— Не возьму! Хоть вы мне этой медяшкой весь склад обвешайте!

Голос Архипыча долетел до меня от самых ворот. За полмесяца торговой должности старик выучился орать так, что чайки снимались с частокола.

Я как раз шёл к торговому двору мимо новых пакгаузов, хрустя под ногами снегом и вдыхая морозный воздух. После долгой ситкинской туманной хмари молодое тело морозу только радовалось: щёки горели, шаг пружинил. Зима спохватилась ровно через неделю после того, как «Эбигейл» увезла мой лёд за море, и Ново-Архангельск за эти две недели сильно переменился. Частокол, наконец, замкнули, над крышами тянулись дымы, между домами протоптали тропинки, у ворот скучала охрана. Выпал, наконец, первый снег, а отмели у берега прихватило первым ледком.

Спасибо, погода. Очень вовремя.

Дела, впрочем, шли отлично. Зерно приняли и заперли в амбары — Баранов над ведомостью едва не пел. Картечные патроны Архипыч отстрелял ещё до морозов: на полусотне шагов пуля с тремя картечинами дырявила доску так, что старик перекрестился и запер их отдельно ото всего. А ромовая торговля развернулась — куда там ярмарке.

Зима только началась, а четверти запасов рома как не бывало. Люди Каунхана приходили снова и снова, за ними потянулись другие кланы — и каждый новый оставлял аманата, а то и двух. Аманатов мы держали без цепей, прилично кормили, с роднёй видеться не мешали. Родня разносила по берегу: русские слово держат. Слух работал лучше грохота пушек, и в Ново-Архангельск потянулись разные прибрежные племена. Только племя Котлеана упорствовало.

Но меня огорчало одно: русских пленных как не было, так и нет — загул на том берегу шёл, судя по всему, третью неделю. Я обещал, что без сведений о них цена вырастет, — и цена росла. Сначала бочка стоила шестнадцать добрых шкур и шесть скверных. Потом стала — двадцать и восемь. Теперь — двадцать четыре и девять. Плати или иди домой.

Ну, они и платили.

Вот и сейчас возле склада стояли люди Каунхана, — десятка полтора. На расстеленных циновках лежал мех, и даже издали было видно: маловато. Кусков ворошил шкуры с лицом человека, которого пытаются обмануть с самого рождения.

— Вот, батюшка граф, полюбуйтесь, — Архипыч ткнул пальцем. — Каланов добрых — восемнадцать всего. Остальное — рвань да сухопутные меха.

Несортового меха натащили от души: медведи, рыси, две росомахи. Рядом — связки юколы, мешочки сушёной ягоды. Кусков переводил всё это в шкурный счёт, шевеля губами, и выходило, что на бочку они не набирали.

— Пропились, — сказал он мне вполголоса. — Вчистую пропились. Вот и скребут по сусекам.

И тут вперёд вышел молодой воин — тот самый, с простреленным нагрудником. Сняв нагрудник через голову, он шагнул к циновке, положил его поверх мехов.

И посмотрел на меня так, будто спор окончен, а мы ещё и сдачу должны.

Тлинкиты разом замолчали. Все, даже те, что переругивались у бат, теперь стояли и смотрели на меня.

А я все никак не мог взять в толк — а что они от меня ожидают? В этой пластине фунтов пять, от силы — шесть. Красная цена цене этой дырявой медяшке — рубля два-три. Против каланьей шкуры даже плохонькой— смех один.

Только пятнадцать вооружённых индейских мужиков ни хрена не смеялись.

— Что смотрите, ваше сиятельство? Медь у них — первое богатство, — негромко сказал Мезенцев за моим плечом. — Тут исстари так повелось: железо у них пришлое, от белых, а медь — своя, старая. Для колоша его медная пластина — что у нас родовое серебро.

— Верно, — буркнул Кусков. — Мы и сами медь в обмен пускаем. Только наша цена ихней не родня: у них за медь — как у нас за золото.

Гм. Стало немного понятнее. Парень выложил на циновку не три рубля лома, а самый что ни на есть родовой капитал — с дырой от моей пули вместо пробы.

Я взял нагрудник, взвесил на ладони, провёл пальцем по рваному краю. Обидеть его сейчас было проще простого — и дороже всего.

— Переведи, — сказал я Тыгаку и протянул медь обратно, обеими руками, как подают саблю. — Эту вещь оставь себе. Родовую медь на ром не меняют — за неё твои предки платили. А своей медью лучше выкупите наших людей. Ром вы всё равно сами выпиваете — потому и цена растёт.

Тыгак переводил долго. Парень слушал, не двигаясь. Потом принял нагрудник — обеими руками, как я подавал, — и надел. Старейшина каркнул что-то своим, и к циновке полетели остатки: ещё юкола, ещё ягода, две рысьи шкуры, которые до того придерживали.

Кусков считал безжалостно. Одну шкуру перевёл из добрых в скверные, юколу брал по весу, ягоду нюхал из каждого мешочка. Наконец кивнул Архипыча. Бочку выкатили по жердям, и, пока её грузили в бату, я сказал вслед:

— Вернётесь без наших людей — дешевле уже не будет.

Обещать нам ничего не стали. Погрузились и отгребли.

Под конец торга подошёл Баранов и стоял теперь рядом, глядя батам вслед.

— Неладно получается, Фёдор Иванович, — сказал он.

— Что именно неладно? Мех — вот он. Аманаты — вон сидят, целые.

— То и неладно. — Баранов кивнул на уходящие баты. — Каунхановы люди аманатов дали, мир держат, торгуют честно. А мы их за это спаиваем. Котлеан же — вон, за проливом. Сидит трезвый и силу копит. Его люди рома в глаза не видали. Выходит, друзей гноим, а врага бережём.

Я попробовал отбиться от гнусного навета:

— Мирные кланы несут мех. Аманаты — верный залог. Соседи глядят и видят: с русскими можно иметь дело. Верное же дело, Александр Андреевич! Политика!

— Политика, — согласился Баранов. — И инструмент знатный. Только работает не на ту сторону! Пленных как не было, так и нет: Каунхан с каждой бочкой беднее, а Котлеан — он слабее не делается.

Поразмыслив, я решил, что он прав, и перевёл разговор:

— Тогда объясните другое. Малый этот с нагрудником. Кусков говорит: медь у них — что золото. Откуда ж она к ним идёт, коли своей тут нет?

— С севера, от медновцев — атна они себя зовут. — Баранов повернулся ко мне. — Сами к себе никого не пускают, а медь колошам продают. Те её по всему берегу развозят — посредники. За медь берут железо, ткань, котлы. А британцы, прости господи, и ружья с порохом дают. Мы — нет!

— И почём тут медь ходит?

— На алтын медью можно шкурок на цельный рубль накупить, — сказал Баранов со вкусом, как приговор зачитал.

Я мысленно присвистнул. Один к тридцати, вот это ни хрена себе! Даже в девяностые, когда совершались самые безумные сделки, с такой маржой открывали банк. Правда, здешним вкладчикам пришлось бы наливать ром и держать их в аманатах.

— Так скупайте медь. Хоть корабельную казну выгребайте.

— Считали уже, — Баранов махнул рукой. — Доброе железо в глубине ещё дороже стоит, а весу в нём против цены меньше. Железом менять выгоднее, навару больше.

— Тогда зачем вам Медная река? Вы же от неё который год не отступаетесь.

Баранов вздохнул.

— Зверь уходит, Фёдор Иванович. Сами же говорили: калан не вечен. А Компания одним каланом жива. Завтра меня пайщики спросят: «Где выплаты?» А я в ответ что, руками разведу?

— Понимаю. Сам о том же вам говорил.

— Ну вот! Медь же… коли самородки в торгу не переводятся — значит, где-то лежит целая гора руды. Я и мастеров медного дела сюда заманил, двоих: руду сыщут, выплавят, огнём очистят. Всё есть… Хода нет. Не пускают нас атна к себе. Один человек туда сходил и живым вернулся — да и тот едва ноги унес.

Ага, вот в чем дело: не пускают. Значит, есть дверь, перед которой все топчутся, — а тот, кто её откроет, соберёт кассу за вход.

— Опять же, граф, взять того же Котлеана с его племенем. Он ведь чем силён? Не только ружьями. Он на торговой дороге сидит: всё, что идёт с глубины на берег, идёт мимо него, и он с этого кормится.

Вот тут меня заело. Идея перехватить торговый путь у прямого врага — эту уже не про деньги, а про выживание.

— Значит, нам надо заняться этим вплотную! Надо искать выход на медные рудники, а заодно — союзников. Тех, кому Котлеан поперёк горла. Выйти на этих «атна» напрямую, в обход колошских перекупщиков: наше железо и ткань — на их медь и мех. Заодно про наших пленных спрашивать — торговые дороги вести разносят лучше почты. А там поглядим, кто из глубинных с Котлеаном не в ладах.

Баранов слушал молча — только губы шевелились, как над ведомостью.

— Складно, — признал он наконец. — Только атна не одно племя, а десять. С одним родом сговоришься — другой обидится. Котлеан ждать не станет, пока вы у него дорогу из-под зада вынимаете. А главное — ходил уже человек. Насилу ноги унёс.

— Вот его мне и давайте.

— Дам. А допрежь того поглядим, что мы этим атна дать-то можем. С пустыми руками к ним и соваться нечего.

— Отлично. А что ценят атна?

— Да что все, то и они ценят! Железо доброе. Ткань, котлы, табак. Ружья с порохом — первым делом, да этого не дадим. Ну и ром, конечно, пьют, не хуже колошей.

— Железа у нас сколько?

— Привозного — кот наплакал, и всё расписано. Топоры лесорубам, инструмент плотникам, корабельное не тронь.

— А своё варить пробовали?

— Пробовали, да не сильно что выходит. Сейчас покажу….

Баранов кликнул человека, и со склада принесли тесло. Рабочая кромка была замята и завёрнута, будто им тесали не бревно, а гранит.

— Вот всё наше железо, — сказал он с отвращением. — С виду инструмент, а в деле горе. Руду берём болотную, варим сами. Крица выходит, а доброго железа не выходит. Кузнецы привозное чинить горазды, а своего сварить не умеют.

— Баба ухватом в печи шевельнёт — ухват и гнётся, — добавил Кусков. — Хоть плачь.

Я повертел тесло. Поплавский внутри честно доложил всё, что помнил о металлургии: «я ни хрена не знаю». На «ни хрена» его инженерное образование заканчивалось.

Ладно. Не боги горшки обжигают — боги нанимают горшечников.

— А отчего железо такое плохое? Может, руда скверная? Или плавить не умеете?

— Того и другого понемногу, — Баранов забрал у меня тесло, поскрёб ногтем замятую кромку. — Руда у нас болотная, дерновая — ржавец по-простому. Руда, что говорить, не из знатных. Да только на Руси из того же ржавца мастера доброе железо варят — умеючи. Стало быть, не в одной руде дело.

— А берёте где?

— Известно где — в болоте. Летом туда не сунешься, топь. Зимой иное дело: мороз болото скуёт — снимай дёрн да режь руду, как хлеб краюхами. Я и прикидываю который день: посылать людей на ржавец, не посылать… Руки-то все при деле, каждый мужик на счету.

Прикинув, я решил, что пожалуй, этот самый «ржавец» стоит запасти. Руда лежит даром, мороз работает на нас бесплатно, а железо — это и свой инструмент, и товар для атна. Пусть варить научимся хоть к осени — сырьё должно копиться уже сейчас. А не научимся — тоже ничего. Все равно загоню лохам каким-нибудь. Где наша не пропадала!

— Тогда так. Пока зима, добывайте эту руду, сколько подымете, да и складывайте под навес. Только кладите раздельно, где какая взята, — чтоб знать, которая добрее. Пока болота стоят, добудем руды побольше, угля нажжём, а летом станем думать, как из неё доброе железо сварить.

— Людей нет, — привычно сказал Баранов.

— Много и не надо. Малую артель — из тех, кто с частокола освободился.

Кускову поручили сыскать места, отобрать людей и поставить старшого — чтоб добыча не обернулась очередной каторгой без счёта и толка. Хозяйствование я любил именно в таком виде: утром придумал — к вечеру поручил.

— Теперь дорога, — сказал я. — Нужно судно до тех берегов. Собаки и нарты. Проводник. Толмач. И товар для первого раза. Хочу я проехаться по окрестным селениям, против колошей народ поднять, да и насчет этих медных залежей потолковать!

— Толмача нет, — извиняющимся тоном ответил Баранов. — Язык у атна такой, что и Тыгак плюётся. Не колошская речь, вовсе другая.

— А тот ваш человек, что ходил и вернулся?

— Баженов, Семён. Он по-ихнему малость разумеет, — встрял в разговор Кусков. усмехнулся в бороду. — Он ведь с Медной реки не один пришёл, а с бабой. Она его и выучила. Теперь венчанная жена ему. Тут они, на Ситке, зимуют.

— Зовите завтра же.

— Позову. — Баранов поскрёб подбородок. — А судно… «Елисавету» ждём, с Кадьяка. Ежели не застряла — со дня на день покажется. Её лейтенант Сукин ведёт.

— Тот самый?

Фамилию эту забыть было невозможно при всём желании. Сукина мне ещё с осени сулили — в помощь по батареям, а я все никак не мог его выловить.

Между тем, если я поеду в экспедицию, заместитель мне крайне нужен. Конечно, навряд ли зимой кто-нибудь сюда припрется, но кто знает…

— Тот. Вот вам разом и судно, и батарейный помощник.

Баженова привели назавтра, к полудню, в контору Баранова — туда, где на столе лежала грубая, в полпальца врисованных заливов, схема побережья.

Мужик оказался средних лет, крепкий, с загорелым, изрезанным ранними морщинами лицом. Вошёл, степенно, с достоинством поклонился, сел, куда показали, руки положил на колени. Из тех, кто слова не боится, но и лишнего не даст.

За ним в контору скользнула женщина — и встала у двери, у самого косяка, будто её тут и нет. Невысокая, крепкая, скуластая. Юбка суконная, платок ситцевый, а поверх — парка мехом внутрь, по подолу расшитая иглами дикобраза. В тёмных косах медные кольца. В ушах медные подвески. На запястье гнутый медный браслет. Ходячая ярмарка меди. Я ещё слова не сказал, а уже знал, откуда она родом.

— Жена моя, — ровно сказал Баженов. — Дарья. По-ихнему Цедина. По-русски мало говорит.

Дарья чуть наклонила голову и осталась у двери.

Про приключения я расспрашивать не стал. Спросил про дело: где видел медь, кто ею торгует, сколько шёл, где высаживаться, что берут тамошние люди, и кто его хотел убить.

Отвечал он медленно, взвешивая. Где не знал — так и говорил: того не ведаю.

— Вёрст сотен пять прошёл, может и больше. Медь у всех: у кого кольцо, у кого пластина, у тойонов — щиты целые. Большая медь — в верховьях, далеко. Слыхал и про ближние места, к морю. Проверить не поспел.

— Почему?

— Резать меня собрались, — сказал он спокойно, как о дожде. — Один тойон посулился показать, где медь лежит. Образцы мои забрал, а после удумал кончить меня. Чтоб я, значитца, других не привёл.

— За что так?

— А за то, ваше сиятельство, что им медь — первое богатство. — Баженов впервые подался вперёд. — Одна у них торговля: эти самые корольки медные. Ну а коли русские сами место найдут — они без торговли останутся. Потому чужого, что про медь расспрашивает, там режут раньше, чем он до места дойдёт. А придёте с солдатами — будет война со всеми родами разом.

— А ушёл-то ты от них как?

Баженов на миг глянул на дверь. На жену.

— Добрые люди упредили.

Понятно. Вся история, без романов.

— По-ихнему сколько разумеешь?

— Мало-мальски. Поздороваться, о простом сторговаться. Дарья учила. Мудрёный разговор не сдюжу.

— Зато вдвоём сдюжите, — сказал я и покосился на дверь.

Дарья глядела в пол. Баженов сжал лежавшие на коленях руки — и не ответил.

— А теперь слушай, Семен Батькович, зачем зову. Мне надо открыть торговую дорогу. Малым отрядом, с товаром: железо, ткань, подарки. Про медные места — ни слова, ни в первый день, ни в десятый. Сначала понять, кто с кем в родстве и кто с кем в ссоре. Найти тех, кому колошские перекупщики поперёк горла. Предложить прямой торг, а если дело пойдет — то и союз против Котлеана. А еще и искать наших: говорят, одна баба и двое мужиков проданы куда-то за большую реку, а куда дальше — никто не ведает. Глубинные дороги вести разносят лучше почты.

Баженов думал долго. Потом спросил то, что надо было спросить:

— А коли они железо ваше возьмут, а воевать за вас не захотят? Им Котлеан не сват…. Да ведь и вы — не брат.

— И не надо воевать. Для начала пусть с Котлеаном не торгуют: на себя всю негоцию перевести надо. Мех несут нам, а не перекупщикам. Укроют моего человека, коли прижмёт. Война — услуга последняя, Семён. Сперва покупают дружбу помельче.

— Это можно, — согласился Баженов. — Это по-ихнему.

— А кто поедет-то? — Баранов, слушавший от печи, шагнул к столу. — Уж не сами ли, Фёдор Иванович?

— Сам.

— Ну уж нет! Крепость на ком? Батареи на ком? Вам тут сидеть надо!

— Александр Андреевич. Баженов дорогу знает, а обещать ничего не может. Пошлём приказчика — кто с ним говорить станет? Товаром распорядиться, условие переменить, слово дать — это всё моё. И спросить потом, ежели обманут, — тоже моё. Вожди нюхом чуют, кто пришёл: хозяин или посыльный. К ним должен прийти человек, который может обещать.

Внутри, признаться, оба моих жильца для разнообразия сошлись. Поплавский видел суть: медь, мех, железо, дорога в обход всех посредников. А Федькина кровь просто хотела туда, где опасно и куда никто ещё не совался.

Баранов поворчал ещё — про батареи, про весну, про «А ежели что случится?» — Но все же затею одобрил. Дал срок: к весенней воде я должен быть в крепости. Людей брать самых нужных, гарнизон не оголять. И бумагу составить, самую настоящую: он, правитель, меня упреждал, а я, граф Толстой, пошёл своей волей.

— Компания спросит — а у меня отписано, — объяснил он без малейшего смущения.

Ну что, молодец. Одобряю.

Баженов выставил свои условия:

— Отряд малый, не боле десятка. Про землю и захват — ни слова. Про медь не спрашивать, покуда сами не покажут. Вперёд меня к чужим не соваться. И первый разговор — мой: кому что говорить, кому что дарить, я скажу.

— Принято. Всё, кроме одного: последнее слово — моё.

Баженов посмотрел на меня, на Баранова, снова на меня.

— На то вы и граф, — согласился он.

Оставалась дорога по тамошним снегам. Ответ был известен: собаки. Упряжки и нарты, которых в Ново-Архангельске не водилось: алеуты особо по земле не промышляют, это народ, целиком привязанный к морю.

Делать было нечего, и я послал за Тыгаком: пусть скажет колошам — граф покупает две упряжки с нартами и платит хорошо.

Знал бы я, что из этого выйдет, — формулировал бы аккуратнее….

Новость уехала с очередными ромовыми батами. А через день меня разбудил вой. Многоголосый, тоскливый — будто за частоколом хоронили вожака стаи.

К воротам согнали, по-моему, всех собак с юго-восточной Аляски! Буквально сотни псов, привязанных к кольям, к нартам и друг к другу: старые, молодые, ездовые, охотничьи и просто лишние. Всё это мохнатое счастье выло, грызлось, рвалось с ремней и валило сложенные у склада шкуры. Нарт пригнали добрых полтора десятка, и возле каждой стоял хозяин, уверенный, что его псарня тянет никак не меньше бочки отменной огненной воды.

Архипыч метался вдоль этого зоопарка, прижимая к груди связку ключей.

— Уберите псарню от казённого добра! Батюшка граф, да что ж это! Вы же две упряжки просили!

— Просил.

— Они, видать, решили, что ваше сиятельство здесь, прости Господи, собачье царство основывает!

Люди Каунхана тем же заходом привезли очередной мех за ромом — и с ходу попробовали засчитать собак в бочковый счёт: псы, мол, знатные, добавь бочку.

Бочку! За саночки и свору бобиков! Наглость — второе счастье, но не за мой счёт.

Порядок я навёл быстро. Мех за ром — по нынешней цене, отдельным счётом. Собаки и нарты — отдельным. За старых, больных и дурных не плачу вовсе. И лишней бочки за то, что псов много, не будет: я собак покупаю, а не псарню содержу.

Платил, понятно, ромом — чем же ещё, другой валюты этот берег пока не имел. Сговорились отдать бочку за три своры с тремя нартами. Дикари пошумели, но согласились.

Выбирали втроём: Баженов, Тыгак и Кусков. Баженов щупал псам лапы, смотрел зубы, гонял на ремне по кругу. Тыгак заключал коротко:

— Этот — плохой. Кусать.

— Этот — сильный. Бежать долго.

— Нарты старые. Ломаться.

Попутно выяснилась и родословная товара: своих ездовых у береговых колошей отродясь не водилось — и собак, и нарты они сами выменивали у глубинных народов.

Сукины дети. Даже собак мне продавали через прокладку. Прям как в Москве в 94-м: денег ни у кого нет, один сплошной клиринг с бартером.

Взяли три полные упряжки и четырёх запасных псов, две нарты покрепче и одну грузовую постарше — Баженов сказал, сойдёт. Плюс запасные полозья и упряжь выторговал отдельно, сверх счёта.

Отвергнутые владельцы шумели и требовали рома хотя бы за то, что пришли. Архипыч стоял насмерть.

В разгар торга у лучшей нарты обнаружилась Тея. Она обошла её кругом, села, примерилась и объявила:

— Эта — моя. Кататься. С горы. Как волокуша, только хорошая.

— Да ты што, охальница! — охнул Архипыч. — Она казённая! Его сиятельству для походу!

— Поход — потом. Гора — сейчас!

— Ваше сиятельство, извольте же ее унять! Она сейчас и собак запряжёт!

— Обязательно запряжёт, — согласился я. — Но не этих и не сейчас.

Тея вылезла из нарты. Отступила — но, судя по задорному виду, не сдалась.

Стало быть, сани у моих жён из головы не выветрились. Зима обещала быть весёлой.

И тут с частокола заорали:

— Пару-у-ус!

Берег снялся с места, как всегда при этом крике. Из снежной мороси на входе в бухту медленно вылепился парус. Баранов глядел из-под руки долго, до слёз на ветру, потом выдохнул:

— «Елисавета». Всё-таки дошла.

«Елисавета» тяжело шла к берегу. Выглядел корабль не очень: борта у ватерлинии обросли грязным льдом, парусина пестрела заплатами, снасти обвисли от изморози. Но шла умно. Паруса убирали вовремя, люди на реях не суетились, и якорь лёг ровно там, где Баранов сам велел бы встать. Кто бы ни стоял на шканцах, дело своё он знал.

— Довела, матушка Богородица, — Баранов стянул шапку и перекрестился. — Ну, теперь заживём.

Берег уже гудел: от складов бежали к пристани, сталкивали лодки, кто-то орал про амбары. Второе судно за месяц — по ситкинским меркам просто навигационный бум.

Шлюпка отвалила от борта, едва загремела якорная цепь. На гальку сошёл офицер — молодой, года двадцать четыре, тёмный от ветра, в шляпе, сдвинутой с гонором. Флотский гонор вообще виден издали, раньше лица.

— Лейтенант Сукин. «Елисавета» с Кадьяка. Судно цело, груз в сохранности, людей не потерял, — доложил он так, будто отдавал долг трактирщику.

Баранов подождал продолжения. Продолжения не последовало.

— Мы вас, Иван Андреич, ещё по осени ждали.

— Обследовал острова. Искал гавани для Компании. Погода стояла дурная, рангоут требовал починки.

Слова он ронял скупо, по одному, и вообще стоял с видом «как вы мне все надоели». Ох, не люблю я таких типчиков. Ох, не люблю!

— Где ж искали? Какие места описали?

— Изложу в своё время. Журнал на судне.

— Так пошлите за журналом.

— Александр Андреевич. — Сукин качнулся с пятки на носок. — Я корабль привёл. Не разбил, людей не поморил. Остальное — когда судовые дела позволят. Сейчас мне разгружаться и ставить команду на ремонт.

Дерзко. Но, зараза, по существу: корабль-то вон он, стоит. По здешним местам, где суда бьют о камни чаще, чем посуду, — уже характеристика.

Баранов проглотил и это. Куда денешься: других офицеров у Компании нет, других судов, считай, тоже.

— Ремонт — дело доброе. Судно к выходу готовить надо: граф с отрядом на материк пойдёт, дорога зимняя, спешная.

Сукин ожил. Повернулся ко мне, окинул взглядом — титул он в этом взгляде уместил куда-то между балластом и грузом пассажирским.

— Наслышан про ваш провиант, ваше сиятельство. Команде после перехода положено усиленное довольствие: работы на морозе, люди измотаны. Крупа крупой, а без рома на холоде матроса не удержишь. Здоровье людей — забота командира. Сколько бочек отпустите — распределю сам.

Вот так. Про рангоут — сквозь зубы, журнал — потом, а ведёрный счёт рому у него был готов, похоже, ещё до якоря.

— С ромом заминка, лейтенант. Ром в Ново-Архангельске не компанейский.

— А чей же?

— Мой. Весь, до последней бочки.

Сукин оглянулся на Баранова. Тот развёл руками.

— Компания, полагаю, выкупит потребное…

— Не выкупит. Ром — товар меновой, за него мех идёт. Переводить его на пьянки я не стану.

— Зерна дам, — вставил Баранов примирительно. — Рису, кукурузы, солонины. Только всё под запись: сколько, кому, под какую работу. Порядок таков.

— На судне распоряжается командир, — отрезал Сукин. — А не береговые сидельцы с ведомостями.

— Распоряжайтесь на здоровье, — сказал я. — Только сперва получите то, чем собрались распоряжаться.

Лейтенант смерил меня взглядом — так, наверное, прикидывают осадку чужого судна: сколько груза и где предел. Что-то он для себя понял, потому что козырнул — на волос ниже положенного — и пошёл к шлюпке.

— Постойте! — окликнул Баранов. — Вы ведь графу в помощники по батареям обещаны, ещё с осени!

— Сначала судном распоряжусь, — не оборачиваясь, ответил лейтенант.

Запрыгнул, зычно приказал «Греби!», и шлюпка пошла к «Елисавете». Вот сукин сын это Сукин!

Баранов рядом сопел, как самовар перед закипанием.

— И на Кадьяке так же разговаривал. С конторою разругался, приказчика с борта согнал… А все одно терпим-с, Фёдор Иванович. Некем менять.

Я смотрел шлюпке вслед. Навидался я таких в девяностые: руки золотые, машину водит — любо-дорого, но к кассе подпускать нельзя. Оставишь на подобного типчика магазин — вернёшься к пустым полкам и честным глазам. А мне, уходя в поход, надо на кого-то оставить батареи.

Похоже, придется мне вплотную заняться этим морским сукиным сыном!

Наутро я вышел к нартам, готовый овладевать наукой каюра. Ожидалось что-то знакомое: сани, вожжи, сел да поехал — эка невидаль после «гелендвагена» по встречке след-в-след за «Скорой».

Ага, щас. Вожжей — не было. Нарты ничем не управляются! Вообще.

Вместо них передо мной кипела живая куча: собаки путались в постромках, грызлись, гавкали, огрызались, вертелись и рычали. Одна деловито жевала ремень постромок, а самая шустрая уже неслась по кругу с рукавицей Архипыча в зубах.

— Отдай, ирод! — Архипыч гнался за ней, оскальзываясь. — Отдай, нечистая сила! Не мое, казённое!

Рукавица, конечно, была его собственная, но в минуту скорби старик всё имущество называл казённым.

— Батюшка граф, — он остановился, отдуваясь, — да что ж это за войско без начальства? Перво-наперво сыскать у них главного. А остальных — выпороть, чтоб чин знали!

— Ты предлагаешь пороть личный состав до знакомства?

— А как же-с! Порядок наперёд знакомства идёт!

— Страшный ты человек, Архипыч! Хорошо, что ты мой камердинер, а не управляющий в тамбовском имении!

Тыгак, не слушая нас, молча брал псов за загривки и расставлял по местам.

— Вожак — вперёд. Умный. Дорогу знать, — ронял он. — Эти — сзади. Сильные. Плохой собака — середина. Лениться — кусать ноги.

— Всё так, ваше сиятельство, — подтвердил Баженов. — Впереди самый разумный идёт, у нарты — самые крепкие. Молодые промеж них науку перенимают. Стая сама за порядком глядит: замешкался кто — соседи его зубами поправят.

Нормально. Идеальная вертикаль: начальник бежит первым, подчинённые кусают его за пятки, а главный акционер орёт сзади, свято уверенный, что главный тут он.

Видал я такие конторы. Даже, собственно, владел парочкой.

Баженов показал команды — трогай, стой, право, лево. Слова были короткие, гортанные, из глубинных наречий.

— Вы звук запоминайте, а не букву. Собаке слово без надобности — ей голос надобен. И упаси вас бог орать три приказа разом: она первый исполнит, второй не поймет. А на третий, глядишь, обидится.

Тут прибыл бабий десант. Тея — закутанная до глаз, но с ходу рванула к нарте:

— Я еду!

— Але, осади! Это тебе не лодка.

— Волокуша тоже была не лодка. Хорошо ехала!

Моана подошла степенно, в меховой рубахе, и села в нарту без единого слова — так, как садятся люди, чьё решение обсуждению не подлежит.

Архипыч ахнул:

— Государь мой! Эти звери и пустые сани через силу терпят! А вы на них цельный гарем грузить намерились!

— Грузим, — решил я. — Какой же праздник без женщин. Становись помощником, Архипыч.

— Я⁈ Я к лошадям от рождения приставлен, а не к псам поганым!

— Считай повышением. Был при конюшне — стал собачий департамент.

Старик перекрестился, помянул грехи наши тяжкие и полез в нарту с лицом человека, всходящего на эшафот.

Я встал на полозья. Баженов указал на тормоз — железную скобу под ногой:

— Вот ваша главная команда. Остальные — баловство.

Собаки стараниями Баженова уже стояли смирно и делали вид, что они — хорошие песики. И только я набрал воздуху для гортанного слова, как Тея вытащила из рукава кусочек юколы и показала вожаку.

Твою мать! Упряжка рванула так, что мир дёрнуло.

Архипыч не успел сесть — повис на борту, загребая валенками снег. Я заорал команду — и, видимо, не ту: собаки поняли её как «наддай». Моана замахала рукой, то ли командуя, то ли крестясь по-своему, и локтем сбила меня с ритма. Я надавил тормоз — не той ногой, не туда, — и нарты пошли боком, как баржа на течении.

Поворот. Сугроб.

Дальше всё было быстро: я — через передок, Архипыч — поверх меня, жёны — куда-то в белое колючее месиво, а собаки с пустой нартой ушли ещё саженей на двадцать и стали, оглядываясь: чего, мол, бросили-то? Весело ж было! А вожак, гад, еще и зевнул так вызывающе: мы, мол, таких ездоков каждый день по утрам на завтрак хаваем.

Из сугроба выкопалась Тея:

— Ещё!

Моана вылезла молча, сгребла снегу и швырнула в меня, будто я виноват! Последним воздвигся Архипыч: весь белый, шапка на ухе, борода в снегу, чисто дед-мороз после запоя, он шкандыбал за нами и причитал в голос:

— Всё-с! Отслужил! Увольте от этого лиха! Дайте помереть тихо, по-христиански, на печи, а не по-собачьи, вверх тормашками!

Тут я просто, аки конь, взоржал. В пятьдесят три после такого кувырка я бы неделю ходил боком и вёл переговоры с позвоночником. В двадцать один — снег за шиворотом бодрил лучше шампанского. За одно это стоило умереть, даже в такой дыре как Камбоджа.

Пока Баженов возвращал упряжку, началось братание. Один пёс повалил Моану обратно в сугроб и вылизал ей лицо — та хохотала и отбивалась. Другой, тот самый вор, подкрался и унёс у Архипыча вторую рукавицу. Тея влезла в запасную шлейку и объявила:

— Я сильная. Побегу с собаками!

— Стоять в строю, — скомандовал я и повернулся к Архипычу: — Право! Стой! Молодец, старик. Получишь юколу.

— У вашего сиятельства, — с достоинством отвечал он, выковыривая снег из бороды, — и без собак слуг довольно-с. Извольте псами командовать, а я человек крещёный.

Баженов балаган прекратил. Согнал лишних, поставил меня на полозья и взялся учить всерьёз: как стоять на одном полозе в повороте, как переносить вес, когда соскакивать и бежать рядом на подъёме, как не дёргать тормоз без нужды.

— Нарта не телега, ваше сиятельство. Она живая. С ней уговариваться надо, а не понукать.

Вторая попытка вышла лучше — ровно до середины круга, где моя упряжка углядела чужую и решила выяснить, кто на этом берегу хозяин. Свалка получилась знатная. Мы с Архипычем растаскивали постромки, Баженов раздавал подзатыльники по-хозяйски, без злобы, жёны держали смирных псов — и больше мешали.

Тыгак оглядел всех и вынес приговор:

— Люди — много. Ум — мало.

На третьем круге все сошлось. И стронулся без рыбки, и поворот прошёл лихо, на одном полозе, затем притормозил у спуска и вернул нарту к месту, не потеряв ни одного пассажира. До настоящего каюра мне было как до Кантона пешком, но убиться я теперь мог только с усердием.

И собак я к вечеру видел уже иначе. Не свору бобиков — команду, которую подбирают, как экипаж: вожака не заменишь первым встречным, кормить их в дороге надо лучше людей, запасная упряжь весит столько же, сколько ружьё, а ссора в стае посреди перехода — это стоянка до вечера. Вот тебе и саночки.

Вернулись мы в сумерках, голодные, как та упряжка. Архипыч, прихрамывая, шёл впереди и вслух прикидывал, которого угодника благодарить за чудесное спасение.

— Завтра о еде думать будем, — сказал Баженов. — В настоящей дороге кашей вас никто кормить не станет. Тут пеммикан ихний нужен.

Моана обернулась:

— Пеммикан? Кто такой? Его едят — или он ест?

Ответ на Моанин вопрос ждал нас назавтра, в тёплой поварне, где на большом столе разложили всё мясное богатство Ново-Архангельска: сушёную оленину, вяленые куски прошлогодней заготовки, горшки с жиром, мешочки мороженой ягоды.

Короче, оказалось, что этот «пеммикан» — такой типа паштет из мяса и ягод. Индейцы его всегда берут в дорогу, он хранится хорошо и нажористый.

— Пеммикан ихний в пути — первое дело, — подтвердил Баженов. — И сытный, и скорбут не возьмёт. Фунт эдакого харча трёх фунтов иного стоит.

Только приготовить его оказалось сложнее, чем настоящий плов.

Осмелевшая Дарья шла вдоль стола, сортировала, и мясное богатство таяло на глазах. Брала кусок, мяла в пальцах, нюхала, ломала на сгибе, и почти все браковала:

— Котёл.

— Котёл.

— Дорога.

Кучка «дорога» выходила обидно маленькой. Анна Григорьевна поспевала следом и переводила приговоры на хозяйственный язык:

— Жирное в дорогу нельзя — прогоркнет. Недосушенное — заплесневеет. Это всё в котёл годно, а в путь — только сухое да постное.

Спорить с Дарьей никто не пытался. По-русски она говорила два слова из десяти, но у стола распоряжалась, как Баранов на приёмке зерна: жена Баженова знала это дело лучше всех в крепости, и все это поняли за первые пять минут.

Постепенно дело наладилось: сухое мясо ломали и толкли в деревянных ступах почти в порошок, жир перетапливали и снимали дочиста. Ягоду молола Тея — с таким усердием, что брызги летели до потолка. Потом Дарья мешала мясную пыль с горячим жиром и утаптывала месиво в кожаные кишени — плотно, кулаком, без единой пустоты.

Архипыч толок оленину и комментировал:

— Замазка-с. Чистая оконная замазка. У нас этакой дряни старому псу стыдно в миску класть… Прости Господи, чистое наказание за грехи наши…

— А ты попробуй.

Старик отщипнул, пожевал. Помрачнел. Пожевал ещё.

— Есть можно-с, — признал он с достоинством. — Коли смерть совсем близко.

Моана запустила пальцы в мясной порошок и не поняла главного:

— Почему не есть сейчас? Почти вкусно.

— Ягоды мало! — вставила Тея. — Больше ягоды — будет совсем еда!

— Не еда, — отрезала Дарья. — Сила.

Заглянувшая Анна Григорьевна развернула:

— Это не лакомство, девоньки. Оно должно год лежать и не портиться, на морозе камнем не стыть, места брать мало. Его в дороге по горсточке едят — и весь день идут.

Тушёнка по-дикарски, подумал я, глядя, как Дарья утрамбовывает очередную кишень. В походе этот пеммикан становился чем-то вроде парашюта: хочешь вернуться живым — убедись, что укладывали при тебе. А ещё лучше — сам укладывай, да под присмотром понимающего в этом деле человека!

Баженов ту же мысль выразил проще:

— У нас всяк бывалый человек свою долю сам глядит, при укладке стоит. Чужая ошибка в дороге аукнется, когда до жилья вёрст сто и все — по горло в снегу.

К вечеру итог подвела арифметика. Гора сырья, полдня работы всей поварней — а готовых брусков пеммикана на столе лежало всего ничего.

— Дней на пять этого, ваше сиятельство. Много — на шесть. На десяток людей, переход в месяц, собакам своя доля, на потерю и порчу накинь…

Дарья молча повела рукой над столом: остальное — котёл. Жиру в крепости было хоть свечи лей, ягоды — тоже. Кончилось постное мясо!

— Так купим у колошей. Оленину возят же.

— Возят, да не так, — Баженов покачал головой. — Зимой всякий своё мясо сам бережёт. Свежей оленины на цельный отряд у них и за ром не соберёшь — по куску натаскают за месяц.

— Что предлагаешь?

— Охоту, вестимо. — Он сказал это буднично, как про дрова. — День пути, много — два. И мясо возьмём, и лыжи ваши поглядим, и собак в настоящем деле спытаем. Заодно и увидим, каков ваше сиятельство ходок. В дорогу-то допрежь того лучше узнать, чем посередь пути!

Вот это разговор! Охоту я любил. Душа просила снега и ружья.

— Завтра и выйдем.

Сборы заняли вечер: лыжи, подбитые камусом, штуцер и два гладких ружья, порох, верёвки, топоры, копья — Баженов взял два, не объясняя зачем, — одна нарта, лучшая упряжка. Дарья отловила меня уже в дверях и произнесла самую длинную свою русскую речь:

— Олень нужен целый. Постный. Не рваный, — она показала на ружьё и поморщилась. — Картечь — худо. Мясо грязно.

— Привезу почти целым, — пообещал я.

Оставалось всегоничего: уговорить оленя.

Выступили затемно, при звёздах. Архипыч провожал меня, как на турецкую войну: перекрестил, сунул за пазуху свёрток с юколой и высказался в том смысле, что коли его сиятельство и там ума не сыщет, то хоть мясо пусть привезёт. Тея прокричала с крыльца наказ: мяса много, самим — не вверх тормашками. Собаки на выходе дружно попытались свернуть к складу, где им выдавали рыбу, и Тыгак долго ругался на трёх языках сразу.

Вёрст десять прошли берегом на нарте. У приметной сопки Баженов остановил упряжку.

— Дале вам на лыжах, ваше сиятельство. Собачий дух да лай оленя за версту сгонят. Я по вашей лыжнице тихонько пойду, а на выстрел подтянусь с нартой. — Он затянул ремень на моём плече и добавил главное: — И упомните: оленя догнать нельзя. Ни человеку, ни собаке. Его можно только заставить уходить — покуда сам не свалится. Идите ровно, не гоните. Гнать станете — себя загоните, а его нет.

След нашли через час. Тыгак присел над цепочкой лунок, потрогал край пальцем:

— Один. Большой. Ночью шёл. Близко.

Дальше вышло то, что и должно было выйти. За кустами мелькнуло серое, живое — и я рванул. Молодое тело взяло с места, как со светофора: двести шагов я летел, распахнув душу. На двести первом лыжа ушла в пустоту под настом, я провалился по пояс, и лёгкие сообщили, что морозный воздух — это битое стекло.

Тыгак подъехал не спеша. Постоял надо мной, усмехаясь.

— Бегать — нельзя. Олень смотреть и смеяться. — Он показал рукой ровный, скользящий шаг: — Идти так. Всегда так. Наст — его ноги резать. Снег — его сила брать. Наша сила — лыжи. Его сила — до полдня. Наша — до ночи.

Я выбрался, отдышался и пошёл, как подсказал алеут. Черт с вами, вам из погреба виднее.

Короче, зимняя охота на оленя оказалась крайне нудным делом. Почти как работа. Сначала мы долго молчаливой шли без единого выстрела. Первая лёжка оказалась ещё тёплой: снег протаял до мха, а зверя нет. Пошли по следу: сначала прямо, потом зверь завернул широкую петлю, и Тыгак, не пройдя её и трети, срезал напрямик — угадал, вышел на свежий след. Потом была протока: олень ушёл по прибрежному льду на соседний остров, и мы тянулись за ним через серое ровное поле, а лёд под лыжами потрескивал, и Ефимка вслух поминал всех святых по списку Архипыча.

Часу на четвёртом я перестал существовать отдельно от шага. Пот стыл между лопаток, ноги гудели, снег скрипел одинаково — версту за верстой. Разговоры кончились сами.

Увидели его на краю редколесья, саженях в трёхстах: тёмный, крупный, уже не бегущий — бредущий. Рука сама потянула штуцер с плеча. Ладонь Тыгака легла на ствол:

— Далеко. Ранить — до ночи бежать. Порох беречь.

И мы пошли дальше.

К исходу дня олень начал вставать, отдыхая. Постоит, поведёт боками, сделает десяток скачков — и снова стоит, проваливаясь уже всеми четырьмя. Снег забирал у него остатки сил. На опушке он обернулся, шатнулся — и вдруг развернулся к нам мордой, склонив рога.

Уходить ему стало дороже, чем драться.

— Теперь — можно, — кивнул Тыгак.

Штуцер ударил, эхо покатилось по распадку. Зверь принял пулю, как принимают удар в драке — не поверив. Прыжок, ещё прыжок — и колени подломились.

Подошли поближе. Над тушей стоял пар, и в этом пару тяжело дышали трое людей, вымотанных одним оленем до последней жилы. Торжествовать не хотелось совершенно. Ефимка зачем-то стянул шапку.

Дальше пошла работа: спустить кровь, вспороть, выбросить требуху на снег — Дарье нужно чистое, постное, целое. Солнце уже цеплялось за сопки. По моим прикидкам, Баженов с нартой должен был поспеть в самый раз.

Первыми прилетели вороны. Расселись по вершинам.

А потом из-за распадка донёсся вой.

Первым не выдержал крупный зверюга, что пришёл раньше всех. Он поднялся со снега и пошёл к туше медленным шагом, опустив голову и не глядя на огонь, будто нас тут не стояло.

Ефимка заорал и замахал головнёй. Волк даже ухом не повёл.

Я вскинул штуцер. Ладонь Тыгака второй раз за день легла на ствол:

— Ближе. Мимо нельзя.

Ближе. Легко сказать. Перезарядка на морозе, в рукавицах, трясущимися пальцами — это минута, если повезёт. Минуту эту стая мне давать не собиралась.

Волк перешёл на рысь — и метнулся к оленьей ноге.

Грохнул штуцер, зверя развернуло в прыжке, швырнуло в снег: пуля пришлась в плечо. Он закрутился, взбивая красное, с визгом, от которого захотелось перекреститься по‑архипычевски.

Серые тени в темноте подались назад. И остановились. Ждать сели, сволочи. Одним выстрелом голодную стаю не пугают.

— Тушу — сюда, — Тыгак мотнул головой на выворотень. — Совсем близко. Спина — корень, перед — огонь. Кругом оборонять нельзя.

Взялись за верёвку. Мороженый олень весил, как сейф, ноги вязли, и, пока мы волокли его вплотную к корню, костёр, оставшись без присмотра, сник до синих язычков.

Тень пришла слева, низом. Волк ухватил тушу за заднюю ногу и потянул — молча, всерьёз, упираясь всеми четырьмя. Тыгак ударил копьём. Зверь извернулся, наконечник чиркнул по кости, древко рвануло так, что алеут еле удержал. Волк отпрыгнул в темноту — и там остался.

Дальше работали молча. Завалили полукруг из ветвей, накидали в огонь смолистых щепок — пламя нехотя поднялось. Кое-как перезарядил штуцер, ободрав пальцы о мерзлую сталь, проверил Лепаж за кушаком — последний из пары, второй остался лежать где-то у тлинкитской крепости. Четыре скорых выстрела. Потом у нас останутся копья, ножи и мое неповторимое обаяние.

— Может, отрубить им ляжку? — предложил я. — Кинуть подальше, пусть жрут. Время выиграем.

— Нельзя, — Тыгак даже не обернулся. — Дать мясо — волк понимать: люди слабый. Наглеть. Давить сильнее. И рубить нельзя — от туши отходить.

За спиной, из-за выворотня, снова заворчало. Тыгак ошибся в одном: они уже наглели. И один, самый дерзкий, подлез сзади, продравшись под стволом.

Все это молнией сверкнуло в мозгу, а тело уже действовало: развернувшись, я выдернул Лепаж и выстрелил в упор. Грохнуло, обдало дымом, зверь грянулся оземь в сажени от огня, проскрёб лапами и затих. В ушах звенело. В пороховом облаке я не видел ни стаи, ни леса — ничего.

— Хорошо, — сказал Тыгак из дыма. — Быстро.

Хорошо. У меня руки только к третьему вздоху перестали ходить ходуном.

И тут стая завыла. Вся разом, слаженно, как спевшийся хор. И из дальней темноты, из-за распадка, им ответили — другие голоса. Много! Стоя с разряженным пистолетом, я впервые за вечер честно допустил, что нарты могут не успеть.

Лай мы услышали раньше звона. Собачий, злой, накатывающий — и у меня отлегло ровно на два вздоха: собаки почуяли волков и шли не к нам. Они шли драться.

Баженов вылетел на поляну на полном ходу, стоя на полозьях, — и всё смешалось. Упряжка ревела, рвалась из постромок, вожак тащил нарту прямо на тушу, Баженов висел на дуге, ломая разбег. Стая, вместо того чтоб отойти, хлынула вперёд: волки переключились с людей на собак.

И ставки взлетели. Мясо — это неделя. Упряжка — это вся экспедиция.

Крайнюю собаку сбили первой. Волк взял её за лопатку, покатился клубком, постромки захлестнуло, вся упряжка сбилась в орущую кучу.

— Держать! — рявкнул Тыгак. — Не пускать!

Ефимка повис на нарте, удержал — и в упор разрядил ружьё в зверя, зашедшего сбоку. Я схватил головню, копьё и пошёл в свалку. От огня передний волк шарахнулся. Второй пришёл из темноты, сбоку, беззвучно — я успел встретить его копьём, наконечник скользнул по ребру, и в следующий миг меня снесло в снег. Тяжесть, вонь псины, клацнувшие у самого лица зубы — и тут над головой ахнуло: Баженов с размаху опустил приклад. Зверь обмяк.

— Целы, ваше сиятельство?

— Кажется.

Рукав висел лоскутами, бок ныл, поперёк запястья набухала царапина. Дёшево. Я до этой ночи не знал, как быстро волк съедает три сажени расстояния. Теперь знал — и знание это стоило рукава.

Перелом наступил буднично. Тыгак распутал постромки и поставил упряжку за нарту, Ефимка выгреб с нарты сухую растопку и вывалил в костёр всю — огонь взял её с рёвом, круг света раздался вдвое. Собаки, четверо людей, два ружья и гора волчьих трупов у огня, наконец, перевесили, и стая отошла.

Не ушла, а именно отошла, недалеко. Из темноты за нами продолжали следить.

Считать убытки было некогда. Собака с разорванной лопаткой скулила и не вставала — её сняли с постромок. Упряжь порвана в двух местах, связали сыромятиной. Зарядов сожгли шесть. И заднюю ляжку олень всё-таки потерял: пока шла свалка у собак, кто-то их серых своё урвал.

Тушу взвалили на нарту, раненую собаку уложили сверху, к тёплому мясу. Я велел закинуть и волка — того, что лёг у самого огня: заслужил, да и шкура. Тыгак пожал плечами:

— Волк — плохой мех. Мясо важнее.

— Мясо на нарте. А этот поедет за наглость.

Пошли. Баженов правил, мы трое шли на лыжах по сторонам, я — замыкающим, с перезаряженным лепажем в руке. Стая провожала: то справа, то слева между стволами переливались тусклые огоньки и гасли, стоило повернуть голову. Никто не разговаривал. Собаки шли ходко и не оглядывались — умнее нас были.

Последний провожатый отстал, когда за деревьями замигал огонь Ново-Архангельска.

Никогда ещё недостроенный частокол не казался мне такой убедительной архитектурой.

Ворота нам открыли раньше, чем мы доехали: крепостные собаки почуяли упряжку за версту и подняли такой ор, что на стену высыпало полгарнизона с фонарями. Дальше всё завертелось — тушу стаскивали, раненую собаку принимали на руки, кто-то уже бежал за Дарьей.

В этой суете на меня налетел Архипыч, вцепился и начал меня ощупывать, как барышник лошадь, — плечи, руки, бока. Фонарь в его руке ходил ходуном. Было от чего: рукав у меня висел клочьями, а полушубок был в бурых разводах от ворота до подола.

— Батюшка граф… Куда⁈ Куда укушен, показывайте!

— Да все нормально, отстань, старый! — бодро ответил я. — Отставить панику. Кровь не моя. По большей части волчья, немного оленьей. Моей — на сущая ерунда.

— Ерунда⁈ — Старик задохнулся и обрёл голос уже на другой ноте: — Люди добрые, слыхали⁈ Его сиятельство собственную кровь ерундою почитают-с! Середь волков ночевать удумали! Промышленных в крепости — три десятка, а на зверя граф самолично бегает, ровно у него другой службы нет!

Ругался он ещё долго, попутно стаскивая с меня рваньё и накидывая сухой тулуп, — у Архипыча гнев и забота всегда шли одной упряжкой.

Раненую собаку отправили в тепло, к печи, кормить и перевязывать; тушу до Дарьи не трогать; ружья — сушить и чистить сегодня же; мясо — под замок, подальше от собак и от аманатов с их голодными глазами.

Дарья явилась к туше со своим ножом и в полминуты разогнала помощников, уже примерившихся рубить оленя, как дрова.

— Не так. — Она провела ножом вдоль хребта, показывая. — Пласт резать длинно! Кишки — прочь, мясо не трогать ими. Жир — отдельно класть.

Бородатые промышленные слушались её, как унтера. И правильно делали.

— А вы куда⁈ — Архипыч поймал меня на попытке встрять в разделку. — Ещё час на морозе постоите — к собственным сапогам примёрзнете. Извольте в баню, государь мой. Пока вы по лесам с волками цаловались, плотники сруб ваш доконопатили и полки настелили. Каменка с обеда топлена-с.

Баню я заложил ещё по осени, между батареями и частоколом, — и за зимними заботами почти забыл о ней. А зря! Из всех моих здешних строек эта, как выяснилось, была самая полезная.

— А пойдём-ка обновим ее! Девчонки за мной! — скомандовал я, и мы пошли смотреть баню.

Сруб стоял за домом: предбанник, каменная печь, полки в два яруса, кадки с горячей и студёной водой. Пахло свежим деревом и дымком. Моана с Теей встали в предбаннике, всем видом выражая недоверие.

— Зачем раздеваться, когда мороз? — Тея смотрела на дверь парной, как на волчью пасть. — Там темно и жарко. Так пленников наказывают?

— Не. У нас так милуют.

Плеснул ковш на камни — каменка ахнула, выдохнула белым. Показал островитянкам, как дышать — ртом, не спеша, — и куда садиться: сперва вниз, под потолок не лезть.

Тея, разумеется, тут же полезла под потолок. И ссыпалась оттуда пулей:

— Там воздух кусается!

— А я говорил.

— Ты говорил «не лезь». Про кусается — не говорил!

Моана перебралась от двери на нижний полок, расплела косы и затихла. Какое-то время медленно и серьёзно молчала. Потом сказала:

— Морем пахнет.

— Только море — тёплый стал, — отозвалась Тея сверху: под потолок она всё-таки влезла со второй попытки.

Пар и вправду отдавал морем — от сушёных водорослей на полке да от соли, въевшейся в нашу одежду. Я сидел, чувствовал, как отпускает избитый бок, как расходятся окаменевшие от лыж ноги, и понимал простую вещь: цивилизация — что бы ни думал Баранов со своим частоколом — начинается именно с бани. В прошлой жизни я платил за такие ощущения дикие деньги в местах с мрамором и охраной, только постоянно чувство тревоги не оставляло и там. А здесь совсем другое дело. Волки мертвы, мандраж боя уходил, наступал блаженный расслабон. Ефимка подал в дверь кружку горячего брусничного отвара. Жизнь удалась!

Увы, спокойно полежать на полоке мне не удалось. Тея вылетела в предбанник, распахнула наружную дверь и с визгом ушла в сугроб солдатиком. Криков было столько, что, полагаю, у Котлеана за проливом насторожились посты.

Моана сперва хохотала в голос, потом прыгнула следом.

Пришлось соответствовать. О своём решении я пожалел ещё в полёте, а в сугробе укрепился в этом мнении окончательно — но назад в парную мы ввалились втроём, ржущие и ошпаренные морозом, и пар после снега стал вдвое слаще.

Снаружи, у поленницы, застыл Архипыч с охапкой дров. Проводил взглядом голого хозяина, воющих басурманок и высказался в пространство:

— Волки, стало быть, не докусали-с. Теперь сами замёрзнуть решили.

Удивительно, как быстро уроженки далеких Маркизских островов освоились с забавой суровых северных жителей! Через полчаса жён было не выманить из парной — Тея требовала топить «ещё и завтра», Моана деловито выспрашивала у меня, отчего камни шипят и куда уходит дым.

А я добрёл до дому и уснул, едва коснувшись подушки. Впервые за много дней — не комендантом, не купцом и не охотником, а просто молодым богатым бездельником, у которого нынче всё получилось.

В заботах и хлопотах прошла еще неделя.

Мы ещё дважды сходили на оленей. Первый раз зверь обманул: увёл нас петлями в распадки, к сумеркам вышел на морской лёд и был таков — не ночевать же снова среди волков из-за одного рогатого хитреца. Второй раз всё сложилось, как по-писаному: взяли ходкого быка за полдня, нарта с Баженовым подоспела к разделке, и домой мы въехали засветло, с целой тушей и без единой волчьей морды за спиной. Наука пошла впрок.

Дальше дело пошло само по себе. Баженов с Тыгаком отобрали четверых промышленных потолковее и гоняли их на лыжах и при упряжках — к концу недели в крепости завелась своя охотничья артель, и мясо стало прибывать уже без графского участия. Сверх того, понемногу докупали у тлинкитов: те, приходя за ромом, привозили теперь то заднюю часть, то пару мороженых боков — куском-двумя с каждого прихода, как Баженов и обещал. Не бог весть что, но тоже дело. Всё в масть.

Собаки окончательно меня признали: вожак при встрече уже не смотрел сквозь, а снисходительно позволял трепать себя за ухо. Раненая в волчьей драке сука выжила, но в упряжку не годилась — лежала у печи на почётном довольствии. Довольствие ей, как вскоре выяснилось, шло двойное: Моана тайком носила ей лучшие обрезки, хотя Баженов ворчал, что перекормленный пёс выздоравливает вдвое дольше. Моана слушала, кивала — и носила дальше.

А в поварне тем временем развернулась мануфактура. Дарья ставила дело, Анна Григорьевна командовала. Под ее руководством мужики носили и пластали туши, бабы резали мясо тонкими лентами, сушили над жаром, сухое толкли в ступах, жир топили и цедили, ягоду мололи. Моана с Теей прошли весь путь ученичества: сперва резали толсто, как на жаркое, и получали от Дарьи короткое «Худо. Тонко надо»; потом пытались улучшить рецепт двойной ягодой; потом переругались, кто из них лучше толчёт. К концу недели обе на глаз отличали мясо «для дороги» от мяса «для котла», и страшно этим гордились.

На «Елисавете» тоже что-то происходило. Стучали топоры, матросы таскали снасти, часть команды жила на берегу, и Сукин через день докладывал Баранову о ходе работ — коротко и свысока, как о своём одолжении человечеству. На общих работах лейтенанта не видали ни разу. Приметил я и другое, вполглаза, между своих забот: мешки с выданным командным зерном носили не только на судно, но и в тёплый складской закуток у берега, туда же прошла корзина сушёной ягоды, а на вопрос встречного приказчика матрос буркнул, что командир-де велел готовить команде зимнее питьё. Я пожал плечами и пошёл дальше: морской командир за своё довольствие отвечает сам. Своих дел было по горло.

К исходу недели Дарья с Анной Григорьевной подбили итог: запасов для похода на Медную реку набрали достаточно.

Только выяснилась новая напасть.

— Соль, — сказала Дарья и показала ладонью на дне туеска, сколько её осталось. — Мало. Совсем.

Анна Григорьевна подтвердила: корабельные запасы вышли, по семьям соль уже занимают друг у друга по горсти, и отдать нам в нарты последнее — означало бы оставить без соли всю крепость.

Приехали! Мясом мы себя завалили, а посолить его было нечем.

Архипыч, узнав про беду, высказался в своём жанре:

— Кругом целое море стоит, прости Господи, — а щи посолить нечем. Издевательство Господне, иначе не скажу-с.

Сказал — и пошёл себе с дровами. А я остался стоять, потому что старик, сам того не зная, ткнул пальцем в решение.

Море…. Целое море соли — вон оно, свинцово-серое, плещется в ста шагах. Даровое сырьё в любых количествах, бери — не хочу. Вся загвоздка в том, что из пуда морской воды соли выходит около фунта, а дров на выпарку уходит много: топливо съест всю затею. Потому и возят соль кораблями через полсвета.

Но у меня был мороз. Бесплатный, казённый, работающий круглые сутки — я его уже нанимал на болотную руду. Лёд на луже — это почти пресная вода, сбежавшая из рассола; сколи его — и в остатке соли гуще. А ещё у меня была баня, которую и так топили: жар от каменки уходил в небо задарма. В девяностые за неучтённое тепло я бы с котельной содрал деньги. Здесь предстояло содрать соль.

У бани как раз доканчивали купель — для тех, кому сугроба мало. Её я и мобилизовал: залить морской водой, дать прихватиться, лёд сколоть и выбросить, долить свежей, снова сколоть. Раз за разом — пока в яме не останется рассол злой, как тыгаковская ругань. А рассол уже нести к печи.

Через три дня морозов я зачерпнул из ямы и лизнул. Рот свело. Годится.

Дальше я, каюсь, поспешил. Вечером, в парной, вместо пресной воды плеснул на камни ковш своего рассола — для пробы.

Пар вышел знатный: густой, тяжёлый, духовитый.

— Море! — обрадовалась Тея. — Тёплое море пришло!

Моана потянула носом и одобрила. Наутро я явился соскребать урожай. На камнях белела корка — я её наковырял, растёр в пальцах, попробовал… и сплюнул. Соль пополам с золой, сажей и каменной крошкой. Этим можно было чистить котлы, но никак не солить еду.

Архипыч, наблюдавший за моими раскопками, отпустил со всем почтением:

— Отменная соль, батюшка граф. Ею только грехи присыпать-с.

Ладно. Первый блин. На камни лить — дурь: соль должна выпариваться в чистой посуде, а не по всей печи. Я стребовал с хозяйства широкие котлы, пару старых медных тазов и всё плоское, что имело борта. Кусков упёрся, как всегда:

— Посуда кухонная, другой не привезут. И медь крепким рассолом травить — жалко: где лужение худое, там швы поест.

— Начнём с битой и лежалой. Целую не трону, пока не выйдет толк.

Тазы поставили не в парной, а подле каменки, на приступке: пусть берут жар со стенки и сверху, пока баня топится, и досыхают на остаточном тепле после. Первый вечер дело шло позорно медленно — рассол лениво парил и не думал густеть. Я потребовал огня. Архипыч встал стеной:

— Куда ещё⁈ Тут и так не баня, а кузня, люди веники роняют!

Жар добавили с умом, вполсилы. И на вторые сутки по краю таза пошла белая кромка — первые кристаллы, мелкие, как иней.

Тут я вовремя вспомнил то немногое, что знал о соляном деле из прошлой жизни, — досуха выпаривать нельзя. В последнем остатке сидит вся горечь; упаришь до дна — испортишь продукт. Стало быть: кристаллы снимать по мере роста, тёмный остаток сливать прочь, соль сушить на чистых досках у печи.

Пробу снимали комиссией: я, Дарья, Анна Григорьевна и Архипыч. Соль вышла сероватая, с лёгкой горчинкой — но соль, честная, своя.

— Годна, — вынесла Дарья и тут же построжела: — С чистой не мешать. Отдельно держать, пока не проверим.

— Первую партию — на рыбу пустим, — рассудила Анна Григорьевна. — Рыба горчинку скроет. А что почище выйдет — то для похода.

Архипыч попробовал последним, долго жевал и признал сквозь зубы, что «солоно», — в его устах это была овация.

Дальше оставалось превратить разовый фокус в постоянный промысел. Я расписал порядок: в каждый мороз заливать яму свежей морской водой; лёд скалывать ежедневно и выбрасывать подальше; рассол отстаивать от песка и водорослей, в баню грязь не таскать; выпаривать только в чистых сосудах; до дна не упаривать никогда; готовую соль — в сухой ларь и под замок.

