снова, и я смотрела и думала: вот он, мой сын, он никогда не сдается, он мой.

Рауль слушает, не отрываясь, и я вижу, как он представляет все это. Как на его лице отражается каждая эмоция, восторг, когда я рассказываю про первую улыбку, боль, когда я говорю про трудные ночи без сна, гордость, когда я упоминаю, как Матвей тянется к ракетке.

— Он похож на тебя, — говорю я. — Очень. Та же улыбка, те же глаза и характер твой — упрямый и до ужаса настырный. Когда что-то захочет, он этого добьется, хоть тресни.

— А ты хотела, чтобы он был похож на меня? — спрашивает Рауль, и в его голосе я слышу неуверенность, которую он обычно прячет под маской самоуверенности.

— Каждый день, — отвечаю я честно. — Каждый раз, когда смотрела на него, я видела тебя и плакала. И благодарила судьбу за то, что он у меня есть, ненавидела себя за то, что ты не знаешь.

Он притягивает меня к себе, обнимает, и я чувствую, как он дрожит. Мой сильный, уверенный, несокрушимый Рауль дрожит. Как обычный мужчина, который только что узнал, что у него есть сын, и что два года он ничего об этом не знал.

— Спасибо тебе, — шепчет он мне в волосы.

— За что? — удивляюсь я.

— За то, что родила его и за то, что растила одна. За то, что сохранила и что сейчас рассказала и даешь шанс.

Я молчу. Потому что не заслуживаю благодарности. Потому что это я должна его благодарить за то, что не отвернулся, не проклял и не ушел навсегда и бесповоротно.

Машина въезжает на территорию стадиона и я вижу, как за окном мелькают люди в форме охраны, высокие заборы, многочисленные корпуса. Рауль отпускает меня и я чувствую, как он снова становится другим — собирается, напрягается, надевает маску спортсмена, который через час выйдет на корт перед тысячью зрителей.

— Готова? — спрашивает он.

— Нет, — отвечаю я. — Но поехали.

Он улыбается и я вижу в его глазах благодарность за честность.

Мы выходим из машины, и мир взрывается вспышками.

Я не успеваю понять, что происходит. Камеры, крики, вопросы, все сливается в один сплошной шум. Я чувствую, как Рауль берет меня крепко за руку, как в машине и ведет за собой. Его лицо спокойно, он улыбается в камеры, кивает знакомым журналистам, но я чувствую, как напряжены его пальцы. Он тоже боится, просто умеет это скрывать.

— Рауль! Рауль, кто эта женщина?

— Сеньор Ортис, это ваша девушка?

— Ксения Воронова? Это вы? Вы вместе?

— Смотрите сюда! Улыбнитесь!

Я иду, глядя прямо перед собой, и стараюсь дышать. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Как перед финальным матчем. Как тогда, в Нью-Йорке. Только тогда на кону был трофей, а сейчас наша жизнь.

Рауль не отвечает на вопросы. Он просто ведет меня через толпу и я поражаюсь тому, как уверенно он это делает. Ни секунды сомнения, ни секунды колебания. Будто всю жизнь водил меня под руку по стадионам.

Мы заходим в здание и шум остается снаружи. Охрана перекрывает вход и я, наконец, могу выдохнуть.

— Ты как? — спрашивает Рауль, поворачиваясь ко мне. Он смотрит на меня внимательно, оценивая мое состояние.

— Нормально, — выдыхаю я. — Только сердце стучит как бешеное.

— Пройдет. — Он гладит меня по щеке. — Это самое страшное было, дальше будет легче.

— Ты думаешь?

— Знаю. — Он улыбается, и я верю ему. Потому что он рядом и мы вместе.

Он провожает меня до ложи. Это отдельное помещение над кортом, закрытое от посторонних глаз, с мягкими креслами, большим экраном и видом на весь стадион. Здесь тихо и спокойно, и я чувствую, как напряжение начинает отпускать.

— Мне пора, — говорит Рауль. — Разминка через полчаса.

— Иди, — киваю я. — Удачи.

— Мне нужна мне удача. — Он смотрит на меня и в его глазах столько всего, что я теряюсь. — Мне нужна здесь только ты, когда я выиграю и приду сюда обратно.

— Ты так уверен, что выиграешь?

— Сегодня да. — Он наклоняется и целует меня. Не быстро, не по-деловому, а медленно и глубоко. Так, будто мы не увидимся вечность. — Я играю для тебя, Ксения. Для тебя и для нашего сына.

Он уходи и я остаюсь одна в ложе. Сажусь в кресло, смотрю на пустой корт внизу и думаю о том, как странно устроена жизнь. Три года я смотрела его матчи по телевизору, одна, в своей московской квартире, закутавшись в плед, с чашкой чая в руках. А сейчас я здесь. На стадионе в его ложе. Смотрю, как он выходит на корт в синей форме и у меня перехватывает дыхание.

Он оглядывает трибуны и я знаю, что он ищет меня. Не может найти, стекла здесь тонированные. Но он знает, что я здесь. Поднимает ракетку вверх, приветствуя публику, и мне кажется, этот жест только для меня.

Матч начинается.

Рауль играет как бог. Я комментировала сотни матчей, видела тысячи теннисистов, но сейчас я смотрю на него и понимаю, что никогда не видела его таким. Каждое движение точное, выверенное и такое безупречное. Каждый удар как выстрел, каждый мяч ложится точно в линию и соперник мечется по корту, не понимая, что происходит.

Он играет для меня, я знаю это и чувствую каждую клеткой. Каждый раз, когда он берет очко, он смотрит вверх туда, где я сижу. Каждый раз, когда выигрывает гейм, он поднимает руку, и я знаю, что это предназначено мне.

Первый сет он выигрывает за тридцать пять минут. Второй еще быстрее. Соперник выглядит растерянным, не может найти свою игру, а Рауль летает по корту, как молодой бог, которому неведома усталость.

Когда он берет матчбол, последнее очко и удар, я вскакиваю с кресла. Не могу сдержаться, а внизу стадион взрывается аплодисментами вместе со мной. Рауль поднимает голову, смотрит прямо на ложу и подмигивает.

Я смеюсь и плачу одновременно. Не знаю, что со мной происходит.

Через десять минут он врывается в ложу весь мокрый, счастливый, глаза горят.

— Ты видела? — спрашивает он, подхватывая меня на руки.

— Видела. Ты был просто великолепен.

— Это ради тебя. — Он кружит меня по комнате и я смеюсь, как девчонка. — И ради него.

Он ставит меня на пол, смотрит в глаза.

— Ксения.

— Что?

— Я хочу, чтобы он знал. Мой сын. Я хочу, чтобы он знал, что его отец выигрывал для него матчи, что он думал о нем в эти моменты. Что он любил его еще до того, как увидел.

У меня сердце останавливается, а потом начинает биться с такой силой, что кажется выпрыгнет.

— Он узнает, — шепчу я. — Обязательно узнает.

— Я хочу сейчас, позвони ему, пожалуйста. Дай мне услышать его голос.

Я смотрю на Рауля и вижу в его глазах такую надежду и мольбу, что не могу отказать. Достаю телефон и набираю номер мамы. Она берет трубку почти сразу.

— Ксюша?

— Мам, можно Матвея? Пожалуйста.

— А что случилось?

— Ничего, просто... хочу услышать его.

Мама зовет Матвея, и через несколько секунд я слышу его голос — звонкий, быстрый и такой счастливый.

— Мама! Мама, ты где? Когда приедешь?

— Скоро, малыш. Скоро приеду. Ты как?

— Хорошо! Я рисовал! Машину! Красную! А бабушка сказала, что ты с папой! Правда? У меня есть папа?

Я замираю и смотрю на Рауля. Он все слышит, в тишине ложи голос Матвея звучит так громко, что, наверное, слышно даже на улице.

— Правда, — говорю я, и голос срывается. — У тебя есть папа. Он очень хочет с тобой познакомиться.

— А он хороший? — спрашивает Матвей.

Я смотрю на Рауля. На его лицо, на котором смешались страх и надежда, любовь и боль.

— Он очень хороший, — отвечаю я. — Самый лучший.

Рауль закрывает глаза, и я вижу, как слеза скатывается по его щеке.

— А он приедет? — не унимается Матвей.

— Приедет, очень скоро. Вы с ним будете играть в теннис.

— Правда? Он научит меня бить, как ты?

— Научит, — улыбаюсь я сквозь слезы. — Он еще лучше меня играет.

— Не может быть! Ты же чемпионка!

— А он чемпион. Так что вы с ним будете самой сильной командой.

Матвей смеется, и этот смех разрывает мне сердце.

— Мама, я люблю тебя!

— И я тебя, малыш. Очень. Дай трубку бабушке.

Я передаю трубку маме, говорю, что позвоню позже и отключаюсь.

Рауль стоит, прислонившись к стене и смотрит в одну точку.

— Он сказал «папа», — шепчет он. — Ты слышала? Он сказал «папа».

— Слышала.

— У меня есть сын, Ксения. — Он поворачивается ко мне и в его глазах столько всего, что я не могу подобрать слов. — Настоящий, живой, который ждет меня и верит, что я приеду.

— И ты приедешь.

— Приеду. — Он подходит ко мне, берет мое лицо в ладони. — Мы приедем месте как семья.

Я киваю, потому что говорить не могу, горло перехватило.

— Он сказал, что я хороший, — улыбается Рауль, и в этой улыбке столько счастья, что я забываю обо всем на свете. — Твой сын сказал, что я хороший.

— Наш сын, — поправляю я.

Он смотрит на меня секунду, а потом прижимает к себе так сильно, что я чувствую каждое биение его сердца.

— Наш сын, — повторяет он. — Наш.

Мы стоим так посреди ложи, над пустым стадионом и я понимаю: все будет хорошо. Может будет трудно, немного страшно и непонятно, но хорошо, потому что мы вместе и теперь мы команда.

Рауль отстраняется первым и смотрит на часы.

— Мне надо на пресс-конференцию, — говорит он. — Пойдешь со мной?

— Ты серьезно? — Я смотрю на него, как на сумасшедшего. — Туда, где все журналисты?

— Серьезно. — Он берет меня за руку. — Пусть видят и знают. Хватит прятаться, Ксения. Пора жить.

Я смотрю на него, на нашу переплетенные руки и пустой стадион за окном, и понимаю: он прав.

— Идем, — говорю я более чем уверенно.

Он улыбаетс, и мы выходим из ложи.

Из коридора мы попадаем в лифт, потом опять идем по широкому коридору. Голоса становятся громче, я слышу шум пресс-зала и мое сердце начинает колотиться быстрее.

— Боишься? — спрашивает Рауль.

— Очень.

— Я рядом. — Он сжимает мою руку. — Мы вместе.

Двери открываются и мир взрывается вспышками.

Я вижу десятки лиц, камер, микрофонов. Слышу вопросы, крики, свое имя., но я не останавливаюсь. Я иду рядом с Раулем, держась за его руку и чувствую, как он уверенно ведет меня через этот хаос.

Мы поднимаемся на сцену и садимся за стол. Рауль поправляет микрофон, и шум стихает.

— Добрый день, — говорит он спокойно. — Я выиграл четвертьфинал. Спросите меня об этом.

Журналисты переглядываются. Один из них поднимает руку:

— Рауль, кто эта женщина?

— А вы не узнали? — Рауль улыбается, поворачивается ко мне, берет за руку. — Это Ксения Воронова, великая теннисистка и мать моего сына.

В зале повисла гнетущая тишина. Никто точно не ожидал такого резкого разворота событий. А потом начался шум, крики, десятки вопросов, летящих со всех сторон.

— Сын? У вас есть сын?

— Ксения, это правда?

— Почему вы скрывали?

— Как давно вы вместе?

Рауль поднимает руку и шум снова стихает.

— Я отвечу на все вопросы, — говорит он. — Но не сегодня. Сегодня я хочу сказать одно: у меня есть семья. Я узнал об этом недавно. Я очень зол на себя и на обстоятельства за потерянное время, но я счастлив. Потому что теперь мы вместе и больше никогда не будем прятаться.

Он поворачивается ко мне, и я вижу в его глазах любовь, гордость и решимость.

— Ксения, — говорит он громко, так, что слышат все. — Я люблю тебя, я люблю нашего сына и я сделаю все, чтобы вы были счастливы.

Я смотрю на него, камеры, на десятки лиц и чувствую, как слезы текут по щекам.

— Я тоже тебя люблю, — говорю я. — Очень сильно люблю.

Зал взорвался аплодисментами. Кто-то свистит, кто-то кричит. Камеры щелкают, не переставая. А Рауль обнимает меня, прямо перед всеми и я чувствую, как его сердце бьется в унисон с моим.

И я понимаю: вот он, наш главный матч и наша главная победа.

Я сижу за столом пресс-конференции и у меня такое чувство, будто я раздетая.

Нет, не так. Будто я раздетая и меня снимают на камеру, а весь мир смотрит и я не могу спрятаться, убежать или сделать вид, что ничего не происходит. Потому что Рауль только что сказал всему миру то, что я боялась сказать ему самому три года.

Мать моего сына. Она моя женщина.

Эти слова висят в воздухе и я чувствую их кожей. Журналисты в зале сначала онемели от шока, а теперь ожили, загудели, как растревоженный улей, и вопросы сыплются со всех сторон, перекрывая друг друга, сливаясь в один сплошной шум, от которого у меня начинает кружиться голова.

— Сеньора Воронова, как давно вы вместе?

— Рауль, почему вы скрывали отношения?

— Где сейчас ребенок?

— Это правда, что вы ушли из спорта из-за беременности?

— Ксения, посмотрите сюда!

