Лошади тронулись, дилижанс качнуло, и я задвинул засов, дабы случайно не вывалиться наружу из-за некстати распахнувшейся дверцы. Дорога оставляла желать лучшего. Казалось, вся она состоит из колдобин, выбоин и луж. Впрочем, морозец прихватил грязь, поэтому экипаж шел свободно и не застревал, к тому же, в отличие от жестких лавок общего отделения, наши сиденья были мягкими, с обтянутыми кожей войлочными подушками. Трясло не так уж и сильно.

— Путешествуете по делам, магистр? — обратился ко мне Сильвио со свойственной выходцам с юга непосредственностью.

— Получил кафедру в университете Святого Иоганна, — ответил я, в общем-то, чистую правду, шмыгнул носом и добавил капельку лжи: — Буду преподавать словесность.

— А! — оживился южанин и хлопнул себя по туго обтянутому кожаной штаниной бедру. — Как там было сказано: «Слово живое подобно эфиру небесному, книги — тела смертных людей»!

Зеленые глаза собеседника азартно блеснули, и я его не разочаровал.

— Не самый точный перевод со староимперского. В оригинале говорится о небесном светиле, не об эфире.

Сильвио развел руками:

— По нынешним временам подобное изречение граничит с ересью. Того и гляди, причислят к солнцепоклонникам.

Повисла неловкая пауза, и я отвлекся, чтобы раскрыть саквояж. Как назло, дилижанс сильно тряхнуло, под ноги мне вывалился лакированный деревянный футляр с затейливыми серебряными уголками.

— Что там у вас? — полюбопытствовал Сильвио.

Я провел ладонью по гербу Ренмельского императорского университета и улыбнулся:

— Мои орудия труда.

— Книги? — предположил южанин, оценил размеры футляра и поправился: — Книга?

— Трактат об изящной словесности небезызвестного Лотара Медасского, — подтвердил я, выудил из саквояжа носовой платок и вернул на место слишком уж увесистую для вместилища книги шкатулку. Затем отвернулся и с облегчением высморкался, перестав наконец шмыгать носом.

Колесо провалилось в очередную яму, и нас здорово подбросило, но дальше дилижанс пошел на редкость ровно, тряска стихла, смолк скрип колес. Я выглянул в окошко и обнаружил, что экипаж вывернул на староимперский тракт. Прошедшие с момента его создания века не сумели разрушить уложенные впритирку друг к другу каменные плиты. Древняя дорога тянулась на северо-запад через равнины и перевалы вплоть до Свальгрольма — главного порта Самоцветного моря.

Я с облегчением откинулся на спинку сиденья и начал перебирать четки, пропуская меж одеревеневших от холода пальцев шарики полированного янтаря. Те казались теплыми на ощупь; очень быстро призрачный огонь отогрел ладонь и стал взбираться вверх по руке, снимая напряжение, прогоняя сомнения и нервозность. Я начал проговаривать про себя молитву о благополучном завершении путешествия, но тут оценивший плавный ход дилижанса Сильвио отметил:

— Умели раньше строить, магистр! Не так ли?

— И не говорите, сеньор! — был вынужден я поддержать разговор. — Чего у древних не отнять, того не отнять.

— Если б только это! — экспрессивно махнул рукой южанин. — Если б только это, магистр! Мы выстроили дом на фундаменте сгинувшего мира. Поскреби хорошенько — и непременно отыщешь следы Полуденной империи.

Я кивнул и оспаривать это утверждение не стал, поскольку оно не только соответствовало истине, но и было вполне безобидным и не могло навлечь неприятности одним лишь молчаливым согласием. Впрочем, беседовать на подобные темы со случайным попутчиком все же не стоило. Я посмотрел через узенькое окошко на улицу.

Дилижанс начал обгонять шагавшего по обочине путника, но бродяга вдруг ухватился за подножку и побежал рядом. Прямо на ходу он перекинулся парой фраз с кучером и пропал из виду, а по крыше экипажа застучали тяжелые башмаки.

Нет, не бродяга, раз смог оплатить поездку, пусть и на империале.

Сильвио поднял лежавший в ногах заплечный ранец, достал из бокового кармашка плоскую фляжку, глотнул сам, протянул мне. Ноздри уловили аромат виноградного бренди, и я отказался, хоть и едва не стучал зубами от холода.

— Благодарю, сеньор. Предпочитаю менее крепкие напитки.

— Как знаете, — не стал настаивать Сильвио, сделал еще один глоток, и глаза его заблестели. — Древние умели не только строить. Они хоть и были презренными солнцепоклонниками, но во многом превосходили нас. Мы по сравнению с ними будто карлики рядом с великанами.

Тут уж я промолчать не смог и заметил не без сарказма:

— Как говаривал один мудрый человек, карлики на плечах великанов имеют более широкий кругозор по сравнению с последними.

— Пустые слова! Северные народы жили в дикости, цивилизацию сюда принесли имперские легионы!

— Принесли цивилизацию и забрали свободу. Рабство в обмен на право говорить на чужом языке — не слишком равноценный обмен, на мой взгляд. Вы не согласны?

— Юристы до сих пор изучают в университетах классическое, сиречь староимперское право. А денежная система? Талер в шестьдесят крейцеров и крейцер в четыре пфеннига — это же идет еще оттуда! — напомнил южанин. — А медицина? Все медицинские познания мы получили в наследство от язычников!