Ключ от ларя получил известно кто.

— Прежде я у вас ром считал, — Архипыч принял ключ, как вторые вериги к первым. — Теперь, стало быть, соль. Скоро воздух по кружкам выдавать станем-с?

— Станем, если дармовой кончится. А он при таком хозяйстве кончится, помяни моё слово.

Побочное следствие обнаружилось через неделю: баня, топленная теперь почитай ежедневно — соль же варится, дело важное! — сделалась самым людным местом крепости. Промышленные записывались париться с рвением, какого я не видал у них ни на частоколе, ни на батареях; бабы отвоевали себе отдельные часы; Моана с Теей ходили как на службу. Архипыч бухтел, что половина поселения сыскала законный способ не работать вечерами, — и был, разумеется, прав.

А я был доволен. Люди мылись, соль капала, тепло не пропадало зря. Нормальное хозяйство во все века строится одинаково: отходы одного производства — сырьё для другого, а служебная надобность — любимое развлечение персонала.

За полдюжины топок набралось несколько фунтов. Для колонии — слёзы, но походный запас мы закрыли, по домам занимать перестали, и главное — метода работала. Кузнецу я заказал на будущее широкие выпарные противни: раз пошло, будем расширяться.

Соль из моря. Даром. Ну, почти.

Казалось, жизнь налаживается. На следующее утро я встал в убеждении, что все хорошо, все получается и дальше будет только лучше и лучше. Сглазил!

Снаружи вдруг донесся какой-то гомон и крики. Выглянул на крыльцо и оторопел: через двор ко мне неслась баба — простоволосая, в наспех накинутой шали, красная, как её же рябиновые бусы. Бабу звали Фёкла, — жена промышленного из камчатской партии. Летела она так, будто началась ядерная война, ну или, в местном эквиваленте — пришествие Антихриста.

— Судите его, ваше сиятельство! — грянула она с десяти шагов. — Судите ирода! Он нам хряка испортил!

— Кто испортил? Волки?

— Кабы волки! Лейтенант ваш, Сукин! Муж мой хряка с самой Камчатки привёз, на руках, почитай, нёс! Пуще дитя берегли — один производитель на всю крепость! А теперь не хряк, а наказание господне!

По дороге к её двору Фёкла вываливала подробности кусками, не переставая креститься: скотина третий день будто бесом одержима — перегородки ломает, никого не подпускает, всё рвётся в один и тот же тёплый сарай у берега, давеча дитё едва не стоптал. А лейтенант заместо ответа грозится мужа выпороть — за дурное, вишь, содержание скота!

Обычная хозяйственная свара, думал я на ходу. Разберём.

У сарая уже стояла толпа. Изнутри неслись грохот, треск досок и визг — не поросячий, а какой-то загульный, с переливами. Хряк обнаружился при входе: здоровенный, пудов на восемь, он стоял, широко расставив ноги, и раскачивался, как матрос в увольнении. Глаза мутные, морда по уши в жидкой каше, и всей своей тушей он снова и снова наваливался в сторону дальних бочек — трое мужиков с жердями еле сдерживали. Походка у зверя была… знакомая. Где-то я такую видел. Каждую пятницу девяносто четвёртого года, возле каждого ларька.

Потом до меня дошёл запах — сладковатый и тёплый бражный дух. Им тянуло из закутка, как из хорошего шинка. Там, в тепле у задней стены, рядком стояли кадки под рогожами, валялись порожние мешки с компанейским клеймом, темнела россыпь давленой ягоды и блестела на земляном полу разлитая жижа.

— Ихние матросы тут питьё ставили! — Фёкла ткнула пальцем. — Лейтенант, вишь, приказал! А хряк дверь выбил да всё и вылакал! Цельну кадку!

Вот тебе и «зимнее питьё для команды». Рома лейтенанту не дали — так он поставил себе брагу сам, из казённого зерна, выданного под работы. Вот куда уходили мешки с ягодой в тёплый закуток, и вот отчего на «Елисавете» так бодро стучали топоры при полном безлюдье на общих работах! Хлеб, которым Баранов собирался дотянуть до весны, булькал тут по кадкам.

Ну и сукин же сын этот Сукин!

Пока я предавался размышлениям, хряк Борька вырвал жердь, качнулся, уставился на меня мутным глазом — и пьяно, с достоинством икнул.

— Ваше сиятельство, — переступил с ноги на ногу кто-то в толпе, — лейтенант Сукин сюда идут-с.

Сукин протиснулся сквозь толпу и остановился перед распахнутой дверью. Выглядел лейтенант вроде прилично: мундир застёгнут, шейный платок повязан ровно, и сапоги начищены. И всё-таки, когда он остановился в трёх шагах, меня накрыло густое амбре. И между прочим — явно не от Вдовы Клико.

Окинув всех мутным взглядом, он тут же принялся качать права.

— Что здесь происходит? И кто позволил вскрывать помещение, отведённое под припасы моей команды?

— Помещение вскрыл хряк, лейтенант. С ним и объясняйтесь.

Борька в подтверждение своих полномочий с визгом рванулся к кадкам, чуть не расшвыряв троих мужиков вместе с жердями.

На шум подошел Баранов.

— Что тут за безобразия? На всю бухту крики, полгорода сбежалось, а работать кто будет? Пусть каждый скажет, как было. По порядку.

Фёкла бойко отбарабанила своё: хряк стоял в соседнем загоне, третьего дня к ночи учуял, проломил перегородку — доски-то в палец! — вылакал целую кадку, а с той поры сделался буен, всё ломает, дитё намедни едва не стоптал.

Муж её, здоровенный молчаливый мужик, добавил:

— Закуток наш. Разрешения мы не давали. Матросы пришли, сказали — лейтенант велел, и заняли.

— Возражать не пробовали? — спросил я.

Он глянул на Сукина, потом в снег.

— Мы люди простые, ваше сиятельство.

Архипыч подошёл со своей книгой — он теперь таскал её за пазухой вместе с ключами.

— По ведомости, батюшка граф, на «Елисавету» отпущено зерна на усиленное довольствие команды перед походом. Опосля — ягоды сушёной, две корзины, писано «людям от скорбута». Более ничего-с не выдавалось.

— А сюда, по-твоему, сколько добра ушло?

— Судя по мешкам, — старик кивнул на снег, — почитай, половина зерна.

Кладовщик с «Елисаветы», мелкий мужичок в замусоленном тулупе, отвечал, глядя мимо всех:

— Ставили по приказу господина лейтенанта. Сказано: питьё для людей, зимнее. Первый спуск взяли они сами да штурман. Матросам… матросам после обещано.

Баранов мрачно оглядел закуток: перевёрнутые кадки, бродящая жижа по земляному полу, растоптанная ягода, мешки с компанейским клеймом. И в углу — Борька, мутноглазый, с мордой в каше, всё ещё рвущийся к источнику счастья.

А я начинал закипать:

— Стало быть, хлеб, которым Александр Андреевич думал дотянуть колонию до весны, вы поставили на брагу?

— Припасы переданы кораблю, — отбоярился Сукин. — Форму довольствия определяет командир. Брага слабая, не на продажу — людям. — Он повернулся к Фёкле, и с мрачным торжеством заявил:

— А скотину надлежит содержать как должно. Свинья уничтожила корабельное имущество. С этой бабы я ещё взыщу, а мужика ее выпороть велю — впредь наука.

Фёкла охнула и вцепилась в шаль.

Баранов попытался его урезонить. Без криков — он не кричал никогда, даже если злился всерьёз.

— «Елисавета» — судно Компании, Иван Андреевич. Не ваша вотчина. Припасы выданы под поход, под роспись и под работы. Обращать хлеб в вино без спросу вы не вправе. Люди ново-архангельские вам не подчинены, они мои. А пороть их у вас права не было, нет и не будет. За расход извольте отчёт.

— Александр Андреевич, вы вольны распоряжаться своими складами, — Сукин слегка поклонился с видом «да пошел ты на хрен, тоже мне начальник нашелся». — На палубе и в делах команды отвечает командир.

Вот сукин сын этот Сукин. Под свой явный косяк подводит какое-то обоснование! Знавал я таких: любой закон читают исключительно в свою пользу, а по чужой странице у них глаза не открываются.

— А брагу кто велел ставить? — спросил я.

Сукин посмотрел прямо, не отводя глаз.

— Я. Для команды. Людям предстоят тяжёлые работы на морозе.

— Команда получила?

У двери зашевелились матросы. Один кашлянул и уставился в землю.

— Ну? — повернулся к ним Сукин.

Молчание вышло красноречивее доноса.

— По чарке офицерам выдали, — наконец буркнул плечистый матрос. — Нам, Ваше сиятельство, пока не досталось. Сказано было, когда поспеет.

— А судно кто готовил, пока вы здесь винокурню разводили? — спросил Баранов.

— Старшие нижние чины. Для того они и поставлены.

— Три дня на «Елисавете» без вас ни одной снасти не сменили.

— Не полагаю нужным отчитываться в каждой сращённой верёвке перед береговым начальством.

Фекла шагнула к нему.

— А хряка кто оплатит? Пять лет берегли! Прокоп из Петропавловска его вёз, в море чуть не заморил. Теперь к свиньям не подпустить, бешеный стал!

— Ваш муж плохо держал животное, — отрезал Сукин. — Хряк уничтожил судовые запасы. Ещё взыскать с вас надобно.

Прокоп побагровел.

— Да мы и знать не знали, что вы тут пойло поставили!

— А с бабы этой я сам взыщу, — продолжил лейтенант. — Мужа выпороть велю. Пусть впредь скотину содержит как должно!

Толпа притихла.

Баранов медленно вынул руку из-за борта.

— Вы здесь никого пороть не станете, лейтенант.

— На корабле я отвечаю за порядок и довольствие команды.

— Здесь не корабль.

— Припасы выданы кораблю.

— Под поход, а не под вашу брагу.

— Форма довольствия определяется командиром, Александр Андреевич.

Говорил Сукин вежливо. Даже «Александр Андреевич» произносил исправно. Но каждое слово ложилось на стол, как карта шулера: вроде чистая, а крап всё равно виден.

Подойдя к разбитой кадке, я зачерпнул пальцами мутную жидкость. Понюхал. Брага ещё молодая, кислая. Зато хряк подошёл к вопросу основательно. На морде засохла зерновая каша, глаза налились красным, ноги заплетались. При виде ковша зверь снова рванулся вперёд.

— Сколько он стоит? — спросил я.

Фекла прижала руки к груди.

— Пятьдесят рублей. Меньше не возьму. Мы за него сорок два отдали, да доставка, да корм…

Пятьдесят рублей. За такие деньги доброго скакуна купить можно. А тут передо мной стоял пьяный свин, который даже седла не терпел.

— Архипыч, принеси деньги.

Старик округлил глаза.

— Пятьдесят целковых за эту душегубную скотину⁈ Батюшка Фёдор Иванович, да она же нас всех пережрёт!

— Принеси. И в книгу запиши: долг лейтенанта Сукина.

Сукин дёрнул подбородком.

— Я не давал согласия.

— А оно не требуется. Фекла получит деньги сейчас. Из вашего жалованья удержим потом.

— Вы не вправе распоряжаться моим жалованьем.

— Еще как могу. Архипыч, тащи шкатулку с казной!

Я достал из-за пазухи шкатулку и выложил на крышку бочки полсотни рублей испанскими долларами. Народ аж дыхание затаил: звонкую монету здесь видели реже кометы. Над двором стало тихо, как в церкви.

— Фёкла, принимай. Убыток покрыт нынче, а не когда господа офицеры промеж себя разберутся. Архипыч, запись: выдано из моих денег, взыскать с жалованья лейтенанта Сукина, а недостанет — с будущего.

Архипыч отсчитал Фекле серебро, каждую монету сопровождая тяжёлым вздохом Полугодовое офицерское жалованье, между прочим. Прокоп проверил монеты на зуб. Жена пересчитала ещё раз и завязала платок узлом.

И тут же взмолилась:

— Токмо скотину заберите, батюшка! Не надобен он нам боле! Убьёт кого али опять пьянствовать полезет!

— Забираю.

Сукин молчал. Повернувшись к лейтенанту, я дружелюбно оскалился (Сукин вздрогнул, Баранов побледнел, Архипыч мелко перекрестился) и самым дружеским тоном сообщил.

— Смотрите какое дело, господин Сукин. Я — военный комендант Ново-Архангельска и ваш непосредственный начальник. А еще — немного провидец. Так, самую малость. Поэтому сообщаю, что произойдет в ближайшее время. Вы признаете ущерб, отменяете порку, возвращаете остатки припасов и готовите судно. Если этого не случится, значит, выходит, что вы назвали меня лжецом.

Я помолчал и веско добавил:

— Тогда останется выбрать пистолеты!

За спиной у него кто-то шумно втянул воздух, на скулах Сукина заходили желваки.

Репутация Федьки Толстого в таких разговорах работала лучше любого приказа. Все знали: этот придурок, и правда, пойдёт стреляться из-за пьяного хряка.

— Дуэлью вы не докажете своей правоты, граф.

— Зато быстро закончим спор.

— Вы мне угрожаете?

— Предсказываю, Сукин, предсказываю.

Тот недоуменно посмотрел на Баранова — правитель не вмешался. Потом перевёл взгляд на Феклу, на разлитую брагу, на мешок с клеймом судна.

— Ежели хозяйству причинён ущерб, я его возмещу, — наконец выговорил лейтенант. — Злого намерения не имел. Наказывать хозяев не стану.

— И отчёт по припасам, — добавил Баранов.

— Представлю.

— Вот и славненько, — просияв акульей улыбкой, я дружески хлопнул лейтенанта по плечу. Тот отшатнулся, едва не упав. — Еще момент: в ближайшие дни нам надо добраться до устья реки Медной. Корабль готов к отплытию?

— Никак нет. Такелаж требует починки.

— Срок подготовки «Елисаветы»?

— Через три дня дам полный перечень работ. Через четыре судно сможет выйти в море.

— Вот и славно, — сказал я. — Умеете же нормально разговаривать… когда горло не занято горячительным.

Глаз у Сукина дёрнулся. Однако смолчал. Быстро учится, сукин сын.

— Борьку — в отдельный загон. Стены укрепить, следить и к складам не подпускать.

Архипыч горестно воздел руки:

— Мало мне людей ваших кормить, теперь ещё и пьяную скотину сторожить!

— Не скотину, а специалиста по сыску тайных винокурен. Единственного в колонии, между прочим! Гордись! — веско сказал я и оскалился так, что народ снова шарахнулся.

Сукин откланялся и ушёл, гордо держа спину. Баранов посмотрел ему вслед:

— Загуляет теперь пуще прежнего.

— Не дадим. Завтра начнём лечение.

Наутро лейтенант явился по приглашению. Вид имел такой, будто ночь провёл под килем собственного судна. Лицо отекло, кожа приобрела серо-зелёный оттенок, руки мелко дрожали. Но мундир снова застегнул на все пуговицы.

— Вы меня звали, граф?

— Звал. Раздевайтесь.

Лейтенант отступил на шаг.

— Простите?

— Банька истоплена. В вашем нынешнем виде серьёзные разговоры вести бессмысленно.

Подозрительно осмотрев сруб, Сукин всё же снял мундир. Спорить сил не осталось. В предбаннике Архипыч уже поставил кувшин с брусничной водой.

— Пейте, господин лейтенант, — велел старик. — Кисленькая. Авось внутренности обратно к душе прирастут.

Сукин сделал глоток, поморщился и осушил кружку до дна.

— Ещё.

— Во как! А вчера ром тоже небось «ещё» просили.

— Архипыч, — предупредил я.

— Молчу-с. Человек лечится.

После второго ковша руки у Сукина задрожали меньше. В парной он сначала устроился на нижней лавке и сидел, уставившись в пол. Плеснув воды на камни, я поднял облако жара. Лейтенант закашлялся.

— Убить меня решили иным способом?

— Для дуэли слишком мокро.

Через несколько минут лицо его покраснело. Потом ожило. После второго захода Сукин уже сам попросил добавить пару.

— Как «Елисавета»? — спросил я.

— Корпус держится хорошо. Течи в пределах обычного.

— А что чинить?

Сукин загнул палец.

— Правый якорный канат менять. Износился, доверять ему нельзя. На фок-мачте трещина возле эзельгофта — пока невелика, но в тяжёлую погоду разойдётся.

— Мачту менять надо? — уточнил я.

— Нет. Достаточно стянуть железом и укрепить. Ещё два паруса следует перешить.

— Запасной руль?

Лейтенант поморщился.

— Дрова. Его только на растопку. Придётся делать новый, ежели найдём подходящий лес и мастеров.

— Помпы?

— Исправны. Обе проверил.

— Команда как?

— Устала, — Сукин вытер выступивший на лбу пот. — Но работать может. Дайте людей нормально кормить и не мешайте командовать — через четыре дня «Елисавета» выйдет в море.

Ни путаницы, ни пустого хвастовства. Говорил точно, называл сроки, людей и материалы. Даже пояснил, без чего никак нельзя выйти сейчас, а что потерпит до весны.

Пьяница передо мной сидел скверный. Офицер — вполне годный.

— Александр Андреевич поход к Медной реке одобрил, — сказал я. — Судно понадобится не раз. Пойдёт дорога — станут нужны постоянные рейсы. А там и не одна посудина.

Поход, к слову, Баранов одобрял с редким пылом. Подозреваю, медь занимала его лишь немногим сильнее возможности на пару месяцев избавиться от шумного графа.

— Где вы возьмёте суда? — усмехнулся Сукин. — Команды? Деньги на ремонт? И кто, позвольте, назначит меня командовать вашей флотилией — уж не вы ли?

— Сперва докажите, что вам можно доверить хоть одну посудину. После поговорим о нескольких.

Мы вышли остывать — и попали на представление.

Посреди двора Архипыч с Ефимкой переводили Борьку в новый загон. Точнее, Борька переводил их. Верёвку он оборвал сразу, Ефимку протащил на животе сажени три, Архипыча обошёл по дуге и с разгону влез мордой в бочку с водой — проверить, не переменилось ли содержимое к лучшему.

— В барина пошёл, ирод! — вопил Архипыч, отбиваясь шапкой. — Вылитый барин!

Сукин впервые за два дня усмехнулся:

— Намаетесь вы с ним. Раз питьё распробовал — теперь всюду искать станет.

— Ничего. Мы из него борова сделаем. Сразу сделается тих и послушен. Кстати, сударь, вас это тоже касается!

Пауза.

Резать Борьке причиндалы я, понятное дело, и не думал: единственный производитель на всю колонию, да еще и пятьдесят рублей моих денег. Но лейтенанту об этом знать было вовсе не обязательно.

До лейтенанта между тем дошло. Повернулся ко мне медленно, голос дрогнул:

— Вы что же… и меня этаким манером от запоев исцелить намерены? Я офицер Флота Его Императорского Величества, а не хряк какой!

Улыбаться я перестал.

— Нет. Вас лечить проще. Будете пить и дальше — нарвётесь на дуэль. И всё! Отстрелю!

Чего именно отстрелю, уточнять не стал. Пусть достраивает сам: воображение всегда работает страшнее конкретики.

— Пьёте вне службы — дело ваше, я вам не поп. Пьёте перед походом и во время подготовки — это уже жизни людей, которые с вами пойдут. А повторится растрата — второго разбирательства при народе не будет. Я не побегу жаловаться Баранову и писать в Петербург. Просто пришлю к вам секундантов.

Он поверил. По лицу видел — поверил и сразу осознал всю глубину своих ошибок.

Тут я сменил тон.

— А теперь о приятном. Пойдёт дорога на материк — вдоль побережья нужны будут постоянные рейсы: медь, мех, припасы на посты. Тлинкитские баты придётся отгонять, британских и бостонских ловкачей — тоже. Значит, со временем поставим тут верфь. Будем делать свои малые суда, быстрые и верткие. Кто-то всем этим будет командовать. Мне просто некогда этим заниматься, да и флотской практики не имею, хоть и учился в Морском корпусе. Вы же можете стать старшим морским офицером Ново-Архангельска — и моим заместителем по батареям, пока я хожу на материк.

— Красиво излагаете, Ваше сиятельство.

— Это присказка. Красиво будет дальше. Вот Лисянский приплывёт из Кантона, долю прибыли получит — никак не менее пятисот-семисот целковых, а может, и тысячу. А вы чем хуже? Только Лисянский уже при деле, а вы покамест брагу по сараям ставите. Мелко это, Сукин. И стыдно!

Попало. Услышав сумму, он аж дёрнулся.

— Кого угодно спросите — я человек щедрый. Толковому мореходу готов отстегнуть хорошие деньги. Премия за удачный рейс, доля с законной торговой прибыли, а через три-четыре года — капитал и чин по заслугам. А в конце концов — возвращение в Россию не спившимся лейтенантом с края света, а командиром, который тут всё построил. Мне не нужен святой, Иван Андреевич. И мне не нужен человек, который никогда не пьёт. А нужен заместитель на батареях, на которого я могу положиться. Не проповедник — морской офицер. Но такой, который в нужный час командует людьми, а не кружкой.

Сукин долго молчал, глядя на бухту.

— Клясться не стану, — сказал он, наконец. — Врать не хочу. Но покуда готовим судно, в походе, на вахте и перед делом — без вашего или Александра Андреевича дозволения ни чарки!

Он повернулся и веско сказал:

— Покажите дело, Ваше сиятельство. А я покажу службу.

— Принято!

Архипыч, подобравший, наконец, Борькину верёвку, посмотрел лейтенанту вслед:

— Что, батюшка граф, помогло лечение-то?

— Поглядим. Хряка исправить не вышло. С офицером, кажется, есть шанс.

Три следующих дня Сукин будто задался целью меня удивить.

На «Елисавету» он являлся до рассвета. В первый же день выдрал из готовой работы небрежно сращённый канат и заставил переделать при себе; на матроса, зевнувшего с концом, наорал так, что чайки поднялись, — но остался работать со всеми до темноты. В обед от чарки отказался. А вечером не пошёл ночевать в каюту, где под рукой стояло всё корабельное, а перебрался на берег и разыскал Архипыча.

Старик потом докладывал мне шёпотом, будто о знамении:

— Приходит и говорит: без письменного распоряжения графа али Александра Андреевича рома мне не выдавать. Я, батюшка, аж переспросил. Он вдругорядь сказал. Господи, твоя воля.

На второй день лейтенант подал перечень работ: отдельно необходимое, отдельно желательное. На мой вопрос, точно ли желательное может подождать, лейтенант ответил утвердительно и пояснил, что не стоит задерживать выход. Также командир «Елисаветы» проверил якорные канаты, перебрал запасной рангоут и вычеркнул два бесполезных требования, вписанных ещё до него.

На третий явился выбритый до синевы, в приведённом в порядок мундире. Настроение при этом имел мерзкое и кидался на всех. Приятным человеком он не сделался — только полезным. Однако меня это полностью устраивало.

Вечером я предложил ему сыграть в карты.

Выглядело дружеским приглашением, а было проверкой. Мне требовалось знать, нет ли под первой ямой второй: пьющий картёжник — это уже не сотрудник, это статья расходов. И, чего греха таить, зацепи он крючок — я получил бы на него рычаг понадёжнее всяких обещаний. Мой обычный набор инструментов: страх, деньги, тщеславие, слабости.

Сукин посмотрел на колоду и покачал головой.

— Я, может, и не лучший офицер Флота, да и к выпивке слаб. Но я, ваше сиятельство, не пропащий. Не картёжник.

Секунду я держал это как личный укол — и, признаться, разозлился. А потом разозлился уже на себя. У человека, оказывается, имелись принципы. Причём ровно в том месте, где у меня их отродясь не водилось.

Вот с этой минуты я начал его уважать.

Наутро за частоколом устроили окончательный отбор в экспедицию.

— Мне не нужен лучший стрелок с упора, — объявил я собравшимся. — В походе стрелять придётся после версты на лыжах, с гружёной волокушей и на морозе. Потому глядим не на то, как вы бьёте в мишень, а как бьёте, когда язык на плече.

Трассу разметили: подъём, спуск с поворотом, первый рубеж, перезарядка в рукавицах, перетаскивание мешка, второй рубеж, возврат. Ефимка следил за временем по склянке, Баженов с Тыгаком — за стрельбой. Сам я стоял в стороне и смотрел: хозяйство хорошо тем, что придумываешь его ты, а бегают другие.

Сукин подошёл будто мимоходом. Постоял, потом взял у Мезенцева грифель.

— Промахи считаете, ваше сиятельство. А ошибки не считаете. Вон тот заряд урезал, чтоб в плечо меньше било. Тот шомпол в снег бросил — в походе он его к вечеру искать станет, а не идти. Третий после промаха порядок нарушил, стрелял вне очереди. По-хорошему за это вычитать надобно, а не за одну дырку в доске.

Он мыслил не выстрелом, а командой, где каждый связан с каждым, — и я вдруг понял, отчего «Елисавета» при таком командире дошла с Кадьяка целой.

Отсеял я в итоге лучшего бегуна. Здоровенный промышленный по имени Митяй прошёл трассу быстрее всех и стрелял неплохо — а после промаха сцепился с Баженовым, обругал ружьё, на команду «стой» не остановился и пальнул второй раз без дозволения.

— Он же первый по времени! — загудели мужики.

— Мне не бегун нужен, — сказал я. — Надобен человек, который не развалит отряд, когда всё пойдёт наперекосяк. А оно всенепременно пойдёт, это уж вы поверьте!

К концу испытаний народу на снегу собралось изрядно: Баранов, мастера, промышленные, бабы от пакгаузов. При них я и сказал:

— «Елисавета» готовится по делу, не для отписки. Ненадёжного человека мы отставили по указанию лейтенанта Сукина — он раньше нас разглядел. Дисциплину Иван Андреевич понимает, такому и батареи оставить не страшно.

И добавил громче:

— А будет служить так и дальше — сделаем его начальником всей нашей флотилии!

— Флотилию сперва построить надобно, — сухо заметил Баранов.

— Начальника тоже сперва построить надо. С этим уже начали.

Толпа посмеялась. Сукин стоял прямо, будто ничего и не слышал, но уши при этом у него горели.

А дальше пошло по вечному сценарию. Вдовая Устинья, до того лейтенанта в упор не замечавшая, вдруг первой пожелала ему доброго здоровья. Другая баба задержала взгляд дольше приличного. Молодая девка прыснула над сухой сукинской остротой, в которой смешного не было ни на грош.

Лейтенант одёрнул мундир и провёл пальцем по усам. Женщины во все века безошибочно чуют рост должностной капитализации. Тут и биржи не надо.

Я стоял, глядел на своё хозяйство и был почти доволен собой. Отряд отобран, судно готовится, офицер приведён в чувство, соль варится, пеммикан уложен.

Тут-то и подошёл Мезенцев.

— Фёдор Иванович. Тот молодой колоша пришёл, которому вы нагрудник прострелили. Говорит — дело важное.

Он ждал у ворот, оставив, как заведено, оружие при лодках. Стоял свободно, не просителем, и знал, куда идти.

Нагрудник был при нём. Дыру от моей пули закрыли изнутри пластиной другой меди, темнее и краснее, приклепав по кругу, — заплата вышла нарочито заметной, будто орденская лента. Молодой тлинкит эту дыру не прятал, он её носил с достоинством.

— Гляжу, мой выстрел починили.

Он тронул заплату ладонью и выговорил по-русски, старательно:

— Я видеть корабль. Большой. Много ружьё. Английский.

Дальше пошёл Мезенцев и начал переводить. Выяснилось, что судно видели третьего дня к югу от этих мест. Держалось оно ближе к земле, чем ходят торговые, шло медленно, заглядывало в бухты, будто высматривало. Людей на палубе много. Пушки видны.

— Почему решил, что английский?

Тлинкит обиделся и ответил почти без перевода:

— Я не глупый. Ваши флаги учить.

Мезенцев подтвердил: парень выучился различать русский, британский и бостонский флаги по судам, приходившим торговать, — и различает лучше иного нашего промышленного.

Бескорыстным другом русских он, разумеется, не заделался. Его род торгует с нами, а британцы возят ружья Котлеану; война же разорит новую торговлю. Да и весть, принесённая первым, поднимает его собственный вес в клане: сегодня он у нас не мальчишка с простреленной медью, а человек, с которым говорит сам граф. Правильно всё рассчитал, такой мне понятнее любой преданности.

— Как тебя звать?

— Кетль.

— Мезенцев, из моих запасов — добрый промысловый нож в ножнах. Не хозяйственную железку, а мой.

Нож он принял двумя руками, как принимал тогда свой нагрудник, и долго рассматривал.

— За верную весть — верная плата, — сказал я через Мезенцева. — Увидишь ещё — приходи сразу. Хоть ночью.

Кетль ушёл к лодкам, а нож на поясе нёс так, чтоб видели все.

— Мало ли кто вдоль берега ходит, — сказал Баранов, когда мы поднялись к конторе. — Англичане тут шастают уж который год. Торговый, поди.

— Торговый в бухты не заглядывает и вдоль камней не крадётся. Торговому нужен мех и покупатель, а не глубины. — Я положил ладонь на стол. — Уоткинс что говорил? У Сандвичевых зимует военная эскадра. Фрегат и при нём шлюпы. А шлюпы, Александр Андреевич, зимой на месте не сидят.

— Гадать на берегу можно долго, — сказал вдруг Сукин. — «Елисавета» на короткий выход готова. Сходим и посмотрим сами.

Первая его собственная инициатива после испытательного срока. И, надо признать, правильная.

Баранов подумал, поскрёб подбородок и разрешил: чужой корабль лучше встречать в море, чем у себя на рейде; судну всё равно нужна проверка на ходу; лейтенанту — случай подтвердить исправление делом. А вдобавок — я эту мысль читал у него на лице — граф всё равно не угомонится, так пусть лучше едет.

Взяли только необходимое: малую команду, трубы, оружие, сигнальные фонари, тёплое. Баранов усилил караул, велел проверить батареи, лишних огней на берегу не жечь и торговых лодок из бухты не выпускать до нашего возвращения.

Вышли на другое утро, в мерзкую погоду. Небо лежало низко, серое и мокрое, ветер шёл порывами, снежные заряды налетали и глушили мир до сотни саженей, потом расходились. Вода стояла почти чёрная, берег едва просматривался.

— Пойдём под самым берегом, — сказал Сукин. — На фоне скал нас не разглядят: корпус в них теряется.

И я впервые за всю мою здешнюю жизнь сознательно ни во что не вмешался.

Он убрал лишние паруса и повёл судно вполветра. Велел закрепить всё, что могло хлопнуть или брякнуть, а людей заставил молчать. Каждые несколько минут бросали лот. Корабль наш полз от мыса к мысу, прикрываясь снежными зарядами, как вор — тенями подворотен, и всякий раз, прежде чем высунуться, лейтенант Сукин оглядывался назад, выбирая дорогу для отхода.

Пьянствующий Сукин не вызывал ничего, кроме отвращения, зато кораблём он правил на диво хорошо. Приходилось признать, что этот человек оказался куда сложнее собственного перегара.

Заметили мы не корпус, а верхушки мачт. Тёмные реи над мысом, кусок парусины в разрыве снега.

— Ложимся на параллельный, — тихо сказал Сукин. — К берегу вплотную.

Через трубу, урывками между зарядами, я разобрал: строгий рангоут, порты в борту, палуба полна народу, и весь этот народ движется не как купеческая артель, а как один механизм. Военный порядок ни с чем не спутаешь.

Судно повалилось на другой галс, показав нам корму. И на корме, между снежными полосами, я прочёл название: «CLEO».

— «Клео», — выговорил я вслух, чтобы легло намертво.

— Не купец, — сказал Сукин, не отрываясь от трубы. — Шлюп, и шлюп военный либо казённый вооружённый. Глядите, как идёт! Ему берег нужен, а не гавань. Промеряет.

Тут снежный заряд иссяк — разом, будто занавес задёрнули не в ту сторону. Мы оказались на чистой воде, тёмные на светлом.

Сукин среагировал раньше, чем я успел испугаться.

— Кливер долой! Руль под ветер! Молчать всем!

Светлое пятно парусины исчезло, «Елисавета» повалилась к скалам и пошла вдоль чёрной каменной гряды, слившись с ней. На «Клео» кто-то стоял у борта. Блеснуло стекло трубы.

Секунд десять я не дышал. Сигнала не последовало. Британец продолжил идти прежним курсом.

— Не увидели, — выдохнул Ефимка.

— Или увидели и сочли за бот, — сказал Сукин. — Что нам, впрочем, одинаково хорошо.

— Это фрейзерова разведка. Сперва сосчитают наши пушки и промеряют подходы — а после приведут тех, кто умеет считать ядрами.

— Может, и так, — Сукин сложил трубу. — А может, укрытия ищет. Доказательств у нас нет, ваше сиятельство, и покуда англичанин ничего не сделал, стрелять в него нельзя ни при какой погоде.

Погода тем временем портилась всерьёз. Ветер зашёл и окреп, снег повалил стеной, с моря пошла крутая злая волна. «Клео» сбавила и потянулась к берегу — искать, где переждать.

Сукин следил за ней, как шахматист за чужой рукой.

— Идёт в Кривую, — сказал он и присвистнул. — Дурная стоянка! Грунт жидкий, якорь не берёт. Развернуться негде, камни под водой у самого входа. Ежели ветер к ночи зайдёт — прижмёт их к берегу. Тогда либо мачты рубить, либо молиться.

Пришёл, стало быть, промерять чужие берега. Промерил.

— Возвращаемся, — решил я. — Баранова упредить, судно к бухте не совать. А наблюдать станем с берега, по суше — тихо и без огней.

Сукин кивнул. Про то, чтобы как-нибудь поспособствовать чужой беде, он не сказал ни слова: офицеру Флота Его Императорского Величества такое говорить невместно, а мыслей я читать не умею.

В последний раз я увидел «Клео» в разрыве снежной пелены, уже поворачивая домой. Британцы готовили якоря, по палубе бегали люди, а корабль медленно, деловито втягивался в узкую горловину — прямо туда, где под водой ждали камни, а грунт не держал ни одного якоря в мире.

Стрелять по военному судну нейтральной державы нельзя: это война, и не моя, а всей Империи. Дать ему спокойно обмерить подходы к Ново-Архангельску — тоже нельзя: по этим промерам весной сюда придёт эскадра.

А буря, между прочим, вполне могла решить вопрос сама. Даром и без последствий.

Ну что, будем считать, что британец сам полез в западню. Оставалось решить, ждать ли милости Провидения… или немного помочь ему.

Хотя, что за вопрос? Конечно, помочь!

«Елисавета» вошла в гавань в полной темноте. Команда переговаривалась вполголоса, якорь травили осторожно, будто боялись разбудить бухту.

Баранов в одиночестве поджидал с фонарём на пристани.

— Ну?

— Британский шлюп «Клео». Несомненно военный, вооружён пушками, полная команда, на палубе поддерживают флотский порядок. Спрятались от бури в Кривой бухте.

— Заметили вас?

— Не должны были! Сигналов не подавали и курса не меняли, — сказал Сукин. — Но ручаться не стану. Через трубу в нашу сторону поглядывали.

Баранов поставил фонарь на бочку и потёр здоровой рукой лицо.

— Войны с Британией у нас нет, Фёдор Иванович. И что шлюп этот — из эскадры Фрейзера, тоже не доказано. Первыми напасть на военное судно державы, с коей мы в мире, — это не то же, что колошей гонять, это повод к войне. И отвечать придётся государю Императору, а не нам с вами.

— Зимой сюда торговые суда сюда не ходят, Александр Андреевич. А на военном шлюпе — тем паче. Он берег щупал и в бухты заглядывал. Такое делают перед тем, как прийти второй раз и с большими силами.

— Может, и так! — Баранов упрямо мотнул головой. — Но доказательств нет, так что огонь открывать запрещаю.

— Кормовой якорь у них покамест держит, — вставил Сукин. — Носовой, судя по всему, понемногу ползёт. Ежели ветер к ночи зайдёт — вынесет их на камни без всякого нашего участия.

— Вот и хорошо. Значит, будем ждать.

— Обязательно, — согласился я. — Посмотрим с берега.

И не то что бы я ему соврал, нет. Просто, если начальство заблуждается, надо его поправить. Мягко так, незаметно со стороны. Я позволил себе недолго помечтать, представляя, как установлю батарею на гряде, подожгу шлюп калёными ядрами, а потом ударю картечью по тем, кто попытается спустись вплавь.

Увы, пустые мечты. В такую погоду корабль не зажечь, батарею туда тащить не меньше недели, но главное — передо мной военный корабль державы, с которой мы в мире, и множество свидетелей у него на борту. Выстрели я по ним один-единственный раз, хоть из пистолета — и британцы по весне заявятся сюда не с промерами, а с десантом, причём будут в полном на то праве! Нет, воевать нам нельзя. А вот утопить — не только можно, но и нужно!

— Если джентльмена не устраивают правила, — с усмешкой произнёс я, — он их меняет!

Сукин посмотрел на меня с пониманием.

— Провидению можно немного помочь, — произнёс он ровно. — К примеру, один из якорных канатов подрезать. Кормовой.

Ага! Лейтенант не просто принял новую службу, он начал думать в мою сторону — и, признаться, в этот раз обогнал меня на полкорпуса.

— Пошлите человека на «Елисавету» — попросил он. — Пусть передаст, что я боцмана немедленно к себе вызываю.

Ерофеич, боцман «Елисаветы», сивый, кряжистый, с руками, больше похожими на корневища, выслушал и первым делом обругал всё, что я успел придумать.

— Вельботом не пойдём.

— Отчего? Снег, почти ничего не видно…

— Оттого, что он с сажень в ширину и на воде белый. Пройдёт заряд, снег стихнет — и вахта нас увидит. У них на юте не слепые сидят.

— Каяк, — предложил Сукин. — Алеутский. Мал, низок, алеут его и перевернуть, и обратно поставить умеет.

Тыгак, слушавший из-за плеча, покачал головой:

— Вода плохая. Там камень близко. Каяк ломать.

— И толку с него, — добавил Ерофеич. — Каяк одноместный, из него работать нельзя: руки заняты веслом, а тут с канатом возиться. Да и алеута я за час якорным порядкам не выучу.

— Пловец с ножом?

— Кормовой канат у них в руку толщиной, ваше сиятельство. Мокрый, смолёный и под натягом. Его пилить — полчаса, и то, ежели пила добрая. А человек в этой воде и десяти минут не выдержит.

— Стало быть, резать нельзя. — Я поглядел на бухту. — А сорвать?

Ерофеич замолчал. Пожевал губами. И вот тут-то у старика в глазах и завелось то самое, ради чего таких людей и держат.

— Якорь, — сказал он. — Верп[1] ихний, ежели канат подцепить да потянуть в нужную сторону, из грунта выйдет, что репа из грядки. Грунт там жидкий, сами говорите.

— Чем цеплять?

— Кошкой бы, — Он развёл руками. — Только абордажной кошки у нас нету, а ковать её тут негде и некогда.

— У нас на «Елисавете» есть малый верп, — негромко подсказал Сукин.

Старик посмотрел на него так, как я, бывало, смотрел на толкового зама.

— И то. Рог у него загнутый, самое оно. Обвязать цепью, к цепи — трос. Только он весит два пуда с лишком, его вплавь не потащишь.

— Хилли-вилли, — произнёс я. Увидел, что меня не поняли, и послал за Архипычем. Услышав, что от него требуется, старик застонал:

— Это же хилли-вилли! Самого сандвичевского короля подарок! Я их для оконных клиньев берёг, дерево-то заморское, лёгонькое, ему ведь и цены нет!

— За цену не волнуйся. Отдавай, кому велено!

— Ох, батюшка граф. Не спрашиваю даже, куда. Знать не хочу-с.

Правильный мужик. Учится у Баранова.

Вскоре три обрезка лёгкого чудо-дерева легли на снег. Ерофеич взял один, взвесил, попробовал ногтем, хмыкнул.

— Годится. Подвяжем поплавки — верп на них повиснет, рога останутся под водой. Пловец его перед собой толкать будет, как лоханку. Заведёт рог под ихний канат — и назад.

— Заточить рога не надо?

Ерофеич поднял голову, а Сукин отвернулся к стене, плечи у него при этом подозрительно дрогнули.

— На флоте, Ваше сиятельство, — с расстановкой сказал боцман, — салаг посылают якорь точить. Для смеху. Дают напильник и гоняют по всему рейду.

— И много наточили?

— За тридцать лет — ни одного.

— Ясно. Не уважает Флот изобретателей.

Эти двое лишь слегка фыркнули. Шутку оценили, но флотские традиции были им дороже.

Три нарты грузили молча, при одном фонаре, у дальнего склада. Пара гиней[2] с блоками, длинный рабочий трос в бухтах, страховочный линь, короткая цепь, малый верп с «Невы», топоры, ножи, шкуры, сухая перемена одежды, кожаный штормовой костюм, бурдюк с бульоном в мехах, штоф водки, оружие. И мой вклад — три обрезка лёгкого дерева.

Вышли за полночь. Всего нас набралось четырнадцать человек. Я, Ерофеич, Сукин привёл его сам, и это сказало мне о лейтенанте больше всяких обещаний. Шестеро промышленных покрепче. Тыгак. Ефимка при собаках. И четверо тех, кого я в своё время вынул из трюма капитана Хейга. С ними интересно получилось.

Семён Уралов сам подошёл ко мне и сказал:

— Говорят, вы на англичан идёте. Я с вами. И не только я, ещё трое со мной.

За его спиной стояли ещё трое. Пахом Климов, бережно, по привычке, придерживая правое плечо. Яков Неверов, натянувший шарф повыше, к белому шраму от виска к губе. И Игнат Лобанов, который потом за всю ночь не сказал ни слова, только проверил нож у пояса — двумя пальцами, за остриё.

Спорить я не стал, люди были нужны, да мало было тех, на кого можно положиться в таком деле. Люди требовались не только смелые и решительные, но и не болтливые. У этих же к англичанам свои счёты.

В суть замысла были посвящены только я, Сукин и Ерофеич. Кажется, Уралов тоже догадался, ознакомившись с грузом. Остальным было велено доставить снаряжение, помочь с якорным канатом и слушаться боцмана, как отца родного не слушались.

За две недели морозов вода в проливе между островами взялась крепко, здесь океанским волнам не разгуляться, лёд ломать нечему. Тыгак шёл впереди нашего небольшого отряда с копьём, бил тупым концом в лёд перед собой и слушал звук.

— Тут крепко.

Через полверсты остановился и повёл рукой влево, где под снегом темнело.

— Там вода. Не ходить.

Так шли часа четыре. Собаки тянули ходко, полозья пели, и всё было почти весело — до того места, где остров кончался и начинался океан.

Вот тут лёд стал дурной: замёрзшие брызги, наросты, вздыбленные плиты, каменные гряды в снегу. Нарты пошли боком, люди спрыгнули и повели их руками, придерживая с обеих сторон. Одну из них чуть не потеряли на скате, еле-еле втроём удержали. Уралов при этом приложился спиной о камень, но ухитрился смолчать.

За последним каменным выступом собак отпрягли и увели в тихое место. Ефимка остался присматривать за ними, чтобы не шумели. Дальше нарты пришлось толкать вручную.

Небо к тому времени сменило цвет с чёрного на грязно-серый. Декабрьский день здесь короток и скуп: с девятого часа до третьего, а после снова ночь. Вот за это время нужно было со всем управиться, второй попытки не будет: в темноте не сработать, а назавтра буря либо стихнет, либо до того прикончит британца сама. И в обоих случаях я останусь ни при чём. Но устраивал меня только один из этих вариантов.

Мачты «Клео» вылезли из-за скалы внезапно. Даже на взгляд такой сухопутной крысы, как я, стоянка в бухте была не ахти! Тесно тут, от шлюпа до берега шагов тридцать, не больше. Кругом — камень: гряда с одной стороны, обрыв с другой, а чуть в стороне от кормы из воды торчал чёрный зуб, обмываемый пеной. Океанская зыбь заходила в горловину и била в борт, корабль рвался на канатах, и при каждом порыве оба каната показывались из воды, натягиваясь как струна. Потом корабль отходил немного и якорные канаты снова скрывались под водой.

На палубе работали. Люди в мокрых робах закрепляли что-то у борта, кто-то возился на баке.

— Кормовой держит, — сказал Сукин, не отрываясь от трубы. — Верп они заложили с умом, канат идёт вон туда, к нашему берегу, наискось. А носовой ползёт. Вон, глядите: подошли, выбрали, снова стравили. Второй раз уже.

— Долго простоят? Может, их и без нас с якоря сорвёт?

— Никто не скажет, Ваше сиятельство. Может, до вечера, а может, и до весны. Ежели ветер не зайдёт — переждут и уйдут. — Он сложил трубу. — А ежели зайдёт, то без нас управится.

Нет, полагаться только на удачу я не мог.

— Тогда работаем! — решил я.

Пловца выбирали недолго.

— Я пойду, — сказал Уралов.

— Плавать умеешь? — спросил Сукин.

— Умею.

— Как канат под натягом ходит — знаешь?

— Нет.

— Куда рог вести — под канат или поверх?

Уралов помолчал, обдумывая вопрос.

— Покажете — сделаю.

— Тут я тебе объяснить не смогу. Там волна, темень и корабль над головой, — Сукин говорил, буднично, как о снасти. — Ошибёшься — верп ляжет неверно, и придётся идти второму. То есть мне. Только я к тому времени час на морозе прожду и шансы на успех будут значительно хуже, чем сейчас.

Он повернулся ко мне:

— Иду я, Ваше сиятельство.

Уралов набычился, но спорить не стал: аргумент был не про храбрость, а про дело, против чего эти четверо не шли никогда.

Я посмотрел на лейтенанта. Его обоснование казалось безупречным, но просматривалось в нём второе дно. Мне было очевидно, что этому человеку требовалось доказать — себе, мне, всему берегу, — что он не тот, кого позавчера при народе судили за брагу. Опасная это привычка, когда начальник сам в студёную воду лезет, но я сам же её и завёл.

— Ладно, идите! — согласился я, отворачиваясь.

Верп обвязали короткой цепью за две ладони от рогов, потом застропили её к рабочему тросу. Обрезки хилли-вилли увязали сверху крест-накрест. В полынье за грядой Ерофеич устроил пробу: спустил снасть на воду, поглядел, как села, и велел добавить третий кусок.

— Хорош! — решил он. — Ещё чуть добавить, и всплывёт весь, а нам надо, чтоб рога вниз висели.

Для начала испытали задумку на суше. Натянули между двух камней запасную верёвку, изображающую британский канат. Сукин, не раздеваясь, лёг животом на снасть, толкнул её и стал заводить рог снизу вверх.

Первый раз соскочило. Второй — стало. Третий раз стало так, что снимали вдвоём, упираясь ногами.

— Ладно получилось! — одобрил Ерофеич.

— Только там, вашбродь, — он повернулся к Сукину, — оно всё будет ходить. И канат, и вы.

Тыгак ушёл с трубой и вернулся через четверть часа.

— Люди там нет. Снег сильно. Все ушёл вниз.

Британская вахта, судя по всему, тоже была не из закалённой стали: заряд шёл стеной, и стоять в нём на юте, глядя на пустую воду, охотников не нашлось.

Сукина кормили жирным. Он давился варёной олениной и салом, ругался, что не полезет в воду с полным брюхом, а Ерофеич отвечал, что как раз иначе лезть нельзя. Вот и давился лейтенант под этот аккомпанемент ещё четверть часа. Потом его догола раздели и вчетвером, не церемонясь, натёрли жиром всего, от шеи до пяток. Натянули шерстяную рубаху и штаны, поверх — кожаный штормовой костюм с промазанными швами, у горла и запястий притянутый ремешками.

Руки оставили свободными, страховочный линь Ерофеич обвязал Сукину вокруг груди, под мышками, и трижды проверил узел.

— Линь — сам по себе, к якорю не вязать, — бубнил он. — Ежели снасть уйдёт, чтоб вас за нею не утянуло.

Сукин стоял, растопырив руки, серый, с прилипшими ко лбу волосами, и был похож на кого угодно, только не на офицера Флота Его Императорского Величества.

— Возвращайтесь непременно, лейтенант, — сказал я. — Вы мне ещё пятьдесят рублей за хряка должны.

— Вот спасибо, что напомнили, — язвительно буркнул он. — А я уж и позабыть успел.

Тыгак смотрел на воду, задрав голову к небу. Заряд накрыл бухту так, что мачты «Клео» пропали целиком.

— Сейчас. Плыть можно.

Сукин вошёл в воду по пояс — и его согнуло пополам. Я был уверен, что он закричит, но нет. Втянул воздух с хрипом, распрямился и лёг на снасть.

Первые сажени он шёл рывками, толкая поплавки перед собой. Волна подхватывала конструкцию, отчего та била ему в грудь. Потом пловец поймал ритм и заработал ногами и одной рукой, второй придерживая цепь.

На берегу трос травили без единого рывка. Ерофеич стоял над бухтой троса и следил, чтобы петли шли ровно. Страховочный линь держали Уралов и Игнат, пропустив через локоть. Говорить я запретил всем.

Через десяток саженей Сукин сделался тёмным пятном. Ещё через пять пятно растворилось — снег закрыл его вместе с кораблём, и от всей операции остался один шевелящийся трос, уходящий в белое.

Трос шёл. Потом встал. Через несколько мгновений пошёл снова, но недолго. Дёрнулся — резко, зло, и Ерофеич выдохнул сквозь зубы: «Сорвалось!»

Трос замер. Тянулось это долго, я успел трижды пожалеть, что не полез сам, и один раз обрадоваться, что не сделал этого. Ветер выл в камнях, прибой бухал в гряду, а с корабля не долетало ни звука. Ни окрика, ни выстрела, ни свистка.

Потом линь слегка подался при попытке его подтянуть. Затем ещё, и ещё…

Поплавок вынырнул из белой завесы первым — пустой, без человека. Сердце у меня ухнуло вниз; а следом за ним в двух саженях показалась голова. Тут волна накрыла его и утащила под воду. Пять ударов сердца на поверхности не было ничего.

— Выбирай линь! — злым шёпотом скомандовал я.

Уралов с Игнатом взялись в четыре руки. Голова появилась опять, уже ближе, Сукин ещё пытался грести, но руки шли вразнобой и пользы от них не было никакой. Последние сажени лейтенанта волокли, как бревно.

Пловца вытащили на камни, но встать он не мог, ноги подгибались, губы синие, лицо — белое, зубы стучали так, что было слышно сквозь ветер. Но глаза смотрели осмысленно.

— Якорь, — выговорил он.

Не «жив ли я», не «водки». Якорь.

Вот в эту секунду я окончательно перестал сожалеть о деньгах, потраченные на инцидент с хряком!

Действовали быстро, мокрую одежду срезали ножами, некогда было расстёгивать. Затем докрасна растёрли шерстью, завернули в две шкуры, обложили камнями, загодя нагретыми в костре за грядой. Мезенцев мял ему ступни и ладони, мягко приговаривая что-то неразборчивое.

Влили бульон — горячий, жирный, с нашей солью банной выработки. Я достал штоф.

— Нет! — Сукин отвёл руку, хотя его колотило. — В такое опасное время не пью!

Хоть и негромко это было сказано, но услышали все присутствующие. По их лицам я понял, что лейтенант в эту минуту заработал себе больше очков, чем за всё плавание с Кадьяка.

— Внутрь не захотели, употребим снаружи! — усмехнулся я.

Водку вылили ему на грудь и спину и растёрли в четыре руки. Сукин зашипел, выругался, но через минуту дрожь его немного унялась. Ерофеич присел рядом:

— Как легло, ваше благородие?

— Нормально. Хоть и со второй попытки!

Говорил Сукин с трудом, но внятно. Непросто ему все это далось, очень непросто…

— Первый раз рог соскользнул поверх. Завёл снизу, подтянул цепью, дал слабину — он и сел под канат.

— С палубы вас не видели?

— Пусто там. Нет никого!

— Тогда, — старик поднялся и повернулся к людям, — за гини, робята!

Верхний блок захлестнули за толстую сосну на гряде — Ерофеич сперва обстучал ствол обухом, послушал и только потом велел вязать. Нижний завели за каменный выступ, чтобы переломить тягу вдоль берега. Сукин из-под шкур поднял голову.

— Ниже ставьте. Ещё на сажень к воде. Иначе потянете вверх, а надо в сторону.

Ерофеич поглядел, поворчал и переставил. Надо же, а лейтенант-то соображает! Ай да Сукин! Ай да сукин сын!

К тросу встали в два ряда. Первыми — четверо бывших хейговских пленников, за ними промышленные. Мезенцев следил за петлями и кричал о слабине. Тыгак лежал на гряде с трубой.

— Выбирай слабину! — скомандовал Ерофеич. — Ровно! Не рвать!

Трос поначалу пошёл легко — пустой ход, верп ещё разворачивался в воде, потом натянулся и загудел низко, как струна на морозе.

Уралов начал наматывать конец на руку.

— Не смей! — Ерофеич хлестнул его по кисти. — Рванёт — руку оторвёт по локоть! Держи ладонью!

И тут корабль дёрнулся.

По тросу прошёл удар — весь ряд качнуло, первого чуть не сдёрнуло с камня. Кто-то охнул.

— Стой! Стой, черти! — Боцман вскинул руку. — Слушай меня! Силы тут нашей нету, у нас её и не будет. Сила ихняя: ветер жмёт, корабль рыщет. Как он на нас пошёл — выбирай! Как от нас — держи и не отпускай ни вершка! Он сам себя и сорвёт.

Да-а, не зря мы таскали этого ворчуна через весь пролив.

Дальше пошла работа — на счёт, на дыхание, без единого геройства. Шлюп рыскал на канатах, и всякий раз, когда корму подавало к берегу, десять пар рук выбирали полторы-две ладони троса и намертво вставали. Обратный рывок принимали всем телом, ногами в камень.

Выбрали. Встали. Приняли…

Выбрали. Встали. Приняли.

Гини скрипели, с сосны сыпался снег. Трос звенел так, что закладывало ухо.

Пахом тянул одной рукой, правую держа у груди, и подставлял под трос плечо, здоровое. Яков сорвал кожу с обеих ладоней — я видел красное на белом тросе, — и не выпустил. Игнат тянул молча, оскалившись, и в этом оскале была вся его биография, которую он мне так и не рассказал. Уралов упал на колено, поднялся сам, ни на кого не глянув.

Я стоял третьим в ряду и тянул вместе со всеми. Не из демократии — просто рук не хватало.

С гряды скатился Тыгак и, сорванным от волнения голосом доложил:

— Корабль двигать!

Корма «Клео» пошла в сторону. Медленно, на четверть румба, потом ещё.

— Идёт, — прохрипел Ерофеич. — Пошёл, милый. Дава-а-ай!

И в этот миг сопротивление исчезло. Просто пропало — будто трос перерубили. Весь ряд повалился назад, друг на друга, я приложился затылком о чью-то коленку, кто-то заорал.

Из бухты донёсся звук, которого я никогда прежде не слышал: глухой, длинный скрежет — тяжёлое железо поволокло по каменистому дну.

— Сорвали! — Ерофеич уже был на ногах. — Руби конец! Руби, покуда нас гини не унесли!

Топор ударил дважды. Обрубленный трос ушёл в воду со свистом — верп, цепь и три куска заморского дерева отправились в гости к британцу.

Улика.

Я это отлично понимал, ещё когда обвязывали цепь. Русский верп на грунте и обломки хилли-вилли среди камней — если найдут, если сообразят, если вообще станут искать в такой воде. Три «если». В девяностые я и на одном заходил в дело, и прожил много дольше большинства.

Дальше «Клео» добивал шторм, безо всякой посторонней помощи.

Сперва понесло корму. Потеряв кормовой якорь, шлюп начал разворачиваться вокруг носового — медленно, тяжело, как флюгер на ржавой оси. Ветер, до того давивший английскому шлюпу в скулу, стал валить его набок.

Только теперь на палубе началось волнение. Раздались крики, из люков полезли люди, побежали на ют, замелькали фонари — крошечные жёлтые точки в белой мгле. Кто-то там сейчас орал, что верп сорвало бурей, и был совершенно прав.

Потом дошло до носового. Канат натянулся струной, подержал корабль, снова осел с уходящей волной. Через десять секунд дёрнулся снова. Из-под форштевня поднялась и поплыла мутная полоса: якорь заскользил по дну, взбивая ил.

Британцы всё поняли и стали готовить запасной. Верп у них наверняка был, руки тоже, и делали они всё правильно. Только между кормой и чёрным зубом оставалось саженей двадцать. А сносило их быстрее, чем работает самая шустрая и вымуштрованная команда.

— Уходим, — сказал я.

Мы сняли гини, смотали и забрали обрубленные концы, закидали снегом кострище и следы под сосной. Снег помогал, заряд шёл сплошняком и заметал за нами шагов через сорок.

Сукина понесли на руках, завернутым в меховую полость, идти он мог, но слишком медленно. Уралов задержался на гряде рядом со мной. Постоял, глядя вниз, в бухту.

— За наших! — сказал он.

— За наших!

Больше никто не произнес ни слова. Ни зачем, ни по чьему приказу, ни что теперь будет — вопросов не было! Молодцы!

У выступа, где ждали собаки, я в последний раз обернулся.

Заряд на бухте на секунду прорвался. Сперва проступили мачты, потом из белого выплыл весь силуэт. «Клео» несло боком, кренило, и руля шлюп уже не слушался: если корабль идёт боком, — руль бесполезен. Возле самого борта чернел мокрый камень, по палубе бегали крошечные фигурки.

Метель сомкнулась. Раздался тяжёлый удар.

Интерлюдия

Корпус «Клео» содрогнулся так, что командующего им старшего лейтенанта Филлипса швырнуло на ограждение квартердека. Удар пришёлся снизу и сзади — тяжёлый, глухой, будто корабль сел на наковальню. Кто-то из матросов упал и покатился к подветренному борту. Погас один из фонарей. Из трюма донёсся долгий деревянный треск, и в ответ ему захлопали несвязанные снасти.

Филлипс поднялся, держась за поручень, и всё понял раньше, чем ему доложили. Якоря не удержали корабль. Вероятно, сначала один из них пополз по скверному дну бухты, а оставшийся недолго продержался под натиском волн и ветра. Теперь его шлюп стоял боком к волне. Подводная скала оказалась под кормовой третью корпуса, и каждая новая волна то приподнимала «Клео», то роняла обратно, расширяя нанесённую рану.

— Плотника наверх! Задействовать обе помпы! Задраить люки! Подать фонари на палубу и отвести людей от подветренного борта! Мистер Кейн — в трюм, доложить о воде!

Барабан подал сигнал тревоги, и команда почти привычно разбежалась по установленным местам, как было вбито в них множеством учебных тревог. Именно что почти. Кто-то у грот-люка бормотал молитву, повторяя один и тот же стих. Молодой марсовый в третий раз зачем-то спросил у соседа, далеко ли берег, и в третий раз не услышал ответа.

Плотник Барлоу вернулся быстро, и по его лицу Филлипс всё прочёл раньше слов доклада.

— Три доски проломлены, сэр. Пробоина расположена ниже ватерлинии, у кормового трюма, вода там хлещет струёй в руку толщиной. Изнутри заделать не получится, корпус ходит на камне, любую затычку перемелет и вышибет струёй воды.

— Пластырь под днище?

— Не заведём, сэр! Борт прижат к скале, под днище конец не протянуть.

— Помпы справляются?

— Они только отодвигают конец, сэр, не более того.

Запасной якорь начали готовить, но Филлипс сам же приказал прекратить. До берега было рукой подать, даже ребёнок может добросить камень. К тому же, скала и так держит их на месте, куда надёжнее верпа. А сняться с неё не получится, ветер прочно прижимает шлюп.

У шлюпбалок возникло движение. Двое матросов сбивали найтовы с ялика.

— Отставить!

— Сэр, мы потонем!

— В темноте и на этой волне вас разобьёт о берег прежде, чем вы сядете на банки. Погубите себя и остальных.

Филлипс старался оставаться спокойным, дабы не пугать людей еще больше, но Уилкс встал за его плечом с ружьём. Неизвестно, что именно сработало, но матросы нехотя вернулись к помпам.

Филлипс смерил на глаз расстояние до близкого берега, потом посмотрел вверх, на грот-мачту. Корабль обречён, и паруса уже никуда не понесут его, но мачта может ещё сослужить им службу.

— Мистер Кейн, расчистить место у пяртнерса[3]. Ослабить ванты правого борта, левые оставить. Рубим грот и кладём его вершиной на берег.

Работать пришлось в свете фонарей, под снегом и на кренящейся палубе. Топоры вязли в мокром дереве, а корабль ходил под ногами, поэтому срез вышел рваный. Мачта пошла не совсем туда, куда рассчитывали, ударила в скалу вскользь, потом съехала и легла, зацепившись за камни марсовой площадкой.

— Даю фунт тому, кто первым переберётся и закрепит конец за вон ту сосну!

Вызвался Кроу, старый матрос с фор-марса[4], у которого на этом свете не осталось никого, кому пригодился бы его фунт. Он полз по мокрому стволу, крепко обхватывая его руками и ногами, с линём через плечо. Дважды смельчак соскальзывал и повисал, но ухитрялся снова оседлать мачту и полз дальше. Наконец он добрался до берега, где немедленно по пояс утонул в снегу.

Затем он скрылся из глаз, но через несколько минут снова появился на обрыве и помахал экипажу рукой. Вскоре между шлюпом и скалами протянулся канат.