Я сижу и смотрю на эти лица, на эти камеры, микрофоны и мне кажется, что я снова на корте, только сейчас нет сетки, судьи, правил, и мячи летят со всех сторон, а я не знаю, как их отбить.

Рука Рауля накрывает мою под столом. Она такая теплая и уверенная. Он не смотрит на меня, он смотрит в зал, улыбается той своей улыбкой, которая сводит с ума всех женщин мира, но я чувствую, как его пальцы сжимают мои и это придает мне сил.

— Давайте по порядку, — говорит он спокойно, и его голос перекрывает шум. — Я обещал ответить на вопросы, но давайте без этого балагана. Поднимайте руки, я буду выбирать.

Журналисты затихают, поднимают руки. Рауль кивает на женщину в первом ряду — пожилую, с седыми волосами, собранными в строгий пучок. Она работает на крупную испанскую газету, я видела ее на многих турнирах.

— Сеньор Ортис, — говорит она медленно, чеканя каждое слово. — Вы только что сообщили миру, что у вас есть сын от Ксении Вороновой. Почему мы узнаем об этом только сейчас? И где был ребенок все это время?

Хороший вопрос. Тот самый вопрос, который будет мучить всех. И у меня нет на него хорошего ответа. Потому что правда слишком простая и слишком глупая: я испугалась. Я испугалась, что он меня не захочет, что он будет со мной из чувства долга, я разрушу его карьеру. Что мой сын вырастет без отца, но с чувством вины за то, что он появился на свет.

Рауль сжимает мою руку под столом и начинает говорить, а я слушаю его голос, такой спокойный, уверенный и не верю своим ушам.

— Я узнал о сыне прошлой ночью, — говорит он, и в зале снова становится тихо. — Да, вы не ослышались. Я узнал о существовании своего ребенка через два года после его рождения и я злюсь. Я очень злюсь на себя, обстоятельства, на то, что потерял два года. Но я не злюсь на Ксению.

— Как вы можете не злиться? — кричат из задних рядов. — Она скрывала от вас ребенка!

Рауль медленно поворачивает голову в сторону крикнувшего, и я вижу, как меняется его лицо. Улыбка исчезает, а глаза становятся холодными. Он смотрит на журналиста так, будто тот только что вышел на корт против него, и сейчас будет короткий разговор без свидетелей.

— Вы задаете мне вопрос о моих чувствах? — говорит он тихо. — О том, имею ли я право злиться на женщину, которая родила моего сына? Которая растила его одна? Которая каждую ночь не спала, когда он болел? Которая отдала ему два года своей жизни, пожертвовав карьерой, славой, всем, что у нее было?

Он делает паузу и в этой паузе я слышу, как бьется мое сердце. Громко, слишком громко.

— Нет, — говорит он. — Я не злюсь, я благодарен. Я благодарен ей за то, что она сохранила ребенка, за то, что растила его с любовью и что сейчас она дала мне шанс. Шанс быть отцом и быть рядом. И я воспользуюсь этим шансом. Сделаю все, чтобы стать достойным этого.

Я смотрю на него и не верю своим глазам. Он защищает меня перед всем миром. Перед журналистами, которые только и ждут, чтобы разорвать нас на части. Он встает на мою сторону, хотя я этого не заслуживаю.

— Ксения, — голос другого журналиста вырывает меня из оцепенения. — Вы хотели бы что-то добавить?

Я смотрю на камеры, на незнакомые лица, Рауля, который смотрит на меня с такой нежностью, что у меня перехватывает дыхание. И я понимаю: врать больше нельзя. Прятаться больше нельзя. Пора сказать правду, всю правду, какую бы боль она ни причинила.

— Я боялась, — говорю я, и мой голос звучит тихо, но в тишине зала его слышно всем. — Я боялась сказать ему. Боялась, что он бросит карьеру, что будет со мной из чувства долга и что возненавидит меня за то, что я сломала ему жизнь. Я думала, что так будет лучше для него и всех нас.

Я замолкаю, потому что горло перехватывает, и если я скажу еще слово, то точно разревусь. Рауль поднимает нашу соединенную руку и подносит к губам. Медленно целует, так нежно прямо перед камерами.

— Она боялась, — говорит он. — И я понимаю почему. Мир, в котором мы живем, не прощает слабости и ошибок. Не прощает права на страх, но знаете что? Мы тоже люди и имеем право бояться. Имеем право ошибаться и имеем право на второй шанс.

Он поворачивается ко мне и я вижу в его глазах слезы. Настоящие, мужские, которые он не прячет.

— Я люблю тебя, Ксения, — говорит он. — И я люблю нашего сына. Мы будем семьей, я это тебе обещаю.

Я киваю, потому что говорить не могу. Потому что если открою рот, то зарыдаю в голос и это увидят все, увидят миллионы людей, которые сейчас смотрят трансляцию. Но мне плевать, пусть видят. Пусть знают, что Ледяная Королева умеет плакать и знают, что я живая.

Пресс-конференция заканчивается через полчаса. Мы отвечаем еще на несколько вопросов — про теннис, про планы, про то, когда Рауль полетит в Москву. Он отвечает спокойно, уверенно, иногда шутит, а иногда становится серьезным. Я сижу рядом и просто смотрю на него, не могу на него насмотреться.

Когда мы наконец выходим из пресс-зала, меня трясет. Буквально трясет, руки дрожат, колени подкашиваются и если бы Рауль не держал меня за талию, я бы, наверное, упала.

— Ты как? — шепчет он мне на ухо, пока мы идем по коридору в сопровождении охраны.

— Не знаю, — отвечаю честно. — Кажется, я сейчас упаду в обморок.

— Не смей, — он смеется. — Ты же Ледяная Королева.

— Эта королева только что растаяла на глазах у всего мира.

— И правильно сделала. — Он останавливается, поворачивает меня к себе и нежно смотрит в глаза. — Ты была великолепна, слышишь? Великолепна.

— Я сказала, что боялась, тем самым признавшись в своей слабости перед всем миром.

— И это сделало тебя сильнее. — Он гладит меня по щеке. — Ты всегда была сильной, Ксения. Но сейчас ты стала настоящей. И я люблю тебя такой. Еще больше, чем раньше.

Я смотрю на него и не верю, что это происходит со мной. Что этот мужчина мой. Что мы прошли через три года разлуки, многочисленную ложь и все, что нас пыталось разлучить.А теперь мы здесь, вместе, и он говорит мне такие слова.

— Рауль, — шепчу я. — Что теперь будет?

— А что ты хочешь?

— Я хочу быть с тобой и чтобы Матвей знал своего отца. Я хочу, чтобы мы были настоящей семьей. Такой, о которой я мечтала все эти три года.

— Тогда так и будет. — Он целует меня в лоб. — Я обещаю тебе. Мы будем семьей и справимся со всем. С прессой, с таблоидами, со всем миром, который будет лезть в нашу жизнь. Потому что мы команда, да?

— Да, — киваю я.

— Повтори.

— Мы команда.

— Громче.

— Мы команда! — кричу я, и мой голос разносится по пустому коридору, и я смеюсь вместе с ним. Мы стоим, обнявшись, посреди этого длинного коридора, и мне кажется, что сейчас я самая счастливая женщина на свете.

Потом мы идем в раздевалку. Рауль переодевается, собирает вещи. Я сижу на диванчике и наблюдаю за ним, и мне кажется, что я смотрю фильм о чужой жизни. Слишком красиво, чтобы быть правдой.

— О чем задумалась? — спрашивает он, натягивая футболку.

— О том, как странно все сложилось. Три года назад мы были соперниками, а сейчас...

— А сейчас мы родители, — заканчивает он за меня. — И любовники. И, надеюсь, скоро муж и жена.

Я смотрю на него, раскрыв рот.

— Ты что, только что сделал мне предложение?

— А что, надо было на колено вставать? — Он подходит и садится рядом. — Я могу прямо сейчас сделать это для тебя. Перед камерами в коридоре, которые нас, кстати, до сих пор снимают.

— Нас снимают?

— Конечно. — Он кивает на стеклянную стену, за которой я вижу двух операторов с камерами. — Весь мир смотрит, Ксения. И я хочу, чтобы весь мир знал: я люблю тебя. И я хочу, чтобы ты стала моей женой.

Я смотрю на него, потом на камеры, потом снова на него. И понимаю, что это самый безумный день в моей жизни.

— Ты серьезно?

— Абсолютно.

— Мы знакомы три года. Из них два дня мы вместе.

— И я знаю о тебе больше, чем о многих людях, с которыми общался годами. — Он берет мои руки в свои. — Ксения, я знаю, что ты упрямая и не умеешь проигрывать. Что ты боишься чувств, ты готова пожертвовать собой ради других. Я знаю, что ты любишь ромашковый чай и ненавидишь, когда тебя будят рано.Ты плачешь, когда смотришь фильмы про животных, хотя ни за что не признаешься в этом. И ты лучшая мать, которую только можно пожелать моему сыну. И я знаю, что хочу провести с тобой всю жизнь. Что еще мне нужно узнать?

Я смотрю на него и не знаю, что ответить. Потому что он прав. Потому что он знает меня лучше, чем я сама. Потому что за эти три года, пока мы были в разлуке, я тоже узнала о нем все. Он также как и я терпеть не может проигрывать, он обожает свою сестру и ее детей. Рауль по утрам пьет кофе с молоком и слушает старую испанскую музыку, от которой у него наворачиваются слезы. Он боится темноты с детства, но никогда никому в этом не признается. Он самый добрый, честный и настоящий человек, которого я встречала в своей жизни.

— Да, — говорю я. — Да, я выйду за тебя замуж.

Он смотрит на меня секунду, а потом его лицо расплывается в такой счастливой улыбке, что я чувствую, как у меня сердце выпрыгивает из груди.

— Правда?

— Правда.

Он обнимает меня, поднимает на руки, кружит по раздевалке, и я слышу, как за стеклом щелкают камеры, и понимаю, что завтра все газеты мира выйдут с этой новостью. И мне плевать. Пусть пишут. Пусть обсуждают и говорят что хотят.

Я счастлива как никогда в жизни.

Вечером мы возвращаемся в отель. Я звоню маме и рассказываю что случилось. Она молчит долго, так долго, что я начинаю волноваться.

— Мам?

— Я смотрела пресс-конференцию, — говорит она наконец. — По телевизору и видела вас.

— И что ты думаешь?

— Думаю, что ты нашла хорошего мужчину, Ксюша. — Голос у нее теплый, немного дрожит. — Я давно тебя такой счастливой не видела. Очень давно.

— Мам, он хочет приехать и познакомиться с Матвеем.

— Я знаю. Он сказал на пресс-конференции.

— Ты не против?

— Я против того, чтобы мой внук рос без отца, — говорит она твердо. — Если Рауль хочет быть с ним, пусть приезжает. Будем знакомиться.

— Мам, он хороший, правда.

— Я видела, как он на тебя смотрит, дочка. Так смотрят только на тех, кого любят по-настоящему.

Я плачу, снова. В третий раз за день.

— Спасибо, мам.

— Не за что. Привози его к вашему сыну. Он по нему соскучился, даже не зная его.

Мы прощаемся. Я кладу трубку и долго сижу, глядя в стену.

Рауль выходит из душа, садится рядом и обнимает.

— Ну что? Когда летим?

— После финала, — говорю я. — Ты обещал выиграть его для нас.

— Я выиграю. — Он целует меня в висок. — Обязательно выиграю.

Я прижимаюсь к нему, чувствую его тепло, запах и дыхание.

— Рауль.

— Ммм?

— Ты не боишься?

— Чего?

— Матвея. Вдруг он тебя не примет или испугается. Вдруг подумает, что ты хочешь забрать меня у него.

Он долго молчит. Я нутром чувствую, как он обдумывает мои слова.

— Боюсь, — признается наконец. — Очень. Но я не имею права бояться, я его отец. Я должен быть сильным для него, для вас обоих.

— Ты будешь хорошим отцом, — шепчу я. — Я знаю.

— Откуда?

— Ты уже хороший. Ты защищал меня сегодня перед всем миром. Ты не стыдился нас и не спрятался. Это дорогого стоит.

Он обнимает меня крепче.

— Я больше никогда не спрячусь, Ксения. Никогда. Вы моя семья, мое все. И я никому не позволю вас тронуть.

Я закрываю глаза и чувствую, как засыпаю. Впервые за три года этот процесс проходит очень спокойно. Без страха и тревоги. Я знаю, что завтра наступит новый день и в этом дне будет он. И скоро наш сын.

Рауль что-то шепчет мне по-испански, гладит по волосам, и я засыпаю под звук его голоса, чувствуя, как его рука лежит на моей талии, и как наши сердца бьются в унисон.

Самолет приземляется в Москве в три часа дня и я смотрю в иллюминатор на серое небо, низкие облака, на бескрайние поля за стеклом, и чувствую, как внутри все сжимается от предвкушения и страха.

Рядом Рауль. Он всю дорогу держал меня за руку, почти не отпуская. Сначала мы говорили — о всякой ерунде, о фильмах, о музыке, о том, какая еда в самолете была невыносимой, потом он уснул, уткнувшись носом мне в плечо, и я смотрела на его расслабленное лицо, на длинные ресницы, которые отбрасывают тени на щеки, и думала о том, что через несколько часов он впервые увидит своего сына.

Я думала об этом всю дорогу. Представляла, как откроется дверь, как Матвей выбежит в коридор, как увидит незнакомого мужчину рядом со мной. Что он скажет? Испугается? Обрадуется? Спрячется за мою спину, как делает всегда, когда видит чужих людей? А может, сразу поймет? Дети ведь чувствуют такие вещи.

Рауль просыпается, когда самолет начинает снижение. Протирает глаза, смотрит в окно, потом на меня.

— Прилетели?