Я рассмеялся, принимая правила игры.

Сеньор де ла Вега хочет диспута? Он его получит!

— О да! Имперские гаруспики разбирались в анатомии как никто другой. Потрошить людей они были мастера.

Сильвио вновь глотнул бренди, закрутил колпачок и убрал фляжку в ранец. Затем начал перечислять:

— Арифметика, геометрия, астрономия…

Но недаром умение вести диспуты полагалось в университетах одним из главнейших достоинств ученого мужа; я тут же ухватился за оплошность оппонента и без всякого почтения его перебил:

— Астрономия?! Сеньор, имперские книжники всерьез полагали, что на севере солнце светит не так жарко исключительно из-за недостатка жертвоприношений. Кровь на ритуальных пирамидах завоеванных земель лилась рекой! А беднягу, который объявил наше светило звездой, одной из многих, сожгли на костре, несмотря на родство с императорской фамилией!

— Сжигают на кострах и сейчас! — немедленно напомнил южанин.

— Еретиков, не ученых!

— А так ли велика между ними разница? К тому же это лишь в империи ученое сословие не подлежит церковному суду, по ту сторону Рейга дела обстоят иначе, уж поверьте на слово. Упаси вас Вседержитель привлечь внимание Канцелярии высшего провидения! А о деяниях инквизиции в землях мессиан и вовсе лучше не вспоминать. В Карифе, Архорне или том же Мерсано на костре может оказаться любой! Даже в Гиарнии никто не застрахован от этого, если на то пошло.

Впереди послышался резкий отзвук рожка, и замедливший ход дилижанс начал прижиматься к обочине. Я выглянул в окошко и увидел катившую навстречу почтовую карету. Мы разъехались, и Сильвио в ожидании ответа вновь обратил свое внимание на меня.

Что я мог противопоставить его словам? Многое, наверное. К примеру, рассказ о том, что церковники сжигают лишь своих погрязших в ереси собратьев, а тех же чернокнижников лишь топят в проточной воде. Вот только длинный язык еще никого до добра не доводил; не стоило слишком уж откровенничать с совершенно незнакомым человеком. Я предпочел отделаться банальным, зато самым безопасным высказыванием:

— Сеньор, Полуденная империя была построена на крови покоренных народов!

Этот неоспоримый факт я готов был отстаивать до хрипоты, но Сильвио оказался вовсе не так прост, он немедленно обратил утверждение против меня самого.

— Весь наш мир построен на крови, магистр! — объявил южанин и процитировал священное писание: — «Пророк предрек Дни гнева, и они случились по слову его»… — Не дождавшись никакой реакции на свои слова, он продолжил: — Южный континент ушел под воду, и от обширных некогда земель остались жалкие ошметки Солнечного архипелага. Сколько людей сгинуло тогда в Каменном море? А сколько погибло в последующих войнах?

— Язычники! — презрительно фыркнул я, поглаживая четки. — Они могли покаяться, но не нашлось среди них праведников. Вседержитель давал шанс спастись, им не воспользовались. Так кто повинен в этом, кроме них самих?

Крючок был наживлен весьма искусно, последователи немалой части ересей не удержались бы от замечания об изначальной неизбежности катастрофы, но сеньор де ла Вега лишь покачал головой и с ответными высказываниями спешить не стал. Пришлось взять инициативу на себя.

— Что же касается последующего кровопролития, то язычники резали язычников, это был их собственный выбор. Банальная борьба за власть, не более того…

Тут Сильвио кивнул:

— Борьба за власть, в которой самое деятельное участие принимал самопровозглашенный император Максимилиан, ныне причисленный к лику святых.

— Он принял истинную веру лишь через тридцать лет после тех событий, — парировал я, гадая, в какую ловушку пытается завести меня южанин.

Раз за разом собеседник менял направление разговора, и никак не удавалось понять, делает он это из желания оставить последнее слово за собой или исподволь направляет беседу в нужное ему русло. А быть может, просто захмелел и не вполне отдает отчет в своих речах?

Я даже рискнул воспользоваться истинным зрением, но эфирное тело Сильвио никаких сюрпризов не преподнесло, оказавшись блеклым и однородным, абсолютно нормальным для простеца. И пусть любые аномалии можно скрыть и замаскировать, едва ли мой собеседник практиковал тайные искусства. Еретик, провокатор или просто подвыпивший болтун, истосковавшийся по общению с равными себе? Оставалось лишь теряться в догадках, по крайней мере — пока.

Изменивший направление ветер закинул в узенькое окошко колючую снежную крупку, и я потер ладонями озябшие щеки.

— Подумать только, клятвопреступник стал императором и святым! — покачал головой сеньор де ла Вега. — Максимилиан был всего лишь наместником Северной провинции, вы ведь знаете об этом? А в итоге он поднял бунт, разрушил Арбес и убил законного наследника Солнечного трона. И даже истинную веру принял лишь из желания заручиться поддержкой черни и остановить народные волнения.

— Династия прервалась в Дни гнева, в Арбесе короновали бастарда. Да и кого волнует, что случилось почти восемь столетий назад? Северная империя не просуществовала и ста лет, внуки Максимилиана растащили ее на королевства, как падальщики растаскивают по костям павшее животное.