Первым погиб марсовый — тот самый, что спрашивал про берег. Он полез, не дождавшись своей очереди, волна подняла корму, мачта качнулась, и человек сорвался вниз, в щель между бортом и камнем. Следующим валом корпус прижало к берегу, и старший лейтенант не был уверен, расслышал ли он крик несчастного или тот ему почудился.

— Вниз не смотреть! — крикнул Филлипс. — Следующий! Пошёл!

Установленный им порядок отправки на берег одобрил бы любой ревнитель «Правил и инструкций, касающихся службы Его Величества на море»[5], если бы оказался здесь в этот вечер. Сначала — больных и раненых, затем — тех, кто умел разводить огонь со всем потребным для этого. Топоры, пилы и котлы. Восьмерых с ружьями — для охраны от дикарей и зверья. Судовую казну и документы. Ружья и патроны, сколько успели вынести. Провизию и ром. Паруса, брезент и тёплую одежду, какая нашлась.

Второй член экипажа погиб уже под конец эвакуации. Он тащил ящик, но потерял равновесие, выпустил груз и повис, цепляясь обеими руками за натянутый канат. К нему на выручку бросились двое моряков. Но не успели: ослабевшие от холода и напряженной работы пальцы разжались, и он камнем ушёл на дно.

На борту ещё оставались пушки, ядра, чугунный балласт, тяжёлые канаты, большая часть запасов и порох в затопленном погребе. Филлипс запретил спускаться туда, понимая, что за каждый бочонок придётся платить новыми жизнями. Сам он покинул тонущий шлюп последним, когда палуба настолько накренилась, что по ней уже не ходили, а лазали.

Теперь оставалось выжить самому и спасти жизни подчинённым. Из парусов поставили три навеса, разложили четыре костра, возле которых по очереди пытались сушить одежду и обувь. Получалось плохо: дрова шли сырые, дым стлался по земле и настоящего тепла не давали. Люди жались друг к другу, пытаясь сохранить крохи тепла. Несмотря на дикую усталость, всем было не до сна. Жертвы кораблекрушения тупо дожидались рассвета и улучшения погоды.

Несмотря на регулярные растирания, к рассвету у семерых побелели пальцы на ногах, у двоих — уши и щёки, а Барлоу, промокший до пояса, начал заговариваться. По приказу Филлипса его закатали в чужой сухой китель и несколько моряков посменно удерживали его, не давая раскрываться.

Утром «Клео» стояла на камне с креном в тридцать градусов, и вода перекатывалась по её палубе. Филлипс провёл перекличку и насчитал пятьдесят пять человек, включая его самого. К этому времени нарубленные дрова частично просохли, костры перестали дымить, а в захваченных на берег котлах бурлил кипяток,

Кружек прихватили немного, поэтому спасённые моряки по очереди получали по половине кружки горячей воды и, пока одни счастливчики согревали ладони и нутро, делая мелкие глотки, в котлы добавляли снега, так что уровень в них не убывал.

К полудню, когда снег ослаб, один из часовых подал сигнал тревоги и вскинул ружьё. С севера вдоль берега приближались какие-то люди. Много людей. Три упряжки собак, нарты, и впереди — несколько фигур с ружьями за спиной.

Британцы схватились за оружие.

— Огонь не открывать, — приказал Филлипс. — Сначала выясним, кто это!

К английскому лагерю мы вышли около полудня следующего дня.

Накануне мы вернулись затемно, вымотанные до предела, и я доложил Баранову ровно то, что видел любой посторонний: британца сорвало с якорей и разбило о камень в Кривой бухте. Правитель Русской Америки перекрестился, помянул дурное место и английское упрямство, после чего велел собирать спасательную партию к рассвету — с пищей, мехами, водкой и топорами. Возглавить её Баранов решил самолично.

Про малый верп и заплыв Сукина в ледяном море, а особенно — про то, чем занимались четырнадцать человек накануне на гряде над бухтой, я не сказал ему ни слова.

«Клео» лежала на камне боком, задрав нос. Палубу заливало, от борта к скалам тянулась срубленная мачта, а выше, под соснами, вился лёгкий дымок от костров, и белели шатры из парусины. Если подумать, ситуация складывалась неоднозначная.

Пятьдесят пять человек, все дисциплинированы и вооружены, причём сейчас укрываются за камнями, а командование у них, судя по тому, что я вижу, толковое и решительное. Одолеть их, если выйдет стычка, вполне возможно, даже с учётом того, что у меня под командой всего три десятка, зато у нас имеются пушки.

Впрочем, это всё пустое, артиллерию сюда неделю придётся тащить, за это время они и сами пушки со шлюпа снимут. Да и потери мне оправдать будет нечем, ни свои, ни чужие. И полсотни британских трупов на берегу мне не нужны, ведь по весне их придут искать. И нам совсем не нужно, чтобы люди Фрейзера нашли тут следы не кораблекрушения, а бойни.

К тому же среди них плотники, канатчики, кузнец, пушкари и полсотни пар рук, которые зимой в Ново-Архангельске стоят дороже золота. Так что живыми британские моряки стоили намного дороже.

Поэтому я снял шапку и пошёл к лагерю первым, безоружный, показывая, что в руках ничего нет. Навстречу вышел офицер — лет тридцати, высокий, в мокром мундире, с обмёрзшими до сосулек полами. Держался он превосходно, но было видно, что человек вымотан до предела и со вчерашнего дня ни на миг не сомкнул глаз.

— Спокойно, мы вас спасём! — громко произнёс я по-английски. — Я — граф Толстой!

Мой английский остался от прошлой жизни, вместе с манерой считать чужие расходы. Морские слова и обороты я знал плохо, зато торговые — превосходно, а разговор нам предстоял именно торговый.

Офицер моргнул. Русского графа, говорящего на его языке, он ждал в последнюю очередь.

— С корабля мои люди спаслись сами, сэр.

Я оглядел заснеженные скалы, дымящие мокрые костры и людей под парусиной.

— С корабля — да. От зимы ещё нет.

Он подумал секунды три.

— Старший лейтенант Джеймс Филлипс, Королевский флот, шлюп Его Величества «Клео». Пятьдесят пять человек, двое погибли при эвакуации. Семеро обморожены и один в горячке.

— Граф Толстой! — повторил я и представил остальных: — Александр Андреевич Баранов, правитель Русской Америки. Лейтенант Сукин, флота Его Императорского Величества.

Филлипс отдал честь Баранову и Сукину — по всей форме, будто на палубе.

— Что у вас случилось, сэр? — спросил Сукин.

— Внезапно сорвало кормовой якорь. Главный не удержал бортовой нагрузки и пополз. Запасной мы отдать не успели.

— Дурная бухта, — сказал Сукин ровно. — Грунт жидкий, укрытие обманное. При таком ветре и на добром грунте якорь пойдёт.

Больше он ничего не добавил. Хороший был бы из него игрок, если бы не принципы.

— Александр Андреевич, — сказал я по-русски, — командуйте бульон и шкуры. Условий пока никаких.

Условия предъявляют сытым, голодным и замёрзшим наливают.

Через четверть часа лагерь перестал быть военным. В котлы с кипятком добавили пеммикана, получившийся бульон разливали в британские кружки и захваченные нами русские берестянки, обмёрзшие сапоги резали ножами — стянуть их с ног было невозможно.

Водочные компрессы они восприняли с трудом.

— Сэр, — сказал мне рыжий унтер-офицер, глядя, как Мезенцев щедро поливает из штофа чью-то багровую пятку, — это же добрый спирт. Мы бы его… иначе употребили.

— Ноги вам ещё пригодятся. Ром — позже. — Я пожал плечами. — Считайте, что у русских так принято принимать водку. Не через рот.

Сукин, стоявший рядом, отвернулся к костру и промолчал. Гордый человек. Хорошо ему теперь стоять и слушать.

Баранов отвёл меня за нарты, когда счёт голов был окончен.

— Пятьдесят пять человек, Фёдор Иванович. Пятьдесят пять!

— Я считать умею, Александр Андреевич. Да и командир их так же доложил

— А кормить их чем? — Он говорил вполголоса, и лучше бы уж кричал. — Хлеб — есть, спасибо вам. Его я по амбарам запер и до «Невы» расписал по фунтам. А мясо? Жир? Мы пеммикан на ваш поход уложили, у нас на артель по зверю в неделю выходит! Дрова кто рубить станет? Жильё им где взять? У меня свои по землянкам живут!

— Значит, рубить дрова и ставить жильё будут они.

— Да они на другой день ружья похватают и по берегу разбегутся! А колоши тут же и объявятся, — Баранов ткнул рукой в сторону пролива. — У англичан ружья, а Котлеану ружья больше хлеба нужны. Они друг друга сыщут быстрее, чем мы их пересчитаем.

Вот за это я его и уважал. Пока я считал руки, он считал угрозы — и сосчитал ту, до которой я дошёл бы только к вечеру.

— И хлеб чей? — добавил он с тоской. — Ваш же, купленный. Компания вам четырнадцать тысяч должна, а хлебом тем англичан кормить.

— Александр Андреевич. Они не пятьдесят пять ртов. Они сто десять рук. Надо только объяснить им разницу.

Ружьями я занялся до темноты.

— Огнестрельное оружие сдать. Всё! Ружья, мушкетоны, пистолеты, порох, патроны, — сказал я Филлипсу. — Офицерские шпаги остаются при владельцах.

Он выпрямился.

— Сэр, мы не сдавались. Мой экипаж не пленён. Оружие принадлежит Королевскому флоту, и я отвечаю за него головой.

— Никто не берёт вас в плен и не требует капитуляции. Речь про другое. — Я показал на пролив. — За той водой сидит вождь Котлеан, у которого к нам счёт за сожжённую крепость. А три года назад его люди вырезали здесь сто человек. Ружьё для него дороже и милее, чем жена. Пятьдесят стволов на берегу — это приманка, лейтенант, и придут они не за вами, а за вашим железом. Вас перережут ночью, а обвинят потом нас.

— Мои часовые…

— Ваши часовые давно не спали, к тому же уже сейчас у вас много обморожены, а будет ещё больше, если останетесь в лагере на берегу. Мои люди — тоже не боги. — Я выдержал паузу. — Опись составим общую, за двумя подписями. При отправке экипажа сочтёмся.

Филлипс молчал долго. За это время он, полагаю, перебрал всё то же, что и я: что берег чужой, что жратвы у него на три дня, что у плотника горячка, а до весны четыре месяца.

— Опись — с моим унтер-офицером при каждом ящике.

— Договорились.

Ящики считали при факелах. Сорок девять ружей морской службы, короткие, крепкие, все под один калибр. Пистолеты. Три малых бочонка сухого пороха и патронные ящики. Я стоял и смотрел, как это добро выносят из-под парусины, и Поплавский внутри тихо подсчитывал маржу.

В крепости стояли ружья трёх разных выделок, с калибрами вразнобой, и Архипыч отливал к ним пули в четыре формы, поминая всех святых. Теперь же у нас появилась полусотня одинаковых стволов с единой литейной формой на все. Английская щедрость иногда обходится Англии дороже, чем ей кажется.

Ночью перевозили слабых и обмороженных, а на другое утро мы сели говорить. Собрались в конторе Баранова вшестером: я, Баранов, Сукин, Филлипс со своим штурманом и писарь. Переводил я сам, а морские слова уточнял у Сукина.

Филлипс начал ровно с того, с чего начал бы всякий:

— Мои люди — моряки Его Величества. Не пленные и не наёмные работники. Британская корона возместит короне российской все расходы по нашему содержанию, и я готов подписать любые счета.

— Бумажными обещаниями каши не сваришь, — ответил Баранов без длинных размышлений. — Мне не корона нужна, не расписка и даже не звонкая монета, которой у вас всё равно не хватит, мне мясо нужно.

— Вы — не пленники, — подтвердил я. — И никто вас работать не заставит.

Я подождал, пока он кивнёт и продолжил:

— И никто не обязан кормить вас даром.

Дальше я изложил два варианта.

Работающие получают горячее дважды в день: кашу, мясо, рыбу, жир, хлеб, соль вволю. Жильё — барак с отоплением, который они же и поставят. Лечение. Баню. Воскресенье свободное, и по восемнадцать человек с офицером ходят в поселение — торговать, мыться, молиться и пить положенную чарку. Труд запишем в зачёт содержания и спасательных расходов, наличных не платят никому.

Отказавшиеся получают навес, дрова, воду и котёл. В котле — щи с водорослями, квашеные рыбьи головы и сивучина того разбора, который на Ситке едят в самый чёрный месяц.

— Умереть не позволим никому, — закончил я. — Довольствие останется. И полное удовольствие от независимости тоже.

— Это принуждение, — сказал Филлипс.

— Это выбор. Вы вправе его сделать, как мы вправе предложить условия.

Он потребовал время, чтобы посоветоваться с офицерами. Я не стал уговаривать, только велел принести два котла и поставить на стол. В одном густая каша, заправленная олениной и жиром. В другом — то, что предлагалось несогласным.

Филлипс открыл оба. Содержимое первого он внимательно рассмотрел, снял пробу и предложил сделать то же своим офицером. Крышку же второго он едва приподнял, сморщился от тяжелого духа, идущего от содержимого и немедленно закрыл, не пробуя и не вглядываясь. Других желающих ознакомиться с альтернативным вариантом не сыскалось.

Торговались мы после этого ещё часа полтора, и, надо отдать ему должное: своё он выгрыз. Экипаж не разлучать. Командование остаётся за ним, наряды на работы тоже идут через него, и списки он составляет самостоятельно. Больных и обмороженных на работы не наряжать до выздоровления, но кормить прилично. Телесные наказания провинившимся — только через британское командование. Учёт вести с двух сторон, обе тетради подписывать еженедельно.

Остальное дописывали до ночи, и вышло из этого двадцать с лишним пунктов, из-за чего писарю пришлось менять перо. Вторая ценная бумага здешнего края — после расписки Баранова на четырнадцать тысяч. По-моему, недурная динамика для мест, где ещё осенью было не встретить гербового листа.

— Мои люди будут работать, — сказал Филлипс, подписав. — Но не как пленные.

— Разумеется. Пленные работают хуже.

Баранов метнул на меня взгляд. Правильный, между прочим, взгляд: истинную экономику чужим не объясняют.

Из пятидесяти пяти человек в первый день отказались работать шестеро, кроме того наш лекарь не допустил к работам двух обмороженных и плотника, метавшегося в горячке.

Я запретил их уговаривать, попрекать и вообще с ними разговаривать. «Отказникам» выдали место под навесом, дрова и котёл, в котором было ровно то, что обещано.

Забегая вперёд, скажу, что к обеду второго дня двое пришли к британскому унтеру поинтересоваться, зачтётся ли им нынешний день, ежели они запишутся до ужина. К утру же третьего в лагере несогласных не осталось ни одного человека. Всё же тарифная сетка — это страшная сила! Древнейший инструмент управления, работающий во все века, на всех широтах, и без видимого насилия.

Тринадцать человек, ходивших со мной в Кривую бухту, я собрал первый же вечер, в пустом амбаре.

— Слушайте меня внимательно. Мы ходили в Кривую наблюдать за англичанином. Смотрели с берега, дальше не ходили, снасти не таскали, ничего не тянули. Крушение видели только издали. Так было, и так будет говорить каждый из вас — жене, попу, Александру Андреевичу и мне самому, ежели я спьяну спрошу.

Молчали. Кивнули все.

Уралов дождался, пока остальные выйдут.

— Ваше сиятельство, дозвольте спросить.

— Спрашивай, разумеется.

— Мы их топили. — Он говорил медленно, подбирая. — А нынче мы их кормим, лечим и в баню водим. Вон Пахому руку в трюме покалечили, а он теперь этим самым англичанам щи носит. За что?

За его спиной тихо появились трое других пленников, вырученных мной от Хейга. Игнат смотрел мимо меня, в стену.

— За то, Семён, что мёртвый англичанин не работает и ничего не рассказывает. А живой ставит нам барак, чинит батареи и уже рассказал больше, чем я надеялся! — я подошёл к нему ближе. — Тех, кто вас в трюме держал, в экипаже «Клео» нет. Ни Хейга нет, ни Фрейзера. Убьёшь этих — до тех не дотянешься уже никогда.

— Понял, — сказал Уралов.

— Не понял ты, а подчинился. Но пока мне и того довольно.

Он не стал возражать. Вышел, а за ним трое, и ни один не обернулся.

Пахом наутро вышел в наряд и работал наравне. Игнат потом за две недели не сказал мне ни слова.

Вот это и была настоящая цена нашей недавней победы. Не улика в воде, не тринадцать чужих языков за спиной, а четыре человека, которые вчера за меня рвали ладони на тросе, а сегодня смотрели мимо. Хозяин, который в девяностые терял таких людей, потом очень долго искал новых.

Про улику я вспомнил на другой день, и мне сделалось нехорошо.

Малый верп с русской цепью и обрезками хилли-вилли не лежал где-то на дне. Он висел рогом на британском кормовом канате. А кормовой канат — казённое имущество Королевского флота, за которое Филлипс отвечает головой и которое он непременно велит выбрать, едва утихнет волнение.

Море утихло на третьи сутки. К «Клео» пошли Сукин, Ерофеич, британский корабельный мастер Барлоу — оклемавшийся, но ещё серый — и полдюжины матросов. Я стоял на берегу и, признаюсь, не мог припомнить, чтобы когда-нибудь так внимательно наблюдал за чужой работой.

— Кормовой конец обрубить и утопить, — первым делом распорядился Ерофеич через Сукина. — Он под днище ушёл, при подвижке корпуса нас на нём и придавит. С канатами после разберёмся, как остов на мель стянем.

Барлоу поспорил — канат добрый, семь дюймов толщиной, ему цены нет. Ерофеич же помянул мать, камень и хребет покойного дядьки, после топор упал раньше, чем англичанин успел договорить.

Конец ушёл в воду вместе со всем, что на нём висело. Ерофеич сплюнул за борт, посмотрел на меня, стоявшего на берегу и почесал бороду. Старый чёрт всё давно понял и учёл.

Результаты осмотра не удивили: корпус разбит, трюм полон, пушки на своих местах, порох частью подмок, балласт, медь и железо целы. Снять шлюп со скалы в нынешнем виде нельзя. Ерофеич предложил дождаться штиля, стянуть остов на отмель, закрепить — и уже там разбирать. Пушки пока что оставались под водой.

Тем же вечером мы ужинали вчетвером: я, Баранов, Сукин и Филлипс.

Оленина, рыба, наливка Анны Григорьевны и ром — тот самый, из моих шестидесяти бочек, что уходил колошам по двадцать четыре шкуры за баррель. Филлипсу я налил щедро: сведения, выбалтываемые по пьяному делу, обходятся дешевле любой разведки.

Сначала говорили о крушении. Сукин с чувством похвалил решение рубить мачту, порядок эвакуации и то, что командир сошёл последним; Филлипс отвечал сдержанно, но было видно, как ему это нужно — второй день человек носил в себе потерянный корабль.

Потом я осторожно свернул на англичан вообще.

— Мы тут, лейтенант, с вашими соотечественниками знакомы. Был у нас минувшей осенью капитан Хейг.

Филлипс поставил кружку.

— Я слышал это имя.

— Он продавал ружья и порох колошам, которые тремя годами раньше вырезали наше поселение. Влез в чужую войну, брал заложников, захватил русских людей и требовал за них выкуп. Триста тысяч рублей, лейтенант. — Я говорил спокойно, как о погоде. — Полагаю, вашему флагу такие коммерсанты чести не делают.

— Королевский флот не отвечает за частных торговцев, сэр, — быстро сказал Филлипс. — И торговлю оружием с дикарями я не одобряю ни в какой форме. — Он помолчал. — Я встречал Хейга. На Сандвичевых островах, этой осенью. Он был у командора.

— У командора?

— У командора Фрейзера. — Филлипс отпил. — Он много говорил. О здешних местах, о том, что русские забирают всю торговлю на побережье. И о вас, сэр, говорил тоже — я, признаться, вообразил себе кого-то втрое старше.

Баранов положил вилку.

— И командор ему поверил? — спросил я.

— Командор верит собственным глазам. — Филлипс пожал плечами. — «Клео» проводила обычное обследование побережья. Съёмка, промеры, якорные стоянки.

— Зимой?

— Зимой погода дурная, зато купцов нет. — Он усмехнулся, довольный собственным ответом, и продолжил уже свободнее: — Требовалось описать подходы, найти удобные стоянки, установить точное положение вашего поселения, посмотреть, что у вас с батареями и какие суда стоят на рейде. И вернуться с докладом к весне. Командору требовалось лишь знать, с чем он будет иметь дело…

Он остановился.

Кружка замерла на полпути. Филлипс поставил её на стол очень аккуратно, будто она могла зазвенеть, и начал говорить о том, что в Портсмуте нынче тоже сырые зимы.

Я не стал ему помогать и не задал ни одного вопроса. Всё, что мне было нужно, он уже сказал.

Проводив его, мы остались втроём.

— Стало быть, не случайно пришёл, — сказал Баранов.

— Не случайно. И Фрейзер знает, где мы стоим, сколько нас и как меня зовут. Ждёт доклада к весне.

— А доклада не будет, — заметил Сукин.

— Не будет. — Я прошёлся по горнице. — Значит, к весне командор поймёт, что шлюп пропал. Дальше он может решить, что «Клео» разбило бурей, — и тогда пришлёт другой корабль. Или решит иначе — и придёт сам, с фрегатом и шлюпами. Раньше весны он не двинется: зимой сюда не ходят, а ему ещё силы собирать.

— Месяца три, — прикинул Сукин. — Может, четыре.

— Четыре месяца, полсотни английских рабочих рук и целый корабль железа на камне.

Баранов посмотрел на меня исподлобья — правитель Русской Америки прожил двадцать лет на краю света и научился слышать не только слова.

— Что же теперь делать, Фёдор Иванович?

— Снимать с «Клео» всё, что стреляет. Придёт Фрейзер за своим разведчиком — встретим его собственными английскими ядрами.

Мне казалось, что я всё хорошо продумал. Англичане поголовно добровольно трудятся, отрабатывая усиленный паёк, место в тёплом бараке и винную порцию. Оборону мы усиливаем снятыми с «Клео» пушками, от эскадры Фрейзера будем отбиваться, используя снятые со шлюпа его же эскадры порох и ядра. Но жизнь в очередной раз ударила наивного оптимиста мордой об стол.

Утром, буквально накануне запланированного начала работ по спасению имущества, меня срочно пригласили в контору Баранова. Войдя в комнату, я увидел мрачного и подчёркнуто официального Филлипса в компании его старпома, Сукин тоже держался сухо и надменно, а лицо Баранова наводило на мысль о только что съеденной корзине незрелых лимонов.

— Читай, Фёдор Иванович, что нам гости дорогие понаписали! — недовольно проговорил он и протянул мне исписанный лист неплохой бумаги. «И где только раздобыли?» — удивился я. — «У нас в Компании такой нет. Да и чернила тут получше наших!»

Похоже, часть спасённой со шлюпа документации. Но то мысли пустые, и я начал вникать, пытаясь продраться через непривычные мне термины британского морского права. Нет, совсем уж невеждой в этом вопросе я не был, многие из них перешли в Международное морское право, так что в прошлой жизни поневоле кое-чего нахватался. Но те вопросы касались в основном торговых перевозок и споров по ним.

Тут же старший лейтенант, ссылаясь на такие-то и такие положения неведомых мне документов, уведомлял Баранова, как Правителя этих земель и меня, как коменданта Ново-Архангельска, что и остатки потерпевшего крушение шлюпа, и всё имущество на нём принадлежат Его Величеству королю Соединенного королевства Великобритании и Ирландии Георгу III. Это я ещё его термины подсократил.

— То есть, если изложить коротко, вы просите нас о содействии в спасении имущества? — в лоб спросил я. — И признаёте, что за помощь в этом деле нам положено вознаграждение, пропорциональное стоимости спасённого имущества?

Ну да, «без спасения нет вознаграждения» — этот принцип Морского права знал даже старый Поплавский, хоть и был сухопутной крысой. Любые усилия и затраты не компенсируются, если нет результата.

— Но дело в том, сэр, что обстоятельства за истекшие дни не изменились. Работников, занятых спасательной операцией придётся хорошо и усиленно кормить, выделять им щедрую винную порцию, предоставить пилы, другие инструменты и транспорт, — перечислял я, загибая для убедительности пальцы. — И всего этого у нас не хватает на собственные нужды. Ситуация чрезвычайная!

— Сэр! Я согласен, что это должно отразиться на размере вознаграждения, — с достоинством ответил командир «Клео». — Но определять его не входит в мои полномочия. Учитывая упомянутые вами обстоятельства, вы вправе отказать мне. Я лишь прошу оформить это официальной бумагой!

Хорошо гусь! Тем самым он снимает с себя ответственность и перекладывает на нас. «Русские не захотели спасать!» — скажет он своему начальству. И объяснит, что без инструментов, транспорта и хорошей еды своими силами сделать ничего не мог.

Мотивы его понятны, и отказать сейчас проще всего, но загвоздка в том, что достать из Кривой бухты всё полезное, начиная с пушек и заканчивая последним гвоздём, не только в его, но и в наших интересах!

— Предлагаю следующее. В спасении имущества мы вам поможем. Все наши затраты и всё поднятое, как и каждая травма при проведении работ фиксируются на бумаге. Отразим и там и ваше согласие, что особая ситуация требует повышенного размера вознаграждения. Пока мы не придём к соглашению с вашим начальством, всё имущество будет храниться у нас на складе.

Не успел Филлипс ответить, как старпом наклонился к его уху и что-то прошептал. После этого старший лейтенант нехотя согласился с моим предложением. Расслышать сказанное нам не удалось, но всё понятно и так. Через несколько месяцев сюда придёт эскадра Фрейзера, и под дулами её пушек британцы смогут навязать нам своё понимание «справедливой» доли.

Карронада начала обратное движение на третьей сажени подъёма. Под катком лопнуло сырое бревно, восемьдесят пудов английского чугуна качнулись и поехали вниз по обледенелому настилу, а под настилом, спиной к ней, тянули канат четверо: двое наших и двое британцев.

— Стой! Клинья! Клинья под щёки, чёрт вас!.. — Сукин оказался у станка раньше, чем я успел вдохнуть.

Клинья вбили. Орудие проехало ещё половину аршина и замерло. Дальше лейтенант действовал исключительно словесно. Русскому промышленному, подложившему гнилое бревно, досталось по-русски, английскому боцману, недосмотревшему за катками, — по-английски, и, судя по лицу боцмана, ничуть не мягче. Потом Сукин сам переставил блок, велел заводить второй конец за пень и пустил тягу заново, уже в четыре руки на вороте.

Я стоял в стороне и не мешал. Человек, которому Архипыч ещё недавно не выдавал рома без письменного распоряжения, распоряжался теперь британской артиллерией — и распоряжался лучше, чем сумел бы я.

Воистину, «кадры решают всё!» Особенно кадры, вынутые из проруби собственными руками.

«Елисавета» перевезла всё за пару рейсов, после чего Сукин три дня жаловался, что шхуну продавили, как телегу. С «Клео» сняли кучу хозяйственных мелочей: канаты, чугунные болванки из балласта, медные листы с обшивки днища, иллюминаторы, инструменты и даже запас олова. По миске, кружке и ложке на каждого члена экипажа и запас для пайки и лужения, всего около пяти пудов весом.

Но главное, мы сняли десять орудий: шесть коротких карронад в двадцать четыре фунта и четыре длинные двенадцатифунтовые пушки, стоявшие у британца погонными. Сверх того — уцелевшие лафеты, блоки, канаты, ядра, картечь, банники, пыжовники и три десятка бочонков пороха, из которых сухими оказались одиннадцать. Остальные Ерофеич сушил под навесом и пробовал малыми щепотями, англичан же к пороховому складу не подпускали вовсе.

Я обошёл все десять стволов и потрогал каждую казённую часть. Чугун был холодный, гладкий, в мелкой окалине, и трогать его оказалось приятно до неприличия.

Баранов немедленно распорядился поставить тяжёлые карронады на внешнюю позицию, встречать гостей на подходе.

— Не годится, — немедленно ответил Сукин.

Не «осмелюсь заметить» и не «дозвольте доложить». Просто — не годится.

— Отчего же?

— Александр Андреевич! — вмешался в разговор я. — Карронада ядром тяжела, а стволом коротка. Её дело — ближний бой. Борт проломить или в упор картечью палубу подмести. На дальней дистанции она не добросит и рассеет.

— На вход надобно ставить длинные двенадцатифунтовки, — развил мою мысль Сукин. — Они у «Клео» были погонными, значит, дальнобойные. Две здесь, две вон на том мысу — перекрестье. Тогда чужому кораблю на якорь спокойно не встать.

— А карронады? — уточнил Баранов.

— Вниз, к пристани. Четыре. Ежели он всё же пролезет и станет высаживать десант — картечью по шлюпкам, с двухсот шагов. Две оставшиеся держим в резерве, на платформах, чтоб перекатывать по настилу туда, где припечёт.

Я слушал и получал удовольствие от созвучности наших мыслей. Мои-то знания по части здешней артиллерии были взяты из читанных для развлечения книжек, общей эрудиции и короткого опыта командования здешней батареей. Приятно, что мои соображения поддержал здешний профи.

— Делайте, как сказали, — согласился Правитель.

Филлипс явился на другой день, когда первую двенадцатифунтовку уже разворачивали стволом в море.

— Сэр, эти орудия принадлежат Его Величеству. Напоминаю, по условиям нашего соглашения имущество «Клео» подлежит учёту и хранению.

— Оно и учтено. — Я развернул тетрадь, которую нарочно держал при себе. — Десять орудий. Калибры, номера с казённой части, состояние станков. За двумя подписями — моей и вашего мистера Барлоу. Вон он, кстати, третий день лафеты чинит, и лучше него тут никто не умеет.

— Учёт не подразумевает установки на батареи чужой державы.

— Вы сами сказали, что они подлежат не только учёту, но и хранению. Здесь они стоят на сухом, под навесом, смазанные и под караулом. Так что я, старший лейтенант, ваше имущество сберегаю. Всё по тексту нашего соглашения.

— Стволами в море, сэр?

— Чтоб дождь внутрь не попадал.

Он замолчал. Долго смотрел на карронаду, и лицо у него делалось всё суше.

— От кого вы намерены обороняться десятью орудиями, граф? От индейских лодок?

Тут я и вспомнил, что говорю с человеком, который довёл корабль до Ситки и вывел на берег пятьдесят пять душ за одну ночь.

— От Котлеана. Три года назад его люди вырезали здесь всё поселение, и ходят они не на лодках, а на военных батах в сорок гребцов. — Я выдержал ровно ту паузу, что была нужна. — А ещё, мистер Филлипс, от всякого, кому вздумается зайти сюда без спросу. Как вам такой ответ?

— Исчерпывающий, сэр, — сказал он и ушёл.

Догадался, разумеется. Человек он неглупый и службу хорошо понимает.

Вечером я отвёл Сукина и Баранова в контору и закрыл дверь.

— Батареи — за десять дней. Два расчёта на каждую позицию, английских пушкарей держать при них учителями, но к боевому заряжанию не допускать. Запалы и фитили — у русских, ночью караул. Это первое.

Сукин кивал.

— Второе. Котлеан. С нынешнего дня в отношении его и всех, кто с ним, у вас полная воля.

Баранов кашлянул. Я не остановился.

— Бить первым, если видите, что готовятся. Баты перехватывать, оружие, что идёт к нему, забирать. Брать аманатов и менять на наших. За каждого возвращённого русского, кадьякца или алеута платить железом, тканью и ромом, и пусть об этом знает весь берег. Кетлю — тому молодому с медной заплатой — платить особо, он у нас глаза и уши. Роды, что с Котлеаном не в дружбе, поддерживать. Торговых, что идут без воинов, не трогать, союзников не грабить. Прочее решайте сами, на то и полная воля.

— Фёдор Иванович! — Баранов встал. — Он же нам кровную месть заведёт. Ошибётся раз — весь род к Котлеану перекинется. Нас двести пятьдесят душ, а колошей две тысячи, и англичане тут же, всё видят!

— Война уже идёт, Александр Андреевич. Котлеан начал её первым и людей наших держит в плену по сей день. Ждать, покуда он ударит снова, — значит просто стоять в очереди.

— А вы, стало быть, в поход выступаете?

— А я тем временем сыщу ему врагов на Медной. Он давит нас с моря — пусть у него загорится за спиной.

Сукин дослушал молча и задал единственный вопрос, который стоило задать:

— До какой черты мне идти?

— Пока Котлеан не начнёт думать не о том, как на нас напасть, а о том, как своих сохранить.

Собак к походу пришлось докупать, трёх упряжек на пять нарт не хватало, и Архипыч по моему слову выменял у людей Каунхана ещё две — с торгом, с воем и с божбой, что уж теперь-то приведут кого надо. Ромовый двор работал исправно, собак к воротам гоняли по-прежнему больше, чем требовалось, так что выбирать было из чего.

Пять нарт я расписал сразу: людская еда, собачий корм, товар для торговли, подарки с ромом, оружие и общий резерв. Кстати, с подарками вышла история. Дарья пришла к уложенным тюкам, развязала первый попавшийся и стала выкладывать обратно на снег.

— Так нельзя.

— Что нельзя?

— Всё в одну кучу. — Она разложила товар на четыре части, будто раскладывала пасьянс. — Это простой товар, за мех. Это — военному вождю: нож добрый, ружейный припас, ткань красная. Это — тому, кто торг держит. Он другой человек. Это — старшим женщинам.

— Бабам-то зачем? — не понял я.

Она поглядела на меня как на способного, но запущенного ученика.

— Молодой воин кричит громко. А пускать чужих в дом или не пускать — говорят старшие женщины. Кого они не приняли, того и вождь не спасёт. — Она поддела ногой тюк. — И вождю не давай того, что у тебя всякий купит. Подарок должен быть один такой.

Пришлось перевязывать всё заново, а Мезенцеву — переписывать роспись. Спорить я и не подумал, за подобные сведения в прошлой жизни я платил консультантам как за квартиру.

Отряд собрался о двенадцати человеках. Десять с ружьями: я, Тыгак, Мезенцев, Прокоп — на нём собаки и нарты, — Степан Мохов и пятеро промышленных, отобранных на том самом снежном кругу за частоколом. Сверх счёта шли Баженов с Дарьей, проводники, — как старик и выговорил себе осенью: отряд малый, не более десятка.

Степан прощался с женой у ворот долго и обстоятельно, при всём народе, и трижды поклялся, что до Медной и обратно будет вести себя как в церкви.

— Ты, Степанушка, главное, на чужих баб не заглядывайся, — посоветовал Прокоп.

— Да я на своих-то не всегда поспеваю!

Ржали все, включая жену.

Баранов проводил меня бумагой. Той самой, о которой мы уговорились ещё осенью: он, правитель Русской Америки, графа Толстого от похода отговаривал и об опасностях упреждал, а граф Толстой пошёл своей волей и на свой страх.

— Компания спросит — а у меня отписано, — повторил он без тени смущения, присыпая чернила сухим мелким песком.

— Одобряю.

— Залежь медную силой не искать. — Он поднял палец. — Власти русской над рекою не объявлять. И не сулите им того, чего Компания не даст, Фёдор Иванович. Сулить вы горазды.

До устья Медной добирались шесть дней. Море серое, небо на мачтах, мокрый снег в глаза, у берегов — ледяные поля, между которыми «Елисавета» пробиралась на укороченных парусах. Собаки выли в трюме и блевали, нарты теснились на палубе, люди спали вповалку на тюках. Про морскую часть похода вспоминать нечего: холодно, тесно, тошно.

В последний вечер мы с Сукиным стояли у борта.

— Догонять ли их до селений? — спросил он.

— На ваше усмотрение.

— Баб и детей брать в аманаты?

— В аманаты — да. Резать — нет. И чтоб на берегу знали разницу, иначе аманатов вам больше не дадут никогда.

— А торговец, что Котлеану порох возит? Он ведь нейтральный.

— Тот, кто возит врагу порох, нейтральным быть перестал. Порох заберите, лодку верните, хозяину объясните, за что, — я повернулся к нему. — И, Иван Андреевич, не ждите моего возвращения. Увидите случай — берите!

Устье Медной встретило нас битым льдом. Течение ломало его в протоках, фарватер терялся, и Сукин наотрез отказался лезть внутрь.

— Тут вам не Кривая, чтоб я ещё одно судно на камни клал.

Стали на якорь на внешнем рейде и три часа возили людей и груз шлюпками. Первыми ушли вооружённые, за ними Тыгак с Баженовым — смотреть лёд и место. Потом собаки, потом нарты, потом порох, и в самый последний черёд — товар и ром. Один ящик едва не ушёл под лёд. Прокоп вытащил его и долго орал — про вожака, которого чуть не утопили. Про товар не вспомнил вовсе.

Сукин оставался на берегу, покуда собирали нарты.

— Когда за нами?

— К первой воде. Как лёд от устья отойдёт, встану на этом самом рейде и буду стоять три недели. Дольше не смогу: весной вы мне на Ситке нужнее.

— Три недели.

— Три. — Он поглядел на серый лес за берегом и понизил голос: — Опоздаете — пойду искать. Только искать я вас там буду плохо, ваше сиятельство. Река — не море.

Шхуна ушла на закате. Мы остались на пустом берегу с пятью нартами, тридцатью собаками и одной дорогой — вверх.

Баженов смотрел не на воду, а на лес.

— Ну вот. Теперь о нас уже знают.

Я оглядел опушку. Никого. Тыгак вернулся от кромки леса через четверть часа и молча показал: у крайних елей, на снегу, отпечаток мягкой обуви. Свежий.

Первые дни река нас баловала. Лёд лежал ровный, нарты шли ходко, лес прикрывал от ветра, собаки тянули весело, и за день мы проходили столько, что я начал подозревать Баженова в сгущении красок.

Порядок держали простой: Тыгак впереди, за ним я, потом первая пара нарт, за ними люди, нарты Баженова с Дарьей в середине, а Мезенцева — в хвосте. На ночёвках нарты ставили плотно, ружья по разным местам, караулы парные, собак помещали внутри круга. Утром Тыгак обходил лагерь и читал снег, как приказчик — ведомость.

Читалось нехорошее.

— Человек, — сказал он на третье утро. — Лежал. Смотрел долго. Ушёл вверх.

К вечеру добавил:

— Не один.

Мезенцев разложил связно: следы двух пар мягкой обуви, одна лёгкая, другая тяжелее; лежали на возвышении над излучиной, откуда река видна на версту; ушли вверх широким шагом, не таясь.

— Может, любопытствуют? — предположил я. — Торговый народ везде любознателен.

Баженов сплюнул.

— Богатый караван без большой охраны здесь никто не пропустит, ваше сиятельство. Ружьё в этих местах дороже золота, а железо дороже ружья. Сперва возьмут, после поговорят. Ежели вообще станет с кем говорить.

— И чем быстрее идём, — добавила Дарья, — тем выше по реке место выберут. Пускай пройдут туда, где узко.

— Всех положат?

— Зачем? — Она пожала плечами. — Живой человек лучше. Меняют. Или себе берут. Они ещё не знают, кто у вас главный. После захвата разберутся.

Мысль оказалась свежей. В суконной шубе с бобровым воротом я полагал себя очевидной мишенью, а для здешних мест был просто одним из двенадцати одинаково пёстрых чужаков. Даже обидно.

Возвращаться мы не стал и ходу не сбавили. Я ввёл правила: колонну не растягивать; при первом выстреле передние падают, задние бьют по склону; в лес за противником не бегать ни при каких обстоятельствах; главное — удержать нарты. Если попытаются разрезать караван надвое — крайние нарты поперёк дороги. По неясным теням не стрелять.

На пятый день Тыгак присел над другим следом. Молчал долго.

— Медведь. Большой.

— Зимой?

— Не спит. Голодный.

Баженов осмотрел отпечаток и сказал, что шатун ходит вдоль реки не первый день, ищет падаль и может уйти в сторону, а может и не уйти. Услышав это, я велел еду открытой не держать, костей на снег не бросать, собак внутри круга на ночь привязывать, а мушкетон Мезенцеву зарядить крупной картечью и держать при себе постоянно.

Пороги мы услышали раньше, чем увидели, лёд там был переломан, между чёрных камней шла открытая вода, берег сжимался, лес наваливался вплотную, а снег прятал ямы и валуны так ласково, будто нарочно.

Нарты разгружали и проводили по одной, на верёвках, вчетвером. Собаки путались, тянули не туда и грызлись. Прокоп охрип, но бить их не давал никому: битая собака в упряжке работает хуже пьяного матроса.

Третью нарту мы всё-таки повредили. Она села полозом на камень, дёрнулась и лопнула поперёк, вместе с двумя ремнями упряжи. Час чинили сыромятиной и запасными полозьями, а полтора пуда сухарей ушли под лёд.

Люди вымотались. Темнело. Я оглядел место: вода рядом, дров навалом, берег высокий.

— Тут и станем.

— Нет, — сказала Дарья.

Сказала так, что обернулись все.

— Пороги шумят. За шумом человека не услышишь, хоть двадцать придёт. Позади вода, впереди камень, сбоку склон — уходить некуда. Сверху стрелой и камнем закидают, а дым им прямо покажет, где вы легли.

— Верно говорит, — подтвердил Баженов. — Я бы тут и ждал.

Спорить я не стал, оба они ходили этими местами и вернулись живыми, а я — нет…

Прошли ещё пять вёрст в темноте и встали на широкой излучине: обзор кругом, лес отодвинут саженей на семьдесят, склон не нависает, берег пологий. Нарты — полукругом, собаки внутри.

А на ужин я взялся за котёл сам.

Кулеш с пеммиканом всем осточертел ещё на третий день: жирная толчёнка хороша тем, что от неё не умирают, и больше ничем. Кукурузу мы везли зерном и мололи на ручных жерновах по вечерам — заодно и грелись.

— Мешай и не останавливайся, — велел я Степану, всыпая муку в кипяток. — Встанет комом — сам съешь.

Мамалыгу я выучился варить в девяносто шестом, на объекте, где молдавская бригада гнала её вёдрами и называла едой королей. Работали они после неё как звери, и мне этого рекомендательного письма хватило.

Вышло густо, ложка стояла. Сверху — жир, крошёное мясо и шкварки.

Ели молча и жадно. Потом Прокоп облизал ложку и сказал в пространство:

— Вот за такое, Ваше сиятельство, и в горы сходить можно.

— Ты и так идёшь.

— Дык теперь с удовольствием.

Смеялись все, кроме Тыгака. Он трижды поднимался и подолгу смотрел в темноту вверх по ветру. Перед сном обошёл лагерь и вернулся с той стороны, куда тянуло дымом.

— След. Свежий. Медведь. Близко ходил.

Дарья подтянула шкуру на плечах.

— Те, кто за нами идёт, теперь тоже знают, где мы ночевали.

— Заодно узнают, как хорошо мы кормим будущих партнёров.

Моя шутка ей явно не понравилась.

Утром долина сузилась. Река прижалась к правому берегу, справа поднялся снежный склон, поросший поверху ельником, слева темнела открытая вода с тонким закраинным льдом. Дорога сжалась до тропы, по которой нарты могли идти только цепочкой.

Баженов подошёл вплотную и сказал тихо, не поворачивая головы:

— Здесь бы я и ждал.

— Сомкнуть строй. Ружья в руки. Правые рукавицы долой, кремни проверить. Фрол, мушкетон под рукой. В лес никому не бегать, что бы ни случилось.

Тыгак остановился и поднял ладонь. Следов на склоне не было. Просто у трёх елей снег лежал слишком ровно.

Отдать следующий приказ я не успел.

Акаитчо лежал под выворотнем третий час и холода не чувствовал. Он взял чужаков под наблюдение четыре дня назад и знал о них почти всё, что нужно. Людей мало — двенадцать. Ружей много, больше десяти, и в этом состояла главная причина всего замысла: у его собственных воинов на пятнадцать человек приходилось четыре ружья, из которых два стреляли через раз. Прибрежные получали от белых и ружья, и порох, а прошлой весной увели его двоюродного брата и трёх женщин с верхней стоянки.

Груз у чужаков был тяжёлый. Пять нарт шли осадисто, полозья резали наст глубоко. Железо, ткань, огненная вода. За такое воюют.

Ещё он знал, что среди них идёт женщина, говорящая на языке народа, и что двое умеют читать снег. Из-за этих двоих он не тронул караван на открытом льду и пропустил его мимо порогов, хотя молодые скулили обе ночи.

Кто у чужаков главный, он так и не понял. Одевались они одинаково пёстро, кричали друг на друга все, идущий первым слушался второго, а второй иногда слушался женщины. Разберутся после, расспросив выживших, ведь всех убивать он не собирался. Мёртвый чужак не приносит выкупа и не учит чинить ружьё.

Люди стояли по местам. Пятеро наверху бьют по передним. Четверо у поворота отрежут дорогу назад. Остальные падают на нарты и собак. Сигнал — его выстрел.

Молодой Тлату подполз слева.

— Они входят. Пора!

— Задние ещё на льду.

— Тот, что впереди, смотрит сюда!

— Он смотрит на снег, — Акаитчо не повернул головы. — Кто ударит раньше сигнала, доли не получит.

Юноша отполз. Ветер потянул снизу, от реки. И тогда сзади, выше по склону, треснуло дерево.

Акаитчо обернулся. Он услышал дыхание — тяжёлое, с хрипом, какое бывает у зверя, который давно не ел и уже не выбирает. С еловых лап посыпался снег. Между стволами качнулось бурое, огромное, идущее прямо на цепь его людей — по вчерашнему запаху горячего жира, по следу собак, по единственной дороге, где пахло едой.

Кто-то вскинул ружьё.

— Не стрелять! — рявкнул Акаитчо.

Приказ он отдал верный и опоздал ровно на один удар сердца. Медведь взял ближнего воина боком, отшвырнул в кусты и пошёл дальше вдоль цепи. Люди посыпались со склона. Кто-то бросил копьё, кто-то просто побежал.

Акаитчо шагнул зверю навстречу, крича и размахивая топором: старался отвлечь, увести вверх и дать своим уйти.

Но подвела природа: наст под ногой поехал, молодой вождь упал на бок, вцепился в куст, тот вырвался из снега вместе с корнем. Молодого индейца понесло вниз, разворачивая; ружьё он потерял почти сразу же, ударившись плечом о ствол. Потом его перевернуло, и Акаитчо увидел внизу, совсем близко, чужой караван и людей, поднимающих ружья.

Сзади, ломая подлесок, нёсся медведь.

Сверху затрещало, и на открытый склон вылетел человек. Он катился, взбивая снег, потерял шапку, ружьё и топор. Встать на четвереньки он смог саженях в пятнадцати от передней нарты. Я обратил внимание, что одет он в дорогую парку с медным нашивом, медные кольца украшали и его причёску. Но особое внимание я обратил на то, что его рука сразу нащупала нож.

Следом из ельника вывалился медведь. Здоровенный, бурый, с ввалившимися боками и мордой в чужой крови. Шатун, однозначно.

Десять ружей поднялись разом.

— Не стрелять! — заорал я.

Залп положил бы обоих: человек стоял на линии. А ещё мне очень хотелось знать, кто ломился по склону следом за этим красавцем, и совсем не было желания выяснить это, имея в активе десять разряженных стволов. Так что из всего нашего оружия ствол поднялся только у моего штуцера

Медведь нёсся вниз тяжёлыми скачками. Индеец пытался встать, продолжая закрывать зверя от меня. Я стоял на колене и ждал, дождавшись, наконец, полусекундного просвета.

Загрохотал выстрел, приклад толкнул в плечо и моя пуля вошла под лопатку, зверь споткнулся, взревел так, что собаки взвыли все разом, и развернулся на выстрел. То есть — на меня.

Перезарядить нарезной штуцер — работа на добрую минуту. Медведь этого времени мне не даст.

— Фрол!

Мезенцев уже стоял рядом. Сунул мне мушкетон и отступил вбок, освобождая линию огня. Раструб был набит крупной картечью с вечера, как я и велел. Штуцер полетел в снег.

Я подпустил зверя поближе. Косолапый спешил, разбрасывая снег, и я успел заметить только одно: глаза у него были маленькие и совершенно спокойные.

Выстрелил ему в морду с пяти шагов. Мушкетон дёрнуло вверх и назад, всё заволокло белым дымом. Медведь рухнул, проехал по насту и ткнулся мне в сапоги, я едва успел отскочить. Он по-прежнему пытался достать меня своими передними лапами.

Какая же крепкая на рану зверюга! Добивать надо! Я вынул лепаж и выстрелил ему в затылок. Стало так тихо, что слышно было воду под тонким льдом.

Собаки рвались с привязи, Прокоп висел на постромках сразу трёх, ружья по всей колонне разворачивались к склону. Люди сообразили то же, что и я: сверху приходят не поодиночке.

Я подошёл к индейцу. Тот поднялся на колено — оглушённый, с рассечённой бровью, целый. Однако пулей не задело. Ну и хорошо!

Не нравилось мне только то, что он продолжал шарить по снегу, отыскивая потерянное оружие.

— Не трогайте его! — Дарья вышла вперёд, растолкав промышленных. — Это Акаитчо.

— Кто?

— Военный вождь. Я его знаю. — Она смотрела не на меня, а на него. — Если он умрёт сейчас, мы отсюда не выйдем.

Я велел подать флягу с кружкой и налил ему рома. Немного, всего три глотка, чтобы быстрее пришёл в себя и начал соображать.

Акаитчо выпил. И быстро пришёл в себя. Было заметно, что крепкое спиртное он пить научен. Интересный факт.

Он внимательно осмотрел медведя и нанесённые ему раны. Потом пригляделся к применённому мной оружию. Взглядом измерил расстояния, с которых я стрелял.

Я буквально видел, как у него в голове бешено идут расчёты: сколько шагов, из какого ружья и куда чужак мог бы всадить эту пулю, если бы захотел.

Потом повернулся к склону и крикнул одно короткое слово. Из-под елей поднялись двое. За ними ещё трое. Потом сразу шестеро, с двух сторон. В конце концов я насчитал четырнадцать человек, из вооружения у них были копья, луки и четыре ружья. И располагались они полукольцом над нашей тропой ровно в тех местах, где поставил бы их я сам.

Мои люди взяли индейцев на прицел.

— Не стрелять, — сказал я в третий раз за это утро и подумал, что надо бы уже придумать другую команду.

Дарья заговорила первой. Акаитчо отвечал ей долго, без всякой торжественности — так говорят со старой знакомой, которую не чаяли встретить в чужом караване.

— Спрашивает, почему я иду с русскими. Спрашивает, кто стрелял. — Дарья помолчала. — Говорит, они ждали вас здесь с ночи. Не отпирается.

— Прямо так и говорит?

— Врать ему сейчас незачем.

Акаитчо поднялся, отряхнул снег и заговорил уже для меня, глядя в лицо. Баженов подобрался к моему плечу и забормотал, не разжимая губ:

— Ваше сиятельство, четверть часа назад нас собирались раздеть. Откажемся идти — обида смертная, тогда уж точно положат. А коли пойдём, то отправимся в их дом без корабля за спиной.

— Знаю.

Хорошо начали торговлю. Сперва нас собирались раздеть, теперь собираются кормить.

Дарья дослушала и повернулась ко мне.

— Он говорит, что ты спас ему жизнь, и теперь вы братья. Вождь приглашает нас в гости. Пировать будем.

Я оглядел свою маленькую армию, четырнадцать человек на склоне, тушу шатуна, под которой уже натекло, и штуцер, чернеющий в снегу далеко позади.

Отказываться было нельзя, да я и не хотел! Именно за этим и шёл — за человеком, у которого есть воины. Среди таких я и собирался искать обиженных на прибрежных.

Одно портило удовольствие. Козырь я выложил на стол до начала игры: пятнадцать человек своими глазами видели, как далеко и куда именно бьёт нарезное графское ружьё. А личный долг молодого вождя — это ещё не союз с племенем, да и долг платят лишь однажды.

Медведя разделали на месте. Воины Акаитчо взялись за него, едва молодой вождь пригласил нас вместе отправиться в их селение. Вскоре ещё тёплое мясо парило на морозе, снег вокруг покрылся пятнами, а двое молодых заспорили, кому снимать шкуру. Акаитчо оборвал спор всего одним словом. Дарья переводить не стала, по их лицам и так было всё ясно.

— Зверь твой, — сказала она мне. — Ты его убил. Шкура твоя, мясо твоё. Они ждут, что скажешь.

Мясо я отдал людям вождя, шкуру — его семье. Себе назначил лишь один коготь, самый большой. Акаитчо выслушал перевод, после чего быстро и недовольно заговорил.

— Говорит, шкура дорогая. Ещё говорит, ты его спас, а ничего не берёшь. Так не бывает!

— Переведи: медведь пришёл за ним, значит, и шкура его.

Она перевела. Акаитчо помолчал и, недовольно скривившись, кивнул. Понял, что останется должен.

Покончив с разделкой, выступили к их селению.

Промышленные шли с мрачными лицами: час назад эти люди целились в них с горы, теперь несли их поклажу и смеялись. По дороге Дарья натаскивала меня, как приказчик барина перед торгом.

— Про медь не спрашивай! Совсем не спрашивай, понял? — она подумала ещё немного. — И про засаду не вспоминай. Ни ты, ни твои люди. Её не было!

— Как это не было?

— Так. Не было — и всё! Он так расскажет.

— Соврет, что ли?

Дарья дипломатично хмыкнула

— Акаитчо — это «Большие Ноги». Имя такое!

— Хромой, что ли?

— Нет. — Она сдвинула брови. — Большие ноги — далеко идти по снегу. Не проваливаться. Долго. Значит: выносливый. И первым видит опасность.

Так вот в чем дело! Он, оказывается, крутой воин и охотник. Выходит, для него просмотреть нападение медведя — позор и зашквар!

— Опасность он нынче увидел, только когда она его с горы спустила.

— Про это ему не говори, обида будет. У нас все имена переводятся. Товаром по реке занимается — Большой Бобёр. Медь — Седая Выдра, тётка Акаитчо, старшая в роду. С другой рекой торг — Хитрый Лис. Акаитчо — война!

— А главный кто?

— Когда война — Акаитчо. Когда товар — Бобёр. Когда медь — Выдра. — Дарья пожала плечами. — Когда спорят — никто.

Надо же! Нормальный такой совет директоров, разница только в том, что протоколов тут не ведут и ножами сами, если что, действуют, а не киллеров нанимают.

Поселение стояло в излучине, под прикрытием скального выступа: два десятка жилищ, крытых дёрном и наполовину зарытых в землю, дымы, вешала с сушёной рыбой, поленницы в человеческий рост, нарты и, как водится, злющие собаки,. Частокола не было, да он им и не требовался: подойти можно было только по реке, а реку просматривали с выступа на версту.

Я прикинул: боеспособных мужчин — под сорок, ружей на виду — с полдюжины, и те старые. Железных изделий мало, и те, что есть, чинены-перечинены, зато меди много: кольца, подвески, пластины на груди у старших, ножи в чехлах. Передо мной народ, богатый одним металлом и голодный до другого.

Такие расклады в моей прошлой жизни приносили целые состояния.

Нас увидели саженей за двести. Заорала какая-то скво, дети посыпались за спины взрослых, мужчины похватали копья и луки, кто-то вскинул ружьё.

— Стоим, — сказал я своим. — Стволы вниз. От нарт никому не расходиться.

Тут воины Акаитчо начали кричать вразнобой, объясняя ситуацию. Он остановил их, вышел вперёд, распахнул парку, показал ушибленный бок и рассечённую бровь, махнул рукой на медвежью шкуру, которую тащили четверо, и заговорил. Речь его была долгой, Дарья переводила через фразу.

— Он встретил чужих на реке. Пришёл медведь-шатун. Медведь сбил его со склона. Чужой вождь убил медведя тремя выстрелами и отдал шкуру. Теперь чужие — гости.

Про то, что четырнадцать человек с ночи сидели над тропой, действительно не прозвучало ни звука. Вот сукины дети!

— А как же они нас с горы-то… — начал за моей спиной Прокоп.

Мезенцев всем весом наступил ему на ногу, тот охнул и замолчал.

Из толпы вышла немолодая женщина в парке с медными нашивками. В седых, забранных в косы волосах блестела медь. Ступала она вроде бы не спеша, но все почтительно расступились

— Серая Выдра! — шепнула мне жена Баженова.

Та осмотрела ушиб племянника, повернула его к свету, потрогала повреждённую бровь. Пощупала медвежью шкуру, раздвинула мех, нашла дырки от попаданий пуль и картечи и внимательно их обследовала. Потом осмотрела и меня — так же обстоятельно, как шкуру. Что-то спросила.

— Спрашивает: правда ли, ты стрелял в медведя, а не в её племянника? — перевела Дарья. — Правда ли, никто из её людей не убит? Правда ли, ты отдал шкуру и ничего не просил?

Только закончив перевод, она ответила. Седая Выдра ещё помолчала, потом сказала несколько слов — громко, для всех. Копья опустились. Женщины вернули детей на снег.

— Приняла, — с видимым облегчением произнесла Дарья. — Теперь мы гости!

Баженов тут же подсунулся к моему плечу:

— Ваше сиятельство, покуда все собрались — самое время дело объявить.

— Нет.

— Отчего же?

— Оттого, что нас сейчас примут за людей, которые пришли за платой. — Я посмотрел на Акаитчо, на его тётку, на десяток мужчин, считавших наши тюки глазами, и повысил голос: — Сегодня радуемся, что этот Акаитчо не достался медведю. Дела подождут до завтра.

Акаитчо, когда ему перевели, остался доволен. А вот мужчины, не отрывавшие глаз от наших нарт, напротив помрачнели.

Нам отвели жильё с краю и площадку под нарты. Караул я поставил свой. Порох велел держать сухим, ружья в кучу не сваливать, торговые тюки и подарочные хранить порознь. Гостевой статус — вещь хорошая, но замок на складе и охрана — надёжнее!

Подарки я раздавал сам, по росписи, которую Дарья составила ещё на Ситке.

Акаитчо получил добрый русский нож с полосой хорошей стали, кусок красного сукна, малый бочонок рома к своему столу. Но ружья ему не досталось.

— Одно ружьё, — объяснил я Дарье, — превратит остальных в просителей. Про оружие будем договариваться позже, отдельно.

Седой Выдре достался котёл, не подарочная жестянка, а тяжёлый, лужёный, с ручкой на заклёпках, а также прочное полотно, набор игл, зеркальце и мешочек засахаренной ягоды.

Подарок она проверяла строже, чем Кусков — меха: Провела пальцем по кромке котла, проверяя завальцовку, попробовала иглу на ноготь, развернула ткань и посмотрела на просвет. Но замечаний не поступило.

Жене Акаитчо, Тихой Воде, достались ткань, бусы, иглы и малое зеркало. Старшей сестре, Красной Иве, — ткань другого цвета, гребень и иглы. А младшей, Белой Куропатке, — ленты, зеркальце, бусы и сладости. Вот эта радости не сдержала.

Непременно индивидуальное! Дарья на этом настояла ещё на Ситке, и, глядя, как три женщины сличают полученные подарки, я понял всю ценность этого совета.

Большому Бобру достался хороший нож простой работы, десяток кованых гвоздей, мера ткани и позволение первым осмотреть торговый товар. Хитрому Лису — нож иного вида, иглы, тесло и ткани ровно столько же, ни на вершок меньше или больше.

Привезённый нами товар разошёлся без моего активного участия. Воины сгрудились у ружей и топоров, женщины — у котлов, игл и ткани, а дети обоих полов, хоть и не покупали сами, липли к зеркалам и пуговицам.

В это время Большой Бобёр с Хитрым Лисом стояли поодаль и считали тюки. Интересно получается, в одном небольшом селении существуют четыре разных рынка, и торговать на каждом из них надо на свой манер.

Рома я велел открыть один малый бочонок, ещё один — оставить как подарок, остальные опечатать и приставить к ним Мезенцева. Кто-то из старших попросил открыть ещё.

— Скажи ему, что это питьё для дружбы, — ответил я через Дарью. — Выпьем всё нынче — завтра дружить будет нечем.

Смеялись долго. Бочонок так и не открыли. Пунш я сварил на общем костре: ром, горячая вода, сушёные корки лимона, немного сахару и толчёная сушёная ягода. Акаитчо, увидев, как я лью в ром воду, потемнел лицом. Дарья объяснила:

— Думает, ты жадничаешь. Портишь хорошее.

— Пусть сначала отведает!

Попробовал. Потом допил кружку до дна и протянул её снова. Дико-графский пунш, пусть и в особом, горячем виде, добрался-таки до верховьев Медной. В этих местах желающих пить со льдом не сыщется.

Затем по приколу мы сварили в котле мамалыгу. Местные сперва не поняли, что это за хрень такая: вроде бы слишком густо для похлёбки, ни на что не похоже, но пахнет неплохо. А когда попробовали, начался ажиотаж.

Первыми полезли дети, за ними — молодые воины. Акаитчо потребовал добавки дважды, Седая Выдра съела немного, потом подошла к котлу и спросила через Дарью, сколько муки на него ушло. Выслушав ответ, посмотрела на меня с уважением. Большой Бобёр спросил только, долго ли хранится такая мука, и насколько дольше не портится зерно.

Пир вышел славный, хозяева выставили мясо, жир, сушёную рыбу, ягоду и коренья, мы добавили мамалыгу, пунш, сухари и сладости. Народу в барабору набилось столько, что дым не успевал уходить в отверстие под крышей, и жир шипел на углях всю ночь.

Историю с медведем Акаитчо рассказывал раза четыре. С каждым разом медведь становился крупнее, склон круче, а мой выстрел дальше. К четвёртому пересказу я бил зверя саженей с сорока, в глаз, на бегу. Но вмешиваться и поправлять я и не подумал, он на мою репутацию работает.