— Почти.

— Страшно? — спрашивает он, и я слышу в его голосе то же самое, что чувствую сама. Он тоже боится. Мой сильный, уверенный, никогда не сдающийся Рауль — боится маленького двухлетнего мальчика.

— Очень, — признаюсь я.

Он берет меня за руку, подносит к губам, целует кончики пальцев.

— Мы справимся, — говорит он. — Мы команда, помнишь?

— Помню.

Самолет касается земли и я чувствую этот толчок всем телом. Обратного пути нет.

В зале прилета нас встречают вспышки камер. Я знала, что так будет, но реальность все равно невыносимо бьет по глазам. Журналисты, операторы, толпа — они ждали нас, караулили, знали, каким рейсом мы летим. Кто-то из них кричит мое имя, кто-то кричит Рауля, кто-то спрашивает про Матвея, и я сжимаю его руку, чувствуя, как он напрягается.

— Не отвечай, — шепчет он. — Ничего не говори. Просто иди за мной.

Он ведет меня через толпу и я вижу, как охрана расступается перед ним, как люди замолкают, когда он проходит мимо. Он высокий, широкоплечий, идет уверенно, не глядя по сторонам, и я чувствую себя в безопасности. Даже здесь, в этом аду из вспышек и криков.

Мы садимся в машину, и шум остается снаружи.

— Я заказал машину, — говорит Рауль. — Подумал, что тебе будет сложно вести самой.

— Спасибо, — киваю я. — Я не подумала об этом.

— Я за нас двоих подумал. — Он улыбается, но я вижу, что улыбка напряженная. — Как думаешь, нас уже ждут?

— Мама сказала, что будет дома с Матвеем. Она не повела его в сад сегодня. Подумала, что нам нужно побыть одним.

— Она права.

Машина едет по Москве, и я смотрю в окно на знакомые улицы, дома, на людей, идущих по своим делам. Обычная жизнь. А у меня сегодня день, который изменит все.

Рауль сжимает мою руку и я чувствую, как его ладонь вспотела от волнения.

— Ты дрожишь, — говорю я.

— Немного.

— Рауль Ортис дрожит перед встречей с двухлетним мальчиком.

— Это не просто мальчик, это мой сын. — Он смотрит на меня и в его глазах столько всего, что я теряюсь. — Я не видел его ни разу. Я не знаю, как он на меня посмотрит и что подумает обо мне. А вдруг он испугается? Вдруг заплачет? Вдруг не захочет ко мне подходить?

— Он не испугается.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что ты его отец. Дети чувствуют это. Они знают.

Он смотрит на меня и я вижу, как ему нужно в это верить.

— Ты правда так думаешь?

— Я знаю это, — говорю я твердо. — Я растила его одна и знаю его. Ему нужен отец и он ждал тебя эти два года. Он говорил про тебя, спрашивал, когда ты придешь. Он готов, Рауль. Он готов тебя принять.

Он закрывает глаза, и я вижу, как дрожат его ресницы.

— Спасибо, — шепчет он.

— Не за что.

Машина тормозит у моего дома. Я смотрю на знакомую дверь, на окна, за которыми сейчас, наверное, моя мама и наш сын, и чувствую, как сердце начинает биться быстрее.

— Мы приехали, — говорю.

Рауль смотрит на дом, затем на меня.

— Ты готова?

— Не знаю. — Я смотрю на дверь и чувствую, как страх заливает внутренности. — А ты?

— Тоже не знаю.

Мы сидим в машине, и никто из нас не выходит. Шофер терпеливо ждет. За окном начинается мелкий дождь и капли стекают по стеклу, размывая очертания знакомого двора.

— Знаешь, — говорю я, — когда я родила Матвея, я держала его на руках и думала: он самый красивый ребенок на свете. Самый и беззащитный. И я поклялась себе, что сделаю все, чтобы он был счастлив, а потом я поняла, что для счастья ему нужен ты. И я ненавидела себя за то, что не могу ему этого дать.

— Ксения...

— Дай договорить. — Я поворачиваюсь к нему. — Я хочу, чтобы ты знал: я не идеальная мать. Я совершила ошибку, огромную ошибку. Я лишила своего сына отца на два года. Я лишила тебя сына. И если ты захочешь меня за это ненавидеть, то я пойму.

— Я не хочу тебя ненавидеть, — говорит он тихо. — Я хочу, чтобы мы были семьей. Ненависть уничтожит меня изнутри. Поверь, это ни к чему хорошему не приведет.

— Ты уверен? Даже после всего?

— После всего я уверен больше, чем когда-либо. — Он берет мое лицо в ладони. — Ксения, посмотри на меня. Я люблю тебя. Я люблю нашего сына, хотя еще не видел его. И я сделаю все, чтобы вы были счастливы. Ты слышишь? Все.

Я киваю, потому что говорить не могу, горло перехватило.

— Пойдем? — спрашивает он.

— Пойдем.

Мы выходим из машины. Дождь моросит, холодный, мелкий, и я чувствую, как капли попадают на лицо, смешиваются со слезами, которые я даже не заметила, как потекли. Рауль берет меня за руку и мы идем к подъезду.

Лифт поднимается медленно. Слишком медленно. Я смотрю на цифры, которые меняются одна за другой и чувствую, как сердце колотится, готовое выпрыгнуть из грудной клетки.

— Ты как? — спрашивает Рауль.

— Нормально.

— Врешь.

— Немного.

Он усмехается, и я чувствую, как напряжение чуть-чуть отпускает.

Лифт останавливается и двери медленно открываются.

Мы выходим в коридор и я вижу нашу дверь. Обычная деревянная дверь, обитая коричневым дерматином, с маленькой ручкой и щеколдой. Я открывала ее тысячу раз. Но сейчас она кажется мне самой важной дверью в моей жизни.

Я достаю ключи. Руки дрожат так сильно, что я не могу попасть в замочную скважину.

— Дай я, — говорит Рауль тихо, забирает ключи, открывает дверь одним движением.

Я смотрю на него и мне кажется, что он дрожит не меньше меня.

Дверь открывается и я слышу голоса. Взволнованный мамин и голос Матвея — звонкий, быстрый, такой родной.

— Мама приехала! Бабушка, мама приехала!

Я слышу топот маленьких ног, и вот он выбегает в коридор — мой сын, мое сердце, моя жизнь. В синих штанишках, в футболке с динозавром, с растрепанными черными волосами и огромными глазами, в которых все небо.

— Мама! — кричит он и бросается ко мне.

Я опускаюсь на колени, обнимаю его, прижимаю к себе, чувствую его тепло, запах — молоко, детский шампунь, что-то сладкое, и слезы текут по моим щекам, и я не могу их остановить.

— Мама, ты плачешь? — Матвей отстраняется, смотрит на меня серьезно, нахмурив бровки. — Тебе больно?

— Нет, малыш. — Я вытираю слезы. — Я просто рада тебя видеть.

— Я тоже рада! — Он обнимает меня за шею, прижимается щекой к моей щеке, и я чувствую, как он улыбается. — Я скучал! Очень-очень!

— И я скучала, — шепчу я. — Очень-очень.

Рауль стоит позади. Я чувствую его, хотя и не вижу. Чувствую, как он замер и смотрит на сына впервые в жизни.

Матвей поднимает голову, замечает его, и я вижу, как его глаза расширяются. Он смотрит на Рауля, потом на меня, потом снова на Рауля.

— Мама, это кто?

Я сглатываю и беру себя в руки.

— Это... это твой папа, Матвей. Помнишь, я тебе говорила? Он приехал познакомиться с тобой.

Матвей смотрит на Рауля пристальным взглядом. Я чувствую, как сердце у меня на секунду замирает. Что он скажет? Что подумает? А вдруг испугается?

— Ты мой папа? — спрашивает Матвей.

Рауль опускается на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. Я вижу, как дрожат его руки, как он пытается улыбнуться и как у него это плохо получается, потому что глаза полны слез.

— Да, — говорит он тихо. — Я твой папа.

— А почему ты не приходил раньше? — Матвей хмурится. — Все дети ходят с папами в парк, а я не ходил.

У меня сердце разрывается от этих слов. Я смотрю на Рауля и вижу, как ему больно. Как он сглатывает комок к горле и его глаза становятся мокрыми, как он борется с собой, чтобы не расплакаться.

— Потому что я не знал о тебе, — говорит он честно. — Я не знал, что у меня есть такой замечательный сын, но теперь я знаю. И я буду приходить к тебе каждый день. Если ты, конечно, захочешь.

Матвей смотрит на него и я вижу, как он обдумывает эти слова. Он такой серьезный в свои два года, мой мальчик. Всегда все обдумывает, прежде чем ответить.

— А ты умеешь играть в теннис? — спрашивает он вдруг.

Рауль улыбается, на этот раз по-настоящему и я вижу, как его лицо светлеет.

— Умею, — говорит он. — Я даже очень хорошо умею.

— Лучше, чем мама?

— Ну... — Рауль смотрит на меня, усмехается. — Мама тоже очень хорошо играет. Но я, может быть, чуть-чуть лучше.

— Неправда! — Матвей поворачивается ко мне. — Мама, он врет? Ты же чемпионка!

— Я чемпионка, — киваю я. — А твой папа чемпион. Так что мы с ним будем самой сильной командой.

Матвей смотрит на Рауля, и я вижу, как его глаза загораются.

— А ты меня научишь? Так, чтобы я тоже стал чемпионом?

— Научу, — говорит Рауль, и голос у него срывается. — Обязательно научу.

— А ты останешься? — Матвей подходит ближе, тянет руку к его лицу, трогает щетину. — У тебя колючки, как у ежика.

Рауль смеется и я слышу в этом смехе облегчение, счастье и любовь.

— Это щетина, — говорит он. — Я не брился сегодня. Я останусь, если вы с мамой этого захотите.

Матвей поворачивается ко мне.

— Мама, он может остаться?

Я смотрю на Рауля, на его мокрые глаза и дрожащие руки, на его улыбку, самую настоящую, самую светлую, какую я когда-либо видела.

— Может, — говорю я. — Он теперь будет с нами.

Матвей улыбается, берет Рауля за руку маленькой ладошкой, которая едва обхватывает его большой палец и тянет в комнату.

— Пойдем, я покажу тебе свои машинки! У меня есть красная, и синяя, и зеленая, и еще большая такая, с краном, бабушка подарила!

Рауль идет за ним, и я вижу, как он смотрит на эту маленькую руку в своей, как он сжимает губы, чтобы не расплакаться. Он весь светится от счастья.

Я остаюсь в коридоре, прислонившись к стене и чувствую, как ноги подкашиваются. Мама выходит из кухни, вытирает руки о фартук, смотрит на меня.

— Ну что? — спрашивает она тихо.

— Принял, — говорю я. — Сразу. Как будто всегда знал.

— Конечно, принял. — Мама подходит, обнимает меня. — Он же его отец. Кровину свою почувствовал. Дети они такие.

Я плачу, уткнувшись маме в плечо, и она гладит меня по голове, как в детстве.

— Все хорошо, Ксюша, — шепчет она. — Все теперь будет хорошо.

Из комнаты доносится голос Матвея — он что-то рассказывает Раулю про свои машинки, про динозавров, про то, как он учится играть в теннис. И голос Рауля — тихий, ласковый, отвечающий на каждое слово, задающий вопросы, смеющийся.

Я иду в комнату и останавливаюсь в дверях.

Они сидят на ковре, мой огромный испанец и мой маленький мальчик. Матвей показывает ему игрушки, объясняет, какая машина куда ездит, а Рауль слушает так внимательно, будто от этого зависит его жизнь. Он смотрит на сына и в его глазах столько любви, что у меня перехватывает дыхание.

— А это мой динозавр, — говорит Матвей, показывая зеленого тираннозавра. — Он кусается. Но он хороший, он только плохих кусает.

— А я хороший? — спрашивает Рауль.

Матвей смотрит на него серьезно, наклоняет голову.

— Ты мой папа, — говорит он. — Значит, хороший.

Рауль закрывает глаза и я вижу, как слеза скатывается по его щеке. Он не вытирает ее, не прячет. Пусть сын видит.

— Я буду самым хорошим папой на свете, — говорит он. — Обещаю.

Матвей кивает, совершенно серьезно и протягивает ему динозавра.

— Держи, он теперь твой. Мы будем вместе играть.

Рауль берет игрушку и я вижу, как его руки дрожат.

— Спасибо, сынок, — говорит он. — Это лучший подарок в моей жизни.

Я смотрю на них и чувствую, как сердце наполняется чем-то теплым, светлым, таким большим, что, кажется, сейчас разорвется. Почти три года я мечтала об этом моменте. А теперь он здесь.

Я сажусь на ковер рядом с ними, и Матвей прижимается ко мне с одной стороны, а Рауль обнимает меня с другой, и мы сидим так, втроем, среди разбросанных игрушек, под теплым светом лампы, и мне кажется, что это и есть счастье.

— Мама, — говорит Матвей, зевая. — А папа останется с нами навсегда?

Я смотрю на Рауля. Он смотрит на меня.

— Навсегда, — говорю я.

— Точно?

— Точно.

Матвей улыбается, закрывает глаза, прижимается ко мне теплым боком.

— Хорошо, — шепчет он. — А то я устал без папы.

Я обнимаю его крепче и чувствую, как Рауль кладет голову мне на плечо.

— Я тоже устал без вас, — шепчет он. — Очень.

Мы сидим так, пока Матвей не засыпает — прямо на ковре, среди машинок и динозавров, с зеленым тираннозавром в руке. Рауль осторожно берет его на руки и я вижу, как этот огромный мужчина, который выигрывал самые престижные турниры мира, играя с лучшими игроками планеты, держит маленького мальчика так бережно, будто тот сделан из хрусталя.