Сильвио лукаво улыбнулся:

— Кого это волнует? К примеру, это волнует светлейшего государя — его императорское величество Фердинанда Второго. Иначе он давно бы перенес столицу из Ренмеля. Разделенный город — не лучшее место для монаршего двора.

Ренмель. Святой город и город разделенный. Империи принадлежала лишь левобережная часть столицы, на противоположном берегу Рейга начинались земли догматиков, признававших верховенство Сияющих Чертогов.

— Ренмель — единственное место к западу от Рейга, где ступала нога пророка! Никто не станет переносить столицу из святого для всех ортодоксов города.

— Догматики полагают святой лишь свою часть, ведь Сияющие Чертоги расположены на восточном берегу.

Я посильнее запахнул плащ и, переборов внутреннее сопротивление, произнес:

— Ну мы-то сейчас к западу от Рейга. Какое нам дело до мнения этих раскольников?

Собеседник испытующе посмотрел на меня, вроде бы немного даже поколебался, но все же не смог промолчать и сказал:

— Поговаривают, будто светлейший государь намерен повторно короноваться в Сияющих Чертогах, и корону на его голову на этот раз возложат и архиепископ Ренмельский, и понтифик догматиков Иннокентий.

— Абсурд! — взорвался я, на миг позабыв об этикете. — Нелепая и невозможная выдумка! Светлейший государь не примет власти понтифика, а иначе тот никогда не провозгласит Фердинанда законным императором!

Случившийся семь столетий назад церковный раскол разделил верующих на тех, кто признал догмат о верховенстве наместника Сияющих Чертогов, и тех, кто сохранил верность изначальным традициям. Восток остался за догматиками, запад — за ортодоксами. И пусть войны веры давно канули в прошлое, а на смену им пришли редкие пограничные стычки, отношения между представителями разных религиозных течений оставляли желать лучшего.

Пойти на поклон к наместнику Сияющих Чертогов и обмануть ожидания собственных подданных? Настроить против себя всех ортодоксов разом? Невозможно! Император не безумец и не вероотступник.

Так я об этом собеседнику и заявил. Сильвио в ответ на мои слова лишь ухмыльнулся.

— У всего есть цена, — сказал он столь спокойно, словно речь шла о покупке свиных ребрышек в соседней мясной лавке. — Светлейший государь многое отдаст, лишь бы избавиться от диктата совета курфюрстов. Сейчас князья империи полагают его лишь первым среди равных, а коронация в Сияющих Чертогах докажет всем и каждому, что власть императора идет от самого Вседержителя!

«Если так, то лишь большая удача поможет Фердинанду дожить до коронации», — подумал я, но вслух говорить об этом не стал. Неосторожные слова будто удавка — и моргнуть не успеешь, как она затянется у тебя на шее. Тем более что насчет князей Сильвио ничего нового мне не сообщил.

Власть монарха и в самом деле была далека от абсолютной. Империя напоминала лоскутное одеяло, сшитое из королевств, герцогств, княжеств, марок, графств, церковных земель, вольных городов и рыцарских ленов. Порядок престолонаследия определяли тринадцать князей-выборщиков, и некоторые из этих влиятельных особ относились к правящей династии безо всякого пиетета. Те же герцоги Лоранийские и вовсе никогда особо не скрывали своих притязаний на трон.

И большой вопрос, хватит ли у светлейшего государя решимости одним махом сломать устоявшийся порядок вещей. Усиление императорской власти точно не обрадует крупных феодалов, а духовенство воспримет любую договоренность с понтификом догматиков не иначе как плевок в душу.

Святые небеса! Да о чем тут вообще говорить? Это всего лишь пьяный бред!

Я откинулся на мягкую спинку сиденья, подышал на озябшие пальцы и негромко рассмеялся:

— Сеньор большой шутник. На миг я решил, что вы говорите серьезно. Удивите меня, расскажите о мотивах понтифика. Только не упоминайте о подкупе. Золота в казне Сияющих Чертогов водится с избытком.

— Денег много не бывает, — подмигнул южанин, но настаивать на этой версии не стал. — Да будет вам известно, магистр, что понтифик с юных лет грезит походом веры против язычников Арбеса. Монархи восточного мира не спешат ввязываться в эту авантюру, но участие империи способно их подстегнуть. Никто не сможет остаться в стороне.

Я позволил себе скептическую улыбку и покачал головой:

— Наместник Сияющих Чертогов и его кардиналы — прагматики до мозга костей. Разумеется, они все как один ревнители веры, но идти на уступки империи лишь из желания перебить в пустыне несколько тысяч солнцепоклонников…

— В пустыне?! — взвился де ла Вега. Невесть с чего мое предположение оскорбило его до глубины души, но южанин сумел взять себя в руки и произнес, надменно растягивая слова: — Магистр! Пиратский флот Арбеса господствует в западной части Каменного моря безраздельно. Мимо язычников там не проскочит даже утлая рыбацкая лодчонка. Все торговые суда забирают далеко на восток, идут к портам Золотого Серпа. Келуя, Медьяно, Зальяни полностью контролируют торговлю с Солнечным архипелагом и снимают с нее все сливки. Золото, специи, ткани, рабы… Для вас это на другом краю света, но, быть может, стоит… расширить кругозор?