Дарья задумчиво сказала, глядя на нас двоих:

— Ты ему жизнь спас. Стал как брат. Да и похожи вы: оба молодые, оба вожди.

— Меня вождём никто не назначал.

— Ты людей с ружьями водишь. Товаром распоряжаешься. Сам стреляешь. За русских говоришь. Значит, вождь!

Ну, вождь так вождь. Что я, против, что ли?

Пока пировали, я хорошенько рассмотрел этих атна. Выглядели они, в общем, как все индейцы: меховая кожаная одежда, волосы с перьями. Но было одно отличие: ножи. Их здесь носили вообще все, просто у детей и женщин они были поменьше. Красно-жёлтые, явно из самородной меди, с широким лезвием, у старших — с насечкой по обуху. Красивые!

— Их соседи так и зовут, — сказал Баженов, перехватив мой взгляд. — Жёлтые ножи. По оружию прозвали.

Жёлтые ножи, надо же… У меня был приятель Богдан, массажист от Бога — руки как клещи, а спину чувствовал лучше рентгена. Половина моих проблем с поясницей в девяносто седьмом решалась им за сорок минут. В «нулевые» он переехал в Канаду, в город с дурацким названием Йеллоунайф, и оттуда изредка писал и ещё реже звонил, всё жаловался на морозы да на то, какие там клиенты жадные.

Я тогда даже не задумался, что означает название его города. Богдана давно нет. Города ещё нет. А имя уже есть — сидит вокруг меня, поглощает мамалыгу и режет мясо жёлтыми ножами. Мне сделалось не то чтобы грустно, скорее странно.

Большой Бобёр сидел среди старших торговых людей, почти не пил и трогал каждую русскую вещь, до какой мог дотянуться: проверял заклёпку, гнул гвоздь, смотрел ткань на свет. Спрашивал только про количество.

Хитрый Лис сидел сбоку, пил ещё меньше, слушал сразу три разговора и задавал Дарье короткие вопросы. Прочесть по лицу, чего он хочет, не получалось, но видно было, что смотрит он больше на Бобра, чем на нас. Эти двое друг друга явно не любили, что обещало существенно упростить мне работу.

Женщины на пиру не подавали, пили мало и молчали. Седая Выдра решала, сколько мяса взять из родового запаса, и я заметил, что Большой Бобёр иногда ждал её кивка, прежде чем сделать что-то. Именно иногда, в других случаях он действовал самостоятельно и без оглядки. Тихая Вода распоряжалась готовой едой: кому и сколько. Красная Ива пересадила двух гостей, и те послушались без возражений. Акаитчо дважды за вечер наклонялся к тётке и о чём-то спрашивал.

— Дети чьи? — спросил я Дарью.

— Матери. Род от матери идёт. — Она отпила пунша. — Сестра и тётка по матери бывают важнее жены. И медь — не Акаитчо. И не Серой Выдры. Медь — рода. Один отдать её не может.

Мужчины тут заведовали войной и громкими речами, а женщины — всем остальным, без чего громкие речи через месяц заканчиваются голодом.

Ближе к ночи, когда пошли рассказы о старых боях, кто-то произнёс имя Скаутлельта, Акаитчо сразу переменился в лице и положил ладонь на нож.

— Отца его убил Скаутлельт, — тихо сказала Дарья. — Давно. Отомстить не успел. Далеко это, и Скаутлельт был сильный.

— Скаутлельт мёртв.

— Знаю. Он тоже слышал. Только не от того, кто видел.

Я решил приберечь это до совета. Козыри в первый вечер не выкладывают, а я один сегодня уже засветил, ещё там, на склоне.

Постепенно пунш начал оказывать своё действие. Пошли индейские песни — тягучие, в два голоса, под удары ладонью по натянутой коже. Молодые пустились плясать, наши полезли повторять, и Прокоп с непривычки уселся в чей-то котёл. Хохот стоял такой, что снаружи выли собаки.

Когда пир уже был закончен и все расходились, к моему углу подошли трое скво, Тихая Вода, Красная Ива и Белая Куропатка, деловито так обсудили что-то между собой, и Белая Куропатка сказала Дарье несколько слов.

— Они говорят, ты будешь ночевать у них.

— Не понял. У кого из них?

Дарья посмотрела на меня.

— У всех. И не вздумай спорить. Тихая Вода — жена Акаитчо. Эти две — его сёстры. Откажешь одной — обидишь всех!

Вот так ни фига себе тут гостеприимство!

— Я, собственно, и не отказываю. Хоть их и многовато на меня одного.

— Ты не считай. Ты делай!

Акаитчо, поймав мой взгляд, поднял кружку и что-то одобрительно рявкнул. Ревности в нём не было ни на грош: его семья принимала названного брата, и это ему нравилось.

Ну, кто я такой, чтобы спорить?

Дипломатическая служба в очередной раз потребовала от меня полной самоотдачи. Под утро к своим я возвращался на трясущихся ногах. Если тут все племена такие гостеприимные, меня надолго не хватит…

Утром все встали с трудом. Один искал сапог, другой не помнил, где оставил пояс. Раздали по полкружки горячего пунша, добили жирным бульоном и подогрели на сковородке остатки мамалыги. Новый бочонок я открывать запретил.

— Ничего, братцы, сейчас слегка поправимся. А вообще славно погуляли: пожрали, напились, потанцевали и похоть потешили.

— Это как? — не понял Степан. — С нами же баб не было!

— Позже пришли, — сказал Прокоп в свою кружку. — Ты, Степан, к тому часу уже под нартой спал.

Степан посидел, соображая. Потом побледнел.

— Дык мне же нельзя! Я женатый!

— На Ситке ты женатый, — утешил я. — А на Медной — холостяк и завидный жених!

Все дружно заржали.

— Степка, ты откуда такой скромный взялся? — сквозь смех спросил я.

— Я, Ваше сиятельство, кузнец с Урала. Не только по железу, а и медь с бронзой тоже вырабатывал. А потом пять лет при колокольном литье в Иркутске стоял.

— Колокола? Медные, что ли? — уточнил Баженов.

— При колоколах мы медь с оловом мешали. Оно и твёрже выходит, и звонче.

Я кивнул и отложил услышанное про бронзу «на потом».

— Ладно, слушаем меня. Вчера с нами праздновали, нынче будем торговаться. Оружие при себе держим, но стволы вниз. Ничего никому не обещать, ни ножа, ни гвоздя. Ни с кем в стороне не торговать. Медных вещей руками не хватать. Говорим все через Дарью, и я тоже.

Совет собрали в большом жилище, у центрального огня. Я сел напротив Акаитчо — как напротив хозяина — и тут же получил от Дарьи под локоть.

— Не там. Выдра должна всех видеть. Бобёр — ближе к товару. Лис — сбоку. Акаитчо — со своими воинами.

Пришлось перестраиваться на ходу.

Я предложил не один договор, а несколько. Мы привозим ножи, топоры, иглы, котлы, гвозди, ткань и инструмент. Оружие тоже, но на особых условиях. Берём меха, готовую медь, проводников и корм в дорогу. Ходим одной дорогой, с Баженовым или Дарьей, в чужие места без приглашения не суёмся, укреплений не ставим, власти над рекой не объявляем и не ищем.

Большой Бобёр сразу просек выгоду и тут же захотел захапать её всю, целиком.

— Весь товар по Медной — через него. Русские с дальними семьями сами не торгуют. Цену назначают здесь. Проводников даёт он. И доля ему за то, что путь бережёт.

— А ежели не через него?

— Говорит: дальше по реке вас ограбят. Он знает, кому верить.

Классика. Человек торговал не мехом и не медью, а доступом.

Хитрый Лис задал три вопроса подряд, и все три — не мне.

— Спрашивает: придут ли русские к другой реке? Будет ли там своя цена? Кому дадут ружья?

Я ответил ровно то, что всегда в прошлой жизни: исключительных прав не получит никто, а лучшие условия достанутся тому, кто приведёт больше товара и обеспечит дорогу.

Бобёр помрачнел. Лис едва заметно кивнул. Седую Выдру цены не занимали вовсе.

— Спрашивают, сколько русских придёт в другой раз? Приведут ли воинов? Станут ли ставить дом? Кто отвечает, ежели твои люди слово нарушат?

— Караван будет не больше нынешнего. Придёт с Баженовым или Дарьей. Дома без вашего согласия не поставим. За своих отвечаю я, своей головой.

Дарья перевела и добавила от себя одну фразу, в которой я разобрал только имя. Когда Седая Выдра начала отвечать, интонация была другая, она не переговоры вела, а озвучивала условия.

Те были простыми: Один следующий караван придёт той же дорогой и в таком же количестве, с известным им проводником. В родовые места без приглашения не заходит, тогда люди Акаитчо наших не тронут. Кроме того, Большой Бобёр предупредит о нас семьи по реке Медной, а Хитрый Лис подаст весть на свою реку. На опасном участке пути Акаитчо даст двух местных проводников.

Та-а-ак. Значит, только одна ходка, потом новый совет. Получается, вместо сотрудничества на регулярной основе мне предлагают пробную сделку. М-да-с…

Седая Выдра сняла с себя плетёную перевязь с медной пластинкой — на пластинке были насечки, родовые, — и положила передо мной.

— Пусть передний в караване несёт открыто, — перевела Дарья. — Не от всех защитит. Но всякий увидит, чей это караван.

Медная пластинка. Вторая в моей здешней жизни, и обе достались мне не за деньги.

Я поблагодарил и перешёл к войне, коротко изложив своё видение ситуации по Котлеану. Он держит в плену наших людей, нападает, живёт тем, что все вокруг его боятся, и русские намерены это прекратить.

Акаитчо подобрался, как собака на след.

— Отца моего убил Скаутлельт, — переводила Дарья за ним. — Я тогда был мал. После он стал силён, и мстить я не мог.

— Скаутлельта убил я, — сказал я. — Сам. Вот из этого штуцера.

Дарья перевела. В жилище стало тихо, только огонь трещал. Акаитчо встал, обошёл огонь и встал передо мной, но сначала не находил слов. Потом всё же парочку нашёл.

— Говорит: значит, ты сделал за меня мужское дело.

Спорить я не стал, иногда лучший ответ — это молчание с приличным выражением лица. Про молодого Котлеана он рассказал сам, и, на мой взгляд, этот рассказ окупил бы наш поход, даже если б не было других результатов.

Сын занял место отца недавно, ему двадцать с небольшим. Старые воины слушают его из уважения к покойному, а не из любви к нему самому. Чтобы удержать их, ему нужна война, добыча и пленные — быстро, до весны. Первая же серьёзная неудача расколет его сторонников.

Ясная картина. Молодой директор на месте покойного основателя, и совет присматривается: достоин или надо искать ему замену?

— Значит, бить надо теперь.

Акаитчо обещал сообщать о людях Котлеана, передавать вести с торговцами, дать людей в разведку и собрать охотников, если увидит, что русские не шутят. Взамен требовал оружия или припаса, дележа добычи и возврата всех своих пленных.

Седая Выдра против мести не возразила, но не согласилась с тем, чтобы забрали всех мужчин: семьям зимой нужны охотники, а поход без ясного плана она называла глупостью Тут с ней не поспоришь.

Полного договора у нас не вышло, но я нашёл врага моего врага, канал разведданных и человека, который считает себя моим должником. К этому моменту я был доволен собой и нашим походом до неприличия. Но тут Большой Бобёр и задал свой вопрос.

— На что вам столько меди?

— Торговать. Корабли обшивать. Посуду делать. Продавать в других местах.

Дарья перевела. Ответом не удовлетворился никто. Заговорила Седая Выдра, и говорила она долго.

— Обычный торговец зимой не ходит. И с ружьями не ходит, — переводила Дарья. — Ваши корабли большие, чтобы обшить один меди много нужно. Значит, тебе не нож нужен, и не покупать медь. Тебе нужно место, где медь берут.

Индейцы помрачнели. Кажется, показывать нам свои тайные прииски у них не было ни малейшего желания.

— Места добычи мне не нужны, — сказал я. — Ни показывать, ни водить. Покупаю здесь, у тех, кто имеет право продавать. Сколько скажете!

Седая Выдра кивнула. Потом она велела принести и нож и положила его на шкуру между нами. Большой, с широким красно-жёлтым лезвием и потемневшей от старости рукоятью. Красив, зараза!

— Эта медь живая, — переводила Дарья. — Земля родила её уже готовой. Человек только форму дал. Такие куски принадлежат семьям и предкам. Не всякому позволено их ковать.

— А наша медь?

— Ваша — мёртвая! Вы её из камня варите, силы в ней нет. Мягкая. На котёл годится, на нож — нет.

Большой Бобёр немедленно вставил своё, и я даже позавидовал скорости, с какой он это сделал.

— Он говорит: раз русская медь хуже, за живую надо платить дороже. Много дороже.

Степан, сидевший у меня за плечом, наклонился и шепнул:

— Насчёт мягкой они, Ваше сиятельство, не врут. Литая медь этому ножу проиграет.

И тут меня понесло. Я потом много раз прокручивал в памяти эту минуту и всегда находил одно и то же. Сделка расползалась: медь мне отмеряли по горсти, цену задирали втрое, а мою страну при всём совете назвали неумёхой. И я сделал ровно то, что делал всю прежнюю жизнь, когда видел, что сделка разваливается — поднял ставку. Продал то, чего ещё нет.

В девяносто восьмом, незадолго до дефолта, я продал два этажа в здании, которого не существовало даже в котловане. Потом достроил. И всегда достраивал, на том и держался.

— Переведи, — сказал я Дарье. — Мы умеем делать из меди другой металл. Он твёрже вашей живой меди и держит лезвие дольше.

Баженов дёрнулся:

— Фёдор Иванович…

— Нож из такого металла перерубит ваш нож.

Дарья не перевела. Она посмотрела мне в глаза и сказала по-русски, тихо:

— Не надо!

— Переводи!

— Ты не понял. Они услышат не про товар. Они услышат, что ты сильнее их земли и предков. — Она говорила быстро, не поворачивая головы. — Не сделаешь — ты лжец! Лжецы тут не торгуют. Акаитчо тебя защитит от ножа. От отказа торговать — нет!

Отступить и сказать, что не так поняли, погорячился, оговорился я не мог! Не при четырёх сторонах стола и сорока свидетелях.

— Переводи! — потребовал я. — Слово в слово.

Она послушалась. Акаитчо оживился первым: он услышал про нож, который рубит другие ножи, и мысленно уже примерял его к весне. Большой Бобёр прищурился, он учуял хвастовство и заранее прикидывал, насколько собьёт цену, когда русские осрамятся. Хитрый Лис откинулся назад с видом человека, у которого вечер удался: провалимся мы — ослабнет Бобёр, выйдет по-нашему — на его реке появится новый товар.

Степан за плечом тихо помянул Богородицу, а Седая Выдра поднялась. Она говорила недолго, и Дарья переводила почти синхронно, небольшими отрывистыми фразами:

— Слова слушать не будем. Будем смотреть. Они дают нож из живой меди. Ты делаешь свой. Железо нельзя. Металл сделать здесь, у нас на глазах. Бить лезвие о лезвие, при всех.

Она помолчала.

— Пока не побьёте — про медь больше не говорим. Ни про большой обмен, ни про оружие.

Статус гостей у нас оставался, защита от Акаитчо — тоже. Также нам обещали пропустить сюда один торговый караван. Всё остальное повисло на одном клинке, которого ещё не существовало в природе.

Я прикинул сроки. Сукин будет ждать у устья три недели, дольше не сможет. С обратной дорогой — дней двенадцать выходит. Резерва по времени у меня почти не было, и половину его я только что поставил на кон.

Седая Выдра взяла медный нож и положила его передо мной.

— Сделай свой металл, — перевела Дарья. — Завтра ударим нож о нож.

Я повернулся к Степану. Тот долго молчал, потом взял нож, ещё раз попробовал кромку ногтем, посмотрел на свет, положил обратно.

— Сделать можно, ваше сиятельство. При колоколах такое видал.

— Что нужно?

Степан провёл пальцем по красно-жёлтому лезвию.

— Уголь добрый. Жар. Медь мёртвая у нас тоже отыщется! — тут мастер глянул мне в глаза. — Ещё нужен воск для формы. И олово тоже придётся искать у нас, местные его не знают!

Кажется, я попал.

Оаху открылся перед «Эбигейл» на рассвете, и Уоткинс, разглядывая его с наветренного борта, признал, что берег хорош.

Остров тонул в белесой рассветной дымке, из которой поднимались изрезанные тенями, зелёные до самых верхушек горы. Ровный пассат позволял шхуне быстро скользить вдоль побережья по спокойной волне, рассекая разноцветную воду: у рифа — бледную, как разбавленное молоко, бирюзовую на глубине, и густо-лиловую за кромкой обрыва. Прибой висел над рифом белой полосой и гремел непрерывно, ровно, будто работала мельница.

От Кауаи он спускался третьи сутки, и всё это время держал остров по левой скуле, приглядываясь к берегу глазом человека, которому однажды может понадобиться уйти сюда от погоды.

— Мистер Фиппс! Вон там, за косой.

Помощник поднял трубу. Перед ним открывался: широкий залив, с тремя уходившими вглубь острова рукавами. Вода в нём стояла гладкая, как в пруду. По берегам темнели заросли, и над ними не поднималось ни клочка тумана — верный признак, что ветер туда не задувает.

— Господи, — сказал Фиппс. — Да там весь британский флот поместится, и ещё место останется.

— Встанет, — согласился Уоткинс. — На дне там ил, держать будет как хороший клей. И тихо, хоть киль меняй.

— Так чего ж мы туда не идём?

— Оттого, что на входе бар. Глядите, как волны ломает.

Между косой и мысом лежала бурая полоса, и прибой над ней зло бурлил, с пенными гребнями и обратным откатом. Верный признак кораллового рифа.

— Их люди туда на каноэ ходят за жемчужными раковинами, оттого Жемчужная гавань так и называется. А судну не пройти.

Фиппс ещё посмотрел в трубу и опустил её с сожалением.

— Обидно. Такая гавань пропадает!

— Ничего. Придёт время, кто-нибудь этот коралл разроет и поставит там красивый город…

Сказал, и сам засмеялся собственной глупости. Ломать барьерный риф на краю света стал бы разве тот, у кого денег много больше, чем ума.

Двумя днями раньше, ещё на подходе к островам, они увидели далеко на юго-востоке топы мачт: три судна в строю, рангоут строгий, и одно заметно крупнее прочих.

Уоткинс долго разглядывать не стал, положил руль под ветер и ушёл мористее. Поставил все паруса, что несла шхуна, и до темноты удалялся от эскадры.

Несмотря на нейтральный звездно-полосатый флаг, Уоткинс всё равно не стал испытывать судьбу и, пользуясь быстроходностью шхуны, от встречи с неизвестными судами ушёл. Слишком свежи были воспоминания о встрече с английскими каперами у бразильских берегов. К тому же, в трюме лежал груз, каждый день терявший в весе, и времени на политесы с королевскими офицерами бывшей метрополии не у капитана оставалось.

Груз этот выедал ему душу третью неделю. Лёд, как положено, постепенно таял. Крайние блоки оплыли до неузнаваемости, углы их скруглились, кладка просела на локоть. Из сливной трубки капало непрерывно, а к полудню, когда палуба раскалялась так, что ее приходилось поливать водой, иначе матросы не могли ступать на нее босиком, уже текло струйкой. Каждое утро плотник спускался вниз с меркой, тыкал ею в лёд и докладывал цифру, а Уоткинс ее записывал и мрачнел.

Одна выгода всё же обнаружилась. Талая вода была чистая, ледниковая, без бочковой вони, и команда, распробовав, пила её с восторгом, какого не заслуживала никакая вода на свете.

Самый дорогой подарок королю понемногу превращался в бесплатное питьё для матросов. Тоже неплохо, но, черт возьми, русский граф ждет от него совсем не этого!

К полудню они встали на рейде у Вайкики, где на берегу тянулись длинные строения королевского двора, а на песке лежали каноэ в три ряда. Уоткинс послал боцмана с известием: пришёл американский капитан, привёз послание и подарки, послан русским графом Толстым.

К полудню на берег вышел немолодой англичанин в холщовой рубахе, босой и важный, как церковный староста.

— Янг. Советник его величества. От кого, говорите?

— От графа Толстого. Из русских владений на северо-западе.

Янг переменился в лице. Губы дрогнули, брови, правда, вверх не полезли, но что-то в нём будто захлопнулось.

— Тогда ждите! — буркнул англичанин, повернулся и ушёл.

Уоткинс нахмурился. Ждать он не мог, товар уходил в льяла по каплям с каждой секундой. Пришлось вспомнить, что говорил ему граф ещё на Ситке, над кружкой пунша.

«К королю могут не пустить. Тогда не ломитесь в двери, Джерри. Устройте на берегу такое, чтобы он сам пришёл посмотреть».

Две больших доски и одна малая хранились прямо на палубе, надёжно принайтованные, чтобы не унесло в непогоду.

Он взял одну, позвал юного Тома Бигелоу, матроса восемнадцати лет, лёгкого, как кошка, и первого дурака на всю команду по части лазания, где не надо, и вышел на шлюпке туда, где волна заходила длинными пологими валами.

Про то, как этими штуками пользоваться, Уоткинс знал ровно столько, сколько рассказал ему граф на словах: лечь, грести руками, поймать волну, встать. Повторил Тому, тот лёг, погрёб. Даже волну поймал, но встать не успел и ушёл под воду вместе с доской.

Во второй раз доска выскочила из-под него и едва не проломила ему голову. В третий он проехал сажени три на животе, торжествующе поднялся на колено, и волна свернула доску набок, вывалив его в пену.

На берегу собралось человек двадцать. Сперва они смотрели молча, к четвёртому падению засмеялись, после шестого — принялись кричать советы. К восьмому падению неугомонного Тома в воду полезли двое молодых со своими досками и стали показывать, как надо: где лечь, где грести, когда вставать.

Том слушал, кивал, ничего не понимая, и продолжал падать. Уоткинс же сидел в шлюпке и не вмешивался. Толпа собиралась — большего ему и не нужно.

Через час на берегу стояло уже полтораста человек. Дети носились вдоль воды, взрослые спорили и хлопали, кто-то отбивал ладонями ритм волны.

А потом Том встал и прошёл на доске десятков пять ярдов — коряво, растопырив руки, приседая, после чего вылетел на песок под такой рёв, будто взял на абордаж английский фрегат.

Ещё через четверть часа сквозь толпу прошёл человек. Никто не трубил и не расчищал дорогу, просто люди на берегу подались в стороны, и Уоткинс увидел мужчину лет пятидесяти, огромного, с прямой спиной и тяжёлым спокойным лицом, в небрежно наброшенной накидке из жёлтых перьев.

Король Камеамеа пришёл посмотреть, что за ерунду затеяли иностранцы.

Уоткинс вылез из шлюпки, отряхнул сюртук, шагнул вперёд и произнёс фразу, которую заучивал две недели с голоса Моаны и Теи, а потом повторял про себя всю дорогу от Ситки.

— Я от русского графа, у которого две красивые жены.

Произношение вышло чудовищное. Смысл, судя по всему, тоже получился несколько иной, чем задумывалось. Камеамеа некоторое время молча разглядывал то его, то мокрого Тома с доской, а потом вдруг захохотал, откинув голову, громко, от души, и вслед за ним заржал весь берег.

Уоткинс покраснел до ушей, но соображения не потерял. Кажется, дипломатия свернула куда-то не туда, поэтому он использовал вторую заученную формулу:

— Кабри, переводить!

Смех оборвался не сразу. Но имя подействовало: король сказал что-то через плечо, и в толпе засуетились. Кабри явился минут через десять — тощий француз с татуированной половиной лица, босой, в набедренной повязке и старой матросской куртке на голое тело. При дворе он жил не первый месяц, по-гавайски объяснялся уже сносно, а по-английски не знал ни слова.

Получилась цепочка, почти как в игре «эстафета»[6]: Уоткинс говорил своё второму помощнику, который кое-как разбирался во французском. Помощник, потея, перекладывал это на язык, который считал французским. Кабри морщился, переспрашивал и передавал королю. Ответ шёл тем же путём обратно.

Одна фраза ходила туда и сюда по четверти часа. Как и положено в этой весёлой игре, «подарок русского графа» на середине пути превратился в «товар русского начальника». Уоткинсу дважды пришлось начинать всё сначала. Размеры показывали руками. Цену перепутали трижды.

Камеамеа веселился всё больше. Уоткинс, наконец, спросил напрямую, отчего бы не позвать мистера Янга, который говорит на обоих языках.

Ответ короля Кабри передал коротко, а помощник перевёл так:

— Переводчик у его величества есть. Он-то нас и отправил ждать.

Тогда Уоткинс велел принести доски. Все три положили на песок перед королём, и окружающие зацокали языками, одобряя выделку: дерево было выбелено, выглажено и промаслено, контуры доски оканчивались ровной, без единого задира кромкой.

— Скажите его величеству так: прошлой весной, когда русский корабль стоял здесь, его величество говорил с графом Толстым и дал графу своё королевское дерево — хилли-вилли — чтобы тот сделал из него доски. Граф уговор исполнил, вот они! Он их не продаёт и не меняет, просто возвращает королю работу из королевского дерева.

Пока это ползло по цепочке, Уоткинс снял шляпу и поклонился. Камеамеа перестал улыбаться. Он присел на корточки — легко, без всякой королевской постановки, — провёл ладонью по доске от носа к корме, перевернул, посмотрел на просвет вдоль кромки. Потом сказал одно слово, которое за ним повторили человек тридцать.

— Он говорит: русский помнит, — доложил помощник, сверившись с Кабри дважды. — Говорит, белые обещают много, а привозят редко.

Дальше пошло легче. Уоткинс велел принести с ялика бочонок, воду, сахар и корзину местных кислых плодов, выменянных на пригоршню гвоздей, и приготовил пунш ровно так, как учил граф. Дико-графский, как его окрестили на Ситке.

Камеамеа попробовал, цокнул языком и допил кружку до дна, после чего велел позвать жён. Вскоре они явились — числом больше, чем Уоткинс успел сосчитать. После второй раздачи переводческая цепочка расстроилась окончательно: объяснялись уже руками, но выходило ничуть не хуже.

Вот тогда он, как учил Толстой, достал свёрток с женьшенем, развернул холстину, показал корни — сухие, узловатые, похожие на человечков, — и объяснил, что везёт этот товар в Китай, где богатые китайцы платят за него серебром по весу, потому что корень возвращает силу, гонит старость и лечит мужскую слабость.

На словах про мужскую слабость жёны Камеамеа захихикали. Смеялись они долго и с явным знанием предмета, что это подействовало на короля сильнее любого перевода. Он взял корень, повертел, понюхал и задал вопрос, из которого Уоткинс понял одну интонацию.

Половину корней пришлось отдать сразу. Остальное капитан отстоял, сославшись на Кантон. И только, когда доски лежали у ног короля, пунш был выпит, а женьшень принят, Уоткинс сказал, что всё это, собственно, мелочи, главный подарок графа остался на корабле.

Переводческая цепочка не справилась, запнувшись на середине.

— Лёд, — повторил Уоткинс. — Вода, ставшая камнем. Её привезли с далёкого севера. Камень холодный. Он тает обратно в воду.

Кабри переспросил трижды. Камеамеа не поверил. Уоткинс попросил об одном: пусть его величество отойдёт с жёнами в тень, под навес, и пусть при этом будет как можно меньше посторонних. Граф на Ситке был твёрд: купцам и англичанам льда не показывать вовсе.

Блок принесли в холстине и рогоже, обложенный мхом, — небольшой, с голову ребёнка, оплывший, гладкий, с матовым голубоватым нутром.

Когда холстину развернули, Камеамеа протянул руку, коснулся подарка и отдёрнул её раньше, чем сообразил, что делает. Потом протянул снова и осторожно коснулся пальцем. Ещё через четверть минуты решился, приложился всей пятернёй и держал долго, глядя куда-то мимо.

Одна из жён потрогала, лизнула палец и вскрикнула, другая присела и потрогала блок щекой.

Начались восторженные вскрики, пораженные диковинкой придворные восторженно обменивались впечатлениями от невиданного чуда. Люди впервые увидели зиму, которой в их мире не бывало.

— Скажите, что на корабле льда много. Это подарок графа Толстого, но принимать его надо быстро, иначе подарок… исчезнет.

К вечеру двести человек рыли яму в тени рощи, выстилали её пальмовым листом, мхом и циновками. Уоткинс объяснял через тройной перевод: на солнце не держать, яму без нужды не открывать, талую воду не выливать. Часть льда израсходовалась сразу, отправившись в кружки королю и приближённым. Дико-графский пунш и так всем понравился, а со льдом по такой жаре он вызвал ажиотаж. Старшина над каноэ разжевал не успевший растаять кусочек, схватился за зубы и потом полчаса рассказывал всем желающим, каково это.

Наутро началась коммерция, совсем не походившая на вчерашний праздник. На песке разложили сандал — связками, комлями врозь. Уоткинс с плотником и боцманом ходили вдоль связок и придирчиво принимали каждую: смотрели цвет на срезе, нюхали, отбраковывали сырое и молодое, требовали извлечь из середины подсунутое дерево иных пород. Люди Камеамеа без особой радости вытаскивали некондицию. Король наблюдал и один раз сам выдернул из связки палку, понюхал и отбросил. Его Величество попросту не терпел, когда его люди мошенничают у него на глазах.

Взяли четыреста сорок два пикуля доброго сандала. За доски, за женьшень и за то, что осталось от зимы. А в конце Камеамеа задал вопрос, на который так надеялся граф Толстой. Его Величество хотел знать, можно ли привозить лёд впредь. Сколько, как часто, и почём?

Уоткинс, не моргнув, назвал цену: фунт сандала за фунт льда, считая по весу при выгрузке. Все, как учил его граф.

Произнося эти дерзкие слова, американец был уверен, что его сейчас попросту выгонят взашей. Где это видано, чтобы обычный лед меняли на драгоценный сандал один к одному? Но Камеамеа согласился, не торгуясь.

Уоткинс просто ушам своим не поверил. Абсурднее сделки он в жизни не заключал! Товар исчезал сам собой, две трети груза уходили в льяла по дороге, а плату брали за то, что доехало.

И тут же, через всю свою кривую переводческую цепочку, король велел передать второе: чудо-корня привезти столько, сколько поместится. Не горсть и не связку. Сколько войдёт в трюм.

Уоткинс уточнил, верно ли понял, и получил подтверждение дважды — от Кабри и от самого короля, показавшего руками объём, при виде которого впору было докупать вторую шхуну, специально под перевозки чудо-корня.

Он записал заказ в тетрадь, поднял глаза и только тут заметил, что с его величеством что-то не так. Камеамеа, поднимаясь со связки сандала, помедлил. Потом ступил осторожно, будто под ногой был не песок, а мелкий острый коралл. Прошёл до навеса медленно, ни разу не качнув плечами, а садясь, придержался рукой за столб и на короткое мгновение сморщился.

— Королю, кажется, нездоровится, — заметил Уоткинс вполголоса.

Второй помощник посмотрел в ту же сторону, побагровел, отвернулся к штабелю и, давясь от смеха, выговорил:

— Он себе всё стёр за ночь!

Уоткинс кашлянул в кулак и велел ему считать связки. В корне этом, если разобраться, силы было ровно столько, сколько положено сушёной деревяшке. Зато веры в него оказалось на целый трюм, а она, как известно всякому торговцу, работает вернее самого товара.

Тем же утром, проходя вдоль штабеля с сандалом, Уоткинс увидел на берегу Янга. Англичанин стоял у вытащенных каноэ и беседовал с двумя матросами «Эбигейл» — теми, что были посланы за водой. Причём на удивление разговаривал дружелюбно, даже угощал их табаком. Заинтересовавшись, Уоткинс подошёл ближе и услышал обрывок.

— … а большой-то русский корабль, он где нынче?

— Дык разошлись они. Один в Японию пошёл, с посольством к их правителю. А другой, слыхать, в Кантон, меха продавать.

— В Кантон, — повторил Янг. — А граф ваш?

— Граф на Ситке сидит, крепость строит.

Янг покивал, отдал матросу остаток табака и ушёл, не оглядываясь. Уоткинс подумал, что обоих следовало бы выпороть за длинные языки. Потом сообразил, что война между Россией и Британией нет, в Кантон ходят сотни судов в сезон, а слухи о русском кругосветном посольстве и без того гуляют по всем портам от Макао до Бостона, и выбросил это из головы.

«Эбигейл» снялась через день, с большим грузом сандала и пустым ледяным ларём, в котором ещё держался холод. Капитан поднялся на палубу, проверил осадку, оглядел зелёные горы и белую полосу над рифом. И довольно глянул на журнал с записями: четыреста сорок два пикуля в трюме и заказ на будущую зиму — фунт за фунт.

Толстой снова угадал!

Утро на Медной началось с того, что Степан сидел на корточках у нашего имущества, перебирал железки и ругался вполголоса.

— Эх, вашсиясь, а как мы бронзу без олова сделаем? Есть у вас олово? А воск? Да хоть бы и «мёртвая» медь сыщется? Свою-то они не дадут, та — «живая»!

Медь нашлась легко. Мой походный котелок — лужёный, хороший, шесть лет ходивший, по словам Архипыча, ещё до меня. Я отдал его без сожаления: политическая цена вопроса перевешивала всё, что можно наварить в этом котелке до конца жизни.

Воск отыскался буквально чудом. нашёлся тоже. Из чистого барства, чтобы не портить глаза над бумагами при сальной коптилке, я прихватил в дорогу четыре восковых свечи, из которых пока использовал лишь одну. Да и то — едва на четверть, в походе пока было не до записей… Степан взял одну, помял в пальцах и сказал, что на модель хватит.

Олова же не было! Мы вывернули всё: тюки, мешки, карманы, голенища. Промышленные выкладывали на шкуру свои сокровища, а Степан браковал их одно за другим, как Кусков — гнилые шкуры.

— Пуговица. Медь.

— Крестик. Серебро, да мало.

— Это латунь. Не годится.

— А это, брат, не олово, а вообще черти что и с боку бантик.

Дарья стояла в стороне и смотрела на нашу барахолку. Потом сказала что-то Баженову. Тот ответил сразу, коротко и явно неприлично. Она повторила. Баженов побагровел, поглядел на меня, на Степана, на груду железа — и… начал расстёгиваться!

Под паркой на нём обнаружился старый суконный кафтан, чиненый-перечиненный, вида совершенно неописуемого, и на нем болталось с дюжину крупных оловянных пуговиц.

— Носить-то мне после чем прикажете? Верёвкой подпоясываться?

— Не боись, Семён! — повеселев, ответил на «медных дел мастер». Меди граф много даёт, как эту работу доделаю, отолью тебе из остатков новые пуговицы. Чуть попроще будут, но зато наделаю с запасом! Так что будет у тебя, чем застегнуться!

Пуговицы срезали ножом. Степан взвесил их на ладони, куснул одну сбоку, поглядел на след зуба.

— С прикладом металл. Не чистое олово, свинец в нём, а может, и сурьма. — Он подкинул их вверх и поймал. — Ничего, на нож сойдёт. Колокола бы не вышло, а нож получится.

Закипала работа, и сразу нас окружила толпа туземцев. Серая Выдра пришла к нашему костру сама, села на подстеленную шкуру и приготовилась смотреть. За ней подтянулись Акаитчо, Большой Бобёр, Хитрый Лис и небольшая толпа желающих. Дарья села рядом со старухой, сплетничая на их наречии.

Ситуация напрягала, во время своей речи я рассчитывал предъявить готовый нож, но Серая Выдра вывернула всё так, что мы показывали технологию.

Потом подумал ещё немного и сам себя успокоил: 'Пусть смотрят. Способ они увидят, но олова у них нет и взяться ему тут неоткуда — ни в горах, ни у соседей, ни за десять дней пути. Пока у нас монополия на ключевое сырьё. Да и увидеть — не означает понять всё, наверняка у Степана есть свои ноу-хау.

Дальше распоряжался Степан, а я стоял в стороне и не мешал — второй раз за месяц, причём снова с пользой. Он выбрал место у обрыва, где тянуло ровно, сложил из камней очаг с поддувом, сгонял двоих промышленных за углём, половину из которого забраковал. Потом слепил из свечного воска модель.

Клинок получался «гадким утёнком»: короткий, широкий, толстый у обуха, без всякого изящества.

— Красоты не будет, — предупредил он. — Она нам без надобности, главное, чтоб не сломалось!

Форму он лепил из глины с речным песком и рубленой шерстью, надрезал каналы, оставил выход воздуху, подсушил у огня и осторожно вытопил воск, собрав его до последней капли в черепок, но вернуть удалось не больше половины.

Многое он делал молча, не объясняя, и это меня радовало: больше шансов, что «Ноу-хау» не утекут к местным сразу, при первом просмотре.

Плавил в два приёма: сперва олово в маленьком черепке, отдельно, потом медь. Медь грели долго; кузнец усиливал поддув, следил за цветом металла, а когда тот расплавился, снял шлак берёзовой корягой и влил олово.

Мешал тщательно и долго.

— На пушки или нож одна бронза нужна, тут олова примерно десятая часть, для твёрдости. А вот на колокол доля олова вдвое выше нужна, и чтобы исходный металл был чистый, только тогда у него настоящий голос появится…

Дарья перевела — слово в слово, ровно, без пауз, как я и велел ей два дня назад при всём совете. Седая Выдра подняла голову и посмотрела на Степана. Спросила о чём-то Дарью, та ей ответила, и мне вдруг, непонятно отчего, сделалось неуютно.

Отливка прошла быстро. Форму прогрели, дали успокоиться бронзе и залили её одной струёй, без плеска. Потом пришлось ждать. Когда оболочку разбили, из глины показался кусок тёмного металла с торчащими литниками, в окалине, с тупыми краями и весь в приставшем песке.

По толпе прошёл смешок. Кто-то из воинов вытянул свой нож — красно-жёлтый, полированный, с насечкой — и положил рядом. Сравнение вышло явно не в нашу пользу.

Степан не обратил на смех никакого внимания. «И правильно!» — подумалось мне. — «Дуракам половину работы не показывают!»

Мастер тем временем отсёк литники, обточил отливку на камне, потом грел и осторожно короткими ударами проковывал, то и дело останавливаясь, проводя пальцем по кромке.

— Её ж не как железо бьют, — бормотал он себе под нос. — Её уговаривать надо.

Правил, шлифовал песком и кожей, снова грел, снова правил. Точил долго.

Часа через три он поднял клинок к свету. Металл сделался золотисто-серым и тусклым, а нож обзавёлся ровной кромкой.

— Всё, вашсиясь, поставим рукоять и можно испытывать!

Я отвёл его на два шага.

— Уверен?

Степан помолчал, обдумывая ответ.

— Металл вышел хороший. И нож крепкий. — Он поскрёб бороду. — Только я, Ваше сиятельство, нож этак делаю первый раз в жизни. При колоколах у нас забота была другая.

Ножи осматривали обе стороны. Их клинок — тот самый, из живой меди, широкий, тёмный от времени, — переходил из рук в руки; наши смотрели его на свет и щупали кромку. Наш бронзовый ходил по местным рукам ещё дольше. Ни надреза, ни подпила не нашёл никто.

Бить Седая Выдра поставила своего человека, немолодого воина с сединой в косах. Первый удар был вполсилы, для понимания. Клинки сошлись с коротким глухим стуком. Разняли, посмотрели: на медном осталась ясная вмятина, на бронзовом — тонкая светлая царапина. Разговоры стихли.

Второй удар был уже с плеча и во всю силу. Медное лезвие смялось и надломилось по кромке, вывернув край. На бронзовом появилась зазубрина, но оно осталось прямым.

Вот тут я и порадовался, что пуговицы у Баженова были с прикладом. Зазубрина спасла нас надёжнее чистой победы: вышло не чудо-оружие, а просто нож получше, и в это поверили сразу.

Акаитчо перехватил бронзовый клинок первым и никому его не отдал. Воины загалдели. Большой Бобёр уже что-то считал, шевеля губами. Хитрый Лис смотрел на Большого Бобра.

— Твой, — сказал я Акаитчо через Дарью. — Брату.

Он ответил длинно, и Дарья перевела двумя словами:

— Он принял.

Степана хлопали по спине так, что он аж крякал. Когда его оставили в покое, он начал утирать потное лицо, оставляя на щеках чёрные полосы. И всё это время он просто лучился довольством от того, что показал мастерство. Что ж, он имел право, благодаря его умению и удаче, обещание выполнено, нас не назовут лжецами, и торг завтра пойдёт «как под горочку».

Седая Выдра всё это время молчала, потом позвала Дарью и сказала несколько слов. Та ответила ей сама, не переводя мне. Старуха настойчиво и требовательно повторила.

Жена Баженова повернулась ко мне, и по её лицу я понял, что расчёты мои не дожили даже до ужина.

— Она хочет колокол. Маленький.

— Что?

— Твой кузнец сказал: есть другая бронза. Олова вдвое, и появляется голос. — Дарья говорила ровно. — Она хочет маленький колокол. Можно совсем маленький. Но сейчас!

Я обернулся на Степана. Тот застыл, разинув рот и выпучив глаза.

— Так это ж я… к слову…

Баженов подобрался ко мне сбоку и заговорил тихо и очень быстро:

— Отказывать нельзя, Фёдор Иванович. Вы сами сказали, что умеете. Она вам живую медь под удар отдала при всём народе. Откажете — выйдет либо жадность, либо, того хуже, что вы похвастали. Таких не уважают!

Эх, а мышеловку эту я соорудил без посторонней помощи, велев Дарье двумя днями раньше переводить слово в слово, не переспрашивая. Вот Баженова и переводила, как велено. Всё, включая и то, о чём я предпочёл бы промолчать.

— Степан. Металл есть?

— Металла-то, ваше сиятельство, наскребём, остатков от котелка прилично осталось… — ответил он, уставившись в землю. — И воска прилично осталось. А вот олова нет. Да ине сгодилось бы пуговичное, в него свинца добавили, а тот звон гасит. Не колокол получился бы, а горшок!

Стало тихо. «Жёлтые ножи» слов мастера не поняли, но по интонации догадались, что возникла заминка. Наши же, памятуя, с каким трудом сыскали олово на первую плавку, подавленно молчали.

Степан переступил с ноги на ногу, крякнул, затем как-то неловко и виновато глянул на Баженовых… Лишь после этого согнулся в пояснице и полез рукой за голенище.

Наше недоумение испарилось, когда он извлёк оттуда ложку и подал мне. Та была старой, почерневшей от времени, с покарябанным черенком и увесистой, золотников на десять чистого олова.

— Заветная, — сказал он. — От батьки досталась. Дюжину лет со мной ходит.

— А что ж раньше мы её у тебя не видели?

— Дык, вашсиясь, олово сильного мороза не выносит, портится. Оттого из тепла и не вытаскивал…

Он взял у меня ложку, подержал её на ладонях, будто прощаясь, и положил на шкуру у очага, отдельно от прочего металла.

— Я тебе другую подарю, из чистого серебра, ещё заветнее будет!

— Дай Бог, — глухо ответил Степан и отвернулся к огню.

Первый колокольчик вышел с виду сносно.

Кузнец отлил его невеликим, с полкулака, обточил край, продел в ушко ремешок и подвесил на палку. Языком приспособили обломок литника.

Качнули. Раздалось короткое и глухое «тук», безо всякого продолжения, будто стукнули по деревяшке.

Степан скривился, как от зубной боли, и снял отливку с палки. Седая Выдра не сказала ни слова, но молчание её было хуже упрёка.

— Стенка толста, — объяснил Степан, ломая колокольчик обратно в тигель. — И к краю не так свожу. Разница в волос, а голос весь от неё.

Металл он переплавил тот же — бронза никуда не девается, гибнет только воск. Вторая свеча ушла на изготовление моделей.

Новая отливка вышла красивее первой. Мы качнули, и услышали звон. Дребезжащий, нечистый, с призвуком, будто внутри лежал песок. Он оборвался, не успев разойтись.

— Ближе, — сказал Степан сквозь зубы. — Да не то…

Смеркалось. Я предложил отложить до утра, Дарья перевела предложение, выслушала ответ и сказала:

— Она подождёт.

Старуха не сдвинулась с места. Ночью я прикидывал сроки. Сукин ждёт у устья три недели и ни днём дольше, чем ближе весна, тем нужнее он на Ситке. С учётом обратной дороги потрачено уже четырнадцать дней, если не ломать нарты на порогах. Получается, у меня в запасе только неделя. И один день из имеющегося резерва я сжигаю вместе с моими свечами.

Пять минут хвастовства перед советом обошлись нам в сутки похода. По прежним моим меркам ставка вполне божеская: в девяностые за одно неосторожное слово мне случалось и на бабки попадать, и кровью расплачиваться.

Третью модель Степан лепил долго. Менял профиль, делал юбку тоньше, снимал воск ногтем по волоску и проверял толщину пальцами, закрыв глаза.

Чистого воска осталось полторы свечи.

— Сколько ещё попыток?

— Одна точно, вашсиясь. — Он не поднял головы. — Ну, может, две. Дальше форму лепить не из чего станет.

Третья отливка вышла загляденье: ровная, чистая, с гладкой юбкой, звонкая даже на вид. Мы качнули её вдвоём, и я, дурак, успел обрадоваться.

Звук получился такой, будто ударили ложкой по кастрюле, — с ноткой, уходящей куда-то вбок и умирающей на полдороге. Степан взял колокольчик, посмотрел, размахнулся — и швырнул в тигель, промахнувшись на аршин. Потом молча подобрал. Воск собирали всей экспедицией.

Одна свеча, огарки, застывшие капли на камнях, соскобленный со старых форм воск, который ещё годился, всё это Степан перетопил в черепке, почистил и вылил в лоскут кожи. Вышло ровно на одну маленькую модель.

Работал он молча и уже ничего не объяснял — ни мне, ни зрителям. Лепил, смотрел, снимал по волоску, снова смотрел. Один раз всё смял и начал заново, потратив, наверное, ещё драгоценные полчаса.

Люди вокруг перестали переговариваться. Даже воины, которым до колоколов не было никакого дела, сидели тихо: работающий мастер понятен на всех языках.

Седая Выдра смотрела в огонь. Форму вытапливали до последней капли. Металл переплавили, сняли шлак, дали успокоиться. Степан лил медленно, не отрывая струю.

Форма остывала бесконечно. Я предложил полить водой для ускорения.

— Треснет. Ждать надо!

Ну, что поделаешь, пришлось терпеть. Каждый из наших справлялся с нервами по своему: некоторые молились, кто-то молча, чтобы не спугнуть удачу, ругался, Баженов откуда-то извлёк чётки и перебирал их. Тыгак строгал маленькую палочку, не для дела, так, на мелкую стружку, а Дарья неотрывно следила за работой Степана.

Когда тот разбил оболочку, внутри лежал колокольчик — маленький, простой, без единого украшения, чуть грубоватый по краю, но ровный. Степан обточил край, прочистил ушко, продел ремешок и приладил язык. Потом поднял его за петлю и посмотрел на меня.

Вокруг уже собралась толпа народу. Дарья, Баженов, Акаитчо, Хитрый Лис, тридцать человек за их спинами и старуха у огня, просидевшая здесь ради этой минуты двое суток — все ждали итога.

Я кивнул, и Степан качнул рукой.

Язык колокольчика коснулся корпуса, и к жердям крыши поднялся тонкий и чистый звон, не спешивший угасать. Степан держал колокольчик за петлю и не дышал, остальные, признаться, тоже. Звон истончился и умер, и стало слышно, как в очаге стрельнул уголёк.

Седая Выдра протянула ладонь. Степан глянул на меня, дождался одобрительного кивка и, вытерев петлю о рукав, вложил колокольчик в ладонь старухи.

Лицо старой скво просветлело, она перехватила колокольчик за ушко, но не звонила, а… Был бы я суеверным, сказал бы, что она общается с невидимыми духами. Не понимая, что происходит, мы просто ждали развития ситуации, Баженов у меня за спиной аж переминаться с ноги на ногу начал.

Потом Седая Выдра произнесла короткое предложение.

— Имя вернулось, — перевела Дарья.

Седая Выдра с отсутствующим видом положила наше изделие на колени и накрыла ладонью, продолжая пребывать где-то не здесь.

Акаитчо прошёл вдоль очага и присел на корточки рядом со мной. Прежде он либо стоял напротив, либо сидел у входа, на положенном военному вождю месте. Негромко, останавливаясь после каждой фразы, чтобы Дарья успела перевести, он объяснил, с чего так расчувствовалась старуха.

Оказалось, у Седой Выдры было три дочери. Младшая родилась поздно от пришлого с большой реки, который перезимовал у них и ушёл по весне. Он оставил в подарок ещё не рождённому ребёнку железный колокольчик, какие вешают собакам на шею, чтобы не потерять в кустах. В их доме это была первая звенящая вещь, девочку по ней и назвали.

— Как именно?

Дарья подумала, шевельнула губами и не нашла слова.

— По-русски нет такой имя. Который звенит. Вот когда звенит и не видно — так.

— Звонкая?

— Пускай.

Акаитчо продолжал. Девушке было четырнадцать или пятнадцать, точнее у них не считают. Она ушла с женщинами по ягоду вниз по реке, к порогам, и оттуда не вернулся никто, кроме одной старухи. Та и рассказала, что остальных схватили тлинкиты.

По их обычаю имя занято, пока не станет известно, что человек умер. Про Звонкую же ничего не знали вот уже двадцать с лишним лет.

Осенью у средней дочери родилась девочка. Имена в роду не выдумывают, берут из тех, что есть, а взять было нечего. Теперь у старухи в кулаке лежала звенящая вещь.

Степан тоже был не совсем с нами, он ещё был мыслями в своей работе и явно не понимал, отчего все замолчали. Я же думал о том, что старуха, у которой я третий день не могу выбить доступ к меди, только что получила от меня вещь, которую нельзя купить.

— Дарья, спроси, ищут ли её до сих пор?

Дарья спросила. Седая Выдра ответила, не поднимая головы, одним словом.

— Нет.

Ну да, два десятка лет прошло, как-никак!

— Тогда переведи вот что. У меня прибрежные взяли трёх человек — женщину и двух мужчин. Прошлой осенью, на Ситке. Разделили и продали в глубину материка. Плачу за них ромом, железом, чем угодно. Спроси у всех: слышал ли кто про троих русских?

Когда Дарья перевела, в землянке заговорили все разом, и я успел было обрадоваться… Как оказалось, преждевременно.

Первым, отчаянно жестикулируя, заговорил Большой Бобёр, и воины у входа закивали. Хитрый Лис спросил про приметы, пришлось перечислять: женщина лет тридцати, мужики, один рыжий, приметный, запомнился бы всякому. Но Лис покачал головой.

— Не слышали, — «перевела» Дарья.

— Совсем?

— Совсем. Может, дальше их увели, за горы. Туда «желтые ножи» не ходят.

Мастер у стены что-то коротко сказал, и люди вокруг невесело засмеялись.

— Что он?

— Говорит, что у них тоже никто не знает, где Звонкая.

Я кивнул мастеру, а тот — мне.

Седая Выдра, наконец, передала колокольчик женщине, сидевшей в глубине землянки с ребёнком на коленях. Ребёнок, естественно, немедленно потянулся к игрушке, и звон снова пошёл гулять по землянке.

Старуха повернулась ко мне и заговорила — долго, и лицо у Дарьи делалось всё более озабоченным.

— Что?

— Она говорит: вы показали нам своё. Огонь, воск, глина — все смотрели.

— Это так! — согласился я.

Дарья дослушала и перевела остальное так, как ей было велено ещё третьего дня: слово в слово.

— Теперь они покажут нам. Это будет честно!

Тлагу, тот самый мастер, что сидел у стены и сказал про Звонкую, разложил на шкуре три самородка — не слитки, а три крупных куска, рождённых самой землёй.

Дальнейшие события были исполнены глубокого смысла для Степана, что-то, похоже, поняли Баженов и один из промышленных. Остальные же видели непонятную суету, напомненную то звонкими, то глухими ударами молотов по меди.

У меня возникли ассоциации с «сетевым шаманством» наших айтишников: бормочут непонятные слова, делают тоже нечто непонятное, а в итоге — бац! — и всё заработало. Так и тут, три самородка срослись в цельный кусок, которому постепенно придали форму ножа. Результат понятен, а суть процесса так и осталась в тумане.

Первому Тлагу подал готовое лезвие именно мне, не Степану, хотя именно он демонстрировал им мастерство. Значит, в их глазах, я, как вождь, и нёс главную ответственность. И за успех, и за возможный провал. Впрочем, в 90-е у нас были похожие порядки: за всё спрашивали с главного. И «критиковали» частенько из огнестрела.

Я попробовал кромку ногтем. Ничего, острое.

— Степан, что скажешь?

Он взял нож, осмотрел, щелкнул по ножу ногтем и прислушался к звуку, потом тоже попробовал кромку и вернул изделие мастеру.

— Твёрже нашей отливки будет, — сказал он громко и хмуро. — Ежели по совести говорить.

— Отчего?

— Оттого что холодом бьют, вашсиясь. Литая медь мягкая, хоть ты что с ней делай, а битая твердеет. Оттого она у них и зовётся живой.

Вот и вся их сакральность, вокруг которой я всю неделю ходил, как вокруг забора. Земля родит металл готовым, холодная ковка делает из него оружие, а переплавленный кусок теряет твёрдость. «Мёртвая медь» не в переносном смысле, а в буквальном. Получается, меня всю неделю вежливо слушали, как слушают приезжего дурака с хорошим товаром.

У очага возилась средняя дочь Седой Выдры. Колокольчик она подвесила высоко, чтобы ребёнок не оторвал, а взамен высыпала на шкуру горсть всякой всячины: ракушки, зубы, обкатанные речные камешки. И среди них — какой-то пестрый камень. По сколу синева, переходящая в жёлто-красное, и всё это отливало, как разлитое масло.

Степан присел рядом на корточки, увидел его, и аж замер.

— Гляньте-ка, вашсиясь!

Он положил обломок мне на ладонь. Камень оказался на удивление тяжелым.

— Что это?

— Медный колчедан. Тот самый, руда медная. Хотя… Скорее, что медно-железистый[7]. Первый у нас на заводе возами возили, а второй за примесь к нему шёл.

Я повертел камень и вернул.

— Это руда?

— Руда, вашсиясь. Из неё медь и плавят.

— И сколько можно меди выплавить из пуда этого колчедана?

— Из такой — от трети до половины веса!

Ой, как интересно-то! На этом можно, пожалуй, сыграть. Своя медь, без Седой Выдры, без разрешений, без родовых прав — плавь сколько хочешь.

Подобрав камень, подобранный у ребёнка среди зубов и ракушек, спросил:

— Дарья, спроси, откуда у них такие?

Та спросила у хозяйки, потом у подошедшего Тлагу. Оба ответили одинаково и без интереса: попадаются, где медь берут.

— И много их там?

Тлагу дёрнул плечом и отошёл. Короче, ценность руды они не понимают. Так, камешки какие-то, валяются себе и валяются!

— Степан, — сказал я вполголоса. — Камень возьми. Только один, и больше по сторонам не рыскай.

— Дык, а чего…

— Один камень — это так, на память взяли. Два камня — это уже показать интерес. Понял?

Кузнец упрятал обломок за пазуху и старательно уставился в огонь.

Торг начался вечером, и та сторона вела его, как положено: долго, с перерывами на еду и без всякой спешки. Мы же торопились, но вынуждены были это скрывать.

Посоветовавшись с Баженовым и Степаном, предложил поставлять им бронзовые заготовки ножей. Стали им сейчас дать не могу, готовыми ножами торговать невыгодно, слишком много мороки с доделкой, а мастеров — всего двое. Отливка же множества одинаковых заготовок намного проще.

— Точнее, один раз повозиться придётся, когда кокиль[8] делать будем, — пояснил Степан. — Иначе не выйдет, разовая форма воска требует, а возвращается его после вытопки, дай бог, половина.

Это порадовало, олова-то у нас хватит тысячи на полторы ножей, медь с обшивки «Клео» содрать можно, там даже больше, чем нужно. Я опасался, что возникнет проблем с воском, но оказалось и её обойти можно. Красота! А доводить литую заготовку «жёлтые ножи» умеют не хуже нас.

— Мы привезём заготовки, — сказал я. — Бронзу, отлитую в форму. Кромку и рукоять доделаете сами, как вам привычно.

Дарья перевела, и Тлагу ответил первым, минуя вождей.

— Спрашивает, какая бронза. Та, что рубила?

— Та самая.

Испытание они помнили. Ещё бы! Дальше заговорил Хитрый Лис, и рожа у него при этом при этом была… хитрая.

— Спрашивает: сколько привезёте и сможете ли каждый год.

— Столько, сколько возьмёте. И каждый год, если дорога будет открыта.

Баженов наклонился к моему уху:

— Он не себе берёт, граф. Погонит за горы и продаст втрое против нашей цены, а то и вчетверо!

Перекупщик, короче. Ладно, пофиг! Весь рынок нам сейчас всё равно не покрыть, а оптовая цена меня устраивает.

— Ну, хорошо, спекулянт краснолицый. А что в ответ-то нам дашь?

Сначала мне предложили шкуры: бобёр речной, куница, лиса, немного выдры. Каланов у них нет — до моря далеко, зато довольно много рыси.

В любом случае, мехов у них оказалось немного. Поинтересовался медью.

Тлагу принёс свёрток и выложил три куска.

— Это что, всё? — потрясённо спросил я.

— Это его, — ответила Дарья, коротко переговорив с мастером. — У других своё. Спрашивать надо каждого.

— Сколько я увезу этой осенью?

Она перевела, и ответили сразу трое, все по-разному.

— Пуда два, — прикинула Дарья. — Может, три.

Два пуда! Да это ерунда какая-то, курам на смех! Ладно, попробую зайти с другой стороны:

— А если мы будем брать вот такие камни? — Я показал на Степана, и тот вытащил обломок из-за пазухи. — За камень тоже дадим товар. Хорошо дадим!

Разговор поначалу вышел вяло: принесут мастера такие камешки — поменяем товар, отчего нет, а специально за ними никто не пойдёт. Тут я окончательно укрепился во мнении, что они понятия не имеют, что такое медная руда. Самородки добывают, а медь — нет. Отлично!

— Дарья, у их нарты есть? Спроси, как часто они кормят собак в походе. И сколько юколы те съедают за день?

Ответил какой-то новый индеец, похоже, как в XXI веке были люди, всегда готовые поболтать о машинах, так и тут нашёлся свой фанат гонок на собаках.

— А что будет, если их один день кормить нормально, на второй оставить голодными, а на третий — кинуть две рыбёшки на всю упряжку? — спросил я, и, не давая рассмеяться над глупым чужаком, продолжил: — Правильно, собаки никуда не повезут, да и проживут недолго! Вот и у меня так. Я могу поставить печь, которая питается такими камнями. Это полезная печь, нужная мне. Но я должен быть уверен, что могу кормить её каждый день.

Тлагу бросил короткое предложение и индейцы заржали.

— Он говорит: Тогда не строй!

Я демонстративно криво улыбнулся и прокомментировал:

— Могу не строить. Но тогда они не смогут получить нужное количество ножей. Хитрому Лису нечем будет торговать. У женщин будет меньше ткани и иголок, мужчинам не достанется рома для праздника.

Общественность от такой перспективы заволновалась, а вожди нахмурились.

— Переводи! Я понимаю, что мужчинам «жёлтых ножей» надо охотиться и делать медь. Но может, нанять людей из других племён? За ром и ножи?

Серая Выдра и Тлагу ответили одновременно и крайне негативно, даже перевода ждать не пришлось.

— Нет? Чужих туда пускать нельзя? Понимаю. Тогда, может, пусть дети собирают вместо грибов и ягод? А ягоды можно у соседей купить.

Это предложение негатива не встретило, как, впрочем, и горячего одобрения.

— Скажи: я готов платить, чем скажут. Могу ромом, могу — порохом!

Вот тут одобрительно заворчали все мужики.

— Или сладостями! Дети и женщины их очень любят.

Теперь одобрительные гримасы были у всех в комнате. В результате мы договорились: во время навигации они дважды в луну сплавляют плот, гружёный рудой. А внизу их будет ждать оговоренное число названных товаров.

А потом Большой Бобёр сказал слово, которого я никак не ждал.

— Лес, — перевела Дарья.

— Что «лес»?

— Плот не простой будет. Сделают из хорошего леса, прямого. И за него отдельная плата нужна!

Гм. Нормально так! Прямо как в Тулу со своим самоваром!

— Дарья, скажи ему, что мы живём в лесу. У нас брёвна под ногами валяются.

Дарья открыла было рот, но тут Баженов взял меня за локоть — крепко, как берут, когда хотят остановить, а говорить при всех нельзя.

— Соглашайтесь, граф! За лес заплатим, если хороший.

Мне показалось, я ослышался.

— Да на хрена?

— Тут наверху ель да лиственница ровная: ветра нет, растёт медленно, дерево плотное. А ниже, к морю, лес весь кривой да рыхлый.

— И что?

— А то, что вниз по реке, у прибрежных и у тех, кто по морю ходит, доброе корабельное дерево в цене, а своего нет!

— Серьезно?

— Еще как серьезно. Вам плот всё равно нужен, чтобы руду везти. И цена лесу здесь — никакая! Заплатим железом. Или бронзой. А внизу руду используем, а лес у местных.обменяем на шкуры. Мех грузим на «Елисавету». Ежели за сезон десяток плотов — на добрую сотню шкур речного бобра надеяться можно.