— Куда? — шепчет он.

— В его комнату. Я покажу.

Я веду его по коридору, открываю дверь в детскую. Здесь все как всегда — кроватка с балдахином, полка с книгами, на стене висят наклейки с животными, которые светятся в темноте. Рауль опускает Матвея на постель, поправляет одеяло и долго смотрит на него.

— Он спит, — шепчет он. — Как ангел.

— Он всегда так спит. — Я подхожу ближе и смотрю на сына. — С разбойничьей улыбкой, даже во сне.

Рауль берет меня за руку, ведет из комнаты, закрывает дверь.

В коридоре он прислоняется к стене и закрывает глаза.

— Ксения, — говорит он тихо. — Я сейчас... я не могу... там, внутри...

Он не может подобрать слов, и я понимаю. Понимаю, потому что сама чувствую то же самое.

— Я знаю, — говорю я. — Я знаю.

Он открывает глаза и я вижу, что они полны слез.

— Он сказал, что я хороший. — Голос срывается. — Он сказал, что я хороший, потому что я его папа.

— Ты хороший, — шепчу я. — Ты самый лучший.

— Я не был рядом столько времени. Я не знал о нем. Я...

— Ты здесь сейчас. — Я подхожу и тепло обнимаю его. — Ты здесь и это главное.

Он прижимает меня к себе, и я чувствую, как он дрожит. Как беззвучно, уткнувшись мне в волосы. Как его плечи ходят ходуном, и он не может остановиться. А я в этот момент чувствую свою вину. Горькую и такую отвратительную вину за то, что скрыла от него Матвея.

Я глажу его по спине и волосам, шепчу что-то бессвязное, успокаивающее, и чувствую, как вместе с ним плачу и я.

Потому что это случилось. Потому что мы вместе и теперь все будет по-другому.

Мама выходит из кухни, видит нас и молча уходит обратно. Она понимает. Она всегда все понимает.

Мы стоим так долго. Очень долго. А потом Рауль поднимает голову, вытирает лицо рукавом, улыбается.

— Прости, — говорит он. — Расклеился.

— Не проси прощения. — Я вытираю его щеки. — Ты имеешь право.

— Пойдем на кухню? — предлагает он. — Познакомишь меня с мамой?

— Она уже заждалась.

Мы идем на кухню и мама встречает нас с теплой улыбкой. Она смотрит на Рауля, на его заплаканное лицо и наши сцепленные руки, кивая.

— Здравствуйте, Рауль, — говорит она по-русски, потом добавляет по-английски, с сильным акцентом, но старательно: — Welcome to our home.

— Здравствуйте, — отвечает он на русском, и я смотрю на него с изумлением. — Я учил немного, — шепчет он мне. — Хотел тебя удивить.

Мама улыбается и я вижу, как ей нравится его старание.

— Садитесь, — говорит она. — Чай будете? Я пирог испекла. Ксюша любит с яблоками.

— Спасибо, — кивает Рауль. — С удовольствием.

Мы садимся за стол и мама наливает чай, режет пирог, раскладывает по тарелкам. Обычные домашние дела, от которых пахнет теплом и уютом.

— Вы как долетели? — спрашивает мама. — Не устали?

— Нормально, — отвечаю я. — Рауль всю дорогу спал.

— Я не спал, — возражает он. — Я отдыхал.

— С открытым ртом и храпом?

— Я не храплю!

— Еще как храпишь.

Мама смотрит на нас и я вижу, как она улыбается.

— Хорошо вам вместе, — говорит она тихо. — По-настоящему хорошо. Я давно тебя такой не видела, Ксюша.

Я молчу. Потому что нечего сказать. Она права.

— Я ее такой сделал, — говорит Рауль серьезно. — Потому что люблю.

Мама смотрит на него и я вижу, как ее глаза становятся влажными.

— Береги ее, — говорит она. — Она сильная. Но ей нужен кто-то, кто будет рядом. Кто не даст ей упасть.

— Я буду рядом, — говорит Рауль. — Всегда.

Мы пьем чай, едим пирог, говорим о пустяках. Мама рассказывает про Матвея, про его привычки, про то, что он любит и чего боится. Рауль слушает внимательно, запоминает, задает вопросы.

А потом мы идем в гостиную, и Рауль достает телефон, показывает маме фотографии своей семьи — сестры, племянников, родителей.

— Они хотят познакомиться с Матвеем, — говорит он. — Когда будет можно.

— Мы приедем, — говорю я. — Вместе.

Он смотрит на меня и я вижу в его глазах благодарность.

— Спасибо, — шепчет он.

— Не за что.

Поздно вечером, когда мама уходит спать, мы сидим на кухне вдвоем. За окном темно, только фонари светят желтым светом и дождь все еще идет, барабаня по подоконнику.

— Ты как? — спрашивает Рауль.

— Устала, — признаюсь я. — Но счастлива.

— Я тоже. — Он берет мою руку. — Знаешь, я боялся, что он меня не примет или испугается. Что заплачет, а он...

— А он взял тебя за руку и потащил смотреть машинки.

— Да. — Рауль улыбается. — Он взял меня за руку. Маленькой такой ладошкой и я понял: вот оно. Вот мое место в этом мире. Рядом с ним и тобой.

Я смотрю на него и чувствую, как сердце переполняется.

— Рауль.

— Ммм?

— Я люблю тебя.

— Я знаю. — Он подносит мою руку к губам. — И я тебя больше всего на свете.

Мы сидим так, слушая дождь и мне кажется, что время остановилось. Что мы всегда были здесь и не было трех лет разлуки. Что мы просто ждали друг друга, а теперь дождались.

— Пойдем спать? — предлагает Рауль.

— Пойдем. Завтра тяжелый день.

— Почему тяжелый?

— Потому что завтра ты будешь учить нашего сына играть в теннис. А он очень требовательный ученик.

Рауль смеется, поднимается, протягивая мне свою руку.

— Тогда нам нужно выспаться, чтобы быть в форме.

Я беру его руку и мы идем в спальню. В коридоре я останавливаюсь, открываю дверь в комнату Матвея.

Он спит, раскинув руки, с улыбкой на лице. Рядом на подушке — зеленый тираннозавр, которого он подарил Раулю, а Рауль тихонько положил обратно, когда укладывал его спать.

— Спит, — шепчет Рауль.

— Как ангел, — отвечаю я.

Он обнимает меня за плечи, и мы стоим, глядя на сына.

— Спасибо, — шепчет Рауль.

— За что?

— За него. За то, что ты его родила. За то, что сохранила.

Я прижимаюсь к нему.

— Спасибо, что пришел, — шепчу я. — Что не испугался и смог остался.

— Никуда я от вас не денусь, — говорит он. — Вы теперь мои. Навсегда.

Мы закрываем дверь и идем в спальню.

За окном все так же моросит дождь, город спит, а у нас начинается новая жизнь.

Мама смотрит на Рауля так, будто он сейчас будет защищать диплом, а она строгий председатель комиссии, которая знает все ответы и ждет только одного — ошибки.

Я выросла в доме, где мужчины не задерживались. Отец ушел, когда мне было двенадцать, и с тех пор мама сама тащила нас двоих — меня и свою работу, свой характер и привычку никому не доверять. Она не ругала меня, когда я в шестнадцать уехала в теннисный интернат, не плакала, когда я проигрывала финалы, не спрашивала, почему я вернулась из Нью-Йорка беременная и без объяснений. Она просто приняла это. Приняла меня, Матвея и никогда ни разу не сказала: «Я же тебе говорила».

Но сейчас она смотрит на Рауля, и я вижу в ее глазах тот самый взгляд, который помню с детства — когда она оценивала моих одноклассников, которые приходили в гости, когда проверяла, достоин ли этот мальчик сидеть за нашим столом, дышать нашим воздухом, быть рядом с ее дочерью.

— Садись, Рауль, — говорит она, кивнув на стул. — Чай будешь?

— Да, спасибо, — отвечает он, и я замечаю, как он старается говорить по-русски, хотя слова даются ему с трудом, акцент режет слух, но он пытается, и это много значит.

Мама наливает чай, ставит перед ним чашку, садится напротив. Я между ними, чувствую напряжение, которое висит в воздухе, как грозовая туча.

— Как долетели? — спрашивает мама вчеоашний вопрос. Вопрос простой, обычный, но я знаю, что это только начало. Вчера она не хотела делать допрос с пристрастиями, но сегодня все обдумав, она решила возобновить свою неудавшуюся атаку.

— Хорошо, — кивает Рауль. — Ксения спала почти всю дорогу.

— Она всегда спит в самолетах. Еще с тех пор, как маленькая была. Я возила ее на соревнования, она засыпала еще до взлета. — Мама смотрит на меня, и в ее глазах мелькает что-то теплое, почти нежное. — Боец, а спала, как сурок.

Рауль улыбается и я вижу, как он расслабляется чуть-чуть.

— Она вообще боец, — говорит он. — Я на корте с ней встречался. Страшно было.

— Страшно? — Мама приподнимает бровь. — Ты, такой большой, и испугался моей дочери?

— Она Ледяная Королева, — Рауль смотрит на меня, и в его глазах смех. — С ней на корте никто не справлялся. Я проиграл ей финал, помните?

— Помню, — кивает мама. — Я смотрела тот матч. Вы играли хорошо. Но Ксюша всегда была сильнее, когда нужно было собраться.

— Согласен, — Рауль поднимает руки в шутливом жесте сдачи. — Я признаю поражение.

Мама усмехается и я чувствую, как напряжение чуть-чуть отпускает. Но ненадолго.

— Рауль, — говорит она и голос ее становится серьезным. — Я хочу задать тебе несколько вопросов. Ты не против?

Я внутренне сжимаюсь. Зная маму, это будет не светская беседа.

— Конечно, — отвечает Рауль и я вижу, как он тоже напрягается, выпрямляется на стуле, смотрит ей прямо в глаза.

— Зачем ты здесь?

Вопрос прямой, без прикрас. Мама не умеет ходить вокруг да около.

— Я здесь, потому что люблю Ксению, — говорит Рауль. — И потому что хочу быть с сыном.

— Ты любишь Ксению? — Мама смотрит на него и я вижу, как она сканирует его лицо, ищет ложь, фальшь, что-то, что выдаст его настоящие намерения. — Ты узнал о ней три года назад и она исчезла. У тебя была своя жизнь. Почему ты не забыл ее?

— Я пытался, — признается Рауль, и я слышу в его голосе боль, которую он обычно прячет. — Я встречался с другими, работал, играл, пытался заполнить пустоту. Но ничего не помогало. Я думал о ней каждую ночь. Каждую. Даже когда не хотел думать. Она была в моей голове, в моем сердце. Я не мог ее забыть.

— А теперь? — Мама подается вперед. — Теперь ты здесь. Что изменилось?

— Теперь я знаю, что у меня есть сын. — Голос Рауля становится тише, но тверже. — И я знаю, что не хочу терять больше ни дня. Я хочу быть с ними, растить Матвея и чтобы Ксения стала моей женой. Я хочу, чтобы мы были семьей.

Мама смотрит на него долго. Очень долго. Я задерживаю дыхание.

— Ты не боишься? — спрашивает она наконец. — Скандалов, прессы, всего того, что сейчас начнется?

— Боюсь, — отвечает Рауль честно. — Но не за себя. Я боюсь за них. За Ксению и Матвея. Я боюсь, что журналисты не оставят их в покое, будут лезть в нашу жизнь. Что сыну будет трудно. Но я сделаю все, чтобы их защитить.

— И как ты собираешься их защищать?

— Найму охрану. Буду с ними всегда рядом. Сделаю так, чтобы Матвей рос в безопасности. — Рауль смотрит на маму, и я вижу, как он старается подобрать слова на русском, но срывается на английский. — Я не идеальный человек. Я совершал ошибки. Я не был рядом три года. Но я хочу исправить это. Я хочу быть хорошим отцом и хорошим мужем. Я готов учиться и доказывать, что я всегда буду рядом с ними. Я готов ждать, если нужно. Но я не уйду. Я обещаю.

Мама молчит. Я смотрю на нее и не могу понять, о чем она думает. Ее лицо как закрытая книга.

— Ксения, — говорит она вдруг. — Выйди.

Я смотрю на нее, не понимая.

— Мам?

— Выйди, я сказала. Я хочу поговорить с Раулем наедине.

Я перевожу взгляд на Рауля. Он кивает.

— Иди, — говорит он тихо. — Все будет хорошо.

Я выхожу в коридор, закрываю за собой дверь и остаюсь стоять, прижавшись ухом к щели. Не стыдно подслушивать, когда речь идет о твоей жизни. Я так думаю.

— Рауль, — слышу я голос мамы. — Я скажу тебе честно. Я не хотела, чтобы Ксения рожала одна. Я предлагала ей сказать тебе, говорила, что ты имеешь право знать. Но она уперлась, как баран. Как всегда. И я приняла ее выбор. Потому что она моя дочь и я всегда буду на ее стороне.

— Я понимаю, — отвечает Рауль.

— Не перебивай. — Голос мамы твердый. — Я смотрела, как она мучается эти три года. Как она плакала по ночам, когда думала, что никто не слышит. Как она смотрела твои матчи, а потом сидела и молчала часами. Как она учила Матвея говорить «папа» по-испански, на всякий случай. Она надеялась, что когда-нибудь ты придешь и боялась этого больше всего на свете.

Тишина. Я слышу, как Рауль дышит. Тяжело и прерывисто.

— Я не знал, — говорит он наконец. — Если бы я знал...

— Что бы ты сделал? Прибежал? Женился на ней из жалости? А потом возненавидел бы и ее, и ребенка? — Мама не щадит. Она никогда никого не щадит. — Ксюша боялась именно этого. Она не хотела быть обузой. Не хотела, чтобы ты был с ней из чувства долга.