— Вы правы, сеньор, — примирительно произнес я, размышляя над тем, кому донести о странном попутчике по приезду в Стожьен, — для меня это действительно на другом краю света. Так вы полагаете, его святейшество намерен взять под контроль торговлю с Солнечным архипелагом?

— Его святейшество… — в голосе Сильвио прозвучала нескрываемая усмешка, — просчитывает ситуацию на много ходов вперед. Не удивлюсь, если взятие Арбеса он использует для разведывания сухопутного пути к Берегу Черного Жемчуга. — Южанин недобро усмехнулся и заметил: — В Гиарнии этому рады не будут, монополии на торговлю с дикарями придет конец.

— Города Золотого Серпа потеряют куда больше, — сказал я, обдумывая услышанное. — Если торговый флот пойдет напрямик мимо Арбеса, богатеть начнут порты Западного побережья.

Сильвио остро глянул на меня, кивнул и замолчал, как-то враз перегорев и потеряв всякий интерес к продолжению беседы. Да еще дилижанс дернулся, качнулся и запрыгал на кочках так сильно, что я пребольно приложился плечом о дверцу.

— Ангелы небесные! — невольно вырвалось у меня. — Ради всего святого, зачем мы съехали с тракта?

И в самом деле — экипаж повернул на лесную дорогу, узенькую и разбитую тележными колесами. Ветви деревьев с пожухлой листвой так и заскребли по стенкам и закрепленным на крыше сундукам.

— Кучер разве не предупредил? — удивился южанин. — Перед Стожьеном он собирался заехать в какую-то деревеньку поблизости.

— Будь я проклят! — выругался я. — Стоило дождаться почтовой кареты!

— Стоило, — согласился со мной Сильвио, надел бархатный берет и потянулся к ставне. — Вы позволите, магистр? Я собираюсь вздремнуть.

— Разумеется, сеньор, закрывайте. Смотреть в лесу все равно не на что, а так будет меньше дуть.

За время поездки я продрог до костей и пару раз даже ловил себя на желании выбраться наружу и пробежаться рядом с экипажем. И уже немного жалел, что опрометчиво отказался от великодушно предложенного попутчиком бренди.

Глинтвейн! Как только приедем в Стожьен, непременно пошлю Хорхе за подогретым со специями вином. Корица, мед, изюм, цукаты…

Комнатушку мне выделили на первом этаже; тесная клетушка с единственным окном еще не успела полностью выстыть после съехавшего поутру постояльца, пепел в очаге оказался теплым. Кровать была одна, а еще прямо на полу лежал набитый соломой тюфяк.

Шустрый малец быстро развел огонь и убежал за горячей водой, а Хорхе задвинул сундук в угол, вытер пот со лба и отправился напомнить хозяину о глинтвейне. Повесив подсумок с пистолями на спинку кровати, я стянул сапоги и с досадой оглядел камзол и штаны. Те пестрели бурыми пятнами, и было уже не разобрать, моя это кровь или чужая, а то и просто дорожная грязь. Появляться на людях в таком виде определенно не стоило; я разделся, натянул шерстяную ночную сорочку и с ногами забрался на кровать. Снял с шеи висевший на шнурке мешочек и сунул его под матрац, затем укрылся одеялом. То показалось жестким и колючим, но пусть даже и так — холода мне сегодня хватило за глаза.

Безумно хотелось закрыть глаза и уснуть; остановило ясное понимание, что ничего хорошего из этого не выйдет, только заработаю головную боль на несколько дней вперед. Да и не получится нормально выспаться. Непременно разбудят.

Под скрип ржавых петель распахнулась дверь, широкоплечий слуга занес в комнату и выставил рядом с кроватью жаровню, полную алых углей. Следом прибежал мальчишка с пустым деревянным тазом, тут же выскочил в коридор и вернулся с ведром горячей воды. Опрокинул ее в таз и отправился восвояси, даже не подумав подтереть разлетевшиеся по всему полу брызги.

Я размешал в тазу порцию горчичного порошка и с наслаждением опустил в воду озябшие ноги.

— Ангелы небесные, до чего же хорошо… — блаженно выдохнул, чувствуя, как в окоченевшие ступни начинает возвращаться тепло.

Вновь распахнулась дверь, на этот раз в комнату прошел Хорхе.

— Ваш глинтвейн, магистр, — сообщил он, наполняя кружку из пузатого глиняного кувшина.

— Налей и себе, — разрешил я, но сразу передумал. — Нет, сначала найди кого-нибудь, чтобы привели в порядок одежду. И вели хозяину нагреть еще пару ведер воды.

Слуга кивнул и вышел в коридор, а я осторожно пригубил глинтвейн и, хоть меда явно пожалели, получил ни с чем не сравнимое удовольствие.

Хорошо!

В Кларне я оставил Хорхе на почтовой станции караулить сундук, а сам отправился в резиденцию его преосвященства. На осла или паланкин тратиться не стал, благо ведущая к центральной площади улица оказалась вымощена брусчаткой. Недавние дожди смыли солому и конские яблоки, не превратив при этом мостовую в непроходимое болото. А вот на соседних улицах горожане передвигались по уложенным в грязь доскам, в иных лужах могли застрять и телеги. Ко всему прочему, Кларн был выстроен на нескольких пологих пригорках, и в низинах впору было плавать на лодках. Местами даже мне приходилось брести по щиколотку в воде.