Вот ни фига себе! Промышленный в рваном кафтане, оставшемся без пуговиц, жалованье — что дадут. И этот человек за минуту, на пальцах, разложил мне схему: купить там, где товар не стоит ничего, перевезти попутно с рудой по дармовой воде, продать там, где он ценится, и взять расчёт в той валюте, которая интересна нам самим.

— Семён Иваныч! А ты это сейчас придумал?

— Дык нет, года четыре как. Только кто ж меня одного пустит. Одному-то не сплавить, тут людей надо, да товар, да чтоб по дороге не убили. А теперь у вас люди для охраны и перевозки есть.

Он не стал ни просить, ни настаивать. Просто ждал.

— Берём хороший лес, — тут же решил я. — Твоя доля с плотов — пятая.

— Десятая, — быстро возразил Баженов.

— Что?

— Десятая, вашсиясь. С пятой мне завидовать будут. А с десятой — не так заметно.

Ну что же, дипломатические отношения мы установили, положительную репутацию заработали, торговые вопросы тоже порешали, настала пора переходить к военным делам! До этого Акаитчо касался грядущей войныдважды, но как-то вскользь: на пиру, где назвал меня братом, и на совете, где обещал привести и охотников.

Но это был, говоря терминами бизнеса, «рамочный договор», без указания численности воинов, сроков, обязательств, цены и обязанностей сторон. Теперь мы уселись вчетвером — он, я, Дарья и Мезенцев с тетрадью — и заговорили уже серьёзно.

Начал молодой вождь издалека, как у них принято, с того, кто кому родня и кто с кем ходил в прошлые годы. Из длинного захода следовало, что говорит он не за один посёлок.

— Сколько людей?

Акаитчо сначала коротко переговорил с Дарьей, но потом всё же озвучил:

— Сто. Может, сто сорок.

Я аккуратно поставил кружку. Сто сорок воинов здесь — это целая армия! У Баранова на всю Русскую Америку двести пятьдесят русских, половина из которых промысловики с рогатиной, в бой совсем не рвущиеся.

— Когда?

— Как вода станет большая и уйдёт. Раньше нельзя: охота и нерест.

— А потом? Сколько времени у нас будет?

— Он говорит: Котлеан слаб. Молодой вождь сидит на отцовом месте недавно. Люди слушают его за отца, не за него. Первый раз плохо будет — половина уйдёт. Долго воевать не придётся!

— Оптимист! — усмехнулся я. — Лучше рассчитывать месяца на три, а то и на четыре. Что он хочет за такой срок?

— Он пойдёт против Котлеана, если дадут ружья, порох, доплатят медью и снабдят продовольствием.

Мезенцев перестал писать. Первое, что мне захотелось сказать, было «сколько-сколько?»

— Медью, — повторил я. — Дарья, я не ослышался? На хрена ему? У них медь — своя!

Дарья переспросила. Акаитчо, кажется, слегка удивился вопросу.

— Своя — у рода. Не у него!

Только тут я понял, в чем нюанс. Родовая медь ему не принадлежит: он военный вождь, а не хозяин металла и даже не управляющий. Распоряжается этим ресурсом старуха, сидящая в соседней землянке. Ладно, понятно — у дикарей свои загоны. Хотят медь — будет медь.

— Сколько пороху?

Торговались долго. В итоге договорились, что ружей мы дадим по одному за пару приведённых им воинов. Но негодных мы отсеиваем сами. Дальше Акаитчо спросил о провианте:

— Кто идёт на войну, тот не бьёт зверя. Кто не бьёт зверя, того кормят. И собак их — тоже кормят.

Понятно, требуется не только провиант, но и фураж. Ладно, по сравнению с семью десятками ружей это уже мелочь, так что я только кивнул.

Расстались мы, вроде бы, довольные друг другом. Но я — воробей стреляный, понимаю, что попытка пересмотреть договоренности вполне реальна.

С выходом мы задержались, получалось, что если обратная дорога займёт столько же времени, опоздаем на два дня. Оставалось поспешать и надеяться, что Сукин хоть немного, да задержится.

Знак сделали при мне: полоска плетёного ремня с медной пластинкой в ноготь. Пластинку выбрала Седая Выдра, привязывала средняя дочь. Хоть наша репутация тут и окрепла, но постоянного контракта нам так и не дали. Знак давал право прохода одному каравану, туда и обратно, до нового совета. А там снова решать будут. Носить знак положено переднему, поэтому перевязь досталась Тыгаку.

— Фрол, запиши: на один караван и до нового совета.

— Записал уже, Ваше сиятельство.

Что ж, начальные цели мы даже перевыполнили, можно сказать, «ногу в дверь просунули». Теперь оставалось не испортить впечатление и работать.

Собаки взяли с места, и посёлок остался за поворотом.

Вставали затемно, быстро завтракали, собирались и шли по мёрзлому насту, пока солнце не начинало его отпускать. Днём делали короткую остановку, не разжигая костра, потом шли, сколько получалось, на стоянку вставали уже в потёмках.

На третий день провалилась головная нарта — в промоину под берегом, где ручей выел лёд снизу. Прокоп прыгнул в воду по пояс и обрезал постромки; собак вытащили, нарту тоже, а груз ушёл под лёд, потеряв с ним половину вырученных за товар мехов.

Прокопа раздели прямо на льду и растёрли водкой. Он трясся и ругался, больше от жалости по потере, чем от страха.

— Ты живой, — утешил я его. — А мех ещё наживём!

— Дык ваш же мех, вашсиясь!

— Мой. Оттого и говорю.

Врал, конечно, самому тоже было жалко до слёз. Даже не самого убытка, а того, что оборотный капитал уменьшается. Каждый рубль, упущенный сегодня, за три года мог стать сотней, не меньше.

Пока Прокопа отогревали и сушили, Дарья времени не теряла: заставила мужа скинуть кафтан, закутала в парку и одеяла и принялась нашивать медные пуговицы. Надо же, Степан своего слова не позабыл и отлил Баженовым замену из меди. Я взял одну и повертел. Грубая, неровная, вся в раковинах, следы отрубленных литников зашлифованы кое-как.

Степан заметил мой интерес и пояснил:

— Торопиться пришлось, вашсиясь, красоту наводить времени не было. Да и воска на форму не было, а из жира работа грубая получается. Ничего, доберёмся до дому — из латуни переделаю. Блестеть будут, как золотые, нашивай да любуйся!

И тут у меня в голове вдруг щелкнуло. Я-то мучился, изыскивая средства для найма, а они, оказывается, всё время под рукой были. Точнее — под водой без толку пропадали. Мы с «Клео» медную обшивку только с задравшейся части носа сняли, основная часть так и оставалась приколочена к затонувшему остову.

Я прикинул. На дне заброшенной бухты красно-жёлтого металла валялось где-то тонны три с половиной, а то и четыре. Семь центнеров уйдёт на производство бронзовых ножей, но остальное… Как мне тогда сказали? «На алтын меди можно у местных товара на целый рубль купить»? Алтын, то есть три копейки, весил около тридцати граммов. Получается, у меня бесполезно пропадает оборотный капитал где-то тысяч на сто рублей, если считать по покупательной способности. Но листом местные не возьмут: выглядит непрезентабельно, носить неудобно. А вот если украшения лить…

— А что-то покрупнее пуговиц можешь сделать? — уточнил я у нашего «медных дел мастера». — Так, чтобы на одежду можно было пришить, в волосы вплести или на руку надеть? И чтобы красиво было?

— Отчего ж не суметь? Я, как приноровлюсь, теперь и местный нож, битый из меди спроворю! — похвастался он. — Только там работы уйма потребуется, а толку мало, бронзовый отлить проще. А ещё вернее — из доброго железа, так что только ради забавы этим и заниматься…

— А как много можешь сделать? Надо, чтобы красиво смотрелось, но важнее — сделать много за короткое время.

— Украшениями торговать хотите? — смекнул он. — А что, это дело! Местные будут брать, они медь ценят пока.

Всё верно он понял, только в планах было не торговать, а платить! Монета — это ведь чистой воды условность, в этом качестве и бронзовые ножи могут пойти, и обручи, и кольца, и крупные пластинки, чтобы нашивать на одежду.

Надо только подобрать такие слова, чтобы убедить Баранова.

Потом мы стали идти и по ночам, благо было хоть и морозно, но ветер особо не мешал. Собак осталось двадцать пять из тридцати. Пятерых пришлось бросить: они садились и не вставали, и Прокоп каждый раз отходил в сторону, чтобы не смотреть. Когда оставался день пути, бросили две нарты и часть груза, оставили только одни нарты с мехом и кормом для собак на этот день. Упряжки регулярно меняли, слишком уж быстро измученные животные выбивались из сил.

Устье открылось к вечеру. Ну как, открылось? Качество картинки было не очень: серая вода, лёд по протокам, туман по всей ширине. Мы вышли на косу, и я поднял трубу.

Пусто.

За моей спиной одиннадцать человек молча снимали с плеч то, что несли, и садились. Потом Тыгак сказал:

— Дым.

Я навёл трубу в том направлении. Дальше, за мысом, за туманом вился дымок —тонкий, ровный, не костровый.

«Елисавета» нас дождалась!

«Елисавета» стояла дальше, чем мы рассчитывали. Она отошла от прежнего места и встала мористее, у чистой воды.

— Насилу вас дождался! — крикнул Сукин с борта, ещё до приветствия. — Двое суток маневрирую. Часть льда взломало, его по бухте ветром и течением носит, встань я, где стоял — раздавило бы к утру. Ещё день — и ушёл бы, ваше сиятельство!

Молодец лейтенант! Двое суток крутиться на небольшом пятачке, чтобы тебя не расплющило — это надо уметь! Примерно как парковаться там, где запрещено, только вместо эвакуатора тебя ждёт уютное галечное дно.

Погрузка вышла нелёгкой: шлюпка ходила четыре раза, тюки закидывали на борт вручную, а собак пришлось поднимать по одной, в парусиновой петле. Животные на весу выли так, будто их тащили не на борт судна, а на живодёрню. Ощущения такие, будто рояль на пятый этаж без лифта заносили. Но инструмент хотя бы молчит, да и товарки из других квартир ему не подпевают. Ефимка снизу орал, чтоб не дёргались, но мохнатые придерживались другого мнения.

Первое, что я сделал на палубе, — сел. Просто сел на бухту троса и с полминуты ничего не делал.

Сукин оглядел нас с высоты трапа.

— Двенадцать, сколько и уходило. Ну, надо же!

— Все на ногах пришли, Иван Андреевич. Люди целы, собаки — нет.

— А груз?

— Груз… половина.

Он не стал уточнять, какая именно, — деликатный человек. Кликнул кока, и через полчаса в кубрике было то, за что я отдал бы уцелевшую половину груза: тепло, каша с салом и право снять с себя всё мокрое, тщательно растереться и переодеться. Сухие портянки и одежда после нашей безумной гонки по льду и снегу — это, доложу я вам, спа-салон с массажем и травяным чаем. В той жизни я знал людей, которые за баню и чистое бельё сдавали партнёров. Раньше я над ними смеялся.

Ефимка уснул сидя, с ложкой. Прокоп сушил портянки и ругался вполголоса на собак, будто они его слышали.

Доклад я сделал коротко, пока не сморило.

— Договорились. Обычный товар берут и заготовки для ножей, сколько привезём. Каждый год будут брать, если никто не помешает. Руду сплавляют плотами за ром, порох и сласти. Лес для тех плотов добрый давать будут, чтобы на корабли и лодки подходил.

Ни бумаги, ни печати, ни нотариуса. Слово дикаря против слова графа. В девяносто четвёртом я подписывал контракты ровно такой же юридической силы — и, что характерно, их соблюдали лучше, чем те, что с печатями.

— А медь?

— Медь у них родовая. Отдают по куску и с оглядкой.

Сукин поднял бровь.

— Мало дают меди?

— Очень мало, Иван Андреевич. Зато я договорился насчет союза. Весной у нас будут их воины. Добрых полторы сотни!

Тут он поставил кружку и хлопнул ладонью по колену.

— Да вы любимец Фортуны, граф! Ну что, теперь на Ситку?

— Пожалуй, да.

Тут Баженов с Дарьей встали рядом со мной.

— Ваше сиятельство! Высадите нас обратно на устье! — огорошил меня Семён. — Я ведь тут сейчас нужен, а не весной. Насчёт леса с местными договариваться надо, пока они добрые. Новый товар им показать. Да и насчёт найма батов уговориться. Атна-то по своей реке в тесноте справятся, кто и на плотах сплавится. А дальше руду чем везти? А так и баты у низовых наймём, а повезёт — так и людей, которые с ними ходят.

Мужик пришёл ко мне с бизнес-планом. Без презентации, без цифр, зато с горящими глазами и полной готовностью зимовать в тайге на голом энтузиазме. Я слушал и только диву давался. Вот что доля в прибыли животворящая делает! Хоть и всего лишь десятая часть.

— Семён Иваныч, чудак-человек, ну куда я тебя оставлю? Ни дома, ни склада, ограды и той нет. Товар ты где возьмешь? Бронзовых ножей у нас пока ни одного, даже для показа. И лить не из чего: медь лежит в Кривой бухте под волнами морскими, свинец с оловом — на складе, формы для литья ещё не сделаны. Пойдём в Ново-Архангельск, возьмём людей, металл и мастера, а после уж сюда. С Барановым я договорюсь.

— Тогда в Якутат, может быть, — вздохнул Баженов. — Там тоже медный торг идёт.

— Не в Якутат, так крепость зовётся — вмешался Сукин, задетый почему-то до глубины души. — Вам в Ново-Российск нужно, город именно так называется!

Ребрендинг, значит. Поменьше иной российской деревеньки, зато гордо именуется городом. Знавал я одну контору с уставным капиталом в десять тысяч и названием «Транснациональная финансово-промышленная группа». Тоже, помнится, обижались, когда путали.

— Тоже мне город! — пожав плечами, подтвердил мою догадку Баженов. — Две больших избы, пара сараев да с полдюжины туземных жилищ вокруг ограды.

Впрочем, у меня возражений не было. Хочет остаться поближе к торгу — пусть остаётся.

— Ну ладно. Высажу я вас в Якута… Ново-Российске.

— А на Медную мы по весне и сами вернёмся, — обрадовался Баженов. — Бат возьмём, припасу прикупим да бережком и вернёмся. Тут вёрст триста всего. Сами мамалыгой перебьёмся — отсыплете же из корабельного?

Триста вёрст по студёному морю он подал так, будто предлагал сходить до соседнего подъезда за сигаретами.

Сукин помрачнел и открыл было рот. Я его опередил, потому что у меня в голове в эту самую секунду щёлкнуло.

— Хорошо, вернётесь весной, с партией и со срубом, — сказал я Баженову. — А зимуете в Ново-Российске. Приготовишь себе жильё: собираешь сруб, размечаешь каждое бревно, складываешь под навес, там, на Медной, соберёте. «Елисавета» тебе товар привезёт и людей в помощь. Придёшь на Медную не мужиком с ружьём, а начальником поста. Остальное запишет Фрол, он у нас теперь на всё держит тетрадь.

И тут мне пришла в голову отличная мысль.

— А давайте-ка и я с людьми сойду в Якутате! А вернусь на нартах, берегом.

Сукин чуть дико-графским пуншем не подавился.

— Берегом?

— Именно! Посмотрю, как там служба устроена, как идёт торговля. А главное — нет ли поблизости медного колчедана… и иного товара.

Под «иным товаром» я понимал золото. Но вслух пока этого решил не говорить.

— Ваше сиятельство! — всполошился Сукин. — Берег — не дорога. Лёд там ненадёжен, укрытий нет, селения чужие. И запомните главное: весть о малой партии идёт быстрее самой партии. Про вас там будут знать за два дня до вашего прихода.

Сарафанное радио. Работает без вышек, без роуминга и, зараза, без сбоев.

— Тем лучше. Не люблю приходить нежданным.

Сукин покачал головой.

— Насчёт «тем лучше» — это вы зря!

До Якутата шли четверо суток. Море было мерзкое, снег мокрый, светлого времени — часа четыре, и всё это я благополучно продрых.

Ново-Российск не понравился мне с первого взгляда. Строения тянулись вдоль берега, дым шёл из множества труб, у самой воды стояли оба сарая и лабаз. На берегу лежал остов недостроенного судна. Хозяйство изрядное, работы вложено немало.

Вот только это была не крепость, и даже не острог, а богатый торговый двор. Фактория. Коттеджный посёлок с декоративными заборчиками посреди чужой и враждебной земли.

Ограда шла там, где её было удобно ставить, а не там, где, по уму, надо обороняться, и половина построек оказалась снаружи частокола. И где-то за ними, ближе к воде, стоял приземистый погреб с двускатной крышей, к которому вела натоптанная тропа. Пороховой склад. Стоит отдельно, снаружи, у самого берега, и подойти к нему можно было с любой стороны, хоть с воды, хоть с суши!

То есть весь боезапас крепости лежал за забором, в шаговой доступности от воды. Примерно как держать всю наличность в тумбочке у входной двери, а дверь не запирать — чтобы гостям было удобно. Я смотрел на это безобразие минуты две, не проронив ни слова. Не знаю я таких выражений, чтобы передать все, что об этом думаю.

Дальше стало не до гляделок, потому что высаживаться нам пришлось на лёд. Припай стоял от берега саженей на полтораста, и подойти к самой пристани «Елисавета» не могла. Встали на якорь, спустили шлюпку, ошвартовались к кромке льда — и дальше всё пошло по-русски: изобретательно и под бодрый матерок. Как говорится, «мы на нём не ругаемся, мы им разговариваем!» Русская логистика, и двести лет спустя ни на грамм не изменится!

Нарты спускали за борт на воду, привязав к ним пару надутых нерпичьих пузырей, чтобы не утонули, буксировали шлюпкой до кромки, где выволакивали на лёд вручную. С грузом обошлось. А с собаками вышел форменный цирк почище, чем при погрузке.

Двадцать пять псов, четверо суток просидевших в трюме, поднимали по одной в петле и опускали в шлюпку. Первые три сидели смирно, как школьники на медосмотре. Четвёртая, оказавшись над водой, решила, что её топят, и, попав на банку, немедленно попыталась удрать на берег вплавь. За ней, гавкая, прыгнули ещё две. Прокоп, уже высадившийся на припай, кинулся их ловить, поскользнулся на кромке и крепко приложился о лёд плечом; Ефимку сбил с ног кобель по кличке Черныш, и тот протащился на животе за псом сажени три с двумя постромками в руках и совершенно ошалелой физиономией.

Матросы держались за борта и ржали аки кони, а вот нам с Сукиным было не до смеха. Но все обошлось.

К причалу уже спешил комендант — майор Ларионов. Немолод, но крепок, в шубе поверх кафтана. Меня представили.

— Ваше сиятельство, милости просим! Только уж не взыщите, у нас тут не столица.

Дальше объяснил, что припасов мало, муки нет, пороху на два залпа, и всё это длится уже не первый год.

Хороших новостей у меня для него, к сожалению, не было. Вместо этого я привёз ему ещё пару нахлебников.

— Семён Иваныч с женой зимуют у вас. Он — будущий приказчик на Медной, но зиму у вас поработает: сруб для себя размечает и складывает. Дарья Семёновна возьмёт на себя хозяйство. Всё, что съедят, Компания зачтёт.

Ларионов покивал, но как-то без энтузиазма.

Жить в Якутате было особенно негде, и я поселился в избе Ларионова. Первым делом приказал Степану сделать несколько «золотых слитков». Дал ему три золотых и попросил перелить. Фальшивомонетчик наоборот. Люди веками бьются, чтобы превратить золото в монету, а мне вот приспичило превратить монету обратно в золото.

Он занял местную кузню, переплавил их в тигле, добавив немного серебра и меди, и вылил на золу неровными каплями. Получилось десятка полтора золотых корольков, кривых и мутных, — ровно то, что мне и было нужно: не монета, а самородок из земли.

Пока он трудился, я посмотрел, как поставлена в Ново-Российске служба. Никакого определения, кроме как «отвратительно», она не заслуживала.

Ворота закрывали, лишь когда совсем стемнело. Ружья висели в амбаре под замком, а люди работали в четверти версты от него. Местные ходили по посту, как у себя дома, и распорядок знали не хуже половины русских.

Охрана объекта, мать её. Один вахтёр у шлагбаума, ключи от оружейки в кармане у мужика, который ушёл обедать, и полсотни посторонних с круглосуточным доступом на территорию. За такое в моё время начальника службы безопасности увольняли в тот же день. Без выходного пособия.

В общем, от внезапного нападения город почти не защищён. А ведь все хорошо знали, как это случилось на Ситке: вроде бы мирные индейцы свободно зашли в крепость и внезапно набросились на наших. Вошли через проходную, со своими людьми внутри. Классика жанра, ни разу с девяносто третьего не подводила.

Решил поговорить с комендантом, как тут у них обстоят дела. За ужином Ларионов изложил своё видение положения на Якутате:

— Колоши совсем от рук отбились. Мы их кормим, — говорил он, отламывая хлеб. — Мы им железо даём, котлы, порядок поддерживаем. А они воруют, работать не идут, уходят без спросу, рыбу прячут. Гвоздей из запаса на прошлой неделе унесли полпуда… Цельных полпуда, Ваше сиятельство, а мне ведь их из Охотска везут! Драки завели, что ни неделя. И главное недовольство какое: русские, вишь, пришли и ихнего зверя бьют. Ихнего! Он что, помечен?

Чистая планёрка. Виноваты рынок, погода, поставщики и лично дикари. Присутствующие, как водится, ни при чём.

Он налил себе моего Дико-графского пунша и выпил, крепко крякнув.

— А по весне война будет. Это я вам, граф, точно говорю! Есть тут племена, которые с нами и разговаривать не хотят, и ждать они больше не станут. Помощи бы, ваше сиятельство!

— Помощь будет, — сказал я. — Весной приведу армию.

Сказал я это твёрдо и почти не соврал: армия у меня была обещана, только не Компанией и не в Петербурге. Ларионов приободрился так, что мне стало неудобно.

Утром «Елисавета» ушла, а я попросил Ларионова показать мне посты. И принялся по ходу дела задавать вопросы. Проще говоря, устроил мужику аудит.

Сколько людей способны держать ружьё? Ларионов сказал — все. Я попросил назвать поимённо, и вышло сильно меньше половины: кто болен, кто стар, кого нет на посту.

Кто стоит ночью? Караул. Где? У ворот. Один? Один! Ходит или сидит? Ларионов не знал.

Как подаётся тревога? Кричат. Кто кричит? Кто увидит. А если увидит тот, кто в лабазе за оградой?

Где порох? В погребе. Весь? Весь. Сколько нужно времени, чтобы втянуть людей и припас за ограду? Он посчитал вслух и остановился на середине.

К полудню я знал про этот пост больше, чем его начальник, и знание было из тех, что порождают скорбь. Люди разбросаны, службы не знают, караул формальный, оружие под замком в стороне от людей, сигнала нет. А держится всё на местных работниках, которых тут и в грош не ставят.

Затем попросил Мезенцева поговорить с людьми. Фрол с Дарьей пришли ко мне под вечер, вдвоём.

— Говорили с бабами, — сказала она. — И с работниками.

— И?

Фрол перечислил.

Двоих мужчин прошлой осенью держали на промысле полтора месяца и не заплатили ничем, кроме еды. Работа за харчи, без ведомости и без срока — знакомая схема, я такие видел на подмосковных стройках. Женщина из чугачей третий год живёт в посту, и родня её не может забрать: держат при алеутском промысловике, а он не отпускает. У другой летом отобрали улов — кодьякцы стали в устье своей заездкой, и рыбы на зиму не хватило. И гвозди, из-за которых Ларионов бранился за ужином, унесли те, кому за работу не заплатили железом.

— И ещё, — сказал Фрол и посмотрел на меня. — Это не один случай. Это тут так заведено.

— Все ваши так поступают?

— Нет, — сказала Дарья. — Не все. Но никого не наказали.

Беда. Охрана слабая, имущество, по местным меркам, богатое. Люди вокруг ненавидят хозяев и знают их распорядок. В девяносто третьем на такой объект заходили просто потому, что он стоял и сам просился. Богатый склад, дырявый забор и полсотни обиженных, знающих, где что лежит. Так объекты в другие руки и уходили — без стрельбы, за одну ночь.

И весенняя война, которой Ларионов ждал со стороны леса, показалась мне делом почти решённым. Пришлось жёстко встряхнуть Ларионова:

— Три вещи, Сергей Фёдорович. Первое: введите тревожный сигнал! Один на всех, днём и ночью, чтоб его слышали и в лабазах. Хоть колокол, хоть барабан, хоть выстрел по уговору — но один и всем известный. Второе: караул! Постоянный и вооружённый, обязательно с обходом, а не сидя у ворот. Третье: порох разделить и убрать от берега. Всё в одном погребе, под тропой, снаружи ограды — это не склад, а подарок колошам.

— Пороху у нас мало, — буркнул он.

— Тем более.

Он поморщился, но записал. Вид у него при этом был как у мужика, которому на планёрке зачитывают технику безопасности: слушаю, записываю, делать не буду.

Потом я велел вынести из амбара всё огнестрельное и разложить на снегу. Провозились час. Сорок с лишним стволов легли в ряд, и стало видно плачевное их состояние: кремни сработаны, замки не чищены, шомполов не хватает, а два ружья и вовсе оказались без замков — их держали в амбаре просто для счёта. Приписки, мать их! Что в ведомости сорок стволов, что в наличии сорок железяк — цифра-то сходится, а стрелять нечем.

Ларионов стоял над этим рядом и молчал.

— Кто из ваших умеет чистить замок? — спросил я.

Нашлось четверо.

— К вечеру пусть научат ещё десятерых.

А вот на припасе мы с ним поругались. Собак и юколу для берегового перехода он отпускал так, будто резал по живому: сначала долго считал, потом сказал, что без бумаги от правителя дать не может, потом — что даст, но половину.

Тут меня и прорвало.

— Сергей Фёдорович! Я Компании доверяю на четырнадцать тысяч, лично, из своего кармана, без записей на гербовой бумаге! А мне на копеечную юколу веры нет?

Кредит доверия, чёрт побери, работал строго в одну сторону. Он посмотрел на меня, потом на Фрола с его тетрадью, потом куда-то в стену — и распорядился выдать всё.

Потом был тяжёлый разговор.

— Сергей Фёдорович. Платите за труд! Не хотите деньгами — платите товаром, но бесплатно работать не заставляйте! Женщину, которую держат, отдайте родне.

Он вскинулся:

— Это уж мне решать, кого и как…

— Это вам решать, — согласился я. — А я скажу, как это считается с другой стороны. Каждый ваш промышленный, который взял чужую бабу и остался безнаказанным, приводит против вас двух новых воинов. Даже сам того не зная. Вы не порядок в посту навели, вы своими руками противнику войско набрали, и бесплатно.

— Так что же, им теперь кланяться?

— Не кланяться. Просто обращаться по-человечески!

Он не согласился, но пометил и это, и обещал разобрать хотя бы с женщиной.

На другой день пробили учебную тревогу.

Разумеется, ничего хорошего я и не ожидал, но получилась просто полная хрень, настоящий цирк на выезде. Более позорного зрелища я не видел со времен службы в армии, когда все напились тайно выставленной в каптерке брагой, а наутро приехал товарищ генерал и все с бодуна отправились на построение

Караульный ударил в подвешенный лемех, и полминуты его не понял никто. Потом побежали кто куда: половина к воротам, половина к лабазам. Бабы с детьми сбились посреди улицы, не зная, что делать. Амбар с оружием отпирали полчаса: ключ был у одного человека, и человек этот оказался на берегу.

Пожарные учения во всей красе. Сирена воет, народ неспешно выходит покурить, ответственный за эвакуацию в отпуске, огнетушитель просрочен с прошлого года. Разница только та, что там сгорит бумага, а тут вырежут баб с детьми.

Ларионов краснел и матерился, а толку — ноль! В конце концов, я не вытерпел:

— Сергей Фёдорович. Ваш пост готовят к резне. И готовят его не тлинкиты, а вы сами!

Он побледнел, потом побагровел.

— Ваше сиятельство, помилуйте! Они девять лет терпят. Девять лет!

— Терпели. Это не договор на десятый.

Он не нашёл, что ответить, и ушёл. В конце концов, вроде бы удалось навести порядок. Но через час, проходя мимо ворот, я увидел, как сменившийся караульный сел на бревно, привалился спиной к столбу и зевнул.

Ну конечно. Эффект от любого разноса держится ровно до конца рабочего дня.

Утром следующего дня ко мне подошёл Мезенцев и заявил, что если мы хотим добраться до Ситки, то надо прикупить нарты взамен брошенных на Медной, собак, провианта и нанять проводников. Я тут же приказал Тыгаку оповестить толкавшихся на торге индейцев, что готов щедро заплатить за необходимое:

— Беру нарты, собак, юколу, пеммикан. Нужны проводники — люди, знающие берег до самой Ситки. Плачу ромом!

Слово «ром» толмач мог бы и не переводить. Твёрдая валюта. Конвертируется мгновенно, без банка, без курса и без вопросов о происхождении средств.

К вечеру у ворот ждали продавцы из двух племён. Они стояли отдельными кучками, друг на друга не глядя. Тлинкиты держались как хозяева, которые делают одолжение. Чугачи вели себя проще, но торговались злее.

Чугачи — местное племя. Ростом невысокие, скуластые, кожа темнее меди на солнце, волосы чёрные, жёсткие и прямые, надо лбом подрезаны ровной чертой. У двоих старших в нижней губе были прорези, а в прорезях — вставленные плашки зелёного камня, из-за чего казалось, будто человек всё время что-то жуёт и вот-вот выплюнет. Пирсинг, мать его. У колошей такие штуки таскали только женщины, и возможно, поэтому тлинкиты смотрели на чугачей несколько свысока.

Еще их отличали странные, сплетённые из елового корня шляпы с раковинами по краю и с личинами на тулье: не то бобр, не то медведь, разобрать я так и не сумел. Поверх — парки из птичьих шкурок, пером внутрь, а на одном сверху накидка из чего-то полупрозрачного и жёлтого, сшитого узкими полосами.

— Камлея из кишок морского зверя, вашсиясь, — пояснил Фрол. — Дождь не берёт вовсе. Хороша вещь, жаль, стоит дорого!

Дресс-код, стало быть, тут тоже имелся, все, как у людей!

В итоге, вдоволь поторговавшись, я взял десяток собак, много юколы и двух проводников-чугачей, младшего и старшего, одного из тех, что, с зелёной плашкой в губе.

Затем, пока все не разошлись, я показал им куски медного колчедана, самородки меди и золотые корольки. Медь они узнали мгновенно. Один сказал, что такое приходит от людей из глубины материка, торговлей, и торговля старая. Второй начал было про места, которые принадлежат роду, но осёкся на середине.

Так осекается человек, которого при чужих спросили, где он берёт товар.

В общем, тут тоже были месторождения меди. Это радовало: поставки от атна вряд ли покрыли бы наши потребности, да и в любом случае не стоит класть все яйца в одну корзину. Так что уклончивость стариков я записал себе в актив. Молчат — значит, есть.

Потом я высыпал на ладонь золотые корольки. Реакция вышла не та, которой я ждал. Золото они узнали, но без всякого волнения. Старший взял один королёк, повертел, прикинул на вес и вернул с явным разочарованием. Ровно с таким лицом мне однажды вернули бракованный шуруп.

Я держал на ладони то, из-за чего через полвека люди с половины мира полезут через ледяные перевалы, бросая дома, семьи и работу. А старик отдавал мне это обратно, как ерунду какую-то.

Фрол выслушал и хмыкнул.

— Говорит: маленький. Из такого ничего не сделаешь. На подвеску не хватит, на нашивку жидко, а резать им нельзя — мягкое.

— Скажи: а если таких много?

— Говорит: помногу такого не попадается.

В общем, как я понял, золото тут тоже есть. Только оно не так интересно местным, как медь. Золото в основном лежит песком, мелкими крупинками, из которых ничего не сделаешь! А им нужна была вещь, которую носят напоказ.

Классическое непонимание. Им нужен готовый товар в витрине, а я им показываю деталь, из которой этот товар делают. Для них крупинка — мусор. Для меня — сырьё! Мне подойдёт и золотой песок!

— Спроси, где такое вообще попадается, — приказал я Мезенцеву.

Тут заговорил тот, что помоложе, и заговорил охотно, потому что рассказывал про никчёмное. Есть, сказал он, на косах тяжёлый чёрный песок, его наносит после большой воды. В нём иногда бывают жёлтые блёстки, вот вроде этих, только мельче. Никто его не берёт: из блёсток вещи не сделаешь.

Твою мать! Тяжёлый чёрный песок с жёлтыми блёстками, который наносит после паводка. Да это же шлих, золотоносная порода! Мне только что бесплатно, по доброте душевной и от полного равнодушия, выдали готовую геологоразведку. За которую в моё время платили бы бешеные деньги, да бы и в очереди постоять пришлось бы!

Фрол перевёл и посмотрел на меня.

— Ваше сиятельство, вы чего с лица изменились?

— Ничего. Спроси, где именно они находят такой песок.

Место назвали приблизительно: на юг, за две или три реки, где берег ровный и прибой сильный. Я тут же отправил Мезенцева за пробой. Её принесли к вечеру: несколько горстей мокрого, прихваченного морозом песка.

Степан посмотрел на просвет, растёр между пальцами и сказал:

— Проверить можно, вашсиясь. Только не сейчас: копать надо, а тут снег по колено и вода подо льдом. Вот летом бы!

Вот это уже был разговор. Тут, как оказалось, совсем неподалеку имеется золото. Конечно, пытаться мыть его зимой бессмысленно, слишком много дурной работы, а вот расспрашивать местных — можно и нужно. И спрашивать я буду в каждом селении по дороге.

На следующий день мы были готовы к выезду. Перед самым выходом Фрол, тревожно оглянувшись, произнёс:

— Ваше сиятельство! Тот тлинкит, что на ученье смотрел…

— Который?

— Который стоял в стороне и людей считал. Он и вчера при разговоре был, когда вы золото показывали. Стоял позади, за спинами.

— И что?

— Ушёл он. Ночью, на быстром каноэ, вдвоём с гребцом. И никто не знает куда.

Отчёт ушёл заказчику. Ночным курьером, с личной доставкой. Тогда я, разумеется, ничего такого не подумал.

— Мало ли у человека дел.

Фрол посмотрел на меня и промолчал.

Пошли десятеро. Я, Ефимка, Фрол, Тыгак, Прокоп. Трое промышленных: Митрий Овчинников, Кузьма Лапин и молчаливый Сидор. И двое чугачей, старший с зелёной плашкой в губе и молодой, которого он ни разу за всю дорогу не назвал по имени.

Взяли две байдарки. Везли их на нартах: при необходимости можно было бы провести разведку на воде. Попрощавшись с Ларионовым, пообещал ему привести весной отряд атна.

— Ваша задача — заготовить юколы и солонины для прокорма.

Тот начал было спорить, что негде взять, но я был непреклонен.

— Если вы на два дня в неделю вместо добычи калана бросите людей на добычу нерестовой сельди, всё у вас будет в достатке! Сделайте ямы со льдом для хранения, а соль я ещё привезу.

На этом расстались, и мой караван отправился в путь. Чугач вёл, показывая, где лёд держит, где под снегом промоина, а в каком месте можно срезать.

Вскоре появилось чугачское селение. Нас приняли спокойно: ночлег в сарае, ром сменяли на рыбу для собак и три каланьи шкуры. Меди тут не было, а про золотой песок сказали то же, что в Ново-Российске: бывает, никому не нужен.

А потом хозяин, наливая мне варева, вежливо спросил через Тыгака, правда ли, что я тот русский граф, который у Ларионова людей учил бегать по тревоге.

Я сказал, что так и есть. Он кивнул и больше ничего не спросил. И мне это страшно не понравилось.

Второе селение нас ночевать не оставило.

Приняли, торговали, взяли товар — а на ночь выпроводили, вежливо и глухо: тесно, дескать. Места было полно. Отказ без объяснения причин, зато безупречно вежливый. Так отказывают, когда решение принято не здесь и не сейчас.

Старший чугач вышел на берег, постоял и вернулся.

— Каноэ, — сказал он через Тыгака. — Вчера лежало. Утром нет.

— Ну и что?

— Дым, — сказал Тыгак и показал подбородком на дальний берег, где над мысом стояло два дымка, слишком ровных для костров и слишком одинаковых.

Чугач добавил ещё что-то, и Тыгак перевёл коротко:

— Он говорит: уходить.

Мы ушли. К вечеру Тыгак присел на снегу и позвал меня. Следы шли параллельно нашим, шагах в двухстах выше по склону. Не прятались особо: тропа известная. У ручья следы спустились к воде и кончились.

— Сели в лодку, — сказал Тыгак.

Наружка. Идут параллельным курсом, дистанцию держат, светиться не боятся — знают, что мы никуда не денемся.

Стало отчётливо ясно, что нас кто-то пасёт. Понятное дело! Богатый караван, малая охрана — присматриваются, прикидывают, не согласимся ли мы сами что-нибудь продать подешевле. А может, и что похуже.

Посовещавшись с Мезенцевым, принял меры. Выслал вперёд на полверсты разведчика, ружья решили держать заряженными и всегда под рукой. Один человек всё время смотрит назад, меняясь каждый час. Остановки стали делать короче, костров днём решили не жечь.

Люди выполняли всё без разговоров, а Прокоп, увязывая нарты, сказал в пространство, что собаки нынче нервные.

На следующий день нам пришлось преодолевать участок открытой воды. Мыс уходил в воду обрывом, и мы четыре часа грузили всё в лодки, перевозили, вытаскивали и разгружали обратно по нартам. Переезд без грузчиков, только вместо квартиры — обледенелый мыс, а вместо лифта его отсутствие.

Но мы это сделали. Груз лежал внизу, лодки на воде, собаки в упряжи, и Кузьма Лапин, отдышавшись, сказал, что вот теперь бы бани.

Митрий ответил, что бани не будет, а будет юкола. Кто-то засмеялся. Я стоял и смотрел, как Ефимка выпутывает из постромок вожака — того самого кобеля, который на погрузке в Ново-Российске опрокинул его в снег и потом всю дорогу вёл в упряжке лучше остальных.

Первая стрела вошла Чернышу под лопатку.

Черныш взвизгнул, страшно, почти вдвое изогнулся, пытаясь дотянуться зубами до черенка стрелы. А через полсекунды что-то с сухим стуком воткнулось в борт нарты в двух ладонях от моей руки, и вот тогда дошло.

Двадцать лет назад по личному времени в меня стреляли из проезжающего джипа. Ощущение оказалось точно такое же: сначала звук выстрелов, крошка стекла летит в лицо, и только потом мысль о том, что это — в тебя. Тогда я сидел в машине, а теперь стоял на голом льду, посреди белоснежной равнины, весь на виду, как мишень в тире.

— Ложись! Нарту вали!

Мы навалились втроём, и гружёная нарта пошла набок медленно, тяжело, как пьяный. Кто-то ещё толкал сзади. Полозья задрались, мешки съехали, и мы попадали за неё — низко, лицом в снег.

Стрелы летели откуда-то с верхушки ледяного гребня, находившегося шагах в сорока, может, в пятидесяти. Ближе, чем хотелось бы. С такого расстояния лук бьёт не хуже ружья, а перезаряжается он намного быстрее.

Сердце колотилось так, что отдавало в горло. Ровно как на стрелке в девяносто третьем, когда из «мерседеса» напротив вышли четверо, и стало ясно, что разговора не будет. Тело помнило это состояние лучше головы: руки уже работали, когда голова ещё догоняла.

Ефимка пополз к Чернышу.

— Назад! — я поймал его за шиворот и дёрнул обратно, к нарте. — Убьют — кто собак поведёт?

Что он, я не расслышал. Слева ударило ружьё, снег между нартами вспух серой пылью, и стало ясно, что у них там не только луки.

Сколько их, откуда бьют, кто главный — хрен знает. Ты видишь белую стену льда, слышишь щелчки и стук, и всё. Ни строя, ни лиц, ни счёта. Понятно только направление, оттуда ведётся стрельба.

Митрий выставил ствол поверх нарты, выстрелил и тут же нырнул обратно. За ним, с другого края, ударил Кузьма. Тыгак что-то прокричал по-своему в сторону гребня — судя по интонации, ничего доброго.

Над гребнем поднялся человек, прицеливаясь из ружья. Штуцер у меня уже был изготовлен, поэтому, быстро прицелившись чуть ниже ключицы, я выстрелил.

Отдача толкнула в плечо, дым закрыл всё на несколько мгновений, а когда ветер утянул его вбок, на гребне никого не было. Но стрелять не перестали, наоборот: стрелы застучали чаще, злее, одна из них прошла над самой нартой, взбив снег в трёх шагах позади.

Они не отступали. Ждали, когда мы побежим по чистому льду, чтобы расстрелять в спины. И шанс у них был, ещё немного — и кто-нибудь из нас точно не выдержал бы.

— Митрий, Кузьма! По очереди, не частите — пусть смотрят на вас! Прокоп, распутывай! Ефимка, собак в постромки! А я пойду, посмотрю на них поближе!

Я сунул разряженный штуцер Фролу и забрал у него мушкетон.

— Ваше сиятельство, куда⁈

— Давай, делай что сказано — приказал я и полез за торос.

Ледяные глыбы стояли тесно, как гаражи в старом дворе: узкие проходы, тупики, острые углы, за которыми ни черта не было видно. Я шёл вправо, пригнувшись, потом на четвереньках, потом — пополз на животе. Снег набивался в рукава и за ворот, мушкетон страшно стеснял движения и цеплялся за препятствия. Пар от дыхания бил в лицо и демаскировал, поэтому я старался дышать вниз, в снег.

Лёд прикрывал меня от них, но он же прятал и их от меня, что это было хуже всего: я не понимал, где выйду. Может, им за спину, а может — и прямо им под ноги, с парой заряженных стволом. Выстрелю — и останусь с пустыми руками.

Я полз, прикидывал пройденное расстояние, и с каждым десятком шагов становилось всё страшнее. Потому что там, у нарты, надо было просто лежать и стрелять. А здесь — я пёр на них, как берсеркер.

Проход между двумя глыбами вывел меня в разлом, и я, наконец, увидел их спины. Двое находились шагах в пятнадцати, боком ко мне, укрываясь за наплывом. Один держал в руках натянутый лук, другой сидел на корточках, и оба смотрели в сторону нашей нарты, никто из них не ожидал атаки с другого направления.

Мушкетон в упор — это как обрез. Тщательно целиться не требуется, достаточно просто направить ствол в их сторону.

Я поднялся, нажал на спуск, и рявкнуло так, что заложило уши. Ближнего отбросило на лёд, второй дёрнулся, повернул ко мне лицо — молодое, безбородое, с открытым ртом, — и потянулся за чем-то у пояса.

Мгновенно вырвав из-за кушака Лепаж, я выстрелил, не вставая в позицию, от бедра, шагов с шести. Он сел, и завалился набок.

Всё! Два ствола на руках, и оба пустые. У меня оставались только нож, шомпол и обаяние.

И вот тут они поплыли. Я видел такое на разборках: пока сзади тихо, толпа стоит стеной, но стоит хлопнуть за спиной — и остаётся куча одиночек, разбегающихся в разные стороны. Этим хватило пары выстрелов с той стороны, где противника не должно было быть вовсе! Кто-то заорал длинно, на одной ноте, и они посыпались из-за гребня вниз, куда-то к берегу.

Никто из них не и мысли не допустил, что к ним в тыл забрался один-единственный отморозок, бежали они от примерещившейся толпы невесть откуда взявшихся врагов.

По уму мне стоило обыскать убитых, взять их ружья. Но времени не было — сзади уже появились еще несколько нарт преследователей. Поэтому, не тратя времени на убитых, я бросился назад. Единственное, что успел понять: мы завалили четверых, и они теперь истекали кровью рядом с бесившимися от выстрелов и запаха крови собаками. Наста под ними уже не было — лишь тёмное, расползающееся, дымящееся на морозе пятно.

К своим я вернулся бегом. Меня потряхивало — не от страха, тот уже закончился, а от того, что приходит после стычки и называется забавным словечком «отходняк». Ефимка уже выпутал Черныша и валил его на груз, поверх мешков, Прокоп орал на собак, а Кузьма хлопнул меня по спине так, что я чуть не уселся на пятую точку.

Мы победили. Не окончательно, всего секунд на пять. Старший чугач уже перестал улыбаться и показал рукой за дальнее ледяное поле.

Оттуда шли нарты. Одна, вторая, третья — и ещё, за ними, чёрными точками. На каждой стояли люди. То, что мы разогнали, было передовой группой. Резерв подъезжал прямо сейчас!

— Гони! — заорал я. — Всё бросай, гони!

И мы погнали, а сзади, из-за гребня, уже кричали своим уцелевшие враги.

Началась погоня. Долгий, изматывающий марафон по глубокому снегу, покрытому толстой коркой наста.

Две нарты тащили на себе обмёрзшие байдарки, ловившие каждый порыв ветра как парус. Третья везла припас и Черныша. Собаки уже хрипели, запасных мы поставили всех до единой, и всё равно на любом подъёме люди спрыгивали и толкали полозья руками.

Сзади нас нагоняли свежие упряжки, идущие налегке.

Старший чугач обернулся, посмотрел назад, потом на меня, на байдарки… и ничего не сказал. Ему и не надо было. Без слов было понятно — лодки нас задерживают. Но, черт возьми, как без них преодолевать разломы во льду?

Байдарки я сохранял до последнего. Без них берег переставал быть дорогой: любая полынья, любой обрыв в воду — и ты встанешь. С ними можно было обойти, что угодно.

Но через пару верст стало окончательно ясно, что выбора у нас нет.

— Стой! Режь крепления!

Мы навалились втроём и сбросили первую байдарку в снег — она ухнула боком, обиженно хрустнув обшивкой. Вторую свалили следом. Кузьма выхватил из-под неё мешок, я рявкнул на него, чтобы бросил, и он послушался.

С лодок взяли только оружие, порох, юколу, шкуры и мешочек с образцами. Всё прочее осталось лежать в снегу рядом с ними — большой, хорошо заметный памятник нашей поспешности.

Разгруженные нарты пошли легче. Собаки почуяли облегчение и прибавили.

Сидя в нарте, Фрол с Митрием кое-как зарядили мне штуцер и мушкетон, а затем и свои ружья. Пальцы на морозе не гнулись, порох просыпался мимо, Митрий шипел сквозь зубы. Лепаж остался пустым — на него уже не хватило ни рук, ни времени.

И тут я увидел торосы, они шли поперёк нашего следа длинной грядой, высокие, с провалами и щелями, — и след наш проходил вдоль них, как коридор мимо открытых дверей.

— Все вперёд! — крикнул я. — Не останавливаться, идём, как шли! Прокоп, лёгкую нарту мне и четырёх собак. И все оружие, что заряжено.

Фрол тут же понял, о чем речь.

— Ваше сиятельство, я с вами останусь!

— Пошёл вон.

— Ваше сия…

— Я сказал: пошёл! — Я взял его за отворот и придвинул к себе. — Я вас сюда завёл, я и хвост прикрою. Ещё слово — и пойдёшь пешком.

Он посмотрел на меня мгновение, повернулся и пошёл к нартам. Прокоп отвёл мою упряжку за дальний гребень, привязали вернулся. Но я погнал его следом за остальными — а он ещё оглядывался, зараза, пока не скрылся.

И стало тихо. И в этой тишине ко мне приближались нарты с преследователями. Одна, две… четыре… шесть… восемь.

Стало как-то не по себе. Пока рядом с тобой люди, ты ими командуешь, и на это уходят все мысли и переживания. А вот один, в щели между двумя ледяными глыбами, ты внезапно очень подробно понимаешь, что будет, если враги пойдут не по следу, а возьмут, к примеру, чуть правее… Никто же не прикроет! Да никто даже не узнает, как именно ты погиб!

Ладно, это все пустое. Ставки сделаны, пойнтер тянет карту. Остается надеяться на ловкость рук и крап, а в данном случае — на верность глаза и твердость руки молодого графа. И на мой собственный опыт.

Я лёг, положил штуцер на выступ и стал направлять выдох вниз.

Они шли быстро. Передний остановился, наклонился, рассматривая след, и что-то крикнул назад. Я подпустил их на полсотни шагов, прицелился из мушкетона и выжал спуск.

Выстрел разорвал тишину, у меня заложило уши. Переднего тлинкита развернуло и уронило лицом в снег. Второй, сидевший на нартах, схватил ружье.

В него я стрелял из ружья Прокопа. Попал, пуля опрокинула его навзничь. Мгновение, и я схватил новое заряженное ружье. Вторая нарта уже подъезжала к первой, каюр что-то возбужденно кричал. Мой выстрел выбросил его на снег.

После этого выстрела вся толпа тлинклитов легла разом, как подкошенная. Они начали крутить головами, пытаясь понять, сколько нас.

Взяв напоследок свой штуцер, приложился к оптике прицела. С такого расстояния в раструбе подзорной трубы все казалось просто огромным. Поймав в перекрестье голову недоуменно оглядывавшегося тлинкита, плавно нажал на спуск.

Грохот выстрела, и дым, помешавший разглядеть результаты. Когда он рассеялся, стало ясно, что пуля попала ему прямо в лоб. Это произвело впечатление. Попасть в голову с пятидесяти шагов — это немыслимая меткость. Тлинкиты в ужасе завыли.

Пора было делать ноги. Собрав ружья в охапку, я скатился по обратному скату тороса, добежал до нарты, выдернул кол и заорал на собак. Лёгкая упряжка взяла с места так, что меня чуть не сбросило. Своих я догнал верст через пять.

Меня увидели, и весь караван завопил разом — Кузьма орал что-то невнятное и махал шапкой, Митрий смеялся, Ефимка подпрыгивал у нарты. Даже старший чугач оскалился. Фрол не сказал ни слова, но лицо у него было такое, что я всё понял.

Сработало. Я положил их на лёд, и выиграли для нас время. Я стоял на полозьях, орал на собак и в эту минуту был совершенно счастлив.

Через полчаса Сидор, который шёл замыкающим и смотрел назад, окликнул меня и молча показал рукой. Далеко, у самой кромки берега, снова двигались чёрные точки. К сожалению, их число только выросло, похоже, к погоне присоединились новые участники.

Погоня продолжалась. Несмотря на имевшиеся у нас запасные упряжки, собаки выбивались из сил. Участки рыхлого снега, в котором маламуты тонули по шею, сменялись полосами с твердым настом, проваливаясь в который, собаки резали лапы, оставляя на снегу вишневые капли.

К концу дня это стало сказываться. Сначала стала припадать левая передняя в упряжке Прокопа, потом села вторая, и её пришлось отцепить и пустить бежать сбоку. В результате скоро заменять уставших собак стало попросту не на некого.

Мы делали, что могли. Облегчая собакам груз, люди по очереди спрыгивали и бежали рядом с нартами. Ефимка держался за баран и хрипел, Кузьма кашлял на ходу так, что я боялся, как бы он не свалился. Черныш лежал на грузе, замотанный в шкуру, и тонко стонал.

А сзади нас настигали свежие упряжки. Их вели люди, которые знали тут каждую складку берега: они то пропадали за мысом, то вдруг оказывались ближе, чем полчаса назад. Пару раз по нам стреляли. С такого расстояния попасть можно было при великом везении, но они особо на это и не рассчитывали, стрельба велась, чтобы давить нам на психику.

Солнце скрылось за тучами, и видимость ухудшилась. Чуть погодя пошёл мелкий колючий снег. И тут старший чугач ткнул рукой на юго-запад.

На нас надвигалась белая стена, она поднималась от воды и росла, съедая небо, — не туча даже, а именно стена, ровная, без верха и без краёв. И весь берег перед ней уже курился позёмкой.

Чугач сказал через Тыгака коротко: скоро не будет ни берега, ни следа. Час, может, меньше. А ведь это наш шанс, в пурге мы можем попытаться стряхнуть с себя погоню!

— Скажи ему: свернём, когда я скажу.

Мы шли прямо. Ветер бил в левую щёку всё сильнее, снег пошёл гуще, потом ещё гуще, и было всё труднее разглядеть берег справа. Я оглядывался: чёрные точки сзади ещё были видны. Значит, и мы им ещё видны. Идем, как шли.

Когда снег повалил так, что передняя нарта стала силуэтом, а мы вышли на твердый наст, где следы и так-то почти не видны, а с быстро засыпающим все снегом стали и вовсе неразличимы, я понял, что время пришло.

— Поворот! След в след! Ни один в сторону!

Три нарты одна за другой вошли в устье, точно по колее передней. Я шёл последним и смотрел, что остаётся позади. Зрелище успокаивало: ветер вылизывал колею быстрее, чем мы её нарезали.

Крики преследователей ещё какое-то время слышались слева, оттуда, куда мы шли раньше. Потом стали глуше. Потом их не стало. Мы оторвались!

Ровно через десять минут пришло время расплаты. Белая мгла наваливалась на нас мощным катком. Только что были берег, склон, тёмный кустарник, торосы и небо — и вот нет ничего: ни верха, ни низа, ни расстояния. Идёшь и не понимаешь, поднимаешься ты или спускаешься, потому что глазу не за что зацепиться. Не видно ни передней, ни задней нарты. Впереди белое. Под ногами белое. Белая муть окутала нас со всех сторон.

И тишина, которой не бывает. Ветер ревёт, а тишина стоит — своя, отдельная, за этим рёвом. Это, я вам скажу, самое поганое ощущение из всех, что я знал. В Пномпене меня хотели убить конкретные люди по конкретной причине, и это было почти уютно. Здесь убивать никто не собирался. Здесь было просто всё равно.

Север не злится. Ему на тебя наплевать. Он выморозит и тебя, и того, кто за тобой гонится, и никакой разницы между вами не заметит.

Собаки сбились. Передняя упряжка ушла куда-то влево, и Прокоп нашёл её на голос. Полозья вязли в свежем снегу по самый настил. Люди замолчали, слов всё равно не слышно, а дыхание надо беречь.

Старший чугач подошёл ко мне вплотную, чтобы кричать в ухо. Тыгак кричал следом:

— Говорит: стоять. Ещё час так — уйдём на дурной лёд. Или людей растеряем.

Каждая остановка сейчас была подарком тем, кто сзади. Я стоял и очень хорошо это понимал.

— Хорошо, делаем стоянку!

Нанос нашли шагах в тридцати — плотный ветровой надув у обрыва берега. Митрий с Кузьмой резали снег лопатами и ножами, я и Сидор оттаскивали кирпичи, остальные ставили нарты полукругом с наветренной стороны. Никакого правильного иглу мы, конечно, не построили. Вышла кривая низкая стена, к ней притулилось логово, сверху шесты, шкуры и полог, и всё это надо было ещё придавить снегом, чтобы не сорвало.

Собак уложили с подветренной стороны, они тут же свернулись в комок, прижавшись друг к другу, и позволили снегу себя занести. Черныша мы втащили внутрь.

Легли вповалку, вплотную, упираясь ногами в чужие бока — как в плацкарте на верхней боковой полке, только холоднее и без чая. Жирница коптила в углублении, но тепла от неё не ощущалось. Вход то и дело заметало, и трижды кто-то из нас разгребал его руками.

Погони не было, и быть не могло: в такую ночь никто никого не ищет. Я слушал, как трещит снег над головой, как воет наверху, как рядом дышат девять человек и одна собака. И вот тут меня начало трясти — крупно, стыдно, всем телом, как это всегда и приходит: не в бою, а часов через восемь после.

Полежал, стиснув зубы, пока не отпустило.

Поутру, когда метель стихла, нам пришлось откапываться, иначе и не скажешь! Люди выбирались из-под снега, отряхивались, отфыркивались и ржали друг над другом. Кузьма вылез с сугробом на голове и был торжественно объявлен белым медведем. Прокоп откапывал собак — те выходили одна за другой, встряхивались и немедленно начинали драться, что означало полное благополучие. Черныш поднял голову и хватил снегу.

Подведём промежуточные итоги! Выжили все, обмороженных нет, простывших, по крайней мере, пока — тоже не видать! Оружие цело. И, главное, вокруг нас лежало ровное белое поле на котором не видно ни единого следа, ни нашего, ни чужого. Снега за ночь навалило столько, что вчерашний день как будто стёрли.

Часа через два мы вышли к проливу. Был он широк, и вдали, за серой водой и белым льдом, поднималась земля — с горами, с лесом, с длинной береговой линией, уходящей на юг.

Чугач сказал слово. Тыгак перевёл:

— Хунаа. Земля и селение. Там живут.

Фрол уже разворачивал карту, придерживая её от ветра.

— Это, ваше сиятельство, у нас именуется остров Чичагова.

Я смотрел на этот остров и потихоньку привязывался по месту.

Пролив скован льдом от берега и от берега — а посередине, где шло течение, тянулась тёмная полоса открытой воды. Ровная, широкая, дымящаяся на морозе. Не перепрыгнуть, не намостить, собак не провести.

Переправиться через неё можно только на лодке, а их не было — бросили, уходя от погони. Это помогло нам спастись, но теперь аукалось. Без просрочки и без скидок.

Мы двигались вдоль пролива весь день, отыскивая возможность переправиться, но не нашли ни черта. Лёд у берега держал людей и нарты, но метров через двести обрывался в ту самую дымящуюся полосу. Сужения не было. Заберега не было. Брошенной лодки, на которую я, что уж скрывать, всё-таки надеялся, не было тоже.

Снега навалило по колено, нарты вязли, собаки шли шагом. Юколы оставалось на два дня, если кормить всех. Или на четыре, если кормить только собак, — а без собак мы тут вообще никто.

К вечеру второго перехода Сидор, шедший впереди, лёг в снег и махнул рукой. За мысом, на галечной косе, стояли вытащенные носами на берег три большие тлинкитские баты. Возле них ходили люди — человек шесть или семь, в парках и камлеях, безо всякой парадной справы. Двое возились с укладкой, один правил весло, остальные грузили какие-то тюки.

Я лёг рядом с Сидором и наблюдал. Лодки были хорошие, вместительные. В такие войдут люди, собаки и разобранные нарты — за два рейса перевезём всё.

И их меньше, чем нас, хоть и достаточно, чтобы кто-то один сел в бату и ушёл предупредить ближайшее селение. А после трёх суток, когда по нашему следу шли люди с ружьями и луками, в добрых соседей мне верилось примерно так же, как в честного таможенника.

Я подозвал своих.

— Обходим по берегу. Митрий и Кузьма — вон за тот камень, вправо. Сидор с Прокопом левее, к воде, отрезаете лодки. Бьём по моему выстрелу. Лодки не портить.

Никто не спросил зачем. Фрол дёрнул щекой, но промолчал.

Объяснять я и не собирался. Нам были нужны лодки, а лодки были у них. В девяносто пятом на такое приходилось идти время от времени, и назывались это тогда не убийством, а «решением вопроса» — и, честно сказать, поводы бывали куда мельче.

Мы обошли косу понизу, за грядой валунов. Я лёг за камень, положил штуцер и стал смотреть в прицел. Считать людей в прицеле — дело знакомое. Так же считаешь стволы у тех, кто вышел из машин напротив: сколько их, кто старший, кто дёрнется первым. Старшего я определил сразу — плечистый, у средней баты, что-то показывал остальным.

Теперь всё внимание на него. Старший повернулся, чтобы крикнуть кому-то за спину, и его лицо заняло целиком. Шагах в шестидесяти, видно ясно, как на ладони.

Лицо молодое, скуластое, с белым старым шрамом через бровь. Я знал его!. Зимой оно стояло передо мной у торгового двора в Ново-Архангельске, в толпе, которая никак не могла набрать шкур на бочку.

Кетль! Тот парень, которому я прострелил нагрудник! Палец остановился на спуске. Я лежал и разглядывал его ещё секунды две-три, а потом опустил штуцер.

— Отставить! — гаркнул я так, что на косе замерли все разом. — Никому не стрелять!

И, поднимаясь из-за камня в полный рост, заорал уже вниз, на берег:

— Кетль! Кетль, чтоб тебя!

Нас увидели. Парень дёрнулся, схватился было за копьё — и застыл. Всмотрелся. Потом медленно, очень медленно поднял обе руки ладонями вперёд и крикнул что-то длинное, в котором я разобрал только «граф».

Мои люди всё ещё держали их на мушке. Потом Кузьма опустил ружьё и начал ржать. За ним Митрий. Потом Ефимка, а дальше уже все, включая обоих чугачей, которые вообще ничего не поняли, но охотно присоединились, ощущая общее облегчение.

Фрол сошёл на косу первым и заговорил с ними — за зиму он нахватался колошского так, что понимал через слово, а через два и отвечал. Получилось вот что. Кетль со своими возвращался домой, в Хунаа: их дома там, на острове, а открытая вода для бат не препятствие, а дорога. Сюда они пришли за плавником, а теперь ждали воду поспокойнее.

Про то, что за нами трое суток шла погоня, Кетль не знал, а услышав, перестал улыбаться, коротко переговорил со своими и показал на воду: грузиться, сейчас.

Дальше был час честной, злой работы. Нарты разобрали и уложили поперёк бортов. Собак распределили по трём батам, чтобы не подрались. Черныша Ефимка держал на руках всю переправу и не отдал никому. Вода в проливе шла тёмная, тяжёлая, с ленивыми водоворотами, и я старался на неё не смотреть.

На той стороне нас уже встречали. Люди сбегали к воде, тащили лодки на гальку, кричали, разбирали груз. Кетль что-то объяснял пожилому человеку, показывая на меня.

А у ближних домов, под низким навесом, лежали на боку бочки. Мои. Со знакомыми клеймами по днищу и железными обручами.