— Я был бы с ней, потому что люблю ее, — говорит Рауль, и в его голосе столько силы, что я чувствую, как он давит на стены. — Я полюбил ее еще в Нью-Йорке в тот вечер в баре. Когда она сидела с чашкой чая и смотрела в окно. Она сказала, что у машин нет сердца, а у нее есть. Просто она его прячет от всех, даже от себя.

Мама молчит и я слышу, как она вздыхает.

— А что ты знаешь о Ксюше? — спрашивает она. — Настоящей?

— Я знаю, что она боится темноты, но никогда никому в этом не признается. — Голос Рауля становится тише, теплее. — Что она плачет, когда смотрит фильмы про животных, особенно если собака умирает. Ксюша любит яблочный пирог, который вы печете, и что она научилась его готовить, но у нее получается не так вкусно, и она злится на себя за это. Что она разговаривает во сне, но только когда очень устает, и говорит по-русски, и я не понимаю ни слова, но мне нравится слушать. Она просыпается в шесть утра, даже если не надо, потому что привыкла, и что она терпеть не может, когда ей режут тосты треугольником, только квадратом. Что она носит одну и ту же толстовку дома, хотя у нее есть вещи дороже, потому что она в ней чувствует себя уютно. Что она называет Матвея «мой маленький чемпион» и верит, что он вырастет великим игроком.

Я слушаю и не верю своим ушам. Он знает. Он все это знает. Когда он успел? Когда заметил? Когда запомнил?

— Откуда ты... — начинает мама, и я слышу в ее голосе то, чего не слышала никогда — растерянность.

— Я смотрел на нее, — говорит Рауль просто. — Все эти годы. Я смотрел и запоминал каждую деталь и мелочь. Потому что для меня каждая мелочь была важна. Я хотел знать о ней все и быть тем, кто будет рядом. Даже когда не мог.

Тишина. Долгая и такая тяжелая.

— Рауль, — говорит мама, и голос у нее другой — мягче, человечнее. — Я скажу тебе как мать. Я не знаю, что будет дальше. Я не знаю, справитесь ли вы. Но я вижу, как Ксюша на тебя смотрит. Так она ни на кого не смотрела. И Матвей... Матвей вас ждал. Все эти годы. И я, грешным делом, молилась, чтобы вы встретились. Чтобы он узнал отца и она была счастлива.

— Я сделаю ее счастливой, — говорит Рауль. — Я обещаю.

— Обещать легко, — мама вздыхает. — Ты докажи, делом докажи. Будь рядом. Не бросай и не исчезай. Будь отцом своему сыну и мужем своей жене. А я... я буду за вас молиться.

Я слышу, как стул скрипит и они медленно встают.

— Спасибо, — говорит Рауль. — За то, что приняли меня и растили Матвея. За то, что Ксения выросла такой. Она похожа на вас.

— Она лучше, — голос мамы дрожит чуть-чуть. — Она лучше нас всех.

Я отскакиваю от двери, когда слышу шаги. Быстро вытираю лицо — оно мокрое, хотя я не помню, когда начала плакать.

Дверь открывается. Рауль выходит, видит меня, и его лицо меняется.

— Ты подслушивала? — спрашивает он, и в его глазах смех.

— Нет, — говорю я. — Я просто... дышала возле двери.Чисто случайно.

— Конечно. — Он берет меня за руку, тянет к себе. — Ты плакала?

— Нет. — Я вытираю глаза. — Аллергия.

— На что?

— На дураков.

Он смеется, обнимает меня и прижимает к себе.

— Твоя мама меня приняла, — шепчет он мне в ухо. — Кажется.

— Она тебя не приняла. Она тебя проверила и ты прошел ее тест.

— А если бы не прошел?

— Тогда пришлось бы уходить. — Я смотрю на него. — Она у нас строгая.

— Я заметил. — Он целует меня в лоб. — Но я бы не ушел. Даже если бы она выгнала. Я бы сидел под дверью и ждал пока не приняла бы.

— Долго бы ждал.

— Я умею ждать. — Он смотрит на меня и я вижу в его глазах то, что видела там впервые в Нью-Йорке, и потом каждый раз, когда смотрела его матчи по телевизору, и сейчас, когда он стоит в коридоре моей квартиры, держит меня за руки и улыбается. — Я три года ждал. Еще немного подожду.

Мама выходит из кухни, смотрит на нас, качает головой.

— Ладно, голубки, — говорит она. — Идите уже. Завтра рано вставать. Матвей в семь поднимет.

— Мам, — говорю я. — Спасибо.

— За что?

— За то, что приняла его и не прогнала.

Она смотрит на меня, и я вижу, как ее глаза становятся влажными.

— Он тебя любит, дочка, — говорит она тихо. — По-настоящему. Я таких взглядов ни у кого не видела. Даже у твоего отца.

Я подхожу к ней, обнимаю.

— Я тоже его люблю, мам. Очень.

— Знаю. — Она гладит меня по голове, как в детстве. — Знаю, глупая.

Рауль стоит в стороне, смотрит на нас и я вижу, как он улыбается.

— Иди сюда, — говорю я ему. — Обниматься.

Он подходит, обнимает нас обеих, и мы стоим так втроем, в коридоре нашей квартиры, под тусклым светом старой лампы, и мне кажется, что это и есть дом. Не стены, не мебель, не город за окном. А эти люди. Моя мама, которая всегда на моей стороне, мой мужчина, который ждал три года и сын, который спит в соседней комнате и не знает, что его жизнь только начинается.

— Ну все, — говорит мама, вытирая глаза. — Растрогали старуху. Идите спать. Завтра тяжелый день.

— Мам, ты не старая, — говорю я.

— Для внука старая, — вздыхает она. — Ладно, спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — говорит Рауль.

Мама уходит в свою комнату, а мы остаемся в коридоре.

— Пойдем? — спрашивает Рауль.

— Пойдем.

Мы идем в спальню, и я закрываю дверь, и мы остаемся одни.

— Ты как? — спрашивает он, садясь на кровать.

— Устала, — признаюсь я. — И счастлива.

— Я тоже. — Он тянет меня к себе. — Иди сюда.

Я сажусь рядом, он обнимает меня, и мы молчим, слушая тишину. За стеной спит Матвей, а в другой комнате мама. А мы здесь, и мне кажется, что это самый правильный момент в моей жизни.

— Рауль, — шепчу я.

— Ммм?

— Ты правда запомнил все, что говорил маме? Про тосты треугольником, про толстовку, про фильмы про животных?

— Конечно, — говорит он, и я чувствую, как он улыбается. — Я же люблю тебя. А когда любишь, запоминаешь все. Даже то, что кажется ерундой.

— А еще что ты обо мне знаешь? — Я поворачиваюсь к нему. — Что я не говорила?

Он смотрит на меня, и я вижу, как он думает.

— Ты боишься, что тебя не любят по-настоящему, — говорит он тихо. — Ты боишься, что если покажешь свою слабость, то тебя бросят. Ты привыкла быть сильной, потому что боишься быть слабой и не веришь, что тебя можно любить просто так, без причин и выгоды. Просто за то, что ты есть.

Я молчу. Потому что он прав. Черт возьми, он абсолютно прав.

— А я люблю тебя просто так, — говорит он. — За то, что ты есть. За то, что ты моя и что ты родила нашего сына. За то, что ты здесь сейчас со мной.

Я не могу говорить. Я просто смотрю на него и чувствую, как слезы текут по щекам.

— Не плачь, — шепчет он, вытирая мои слезы. — Я же люблю тебя. Даже когда ты плачешь.

— Даже когда я злая?

— Даже когда злая.

— Даже когда я тебя ненавижу?

— А ты меня ненавидишь?

— Нет, — шепчу я. — Никогда не ненавидела. Даже когда хотела.

Он улыбается, целует меня, и я чувствую, как его губы — теплые, нежные — касаются моих.

— Спи, — говорит он. — Завтра важный день.

— Почему?

— Потому что завтра я буду играть в теннис с сыном. И я хочу быть в форме.

Я смеюсь, утыкаясь ему в плечо.

— Ты боишься проиграть сыну?

— Боюсь, — шепчет он. — Очень.

Я закрываю глаза и чувствую, как он укрывает меня одеялом, как его рука обнимает меня за талию и его дыхание становится ровным и глубоким.

И я засыпаю спокойно и счастливо, зная, что завтра новый день. В этом дне будет он, наш сын и наша новая жизнь.

Та, о которой я мечтала все эти три года.

Я просыпаюсь оттого, что кто-то маленький и теплый забирается ко мне на кровать, а потом прямо на живот, маленькая ладошка с силой шлепает меня по щеке.

— Мама, вставай! — голос Матвея звенит над ухом, полный нетерпения и детской радости. — Солнце уже высоко! И дождика нет! Мы пойдем играть? Ты обещала!

Я открываю глаза и первое, что вижу, это счастливое лицо сына. Он сидит на мне верхом, свесив растрепанные черные волосы на глаза, и улыбается так широко, что я вижу все его молочные зубы, и даже те, что еще не выросли. На нем пижама с динозаврами, вся перекошенная, потому что он, наверное, сам пытался одеться, пока я спала, и это выглядит так мило, что у меня сердце замирает.

— Доброе утро, мой чемпион, — шепчу я хриплым ото сна голосом, притягиваю его к себе и начинаю целовать куда попало — в лоб, в нос, в щеки, в пухлые губы, которые тут же складываются в недовольную гримасу.

— Мама, перестань! Я уже большой, меня целовать нельзя!

— Это кто сказал?

— Никто не сказал, я сам знаю. Я мужчина.

Я смотрю на него и чувствую, как смех подступает к горлу. Не иначе как дедушка научил, пока я была в отъезде.

— А где папа? — спрашивает Матвей, оглядываясь по сторонам, и в его голосе такое нетерпение, будто он ждет этого момента всю жизнь, а не всего лишь один день.

— Папа спит, — я киваю на соседнюю подушку, где Рауль раскинулся звездочкой, занимая больше половины кровати, и его волосы разметались по белой наволочке, а рот приоткрыт, и он тихонько посапывает, совсем как ребенок.

Матвей смотрит на него, наклоняет голову набок, разглядывает внимательно, будто изучает редкого зверя в зоопарке.

— Он громко спит, — говорит Матвей шепотом. — Как трактор.

Я с трудом сдерживаю смех.

— Да, он громкий.

— А он умеет просыпаться? Или его надо будить, как дедушку, водичкой?

— Водичкой не надо, — я глажу его по голове. — Давай я сама.

Я поворачиваюсь к Раулю, провожу пальцем по его щеке, чувствуя щетину, которая уже отросла за ночь. Он не просыпается, только хмурится во сне и отворачивается. Матвей хихикает, закрывая рот ладошкой.

— Он не слышит, — шепчет сын. — Он глухой?

— Нет, просто спит очень крепко. — Я наклоняюсь к уху Рауля и шепчу: — Рауль, просыпайся. Твой сын хочет с тобой играть.

Никакой реакции.

— Он не просыпается! — Матвей уже почти кричит от восторга. — Давай я!

Не успеваю я ответить, как Матвей подползает к Раулю, садится рядом с его головой и громко, на всю комнату, кричит:

— ПАПА! ВСТАВАЙ! МЫ ТЕБЯ ЖДЕМ!

Рауль подскакивает на кровати так, будто его ударило током. Глаза распахнуты, волосы стоят дыбом, он оглядывается по сторонам, ничего не понимая, и выглядит при этом таким растерянным и смешным, что я не выдерживаю и начинаю смеяться в голос.

Матвей тоже смеется, запрокидывая голову и хлопая в ладоши.

— Я разбудил папу! Я разбудил папу!

Рауль смотрит на него, на меня, потом снова на Матвея, и его лицо медленно расплывается в улыбке — такой теплой и счастливой, что у меня перехватывает дыхание.

— Ты разбудил меня, маленький чемпион, — говорит он, и его голос хрипит со сна, но в этом хрипе столько нежности, что я чувствую, как она заполняет всю комнату. — Ты очень громкий.

— Я знаю! — Матвей горд собой. — Мама говорит, я как пожарная машина.

— Мама права, — Рауль садится, трет глаза, потом смотрит на Матвея и тянет к нему руки. — Иди сюда.

Матвей бросается к нему и Рауль подхватывает его, поднимает в воздух, кружит, и Матвей визжит от восторга, а я смотрю на них и чувствую, как сердце разрывается от любви. Мой маленький мальчик и большой мужчина. Они мое все.

— Ну что, — говорит Рауль, ставя Матвея на пол. — Я слышал, кто-то хотел играть в теннис?

— Я! Я! — Матвей подпрыгивает на месте, не в силах стоять спокойно. — Ты обещал научить!

— Обещал. — Рауль смотрит на меня, и в его глазах вопрос. — Мы пойдем? Есть где играть?

— Во дворе корт, — киваю я. — Я специально сделала, когда родился Матвей. Небольшой, но для начала хватит.

— Ты сделала корт во дворе? — Рауль смотрит на меня с удивлением.

— А что? Я хотела, чтобы он с детства привыкал.

— Ты невероятная женщина, — говорит он, и в его голосе столько восхищения, что я чувствую, как щеки начинают гореть.

— Ладно, — говорю я, чтобы скрыть смущение. — Давайте завтракать. Мама, наверное, уже блины испекла.

Мы идем на кухню, и мама, как всегда, стоит у плиты. Увидев Рауля, она улыбается — по-другому, не так, как вчера. Теплее и добрее что ли.

— Доброе утро, Рауль, — говорит она. — Выспался?