Епископская резиденция возвышалась на одном из холмов, у подножия которого протекала забранная в каменные берега грязная речушка. Облицованное мрамором строение с арочными окнами верхних этажей пряталось за высокой кирпичной оградой. Застроена округа была очень плотно, на глаза то и дело попадались крытые галереи между домами, и не приходилось сомневаться в наличии проложенного по верхним этажам пути отсюда в кафедральный собор.

Миновав городскую площадь с величественным храмом и немного поблуждав среди узеньких улочек, я вышел к воротам, у которых с грозным видом прогуливались два наемника в кирасах и шлемах. Вооружение их составляли алебарды и короткие мечи-кошкодеры; сорочки с пышными рукавами-буфами и шоссы были бело-зеленых епископских цветов.

Выходцы из ортодоксальных кантонов Медланских гор смерили меня внимательными взглядами, но останавливать не стали, и я беспрепятственно прошел в просторный двор с коновязью и поилкой. Там обнаружилась еще полудюжина гвардейцев. Трое стояли, уперев в землю деревянные приклады мушкетов, остальные прохаживались, закинув на плечи древки алебард. Но, уверен, не обошлось в гвардии епископа и без арбалетчиков. Слишком опрометчиво полагаться на одно лишь огнестрельное оружие; ни один опытный наемник подобной промашки не допустит.

А еще эфир… Кто-то поработал с незримой стихией, выстроив сложную систему магической защиты, и защита эта не имела ничего общего с охранными чарами пороховых башен. Эфир здесь не был скован чужой волей; напротив, он казался необычайно податливым. Потянись, попробуй захватить — тут же утечет сквозь пальцы.

В приемной дежурили два охранника, оба — с мечами и пистолями, а за конторкой сидел молоденький клерк.

— Чем могу помочь сеньору? — поинтересовался он, глядя с некоторой долей пренебрежения, должно быть, из-за моего дорожного наряда.

— Лиценциат тайных искусств вон Черен просит аудиенции его преосвященства.

Клерк скользнул взглядом по университетскому перстню и глумиться над столь наивным посетителем не стал. Вместо этого открыл толстую книгу, макнул перо в чернильницу и сказал:

— У его преосвященства чрезвычайно плотный график. Сообщите цель своего визита, и я приложу все усилия к тому, чтобы включить вас в рабочее расписание монсеньора.

Все всякого сомнения, щедрое подношение могло серьезно повысить шансы на успешное решение вопроса, но вместо кошеля я достал охранную грамоту.

— Уверен, я уже внесен в расписание его преосвященства.

Клерк с нескрываемым удивлением принял документ, изучил его и потянул за один из шнуров.

— Вам придется немного подождать, магистр, — сообщил он после этого.

Я отошел к стоящим вдоль стены стульям для посетителей, но не успел еще опуститься на один из них, как в приемную вошел священник. Он внимательнейшим образом осмотрел грамоту, затем обратился ко мне:

— Магистр, я отведу вас к помощнику его преосвященства, но с оружием во внутренние помещения вход воспрещен.

Я без лишних слов отдал кинжал охраннику, немного подумал и кинул на пол саквояж. Там у меня хватало… всякого.

Служебная квартира оказалась очень даже недурна. Просторная гостиная, спальня и небольшая каморка без окон занимали верхний этаж уютного домика в двух кварталах от университета. Ко всему прочему, через комнату проходил дымоход хозяйского очага, а это позволяло существенно экономить на дровах. Единственным неудобством стала необходимость тащить тяжеленный сундук по узенькой скрипучей лестнице.

Хорхе растопил печурку, затем подровнял мою отросшую за время путешествия бородку и принялся разбирать вещи.

Я натянул лекторскую мантию поверх теплой сорочки и кожаных штанов, а грязные сапоги заменил кожаными туфлями.

— Магистр! — окликнул меня Кован, заглядывая в распахнутый сундук с неодобрением и некоторой даже опаской. — Возьмете с собой… реквизит?

— Сегодня в нем не возникнет нужды, — решил я, но все же забрал столь обеспокоившие слугу чугунные шары, сплошь покрытые посеребренной гравировкой магических формул и глубокими насечками. Переложил их в саквояж и задвинул под кровать в надежде, что любопытство хозяина не станет простираться так далеко и не наделает беды.

Беды, кишок на стенах, кровавого месива и прочих неприятных вещей, обычно сопровождающих взрыв ручной бомбы.

— Живоглоты на глаза не попадались? — спросил я, подвешивая на пояс кинжал.

— Не видел, — ответил Хорхе, с сомнением разглядывая мой плащ, затем покачал головой и достал из сундука щетку с плотным длинным ворсом.

Я надел шляпу и спустился на первый этаж, слуга вышел на крыльцо следом и принялся очищать засохшую грязь, будто эти бурые брызги могли смутить кого-то из школяров.

От дома прекрасно просматривалась вся уходившая под уклон улочка, и я принялся поигрывать четками и глазеть на прохожих.