Я насчитал шесть. Три пустые, брошены, как попало. Три стояли отдельно, укрытые, целые.

Дом Кетля я по привычке чуть было не назвал бараборой — так наши зовут всякое туземное жильё. А зря! Это был настоящий дом. Из толстых тёсаных досок, шагов двадцать в длину, слегка врытый в землю, с низким входом, в который пришлось нырять, согнувшись.

Внутри, посередине большого помещения горел очаг, дым уходил в щель под кровлей, и в этом дыму плавали закопчённые до черноты балки. По стенам шли помосты и лежанки, под ними стояли резные короба и сундуки, сверху висели связки сушёной рыбы. На столбах, на утвари, на одежде — везде повторялись одни и те же знаки: птица, зверь, что-то ещё, чего я не разобрал.

Людей было много. Несколько семей под одной крышей, общий очаг, дети под ногами, бабы у огня, старики на лучших местах. Коммуналка на сорок душ, только вместо обоев — резьба по кедру.

Нас раздели, разули и посадили к огню. Вот это было настоящее счастье. Не еда даже — тепло. Я сидел, чувствовал, как оттаивают ступни, и понимал, что последние трое суток тело у меня было чужое, деревянное, и лишь сейчас начинает становиться моим. Мокрые парки развесили на шестах, от них повалил пар. Собак пустили под навес, накормили и оставили в покое; Черныша баба Кетля осмотрела, поцокала языком, что-то пробурчала и залепила рану чем-то жирным и вонючим. Что характерно, пёс стерпел и даже не зарычал.

Мои спутники оттаивали на глазах. Кузьма первым делом полез к горшкам, Митрий заснул сидя, Ефимка вертел головой и разглядывал столбы, а Прокоп немедленно нашёл общий язык с местными собачниками — безо всякого толмача, на пальцах и на матерных междометиях, понятных, судя по всему, уже и здешним аборигенам.

Кормили нас много и разнообразно. Печёная рыба, варёная рыба, сушёная рыба. Мясо. Жир в плошках, куда всё это макали. Сушёные ягоды, сладкие до оскомины, — после юколы они шли как пирожные.

Дорожный остаток рома я отдал хозяевам. Его было немного — фляга да початый бочонок, — и я нарочно передал всё Кетлю в руки, при всех, чтобы он сам решал. Он и решил: разлил старшим и тем троим, кто вёл баты через воду. Вышло по глотку, зато с толком. Молодые смотрели с завистью, старики — с уважением, а меня в этом доме окончательно записали в люди, которые понимают, как надо.

Под навесом у стены стояли наши бочки. Я разглядел их днём при погрузке: три пустые, брошенные как попало, и три целые, укрытые от снега рогожей и приваленные плавником. Я уважительно поднял бровь. Чего бы ни опасался Баранов, род Кетля не спешил всё пропить, расходуя ром потихоньку.

К вечеру дом гудел. Я травил истории через Фрола — про кита, про испанца в Калифорнии, про то, как в Петербурге государь ездит в санях без охраны, — и врал, конечно, немилосердно, а Фрол переводил, местами добавляя от себя. Смеялись. Хорошо смеялись, по-настоящему.

Вот тогда я и вытащил мешочек.

— Спроси, — сказал я Фролу и высыпал на ладонь корольки.

Разговор не оборвался, но стал тише. Кетль взял один, поднёс к огню, повертел. Передал соседу, тот — дальше. Корольки обошли круг стариков и вернулись ко мне.

Рядом лёг кусок руды, притащенный мной с Медной — тяжёлый, пёстрый, с красноватыми и синими отсветами на изломе.

— Спроси прямо: видели такое в своей земле? Не в торговле, не привозное — у себя.

Фрол спрашивал долго, потом ещё раз, потом переспросил старшего у очага. Тот отвечал коротко.

— Не знают, ваше сиятельство, — сказал Фрол. — Кетль говорит: такой камень красивый, но на нож не годится. Про такое место не слышал. Старик говорит: медный камень видел у людей с материка, тот приходит торговлей, но другой.

— А в скалах? В ручьях? Пусть подумают.

Подумали. Поговорили между собой — я по лицам видел, что говорят честно, без хитрости: перебирают, вспоминают, спорят. Один назвал какое-то место, другой махнул рукой.

— Говорят, нет такого. И тот камешек, что он видел, чуть другой.

Они даже сыскали и показали мне кусок колчедана, игрушку для детишек. И правда, отличался. Я предположил, что это чистый медный колчедан, без примеси железа. На всякий случай выменял на серебряный гривенник. Поменялись охотно, но это была именно мена. В монетке видели не средство платежа, а редкую безделушку, которую можно нашить на одежду или вплести в волосы.

На Ситке покажу нашим «медных дел мастерам», пусть оценят. Да и лишний образец не помешает.

Я сидел у огня в тепле и сытости, среди людей, которые двое суток назад были мишенями в моём прицеле, а сегодня кормили меня рыбой, — и разведка моя опять упёрлась в пустоту. Ни меди, ни золота, ни зацепки.

Давить я не стал. Люди приняли меня как гостя. Они не обязаны знать, что лежит у них под ногами.

Утром чугачи сказали, что дальше надо идти к Ши-Атике. Фрол перевёл название и добавил своё:

— Это, Ваше сиятельство, земля Ситки. Ново-Архангельск наш там.

Я прикинул путь по берегу и уже видел эти нарты, и снег по колено, и собак, которым это всё поперёк горла, — но тут вмешался Кетль.

Через Фрола он объяснил просто: зачем по снегу? Загрузим людей, собак, нарты и мешки в баты, пройдём вдоль островного берега — вода своя, знакомая, — и высадим там, где идти будет удобно. Два дня против шести.

Спорить не хотелось. Действительно, по воде быстрее и надежнее — по крайней мере, когда нет шторма.

Грузились у скалы, к которой удобно подходили лодки. Таскали разобранные нарты, мешки, упирающихся собак; я стоял выше по камням и следил, чтобы ничего не забыли — за трое суток мы уже дважды бросали вещи, и третьего раза мне не хотелось.

И тут из-за гор впервые за несколько дней показалось солнце.

Низкое, зимнее, слепящее. Оно легло вдоль пролива длинным жёлтым лучом, и скала передо мной вдруг перестала быть серой.

По свежему сколу, там, где недавно отвалился пласт, шла белая полоса кварца. И в ней что-то горело. «Слюда!» — подумал я сначала. Её тут полно, блестит на любом камне. Я подошёл ближе и присел на корточки. Нет, это не слюда, та даёт мелкие плоские блёстки, рассыпанные по всей породе, и они белесые, стеклянные.

Может быть, медь? Я уже насмотрелся на её руды и знал, как они могут играть. Но нет, не видно ни присущей зелени, ни красноты, ни радужной побежалости.

В белом кварце лежала рваная жёлтая нить. Толщиной в конский волос, местами шире, с маленькими лепестками, будто вдавленными в камень. Мягкий, густой, тяжёлый цвет, который ни с чем не спутаешь, если хоть раз видел его вот так, вблизи. Луч сдвинулся, и по камню поползла тень. Я продолжал смотреть. На солнце снова сверкнула тонкая жёлтая нить.

Золото. Жильное золото!

— Фрол, давай сюда топор! — не веря своим глазам, сдавленно просипел я.

Недоумевающий Мезенцев вручил мне походный топорик. С третьего удара я отбил обухом кусок кварца ладони в две, и на свежем изломе опять блеснуло — та же рваная нить, только теперь она лежала у меня в руке.

Взять образец, запомнить место, идти грузиться. Именно так я запланировал. Через минуту оказалось, что белая полоса уходит вправо и вверх, под наклоном… и надо же понять, докуда она тянется, верно?

Через четверть часа я стоял на карнизе саженях в трёх над галькой и долбил обухом по камню. Ещё через полчаса слез, обошёл скалу понизу и нашёл второй выход кварца — шире первого.

«Ещё один, и всё!» Так говорит каждый, кто не собирался напиваться.

Золото попадалось не везде. В одном сколе густо, в трёх подряд пусто, потом опять густо. Как в покере, когда пошла карта: ты уже знаешь, что пора вставать из-за стола, но следующая сдача же может быть лучше. И следующая. И «ещё одна, последняя»!

Я всегда считал «золотую лихорадку» болезнью идиотов. Немытые мужики с лотками, бросившие дом ради тени надежды, которая, к тому же, сбывается ох как нечасто. В казино я насмотрелся на людей этого сорта: человек заходит на полчаса, а выходит через сутки без часов и без штанов! Причём, что характерно, всю дорогу он совершенно уверен, что полностью контролирует ситуацию. Умный, полагал я, зарабатывает не на золоте, а на дураках, которые за ним побегут.

В теории всё выглядело разумно и здраво, вот только сейчас «умница-разумница» сам ползал по обледенелому камню на карачках, обдирая пальцы к чёртовой матери, и всё никак не мог остановиться.

Сначала за мной пришёл гребец Кетля. Постоял, показал на воду и сказал что-то короткое.

— Иду, иду! — крикнул я. — Последний, и всё!

Он ушёл, а я повернулся к скале и увидел новый излом.

В следующий раз Кетль явился сам. Встал шагах в пяти и молчал, но так, что лучше бы уж ругался. Стоял и смотрел, как русский граф, за которым он вчера гонял бату по открытой воде, отковыривает от берега камешки.

— Сейчас, — сказал я ему через Фрола. — Ещё немного.

Кетль кивнул. Ничего не ответил и не ушёл.

В общем, внизу давно всё было сложено: припас увязан, нарты разобраны, собаки согнаны в кучу. Ефимка сидел на мешке и смотрел на меня снизу вверх. Митрий подрёмывал. Прокоп в третий раз перекладывал постромки — от нечего делать.

А после гребцы начали разгружать баты обратно. Я обернулся на воду, и наконец увидел то, что видели все, кроме меня: солнце висело низко, чуть не задевая гор, и до темноты оставалось часа полтора. Выходить в пролив, на ночь глядя, с перегруженными лодками и вымотанными людьми — это не смелость, это самоубийство с загрузкой.

Старик из родни Кетля сказал что-то с берега, и Фрол перевёл, старательно убрав всё лишнее:

— Говорят, поутру выйдем, Ваше сиятельство. Ветер к утру ляжет.

Я хотел возразить. Открыл рот, посмотрел ещё раз на солнце и закрыл.

— Поутру так поутру! — сказал я бодро, будто сам это и придумал.

Целый день! Я не просто сам потерял целый день, но ещё и украл его у людей, которые двое суток гребли за меня и не спросили за это ничего. Так стыдно мне давно не было!

Вечером я сидел у огня и перебирал камни. Их набралось десятка полтора. Я раскладывал их по одеялу, поворачивал к пламени и смотрел, как в изломах вспыхивают жёлтые ниточки, — и в голове само собой крутилось другое: сколько нужно людей, чтобы бить эту скалу, чем её бить, где брать порох, кого ставить в караул, и в какой момент сообщать об этом Баранову.

Хорош, нечего сказать. Сидит граф Толстой над кучкой битого камня и трясёт его, как барыга — золотой лом на весах.

Ладно, будет! Я завернул камни в тряпицу, сунул в мешок и убрал его под голову. Потом пошёл проверять, увязан ли порох и не сожрали ли собаки завтрашнюю юколу.

Скала простояла тут миллионы лет и ещё столько же простоит. Никуда она, сука, не денется. А вот дойти до неё второй раз надо живым.

Вышли с рассветом, и первое, что я понял, усевшись в бату, — это как тут тесно! Люди, собаки, мешки, разобранные нарты, вёсла, ружья — всё это было утрамбовано в три лодки с плотностью маршрутки в час пик. Я упирался коленями в чей-то тюк, спиной в борт, а под правым локтем у меня лежал Черныш и глухо ворчал, когда его задевали. Фрола посадили рядом, чтобы переводил команды. Кетль раскидал своих лучших гребцов по разным лодкам — не всех в головную, как хотелось бы, а поровну.

В общем, первые часы шли хорошо.

Под островами вода стояла ровная, чёрная, гребцы работали в такт, не торопились, и было даже красиво: заснеженные горы по обе стороны, дым от селения за спиной. Я пару раз оглянулся на скалу. Она уменьшалась, затем сравнялась с прочими, — и вскоре я уже не понимал, которая из них моя.

Море встретило неласково, через борт полетели брызги. С полчаса — и стало холодно, хуже, чем было в тундре. Там — сухой снег, а тут мокро, а влажные вещи сразу дубеют. Лёд намерзал на всём — на вёслах, на бортах, на мешках, на моей же шубе. Его скалывали ножами и обухами, скалывали и снова скалывали, потому что через четверть часа он был на прежнем месте. Воду вычерпывали, собак крепко придерживали руками: одна попыталась встать, её осадили; другая полезла к борту, и Прокоп сгрёб её в охапку и сел сверху.

Никакой, так её и эдак, морской романтики, тупая мокрая возня по кругу. Я тоже включился в дело — вычерпывал воду деревянным черпаком, отбивал лёд, придерживал коленом сползающий мешок — и, что характерно, никому в голову не пришло меня от этого избавить. Тут работали все, даже граф.

Третья бата после полудня начала отставать. На ней было больше груза, и двое её гребцов уже сдали — я видел, как один загребает, а лопасть у него идёт мимо воды. Разрыв рос медленно, а после быстрее.

А потом поперечная волна развернула лодку боком — не резко, наоборот, плавно, как иногда заносит фуру на гололёде. Нос задрался, бата легла на борт, и в ней разом поехало всё: мешки, части нарт, собаки, люди. Кто-то заорал, собачий вой перекрыл даже ветер. «Твою мать!» — подумал я, — «Вот так это и бывает: не бой, не стрела — просто вода сбоку!»

Митрий вылетел за борт наполовину. Я видел это отчётливо, будто мне показали в отдельной рамке: человек висит вниз головой, руки в воде, шуба тянет вниз.

Ефимка поймал его за пояс. Не за руку, не за одежду — за кушак, обеими руками, и упёрся ногой в банку. Его самого потащило, но рядом уже был кто-то из тлинкитов, и вдвоём они втянули Митрия обратно, а тот был весь белый и никак не мог разжать пальцы.

— Ложись! Все на левый борт! — заорал Кетль, и Фролу переводить не пришлось.

Тлинкиты навалились на подветренную сторону, бата качнулась и выровнялась. А дальше Кетль развернул головную бату, и минут десять мы шли борт о борт на волне — а это, доложу я вам, удовольствие ниже среднего: две тяжёлые лодки то расходятся, то идут друг на друга, и между ними полторы сажени воды, которые в любую секунду могут стать нулём. Передали запасное весло. Приняли к себе два мешка и одну собаку. Кто-то придерживал борта, кто-то отталкивался, и все орали разное на трёх языках сразу — и, что интересно, отлично друг друга понимали!

Единого командования не было, каждый делал, что мог. Когда лодки, наконец, разошлись и снова встали в кильватер, я обнаружил, что стою на коленях, держу за шкирку пса не из моей упряжки и не помню, как я его схватил.

Опасный участок закончился через час. Примерно тогда же выдохлись гребцы. Нет, они ещё шевелили вёслами, но уже как-то без огонька, «на отцепись». Кетль что-то сказал своим, и они начали меняться каждые полсотни гребков.

К вечеру берега сошлись, вода успокоилась, и потянулись наши протоки. Фрол вдруг оживился и начал показывать: вон там за мысом остров, а за ним уже наши места, Ваше сиятельство. Зашевелились промышленные, Кузьма во всеуслышание объявил, что первым делом пойдёт в баню, потом жрать, потом снова в баню.

— И спать трое суток! — добавил Митрий, у которого ещё утром зуб на зуб не попадал.

Кто-то засмеялся. Прокоп напомнил, что сперва надо собак накормить и обиходить, а уж после баня, и был послан по известному адресу. Я сидел, чувствовал, как отпускает, и думал, что нам осталось пройти всего ничего.

Кетль обернулся с носа и сказал несколько слов.

— Рано радуетесь, говорит, — перевёл Фрол. — До спокойного места ещё идти и идти.

А ещё через четверть часа, на выходе из протоки, молодой чугач привстал, вгляделся вперёд и начал мне на что-то указывать.

Впереди, у дальнего берега, стояли чужие баты.

Сначала их было две. Тлинкитские баты приткнулись носами к дальнему берегу, и никто с них не рыбачил и не собирал плавник. Просто стояли и ждали. Чего? Или кого?

— Охотники, — предположил Фрол не очень уверенно.

Кетль промолчал. Он смотрел не на эти лодки, а вправо, где из-за острова выходили ещё три. Они шли ровно, не спеша, и разворачивались веером. У меня засосало под ложечкой, а на душе стало холодно и пусто.

Меня однажды так брали на выходе из ресторана, в девяносто пятом. За «клиентом» никто не бежит, братва неторопливо и будто бы спокойно блокирует двери, потом — окна, а дальше ждёт, когда ты сам всё поймёшь.

Из-за мыса показались остальные. Девять вражеских бат продолжали расходиться широким веером, закрывая протоку впереди и заодно отжимая нас от берега. От того самого низкого каменистого берега, до которого мы могли бы дотянуть.

Кетль поднялся на носу в полный рост, вгляделся, и лицо его скривилось. Он что-то сказал — коротко, зло, — и Фрол перевёл не сразу.

— Знаки родовые видит, Ваше сиятельство. Говорит: это люди Котлеана. Вон того, второго слева, он знает.

Молодой чугач заговорил быстро, и Фрол переводил уже за ним:

— Говорит, они теперь сидят к северо-востоку от здешнего острова. Как их с Ситки выбили, там и осели. Оттуда протоками и ходят.

Ну, охренеть теперь. Вот тебе и охотники, ёлки-палки. Те, что гнали нас по снегу трое суток, шли за добычей: богатый караван, малая охрана, авось что перепадёт. Эти пришли за конкретным человеком, и человек этот сидел сейчас в перегруженной бате, между собакой и мешком с камнями.

— Не отбиться — их больше! — крикнул Кетль. — И не уйти — наши гребцы устали, и груза много!

Прав он был по всем пунктам, и это меня, чёрт возьми, взбесило. Я быстро прикинул расклад. У нас девять ружей и люди, которые умеют из них стрелять. На их стороне численность и свежие гребцы. Формально — мы сильнее! Вот только волнение моря меняло расклады. С качающейся лодки бить прицельно не получится. Впереди нас сидят гребцы, и стрелять придётся либо через их головы, либо привстав. Вот только, едва поднимешься, превратишься в приоритетную цель.

К тому же, стрелять придётся с короткой дистанции, где их луки не уступят нашим ружьям. Но их больше, луки могут стрелять чаще, нас просто одолеют числом.

Получается, на воде мы — обычное мясо. Все наши козыри могли сыграть только на суше. Бросить груз и налегке уходить? Поздно. Нас перебьют раньше, чем мы перевалим за борт нарты и мешки. Стало быть, оставалось одно.

— Кетль! К берегу! Вон туда, где камни! — я показал рукой. — Высаживаемся и держим оборону! У нас ружей больше и они лучше! На земле мы их порвём!

Не знаю, что именно перевёл ему Фрол, но Кетль заорал на гребцов, и все три баты разом взяли к берегу.

Промышленные разбирали ружья, Митрий раздавал припас. Фрол вытряхнул отсыревший заряд и перезарядил мушкет, шевеля губами. Ефимка уложил собак на дно, придавил коленом самую беспокойную и накрыл всех шкурами. Черныш даже не пикнул — он в этой поездке вообще держался достойнее многих людей.

Я вытащил штуцер, готовясь стрелять без оптики, на таком расстоянии она только мешает. Люди Котлеана поняли наш план почти сразу, и три их баты справа разом прибавили ход, намереваясь отрезать нас от берега.

Началась гонка. Я не мог ни грести, ни стрелять, да вообще ни хрена не мог, только сидеть и смотреть, как чужие лодки, лёгкие и пустые, неумолимо отрезают нам дорогу к спасению.

Вскоре оттуда по нам начали стрелять. Далеко, наугад: пуля щёлкнула по воде саженях в пяти, стрела воткнулась в мешок и осталась торчать, вторая ушла в воду. Кто-то из собак взвыл под шкурами.

— Не отвечать! — заорал я. — Никому не стрелять! Разрядите ружья — голыми на берег выйдем!

Митрий, уже вскинувший было ствол, опустил его и помянул чью-то мать, неслышно, но мимика сомнений не оставляла.

Две вражеские баты успели к камням раньше нас. Люди из них посыпались на гальку. Всё, берег для нас закрыт. Третья повернула на нас, воины в ней изготовили оружие.

Спасения не было: справа берег с чужими, слева открытая вода, а впереди веер.

И в эту самую секунду молодой чугач вскочил, чуть не перевернув нас, и заорал, тыча рукой не назад, а вбок, за низкий каменный мыс. Из-за мыса показался нос корабля. Чёрный, мокрый, высокий — втрое выше любой баты. За ним показался борт, потом мачты…

«Елисавета»! Я стоял, держался за борт и ржал, как дурак, потому что в кино это называется «кавалерия из-за холма», и я всегда считал, что в реальной жизни так не бывает.

Люди Котлеана ещё гребли по инерции. Секунды три… Может, четыре. А потом их веер сломался.

Нет, Сукин пошёл не к нам. Я, честно сказать, обиделся, как ребёнок. Стоишь, ждёшь, пока тебя спасут, а тут добрый и сильный дядя разворачивается и уходит куда-то. И только через полминуты дошло: он работает! Сейчас его цель — запереть протоку.

Так действуют опытные менты: не бегут к потерпевшему, а перекрывают дворы. «Елисавета» легла поперёк выхода, отрезав девять бат от чистой воды. И тут же на палубе началось движение — матросы разворачивали к ближнему борту четырёхфунтовую пушку.

— Товсь! — прозвучала команда тонко и совсем не героически. А потом орудие рявкнуло.

Четыре фунта — калибр детский, из такого крепость не возьмёшь. Но по бате это — как удар кувалдой по табуретке.

Ядро прошло вдоль строя и ударило вторую лодку слева — попали с первого раза, что для здешней артиллерии было почти неприлично. Я видел, как у баты разошёлся борт, вёсла встали дыбом, гребцы повалились друг на друга, и её потащило боком.

И всё! Строя врагов больше не было. Тлинкиты вразнобой открыли огонь по судну. Пули щёлкали в борт, стрелы стучали и цеплялись за снасти, кто-то на палубе присел за фальшборт. Сукин не стал глупить и отвечать ружейным огнём. Зачем? Он продолжил манёвр, поворачивая на бегущих.

Одна бата решила проскочить перед самым носом. Гребцы изо всех сил налегли на вёсла, лодка рванула, и они почти успели.

Сукин не отвернул. Форштевень вошёл бате в бок с сухим коротким треском, как при встрече фуры с легковушкой. Бату сложило, вздёрнуло кормой и утопило под скулой судна, тлинкиты посыпались в воду, как горох.

Другая шарахнулась в сторону от столкновения, поймала бортом уходящую волну и опрокинулась сама, безо всякой помощи.

Но меня сейчас волновала та, что упрямо шла на нас, не сворачивая, будто вокруг вообще ничего не происходило. Воины стояли в рост, гребцы выкладывались, и до нас им оставалось саженей тридцать.

Что ж, посмотреть со стороны, как нас спасают, не получается!

— Бей! — заорал я.

Штуцер лёг на плечо. Воспользовался я открытым прицелом, всё равно от трубы на такой дистанции никакого толка, поймал момент, когда обе баты подняло на волне, — и выстрелил в того, что стоял с ружьём. Его смахнуло за борт, будто ветром.

Митрий с Кузьмой стреляли по гребцам, и били хорошо: два весла разом упали в воду, их бату повело. Фрол пальнул из мушкетона, промазал и тут же начал перезаряжать. Ефимка сбил поднявшегося на носу — тот схватился за живот и сел.

Их лодка потеряла ход. Из неё ещё пустили пару стрел, но тут в них полетели стрелы с двух наших оставшихся бат, кто-то во вражеской бате проорал команду, и она стала отходить от нас. Тем временем пушка ударила во второй раз.

Ядро вошло одной из бегущих бат в нос, и та мгновенно набрала воды и встала. Третий выстрел достал следующую. Ещё одна, шарахаясь от подранка, налетела на него бортом, и обе завертелись на месте, черпая воду.

Всё это заняло минут пять. Из девяти лодок на плаву осталось четыре, и эти четыре уже никуда не рвались — они гребли к берегу, врассыпную, каждая к своему куску гальки.

— Не уйдут! — крикнул я. — Иван Андреевич, дави их!

«Елисавета» пошла было за ближайшей парой и встала.

Нет, не напоролась на камень — Сукин был не дурак, — но дальше начиналась отмель, лодка там спокойно пройдёт, а корабль с его немалой осадкой — нет.

Мы смотрели, как четыре баты уткнулись в гальку. Из них горохом посыпались люди — с ружьями, с луками, кто-то тащил раненого. Все они, не оглядываясь и не пытаясь спасать лодки, быстро поднялись вверх по камням и растворились в чёрном ельнике.

Ушли дворами, сука. Тридцать секунд — и никого.

— Высаживайте моих людей! — я уже был у борта. — Десять человек, ружья заряжены. Мы их в лесу достанем!

Сукин повернулся ко мне. Он не орал и не отмахивался, нет — выслушал до конца, а потом сказал ровно и негромко, так, чтобы слышал я, а не палубные:

— Не высажу, Ваше сиятельство.

— Иван Андреевич…

— У меня двадцать два человека команды, они по морю ходить выучены, а не в лесу воевать. Тлинкитов ушло слишком много, и лес их, не наш! Они среди деревьев всю погоню легко положат! — Он помолчал. А потом добавил мягче— И вас я туда не пущу, не за тем спасал.

Крыть было нечем. Но обидно до зубовного скрежета. Получается, даже угнать вражеские баты мы не можем из-за возможной засады. С берега стреляют быстрее и точнее, чем с перегруженной лодки, а там их сорок человек. Нет, рисковать нельзя.

— Тогда лодки, — сказал я. — Раз хозяев не достать — оставьте их пешими!

Вот это Сукину понравилось. У него аж усы дрогнули.

«Елисавета» подобралась к отмели настолько, насколько позволяла глубина, и пушку перевели на брошенные баты. Стреляли неспешно, как в тире, поправляясь после каждого выстрела. Первое ядро подняло щепу. Второе развалило корму. Дальше пошло веселее.

Четыре лодки превратились в кучи мокрого дерева на гальке. Занятие это, в общем, дурацкое на вид — жечь тачку, когда угонщик уже ушёл огородами. Да ещё и тратить драгоценный порох. Вот только бата в здешних местах тоже не копейки стоит, да и изготавливать её много времени и труда занимает.

Мы ограничивали противника в мобильность и снижали шансы на спасение конкретно у этих, что скрылись на берегу.

Из воды тем временем подбирали живых. Шлюпка ходила туда-сюда, матросы вылавливали баграми и руками — кого за шиворот, кого за волосы. Кое-кто уже и не трепыхался: в такой воде человек за десять минут перестаёт быть воином и делается мокрым трясущимся мясом.

Потом настала и наша очередь. Мы подошли к борту, и сверху полетели концы. Первыми подняли собак — в петлях, по одной, как в Ново-Российске, только на этот раз никто не смеялся. Черныша Ефимка передал наверх на руках. Потом полезли люди.

Я перевалился через планширь и оказался среди своих. Степан стоял у самого борта — без шапки, в распахнутом кафтане — и не говорил ни слова, только тряс мне руку и мотал головой. Мне сунули в руки горячее питьё, одновременный ор множества людей слился в непонятный гул. Кузьма обнимался с матросами, будто вернулся с войны, а не с прогулки в тринадцать дней. Хотя-я… может, он и прав!

А после всё это как-то само стихло. Убедились, что наши все живы, Прокоп проверил собак: обошёл всех, осмотрел лапы, обругал двоих за драку и только тогда сел на бухту троса. Черныша уложили в затишке у камбуза, и он немедленно уснул.

Самому не верилось, но мы снова выкрутились! Кетль с несколькими своими поднялся на судно: пленных надо было допрашивать, а без него мы бы половину не поняли. Три баты с оставшимися гребцами двинулись за нами налегке.

Отпустило меня только на палубе, и первое, что я сделал — полез к Сукину требовать войны.

— Иван Андреевич, надо собрать людей в Ново-Архангельске, вернуться сюда и прочесать этот берег. Они пешие, без лодок, есть раненые. Да мы их за два дня выловим.

— Нет! — снова отказал мне он. — Вдруг отряд не собрать, дня три потребуется, за это время их союзники вывезут! Или того хуже — они усилятся и засаду устроят.

Я постоял, подышал и про себя признал, что он прав. Вслух сказал только:

— Курс на Ново-Архангельск!

Тут кок выволок на палубу котёл, и над ним поднялся такой пар, что у меня свело челюсти. За эту кашу я в ту минуту отдал бы, пожалуй, и половину жилы. Промышленных увели в кубрик, мокрое сняли, раненых — двух подобранных из воды и одного нашего с рассечённой о планширь рукой — перевязали. Собак разместили в затишке между шлюпкой и бортом, и Прокоп немедленно с кем-то из матросов поругался за место.

Я сидел на бухте троса с кружкой, грелся изнутри и снаружи и захотел кое-что прояснить.

— Слушайте, Иван Андреевич, — сказал я, когда он в очередной раз проходил мимо. — Вы понимаете, что произошло? Вы вышли из-за мыса ровно в ту секунду, когда нам оставалось только красиво помереть. В жизни так не бывает, только в книжках.

Сукин остановился.

— Никакого чуда нет, — сказал он. — Союзные колоши и алеуты ещё вчера донесли, что в протоке появились чужие баты, ждут кого-то. Это не дело, я и вышел разобраться!

Я поставил кружку и изобразил полное внимание.

Рассказал он коротко, как докладывают: только то, что видел и слышал сам, без домыслов. Позавчера в дальней протоке появились чужие лодки. Рыбу с них не ловили, плавник не собирали, вообще ничего не делали — сидели в затишке и ждали. Местные, которые ходят туда за палтусом, не могли этого не заметить. Вчера их гонец добрался до Ново-Архангельска. Сукин доложил Баранову, оставил батареи на заместителя-канонира и утром вышел посмотреть, что тут за гости такие.

— Кого они ждут, я не знал, — закончил он. — Думал, разведка. Или на нашу шхуну засада. Про вас у меня вообще мысли не было, Ваше сиятельство, я ведь знал, что вы на нартах по берегу идёте.

Пленных допрашивали там же, на палубе, у грот-мачты. Шестеро, мокрые насквозь, замотанные в чужие одеяла. Двое молчали в тряпочку, остальные говорили — не от любви к нам: вытащенный из ледяной воды вообще плохо соображает, кому и что он несёт.

Фрол переводил. Кетль сидел рядом на корточках и время от времени встревал — переспрашивал названия родов и мест, и по его лицу было прекрасно видно, когда ему вешают лапшу.

Первое, что подтвердилось: это люди Котлеана, чтоб им пусто было. Не та сволочь, что гнала нас по снегу, ища поживы, — эти были свои, клановые.

Дальше картина складывалась медленно, из обрывков — так на очной ставке каждый выдаёт по кусочку, те сначала не бьются между собой, но постепенно паззл складываются.

Те, что гнали нас по берегу, потеряли след во время пурги. Побродили потом, отыскивая след, выяснили, что русских подобрали люди Кетля, ходившие за плавником, и бросили погоню. Дальше слух пошёл сам — из селения в селение, быстрее любого гонца, — и дошёл до того, кому я меньше всего хотел бы.

Котлеан после Ситки не сгинул и в лесу не сгнил. Его выдавили отсюда, он обустроился к северо-востоку, за проливом, собрал вокруг себя уцелевших, и оттуда его люди теперь ходят протоками куда хотят.

Они привлекли союзников, что были поблизости, и собрали отряд на девяти батах. В Хунаа не полезли: Кетль у себя дома, а там и стены помогают. Вместо этого сели и прикинули, куда Кетль повезёт русских, какое место ему никак не обойти, и заняли эту протоку. Не гнались за нами, а поджидали в засаде.

— Говорит: велено графа убить, — перевёл Фрол ровно и без выражения. — Того самого, из-за которого Скаутлельт погиб, а их с Ситки выбили.

Вот так, твою мать, дожил! Я, значит, за одну зиму дорос до человека, ради которого снаряжают девять лодок и третьи сутки сидят в засаде.

Случайная погоня и подготовленный перехват — это две разные войны. Вторая началась без объявления, пока я лазал по скале. Котлеан больше не беглец с горсткой людей: у него база, союзники, лодки и разведка, которая вычислила чужой маршрут по слухам с берега.

И вот итог: подготовленная засада, пять минут, девять бат, и полное наше бессилие на отмели, где четыре десятка воинов противника спокойно ушли в лес у нас на глазах. Одним кораблем всё море не перекроешь, нам нужен не линкор, а несколько патрульных корабликов. Ладно, об этом поговорим после, с Барановым.

Что-то не давало мне покоя, какая-то соринка… Я прикинул хронометраж. Позавчера они вошли в протоку. Вчера их заметили и послали гонца. Сегодня утром Сукин вышел. К вечеру к месту засады явились мы. Тут я аж вскочил.

— Иван Андреевич, погодите! — Голос у меня стал какой-то не свой. — Так что же, получается, что нас именно задержка спасла?

— Какая задержка?

— Мы должны были выйти из Хунаа днём раньше. Я… задержался. — Я прокашлялся. — Колошей заметили, донесли вам…

— Выйди вы днём раньше, — сказал Сукин, наконец, тоже слегка севшим голосом. — В этой протоке оказались бы вчера к вечеру. Гонец только-только дошёл, я стоял у стенки. Три баты, перегруженные, усталые гребцы, девять лодок навстречу. — Он пожал плечами. — Не обессудьте, Ваше сиятельство, но я бы вас там уже не нашёл.

Я откинулся и прикрыл глаза. Передо мной очень отчётливо встало недовольное лицо Кетля. Как он второй раз пришёл за мной сам и молчал. Как гребцы разгружали баты обратно. Как я, взрослый мужик, ползал на карачках по обледенелой скале и всё не мог оторваться от жёлтой ниточки в белом камне.

Целый день. Постыдный, дурацкий, ничем не оправданный день, за который мне было неловко перед чужими людьми. Но он нас всех и вытащил!

Хотя, конечно, не в одном везении дело. Кто-то из местных не только приметил чужие лодки в затишке, но и не поленился сходить и сообщить нашим. Пусть и в расчёте на награду, но раньше, пока я не одарил Кетля за сведения, им бы это и в голову не пришло! Да и Сукин не стал ждать распоряжений и вывел судно по своей инициативе. Стал бы это делать прежний пьяница? Ой, сомневаюсь!

Все они делали свою работу сами, никого не спрашивая, и без этого нам не помогло бы никакое везение!

Никакой «кавалерии из-за холма» не было, просто система, которую мы полгода строили, впервые сработала сама — без меня и вообще ничего про меня не зная.

Я сунул руку в мешок и нащупал сквозь тряпицу острые грани кварца. Ну, здравствуй, родное. Дорого же ты мне обошлось — и как же ты, сука, вовремя!

ИНТЕРЛЮДИЯ

Весной, едва улеглись зимние штормы, командор Фрейзер увёл эскадру от Сандвичевых островов, без колебаний взяв курс на Кантон.

Накануне выхода Джон Янг в последний раз побывал на «Касторе» и выложил всё, что собрал за зиму. Русский граф ждёт корабля с товаром, Камеамеа считает дни до его возвращения, а сандаловые рощи уже мысленно запроданы гостю — напрямую и без английских посредников. Слушать это было неприятно, но полезно.

Задачи «Толстой» перед ним не стояло — на бумаге. Командор хорошо помнил тайный приказ Первого Лорда Адмиралтейства: пресечь русское торговое проникновение в Южные моря, средства — на усмотрение командующего. Такие поручения Фрейзеру уже доводилось исполнять: корабль Бугенвиля в своё время так и не дошёл до Иль-де-Франса, и ни одна живая душа не связала это с британским флагом. Опыт имелся — недоставало случая.

Фрейзер уже знал, что «Надежда» всю зиму простояла в Нагасаки. Но Япония отпадала сразу: в тамошние гавани без высочайшего дозволения не пускают никого, а курсировать у входа означало обратить на себя крайне нежелательное внимание. Да и сколько русские просидят у японцев, не знал, похоже, никто, включая их самих. Оставался Кантон: туда, по всем сведениям, должна была прийти «Нева» с мехами.

Беспокоила «Клео». От шлюпа не было вестей с осени — ни рапорта, ни оказии, ни портового слуха. По всякому расчёту ему давно полагалось вернуться от Ситки или хотя бы подать о себе весть с попутным китобоем. Северные штормы, зимовка в глухой бухте, лёд — объяснений находился десяток, и ни одному из них командор не верил до конца. Но менять цель похода из-за молчания шлюпа он не стал, и курс остался прежним — на Кантон.

На рейде Вампоа его ждала картина, от которой захотелось выругаться по-боцмански. Русских кораблей стояло два. Крузенштерн, отвязавшись, наконец, от японцев, привёл сюда и «Надежду» — с компанейским товаром, принятым в Петропавловске. Оба судна кругосветной экспедиции стояли борт о борт, русские торговали, грузились и чувствовали себя в Кантоне как дома.

Вопросы здесь нашлись не у него — к нему. Мандарин от хоппо[9], важный, как вся Поднебесная разом, оглядел фрегат с нескрываемым неудовольствием.

— Что делают военные корабли в торговом порту?

— Что? У русских тоже корабли военные!

— Да. Но они привезли товары. Продают и покупают. Делают мелкий ремонт. А вы?

Крыть было нечем. Фрейзер, сдерживаясь, сослался на необходимость в ремонте, и для вида на «Касторе» действительно завели работы: стучали молотки, ползали по вантам люди, у борта болтались какие-то доски. Мандарин удостоил всё это одним взглядом и отбыл, не поклонившись. Высокомерие здешних чиновников действовало командору на нервы хуже штиля: Королевский флот, гроза трёх океанов, стоял тут в хвосте у писца, как молочница у рыночных весов, — и очередь двигалась ровно с той скоростью, с какой ей хотелось.

Серебро, впрочем, развязывало языки и в Поднебесной. Компрадоры донесли: распродавшись, гости пойдут домой через Индийский океан — офицеры Крузенштерна говорили об этом, не таясь. Фрейзер расписал перехват заранее: выпустить добычу из порта, выйти следом, лечь параллельным курсом за горизонтом и дождаться пустого моря — там случается всякое, а свидетелей не бывает.

«Надежда» снялась с якоря на рассвете. А к полудню на отставший шлюп эскадры у одного из островов дельты насела стая пиратских джонок — ладроны[10] шли на абордаж нагло, будто всю жизнь только тем и занимались, что грабили военные корабли. Два часа пальбы, три разбитые джонки, порванный такелаж и день на приведение шлюпа в порядок. Ровно этого дня и не хватило: «Надежда» растворилась в Южно-Китайском море, и искать её там было всё равно, что ловить ветер сетью.

Оставался Лисянский. «Нева» ушла с рейда несколькими днями позже, и Фрейзер, наученный, не стал болтаться у неё за кормой — повёл эскадру сразу в точку перехвата, на океанскую дорогу к Зондскому проливу. Там встал и приготовился ждать.

Горизонт оставался чист и сутки, и вторые. На третьи командор поймал себя на том, что разглядывает пустую воду, как игрок — сукно, с которого второй раз уводят его выигрыш.

«Неужели он пошел другим путем?»

Он именно это и сделал. Пока эскадра караулила южную дорогу, «Нева» уходила в противоположную сторону — на север, к русским колониям. Когда это сделалось ясно, догонять было поздно и некого: океан велик, следов на воде не остаётся.

В судовом журнале «Кастора» появилась запись о благополучном завершении ремонта. О русских кораблях в ней не было ни слова.

Черт бы их всех побрал!

В Ново-Архангельск мы вошли в полдень, и я, признаюсь, подсознательно ожидал триумфа. Ей-богу, мне было чем гордиться: люди целы все до одного, девять бат Котлеана лежат на дне и на гальке, у нас новый союзник с тремя батами в кильватере, найден медный торг у атапасков, а в мешке под мышкой — куски кварца с золотой нитью. Я даже порядок выкладки продумал, как перед хорошей презентацией. Сначала мех, следом союзник, за ним руда, а золото — на десерт, чтобы Баранова проняло.

На берег высыпала половина поселения — ну чисто встреча парохода в райцентре! Бабы, промышленные, мальчишки, собаки. Три баты Кетля пристали чуть в стороне, и на них поглядывали безо всякого удивления: союзные колоши тут ходят который месяц, привыкли.

Баранов стоял у самой воды. Я сошёл по сходням, раскинул руки — и не успел ничего сказать.

— Живой! — произнёс Александр Андреевич таким тоном, каким объявляют покойника. — Ну, слава богу. А теперь извольте объясниться.

— Александр Андреевич, у меня…

— У вас бумага, я знаю. — Он вытащил из-за обшлага мою же разрешительную грамоту и потряс ею в воздухе. — Ну и что, что бумага есть? Всё одно живой вы полезнее! Зачем на рожон-то лезли?

Вот тебе и триумф, мать моя женщина. Здравствуй, родная контора: результат интересует всех, но сперва — объяснительная.

— Затем, что теперь у нас есть медь атна, — начал я, загибая пальцы. — И дорога к ним. Союзник вот, извольте видеть, с тремя батами. И…

— И что?

Я полез в мешок и достал камень, и Баранов его взял, повертел, поднёс к глазам, увидел жёлтую нить — я даже задержал дыхание, — и положил обратно мне в ладонь.

— Хорошо, — сказал он. — Только вы мне вот что скажите. Если бы вас там убили, кто бы мне про этот камень рассказал?

Крыть было нечем, и я на всякий случай улыбался.

— Иван Андреевич, — окликнул Баранов сходни. — Вы там были. Долго они на волосок от смерти висели?

Сукин спустился, снял шляпу и ответил, гад, абсолютно честно:

— Три баты против девяти. Если бы я на четверть часа опоздал — искали бы вёсла, Ваше превосходительство! — и уже мне, тише: — Ваше сиятельство, я вам ещё на палубе сказал и повторю: себя можно потратить умнее!

Особенно приятно это слышать от мужика, который накануне таранил форштевнем чужую лодку. Вот кто бы говорил!

А потом сквозь толпу пробился Архипыч. Старик шёл на меня, как ледокол, и лицо у него было такое, что промышленные и бабы расступались. Я приготовился к обычному набору: непотребства, Господь накажет, лишат наследства.

— Батюшка Фёдор Иванович! — Он остановился в трёх шагах и вдруг перекрестился. — Ну что же это, а? Что же ты, батюшка граф, чад своих хочешь без отца оставить?

— Каких таких чад? — не понял я.

И вот тут стало тихо. Снаружи-то как раз орали, таскали груз и лаяли собаки. Тихо стало у меня в голове, будто выдернули провод.

Архипыч моргнул. Открыл рот. Закрыл. Оглянулся куда-то мне за спину с видом мужика, который только что уронил чужую тайну на камни и теперь глядит, как она катится.

Я обернулся — и увидел, что Моана с Теей стояли шагах в десяти, рядышком, и обе смотрели на меня.

— Так, — сказал я. — Детей. Множественное число. Я правильно услышал?

Тея — та, что помладше и обычно первой лезет в любую свару, — вдруг покраснела и уставилась в гальку. А Моана шагнула вперёд, взяла меня за руку и молча положила мою ладонь себе на живот. Ничего там ещё через парку не ощущалось, срок не настолько велик. Но смысл жеста понятен насквозь!

Я перевёл взгляд на Тею, и та кивнула, не поднимая глаз. А дальше… я сам от себя такого не ожидал. В девяносто седьмом при известии о наезде на собственный склад, первым моей реакцией был вопрос: «Застрахован ли товар?»

А теперь вот стоял на берегу и не мог выдавить ни звука.

— Обе? — выговорил я, наконец.

— Обе! — подтвердила Моана.

— Погодите! — мозг, наконец, включился, но поехал, как всегда, не в ту сторону. — А когда? То есть — сколько уже? Я же в ноябре уходил на…

Договорить мне не дали. Архипыч возмущённо заблеял:

— Батюшка Фёдор Иванович, ты что, совсем времени счёт потерял? В ноябре уходил, сейчас март… Почитай, половину срока относили!

Тея подняла, наконец, глаза, и в них было столько разного, что я бросил сверяться с календарём. Моана убрала мою руку со своего живота с таким видом, будто возвращала товар в лавку.

— Он снова считает! — сказала она Тее.

— Он всегда так! — отозвалась та.

— Всё, всё! — Я поднял ладони. — Прекратил. Хотя вообще-то, думать и считать — это моя работа!

Архипыч, окончательно перестав чувствовать вину, немедленно взял командование на себя.

— Батюшка, так ведь пелёнок нету! — объявил он на всю пристань. — Ни пелёнок, ни свивальников, ни люльки! А крестить кто будет, я спрашиваю? Отца Гедеона надо с Кодьяка звать! И кормить их обеих надо не как попало, а мясом да рыбой, а не юколой этой вашей собачьей!

Кто-то в толпе заржал. Другие, кажется, уже побежали разносить новость. Я стоял между двумя женщинами, которые молчали и глядели каждая в свою сторону, и медленно осознавал, что триумфальное возвращение отменяется по причине куда более серьёзной.

Потом я сгрёб их в охапку. Тея пискнула и попыталась вывернуться, Моана стояла как каменная, а я обнимал обеих и в голове зрело понимание одной очень простой вещи.

Мешок с кварцем валялся где-то в углу, про него я вообще вспомнил только к вечеру. Другие нашлись дела, более важные. И только за полночь, когда они обе заснули, а я сидел у печи, вернулся к той самой мысли.

Раньше я рисковал своей шкурой, Принадлежала она только мне, так что я без колебаний и сомнений ставил её на кон, без разницы — в девяносто третьем, в Пномпене или вот в этой протоке между девятью батами.

Интересами других я мог спокойно пренебрегать. А теперь у моего риска появились наследники. И, что характерно, могли появиться вдовы.

Клятв давать не стал — не тот я человек, да и понимал, что совсем от рисков уйти не смогу. Но одну поправку на будущее внёс: цену теперь придётся считать иначе!

Утром меня срочно пригласили к Баранову. Спал я часа три, соображал соответственно, и по дороге поймал себя на арифметике вовсе не про тендеры с медью. Прикидывал, сколько мне стукнет, когда двое малолетних начнут задавать вопросы.

В горнице у Баранова горели свечи, хотя за окном было уже светло: правитель по такому случаю всегда велел их жечь, чтобы видно было — совещание, а не простые посиделки. Планёрка, в общем! За столом сидели Кусков с бумагами, Сукин со шляпой на коленях и сам Александр Андреевич.

— Ну-с, — сказал он. — Раз уж вы вернулись живым, давайте поговорим о деле. Обсудим, что у нас за зиму сделалось.

И понеслось…

Начали с соли. Рассол теперь пропускают через дополнительную фильтрацию, и соль пошла белее прежней — горчинка осталась, но солить рыбу она не мешает. Поставили ещё две купели. К весеннему ходу подготовились так, как в прошлом году и не снилось.

— Ну, красота же, — сказал я.

— Оно так, — согласился Баранов. — Только у купелей людей нет.

Ледники. Старые расширили, выкопали два новых, места под лёд и рыбу теперь вдвое против прежнего.

— Вот это дело!

— Дело, — кивнул Баранов. — Только лёд возить некому, заготовили меньше половины.

Бараки. Поставили три новых, теперь поселение вместит куда больше народу, чем прежде.

— Замечательно, чёрт возьми!

— Угу. А новым людям нужны жильё, дрова и харч. Чтобы лес валить, рубить дрова, охотиться и рыбачить — тоже нужны люди!

Те-е-ек-с-с. Я начал понимать, куда он клонит, и происходящее нравилось мне всё меньше.

— Малая печь работает, — доложил Кусков, не поднимая головы от бумаг. — Мастер бронзу уже льёт исправно, посуду простую, кольца, пряжки. Просится пробовать чугун.

— Так пусть пробует!

— Отчего не пробовать, — Кусков, наконец, поднял голову. — Печь-то мы поставили, Ваше сиятельство. А она жрёт уголь, как свинья помои. Жгут его углежоги — их у нас двое. Дрова под них валят лесорубы, снятые со стройки. Возить некому вовсе, всех возчиков мы поставили на лёд. Выходит, на одну печь надо человек восемь, а лишних у нас нет ни единого.

Вот так, собственно, и выглядит всякое производство, когда строишь его с нуля: покупаешь станок, а выясняется, что к нему нужны цех, электрик, снабженец и три грузчика. Я это проходил дважды и оба раза удивлялся, как в первый.

Потом слово взял Сукин, и разговор свернул на войну.

— Господа, я повторю для всех то, что сказал Его сиятельству в протоке! — Он положил шляпу на стол. — «Елисавета» одна. Она может либо стоять тут и прикрывать поселение, либо ходить с союзными батами, либо шарить по протокам. Всё сразу — никак. А на отмель за батами я вообще не зайду и к берегу, как они, не пристану, у меня осадка больше.

— И что вы предлагаете? — спросил Баранов.

— Тендеры. Тонн на сорок, а лучше на пятьдесят. Малую пушку на нос, пару фальконетов по бортам. Осадка невелика, ход под парусом и на вёслах. Такой в любую протоку зайдёт и от берега не отстанет. Два тендера — и весь пролив наш.

— Прекрасная мысль! — сказал я, и совершенно искренне.

— А для рек и проток надо канонерские лодки построить! — продолжил Сукин. — Они себя недавно в войне со шведами просто отлично показали. Строить их проще, леса и других материалов требуют меньше, чем тендеры, а могут даже двадцатичетырёхфунтовую карронаду нести.

Я открыл было рот расспросить о подробностях, но тут же прикусил язык. Мой Федя учился на моряка, причем в столице, это он детали рассказывать должен! Поэтому я проглотил все вопросы и снова похвалил Сукина:

— Толково придумано!

— Толково! — Баранов посмотрел на меня как на ребёнка, который хвалит фейерверк, не зная цены пороху. — А кто их строить будет?

Это да, народа много потребуется: судостроители, пильщики, лесорубы, углежоги кузнецы… Но эти хотя бы имеются, просто загружены до предела. А где взять офицеров и матросов на тендеры и канонерские лодки? Артиллеристы к пушкам, которых, кстати, тоже дефицит, мне даже на береговые батареи не хватает.

— Где рабочие руки на всё достать? — задал вопрос Александр Андреевич.

В горнице стало тихо, только свечи потрескивали. Кусков перекладывал бумаги. Сукин уставился в стол.

Строить надо было ещё вчера. А некому, хоть тресни! Вот такой, господа, бизнес-план.

— Есть где, — сказал я. — Только надо перестать делать всё своими руками.

Баранов поднял бровь.

— В каком смысле?

— В прямом. Нас тут сколько? Две с половиной сотни на всё про всё, включая баб, стариков и Архипыча. А вокруг — тысячи людей, которые умеют валить лес, таскать грузы, ходить на батах и воевать лучше нас. Надо нанимать.

— Колошей?

— И этих, и атапасков, и чугачей, и кодьякцев — всех, кто пойдёт. Работников возьмём на самый простой труд, не требующий языка. Лесорубами, землекопами носильщиками, помощниками углежогов, плести загородки и заездки ставить, груз носить, дрова и уголь готовить. Большего им не доверишь. Затем — воины. Из атапасков и тех тлинкитов, что Котлеана терпеть не могут. Пусть ходят по его земле, жгут стойбища и не дают покоя. Эти — ценнее первых! И третье — наём тлинкитов вместе с их батами. Пусть котлеановских по здешней воде гоняют те, кто в этих протоках родился.

— Тут сущая правда, — сказал Кусков, и я мысленно записал ему плюс. — Половину чёрной работы они снимут и охотно. Я уже пробовал, за железо идут.

— И насчёт воды тоже, — добавил Сукин. — Мои матросы в этих протоках слепые котята. А любой мальчишка с баты знает, где мель, где течение и где напрямик.

Всё шло прекрасно ровно до того момента, пока Баранов не сказал четыре слова.

— Не на что нанимать!

Мне пришли на память слова бывшей жены барона Мюнхгаузена из фильма: «Ты хочешь испортить нам праздник?»

— Ром почти весь разошёлся, — раскрывал он свою мысль. — Зерна мало, да и не ценят они его толком, им наш хлеб непривычен. Соль своя уйдёт вся, до последнего фунта, — рыбу солить. Железный меновой товар — топоры, ножи, котлы — выбран подчистую, а новый будет весной. Если довезут. Чем платить прикажете? Обещаниями?

Ими, к слову, платят куда чаще, чем принято думать. Но не в первый же раз, тут он прав. Впрочем, в этот раз у меня есть готовая идея, так что «испортить праздник» я Александру Андреевичу не позволю!

— Так есть же! — сказал я.

— Что есть?

— Медь!

За столом стало очень тихо, Кусков даже бумаги отложил.

— Мы уговорились ножи бронзовые лить, заготовки делать, — продолжал я. — Печь работает, мастер имеется, кокиль тоже. А кроме того у нас имеется обшивка с «Клео». После того, как мы отложим потребное для атапасков, у нас останется ещё около трёх длинных тонн меди! Но в листе она недорого стоит.

Тут бы мне развернуть мысль дальше, но я, идиот, ждал согласия и замолчал.

— Нет, дорого! — немедленно возразил Кусков. — Сейчас из пуда меди 16 рублей чеканят, но в слитках она все 18 стоит.

Я прикинул в уме. Три длинные тонны — это без малого сто девяносто пудов.

— Да, больше трёх тысяч получается, большие деньги! — согласился я.

— То в слитках, — вставил Баранов. — А листовая раза в полтора-два дороже!

— Это если лист новый, — возразил Кусков. — А у нас он — с корабельного днища, гнутый, дырявый от гвоздей и просоленный насквозь.

— И что же он, по-вашему, дешевле слитка?

— Не меньше! Но и не вдвое против него, не новый же!

— А доставку кто считать будет? — Сукин тоже влез в их внезапную свару. — Медь эту в Россию из Сибири волокут, а сюда через два океана. Тут любая железка на вес золота, а вы про петербургские да лондонские цены толкуете.

— Так и я про то же! Значит, дороже!

— Цены нет вообще, если покупателя нет.

Ну и пошло веселье по кругу. Те-е-ек-с! Один считал по слитку, другой по новому листу. Третий требовал скидку за дырки от гвоздей, а ему набавляли за доставку через два океана. Каждый настаивал исключительно на своей правоте! Кусков полез за бумагой и начал писать столбиком.

Слушал я это минуты три и хоть понимал, что спорят они вообще не о том, чёрт бы их побрал! В точности так мои собственные бухгалтеры когда-то бились за балансовую стоимость склада, который стоял и гнил. Списывать нельзя, дорогой актив! А склад в это время протекал, но им дела не было.

— Господа, — сказал я. — Стойте!

Они не остановились, и тогда я хлопнул ладонью по столу так, что свечка подпрыгнула. Замолчали.

— Вы обсуждаете вопрос, по какой цене она на складе учитываться будет. И дело даже не в том, что там пока лежит лишь небольшая её часть, снятая нами с задравшегося над водой носа.

Тут они приуныли, припомнил, что большая часть меди пока что приколочена к остову, затопленному в Кривой бухте. Но это — мелочь, поработают и достанут. Я же вернул обсуждение к главному:

— А надо — какова её покупательная способность!

В экономику я лезть не стал: лекцию про оборот капитала тут приняли бы примерно как проповедь в казино. Поэтому заговорил на понятном им языке:

— Александр Андреевич, вы Семёна Баженова помните?

— Помню. Мужик толковый.

— Так вот он сейчас сидит в Ново-Российске и торгует воздухом. У него на руках два бронзовых ножа и пара медных обручей, больше ничего. И этим скудным запасом он уже наобещал атапаскам столько, что они ему руду на год вперёд расписали.

— Как это — воздухом?

— А вот так. Показал вещь, назвал цену, взял слово. Товара нет, а сделка есть! — Я развёл руками. — Он не металл сбывает. Он продаёт уверенность, что медь и бронза у нас будут!

Баранов хмыкнул, но было видно, что заинтересовался.

— Вы же мне зимой сами это и объясняли, — продолжал я. — Помните, говорили, тут на алтын меди можно товара как на рубль купить! Получается, у нас под боком меди тысяч на сто рубликов лежит. Да бронзы — на полторы тысячи добрых шкур! И это — как минимум!

— Это ещё продать надо! — проворчал он.

— Продать несложно, если знать, кому и за что!

И я растолковал разницу — так, как втолковывают человеку, который считать умеет, да делает это не в ту сторону.

В Петербурге медь — металл. У неё есть вес и цена за пуд, и всё, больше сказать нечего. Тут иначе. Тут готовый нож, обруч или пластина — вещь, которой у соседа нет, и не будет, и за неё дают такое, что ни за какие пуды не купишь: людей, время и лодки.

— Мы одним ножом покупаем месяц работы, — сказал я. — Всего-навсего! А пошло на этот нож меньше фунта металла. Посчитайте, во что нам обходится день работы промышленного, которого мы кормим, одеваем и везли сюда через Охотск.

Кусков прикинул. По лицу было видно, что цифра ему не понравилась.

— Много мы не продадим, граф, — сказал Баранов, подумав. — Тлинкиты богаты, но не бездонны. Выбросьте разом три тонны — и будете это добро десять лет сбывать, мех у них не бесконечный.

Хорошее возражение, чёрт побери! Правильное. Вот на нём я его и поймал.

— Так тем более нужно эти средства для найма воинов и работников тратить! — сказал я. — Что вы всё в мех упираетесь, Александр Андреевич? Нам не шкуры нужны, а руки, вёсла и ружья. Мы у них покупаем время, труд и безопасность. Разведку, наконец! Баты вместе с гребцами. Всё, что в Охотске не закажешь и за ассигнации не выпишешь.

— А когда металл кончится?

— Атапаски согласны взамен медную руду давать, цены ей не знают. Сейчас мы трём тоннам радуемся, а там, глядишь, листовую медь сотнями тонн продавать начнём!

Про сотни тонн я, конечно, загнул так, что двумя руками не разогнёшь. Между рудой в чужой земле и листом на складе лежит дорога, плоты, печь, мастер и долгая подготовка. Даже первый слиток черновой меди потребует немало месяцев, а выход на такую мощность — годы! Но я в ту минуту продавал идею, а не отчёт составлял. На торгу же рисуют самую красивую картину из возможных, дальше пусть покупатель сам делит на два.

Баранов, кстати, делал это прекрасно.

— Месторождение не разработано. Дорога — тысяча вёрст по чужой земле. Плоты ваши ещё никто не видел. Вы мне товар описываете, которого нет.

— Есть, — сказал я. — Только не сегодня.

— Вот именно.

Ладно. Придётся зайти с другой стороны, ведь времени у нас было в обрез, а к весне станет и того меньше.

— И вообще, нам надо Котлеана сейчас замирить, пока эскадра Фрейзера не заявилась!

И вот тут в горнице ощутимо повеяло сквозняком. Про Фрейзера все знали, но старались не думать. Британская эскадра придёт обязательно, вопрос только в том, когда именно!

— И первым делом он станет искать себе местного приятеля с обидой на русских. Такой тут уже имеется, сидит к северо-востоку от острова Чичагова, собирает людей и раздаёт баты! — продолжая я. — Если мы к тому времени берег не закроем и колошей на свою сторону не перетянем, Котлеан к ним пойдёт сам! И приведёт с собой всех, кто нас не любит. А это, господа, не девять бат.

Баранов встал и прошёлся по горнице. Он всегда так делал, когда уже решил, но не хотел, чтобы это выглядело как поспешность.

— Предлагайте, — сказал он, наконец. — Формально.

Я и предложил, как учили на переговорах: коротко, готовым текстом, чтобы собеседнику оставалось только кивнуть:

— По чрезвычайной нужде, для найма работников и вербовки союзников против Котлеана, обратить в расход спасённое имущество судна «Клео»: около пяти пудов олова в чушках и посуде, как-то — мисках, кружках и ложках, запасе на лужение и пайку, а также листовую медь с обшивки…

Обороты звучали весомо, они аж заслушались.

— С обязательством учесть при расчётах за спасение или возместить в натуре! — закончил я.

Поплавский внутри меня сдавленно хрюкнул на последних словах. Я его придавил, но настроение он, зараза, поднял. Баранов сел и начал проверять предложение на прочность.

— Первое. Мастерским металл идёт наравне, а не что останется. Печь без сырья не оставлю.

— Согласен!

— Второе. Никакой раздачи из общего котла. Выдаёт один человек, он же за всё и отвечает.

— Иван Александрович! — предложил я. Кусков посмотрел на меня без восторга, но не возразил.

— Третье. Каждый расход в книгу, с именем, весом, на что и зачем. Хоть половину ложки — а запиши!

— Согласен.

— Четвёртое. Сперва — то, что нужно сейчас: работники, гребцы, воины. Украшения родовым старейшинам — после, и по моему слову.

— Снова согласен.

— Вы, — сказал Баранов, — что-то сегодня подозрительно покладисты!

— Мне не жалко условий, Александр Андреевич. Мне нужен доступ к ресурсу!

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Так глядит покупатель, который прекрасно понял, что ему втюхивают, и всё равно берёт.

Указ писали до вечера, и за это была отдельная драка — поменьше первой, зато куда злее. Бумажная работа, мать её! Формулировали чрезвычайную необходимость — так, чтобы в Петербурге не было ощущения, что мы тут металл раздаём дикарям от широты души. Разделяли работников, воинов и владельцев бат: первым платить малым, вторым большим, третьим — по уговору. Прописывали, что имущество «Клео» подлежит возмещению при расчётах за спасение. Спорили, кто ставит подпись рядом с Барановым.