— Доброе утро, — отвечает он, стараясь выговаривать слова правильно. — Да, спасибо. Кровать очень удобная.

— Это Ксюша выбирала, — мама ставит на стол тарелку с блинами. — Она любит, чтобы все было по высшему разряду.

— Я заметил, — Рауль садится за стол, и Матвей тут же забирается к нему на колени, будто так и надо, будто он всегда там сидел.

Я смотрю на них и не могу насмотреться. Рауль намазывает блин маслом, дует на него, чтобы остыл, и протягивает Матвею. Тот откусывает огромный кусок, пачкается в варенье, а Рауль вытирает ему щеку салфеткой, и делает это так естественно, будто всю жизнь только этим и занимался.

После завтрака мы одеваемся. Матвей сам надевает свою теннисную форму — маленькие шорты и футболку, на которой написано «Future Champion», и я вспоминаю, как купила эту футболку в день, когда узнала, что беременна. Мне тогда казалось, что это знак. Теперь я понимаю, что это была правда.

На улице солнечно. После вчерашнего дождя земля еще влажная, но воздух свежий и прозрачный, и пахнет мокрыми листьями и чем-то сладким, как в детстве, когда я только начинала играть в теннис, и весь мир казался большим и открытым.

Корт во дворе небольшой, но настоящий — с разметкой, сеткой, даже трибуны маленькие, где сидят мама с подругами, когда я играю с Матвеем. Рауль осматривает его, и я вижу, как он оценивает покрытие, размеры, качество.

— Хороший корт, — говорит он наконец. — Настоящий.

— Я старалась, — отвечаю я, чувствуя гордость.

Матвей уже стоит с ракеткой — маленькой и серой, которую я купила ему на день рождения. Ракетка почти с него ростом, но он держит ее уверенно, как заправский игрок.

— Папа, смотри! — кричит он, размахивая ракеткой так, что чуть не попадает себе по голове. — Я умею!

— Вижу, — улыбается Рауль. — А ну-ка покажи.

Он подходит к Матвею, встает сзади, обхватывает его маленькую руку своей огромной ладонью и помогает правильно взять ракетку.

— Смотри, — говорит он тихо, наклоняясь к самому уху сына. — Ракетку держим вот так. Не сильно сжимай, но и не отпускай. Она как продолжение твоей руки, понимаешь?

— Как рука? — Матвей смотрит на свою руку, потом на ракетку. — Она не похожа на руку.

— Похожа, — Рауль улыбается. — Когда ты научишься играть, ты поймешь. Ракетка станет твоей частью как у мамы.

Матвей поворачивается ко мне, и я киваю.

— Это правда, малыш. Ракетка это волшебная палочка теннисиста.

— А у папы есть волшебная палочка? — Матвей смотрит на Рауля.

— Конечно. — Рауль берет свою ракетку — черную, строгую, без блесток и протягивает Матвею. — Хочешь подержать?

Матвей осторожно берет ракетку и она кажется огромной в его маленьких руках. Он пытается ее поднять, но она тяжелая, и он кряхтит, а я смеюсь, глядя на его серьезное лицо.

— Тяжелая, — говорит он. — Но я сильный, я подниму.

Он поднимает ракетку над головой, и лицо у него красное от напряжения, но он улыбается, и в этой улыбке весь он, мой маленький упрямый боец.

— Молодец, — говорит Рауль. — Ты правда сильный как папа.

— Как папа? — Матвей сияет. — Я как папа?

— Да, — Рауль гладит его по голове. — Ты очень похож на меня.

Я смотрю на них и чувствую, как слезы подступают к глазам. Три года я мечтала об этом моменте. Три года я представляла, как Рауль учит Матвея играть, как они стоят рядом на корте, как сын смотрит на отца с восхищением. И вот это происходит, и это даже лучше, чем я представляла.

— Ну что, начинаем? — говорю я, чтобы не расплакаться.

— Начинаем! — кричит Матвей.

Рауль становится позади Матвея, и они вместе берут ракетку. Я кидаю мяч — мягко, легко, чтобы он долетел до них.

— Смотри, — говорит Рауль. — Смотри на мяч. Не отрывай глаз. Когда он подлетает, ты бьешь. Вот так.

Он направляет руку Матвея, и ракетка касается мяча. Мяч летит — недалеко, но летит, и Матвей счастливо визжит.

— Полетел! Полетел! Мама, ты видела? Мяч полетел!

— Видела, — улыбаюсь я. — Ты настоящий чемпион.

— Еще! Еще давай!

Мы играем почти час. Я кидаю мячи, Рауль учит Матвея правильно стоять, бить, правильно дышать. Матвей слушает внимательно, открыв рот, и запоминает каждое слово. Я вижу, как он меняется — становится серьезнее, собраннее, как на корте. В нем просыпается то, что было во мне в его возрасте — страсть к игре, желание победить, любовь к теннису.

— У него талант, — говорит Рауль, когда Матвей убегает за мячом. — Настоящий. Я таких детей редко видел.

— Я знаю, — говорю я. — Он твой сын.

Рауль смотрит на меня и в его глазах столько благодарности, что я чувствую, как она передается мне.

— Спасибо, — говорит он тихо. — За него. За то, что ты меня не лишила этого.

— Я боялась, что лишу, — признаюсь я. — Боялась, что ты никогда не узнаешь.

— Но я узнал. — Он берет меня за руку. — И теперь я здесь и я никуда не уйду.

Матвей возвращается с мячом, весь красный, счастливый, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу.

— Папа, давай еще! Я хочу научиться бить, как ты!

— Ты будешь бить лучше меня, — говорит Рауль. — Но для этого надо тренироваться каждый день.

— Каждый день? — Матвей задумывается. — А в воскресенье?

— И в воскресенье.

— А в понедельник, когда я в садик?

— И в понедельник, после садика.

— А ночью?

— Ночью надо спать, — смеется Рауль. — Чтобы сил набираться.

— Хорошо, — вздыхает Матвей. — Я буду спать. Немножко.

Я смотрю на них и чувствую, как тепло разливается по всему телу. Это счастье. Простое и такое настоящее. Такое, за которое не нужны трофеи и титулы.

Мы играем еще полчаса, а потом я замечаю странный блеск в кустах у забора. Маленький, но настойчивый. Я присматриваюсь, и у меня холодеет внутри.

Камера.

Кто-то снимает нас из-за забора. Скрытая камера.

— Рауль, — говорю я тихо, чтобы Матвей не слышал. — Не оборачивайся. Нас снимают.

Он замирает на секунду, потом его лицо становится жестким. Я вижу, как он сжимает ракетку, как напрягаются мышцы на шее, как желваки ходят на скулах.

— Матвей, — говорит он спокойно, хотя я чувствую, как внутри него закипает ярость. — Иди к маме. Мы сейчас закончим.

— Но я еще хочу! — Матвей надувает губы.

— Потом, сынок, обещаю. Иди.

Я беру Матвея за руку и отвожу к дому. Оборачиваюсь и вижу, как Рауль идет к забору — быстрым, тяжелым шагом, и я знаю это его движение, я видела его на корте, когда он шел к судье после несправедливого решения. Ничего хорошего это не предвещает.

— Рауль, — кричу я. — Не надо.

Но он не слушает. Он доходит до забора, перепрыгивает его и я слышу крик, испанские ругательства, шум борьбы, треск.

Матвей смотрит на меня испуганными глазами.

— Мама, что там? Папа дерется?

— Нет, малыш, — говорю я, прижимая его к себе. — Папа просто... разбирается с плохим человеком. Все хорошо. Иди в дом, к бабушке.

Я передаю Матвея маме, которая уже выбежала на крыльцо и бегу к забору.

Рауль стоит, держа за шиворот какого-то мужчину — лысого, в серой куртке, с камерой, которая валяется на земле разбитая.

— Ты кто? — рычит Рауль. — Кто тебя послал?

— Я... я просто... — мужчина пытается вырваться, но Рауль держит крепко.

— Ты снимал моего сына. Моего маленького сына. Ты понимаешь, что это такое?

Я подхожу ближе, беру Рауля за руку.

— Отпусти его, — говорю тихо. — Не надо. Он не стоит того.

— Он снимал Матвея, — Рауль смотрит на меня, и в его глазах — боль и ярость. — Он снимал нашего сына без разрешения. Какой-то чертов папарацци.

— Я знаю. Но если ты его ударишь, мы будем виноваты. Не он, а мы.

Рауль смотрит на меня и я вижу, как он борется с собой. Его рука дрожит, пальцы сжимают воротник куртки так сильно, что костяшки побелели.

— Убирайся, — говорит он наконец, отпуская мужчину. — Убирайся и чтобы я тебя больше никогда не видел. Если я еще раз увижу камеру возле моего дома, я не отвечаю за себя.

Мужчина поднимается, подбирает остатки камеры и бежит, даже не оглядываясь.

Рауль стоит, тяжело дыша и я вижу, как он дрожит. Не от холода, а от гнева.

— Рауль, — говорю я, подходя к нему и обнимая. — Все хорошо. Никто не пострадал.

— А если бы пострадал? — Его голос срывается. — Если бы он подошел к Матвею? Если бы напугал его? Если бы...

— Не надо, — я зажимаю ему рот ладонью. — Не надо думать о том, что могло быть. Думай о том, что есть. Матвей в доме, с нами и мамой. Он не видел ничего. Мы защитили его.

Рауль прижимает меня к себе и я чувствую, как его сердце быстро колотится, как у загнанного зверя.

— Я не хочу, чтобы он рос в этом аду, — шепчет он. — Я не хочу, чтобы на него охотились, как на дичь. Он еще ребенок.

— Я знаю, — говорю я. — Но так будет не всегда. Сейчас они сходят с ума от новости, хотят получить сенсацию. Потом успокоятся и найдут что-то другое. Мы просто должны пережить это время.

— Сколько? — Он смотрит на меня. — Сколько мы должны это терпеть?

— Райль, я не знаю. Но они устанут, им станет скучно и они найдут другую жертву.

Рауль молчит. Я чувствую, как он постепенно успокаивается, его дыхание выравнивается, как напряжение уходит из плеч.

— Ты слишком мудрая для человека, который три года прятался от всего мира, — говорит он наконец и в его голосе слышна слабая улыбка.

— Я не пряталась, а готовилась к встрече с тобой, — отвечаю я. — Знала, что ты будешь проблемным.

Он тихо смеется и я чувствую, как внутри немного отпускает.

— Пойдем в дом, — говорю я. — Матвей ждет.

Мы идем к дому и я держу его за руку, чувствуя, как его пальцы переплетены с моими. По дороге он останавливается, поднимает с земли маленький розовый мяч, который Матвей уронил, когда убегал.

— Он хорошо играет, — говорит Рауль, вертя мяч в руках. — Для трех лет — очень хорошо.

— Ему будет только три годика и он много тренировался. Всегда просил меня показать что-нибудь новое и я показывала. Но ему не хватало тебя.

— Теперь я здесь. — Он сжимает мяч в кулаке. — Теперь я научу его всему, что умею сам.

— Он будет лучшим, — говорю я. — У него такие родители.

Рауль смотрит на меня и в его глазах столько любви, что у меня сердце замирает.

— Ты лучшая, — говорит он. — Из всех, кого я знал.

— Не льсти мне, — улыбаюсь я. — А то привыкну.

— Привыкай. — Он целует меня в висок. — Привыкай к хорошему. Ты это явно заслужила.

Мы входим в дом. Матвей сидит на диване с мамой и смотрит мультики, но когда видит нас, спрыгивает и бежит навстречу.

— Папа! Ты поймал плохого дядю?

— Поймал, — Рауль подхватывает его на руки. — И выгнал. Он больше не придет.

— А если придет?

— Тогда я его снова выгоню.

— А можно я с тобой? — Матвей смотрит на него с надеждой. — Я тоже хочу выгонять плохих дядей.

— Когда вырастешь, — Рауль треплет его по волосам. — А пока ты будешь играть в теннис и становиться чемпионом.

— А плохие дяди любят теннис?

— Нет, — серьезно говорит Рауль. — Они любят только чужие секреты. А у нас секретов нет. Правда, мама?

Я смотрю на него и киваю.

— Правда. Никаких секретов. Только мы.

Вечером мы укладываем Матвея спать. Он принимает душ, надевает пижаму с динозаврами,и мы втроем сидим на его кровати — я с одной стороны, Рауль с другой, а Матвей посередине, маленький и теплый, пахнущий детским шампунем и чем-то сладким.

— Какую сказку сегодня? — спрашиваю я.

— Про теннис! — Матвей глаза сияют. — Расскажи, как ты выиграла свой первый турнир.

— Это долгая история, — говорю я. — Ты уснешь раньше, чем я закончу.

— Не усну! Я большой! Я не засну!

Рауль улыбается и нежно гладит Матвея по голове.

— А хочешь, я расскажу тебе сказку по-испански? — спрашивает он.

— По-испански? — Матвей смотрит на него во все глаза. — А я пойму?

— Поймешь, — говорит Рауль. — Я буду показывать.

И он начинает рассказывать. Я не понимаю всех слов, но голос у него тихий, мягкий, и он жестикулирует, изображая то героев, то драконов, то принцесс. Матвей смотрит на него, не отрываясь, и улыбается, и его глаза постепенно закрываются, веки тяжелеют, дыхание становится ровным и глубоким.

Он засыпает посередине предложения, на середине жеста, когда Рауль изображал, как дракон машет крыльями.

Рауль замолкает, смотрит на сына, и я вижу, как его лицо меняется. Становится мягче, нежнее, и в глазах появляется что-то такое, от чего у меня перехватывает дыхание.

— Он спит, — шепчет Рауль.

— Уснул, — киваю я.