Неплохой городок, спокойный. Редкость в наше сумасшедшее время.

— Покрутись среди слуг, — попросил я Хорхе, — узнай, чем они тут дышат.

— Интересует кто-то конкретно?

— Канцлер, декан Келер, профессор Шварц. О школярах сам разговор не начинай, но, если кто-то начнет перемывать молодым бестолочам косточки, от разговора не уходи, мотай на ус.

— Разумеется!

— На вот. — Я ссыпал в морщинистую ладонь с полдюжины пфеннигов и грешелей. — Предложи выпить за знакомство, связи нам не помешают.

— Благодарю, магистр, — хитро улыбнулся Хорхе, прекрасно понимая, что отчета о потраченных деньгах требовать с него не станут.

С притворной строгостью я погрозил прохиндею пальцем, накинул вычищенный плащ и отправился в университет. Погода испортилась, небо потемнело, ветер пригнал с запада низкие облака, стал накрапывать мелкий холодный дождь. Но идти было совсем недалеко, вымокнуть я не успел.

Дежуривший на воротах педель узнал меня и поклонился, я ответил ему дружелюбной улыбкой, зашагал через двор и сразу приметил декана Келера. Тот стоял у входа в учебный корпус в компании солидного вида сеньоров. Подумалось, что это профессура факультета тайных искусств, но нет — беседовали меж собой деканы, коллектор и синдик, заведовавший университетским судом.

Клос Келер представил меня собравшимся, извинился, что вынужден их покинуть, и мы прошли в учебный корпус. Повернули из холла налево, прошествовали по длинному полутемному коридору и вновь повернули. У аудитории гомонили школяры, но при нашем появлении они мигом умолкли и поспешили скрыться внутри.

Тогда декан обернулся и придержал меня.

— Вот еще что, Филипп, — негромко произнес он. — В нашем университете смешанное обучение. Мы стараемся разводить юношей и девушек по разным аудиториям, но получается это, увы, не всегда…

— Ничего страшного, — улыбнулся я. — В Кальворте и Ренмеле никого не удивить и женщинами-профессорами.

Келер закатил глаза и даже осенил себя святым знаком. Затем вновь посмотрел на меня:

— На факультете примерно четверть девушек…

Я озадаченно кивнул, не понимая, к чему клонит декан. Особ женского пола в университеты принимали крайне неохотно, за исключением разве что акушерок, но, если у человека проявлялся врожденный дар к тайному искусству, причиной отказа не могло стать даже отсутствие денег на обучение. Всегда входили в положение и изыскивали стипендии хотя бы на прохождение начального курса и введения в азы управления эфиром.

Иначе — никак. Никто не имел права колдовать без лицензии. Зачастую родители предпочитали скрывать одаренность девиц, наивно полагая, будто замужество неким волшебным образом исправит ситуацию. Кто-то и в самом деле забывал о своем таланте, кто-то же… В общем, работа у каноников-дознавателей будет всегда, ибо неистребима глупость людская.

Декан выдержал долгую паузу, покосился на распахнутые двери и понизил голос едва ли не до шепота:

— И, помимо всего прочего, у нас обучается сеньорита Лорелей, дочь графа Розена. Она очень… яркая девица. Половина юнцов безумно влюблена в нее, другая половина одержима желанием залезть к ней под юбку. По настоянию графа мы разрешили присутствовать в аудиториях служанке и охраннику, пусть те и лишены дара. Ситуация крайне… непростая.

— Ральф поддерживал с ней отношения? — уточнил я.

— Нет! — вспылил декан Келер и тут же махнул рукой. — Не знаю! Я сейчас не об этом!

— О чем же?

Клос подступил ко мне и очень-очень тихо произнес:

— Не вздумайте увлечься ею! Она умница и красавица, но папенька оторвет голову любому, кто дотронется до нее пальцем!

— Вас так беспокоит моя голова?

— До вас мне нет никакого дела, — прямо ответил Келер, — но пожертвований графа хватает на содержание двух профессорских ставок! Заклинаю: не позвольте взять эмоциям верх над разумом!

И, многозначительно глянув на меня, декан прошел в аудиторию. Он встал за кафедру, а я прикрыл за собой дверь и скромно устроился сбоку. Помещение оказалось просторным, с высоким потолком и широкими окнами. Здесь и в помине не было соломы на полу, что еще встречалась в некоторых учебных заведениях, и стояли ровные ряды парт. По мере удаления от кафедры уровень пола поднимался, и дверь в дальнем конце помещения выходила уже на второй этаж.

Пока Келер пространно рассуждал о том, какие важнейшие знания несут отобранные мной к прочтению книги, я разглядывал школяров, коих собралось в аудитории никак не меньше сотни. Более разношерстное общество было трудно вообразить. Кто-то щеголял в камзолах с золотым шитьем и туфлях с загнутыми носами, кто-то носил застиранную и залатанную одежку и ботинки со стоптанными подошвами. Береты с фазаньими перьями и космы засаленных волос, перепачканные чернилами пальцы и дорогой маникюр. Юношеский пушок на щеках одних и жесткая щетина на лицах других.

И столь же разнообразны были колдовские жезлы. Резные деревянные, инкрустированные янтарем и поделочными каменьями, длиной и в пару ладоней, и в полтора локтя. Школяр с факультета тайных искусств мог выйти из дома в одном исподнем, но всегда и везде носил с собой жезл.