К темноте документ был готов. Александр Андреевич сел, обмакнул перо и подписал, не читая — что у него означало высшую степень доверия.

И три тонны мёртвого гнутого листа, меньшая часть которых месяцами валялась у стены склада, хоть и числилась в ведомости дорогим имуществом, а большая — и вовсе бесполезно пропадала под морскими волнами, в эту самую минуту стали реально большими деньгами.

Указ полагалось довести до старшего лейтенанта Филлипса, и эту приятную миссию я взял на себя. Британец выслушал стоя, не перебивая, и только на словах «обшивка судна 'Клео» коротко и очень по-английски выругался под нос. Судя по интонации — отнюдь не про погоду!

— Я обязан заявить протест, — сказал он, дослушав. — Вы расходуете имущество, которое вам не принадлежит, без согласия владельцев.

— Заявляйте!

— Я требую занести в протокол, что я возражал.

— Извольте! — Я повернулся к Кускову, который уже разложил бумагу. — Иван Александрович, запишите полностью. Не «возражал», а как он скажет, дословно. И дайте ему подписать.

Филлипс сбился. Мужик готовился к скандалу, не встретил сопротивления и «провалился в пустоту». А зачем нам с ним биться? Протест он выразил, свою пятую точку прикрыл, а делать мы всё равно станем то, что запланировано.

После официальной части я предложил выпить, и он согласился. В этот раз Филлипс спиртным не злоупотреблял, языка не распускал и в друзья не лез. Держался, надо отдать должное, хорошо. Но один вопрос он всё-таки задал.

— Скажите, граф, — он покрутил кружку. — Когда сюда придёт британская эскадра, вы им это повторите?

— Повторю! — сказал я.

«Особенно, если успею подготовиться!» — добавил я мысленно.

Тратить полученные средства я начал на следующее же утро. Решение, не проверенное на деле в первые же сутки, так и остаётся бумагой — это, впрочем, знает всякий, кто хоть раз получал согласование и не успел им воспользоваться.

Собрались у склада, при всех. Явились наши промышленные и сбежались бабы, вышел Архипыч в лучшем сюртуке, приплелись даже мальчишки. С другой стороны стояли Кетль и десяток его родичей, снятых с бат.

Разумеется, первым я подозвал к себе Кетля. Ему я дал ружьё. Хорошее, не торговый хлам — из моих собственных запасов, чищеное, с рогом пороха и мешочком пуль. Взял обеими руками и вручил — как вещь, а не подачку.

По толпе прошло движение. Дать колоше ружьё — это здесь и сейчас не плата и не подарок. И даже не награда! Это, если угодно, политическое заявление!

— Скажи ему, — велел я Фролу. — Что это не за красивые глаза. Первое: он принял русских, за которыми шла погоня, и не выдал их. Второе: его люди перевезли нас через воду, когда идти было некуда. Третье: за это на него и его людей напали, но он от нас не отступился!

Фрол перевёл. Кетль слушал с непроницаемым лицом, но ружьё держал так, что понятно было — не отдаст никому.

Ну и ножи, само собой. Каждому, кто ходил со мной от Якутата до Ситки, — добрый нож: Ефимке, Фролу, Тыгаку, Митрию, Кузьме, Сидору, обоим чугачам и Прокопу. Тот свой немедленно попробовал ногтем и остался доволен.

Роду Кетля — ткань, иглы, сладости и малый бочонок рома ведра на два. Не бочку, заметьте! Разница между щедростью и дуростью, как известно, измеряется в вёдрах.

— И скажи, — добавил я. — Что это — плата за прошлое. За будущее платим отдельно.

Кетль ответил длинно, и Фрол переводил, спотыкаясь. Сказал он, что отвечает только за себя, а за род говорить не может: род решает сам, и старшие ещё будут думать. Но то, что люди Котлеана напали на них подло, в своей же воде, помнят все, и просто так это не оставят.

— Спроси: сколько людей он может привести? — сказал я.

Кетль подумал, посчитал что-то на пальцах и ответил.

— Говорит, что его род человек двадцать пять даст, — сказал Фрол. — Может, тридцать. И к соседям пойдёт, поговорит, у тех тоже к Котлеану счёт имеется.

— Отлично! А когда?

И вот тут Кетль прибавил ещё одно, коротко и совершенно бесхитростно, как о вещи очевидной.

— Говорит: когда скажем. Но только если им заплатят, как атна.

Я чуть не заржал в голос. Сутки назад мы сидели в горнице и, как бухгалтеры, спорили, по какой цене учитывать гнутый лист с корабельного днища. А сейчас передо мной стоял мужик, готовый дать за этот самый лист тридцать вооружённых людей, знающих здешние протоки с рождения.

Вот она, покупательная способность в чистом виде! Живьём, в парке из птичьих шкурок и с ружьём в руках. Картина маслом!

— Скажи, что заплатим, — ответил я. — И что за баты платим отдельно.

Тоже неплохо! Пусть меньше, чем от Акаитчо, но зато местность знают, как свои пять пальцев!

Сельдь мы ждали, как на стройке ждут фуру с цементом: сроки горят, аванс проеден, все ходят злые. Только наш груз должен был прийти сам и не по дороге, а морем. Птиц над заливом с каждым днём прибывало, чайки орали как оглашенные, а тлинкиты божились, что видели первые серебристые всплески. Косяк шёл где-то рядом, но к нам пока не сворачивал. Опоздает на месяц — и дело дрянь!

Хозяйство к приходу рыбы готовили без моих понуканий. Кусков гонял народ с утра до темноты и достал уже всех, тем более, что люди работали без понуканий: доделывали сети, конопатили бочки, набивали ледники снегом. Коптильни стояли пустые и вычищенные — хоть сейчас загружай. А я ходил и смотрел. Все наши планы держались на трёх неделях рыбьего хода. Соль есть, бочки готовы, руки найдутся — а без рыбы вся эта красота не стоит ни хрена!

Лихорадочно готовились не только мы, Тыгак говорил, что в тлинкитских селениях сейчас то же самое — вяжут корзины, чинят ловушки, старики нюхают ветер. Рыбий ход тут один на всех: и на друзей, и на врагов, и на тех, кто пока не решил, кем ему выгоднее быть.

Утром серединой залива, не таясь, к Ново-Архангельску подошли баты двух родов — из тех, что осенью отдали нам аманатов. На носу передней баты белел орлиный пух — мирный знак, это я уже знал. Воинов при них сидело всего ничего, оружие лежало на днищах. В общем, драки эта делегация не искала.

Говорить решили в одном из недавно построенных бараков. На дворе — холодновато ещё, все поневоле начнут торопиться, а нам спешка в отношениях с «почти союзниками» не нужна. В конторе же у Баранова — тесно!

Старший из переговорщиков держался настоящим послом: спина прямая, бобровый плащ, речь размеренная. Фрол переводил и мрачнел. Выходило вот что: Котлеан и его союзники предлагают на время хода сельди водяное перемирие. Пока идёт рыба, на воде никто никого не трогает. Рыба, дескать, общая, а война подождёт. Водяное перемирие, стало быть. Чисто по Киплингу — жаль, автор ещё не родился.

Быстро стало ясно, что хлопочут наши гости не за Котлеана, а за свои интересы. Баранов повертел предложение так и этак и задал вопрос, который вертелся на языке у всех:

— А мы тут при чём? Промеж собой замиряйтесь, коли душа просит. Наше-то слово вам на кой?

Посол ответил длинно и горячо. Фрол выслушал и выдал главное:

— Без русских перемирия не будет!

И дальше выложил всё как есть. Сельдь тут — основной продукт питания: месяц хода кормит роды весь год, а кто остался без запаса, тот зимой уже гложет ремни. Ради спокойной путины тлинкитские роды договорятся промеж собой хоть завтра, дело привычное. А вот мы — дело другое. У нас есть «Елисавета», пусть с небольшими, но все же, пушками, способными наделать бед. А гружённая рыбой бата — не боец: тяжёлая, медленная, на ней бабы и добыча.

Так что, пока русские не связаны словом, ни один человек Котлеана спокойно на воду не выйдет, картечь у мыса помнили все. Чистый рэкет наоборот: сами пришли просить, чтобы их не трогали.

Лейтенант Сукин до того скучал у окна, а тут оживился и заявил с таким удовольствием, будто ему выдали жалованье за год вперёд:

— Надо же! Боятся нас, Александр Андреевич, крепко боятся!

— Приятно, — сказал я скромно. — Когда тебя боятся раньше, чем ты что-то сделал, это экономит порох.

А во мне тёплой волной поднимался азарт. Оп-па! Ещё месяц назад мы гадали, с какой стороны Котлеан полезет нас резать. Теперь он сам прислал людей — просить, чтобы мы придержали силу. Охренеть, как жизнь повернулась! Мира просят, когда припекло, — это вам любая братва с района подтвердит.

А ведь грех не воспользоваться ситуацией! Взять и навтыкать этим котлеановским, встретить картечью, чтоб небо с овчинку показалось. И даже искать никого не надо: рыба сама укажет, где их брать. Тэ-э-экс-с… Это надо обмозговать!

Посредников отправили ждать — Баранов велел поставить им угощение и пообещал дать ответ к вечеру. Едва за ними закрылась дверь, грянул спор.

— Раз боятся, значит нужно их бить! — Сукин рубанул ладонью воздух. — Лучшего случая не будет!

Уралов поддержал его, он говорил ровно, без нажима, и от этого делалось не по себе:

— Верно. На путину люди Котлеана сойдутся к ловушкам — места известные. Народу в баты посадят вдвое, пойдут гружёные, тяжёлые, борта у самой воды. От ловушки не разбежишься, к берегу не всякий успеет добраться. А «Елисавета» перекроет протоки и станет брать их по одной, как уток на манке.

— Два прохода там всего! — Сукин уже загорелся и азартно строил планы великой морской виктории над дикарями. — «Елисавета» встанет у южного, засада у северного — и к концу путины у Котлеана ни бат, ни запасов. Голыми руками потом их возьмем!

Баранов слушал, сложив руки на животе, дал военным договорить и только потом повернулся ко мне:

— А теперь глянь с другого боку, Фёдор Иванович. На воде в путину все вперемешку: рядом с людьми Котлеана рыбу берут роды, которые нам худого не делали, и друзья наши новые — там же! С борта не враз разберёшь, где чья бата. Начнём палить посреди общего промысла — зацепим и тех, кого не надо, а такого здесь не забывают. В ответ они не дадут ловить сельдь тем родам, что к нам приходили. Потеряем союзников!

— И это ещё полбеды. — Кусков будто вбивал гвозди своими доводами. — Ледники полны, коптильни ждут, а класть в них что прикажешь, ежели на воде пальба? Потерять сельдь ради войны нам никак нельзя, одной охотой тут не проживёшь! В этих местах тоже «весенний день потом год кормит!», только за счёт рыбы, а не хлеба! А ртов у нас прибавилось: и свои, и собаки, и работники наёмные, и воины Акаитчо на подходе. Чем прикажете эту ораву потчевать — порохом?

Азарт мой скис. Впрочем, оба они были правы — вот что бесило. Попал я между двух правд, как зерно в жернова. Федя рвался в драку: такой случай, сука, раз в жизни бывает! А Поплавский оценивал последствия, и выходило паршиво.

Я видел такое в девяностые: один умник решил стрясти дань со всего рынка разом — не с одного ларька, а со всех. Через месяц против него скинулись даже те, кто друг другу глотки рвал, и пришёл ему ожидаемый конец. Ударь мы без разбора по общему промыслу — получим предъяву за беспредел. Вчерашние друзья разом решат, что русские со своим корабликом подмяли под себя всю воду: сегодня мы топим Котлеана, а завтра — любого, кто не поклонился.

Нет уж, беспредел — удовольствие дорогое: позволить его себе могут дураки или покойники, и чаще всего из первой категории быстро переходят во вторую.

И тут у меня паззл сошёлся! Мы-то и без сельди перезимуем: на складах привозное зерно, да и «Эбигейл» с товаром вот-вот вернётся — русским голод не грозит. А вот котлеановцам придётся туго, не до войны станет, придётся думать только о пропитании!

И потом, кто сказал, что бить надо всех подряд? Ведь можно ситуацию и иначе повернуть: кто с нами — тот под защитой и ловит спокойно, кто с Котлеаном — тот законная добыча. Свои ловушки мы прикроем, промысел друзей — тоже: пусть работают под нашим крылом, как под охраной чоповцев. Заранее укажем им, где вода безопасная. Гребцам, кто потеряет из-за нас время на промысле, — заплатим и компенсируем продовольствием. И получится, что враг на каждой протоке под приглядом, его пасут, и рыбы ему достанется хрен да маленько.

Проблема на глазах оборачивалась выгодой.

— Перемирие обсуждать будем, — сказал я вслух, и спорщики разом умолкли. — Котлеан просит нас придержать силу? Изволь — только не задаром: у нас тут не богадельня! Условия выставим справедливые: такие, что честному вождю отказаться невозможно. А Котлеан… ну, вы поняли. Согласится — заберём своё без выстрела. Откажется — война продолжится, но виноват в ней перед всеми родами будет уже он.

— А отличать-то как прикажете, Ваше сиятельство? — не сдавался Сукин. — На воде для меня все баты одинаковы.

— На это у нас род Кетля есть. Его люди котлеановых в лицо знают — кровники. Тотемы, татуировки, раскраска батов — они все это знают. Посадим по знающему человеку куда надо, и пусть показывает пальцем.

Сукин крякнул с досадой — чистая победа уплывала у него из рук. Уралов молчал, опустив глаза в стол: у него к Котлеану счёт были побольше, чем у всех остальных взятых вместе. Зато Баранов несколько раз одобрительно кивнул.

Картина маслом: друзья ловят и кормятся, Котлеан голодает, и он же перед всей Ситкой виноватым окажется. Оставалось назначить цену перемирия. Кстати, я её уже назначил и был уверен, что не продешевлю.

За ночь я продумал каждое слово ответа, и поутру озвучил посредникам через Фрола. Говорил медленно, чтобы им успевали перевести:

— Русские готовы всю путину не трогать промысловые баты — от первой рыбы до последней. Но Котлеан за это сделает две вещи. Вернёт всех русских пленников — немедленно. И даст аманатов: от себя и от каждого рода, что воюет с ним заодно. Слово графа даю, потом отпустим!

Посол выслушал не дрогнув. Переспросил: сколько аманатов, чьих, как содержать станут. Фрол терпеливо толмачил. Потом посол задал интересный, но ожидаемый мной вопрос: а если какой род отойдёт от Котлеана — с него тоже спрос?

Я постарался не показать свою радость и ответил, что с таких спроса не будет! Кто воюет — тот и платит, кто в стороне — тому бояться нечего. Пусть каждый вождь сам решает, чей он. Посол кивнул и попросил повторить — чтобы передать без ошибки.

А я смотрел на этих солидных людей и прикидывал: условия жёсткие, но ни к одному не подкопаешься. Мир нужен Котлеану — вот пусть за него и платит. Аманатов в ответ мы не предлагали. А с чего бы? Не мы к ним пришли — они к нам. Да и риска у нас больше: отказываемся от такой возможности, что у Сукина до сих пор скулы сводит.

Про пленных и вовсе разговор старый: о наших людях за большой рекой Котлеану говорено ещё с осени. Времени было — вагон и маленькая тележка! Просто он с самого начала возвращать никого не собирался.

Ответ пришёл через день, Котлеан даже для вида не поторговался! Пленных не отдаст, аманатов не предоставит, и вообще — русские пожалеют! Угрозу посредник передал, уставившись в пол. Всем видом он показывал, что говорит не от себя, а передаёт чужие слова, за которые ему самому неловко. Ну да, после девяти потопленных нами бат они звучали громко и не очень страшно.

Посредники сидели как в воду опущенные. С другой стороны, всё по-честному: мы предложили понятный выход — их сосед его отверг. Теперь и слепому видно, кто перемирие похоронил. Внутри у меня всё пело, но лицо я держал, как за покерным столом при крупной игре: никакого злорадства, одна скорбная государственная озабоченность.

Я объявил спокойно: свои ловушки защитим, друзей в обиду не дадим, а люди Котлеана пусть выходят на воду на собственный страх и риск. И посоветовал грести побыстрее.

Наши, услышав про отказ, заметно приуныли: война посреди путины никого не радовала. Я подмигнул Баранову:

— Есть одна идея! Но для неё мне нужны три большие баты и гребцы к ним. И не к лету, а вот прямо здесь и сейчас!

Он, естественно, поторговался, но недолго и как-то без огонька. Вскоре дружественным родам уже отправили просьбу: предоставить за оплату три самые вместительные лодки и опытных гребцов. Союзники заохали так, будто я потребовал у них родную бабушку.

Путина на носу, каждый человек на счету.

— Кто за них рыбу ловить будет? Медь хороша, но её нельзя есть!

Резонно, чёрт возьми. Ну, так я и не задаром прошу. Выложил им условия, как пачку баксов на капот: за баты — медь, гребцам — плата, потерянные дни на промысле возместим рыбой из нашего улова, а участки их возьмём под защиту — и никто их не тронет. Старейшины пошептались и ударили по рукам. Поторговались, конечно, — без торга здесь ничего не делается. Но уже к полудню Фрол записывал, кому и сколько меди причитается. Валюта у нас теперь твёрже испанского пиастра.

Баранов, услышав про возмещение из наших запасов, взвился:

— Рыбу колонии — на сторону? Не дам!

— Много крови сбережём, Александр Андреевич! А жизни наших дороже рыбы!

Баранов посопел, пожевал губами — и махнул рукой. Купец в нём поспорил с правителем — и проиграл.

Баты пригнали через два дня — широкие, чёрные, насквозь пропахшие рыбой и жиром. Сукин обошёл их кругом, поковырял ногтем борта, заглянул внутрь, даже зачем-то понюхал и вынес приговор:

— Корыта, Ваше сиятельство. Гнильё. Никакого судна из них не выйдет — конопать хоть до лета.

— А нормального мне и не надо. Мне надо, чтобы один раз выстрелило.

Сукин поглядел на меня, как доктор на тяжёлого пациента. Ладно, пусть смотрит. Что я задумал, знал пока только я — ну и Федя внутри: тот аж мурлыкал от предвкушения. Скоро лейтенант сам всё поймёт — и первым попросит добавки.

Замысел я выложил Сукину в тот же вечер. Четверть часа он объяснял мне, что я сухопутная дубина, и что так не воюют. Потом замолчал, ещё раз посмотрел на баты — и потребовал плотников.

За корыта Сукин взялся, как хороший автомеханик за убитую тачку: ругани много, но глаза горят. Обошёл все три, простучал днища, в одном месте выковырял ножом труху и сунул мне под нос — полюбуйтесь, мол, ваше сиятельство, на чём воевать станем. Ну а что: на чём есть — на том и повоюем. Чёрт-те что, а не флот, но другого-то нет!

Фальконеты нашлись быстро. Взяли английские, чугунные, те что затрофеили в тлинкитской крепости и впоследствии ставили на береговые батареи. Три штуки сняли оттуда: на берегу они всё равно скучали без дела. Дрянь, конечно, и деньги за неё когда-то плачены, небось, втридорога, но для дела «выстрелить один раз в упор» годились лучше некуда.

Работали при складах, подальше от чужих глаз. Внутрь бат легли поперечные брусья, борта стянули сыромятиной и скобами, чтобы корпус не разошёлся, как гнилой кузов. Поверх настелили дощатое ложе, а станок посадили намертво — болтами насквозь, через всю связку. Тут вся хитрость и сидела: отката нет, пушка составляет с лодкой одно целое, и отдачу принимает весь корпус — бата просто подаётся назад, как плечо стрелка.

Порох — в крытом ящике на корме, картечные заряды разложены по гнёздам, чтобы в горячке не путаться. Гребцов Сукин рассаживал сам, чуть не с безменом в руках: нагрузишь нос — зароемся, скосишь вес на борт — черпнём и опрокинемся. Нос зашили досками от пламени и пыжей — и смотрелось это вроде бронежилета на курьей груди, смешно, но без этого никак.

А спереди пушку закрыли лёгким съёмным щитом. Сдвинул щит — и ствол глядит вперёд, а пока он на месте, наше страшилище хоть в упор рассматривай: обычная грузовая бата, разве что сидит низковато.

Стрелять ходили за остров, в глухую бухту: грохот там вязнет в скалах, а чужих глаз нет. Первые пробные выстрелы я не забуду долго. Первый, сделанный вдоль оси бата приняла достойно: присела и дёрнулась назад, будто в нос стукнули копром, но устояла на ровном киле. А вот когда во второй раз Сукин для пробы повернул ствол чуть вбок, мы едва не утопили всё наше хозяйство. Бату осадило и повалило на борт, через планшир плеснуло ледяной воды — твою мать, а ведь только построили! Гребцы бросили вёсла, двое вцепились в борта, крепления затрещали так, что у меня зубы заныли. Короче, северный песец пробежался рядом — ладони на две, не больше.

Сукин отряхнулся и стал зол и деловит:

— Людей пересадить. Тяжёлое — на дно. Щиты облегчить, крепления удвоить. И стрелять только вдоль оси! Кто повернёт ствол поперёк — утоплю своими руками!

— А в остальном, Иван Андреевич, лодка отличная, — сказал я, выжимая рукав. — Мне нравится.

Три дня подряд гоняли учения — там же, за островом: сдвинуть щит, навести, пальнуть, перезарядить — и так с утра до сумерек. К третьему дню расчёт укладывался в счёт «до ста», а гребцы перестали втягивать головы и креститься на пушку.

Попробовали ядром — смех один: с качающейся лодки не попасть и в сарай. Ну его к хренам, картечь надёжнее. Итого: бить в упор, вдоль оси баты, одним хорошим зарядом.

Любое чудо-оружие сначала пробует убить своего создателя — это у него вроде проверки на профпригодность. Гребцы-тлинкиты после того случая косились на пушку, как на злого духа, и пришлось Тыгаку растолковывать: дух здешний, прикормленный, жрёт только Котлеановых.

Переделали все три баты. Одну назначили в засаду, две — стеречь промыслы, наши и дружеские: пусть стоят на виду и самим видом отбивают дурные мысли. Обычные лодки пошли в разведку и в приманки. Туда я поставил лучших: Кетля с его кровниками — чистый спецназ, только в шкурах — и Уралова. Опаснее дела на этой войне не было, но и злее этих двоих — тоже.

Сам я сел на канонерскую. Раньше полез бы в приманку первым, но уроки этой зимы даром не прошли: рисковать — так с главным козырем в руках. А «Елисавета» по уговору ушла мористее, будто её вся эта возня не касалась вовсе. Пусть соглядатаи Котлеана так и доложат.

А потом пошла сельдь. Не косяк — стихия: вода у берегов потемнела и будто закипела, серебро шло стеной, забивалось на мелководье, в ловушки, чуть не на голый песок. Доставка на дом, только успевай брать!

Птица пикировали на воду без перерыва, подтянулись нерпы и сивучи, дальше по заливу закачались белые спины — белухи пришли плотно перекусить. А где-то вдали виднелись и фонтаны китов.

«Эх, взять бы эту гору мяса!» — вздыхал я про себя. Да, говорят, оно не очень, но там и жира полно, и другие «вкусности». Сделал зарубку на память, сейчас — не до того. Наши сети тем временем брали столько, что засольщики не поспевали, и Кусков впервые за зиму ходил с довольным видом.

Наши приманки принялись за дело на другой же день. Одинокую промысловую бату Котлеана взяли чисто: подошли под видом рыбаков — и дел на минуту! Лодку с рыбой Уралов пригнал к складам и сдал Кускову — тот принял и даже не ворчал, случай небывалый. У большой ловушки Котлеана постреляли поверх голов и по бортам — люди сыпанули в лес, бросив всё — и рыбу, и снасть. Соседей при этом и пальцем не тронули: Кетль сидел в передней лодке и показывал, где чьи вешки. Это было важнее военного успеха — пусть вся вода видит: лупят не всех, а только Котлеановых!

Добыча пошла лёгкая, даже слишком. Я уже начал беспокоиться, что враг отсидится на берегу и вся моя засада прокиснет без дела, но напрасно. На третье утро мимо нас проскочила разведочная лодка, и гребец стоя вскинул весло: погоня! Следом показал три пальца: три баты. И развёл руки во весь размах: одна — большая.

Клюнуло! Теперь главное, чтобы добыча не сорвалась.

Мы стояли в затишке, в узкой горловине, где протока сжимается меж двух лесистых мысов. Канонерку я с вечера велел притереть к самому берегу и спрятать под нависшие ветки — с воды не разглядишь, пока не упрёшься. Сидеть в засаде — работа для терпеливых, а я к этой породе отродясь не относился, у меня от одного слова «ждать» аж зубы ныли!

Сначала было тихо, только сельдь плескала у отмели. Потом из-за поворота донеслись крики, много голосов разом, и дробный стук вёсел. Погоню мы услышали раньше, чем увидели, и от этого делалось только хуже: сколько там стволов и луков — поди знай! Сердце заколотилось с усердием отбойного молотка. Ставки сделаны, оставалось не сморгнуть — как в покере, когда на кону всё, что есть.

— Ждать! — прошипел Сукин, не отрываясь от щели в щите. — Пугнём раньше времени — развернутся, ищи их потом по всему заливу.

Время растянулось, как холодная смола. Наконец из-за поворота вылетела наша приманка. Гребцы выкладывались по полной и курс держали точно на два белых шеста, что мы вбили у отмели. Прошли створ — и разом ушли вправо, за мелководье, куда тяжёлой лодке хода нет. А следом из-за поворота вывернулся нос большой баты. Здоровенной, в красной родовой росписи, и народу в ней сидело — как семечек в подсолнухе. За ней держались ещё две, поменьше, и расходились ближе к берегам — обходили наших беглецов с флангов.

Пора! Мы почти выскочили из-под укрывавших нас веток, и четыре гребка вывели канонерку на середину — поперёк протоки, носом на гостей. Для них мы были грузовой лодкой, каких на воде десятки: встала на дороге какая-то дура, рыбой гружённая. С большой баты нам даже заорали что-то весёлое: добыча сама лезла в руки, отчего же не радоваться.

Сукин вопросительно посмотрел на меня. Я кивнул.

Щит ушёл в сторону. Чёрный зев фальконета уставился вдоль протоки, и на большой бате его увидели — передние гребцы разом бросили грести, будто вёсла раскалились. Но поздно!

— Пали!

Грохнуло так, что небо присело. Канонерку осадило назад и мотнуло, я ухватился за брус, гребцы табанили, тормозя откат нашей лодки, а расчёт уже наваливался на станок, подбивая клинья обратно. Всё заволокло дымом, кислым и белым, а когда его сдёрнуло ветром, я увидел, что натворила картечь, пущенная вдоль набитой людьми посудины. Передних смело. Вёсла брызнули обломками, задние повалились друг на друга, и бата, потеряв ход, покатилась на отмель. Ни развернуться, ни грести, ни атаковать — каша из людей, щепы и крика. Эта бата уже никуда не шла, медленно наполняясь водой. Зрелище тошнотворное, но я не стал отворачиваться. Знал, на что иду.

В ответ полетели стрелы. Две стукнули в носовые доски, а третья нашла цель: молодой гребец из союзных алеутов охнул и сел на дно, зажимая плечо. Следом зацепило второго — вскользь, по одежде. Наш фальконет против их луков — слон против моськи, но все равно неприятно.

Задние баты шарахнулись в стороны и стали разворачиваться, пытаясь уйти, откуда пришли. И тут из-за дальнего мыса, как по заказу, вывернулась «Елисавета». Грохот нашего выстрела был условным сигналом — и отход по воде захлопнулся. На батах это поняли сразу: завыли так, что пожарная сирена сдохла бы от зависти.

С приманок и с нашей лодки ударили ружья — по очереди, как учили: один стреляет, второй заряжает, и огонь не гаснет. Стволов у нас вышло больше, летело от нас чаще, а главное — у нас были пушки.

Спорить с арифметикой враг не стал. Одна бата рванула к берегу и выскочила на камни с разгона — люди посыпались через борта и кинулись в лес, только ветки затрещали.

— Заряжай! — Сукин уже хрипел.

Вот где начался настоящий ад — не в бою, а в перезарядке. Дым ел глаза, под ногами хлюпала вода пополам с кровью, раненый стонал и мешался, станок после выстрела перекосило, и банник лез в ствол, как пьяный в чужую дверь. Кто сейчас поверит, что на берегу мы делали это за сто счётов? Секунды падали медленные, жирные, а вторая бата тем временем изо всех сил гребла, пытаясь спастись.

Я ловил себя на желании заталкивать заряд ладонями. Всё же управились. Второй выстрел вышел кривее первого, но с полусотни шагов хватило и такого: бату дёрнуло, борт брызнул щепой, гребки разом прекратились. На плаву бата осталась — а грести некому!

Стало тихо — только звон в ушах да сельдь всё так же плескала у отмели: ей наши войны безразличны. Подгребли приманки. Кетль скалил зубы и что-то торжествующе орал своим кровникам. А Уралов стоял на носу, страшный и весёлый разом, и требовал идти по следам — в лес, добирать.

— Уйдут же, суки! Дай добрать!

— Стоять! — Я даже удивился, до чего спокойно вышло. — Взяли своё — и будет! Нам не эти беглые в лесу нужны, а чтобы к вечеру про бой в этой протоке вся Ситка говорила!

Понимать-то я его понимал, вот только поступать приходилось по-моему.

Впрочем, и без лесной беготни добились мы многого! Большую бату, побитую картечью, взяли на буксир — и поехала она за нами, как арестованная тачка за эвакуатором на штрафстоянку. Вторую, что поцелее, наши гребцы погнали своим ходом. На дне лодок собрали ружья, копья и луки, прихватили и брошенную рыбу. Ну а что? Не пропадать же ей!

Четверых подранков втащили к себе: раненый пленный живёт дольше и рассказывает больше. Своих перевязали тут же. Гребец со стрелой в плече ругался сразу на трёх языках — значит, жить будет.

В гавань входили процессией: канонерка, обе приманки, трофеи на буксире. Встречала нас настоящая толпа, и смотрели люди, что характерно, не на «Елисавету», красиво стоящую на рейде, а на чёрную низкую лодку с пушкой. И «наши» тлинкиты-работники подходили погладить её борт ладонью. На удачу — сработала ведь! Корабль — он один и большой: где стоит — там и страшен. А вот пушка, которая умеет прятаться в обычной бате, может завтра выплыть из любой протоки. Это было понятно и без переводчика. Туз из рукава достают один раз за игру — зато с каким шиком!

А назавтра дозорные доложили: с юга идут баты. Не торопились, шли медленно, открыто, с белым пухом на носах. Три рода из Котлеановой стаи прислали гонцов — спросить, как им оказаться «в стороне от войны». Про нейтралитет, стало быть, поговорить.

Что ж, похоже, мы своего добились, и вражеская стая начала разбегаться. Поговорим — и цены на нейтралитет я, так и быть, сделаю божескими.

Наутро я постарался выжать из нашей победы всё, что можно. И первым делом мы устроили настоящую выставку. Трофейные баты вытащили на отмель у пристани: большую, с рваными дырами от картечи — на самое видное место, целую — рядом, а поверх разложили взятые ружья, копья и вёсла. Вышло как в салоне дорогих тачек: подходи, смотри, цокай языком. Руками не трогать! Народ, прибывавший за рыбой и торговлей, надолго застревал у этой отмели. К полудню про бой говорила вся бухта, к вечеру пушек в рассказах стало уже три, а к следующему утру — семь, и одна будто бы стреляла сама.

Сплетни переходили из уст в уста, не миновав никого, а мне того и надо! Реклама обязана бежать впереди товара — особенно когда того — буквально кот наплакал!

Потом что, если смотреть беспристрастно, дела у нас шли не очень. Раненые стонали у лекаря, гребцы с канонерки еле волочили ноги. Да и сама лодчонка пострадала и сидела теперь в воде ниже положенного — за ночь набрала порядочно.

Сукин обошёл её с утра и выкатил мне полную дефектную ведомость.

— Крепления разболтало, Ваше сиятельство, станок гуляет. Средний брус треснул. Борт повело, у носа доски обгорели. Третий боевой выстрел я делать не рискнул бы — утопнем, как кутята. Тренировались-то мы на ослабленных зарядах, порох жалели… И заряжали в бою вчетверо дольше против прибрежных тренировок. Срам получился, а не артиллерия!

— Но ведь сработало же!

Сукин поглядел кисло:

— Один раз — да!

Глядя на импровизированную канонерку, я не мог не признать его правоты. В тот раз мы взяли верх на голой внезапности. В следующей схватке на кураже не выедешь, тлинкиты — ребята жёсткие, к неожиданностям привыкают быстро.

А значит, что? Значит, дальше за нас должен был воевать их страх! И надо поспешить подпитать его новыми слухами, пока действие прежних не выветрилось.

Гонцы, пришедшие накануне с белым пухом на носах каноэ, ждали ответа. За ночь к их лодкам прибавилось ещё две.

— Наши роды в последнем нападении не были, — степенно переводил Фрол за старшим. — Добычи с русских не брали. Войны не хотим: нам бы ловить рыбу и торговать.

— А Котлеан вам кто — сват? Брат? Почему от него не отрекаетесь?

Гонец пообещал больше с Котлеаном не союзничать. Но и давать аманатов готов не был.

Затем, один за другим, выступили остальные. Та же история: на словах обещают, а заложников дать отказываются. Высказались и смотрят на меня с покерфейсами.

— Мало!

Фрол перевёл. Делегаты переглянулись: как это — мало?

— Давайте аманатов. Все давайте, от каждого рода. Или всё, или ничего!

И пока они хлопали глазами, я встал и пошёл смотреть, как чинят канонерку. Пусть посидят. Наглость сродни картечи: бьёт кучно и в упор.

Где-то час они перетирали тему между собой. Затем Кетль прибежал и позвал меня в круг.

Старший из делегатов, тощий старикан с цепкими глазами начал меня укорять:

— Перед путиной русский вождь говорил послам: кто отойдёт от Котлеана и не встанет ни на чью сторону — с того спроса нет. — Старик глядел мне прямо в глаза, и Фрол переводил медленно. — Теперь ты требуешь аманатов. Где правда?

Умный, чёрт. Такому палец в рот не клади — по локоть отхватит!

— Ну, так всё правильно, — согласился я. — Кара — это когда приходят с ружьями, жгут дома и всё такое. А на вас никто не нападает. Аманат — дело другое: это не кара, а гарантия. Вы ведь моему слову верите не просто так, за ним пушки, торговля и вчерашняя битва в протоке. А ваше — чем подкреплено? Ему тоже нужна опора. И заметь: условия для всех одни, что тебе, что соседу твоему. Особых условий мира за спиной у других никто не получит!

Старик выслушал и кивнул. Мой ответ он явно собирался пересказывать у своего костра — в точности.

— Многие думают, — завёл он затем издалека. — Пусть русский вождь сам объедет поселения и окажет каждому уважение. Каждый из них — гора, а к горе ходят сами.

Ага, разбежался. Месяц болтаться по протокам, в каждом доме заново торговаться, и в каждом с меня сторгуют что-нибудь особенное. А за это время и ход сельди закончится!

— Ну, уж нет! Хотят говорить — зовите их на переговоры. Мне некогда с каждым поодиночке договариваться. Без вас дел полно!

И, чтоб дважды не вставать, велел Фролу повторить условия. Чтобы участвовать в путине, колошский род должен прекратить помогать Котлеану, вернуть русских пленных, коли они у него есть. Дать в Ново-Архангельск одного аманата. Взамен мы не трогаем его промысловые баты, торгуем — только сами, иностранцев не пускаем — и показываем безопасные места лова. Чистый вин-вин, как говорили лысеющие коучи на бизнес-тренингах.

И ещё одно: люди из мирных племён смогут наниматься на службу в Компанию. Кто пойдёт к нам грести, воевать или иным образом работать, тот получит плату. За то, что ты просто перестал кусаться, здесь не платят — иначе завтра каждая собака в заливе потребует жалованье за то, что рычит, но не кусает. Оно нам надо?

Делегаты уплыли — думать и собирать вождей. А вечером, без чужих ушей, мы сами собрались у Баранова.

Кусков разложил по столу свои бумажки:

— Планы у вас грандиозные, Фёдор Иванович. Да только как бы нам в трубу с ними не вылететь! Нанять колошей на работы заманчиво, но чем платить? Рыба, сами знаете, самим нужна. Медь пока есть, но она не бездонная. Раздадим — что делать будем?

— Бат у меня три, — добавил Сукин. — В свежую погоду им на воде делать нечего — зальёт ко всем чертям вместе с артиллерией. Фальконет заряжается, сами видели, как старик по лестнице ходит. Ружей хватает, спору нет, только метких стрелков — кот наплакал.

Баранов дослушал и подвёл черту:

— Опасную игру затеваешь, Фёдор Иванович. Соберёшь их всех разом — они всё это и разглядят. Люди глазастые, торговые. Разглядят — и вернутся к Котлеану, да ещё и расскажут ему, что русских можно брать голыми руками.

Всё-то он верно говорил. Собственно, по уму выходило: сидеть тихо, брать перебежчиков поштучно и молиться, чтобы слава о пушке пожила подольше. Только слава — товар скоропортящийся, хуже сельди: не засолишь — протухнет! А солят её одним — новыми страхами.

— Если нельзя победить, запугаем!

Баранов поднял бровь. Я пояснил, как учили в моей прошлой жизни:

— Хороший понт дороже денег!

Фрол поперхнулся, Кусков перекрестился, Сукин заинтересованно подался вперёд. Баранов пожевал губами, но спорить не стал — купец в нём уже прикидывал, что понт и вправду дешевле меди.

Следующие дни поселение работало на спектакль. Архипыч с Ефимкой внимательно выслушали моё задание.

— Батюшка Фёдор Иванович! — сразу же запричитал старик. — Какой в этом смысл? Оно же только выглядит, как ваша труба, а толку никакого!

Ефимка молча обдумывал заказ: трубка из дерева, крашенного под латунь, и никаких стёкол.

— Толк будет, старик! Мне не прибор нужен, а обманка! Чтобы только издалека казалось, что здесь такая же труба, как на моём штуцере. Поняли?

Отобрали четыре десятка английских ружей, одинаковых, как солдаты в строю. Ефимка вызубрил наизусть, кто где стоит, у кого какой ствол и куда бежать, когда я крикну. Сукин расписал будущий проход по бухте: три баты боевые, три обычные — с деревянными макетами под щитами, а одна настоящая потом покажется ещё раз из другой протоки и изобразит собой четвёртую. Кстати, стрельбище тоже выбрали: ровный берег у частокола, чтобы глядеть было удобно, а подходить близко — незачем.

Короче, к вечеру из мастерской принесли первый «прицел». В ладонях он глядится дурацкой крашеной чуркой — чистая профанация, а не оптика. Зато с тридцати шагов — хоть сейчас в арсенал, такому реквизиту и Голливуд бы поверил. Я приложил его к ружью, отошёл, полюбовался.

— Теперь осталось сделать так, чтобы они смотрели только издалека.

Роды съезжались три дня. Баты подходили поодиночке и парами, и каждая делегация приставала отдельно от прочих — на своём куске отмели, со своим костром. Общего решения нет, говорила эта россыпь огней: мы тут каждый сам по себе. Ну-ну!

Зато глаза у всех работали одинаково: гости ходили по отмели и ощупывали взглядом всё подряд, как выездной аудит, — батареи на мысу, «Елисавету» на рейде, караулы у складов, трофейные баты с дырами от картечи. Возле канонерки задерживались дольше всего. Близко к ней не подпускали, но от этого она делалась только страшнее.

Мы намеренно не торопились. Три дня не начинали никаких разговоров: пусть насмотрятся, обменяются слухами и переврут друг другу число пушек в большую сторону. Слух — как тесто: чем дольше стоит в тепле, тем выше поднимается. За три дня поднялось — охренеть можно. Кетль каждый вечер докладывал расклад: эти прибыли сами, те прислали младших родичей — уважение пополам с осторожностью, а два рода не явились вовсе. С Котлеаном остались, стало быть. Ну и чёрт с ними! Хоть мы, конечно, запомним.

На четвёртый день собрали совет — на стрельбище у частокола, под открытым небом, чтобы за моей спиной стояла батарея, а за ними — вода. Мелочь, а давит. Тут же, шагах в полусотне, стояли козлы с ружьями — четыре десятка стволов с «оптикой» под караулом. Смотреть — сколько угодно, подходить — нельзя!

Мира я просить не стал. Наоборот.

— Русские могут воевать хоть до лета! — объявил я, и Фрол раскатил перевод по всей отмели. — Рыбы у нас вдоволь, пороха хватит, а пушки, сами видели, теперь ходят по любой воде. Но те, кому война больше не нужна, могут с нами договориться. Им мы обеспечим безопасность, торговлю и место на промысле. Захотят — пойдут к нам на службу, за медь. И будут хозяевами своих родов, как были. А кто останется с Котлеаном… — Я кивнул на трофейные баты у пристани. — Полюбуйтесь, что тех ожидает!

Лица делегатов не дрогнули — хоть портреты с них пиши. А потом пошёл перекрёстный допрос, и я их почти зауважал: спрашивали не об ерунде, а строго по делу. Но я подготовился к самым каверзным вопросам. Врал вдохновенно, как Штирлиц в кабинете Мюллера.

— Сколько у русских лодок с пушками?

— Считайте по выстрелам. Только сразу предупреждаю: пальцев не хватит!

— Дойдёт ли такая лодка до дальних проток?

— Для того и строилась. Ходит там, где «Елисавета» днищем скребёт.

— А если придут англичане с большими кораблями?

— Приходили уже одни такие. Спросите капитана Хейга, понравилось ли ему у нас.

— Почему русские берут аманатов, а своих не дают?

— Ну, так не мы же к вам пришли! Кому мир нужнее, тот и обеспечивает гарантии.

— А после Котлеана вы не приметесь за остальных?

— Мы здесь торгуем. Война портит цены, а мёртвый сосед мехов не приносит.

Но они не унимались, переспрашивали на разные лады, с заходами и подковырками, и я чуял, что разговор вязнет. Слова они уже слышали, трофеи уже видели. Но лёд недоверия не трескался. Этим людям нужно было что-то увесистее слов, но для наглядной демонстрации мне нужно было, чтобы они сами подняли нужную тему.

Не выдержал — кто бы сомневался — давешний сухой старик с глазами торговца. Он поднялся, выдержал длинную паузу для солидности и сказал то, ради чего всё и затевалось.

— Мой род не хочет умирать за Котлеана, — перевёл Фрол. — Но песням у костров вождь не верит. Прежде чем отдать аманата, он желает увидеть сам, правда ли русское оружие таково, как о нём поют. Слова легки, говорит он. Покажи!

По рядам прошёл согласный гул.

Я, разумеется, изобразил недовольство. Подумаешь, оружие им покажи! Может, ещё казну открыть и жён на ночку предоставить? А на самом деле внутри меня всё плясало от восторга. Вот вы, голубчики, и попались!

Пока они галдели, Сукин запустил представление. Из-за мыса в бухту вошли баты — одна, другая, третья, все с закрытыми щитами носами, и на каждом носу угадывалось что-то тяжёлое. За ними ещё три, чуть мористее, не подходя близко. Шли красиво, строем уступа, не торопясь — фарватер здесь наш, вода наша, ходим, как хотим. Гости на брёвнах считали вслух. Потом одна из бат скрылась за островком, а через время вывернулась из другой протоки — и счёт у зрителей сбился. Семь? Восемь? Сукин, собачий сын, дирижировал этим парадом с берега, по одним ему ведомым отмашкам, и морда у него была каменная, чисто капельмейстер на высочайшем смотру!

Ну всё, подумал я почти с нежностью. Восемь канонерок, ага. Да у нас столько фальконетов не наберётся, даже если пустить в дело старьё, из которого и на суше ослабленным зарядом один раз выстрелить стрёмно!

— Это наши лодки. А ещё у нас стрелки с новыми ружьями — такими, из которого я свалил Скаутлельта, — закрепляя успех, важно заявил я. — Они без промаха бьют на сто пятьдесят шагов. Вон, Кетль знает. До сих пор нагрудник пробитый таскает!

Кетль подтвердил — и с удовольствием, в подробностях, с показом дырки.

Гости разом обернулись к козлам у частокола. Четыре десятка стволов с «оптикой» глядели над бухтой, как маленькие пушки. Спрашивать, зачем ружью вторая труба, после парада бат никто не стал. И так верили, благо с расстояния это проще.

К вечеру часть гостей запросила разговора о деле. Но несколько человек, самых осторожных, всё же упёрлись.

— Не только я решаю, — развёл руками самый упрямый. — Без старших такое не делается. Надо ехать, советоваться.

Ладно. Я отвёл им время до конца хода сельди и повторил через Фрола: условия для всех одни, а для опоздавших они станут тяжелее.

И тут с дозорной вышки заорали: «Парус!»

Стрельбище смело, как ветром. Сукин, не дожидаясь команд, погнал людей к батареям, делегаты повскакали с брёвен, как при учебной тревоге, а наши все разом вспомнили мои байки про англичан. Да и у меня, признаться, под ложечкой засосало: если Фрейзер выбрал именно этот день — весь мой спектакль пойдёт на корм рыбам вместе с декорациями.

Судно вывернулось из-за дальнего мыса, и с «Елисаветы» замахали: свои! Шхуна «Эбигейл» — ещё один «рояль в кустах» моего спектакля, только не заготовленный мной заранее.

Я выдохнул и стал смотреть, как шхуна катится к рейду. У борта среди матросов торчала фигура на две головы выше остальных — чёрная, седая и необъятная. Старый знакомый с Санта-Катарины, собственной персоной.

И тут в голове у меня снова щёлкнуло. Спектакль-то, выходит, ещё не кончен. У антрепренёра нашёлся ещё один номер в программу.

На «Эбигейл» я поднялся, едва она отдала якорь, — не утерпел. Джерри Уоткинс встретил меня у трапа довольный, как кот возле сметаны, но начал с покаяния: торг в Кантоне вышел с накладками.

Соли он привёз всего ничего. Китайцы чужим её не продают: весь торг — через компрадоров, а те отпускают соль только как корабельный припас, по бочонку на судно. Зато риса взял вдоволь, дешёвого плиточного чая — гору, да ещё тамошней водки байцзю: дрянь редкостная, но горит исправно и уходит влёт.

— А это, граф, ваш свинец. — Джерри с виноватым видом откинул парусину в трюме. — В Кантоне за него давали слёзы. Вёз обратно балластом.

— И правильно сделал! Забираю весь, он мне и в бронзу пойдёт, и на пули. Война на носу — свинец нынче дорог.

Дальше пошли цифры — и они меня порадовали. Сандал — четыреста сорок два пикуля — ушёл за тринадцать тысяч пиастров. Полторы сотни каланьих шкур, моих личных, — ещё за три тысячи. Остальные сто тридцать, похуже, — за девятьсот пятьдесят. Я мотал на ус: калан идёт по двадцатке за штуку, выручку будущих рейсов можно прикидывать точнее.

— Ещё там в цене рысь, — делился Джерри. — Медвежьи тоже берут, но забавнее другое: шкура — так себе товар, а вот лапа — деликатес для богатых столов. За лапы платят отдельно!

Во дают, черти. Я сделал зарубку на память: этого добра по здешним лесам бродит немерено — правда, каждая лапа пока при хозяине и сильно возражает. Китайцы вообще скупают прорву диковин — от черепашьих панцирей до сушёных морских гадов, это я помнил. Составить бы список — да кого можно расспросить толком?

— Кстати, а самих китайцев привезти можно? — спросил я. — Не товар — людей. Работники нужны: мастеровые, огородники, рыбаки.

— Можно, — подумав, кивнул Джерри. — Хоть и непросто: народ на юге голодный, на заработки идёт охотно. Только платить надо серебром и вперёд, чтобы человек сразу оставил деньги семье. Без этого никто на чужой берег не поедет.

М-да-с, неприятно. Но, с другой стороны, понять их можно, системы моментальных платежей сейчас нет, а люди уезжают на годы.

Дошла очередь и до прочего товара: полсотни добрых рыболовных сетей, тюки нанки — плотной, дешёвой, самое то для лавки на Ситке — и шёлк, тяжёлый и гладкий, как вода в штиль. Нанку — в торговлю, решил я сразу. А шёлк — товар для больших людей: вождям такой подарок приятнее меди, да и Моана с Теей в шелках будут глядеться не хуже королев.

— Сети деланы с вашей же, одна в одну, не отличить! — похвастал Джерри напоследок. — Китайцы, граф, по образцу изготовят что угодно: покажи вещь — вернут дюжину таких же.

Прям как в двадцать первом веке, подумал я почти с ностальгией. Мировая мастерская уже открылась — просто вывеску пока не повесила.

После парада дело пошло веселее. Тем же вечером три рода объявили, что выходят из войны, наутро подтянулись ещё два — клиенты дозрели. Условия принимали без торга, единые, как и было обещано: Котлеану не помогать, на русских и их друзей не ходить, пленных вернуть, аманата дать. Взамен — безопасный промысел и торговля.

Несколько родов, самых осторожных, попросили срока «подумать». Ладно, думайте. Врагами я их объявлять не стал, только напомнил через Фрола: после хода сельди прежних условий не будет!

И вот один из дальних родов привёз плату, которой я ждал больше любых аманатов. Женщину сняли с баты, поставили на гальку, и над только что гудевшей пристанью вдруг сделалось тихо.

Она стояла в чужой драной парке, худая до костей, с тёмным, выдубленным лицом, и смотрела сквозь людей. Постояла так, качнулась. Потом увидела над складом крест нашей часовенки — и медленно, страшно завыла, оседая на колени. Никто не двинулся с места. У меня внутри что-то повернулось и стало очень тихо: вот она, настоящая цена всей этой войны — не баты и не медь.

Дальше я коротко скомандовал: накормить, лекаря, к женщинам. Моана с Теей уже спешили к пристани сами, никого не дожидаясь, — подхватили её с двух сторон, заворковали на своей ломаной смеси наречий, и она уцепилась за них, как ребёнок

А Баранов удивил меня по-настоящему. Полез за пазуху, достал медный крестик — тот самый, осенний, что нашли у пленных, а он так и таскал при себе, — догнал и молча вложил ей в ладонь. Она сжала кулак и посмотрела на него так, что Александр Андреевич, старый купец, отвернулся и долго сморкался в сторону моря.

Роду, который её привёз, я заплатил при всех — щедро, не торгуясь, медью и товаром. Хотя прекрасно понимал: эти же люди её, скорее всего, когда-то и покупали. Уралов думал о том же и подошёл ко мне чернее тучи.

— За свою же, русскую — им же и платить⁈ Да я бы с них, сволочей, шкуру…

— Знаю. Но это подождёт. — Я кивнул на баты у пристани. — Смотри, что сейчас увидит вся вода: за живых русских здесь платят, и не скупятся. Понесут нам пленных наперегонки, со всех проток! А расплата с виновными никуда не денется, терпение исподволь своё берёт!

Уралов поиграл желваками, но смолчал. Он умел ждать — этому в плену учат крепко.

Аманатов привезли к вечеру того же дня — молодых, насупленных, в лучших родовых нарядах. Принимал я их демонстративно, на виду у всех делегатов: никаких верёвок, кормить со всеми и ходить по поселению свободно, а за частокол — под присмотром. Пусть каждый гость увезёт домой простую мысль: у русских слово держат даже с заложниками. И сравнивают с Котлеаном, который и с союзниками не всегда его держит.

Короче, вечером был пир. Не разгул, а политическое мероприятие со строгой сметой: свежая сельдь горами, мясо и немного хлеба, ром — по чарке, под личным приглядом Архипыча. Старик стоял над бочонком, как вахтёр над связкой ключей, и цедил, будто собственную кровь.

— Нехристям — и наливать, — ворчал он мне вполголоса. — Батюшка граф, да они ж сызнова в раж войдут!

— Потому и наливаем только по одной. Мне нужно, чтоб они запомнили этот вечер, а не забыли всё, упившись.

Гости ели, музыка играла, вражды не было — и ровно в тот час, когда все разомлели, я запустил последний номер программы.

С главным артистом я сговорился ещё днём, на «Эбигейл», — на смеси английского, жестов и общих воспоминаний о Санта-Катарине. Старик выслушал, что от него требуется, поглядел на предложенную плату — сукно, нож и новую тёплую одежду — и захохотал так, что с вант посыпались чайки.

Чёрт знает что, а не кастинг: артист согласился раньше, чем я договорил. Первый в этих широтах контракт шоу-бизнеса заключили быстрее, чем в девяностые открывали ларёк.

Потом его час раскрашивали: белые и красные полосы по чёрному лицу, медвежья накидка на плечи, в руку — кузнечная кувалда. И последний штрих, от которого он сам ржал до слёз: на плечо ему усадили Министра. Кстати, макак к старику прикипел ещё в рейсе и сидел на нём, как влитой.

Когда ЭТО вошло в круг света, пир кончился. Гость у дальнего края подавился сельдью, кто-то опрокинул чашку, а двое вскочили и своротили лавку. Чёрный великан в боевой раскраске, на две головы выше любого воина, стоял в отблесках огня и мерно поигрывал кувалдой, а на плече у него сидело маленькое хвостатое существо в красной шапочке и по-хозяйски скалило зубы. Данте со своими кругами нервно курит в сторонке. Старейшина, забыв солидность, спросил у Фрола дрожащим голосом: кто… что это⁈

Я неторопливо отхлебнул из чарки, выслушал перевод и ответил:

— Это — злой дух. Самый злой из всех, что живут за большой водой. Я выторговал его службу у тьмы!

Дух, отыгрывая гонорар, обвёл гостей белыми глазами и гулко ухнул. Министр снял шапочку и раскланялся. Охренеть, гастроль удалась! По-моему, где-то в этот момент коалиция Котлеана и закончилась: с пушками ещё можно воевать, а вот с чёрными духами и хвостатой нечистью — увольте! Люди забудут условия и цифры, а вот про духа с обезьяной будут рассказывать внукам, и с каждым пересказом он подрастёт на голову!

Через день, проводив последние баты, Кетль подвёл итог. Из прежнего союза Котлеана вышла добрая половина родов, ещё часть засела выжидать — эти воевать с нами не пойдут, разве что добивать присоединятся. Вот только с этим у Котлеана всё больше проблем.

Число воинов, которых он может собрать разом, ужалось втрое. Запасов его люди за путину не сделали — какая рыбалка, когда на тебя открыли охоту? Нашим и союзным промыслам они всерьёз помешать так и не смогли.

Я слушал и кивал: дипломатическое наступление удалось. Конечно, Котлеан не исчез, он лишь ослаблен. При нём остались самые непримиримые, те, кому терять нечего. Таких в моей прошлой жизни звали отмороженными, и связываться с ними всегда выходило себе дороже.

Кетль договорил и добавил, понизив голос: Котлеан уже знает всё — и про совет, и про аманатов. Поклялся перед своими: каждого, кто предал, он убьёт своей рукой.

Я взял у Фрола лист со списком оставшихся родов. Короткий стал список, обозримый — и хрен кто из него теперь от нас спрячется.

— Вот и хорошо. Теперь хоть понятно, кого бить!

Спал я сном триумфатора, а проснулся погорельцем. Разбудил меня Ефимка — и по его конопатой роже сразу стало ясно: праздник кончился.

Начались будни — я оценил их ещё с крыльца, по запаху. Картина маслом: берег от пристани до коптилен завален рыбой. Серебряные кучи, вчера ещё радовавшие глаз, за ночь подросли, осели и начали пахнуть — пока честно, свежо, но с явным намёком, что завтра будет дело дрянь.

Мы, конечно, готовились загодя и кое-что успели сделать: под сельдь было вырыто пять ледников. Только ямы эти оказались забиты, ко всем чертям, доверху уже на второй день. Стали перекидывать улов в садки: отгородили несколько бухточек и сваливали рыбу туда — пусть пока поплавает. Вскоре наполнились до краёв и они.

Теперь они кипели: сельдь стояла в них так плотно, что часть уже задыхалась и порой всплывала брюхом кверху. А рыба и не думала заканчиваться! Волны буквально кипели живым серебром, прибрежная вода помутнела от молок. Тлинкиты оказались большими любителями рыбьей икры: совали в воду ветки, а через сутки доставали их, покрытые толстым икряным слоем, и заготавливали впрок.

Впрочем, и самой сельдью они не брезговали, а ловили её… граблями. Я специально сходил посмотреть. Длинный шест, вдоль одной стороны — частый ряд острых зубцов в палец величиной: где кость, где дерево, а у богатых — и медь. В каноэ двое: один по необходимости то гребет, то табанит помаленьку, удерживая лодку у самого косяка, второй широким взмахом проводит граблями сквозь живое серебро — и рыбины остаются на зубцах, как на вилке. Удар о борт — сельдь ссыпается на дно, и всё по-новой. В плотном косяке ловкий рыбак снимал по нескольку рыб за проход — не ловил, а именно нагребал, как сено.

Нам, к счастью, «Эбигейл» привезла полсотни китайских рыболовных сетей, а корзин мы и сами наплели из прутьев. Сети порезали на куски и соорудили из них нечто вроде сачков Дуремара; плетёнки насадили на шесты. И принялись этим примитивом буквально вычерпывать сельдь из океана.

Тлинкиты со своими граблями вскоре стали посматривать на наших промышленников с завистью. Во-первых, в сеть и корзину набиралось больше рыбы, а во-вторых, выходила она неповреждённой: такую можно сбрасывать в садки, и там она плавала там ещё несколько дней.

Так или иначе, ловушки, сети и союзные баты черпали сельдь и валили её на берег без передышки, а людей больше не становилось. Чайки обожрались до того, что не взлетали — сидели между кучами пешком, как голуби у ларька. Осоловелые собаки бродили по берегу с высунутыми языками, лениво поглядывая на рыбу. Мой хряк Борька дожрался до того, что не мог уже, чёрт возьми, даже хрюкать.

Я и сам поддался всеобщему безумию: приказал снять с наших «канонерок» пушки и отправить их на промысел, задействовал всех, кого можно и нельзя, — даже англичан и матросов с «Эбигейл». Рыбу солили, коптили, сушили, морозили и оставляли в садках. А она всё шла и шла.

На третий день путины Кусков доложил, что соли, привезённой «Эбигейл», скорее всего, не хватит.

— Ножей мало, Фёдор Иванович. И бочек не хватает. Коптильни забиты по самые крыши, соль тает, как снег в оттепель. Люди третьи сутки без сна валятся — вчера двое прямо на берегу легли и заснули. И это ещё не всё! — Он набрал воздуху. — Союзные роды солью просят рассчитаться, не рыбой. Рыбу, говорят, сами наловим, а вот сберечь её без вашего товара не умеем.

— И ты дал?

— А как не дать, коли обещано? Только запас, что горой казался, теперь тает с трёх концов: наши солят, союзники просят, промысловые партии требуют. Александр Андреевич уже поглядывает на меня, как на казнокрада!

Вот тебе и победа! Нет, хорошо, конечно, что мы наловили больше, чем в прошлые годы. Да не просто хорошо, а замечательно! Рабочих рук нам вечно не хватает, а за медь и еду работать на нас пойдут охотнее, чем за одну только медь! Глядишь, те же союзники Котлеана, что без запаса остались… Тут я остановил разбег мысли. «Не кажи гоп!», как известно. Сначала тот запас сделать надо, потом — победить. И лишь тогда — загадывать. И вот тут-то и отыскалась загвоздка.

В девяностые я видел, как человек разорился на куриных окорочках: взял по дешёвке целый вагон, рефрижератор сломался — и через трое суток бедолага сам приплачивал, лишь бы товар у него забрали. Чёрт знает что! Но наш запас без холодильника и соли — та же беда, только пока хорошо пахнет. А в моём распоряжении — берег, солнце и сто тысяч селёдок в час.

А тут ещё с «Эбигейл» прибежал посыльный: капитан кланяется и спрашивает, где обещанные люди, — трюмы забиты, судну стоять гружёным вредно, и вообще время — деньги. Понимаю, Джерри, самому невтерпёж! Только людей у меня один комплект, а прорех — целых три.

Уоткинс терпел два дня — мы разгрузили с него одну лишь соль, — а на третий сам пришёл просить ускорить разгрузку. Людей я ему дал — половину рабочей партии, и ни душой больше. И трюмы велел вскрывать не все разом, а по тому порядку приоритетов, что устанавливала грядущая война:

— Первым на берег — рис и прочее съестное. Второй очередью — свинец, и сразу в арсенал, под замок. Потом инструмент и сети. Выпивку — Архипычу: и байцзю эту вашу, и ром, и не дай бог кто пробку тронет — руки оторву, на хрен! А нанка с шёлком пойдут последними: роскошь, в отличие от селёдки, не тухнет.

Уоткинс, понятно, взвился: половина людей — это неделя стоянки, а для купца простой хуже шторма. Я молча развернул его лицом к берегу, к серебряным горам вдоль коптилен.

— Это, Джерри, годовой запас провизии колонии, и портится он быстрее, чем ходит твоя шхуна.

Тот покряхтел, но проникся. А чтобы последнее слово всё же осталось за ним, похвастался: из Кантона он вышел на добрую неделю позже «Невы» — и где, спрашивается, Лисянский?

— Мой корабль быстр, только с ним надо уметь управляться!

Сказано это было с такой скромностью, что хоть икону с него пиши. Шхуна у него, мол, как новая бэха без пробега, — а прочие пусть догоняют. Ну-ну! Хрен с тобой, золотая рыбка, — хвастайся! Два капитана в одной гавани — это всегда регата, даже если оба стоят на якоре.