Мы сидим еще немного, глядя на Матвея. Он свернулся калачиком, поджав колени к животу, и сосет палец — привычка, от которой я никак не могу его отучить.

— Он похож на ангела, — шепчет Рауль.

— Он и есть ангел, — отвечаю я. — Наш маленький ангел.

Рауль осторожно поправляет одеяло, убирает волосы с его лба, и я вижу, как его рука дрожит.

— Я люблю его, — говорит он тихо. — Я не знал, что можно так сильно любить.

— А меня? — спрашиваю я. — Ты меня так же сильно любишь?

Он смотрит на меня, и я вижу, как его глаза блестят в темноте.

— Сильнее, — говорит он. — Потому что ты подарила мне его.

Я наклоняюсь и целую его. Не страстно, не жадно. Медленно, нежно, так, будто мы прощаемся или встречаемся, я не знаю. Просто целую, чувствуя вкус его губ, его дыхание и тепло.

— Пойдем, — шепчу я. — Пусть спит.

Мы выходим из комнаты, оставляя дверь чуть приоткрытой, чтобы слышать, если он проснется. На кухне мама уже заварила чай, и мы садимся за стол, я чувствую, как усталость наваливается на плечи, но это хорошая усталость, та, что бывает после долгого, трудного, но счастливого дня.

— Как вы? — спрашивает мама, глядя на нас.

— Нормально, — отвечаю я. — Все хорошо.

— А тот тип? — Мама кивает на окно. — Ушел?

— Ушел, — говорит Рауль. — Я его прогнал.

— Правильно сделал, — кивает мама. — Нечего им тут шастать и моего внука снимать.

Я смотрю на Рауля, на его спокойное лицо, руки, которые обхватывают чашку с чаем, и думаю о том, что этот день был идеальным. Несмотря на папарацци и окутавший нас страх.

Потому что сегодня Рауль и Матвей впервые играли в теннис вместе. — Спасибо, — шепчу я Раулю.

— За что?

— За то, что ты есть и не испугался ответсвенности.

Он берет мою руку, подносит к губам, целует.

— Я ничего не боюсь, когда ты рядом, — говорит он. — Ты моя сила, Ксения. Ты и Матвей.

Мама смотрит на нас, улыбается, и я вижу, как она вытирает глаза.

— Ладно, — говорит она. — Идите спать. Завтра новый день.

Мы идем в спальню, я закрываю дверь и мы остаемся одни. За стеной спит Матвей. В другой комнате мама. А мы здесь, и я чувствую, как Рауль обнимает меня сзади, прижимается щекой к моему затылку.

— Все будет хорошо, — шепчет он.

— Я знаю, — отвечаю я.

— Потому что мы вместе.

— Потому что мы вместе.

Дверь спальни закрывается за нами с тихим щелчком, и я чувствую, как напряжение последних дней — перелет, пресс-конференция, встреча с мамой, знакомство с Матвеем, начинает понемногу отпускать, оставляя после себя странную пустоту, которую может заполнить только он. Только его руки, губы и его тепло.

Мы стоим посреди комнаты, а я смотрю на него — на этого мужчину, который три года назад был моим соперником, а теперь стал моим миром. Он выглядит уставшим, под глазами темные круги, плечи чуть опущены, волосы растрепаны после того, как он провел рукой по голове, разглядывая Матвея в дверях детской. Но глаза у него светятся, и эта светящаяся радость делает его таким красивым, что у меня перехватывает дыхание.

— Ты как? — спрашивает он, подходя ближе, и его голос звучит тихо, почти шепотом, будто он боится нарушить тишину, которая опустилась на квартиру вместе с глубокой ночью.

— Устала, — признаюсь я, и это правда, но не вся. Потому что усталость это только верхний слой, под которым бурлит что-то еще, что-то, что я три года прятала, замораживала, запирала на замок, а теперь оно вырывается наружу, и я не могу его остановить.

— Знаешь, — он берет меня за руку, переплетает наши пальцы, и я чувствую, какие у него горячие ладони, когда я увидел вас сегодня, Матвея в коридоре, а потом тебя на кухне с мамой, я подумал: вот оно. Вот мое место. Я искал его три года, и нашел.

Я смотрю на него и у меня сердце замирает от этих простых слов, в которых столько всего — и любовь, и благодарность, и надежда, и что-то еще, такое большое, что не помещается в груди.

— Рауль, — шепчу я, и больше ничего не могу сказать, потому что горло сдавило, а слова застревают где-то там, не выходя наружу.

Он подходит еще ближе, и я чувствую запах его парфюма — цитрус, дерево, что-то горькое и терпкое, и этот запах смешивается с запахом дождя, который все еще идет за окном, и запахом дома.

— Ксения, — говорит он, и в его голосе появляется что-то новое, что-то, что я слышала только однажды — в Нью-Йорке, в ту ночь, которая изменила все. — Я хочу тебя так, что не могу дышать.

Я поднимаю голову и смотрю в его глаза. Они темные, зрачки расширены, и в них плещется что-то такое, от чего у меня подкашиваются колени.

— Я тоже, — говорю я, и мой голос звучит хрипло, чужим, низким голосом, который я сама в себе не узнаю. — Очень.

Он целует меня, и этот поцелуй не похож на те, что были раньше. Не нежный, не осторожный, не вопросительный. Он жадный, голодный, такой, будто он хочет проглотить меня целиком, забрать себе, сделать своей навсегда. Его руки сжимают мою талию, притягивают ближе, так близко, что я чувствую, как бьется его сердце — быстро, сильно, в такт моему.

Я запускаю пальцы в его волосы, они мягкие, шелковистые, и я сжимаю их, тяну, заставляя запрокинуть голову, и он стонет — тихо, сдавленно, и этот звук пронзает меня насквозь, разжигает огонь где-то внизу живота, и я чувствую, как тело наливается тяжестью, как дыхание сбивается, как мир сужается до его губ, его рук и дыхания.

— Я ждал этого, — шепчет он, отрываясь от моих губ, и я чувствую его дыхание на своей шее, горячее, прерывистое. — Три года ждал. Каждую ночь и каждую минуту.

Он целует мою шею, а я запрокидываю голову, закрываю глаза, потому что если буду смотреть на него, то точно потеряю сознание. Его губы скользят по коже, медленно, дразняще, оставляя за собой горячий, влажный след, и я чувствую, как каждый поцелуй отзывается где-то глубоко внутри, как маленькая вспышка, которая разгорается в большое пламя.

— Рауль, — шепчу я, и мой голос срывается, потому что я не могу больше ждать, не могу больше терпеть эту медленную пытку.

Он поднимает голову, смотрит на меня, и в его глазах — желание, такое сильное, что оно обжигает.

— Раздень меня, — говорю я, и это не просьба, это приказ, и он подчиняется.

Он стягивает с меня футболку, и я чувствую, как воздух комнаты касается моей кожи, и это прохладно, но мне жарко, очень жарко. Он смотрит на меня и я вижу, как его взгляд скользит по моим плечам, груди, животу, и в этом взгляде столько голода, что я чувствую себя желанной. Не Ледяной Королевой, не чемпионкой, не матерью, а простой и счастливой женщиной. Его женщиной.

— Боже, какая ты, — шепчет он, и его голос дрожит. — Ты даже не представляешь, какая ты.

Он наклоняется и целует мою грудь, и я выгибаюсь, хватаюсь за его плечи, потому что ноги меня не держат. Его горячие и влажные губы, и его язык, руки, которые гладят мою спину, спускаются ниже, сжимают ягодицы, притягивают к нему, и я чувствую его возбуждение через ткань джинсов, и это сводит меня с ума.

— Я хочу тебя, — шепчу я ему в ухо, и мои зубы смыкаются на его мочке, легонько, дразняще. — Прямо сейчас.

Он отстраняется, смотрит на меня, и я вижу, как его глаза темнеют еще больше.

— Сначала я хочу тебя раздеть, — говорит он, и в его голосе — обещание, от которого у меня все внутри сжимается. — Медленно. Чтобы запомнить каждую секунду.

Он опускается передо мной на колени, и это зрелище — он на коленях передо мной, этот великий теннисист, этот сильный мужчина — заставляет мое сердце биться еще быстрее. Он расстегивает мои джинсы, и я слышу звук молнии, и этот звук в тишине комнаты кажется оглушительным. Он стягивает джинсы медленно, очень медленно, и я вижу, как его руки дрожат, когда они касаются моих бедер, коленей, моих икр.

— Ты дрожишь, — шепчу я.

— Я всегда дрожу, когда рядом с тобой, — говорит он, поднимая голову. — Ты не замечала?

Я не замечала или замечала, но не придавала значения, пряча это за броней Ледяной Королевы.

— Рауль, — говорю я, и мой голос становится мягче. — Иди сюда.

Он поднимается, и теперь мы оба почти голые — я в белье, он в джинсах, расстегнутых и висящих на бедрах, а между нами нет ничего, кроме воздуха, который, кажется, искрит от напряжения.

Я тянусь к его рубашке, расстегиваю пуговицы, медленно, одну за другой, и он смотрит на меня, не дышит, и я чувствую, как под моими пальцами напрягаются мышцы его груди, как бьется его сердце — сильно, ровно, как мотор. Я снимаю с него рубашку, провожу ладонями по его плечам, груди, животу, чувствуя каждый мускул, каждую выпуклость, и он закрывает глаза, откидывает голову назад, и я вижу, как ходит его кадык и напрягается шея.

— Ты тоже красивый, — говорю я, повторяя его слова. — Ты даже не представляешь, какой.

Он тихо смеется и этот смех переходит в стон, когда я касаюсь его ремня, расстегиваю, стягиваю джинсы вместе с бельем, и он остается передо мной совсем голый, и я смотрю на него, на его тело, которое знаю наизусть по матчам, по фотографиям, по видео, но которое сейчас, живое, горячее, дрожащее под моим взглядом, кажется мне новым, незнакомым и таким желанным.

— Иди ко мне, — шепчу я.

Он подхватывает меня на руки, и я обвиваю его ногами, чувствую, как его возбуждение прижимается ко мне, и это сводит с ума. Он несет меня к кровати, опускает на белье, и я смотрю на него сверху вниз, на его широкие плечи и руки, которые дрожат, когда он касается моих бедер, на его лицо, искаженное желанием.

— Я люблю тебя, — говорит он, и эти слова, не просто слова, они клятва, обещание и все, что у нас есть и что будет. — Я люблю тебя, Ксения.

— Докажи, — шепчу я.

И он доказывает.

Он целует меня в губы, в шею, в ключицу, в грудь, и каждый поцелуй как маленькая смерть и взрыв, как конец и начало всего. Его руки везде и я теряюсь в этих ощущениях, забываю, кто я, где я, какое сейчас время года и какой город за окном. Есть только он и тело, прижатое к моему.

Он входит в меня медленно, и я чувствую каждую секунду этого движения, каждое его дыхание, биение его сердца. Он заполняет меня всю, без остатка, и я вскрикиваю — громко, не сдерживаясь, потому что больше не могу молчать, не могу прятать то, что чувствую.

— Тише, — шепчет он, и я чувствую его улыбку. — Разбудишь Матвея.

— Мне очень сложно сдерживаться, — выдыхаю я, и это правда.

Он начинает двигаться, и я теряю себя. В этом безумном, диком, прекрасном ритме, который задает его тело. Я впиваюсь ногтями в его спину, а он стонет, и этот стон самый сладкий звук, который я слышала в жизни.

— Быстрее, — прошу я. — Пожалуйста.

Он ускоряется, и комната начинает кружиться. Потолок, стены, свет уличных фонарей за окном — все сливается в одно пятно, в котором есть только он, его глаза и дыхание, его губы, которые ищут мои.

— Я сейчас, — шепчет он, и я чувствую, как его тело напрягается, как он держится из последних сил, ждет меня.

— Я с тобой, — говорю я, и это правда.

Я кончаю с криком, и он кончает следом, и мы падаем в пропасть вместе, обнявшись, не разжимая рук и не отпуская друг друга.

Мы лежим так долго. Я чувствую, как он тяжело дышит, как его сердце колотится где-то рядом с моим, он гладит меня по волосам и я таю от этих прикосновений.

— Ты как? — спрашивает он наконец, и голос у него хриплый, счастливый.

— Жива, — шепчу я. — Кажется.

Он смеется и я чувствую, как его смех передается мне, как мы смеемся вместе, глупо, счастливо, в этой маленькой спальне, в этой квартире и мире, который принадлежит только нам.

— Я люблю тебя, — говорит он, и в этих словах — все. Три года разлуки, надежды и ожидания. И наша новая жизнь, которая только начинается.

— И я тебя, — отвечаю я. — Очень.

Он утыкается носом мне в шею, и я чувствую, как он улыбается.

— Знаешь, что я сейчас понял?

— Что?

— Что я выиграл главный трофей в своей жизни. Не Уимблдон. Не Ролан Гаррос. А тебя и Матвея. И это все, что мне нужно.

Я смотрю на него, на его счастливое, расслабленное лицо, растрепанные волосы, на его глаза, которые смотрят на меня с такой любовью, что у меня сердце замирает, и понимаю: он прав. Мы выиграли. Не финал US Open, не Кубок Федерации, не первые строчки рейтинга, а главное друг друга.

За окном все так же моросит дождь, и где-то в соседней комнате спит наш сын, и мама, наверное, уже видит десятый сон. Мир затих, будто понимает, что сейчас происходит что-то важное, что-то, что случается раз в жизни.

— Рауль, — шепчу я.

— Ммм?

— Никогда не уходи от нас.

Он поднимает голову, смотрит на меня, и я вижу, как его глаза становятся серьезными.

— Никуда я не уйду, — говорит он. — Ты теперь моя и это навсегда. И Матвей. Вы — моя семья, а семью не бросают.