Девушки разместились в левой части аудитории, большинство из них были одеты в темные платья и белые кружевные чепцы. Позади сидела строгого вида матрона, то ли надзиравшая за подопечными, то ли ограждавшая их от заигрываний юнцов.

А вот сеньорита Лорелей расположилась на первой парте прямо напротив кафедры. Я опознал ее с первого взгляда и счел, что декан поступил мудро, заранее предупредив на этот счет, пусть и не в моих правилах было заводить романы с ученицами. Среди будущих колдуний хватало симпатичных девиц, но дочь графа Розена определенно затмевала их всех. Она оказалась высокой и статной, при этом очень женственной. Синее платье с серебряным шитьем облегало фигуру и выгодно подчеркивало высокую грудь. Некоторые пряди заплетенных в косы русых волос были заметно светлее остальных, глаза сияли зеленым огнем. В бледном лице чувствовалась порода, но полные губы смягчали его, наделяли дополнительным обаянием. И аура… На миг я обратился к истинному зрению и обнаружил, что эфирное тело сеньориты Лорелей выделяется на общем фоне пусть не самым ярким, зато наиболее ровным сиянием.

Сидевшие по обе стороны от графской дочки компаньонки были недурны, но и только. Немного дальше сгорбилась неприметная девица, тусклое свечение ауры которой выдало в ней лишенную дара служанку. Место с другой стороны занял рыжеволосый молодой человек, облаченный во все черное. По его губам блуждала самодовольная улыбка всезнайки, и поначалу я решил, что это и есть охранник, но различил в эфирном теле наработанные энергетические узлы и завертел головой по сторонам.

Телохранитель обнаружился на ближайшем к выходу стуле. Это был крепкий черноглазый усач моих лет в коричневом колете и широкополой шляпе, которую он и не подумал снять в аудитории. Он сидел вполоборота, придерживал одной рукой длинную шпагу и сверлил мрачным взглядом школяров позади госпожи. Тех мало занимала речь декана, все внимание оболтусов приковало к себе декольте графской дочки. Один худощавый взлохмаченный юнец, одетый весьма небогато, так и вовсе уперся локтями в парту, положил подбородок на ладони и ни на миг не отрывал взгляда от предмета своего обожания.

Я сделал несколько глубоких вдохов и постарался отрешиться от заполонявшего аудиторию шума. Собранные в одном месте адепты тайных искусств одним только своим присутствием взбаламутили незримую стихию, использование истинного зрения вызвало ломоту в висках, перед глазами все поплыло.

Пришлось загнать себя в транс и погрузиться в незримую стихию с головой. Звуки смолкли, тело потеряло вес, мир раскрасился неведомыми простецам оттенками. Сознание не удержалось на той грани, что отделяет реальное от нереального, ушло глубже, и тут же по спине мазнул огненный росчерк, словно кто-то потянул загнанный туда крюк. Мироздание в очередной раз напомнило о моей ущербности, но сейчас это напоминание пришлось как нельзя кстати. Боль лучше всяких медитаций помогла вернуть под контроль взбрыкнувший талант; я обрел равновесие, и незримая стихия открылась мне со всей своей удивительной ясностью.

Декан закончил выступление и спустился с кафедры.

— Оставляю вас, магистр. Прошу, не затягивайте вступительную лекцию, — негромко произнес он и вышел в коридор.

Аудиторию заполнил приглушенный гул, и я не стал перекрикивать сонм голосов, просто встал за кафедру и молчал. Времени при этом зря не терял и внимательно изучал эфирные тела школяров, выискивая признаки обращения к запредельному. Характерных для чернокнижников проплешин и гипертрофированных энергетических узлов с ходу заметить не удалось, но это ровным счетом ни о чем не говорило. Обученный человек сумеет закрыться от потустороннего, да и выправить со временем ауру задача не столь уж и трудная. На подобном попадаются ведьмы-самоучки, а никак не отступники из университетов. Куда показательней в этом отношении действия заклинателей в состоянии стресса. Ну, что-что, а стресс обеспечить я сумею…

Изучать ауры я начал со школяров на первых рядах и постепенно поднимал взгляд к задним партам, где обыкновенно околачивались всяческие смутьяны, лоботрясы и выскочки, полагающие себя слишком умными, чтобы внимать лектору.

Я изучал учащихся, а те пялились на меня, недоумевая, когда начнется лекция. Вслед за облаками с запада пришли тяжелые тучи, небо затянуло, на улице быстро темнело.

— Через пять лет трети из вас не будет в живых! — объявил я, не повышая голоса, и в аудитории моментально установилась гробовая тишина.

— Брехня! — неуверенно выдал кто-то с задних рядов, а кто-то нервно рассмеялся, но дело было сделано: школяры затихли и начали внимать моим словам.

— Как показывают многолетние наблюдения, — начал тогда я свою речь, — треть выпускников факультетов тайных искусств погибает в первые пять лет после окончания университетов. Не вижу причин, по которым университет Святого Иоганна должен отличаться в этом плане от всех остальных. Моя задача — свести этот показатель к возможному минимуму, и, помимо чтения умных книг, которых одни не поймут, а другие пропустят мимо ушей, я буду вынужден прибегнуть к более действенным мерам.