Договорить мы не успели. С дозорной вышки заорали:

— Парус!

Полчаса прошли в смятении: непонятно было, кто это — «Нева» или англичане. Явись эскадра Фрейзера прямо сейчас, нас застали бы со спущенными штанами: канонерки разоружены, у пушек — никого, все носятся за селёдкой как угорелые.

Впрочем, парус был один — не похоже на визит целой эскадрой. Разве что послали шлюп или куттер на поиски «Клео». А чуть позже, рассмотрев рангоут, Фрол Мезенцев заорал с вышки:

— Оснастка русская! «Нева»!

«Нева» вкатилась в гавань красиво, по-парадному, и встала борт о борт с «Эбигейл». Вскоре на баркасе прибыл Лисянский: со мной поздоровался вполне любезно, а вот на Уоткинса поглядел, как ревизор на недостачу. Джерри не остался в долгу:

— Неделя форы, капитан, — и всё равно я был у клиента первым! В кают-компании на такое ставки бы принимали, как в казино.

Лисянский ответил сдержанно и по-уставному, хоть желваки его выдавали:

— Зато мой корабль, сударь, казённый и при пушках. И ходит туда, куда велит долг, а не барыш!

Видно, в Кантоне уже успели поцапаться.

С Лисянским приехал и приказчик Компании — Фёдор Шемелин, обстоятельный, с тетрадями под мышкой. Торговля, доложили они хором, прошла лучше всяких ожиданий: Кантон брал каланий мех, как голодный — хлеб. Я слушал вполуха и спросил о главном: соль есть?

Соль нашлась. Из трюма «Невы» покатили бочки, хоть и куда меньше, чем мне мечталось. Лисянский только руками развёл: у китайцев на соль государственная монополия, чужим её не продают вовсе. Эту малость он добыл у знакомого компрадора под видом корабельного снабжения, а не торгового груза.

— И на том спасибо! — Я тут же отрядил бочки к засольщикам: селёдка ждать не умеет. Матросов с «Невы» тем же вечером расписали по разгрузке и путине; Лисянский только вздохнул — против крайней нужды не попрёшь, а заготовка сельди здесь именно таковой и была!

Потом мы с ним уединились в конторе — считать. Дело небыстрое: что привезено товаром, что звонкой монетой, где деньги Компании и где мои собственные, вложенные в рейс. Тетради Шемелина оказались в идеальном порядке — хоть сейчас на аудит. К ночи картина сложилась — и она меня грела.

За вечерним чаем Шемелин выдал мне целую лекцию о кантонском торге — и слушал я его внимательно, как дети — новую сказку. Меха ушли влёт. А вот китовый ус в Кантоне не взяли вовсе: на всё, на что заморские мастера пускают ус, у китайцев есть свой бамбук — дешевле и под боком.

— Этот товар надобно с нашими кораблями в Европу отправлять, там спрос высокий и хорошую цену дадут! — заключил он.

Зато из Китая в Европу, оказывается, везут… ревень!

— Ревень⁈ — Я аж чаем поперхнулся. Надо же: кисленькая травка с бабкиного огорода, из которой компот да пироги делают. — Его-то куда?

— Медицинский товар, Ваше сиятельство, — степенно пояснил Шемелин. — Корень ревеня в Европе — первейшее слабительное, аптекари платят серебром. Через Кяхту его пудами возят.

Я сидел и мысленно чесал в затылке. Выходит, о здешней торговле я не знаю самого главного: что везти туда и что брать оттуда. Шкуры — дело верное, но рядом, похоже, лежат деньги, о которых я даже не догадываюсь. Надо садиться с Шемелиным и составлять номенклатуру — по-серьёзному, столбиками: что Китай покупает, что продаёт и почём. Торговать вслепую — это не бизнес, а форменная лотерея!

К вечеру следующего дня добрались до дальних люков «Невы». Отодвинули крышку первого — и я завис, как над сундуком с приданым. Ружья. Много ружей!

— Откуда? — поразился я. Вроде бы Китай никогда в число великих оружейных держав не входил…

Капитаны переглянулись и выложили историю. В армиях Европы нынче мода на перевооружение: у Наполеона с англичанами свои тёрки, вот и меняют стволы, а всё старое и разнокалиберное добро тамошние негоцианты сваливают за бесценок китайцам да в другие «медвежьи углы». Ружья, пистолеты, кое-что из холодняка и даже пушечки.

— Вам же воевать скоро! — Уоткинс развёл руками с видом благодетеля.

— Вот мы и прикупили, — сдержанно добавил Лисянский, и по голосу было слышно: торговался за эти ящики он лично и результатом доволен.

Молодцы, оба. Я велел поднимать ящики наверх — и первые четверть часа сиял, как именинник: охренеть сколько боевого железа! Стволы лежали рядами, в масле, как сельди в бочке. А потом мы начали рассматривать их пристальнее, и до меня дошло, отчего всё это отдавали за гроши. Калибры вразнобой, замки от разных мастеров, ложа треснутые, у иных курок болтался, как пьяный на трапе. Вещевой рынок из девяностых, а не арсенал: половина — левак, четверть — рухлядь, и всё вперемешку.

Ладно. Девяностые приучили меня к мысли, что хлам — это просто товар, которому не сделали сортировку. Вот мы и устроили её тут же, у склада, конвейером: Сукин отвёрткой и щупом ковырялся в замках, щёлкал курками и заглядывал в стволы, Ефимка замерял калибры, Архипыч записывал. Ну а я командовал процессом — кто-то же должен командовать?

Добрые стволы — исправный замок, ровный канал, ходовой калибр, — те, что держат полный заряд без сюрпризов:

— Это нам!

Побитые, но живые — пружина лопнула, кремень никуда, ложе расколото, затравка забита:

— Это в починку! — Сукин кивал и откладывал к себе: мелкая хирургия, наши справятся.

Исправные, но калибром вкривь и вкось — под них у нас ни пули, ни формы:

— Это — союзным индейцам, всё равно под него пуля специальная нужна.

Пушечки — пару мелких корабельных фальконетов — Сукин забрал себе без разговоров и уволок, как кот сало: у него на такие давние виды, канонерок в заливе станет больше.

Работа шла весело, с руганью и спорами. К ночи на складе лежал уже не хлам, а арсенал: партии под цветными бирками, при каждой — её боеприпас. И добро это, если прикинуть, закрывало всё разом: атапаскам Акаитчо хватит, тлинкитским союзникам найдётся — хотя бы на время войны, наши промышленные сменят худшее, да ещё и небольшой резерв в кладовую остался. Итого: двести двадцать шесть штук годных ружей.

А главное — британские ружья, вся моя витрина с крашеными трубками, стояли нетронутыми. Хрен я теперь эту гвардию разбазарю: понты — капитал не хуже меди!

Я стоял над бирками и чувствовал себя богачом второй раз за день, теперь — по военной части. Война с Котлеаном ещё не началась, а кантонский рейс нам её уже наполовину выиграл.

С Лисянским я рассчитался честно, при свидетелях и без канители: отсчитал обещанную долю с прибыли. Выручка рейса составила сто семьдесят восемь тысяч пиастров — в рублях выходит почти двести тридцать две. Цифра красивая, но лукавая. Прибыли Компании за вычетом всех расходов осталось шестьдесят семь тысяч пиастров. С них я и выплатил капитану один процент — восемьсот семьдесят рублей серебром. Серьёзные деньги, раза в два больше его годового жалования! Такую же сумму я разделил между членами команды.

Ну а что делать? За результат надо платить щедро — тогда его тебе и дадут!

Лисянский пересчитал, расписался и принял всё это со странным лицом — так встают из-за карточного стола, оставшись с небольшим прибытком: и приятно, и жаль, что игра кончилась.

— Ну что, Юрий Фёдорович? Снова грузитесь и идёте в Китай?

К моему несказанному изумлению, капитан отрицательно покачал головой.

— Никак не могу, граф Резанов с «Юноной» сейчас на Камчатке, потом пойдёт на Уналашку, мне приказано отправиться туда на встречу с ним!

Заявил он это мне, а в глазах — злорадство пополам с сожалением. Второе я понимал: доля ему понравилась. А первое — тем более: наконец нашлась управа на наглого графа — не человеческая, а бумажная, с печатью головного офиса.

Я, понятно, попробовал дожать. И долю сулил вдвое, и рейс короткий, и груз лёгкий. Лисянский только каменел лицом: у него прямое указание — инструкция, приказ. А он человек военный, и «Нева» — судно казённое: ходит, куда велит долг, а не барыш.

Зато Уоткинс рвался в море, как пёс с поводка. Джерри мыслил, как правильный менеджер, и стоянка для него была чистым убытком: шхуна должна бегать, капитал — крутиться, а простой не прощается. Вопрос был один: чем грузить? Льдом — глупо, и я первый это сказал, хоть лёд когда-то и был моей коронкой. Места он жрёт много и тает по дороге, гавайское чудо никто не обещал повторить — а главное, дешёвым грузом дальний рейс не окупишь. Мы с Джерри перебрали всё, что лежало на складах, и всё забраковали. Рыба? Возить селёдку в Кантон — как дрова в лес. Медь и самим нужна, ею я войну оплачиваю. Мехов на Ситке — с гулькин хрен: что было, ушло прошлым рейсом, серьёзного запаса сделать не успели. Нет, ну надо же, схема, только что показавшая себя золотой, глохла, как новый мотор без топлива.

И тут всплыла Уналашка. Баранов сам и проговорился — вздохнул, что вот, дескать, где добро гниёт без пользы.

— Много там шкур, Александр Андреевич?

— Очень много, Фёдор Иванович. Годами копили! Лисянский в прошлом годе полтораста тысяч забрал, да кое-что в Охотск компанейскими судами ушло. Только запаса это, почитай, и не убавило. Тысяч восемьсот котиковых шкур ещё лежит — и часть так давно, что качество теряетс: мех — товар живой, ему движение нужно! А отправка одна — через Сибирь, обозами, там год пути и половина цены на расходы.

— Так грузим на «Эбигейл» — и в Кантон! Вот же он, оборот, сам в руки просится!

Баранов даже руками замахал:

— Везти его в Кантон не велено! Порядок компанейский: весь уналашкинский запас идёт своими судами через Охотск. Я тебе медь с оловом по чрезвычайной надобности разрешил — и то до сих пор перед конторой не отчитался. А тут — главный товар Компании, самовольно, да на американском судне, да за границу… Это, батюшка мой, уже не хозяйственная надобность — это голова с плеч!

Он не дурил и не жадничал — просто не имел права, и мы оба это знали. Ругаться с Барановым было всё равно, что пинать запертую дверь на чужом складе. Следовало поискать ключ «выше».

— А граф Резанов мог бы такое решить?

— Граф — может, он к Государю Императору близок, да и в головной конторе его слово высоко ценится!

Оп-па! Вот и ключ, чёрт побери! А Резанов, если верить Лисянскому, аккурат идёт на Уналашку — прямиком к гниющему меху. Судьба буквально тыкала меня носом в маршрут. Уоткинс сообразил быстрее всех:

— Так что мы стоим, граф? Идём на Уналашку — шхуна быстро добежит, вы даже не заметите.

Я прикинул. Письмом Резанова не пронять: бумагу откладывают в долгий ящик, а вот живого меня отложить не выйдет. Такому человеку нужны выкладки на столе, гарантии под ними и моё личное давление— весь торговый бизнес, разложенный, как колода перед сдачей. Значит, плыву сам. «Не велено» на деле означает одно: разговаривали не с тем человеком.

К Резанову я собирался не с челобитной, а с бизнес-планом. Два вечера мы с Фролом раскладывали его по полочкам, и вышло красиво. Просим не весь уналашкинский запас, а половину — вторая пусть идёт себе через Охотск, как деды завещали. Риск страхую лично: в закладе мои компанейские расписки, груз выпивки по оптовой цене и британские векселя — добра этого у меня накопилось на такую сумму, что самому страшно! Оборот быстрый: Кантон рядом, не Петербург, чай! А прибыль пустим на хлеб, порох и развитие колоний, всё по-честному, всё в дом. Против таких выкладок устоит либо святой, либо дурак — а Резанов, если верить слухам и личному впечатлению, ни тем, ни другим не был!

Баранов мой план одобрил, но зачитал напутствие строгим голосом:

— Ты только, Фёдор Иванович, за Компанию лишнего не сули! Обещай своё — своим и отвечай! А то знаю я тебя: наобещаешь с три короба, а краснеть перед конторой мне.

Суда тем временем снаряжались. Уоткинс гонял команду в хвост и в гриву: налить воды, принять свежей еды, подлатать мелочи, переложить груз и дать людям отоспаться до выхода. Сборы напоминали пожар в борделе — быстро, шумно и с руганью на трёх языках. «Нева» готовилась туда же, к Уналашке, и Лисянский, узнав о попутчиках, скис окончательно: запретить он нам не мог — терпел, стало быть. Идти одним курсом с наглым графом и его летучим американцем — удовольствие, прямо скажем, невеликое!

А дома меня ждал допрос почище любого РУБОПа. Шёлк на сарафаны — целый салон на дому — жёны приняли благосклонно, но военную хитрость раскусили мгновенно: чёрта с два таких проведёшь подарками.

— Ты — море? Опять⁈ — Тея упёрла кулачки в бока, и глаза у неё сузились до бойниц. — Рыба — фу! Море — фу! Ты — дом сидеть!

— Дети скоро, Феодор, — негромко добавила Моана, а от её тихого голоса делалось страшнее, чем от крика. — Два ребёнка. Ты помнить? Ты стрелял, тебя чуть-чуть убивали. Котлеан живой. А ты опять уплывать?

Пришлось клясться и божиться, что я мигом: одна нога тут, другая там, они и заметить не успеют. Моана поглядела на меня долгим подозрительным взглядом, но всё же кивнула. Тея надулась, посопела и выторговала гребень, зеркальце и клятву вернуться до родов. Дал её с лёгким сердцем: тут и врать не пришлось. Гребень с зеркальцем, само собой, был обещан и Моане.

Собрался я налегке, взял одного Ефимку: не на войну иду.

Короче, вышли мы почти одновременно, поутру, с приливом. И тут Джерри не удержался — устроил на выходе из бухты маленькое представление: «Эбигейл» распустила паруса и пошла рядом с «Невой», не отставая ни на сажень, а потом вырвалась вперёд. Лисянский смотрел на это с мостика, и на лице его читались злость пополам с завистью.

При этом оба капитана притворялись, будто заняты исключительно навигацией.

Курс проложили на Уналашку. Я был уверен, что еду выпрашивать у важного вельможи разрешение на полусгнившие шкуры — процесс знакомый, расклад ясный, козыри при мне. Знал бы я, что ждёт меня на этом острове на самом деле, — начал бы репетировать ещё дома.

Уналашку я представлял себе островком: сопка, бухта, десяток изб — вся география. Реальность выглядела иначе. Из снежной пелены то выступала, то снова пряталась целая горная страна: белые склоны, чёрные каменные обрывы, и края ей видно не было. Уоткинс, поймав мой взгляд, пояснил: остров куда больше, чем рисуют карты, и до поселения ещё идти и идти вдоль берега. Ветер свежел, снег летел зарядами, «Нева» тяжело шла у нас за кормой.

Первым белую возвышенность впереди заметил дозорный. Сперва решили — заснеженный мыс или островок. Потом Джерри приник к трубе и помянул чёрта со всей его многочисленной роднёй: мыс шевелился. Медленно, относительно берега — но шёл.

— Это уже айсберг или просто здоровенный торос?

— Ни то ни другое, граф. Хуже!

С «Невы» ударил сигнал об опасности, и Лисянский принялся убирать паруса. Уоткинс геройствовать тоже не стал: сбавил ход, поставил людей с промерами на нос и велел держаться мористее. Белая гора вблизи оказалась полем старого морского льда — громадным, в торосах по краям, которые издали и впрямь гляделись скалами. Поле застряло у берега и перекрыло добрую половину удобного подхода.

Я стоял у борта и смотрел на эту красоту без всякого восторга. Кстати, слово «айсберг» я знал главным образом по «Титанику» — той истории только предстояло случиться лет через сто, и кончилась она хреновато. А самое поганое: лёд, сука, не колыхался. Волна била в него, как в бетонный причал, — а он даже не вздрагивал. Значит, сидит глубоко и весит столько, что нашей шхуне лучше с ним не знакомиться: вскроет обшивку, как консервную банку, и не заметит!

Из снегопада вынырнули байдарки, это местные углядели паруса и вышли встречать. Проводники показали проход между краем поля и берегом: узкий, но чистый. «Эбигейл» пошла первой, малым ходом, с промерами; «Нева» тянулась следом на почтительном расстоянии. Короче, четверть часа я честно проскучал, вцепившись в планширь и слушая, как за бортом шуршит по обшивке ледяная каша. Потом вода раздалась, поле осталось за кормой, и все на палубе разом вспомнили, что умеют разговаривать.

А за очередным выступом берега нас ждал сюрприз повеселее. Из-за мыса выглянули мачты — надо же, в здешней глухомани зрелище почище всякой ледяной горы! Я уже прикидывал, кого нелёгкая занесла на Уналашку, когда на судне подняли русский флаг.

— «Юнона», — опознал Уоткинс и удивлённо крякнул. — Бостонская посудина, я её знаю. Откуда она у русских?

Ответ ждал нас на берегу. Резанов — в шубе, при полном параде, сияющий, как начищенный самовар, — обнял меня, будто родного, и повёл рукой в сторону рейда:

— Купил у прежнего владельца.

Произнесено это было тоном, каким докладывают о взятом на абордаж неприятельском фрегате. Я искренне поздравил его превосходительство, а про себя прикинул изнанку: ещё один корабль — это лишний трюм, команда, ремонт и снабжение. Покупка судна — это вообще женитьба в ипотеку: празднуешь один день, а платишь потом всю жизнь. Впрочем, трюм в хозяйстве лишним не бывает, а кто его наполнит — вопрос интересный, и у меня на него уже зрел ответ.

Суда встали на якорях поодаль от поселения — ближе не пускала осадка. Нас с ящиками переправили шлюпками, а на снегу уже ждали нарты с собаками. Местные развозили гостей и груз, как хорошо налаженная служба доставки, и рвали со старта так, что Формула-1 отдыхает! Ехать до конторы пришлось куда дольше, чем я думал. По склонам лежал снег, у моря чернела мокрая земля с прошлогодней травой, и ветер гнал крупу почти горизонтально — не погода, а пескоструйка!

С нарт я ещё раз увидел за прибрежными холмами верхушки торосов — белые зубья над чёрной грядой. Рядом ехали учёные, которых Резанов привёз с собой на «Юноне»: Тилезиус и Лангсдорф, оба закутанные до бровей, оба страшно довольные новым слушателем. Я и спросил, кивнув на зубья:

— Как эту дуру сюда вообще занесло?

Лучше бы я промолчал! Оба немца ответили одновременно, тут же услышали друг друга, и над нартами грянул учёный спор — с «найн», «пфуй» и взаимными обвинениями в невежестве. Собаки прижали уши. Каюр покосился на меня с укоризной: зачем дразнил?

Похоже, скучать на этом острове не придётся!

До конторы — главного, так сказать, офиса Компании на краю света — учёный спор доехал вместе с нами и даже не запыхался. Тилезиус стоял на своём: холодная вода спускается от полюса и несёт лёд, большой лёд, очень старый. Лангсдорф взвивался: найн, вода через пролив идёт НА север, а лёд пригнал винд — дует долго и толкает сюда! Тилезиус парировал, что винд гонит верхний вода, а это тоже течение — что и требовалось. Лангсдорф ядовито соглашался: вы всегда правильно сказал, даже когда совсем неправильно. Я слушал и наслаждался: один валит всё на воду, другой на ветер, а случись тут Горнер — обвинил бы земное притяжение. Впрочем, как выяснилось, Резанов и швейцарца прихватил, просто тот слёг с сильной простудой, и по этой уважительной причине не участвует в диспуте.

Меня же мучил вопрос попроще. Ещё дома, глядя на карту, я держал Уналашку за филиал полюса. А ведь по широте этот «север» лежит южнее Тулы — не говоря уж про Москву. Это любой школьник с атласом знает, и я проверял лично: линейкой.

— Почему ж там холодно так?

Немцы переглянулись — и впервые за день ответили хором, слаженно, как на репетиции:

— То вызвано действием холодного течения, идущего через Берингов пролив, граф!

И оба разом кивнули в сторону моря, где за холмами белели торосы:

— Его холодным течением и принесло!

Оп-па. Стало быть, помирились — на целую минуту. Куда делся давешний ветер, я уточнять не стал: наука в этом веке — дело молодое, пусть растёт.

Уналашку я тем временем разглядывал со своим интересом. Леса тут не было вовсе — после ситкинских чащоб глаз отдыхал и удивлялся. Зато открытой земли — во все стороны: низкие равнины у моря, озёра подо льдом, склоны в снегу и чёрный вулканический камень. И трава — прошлогодняя, мокрая, но настоящая, целые луга. Я устроил учёным перекрёстный допрос: можно ли пасти скот, сколько тут выйдет сена, промерзают ли озёра, где брать дрова и долго ли лежит снег. Немцы отвечали наперебой и опять начали ссориться, но Резанов замахал руками: господа, всё потом, обед стынет!

За столом — горячим, с бараниной из компанейских запасов и наливкой — разговор сам собой пополз на север. Я спросил, что там, дальше, за краем карты. Оказалось — Анадырь и Чукотка: Резанов с учёными были в устье, договаривались об открытии фактории. Народ там, объяснили мне, делится надвое. Береговые чукчи живут морем — бьют зверя, ловят рыбу. А тундровые кочуют со стадами — те олешек пасут!

Я зацепился ухом.

— Огромными стадами — это какими? Десяток голов? Сотня?

— Сотни, граф. У богатых родов — тысячи.

Я отставил чарку. Тысячи! Вот тут в голове у меня и щёлкнуло — звонко, как курок на взводе. Мясо. Живое мясо: ходит своими ногами, кормится подножным кормом и себя же возит. Стадо — это склад с самодоставкой, да ещё и с приплодом: гениальнее в снабжении ничего не придумали. А у меня под Ситкой — колония; её год корми то охотой, то рыбой, то привозным зерном, и каждая зима — как экзамен, который хрен пересдашь.

Дальше я спрашивал уже без всякой светскости: продают ли чукчи живой скот, выдержит ли он путь морем, снимутся ли семьи пастухов с места вместе со стадом и есть ли открытая земля поближе к нашим широтам. Тилезиус предостерегающе поднял палец:

— Олень не корова, граф. Он кушат мох, ходит много. Закрыть за забор — олень умират.

— Потому и спрашиваю не про загоны, а про людей! — Скотину без пастуха возить — деньги сжигать: стадо разбредётся или сдохнет к чертям в первую же зиму. — Везти надо не оленей. Везти надо оленеводов — с оленями в придачу.

Резанов слушал благосклонно, а на словах «собственное мясо для колоний» у него отчётливо потеплели глаза: снабжение — его больная мозоль. Ничего он, понятно, тут же не решил — но мысль легла куда надо. Ладно, оленья программа подождёт: я записал её в тот же бизнес-план, где уже значились киты и свиньи.

А потом я перешёл к делу, ради которого приплыл. Отодвинул тарелку и выложил прямо: мне нужны уналашкинские шкуры. Загрузить «Эбигейл», отвезти в Кантон, продать — и вернуть Компании деньги вместо гниющих тюков. Готовился я к долгому спору — хрен бы кто отдал такой товар без боя: держал в голове все выкладки и даже первую уступку заготовил.

Резанов не вспыхнул и не обрадовался. Он поставил чарку, помолчал и поглядел на меня со странным выражением — смесь надежды с зубной болью.

— А пойдёмте-ка, граф, я вам сперва кое-что покажу, — сказал он, наконец. — Разговор у нас выйдет длинный. И начинать его надо не со слов.

«Капец!» — подумал я. Интересное начало торга: покупателя ведут смотреть товар раньше, чем назвали цену. Так делают в двух случаях: если он великолепен — или когда его столько, что страшно говорить вслух.

Как выяснилось назавтра — верно было второе.

Наутро Резанов повёл нас смотреть обещанное «кое-что». Делегация подобралась представительная: я, Уоткинс, Лисянский и Фоссе — здешний правитель конторы, сухонький аккуратный господин с повадками старого ревизора. Под мышкой он нёс толстенную книгу; такие обложки я видал только у главбухов, и ничего доброго они не предвещали.

Склад стоял на отшибе — длинный, приземистый, воротами хоть подводу заводи. Внутри было темно, холодно и пахло зверем: густой дух старого меха шибал в нос прямо с порога. Когда глаза привыкли к полумраку, я присвистнул. Тюки поднимались от пола до самых балок: улицы, кварталы — целый город, и в переулках его тускло горела одинокая жестяная лампа.

— Сколько же их тут? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал буднично.

Фоссе раскрыл книгу и приступил. Читал он вдохновенно, как поэму: год такой-то, артель такая-то, промысел островов Прибылова, принято по описи, хранится в магазине номер… На третьей минуте я не выдержал:

— Всего сколько?

— Ежели по всем магазинам, со старыми партиями… — Фоссе пробежал пальцем по итогам и поднял на меня глаза. — Без малого восемьсот тысяч.

Я попросил повторить — и услышал то же самое, с лёгкой обидой человека, у которого усомнились в арифметике. Восемьсот. Тысяч! Шкур!!! Я, честно говоря, охренел: такой цифре, сука, тесно даже в голове! Кантонские расценки я помнил наизусть; начал перемножать — и бросил: хрен с ней, с точностью, порядок цифр и так ясен. Это не склад. Это золотой прииск, которому до сих пор не хватало дороги.

Уоткинс перестал улыбаться ещё на второй сотне тысяч и теперь молча шевелил губами — прикидывал объёмы трюма, как заправский менеджер.

Резанов моего восторга не разделял. Он шёл вдоль штабелей, как ходят по кладбищу, и жаловался. Промыслы, дескать, несут мех быстрее, чем Компания успевает вывозить: кораблей мало, вся логистика — на Охотск, а дальше обозами через Сибирь, год пути и половина цены на расходы. Старые партии лежат по десять лет и тихо преют. На бумаге Компания — богачка; на деле главный актив гниёт на краю света, и каждый сезон подваливает новые горы.

Тут я выложил свою схему — она была готова ещё с Ситки и отшлифована, как бизнес-план перед банкирами. «Эбигейл» берёт партию и идёт в Кантон; шкуры продаются через проверенных торговцев; Компания получает выручку, Уоткинс — фрахт и долю, я — свой процент за организацию и риск. Расчёт честный, бумаги — какие угодно.

И вот тут Его превосходительство, вчера сиявший над «Юноной», замялся, как гимназист у доски.

— Не положено, — выговорил он наконец. — Надо через Сибирь отправлять. Так заведено.

Я кивнул на уходящие в темноту штабеля.

— Кем заведено, тот пусть сам сюда и приедет нюхать. А торговля в Кантоне — дело, мол, тёмное? Лисянский с Уоткинсом только что расторговались там — любо-дорого.

— В Европе и Петербурге цены выше кантонских, — возразил он.

— Зато оборот быстрее! — Я разложил выкладки прямо на тюке. — Пока один обоз ползёт через Сибирь, «Эбигейл» обернётся минимум трижды. Три раза по кантонской цене бьют один по петербургской, как туз шестёрку.

Тут кашлянул Фоссе и добавил свою ложку дёгтя: груз уходит иностранному капитану, точный счёт шкурам не сверен, качество партий разное, а после продажи — кто, извините, проверит выручку? Бумаги, между прочим, тонут вместе с судами.

Возражал он занудно, зато по делу — чистый аудит: я бы на его месте спрашивал то же самое. Давить не стал — выдал готовую защиту. Партии не смешивать; на каждый тюк — номер и клеймо Компании; описи в двух экземплярах — Резанову и Уоткинсу; Лисянский свидетельствует погрузку; люки после неё опечатываются; продажа в Кантоне — отдельным счётом. Первый рейс — испытательный, вроде экзамена: расчёт покажет, кто чего стоит.

Фоссе попробовал навесить сверху ещё пяток проверок. На две я согласился, остальные вежливо послал подальше: они продержали бы шхуну у причала до лета, а это на хрен никому не надо.

Резанов слушал, кивал — и всё тянул. Наконец выложил главное:

— Риск большой! Своему офицеру — и то опаску имею такой куш загрузить. А тут — бостонец. А ну как расторгуется — и исчезнет?

Уоткинс налился краской, но смолчал: не его разговор, чёрт подери. Я отозвался сам:

— Готов поручиться.

— Да чем вы ответите, граф? — Резанов даже руками развёл. — Таких денег у вас и близко нет!

— Посчитаем. — Я загнул палец. — Долговых расписок Компании у меня тысяч на полста. — Загнул второй. — Груз выпивки на моих складах — ещё десятки тысяч, и это по оптовым ценам. — Третий. — Векселя британских банков, в фунтах. Хватит для начала?

— Шкур там в разы больше! — не сдавался Резанов.

— Это по ценам продажи! А по закупочным… Хотя бы своё точно вернёте. А за остальное я ручаюсь своей честью. Если Уоткинс не потонет, вернётся с деньгами и товаром! Или вы сомневаетесь в моей чести?

Слово было сказано — и повисло в холодном складском воздухе, попахивая порохом. Дуэль его превосходительству была ни к чему, гноить меха дальше — тем более. Он обвёл взглядом штабеля, Фоссе с его книгой, багрового Уоткинса и я увидел, как его губы шевельнулись, совсем как давеча у капитана. Оп-па! Когда клиент сам начинает считать выгоду — торг наполовину выигран. Это в любом бизнесе так — что в меховом, что в нефтяном.

Оставалась вторая половина. И у неё, как скоро выяснилось, были клыки.

Наутро Резанов сдался, но лишь наполовину: выдал разрешение на пробную партию, под описи и печати. Утренняя планёрка у его превосходительства вышла короткой: Фоссе — считать, клеймить и вести ведомости, Лисянскому — свидетельствовать, а Уоткинсу и его боцману — готовить трюмы. Работа закипела.

Брали не подряд, а лучшее из старых запасов: сухое, без гнили и ровно сложенное. Совсем дохлые тюки я отставил сразу — платить фрахт за то, что в Кантоне выкинут, дураков нет. Фоссе тут же возмутился: лучшие-де партии и обычным путём продать легко, извольте брать залежалое.

— Первый рейс должен доказать, что схема живая. Повезём труху — получим убыток, и второго рейса не будет. — Я похлопал по отобранному тюку. — А труху вашу пристроим следом, когда отладим процесс.

Резанов, подумав, встал на мою сторону.

Уоткинс тем временем мерил трюмы и урезал мои аппетиты. Я хотел грузить под завязку — партнёр упёрся: осадка, шторма, запас воды. Один удачный рейс приносит прибыль. Один лишний фут осадки отправляет её на дно. Спорить я не стал: как ледяное поле вскрывает перегруженное судно, мне уже объяснили.

Зато у меня была идея, как добрать выгоды без лишнего фута. Лёд! Не морской, солёный, а чистый пресный — из здешнего озера. На Уналашке он даром, а в Кантоне студёные напитки — роскошь для богачей; даже если половина растает, остаток окупит возню, а нижние блоки заодно поработают и балластом. Трюм-холодильник, доставка прохлады на дом — я на этом уже поднимался, гавайскую мою коронку Уоткинс помнил.

Резанов покрутил пальцем у виска — вежливо, по-камергерски. Уоткинс же кивал: если уложить с умом, отчего не попробовать. А Фоссе спросил сухо: собирается ли граф утопить казённые шкуры в талой воде?

И ведь попал в точку. Навалить лёд без ума — подмочить тюки, сгноить мех и приехать в Кантон с компостом вместо товара. Пришлось слегка повозиться, переделывая ледовый отсек: в прошлый-то рейс шкур было намного меньше, а льда — больше! Талой воде обеспечили сток к помпам, записали обязанность откачивать талую воду дважды в день. Уоткинс поставил условие: если потечёт перегородка — весь лёд летит за борт, шкуры важнее. Я подписался под этим без спора.

За льдом снарядили артель к озеру: прорубить блоки, вытащить на берег, довезти на нартах. Вернулась она через час — и совсем не с тем грузом.

На передних нартах лежал человек — вернее, то, что оставила от него медвежья лапа: парка в клочья, лицо серое, снег под ним чернел от крови. Вторые нарты пришли пустыми: их седок пропал.

Медведь. Белый, огромный, вышел из снежной пелены прямо у дороги. Люди успели пальнуть — он даже с шага не сбился, сволочь такая. Одного отбили баграми и пешнями, второго утащило в белую муть.

Рассказчиков было много, и сходились они в одном:

— Ружья его не берут!

История тянулась не первый день: сперва медведя видели у берега, затем пропал промышленный, а после зверь разорил и мясной амбар. Били его из тяжёлых стволов, находили кровь на снегу — и всё. После ранения он стал осторожнее и злее. Я вспомнил, что и сам читал когда-то: белые очень тугие на рану, ходит такой, будто в бронежилете, — а уж подранок и вовсе…

Тилезиус с Лангсдорфом на удивление не спорили и поддакивали хором:

— Никогда такого зверя тут не видывали. Наверное, его принесло течением на той гигантской льдине!

Ну да, у здешней науки на всё один ответ. Но ведь, и правда, сходится. Картина нарисовалась сама: мишка устроился в снегу и сладко проспал бурю; проснулся — льдину уже несёт, зато кругом нерпы, харч сам подплывает, бежать некуда и незачем. Пока дрейфовал, его и прибило к Уналашке. Нерпы разбежались — и на берег сошёл пассажир первого класса: злой, голодный и никем не званый, чёрт бы его драл.

Раненого унесли в тепло. Артельщики смотрели в землю: к озеру больше ни ногой, хоть двойную плату посули. Я их не винил: тут спецназ нужен, а не мужики с пешнями. Заготовка льда встала ко всем чертям, вместе со всеми моими дедлайнами. Да что лёд, люди боялись от домов отходить, замирал весь промысел.

И тут «общество» дружно повернулось ко мне. Кто-то из компанейских брякнул:

— Вот если б вы, граф, зверя убили — вы же у нас известный смельчак!

Ага. Смельчак — это который лезет в пасть, пока остальные рассказывают. А вот это уже разговор: мысль моя крутилась туда же, только заходила по-деловому.

— Убить можно, — сказал я, когда гомон стих. — Только я не благотворительное общество. Медведь сорвал мне заготовку льда и распугал грузчиков. Решу вашу проблему — а вы, Ваше превосходительство, отгружаете на «Эбигейл» не одну партию, а всё, что возьмём. Всё равно ж сгниют!

Резанов долго смотрел на меня. Затем — на штабеля мехов, мысленно, сквозь стену. И наконец — на притихшее «общество».

— Не будем складывать все яйца в одну корзину! — решился он. — Вот вернётся ваш Уоткинс, вторым рейсом остальное повезёт! А вы, граф, обещались решить проблему с медведем. Действуйте!

Тут же на бочке было написано распоряжение: отгрузить половину запаса, а прочее готовить к следующему приходу шхуны. Фоссе принял бумагу с лицом человека, у которого из рук уводят самое дорогое, но смолчал.

Ладно. Полмиллиона шкур против одного медведя — курс обмена, каких поискать! Осталась сущая ерунда: уговорить вторую сторону сделки.

Первым делом я устроил стрелявшим допрос — с пристрастием, но без обид. Ружья их осмотрел лично и даже присвистнул: тяжёлые промысловые стволы, против моего штуцера — чистая артиллерия! Тем страшнее выходило для публики: уж если такие пушки зверя не остановили — значит, он заговорённый, и точка.

Я держался мнения попроще — баллистического. Расспрос показал простую вещь: стреляли в сумерках, сквозь снег, издали и второпях; один заряд чиркнул вскользь, после другого нашли кровь; в голову или под лопатку не целил никто — не до того было. Итого: зверь не бессмертный. Медведь — раненый, учёный и оттого вдвое опасный. Тут не чудо — тут гранатомёт нужен! А за неимением оного придётся думать головой.

Погоню по следу я запретил первым же распоряжением: подранок в снегах умнее любого загонщика — обойдёт, заляжет, ударит сбоку. Вместо геройства — скучная оборона: посты у складов, у дороги к озеру и возле собак; отходы и рыбьи потроха возле жилья не бросать, харчи убрать под замок. Резанов предложил два десятка людей с ружьями, но я отказался: толпа зверю, что колокольчик, за версту слыхать! Нет, тут требовалась не облава, а приманка — такая, чтобы он сам пришёл и сам всё сделал.

Вечером у печи мы перебрали способы. Засада у приманки? Почует и уйдёт — этот уже стреляный, во всех смыслах. Яма? В мёрзлой земле её долбить до Пасхи. Самострел с верёвкой? Перебьёт к чертям половину собак, а то и какого-нибудь любопытного человечка. Отрава? Быстрого яда нет, а от медленного он сдохнет где в торосах — ищи его потом. Короче, весь охотничий арсенал по очереди улетал в корзину.

И тут в памяти всплыла книжка из детства — про север и зверобоев. Эскимосская ловушка: полоску китового уса распаривают, сворачивают тугой спиралью, замораживают в куске жира — и подбрасывают. Мишка глотает угощение, не жуя, жир в брюхе тает, пружина освобождается и распрямляется. Дальше догадайтесь сами. Впрочем, правда это или охотничья байка — я понятия не имел. Значит, проверим: у меня и лаборатория под боком — целых два доктора натурфилософии, грызущихся, как коты в мешке.

— А как тут у вас с китовым усом? — спросил я Фоссе.

Оказалось — лучше некуда! Алеуты испокон веку бьют китов: выходят на байдарках, в одиночку, на зверя размером с бриг — и как-то ухитряются. Как именно — молчат: охота эта у них дело сакральное, чужих в подробности не посвящают. Поговаривали, что копья у них с каким-то секретом, — но правды не дознался никто. Компания же с самого основания выкупала добычу по «сказочно щедрой» цене — двадцать пять рублей за тушу! Мясо — аборигенам, всё прочее — себе. Сделка чистый вин-вин — особенно если считать со стороны Компании. Так что ус лежал на складах — связками, только выбирай.

Поутру Ефимка приволок целую охапку. Ус оказался охренеть как хорош: длинные полосы, гибкие и прочные, как рессора. Распарили одну в котле, согнули в кольцо, стянули бечёвкой и выставили на мороз — каменеть. К вечеру я устроил презентацию: печь, таз с горячей водой, публика подобралась солидная — Тилезиус с Лангсдорфом, Фоссе, Уоткинс и Ефимка при кружке сбитня. Даже болезный Горнер порывался присоединиться, но его прогнали обратно в постель.

Я срезал бечёвку и опустил кольцо в таз. Сначала не происходило ничего. Совсем. Публика заскучала. Фоссе поглядывал со значением: вот они, дескать, графские затеи. Ефимка осмелел и сунулся с кружкой к самому тазу:

— Барин, а барин, скоро ль мы медведя студнем потчевать ста…

Договорить он не успел. Ус ожил — враз, со злым мокрым хрустом: кольцо развернулось, хлестнуло по воде, окатило всех брызгами и выбило у Ефимки кружку из рук! Чёртова пружина оказалась живее всех живых. Сбитень — на Фоссе, черепки — по всему полу, а Лангсдорф выразился по-немецки и очень понятно.

Первым опомнился Тилезиус. Он поднял мокрую полосу, посмотрел на просвет и выдал формулу, которой позавидовал бы любой профессор:

— В холодный жир она спит. В тёплый живот — просыпат!

— Вот именно, — сказал я.

Праздновать я запретил — прежде всего, себе. Оставались вопросы, и каждый с зубами: длина полосы, тугость скрутки, чем вязать. И главное — приманка: чтоб клиент проглотил её, не жуя, и не делился с собаками. Это всё — на завтра, на свежую голову.

А пока я стоял у печи и вертел в пальцах непокорную полосу — она, сука, так и норовила спружинить, швейцарским часовщикам такое и не снилось. Потом повернулся к Уоткинсу:

— Ладно. Кажется, я знаю, чем кормить нашего медведя.

За стенами опять поднимался ветер. Со стороны берега залаяли собаки.

Утро началось с двух новостей. Хорошая: погрузка шла полным ходом — тюки двигались к берегу, Фоссе клеймил их и записывал, Уоткинс дирижировал трюмами. Плохая: капитан же и напомнил, что безо льда его холодильник — просто сырой подвал, а лёд при живом медведе никто резать не пойдёт. Короче, дедлайн рычал на меня в полный голос. Пришлось из торговца срочно переквалифицироваться в конструктора смертоносных закусок.

Мастерскую развернули в углу пакгауза: печь, котёл, верстак и два немца в роли научных консультантов. Полосы уса мы щепали вдоль и заостряли по концам — материал обрабатывался ножом, гнулся, как хороший пластик, и не ломался. Первую боевую скрутку я связал суровой нитью и утопил в растопленном жиру: пусть схватится единым куском. Застыло. В тёплой воде жир послушно сполз — а скрутка и не подумала раскрываться: нить-то, сука, никуда не делась!

Тилезиус констатировал смерть проекта с прямотой прозектора:

— Так ус связанный. Он не может делайт убийство. Он просто лежит.

Ладно, на хрен нить. Скрутили туже, залили жиром, выставили на мороз… Полоса дождалась, пока отвернёмся, и распрямилась прямо в остывающем жиру — разнесла всё к чертям, только брызги полетели! Жир держит её, лишь, когда застыл камнем, — а каменеет он полчаса. Замкнутый круг, чёрт возьми: пружина сильнее клея.

Решение пришло из детства, от эскимо. Лёд! Полосу складываем зигзагом, буквой Z, зажимаем в разъёмной деревянной форме — Ефимка сколотил её из двух створок — и заливаем водой с кровью. На морозе схватывается за час: получается твёрдое ледяное ядро, внутри которого спит согнутый ус. Форму снимаем, сердцевину обмазываем жиром, оборачиваем мясом — и с виду это обычный мороженый кусок, какие медведь на разделке видал сотни. А внутри — туго взведённая пружина!

Пока формы промерзали, я, кстати, потолковал через толмача со старым китобоем — сморщенным, как сушёный гриб, и торжественным, как архиерей. Про копья и их секрет он молчал наглухо, зато про самое важное сказал спокойно, как о погоде: кит после удара уходит — на день, на два, бывает, и на неделю. Потом и тушу ищут по всему морю, по птицам да по запаху. Я намотал на ус — на свой собственный: быстрых смертей этот промысел не обещает никому.

Испытание вышло не столь эффектным, как давешний фокус с кружкой, зато честным. Тюлений желудок — Тилезиус раздобыл у местных — наполнили тёплой водой, чтоб по градусу выходило как в медвежьем брюхе, и опустили туда готовую приманку. Ждали долго: я успел дважды проверить погрузку и один раз поругаться с Фоссе. Наконец, лёд внутри дотаял, ус развернулся и пропорол оболочку насквозь — жёстко, злобно, только вода плеснула!

— Проколол. А сколько времени ушло? — Я кивнул на почти догоревшую свечу.

Тилезиус развёл руками:

— Долго. Медведь успеет далеко ходить.

Сюрприз! Ловушка не убивала — она калечила. Клиент сожрёт угощение, отойдёт на полверсты — и только там поймёт, что обед был с сюрпризом. Итого, расклад честный: ус его притормозит, а точку ставить придётся штуцеру. Что ж, мне не привыкать доделывать за техникой.

К вечеру на морозе стояла батарея готовых форм, а Ефимка с гордостью показывал всем желающим дырявый желудок. Оставалось выбрать место, накрыть стол и дождаться гостя. Я ещё не знал, что первыми на банкет явятся совсем другие гости — мелкие, наглые и совершенно незваные.

Место выбирали, как под лавку в торговом ряду, — с умом. Местные показали медвежью тропу: от разделочных мостков вдоль береговой складки, мимо дороги к озеру и обратно в торосы. Я походил, принюхался и ткнул пальцем в прогалину: зверь тут уже кормился, ветер тянет от него к морю, а вокруг — чистое поле, стреляй не хочу!

За день артель поставила вышку: четыре толстых столба, настил, упор для штуцера и лестница, которую можно втянуть наверх. Не крепость — насест, зато с него простреливалась вся прогалина. Земля, правда, промёрзла, как бетон, и ямы под столбы дались мужикам тяжелым трудом, кровавыми мозолями и руганью на трёх языках.

Для затравки разбросали простых пищевых отходов — рыбьи головы, мясную обрезь, требуху. Боевые заряды я решил придержать: пусть гость сперва привыкнет к дармовой столовой. Утром пришли проверять — и застали полный, к такой-то матери, разгром. Снег вокруг был истоптан мелкими лапками, отходы исчезли подчистую, а поодаль сидели двое наглецов и ждали добавки. Песцы! Мелкие, пушистые — и прожорливые, как саранча.

Ефимка вскинулся за ружьём — я поймал его за шиворот:

— После твоего выстрела сюда только глухой медведь придёт!

Стрелять у приманки нельзя ни при каких раскладах, хоть бы песцы у нас с рук ели. А просто гонять — толку нет: эти тати возвращаются быстрее, чем успеваешь отвернуться.

Решение подсказали местные: раз нельзя шуметь — надо бить тихо. К вечеру на вышке устроился алеутский охотник с луком — немолодой, спокойный, с лицом человека, которого не удивишь ни песцом, ни графом. Работал он тихо, как сама зима. Первого песца мы с Ефимкой прозевали оба: только что сидел, воровато прижав уши, — и вот уже лежит со стрелой, а парнишка хлопает глазами: когда⁈ Второй оказался умнее — пошёл в обход, против ветра. Охотник не шевелился четверть часа и взял его с двадцати шагов. Шкурки забрал себе — такая у нас назначена плата, и в результате обе стороны остались довольны.

Короче, выкладку я перестроил по науке. Мелкие куски — дорожкой, пищевым следом. Обычное мясо — первым блюдом, на виду. Боевые — дальше и на совесть закреплены: колышками и ремнями, так, что песцу не сдвинуть, а медведь сможет сорвать одним движением лапы. Собак велел запереть и не выпускать, следы затоптать, людям уйти засветло: пусть позёмка приберёт за нами не только остатки следов, но и запахи.

Первая ночь наверху вышла долгой, как нудная проповедь. Мороз забирался под парку, ветер нёс сухой снег, у берега ворочался и потрескивал лёд, из поселения доносился собачий лай. И — ничего. Ни тени, ни звука, ни жёлтых глаз. К третьему часу Ефимка застучал зубами и зашептал, что зверь, видать, ушёл насовсем. Я думал иначе: этот битый жизнью господин попросту ждёт, когда выветрится наш запах. Игра на выдержку — чистый покер, только ставки мохнатые. На рассвете мы убрались, не тронув выкладки.

День прошёл в заботах: я принимал у Уоткинса укладку, лазил щупать перегородку ледового отсека и воевал с Фоссе из-за расписки — тот, сука, вписал туда мою личную ответственность «за всякую гибель груза». То есть, и за шторм, и за молнию, и за кита с дурным характером. Морскую гибель я вычеркнул сам, при свидетелях: за неё пусть отвечает Нептун.

А к вечеру с прогалины прибежал дозорный мальчишка — глаза в пол-лица. На свежем снегу вокруг выкладки лежал след: лапы шире моей ладони с растопыренными пальцами! Гость приходил днём, пока мы возились с бумагами. Обошёл угощение по кругу — раз, другой, — постоял… и ушёл, чёрт учёный, не взяв ни куска.

Оп-па! Клиент-то у нас с высшим образованием. Итого: теперь он знал, что стол накрыт, но опасается, что даром тут не кормят. Оставалось выяснить, кто кого пересидит. Я нутром чуял: этой ночью — придёт!

Во вторую ночь я сократил до минимума людей: я, Ефимка и лучник-алеут — весь гарнизон насеста. Остальных вооружённых отвёл к дороге, за складку: сигнал — два взмаха фонарём, раньше не соваться. Чем больше народу, тем гуще запах, а у моего клиента нюх — получше, чем у любой таможни. Путь эвакуации у нас был ровно один — наверх, и лестницу мы втянули за собой.

Хозяйство разложил по-походному: штуцер заряжен и лежит на упоре; мушкетон — рядом, с картечью гаубичной щедрости; пистолет за поясом — на самый крайний случай. Ефимке наказал сидеть тише мыши. Он и сидел — так старательно, что сопел на всю прогалину.

Часа два не было ничего, кроме мороза и звёзд. Затем собаки в посёлке разом смолкли — как выключили. Алеут, не поворачивая головы, тронул меня за рукав. Я ничего не видел и не слышал, но поверил сразу: у этого человека выдержке и чутью позавидовал бы сам Штирлиц.

Зверь пришёл не со стороны тропы, он обошёл прогалину широкой дугой и вытек из темноты против ветра — беззвучно, как утренний туман. Я заметил его, только когда он остановился: гора свалявшейся чуть желтоватой шерсти, тёмная полоса старого рубца на боку и низко опущенная голова. Хищник стоял и смотрел на вышку. Долго! Минуту, другую, третью… Сердце моё стучало, как отбойный молоток, и я всерьёз опасался, что эту музыку слышно снизу.

Не дождавшись от насеста подвоха, он двинулся к выкладке. Первый кусок — простое мясо — потрогал лапой, покатал по снегу, съел. Второй сожрал, уже не чинясь. Ефимка задышал мне в ухо:

— Стрелять?

— Рано.

Впрочем, расстояние — под двести шагов, свет — одна луна сквозь позёмку. В таких условиях промазать — легче лёгкого, а приманивать зверя в третий раз я не собирался.

До боевой приманки мишка добрался, как ревизор до кассы, — неторопливо и с подозрением. Понюхал. Толкнул. А потом взял в пасть и сдавил — с хрустом, от которого у меня заныли зубы. Ледяное ядро раскололось, полоса выхлестнула прямо ему по морде! Зверь отпрянул, мотнул башкой и уселся на задницу. Всё, подумал я, приехали! Спугнули, на хрен! Сейчас уйдёт — и поминай, как звали.

Но голод оказался сильнее науки. Потоптавшись, он вернулся и пошёл вдоль пищевой дорожки, сметая её подчистую. Вторая боевая была меньше и одета толще — мясной слой в два пальца. Он сжал её зубами — раз, другой, — не расколол… и проглотил целиком. Я впился глазами так, что заслезилось: ну же, чёрт возьми, работай!

Ни фига!

Он доел остатки, облизал снег и неспешно двинулся прочь.

— Не сработало, — выдохнул Ефимка одними губами.

В голове у меня щёлкали варианты, один другого гаже: раскрылась, стало быть, раньше и осталась в жире; сломалась; легла вдоль брюха и выйдет, извините, естественным путём. Зверь тем временем уходил — мерно, вперевалку, в своём бронежилете из сала — и до снежной складки ему оставалось шагов тридцать. За ней его не достал бы уже ни один штуцер — и разыскивай потом эту тварь по торосам!

И тут он остановился. Просто встал посреди шага, будто наткнулся на стеклянную стену. Сел. Поднялся. Прошёл несколько шагов боком, по-крабьи. Начал хватать пастью снег — жадно, горстями. Тяжело, со всхлипом, задышал, извернулся и куснул себя за бок — туда, где у людей печень, а у него теперь просыпалась моя пружина. Он не падал. Стоял на открытом месте, качаясь, и никуда больше не шёл.

Итого: неподвижная цель. Двести шагов. На пределе, считай!

Я целился так долго, что заломило шею. Дыхание — в четверть, всё лишнее — вон. Мушка легла за лопатку, ниже горба, — и я мягко выбрал спуск. Выстрел ударил по ночи, как гром по стеклу! Зверь рухнул — и тут же поднялся, сволочь. Он даже сделал три шага к нам. Постоял. И завалился снова — уже мягко, боком.

Вниз я никого не пустил. Перезарядил штуцер — пальцы слушались через раз, — подал фонарём сигнал и ждал, пока от дороги подойдут люди. Зверь лежал, но голова его ходила над снегом — медленно, как маятник. Такие «мёртвые» и ломают охотникам хребты.

Спускались по уставу: впереди я с мушкетоном, по бокам — двое промышленных с тяжёлыми стволами, Ефимке — стоять наверху, и без разговоров. Мой маленький спецназ шёл шагом, по дуге, не отрезая зверю видимого пути к морю. На пятнадцати шагах медведь подобрал под себя лапы и попробовал встать.

Мушкетон рявкнул в упор.

Стало тихо — той особенной тишиной, какая бывает после очень большого шума. Мы стояли над тушей, и пар от дыхания стоял столбом. Первым прибежал, конечно, Тилезиус — с фонарём, свёртком инструментов и криком:

— Желудок, граф! Умоляю — не повредите!

— Сначала выясним, умер ли. — Я держал перезаряженный мушкетон стволом на тушу и отступать не собирался. — Наука пять минут подождёт.

А сверху, с насеста, донеслось восторженное и абсолютно счастливое:

— Ага-а! А кто-то говорил — не сработало!

Напряжение отпустило разом — и оказалось, что я взмок, как в сауне, хотя вокруг стоял добрый мороз. Парка нараспашку, рубаха хоть выжимай, а шапка и вовсе где-то слетела при спуске — ищи её теперь по всей прогалине. Пар от меня валил, как от самовара.

Тилезиус, не будь дурак, выхватил бумагу с карандашом и принялся зарисовывать. Я возмутился — нашёл, на хрен, натурщика! — а потом махнул рукой. Пусть его! Хороший понт дороже денег, это ещё Ситка подтвердила.

Встал, картинно поправил парку, поставил ногу на тушу поверженного гиганта и постарался замереть, подчиняясь требованию художника.

Очень быстро почувствовал, что обнажённая голова начинает замерзать, и крикнул Ефимке принести головной убор — любой, лишь бы уши не отвалились.

И вот тут я дал маху с формулировкой. Ефимка слетал к нартам с вещами и приволок первое, что нащупал в бауле: мой чёрный цилиндр, который я берёг для парадных случаев. Я посмотрел на это глянцевое чудо, на свои заляпанные кровью рукавицы, на тушу… и надел. А что: голове тепло, окружающим — праздник!

Тут представил, как выгляжу со стороны и с трудом удержался от кривой улыбки. «Федя-отморозок»™ стоит, красуясь перед окружающими: одна нога на поверженном властелине северных льдов, рука сжимает штуцер с диковинным прицелом, в расстёгнутой парке и цилиндре. Хоть сейчас на афишу — Голливуд удавится от зависти!

К вечеру по посёлку уже ходила готовая легенда: русский граф сгубил пришедшего со льда зверя хитрой приманкой, а после стоял на нём в чёрной шляпе, как на параде. Ребрендинг имиджа удался — теперь меня тут будут слушаться даже песцы.

Потом наука получила своё. Посмертный медосмотр Тилезиус с Лангсдорфом провели с восторгом пополам с руганью — и вытащили на свет мою полосу: распрямившуюся, злую, отработавшую внутри по полной. Вердикт учёные вынесли хором: повреждения тяжкие, зверь был обречён — но помирал бы долго и ушёл бы за это время далеко за горизонт. Итого: без штуцера ловушка — полдела.

— Значит, способ не гарантирует ни добычи, ни даже убийства! — подвёл я итог. — Зато он годится, чтобы не дать зверю уйти. Для того, кто умеет стрелять, — самое то!

Короче, делили добычу быстро. Мясо и жир я отдал местным — «за разделку», как это испокон делается; те приняли с достоинством, только печень, посовещавшись, оттащили подальше и закопали: её тут не ест никто, и охотники знают почему. Себе я требовал две вещи: шкуру и череп. Потом спохватился, и потребовал все лапы.

— Зачем вам шкура? — не удержался Фоссе. — Да и лапы принадлежат тем, кто разделывает

— Шкуру на пол постелю, вместо ковра, у меня скоро детки родятся, пусть не ползают по холодному! А стоимость мяса с лап компенсирую ромом. Не обижу, договоримся!

Фоссе поморгал, но записал. По его лицу было видно: в опись «шкура медвежья, одна» ложится куда легче, чем всё остальное, что я тут устроил.

На череп тут же нацелились учёные — им, дескать, для академических коллекций совершенно необходимо. Я прижал добычу к себе, как скупщик краденого:

— Подумаю, что мне за него от науки требуется.

Такой актив на дороге не валяется: за него с господ натуралистов можно стрясти немало полезного — от лишней пары рабочих рук до перевода нужных бумаг. Торг отложили, но глаза у Тилезиуса загорелись нехорошим огнём коллекционера.

— Подскажите лучше, как мясо лап сохранить до самого Китая? Капитан Уорнер возьмёт их с собой.

Учёные снова заспорили, но в итоге предложили четыре способа: закоптить, залить крепкой водкой, засолить или хранить на смеси льда с солью, такая даёт более сильный холод, чем чистый лёд. Я посоветовался с Уорнером, но тот честно признался, что понятия не имеет, что китайцам больше по нраву. Я и решил: лап четыре, и способов столько же. Вот и попробуем все, а рынок покажет, какой из них лучше. Хотя-я-я… Насколько я слышал, китайцы всё едят!

«Главное — не отправлять им летучих мышей!» — мелькнула ироническая мысль.

А главное — посёлок ожил в то же утро. Весть «граф убил зверя» обежала дома быстрее пожара, и к полудню на озере уже стучали пешни: артели резали пресный лёд, нарты потянулись к берегу вереницей. Люди шли мимо туши, снимали шапки и качали головами. Охрану у дороги я, впрочем, оставил — чёрт его знает: вдруг у покойника найдутся родственники.

К вечеру шкуру растянули на раме для первичной выделки — и вот тут я впервые оценил бывшего клиента по достоинству. Белое поле в раме выходило шириной с добрую горницу. Я прикинул её на пол будущей детской и хмыкнул:

— На таком ковре не только дети — вся семья поместится!

Ефимка рядом сиял так, будто медведя добыл лично он. Кстати, цилиндр он у меня взял подержать — и нёс его до дома перед собой, как чашу Грааля.

Через два дня «Эбигейл» сидела в воде по грузовую марку — ни дюймом ниже. Тюки легли на решётки ровными ярусами, ледовый отсек забили голубоватыми блоками под самую перегородку, мхом и опилками проложили каждый ряд. Помпы прогнали вхолостую — работают. Люки опечатали при Лисянском, а Фоссе устроил финальный аудит — пересчитал всё трижды и почти остался счастлив!

Напоследок Резанов не удержался: в трюме, дескать, глазу просторно — может, и ещё сотню-другую тюков? Уоткинс упёрся, как утёс. Я встал рядом:

— Свободное место и безопасная грузоподъёмность — не одно и то же. Пусть лучше десяток тюков дождётся второго рейса, чем весь груз — дна.

Резанов вздохнул и отступил: интерес у нас с ним теперь был общим.

Прощались коротко, по-деловому. Уоткинс обещал беречь груз, не продавать первому встречному и разузнать в Кантоне цену льда; я посулил к его возвращению вторую партию — уже отобранную и посчитанную.

— И помни, Джерри: даже если лёд растает — шкуры не утопи!

— Раньше утонет сам Кантон, граф!

«Эбигейл» снялась с якоря поутру, при ясной погоде, и ушла за мыс — белые паруса, чёрный корпус и полный трюм нашего доверия. Первый дальний пробег моей торговой линии начался. Богатством там пока и не пахло — котик зверь дешёвый, берёт числом, — но дело было не в цене одного трюма: линия дороже разовой удачи, она берёт своё за счёт регулярности!

Сами мы вышли следом — на «Юноне» с Резановым. «Нева» держалась тем же курсом, то пропадая в снежных зарядах, то возникая снова. Кстати, переход выдался щадящим. Его превосходительство порывался командовать парусами — капитан терпел, а я отвлекал камергера разговорами о будущих доходах: втором рейсе, китовом усе и оленьем бизнесе. Лучший способ увести такого человека с чужого мостика — заговорить с ним о деньгах.

Медвежья шкура сохла тут же и благоухала на полсудна — команда то и дело поминала меня незлым тихим словом. А Ефимка вёз цилиндр в отдельном сундучке и никого к нему не подпускал: шляпа, по его разумению, стала счастливой.

Не знаю, как цилиндр, а я — был счастлив!

Верп — это вспомогательный судовой якорь. По сравнению с основным (становым) якорем верп заметно меньше.

На флоте гини — это особый вид талей, то есть грузоподъёмного приспособления: два блока (с направляющими колёсами — шкивами), соединённых тросом (лопарем). Но ключевая особенность гиней в том, что в обоих блоках у них шесть и более шкивов. Гини применяют, когда нужно вручную поднять очень тяжёлые грузы — например, большие шлюпки или моторные катера.

Пяртнерс — сквозное отверстие в палубе деревянного парусного судна. Через него проходит нижний конец мачты, а само устройство служит для её закрепления.

Фор-марс —специальная площадка на верхней части мачты парусного судна, которая относится к фок-мачте (первой от носа мачте на трёхмачтовом корабле).

В описываемое время в британском Флоте не было единого устава, действовал так называемый «Королевский регламент» (King’s Regulations) и ряд других нормативных документов. Упомянутые «Правила» были первым изданием этого регламента, впервые изданы в 1731 году.

Старшему поколению читателей эта игра известна под названием «испорченный телефон».

Там месторождение борнита, т.е. медно-железного колчедана. Он отличается от чистого медного колчедана по виду, и по составу. Но Степан мог видеть его, он встречается как примесь к медному колчедану.

Кокиль — многоразовая форма. Слово пришло из французского языка в русский как раз на рубеже XVIII и XIX веков.

«Чиновник от хоппо» — это чиновник, занимавший должность администратора кантонской таможни в Китае во времена династии Цин. Эта должность существовала с 1685 по 1904 год.

Ладроны — название, которое португальцы из Макао дали китайским пиратам, действовавшим в Южно-Китайском море с конца XVIII века.