Я закрываю глаза, чувствуя, как слезы подступают к горлу.

— Не плачь, — шепчет он. — Все будет хорошо, обещаю.

— Знаю, — говорю я. — Я верю тебе.

Он обнимает меня крепче, и я чувствую, как его рука лежит на моей талии,его дыхание становится ровным и глубоким, как он засыпает, убаюканный звуком дождя и теплом моего тела.

Я не сплю, а смотрю на его спящее лицо, на его губы, которые чуть приоткрыты, и думаю о том, как мне повезло, что он есть у меня.

Мой Рауль. Мой испанец. Моя любовь.

Я целую его в лоб, закрываю глаза и позволяю сну забрать меня.

В последний раз перед тем, как провалиться в темноту, я слышу, как он шепчет во сне мое имя.

И я улыбаюсь.

Пять лет спустя

Лондон, июль, центральный корт Уимблдона.

Я сижу в комментаторской кабине и смотрю на корт, на котором мой муж только что выиграл свой пятый Уимблдонский турнир. Рауль стоит на коленях посреди травяного покрытия, закрыв лицо руками и я знаю, что он плачет, потому что сам говорил мне: «Каждый раз, когда я выигрываю здесь, я чувствую себя мальчишкой, который только начал играть». Трибуны ревут, камеры ловят каждое его движение, а я смотрю на него и чувствую, как гордость распирает меня изнутри, смешиваясь с любовью, которая за эти годы стала только сильнее.

— Ксения, — говорит в наушниках режиссер, — мы берем тебя в эфир через минуту. Скажешь пару слов о муже?

Я поправляю микрофон, смотрю в камеру и улыбаюсь. Пять лет назад я боялась даже смотреть в объектив, боялась, что мир увидит меня настоящую, слабую, живую. А теперь мне все равно. Пусть видят и знают, что Ледяная Королева растаяла.

— Добрый день, дамы и господа, — говорю я, и мой голос звучит ровно, но внутри все дрожит от счастья. — Вы только что стали свидетелями исторической победы Рауля Ортиса. Пятого титула на Уимблдоне. Я знаю его не только как великого теннисиста, но и как мужа и отца, и могу сказать: сегодня он выиграл не только для себя. Он выиграл для своей семьи.

Внизу Рауль поднимает голову и смотрит прямо на мою кабину. Я знаю, что он не видит меня сквозь тонированное стекло, но я все равно машу ему рукой, и он улыбается — той самой улыбкой, от которой у меня до сих пор подкашиваются колени.

— Ксения! — кричат журналисты внизу. — Ксения, спуститесь! Скажите пару слов!

Я смотрю на режиссера и он кивает. Я выхожу из кабины, спускаюсь по лестнице, и вот я уже на корте, и Рауль бежит ко мне, и мы обнимаемся посреди этого зеленого поля, под аплодисменты двадцати тысяч человек, и он пахнет потом и травой, а его сердце колотится где-то рядом с моим, и я чувствую себя самой счастливой женщиной на свете.

— Ты сделал это, — шепчу я ему на ухо. — Ты сделал это.

— Мы сделали это, — поправляет он. — Без тебя я бы не справился.

Я отстраняюсь, смотрю на него — мокрого, счастливого, с кубком в руках, и мне кажется, что время остановилось.

— Иди, — говорю я. — Там твои фанаты ждут.

— Ты моя главная фанатка, — он целует меня в лоб и убегает к трибунам, где его уже ждут с цветами и криками.

Я остаюсь на краю корта, смотрю на него и улыбаюсь.

— Мама! Мама!

Я оборачиваюсь и вижу Матвея — он бежит ко мне по трибуне, расталкивая локтями зрителей, с растрепанными черными волосами и огромной улыбкой на лице. За ним идет моя мама, держа в руках сумки и улыбаясь той самой улыбкой, которую я вижу все реже — но каждый раз, когда вижу, у меня на душе становится тепло.

Матвею почти восемь лет. Он высокий для своего возраста, с карими глазами, которые достались ему от отца, и с упрямым подбородком, который достался от меня. Он уже играет в теннис — серьезно, с тренером, три раза в неделю и все говорят, что у него большой талант. Он пока не знает, хочет ли стать профессиональным игроком, но я не давлю. Пусть решает сам. Главное, чтобы был счастлив.

— Ты видела? — кричит он, подбегая. — Папа выиграл! Он выиграл!

— Видела, — я обнимаю его, прижимаю к себе, и он уже почти такого же роста, как я, и мне кажется, что еще немного, и он меня перерастет. — Он молодец.

— Он лучший! — Матвей смотрит на отца, который все еще позирует фотографам, и в его глазах столько гордости, что у меня сердце замирает. — Я тоже так хочу, когда вырасту.

— Ты сможешь, — говорю я. — Если будешь стараться.

— Я буду стараться! Очень-очень!

Мама подходит и обнимает нас обоих.

— Ну что, — говорит она. — Поздравлять пойдем?

— Пойдем, — киваю я.

Мы идем через корт к Раулю, и люди расступаются перед нами, кто-то аплодирует, кто-то кричит наши имена, и я чувствую себя героиней какого-то фильма — счастливого, светлого, с хорошим концом.

Рауль видит нас, бросает кубок в руки помощника и бежит навстречу. Он обнимает Матвея, поднимает его на руки, кружит, и мальчик смеется так громко, что его смех, наверное, слышно даже за пределами стадиона.

— Папа, ты крутой! — кричит Матвей. — Самый крутой!

— А ты мой главный болельщик, — говорит Рауль, ставя его на землю. — Лучший в мире.

Он поворачивается ко мне, обнимает и целует прямо перед камерами, перед всем миром, и я не стесняюсь и не отворачиваюсь. Пусть смотрят и знают, что мы любим друг друга.

— Я горжусь тобой, — шепчу я.

— Я горжусь нами, — отвечает он.

Мама стоит в стороне, вытирает глаза платком, и я подхожу к ней, обнимаю.

— Мам, ты чего?

— Так, — говорит она, всхлипывая. — Радостно. Гляжу на вас и радуюсь.

— Мы тебя любим, мам.

— Знаю, — она гладит меня по щеке. — Я тоже вас люблю. Всех.

Вечером, после церемонии, после интервью, после бесконечных фотографий и поздравлений, мы возвращаемся в отель. Матвей уснул прямо в машине, уткнувшись носом в плечо Рауля, и я смотрю на них и чувствую, как сердце наполняется чем-то теплым и светлым.

— Он устал, — говорит Рауль тихо, чтобы не разбудить сына.

— День был тяжелый, — киваю я. — Для всех.

— Но хороший, — Рауль смотрит на меня, и в его глазах видны усталость и счастье. — Очень хороший.

Мы заносим Матвея в номер, укладываем в кровать, и я стою над ним, поправляю одеяло, глажу по голове.

— Спи, мой маленький чемпион, — шепчу я.

Он улыбается во сне и я выхожу из комнаты, закрывая за собой дверь.

Рауль стоит у окна, смотрит на ночной Лондон, и я подхожу к нему, обнимаю со спины, прижимаясь щекой к его спине.

— Ты как? — спрашиваю я.

— Счастлив, — говорит он. — Как никогда.

— Я тоже.

Мы стоим так молча, слушаем, как город шумит за окном и мне кажется, что время замерло.

— Ксения, — говорит он вдруг.

— Ммм?

— Ты помнишь, что через месяц у нас годовщина?

— Помню. Пять лет.

— Я хочу отметить ее по-особенному. — Он поворачивается ко мне, берет мое лицо в ладони. — Я хочу, чтобы мы снова поженились. Не официально, конечно. А так... по-настоящему. С цветами, гостями и музыкой. Как тогда, в Испании, когда мы тайком сбежали в ратушу.

Я смеюсь, потому что помню нашу свадьбу — скромную, почти тайную, потому что мы боялись прессы, боялись скандалов и всего, что могло разрушить наше хрупкое счастье.

— Ты хочешь устроить шоу? — спрашиваю я.

— Я хочу, чтобы весь мир знал, как я тебя люблю, — говорит он серьезно. — Я хочу, чтобы наша свадьба была красивой и ты была в белом платье. Чтобы Матвей нес кольца и твоя мама плакала от счастья. Чтобы мои родители прилетели из Испании и все наши друзья были рядом. Я хочу, чтобы этот день запомнился нам навсегда.

Я смотрю на него и понимаю, что он прав. Пять лет мы прятались — сначала от прессы, потом от скандалов, затем просто по привычке. А теперь, когда все утихло, когда мир принял нас такими, какие мы есть, когда Матвей подрос и уже не боится камер, теперь можно и отпраздновать.

— Хорошо, — говорю я. — Давай устроим свадьбу. Самую красивую в мире.

Он улыбается, и я вижу, как его глаза светятся.

— Я люблю тебя, Ксения Ортис.

— А я люблю тебя, Рауль Ортис.

Он целует меня, и я чувствую, как его губы теплые, такие родные касаются моих, и у меня сердце замирает, как в первый раз.

Через месяц мы играем свадьбу в Испании, в маленьком городке, где вырос Рауль. Приезжают все — его родители, сестра с племянниками, моя мама, наши друзья по теннису, даже бывшие соперники. Матвей несет кольца на подушечке и улыбается так широко, что, кажется, его улыбка освещает весь мир.

Я в белом платье — простом, элегантном, с открытыми плечами, и Рауль смотрит на меня так, будто видит в первый раз.

— Ты красивая, — говорит он, когда я подхожу к алтарю. — Самая красивая.

— Ты тоже ничего, — отвечаю я, и он смеется, и все гости смеются, мама плачет, вытирая слезы платком, и мне кажется, что это самый счастливый день в моей жизни.

Потом мы танцуем — медленный танец, под старую испанскую песню, которую Рауль выбрал сам. Я закрываю глаза, слушая музыку и чувствуя его руку на своей талии.

— Ксения, — шепчет он мне на ухо.

— Что?

— Спасибо тебе за все.

Я поднимаю голову, смотрю на него, и у меня глаза становятся мокрыми.

— Это ты сделал меня счастливой, — говорю я. — Ты и Матвей. Вы моя жизнь.

Он целует меня, и все аплодируют. Я чувствую, как слезы текут по щекам,и не вытираю их. Пусть текут и все видят, что Ледяная Королева умеет плакать от счастья.

Поздно вечером, когда гости разъезжаются, а мама увозит Матвея в отель, потому что он уже спит на стуле, прижавшись к дедушке, мы остаемся одни.

— Устала? — спрашивает Рауль.

— Очень, — признаюсь я. — Но счастлива.

— Пойдем гулять? — предлагает он. — Ночь теплая и звезды хорошо видны.

Мы выходим на улицу, и я смотрю на небо — оно черное, бесконечное, усыпанное звездами, и мне кажется, что я никогда не видела такого красивого неба.

— Знаешь, — говорит Рауль, беря меня за руку, — когда я был маленьким, я смотрел на звезды и думал, что там, наверху, кто-то есть. Кто-то, кто смотрит на нас и радуется, когда мы счастливы.

— И что, думаешь, он есть? — спрашиваю я.

— Не знаю. — Он пожимает плечами. — Но если есть, то сегодня он, наверное, радуется за нас.

Я сжимаю его руку, и мы идем по пустынной улице, а тишина вокруг такая, что слышно, как дышит ночь.

— Рауль.

— Ммм?

— Я хочу еще одного ребенка.

Он останавливается, смотрит на меня.

— Что?

— Я хочу еще одного ребенка, — повторяю я. — Матвею нужен брат или сестра. Да и нам тоже.

Он смотрит на меня долго, и я вижу, как его глаза наполняются слезами.

— Ты серьезно?

— Абсолютно.

— Ксения... — он берет мое лицо в ладони. — Ты уверена? Это же тяжело. Роды, бессонные ночи, снова все сначала...

— Я знаю, — говорю я. — Но я хочу. Хочу еще одного маленького человечка, который будет похож на тебя или на меня. Неважно. Просто хочу.

Он обнимает меня, прижимает к себе так сильно, что я чувствую, как бьется его сердце.

— Спасибо, — шепчет он. — Спасибо тебе за все.

— Не за что, — отвечаю я, и мы стоим так, под звездами, в маленьком испанском городке, и мне кажется, что время остановилось.

Через год я рожаю девочку. Мы называем ее Евой — в честь бабушки Рауля, которая не дожила до этого дня, но которую он очень любил. Матвей смотрит на сестру и говорит: «Она маленькая и смешная», а потом добавляет: «Но я буду ее защищать. Я же старший брат».

Рауль держит дочь на руках и плачет, не стесняясь, не пряча слез и я смотрю на них и понимаю, что это и есть счастье. Не титулы, не победы, не первые строчки рейтинга, а именно это. Его руки, держащие нашу дочь, глаза, полные любви. Наш сын, который уже строит планы, как будет учить Еву играть в теннис.

— Ну что, — говорит мама, заглядывая в палату. — Показывайте внучку.

— Мам, познакомься, — говорю я. — Это Ева.

Мама берет девочку на руки, смотрит на нее, и я вижу, как ее губы дрожат.

— Здравствуй, малышка, — шепчет она. — Здравствуй, родная.

Я смотрю на них и чувствую, как слезы текут по щекам. Рауль подходит и тепло обнимает меня.

— Ты как? — спрашивает он.

— Счастлива, — говорю я. — Очень.

— Я тоже, — он целует меня в висок. — Спасибо тебе.

— За что?

— За наших с тобой детей и нашу прекрасную и счастливую жизнь.

Я закрываю глаза и чувствую, как его рука сжимает мою.

И я знаю, что все будет хорошо, потому что мы вместе и мы одна команда. Потому что любовь — это главный трофей, и мы его уже выиграли.