— Пороть нас уже поздно! — выкрикнул звонкий голос откуда-то с галерки, чем породил в аудитории немалое веселье.

— Некоторых пороть можно не ради пользы, а удовольствия для, — ответил я, переждал волну смеха и уже серьезно добавил: — Но, если сбить спесь получится только поркой, уж поверьте — мне придется взять на себя этот нелегкий труд! Да! Именно спесь и мнимое превосходство над простецами толкают большинство выпускников в объятия смерти. А ведь на самом деле вы никто!

Аудитория загудела и зароптала, задние ряды принялись топать и хлопать ладонями по партам.

— Думаете, дар делает вас избранными? — повысил я голос, перекрывая шум.

— Да-а-а!!!

Я презрительно фыркнул:

— Расскажите это истинным!

Это был удар ниже пояса, и шум как отрезало. Теперь надо мной не потешались, теперь меня откровенно ненавидели. К счастью, пока что молча.

— Эфир пронизывает все сущее, он вокруг нас, и лишь истинные могут работать с ним напрямую. Хватать руками, изменять, поглощать. Творить чудеса усилием воли, исцелять простым касанием. Магия всегда с ними! Всегда готова повиноваться! А вы? Вы будто калеки на костылях. Без жезлов вам не сотворить и простейших чар! Постоянно удерживать готовое к использованию заклинание для подобных вам — непосильный труд. А излишне усердные занятия приводят к истощению эфирного тела. Вы ущербны!

— А сами-то как? — крикнул какой-то набравшийся наглости школяр. — Будто сами не ущербны!

Я поднял правую руку, демонстрируя серебряный перстень с золотой накладкой герба, и признал:

— Я ущербен, но отдаю себе в этом отчет. Именно поэтому я прожил свои пять лет после окончания университета, а вот вам это еще предстоит.

Рыжий парень на первом ряду фыркнул:

— Плевое дело!

Сеньорита Лорелей повернулась и одарила выскочку благосклонным взглядом.

— Лишь истинные могут воссиять! — напомнил я. — Лишь истинные могут набрать столько силы, что их сияющий дух вознесется на небеса!

— Зато нам всегда открыта дверь в запределье! — выдал рыжий острослов, но на этот раз его шутке никто не рассмеялся. Кроме меня.

— Именно так, юноша. Именно так. За каждым из вас, — я обвел аудиторию рукой, — стоит распахнутая дверь в иной мир. И если потеряете осторожность, если зачерпнете слишком много силы, ваша объятая огнем душа рухнет прямиком в запределье! А оно перемалывает и превращает в чудовищ любого. Дух любящей бабушки за годы блуждания в потустороннем мраке становится кровожадным монстром, который с превеликим наслаждением растерзает внуков, если только представится такой шанс. И не стоит полагать, будто вы чем-то лучше простецов. Сохранить ясность рассудка не удалось даже великим волшебникам прошлого. Все слышали о князьях запределья, так?

Сеньорита Розен с раскрасневшимися от возмущения щеками слегка привстала и возмутилась:

— К чему вы рассказываете нам прописные истины, магистр?

Чистый девичий голос прорезал шум, как разрезает раскаленный нож кусок сливочного масла, и я вновь порадовался прозорливости декана.

— Не интересны прописные истины? — усмехнулся я и огладил короткую бородку. — Отлично! Вот вам то, о чем не принято говорить в приличном обществе. Большинство выпускников погибает не в магических поединках и умирает не от истощения эфирного тела, надорвавшись. Их убивают простецы. Не на войне — в обычных кабацких драках, уличных стычках, на глухих лесных дорогах. А все почему? Да просто за время обучения вы слишком уверяетесь в собственном превосходстве. Иллюзорном превосходстве, доложу я вам.

— Бред! — крикнул кто-то, школяры снова засвистели и заулюлюкали.

— Конечно! — рассмеялся я. — Вы же скрутите любого простеца щелчком пальца! Вы — могучие повелители эфира! Таким не страшен нож в спину! Удар табуретом не сломает шею, а движение брови остановит арбалетный болт! И остановит — да, но только если будете настороже и вовремя заметите стрелка. А что на деле? Вы ритуалисты, вы просто не успеете среагировать. Хотите наглядную демонстрацию?

Ответом был довольный рев.

— Какое именно заклинание вдалбливают вам в головы как лучшее для обороны? «Паралич Арна», так? — Я взял стоявший на кафедре графин и наполнил водой стакан. — Кто хочет опробовать его на мне? Обещаю не применять никаких контрзаклинаний. Ну, кто рискнет?

— Я! — крикнул растрепанный юнец из третьего ряда, тот самый, что все это время не спускал влюбленного взора с графской дочки. — Я иду!

Школяр явно опасался, что его опередят. Он шустро пробрался к проходу, сбежал вниз и воздел над головой деревянный жезл в локоть длиной.

— Начинай, — разрешил я, выходя из-за кафедры со стаканом в руке.

Юнец взмахнул жезлом, закрутил эфирную нить, ловко затянул первый из узлов, но тут же скосил взгляд на даму сердца, на миг потерял концентрацию и допустил ошибку в кривизне дуги.

Я покачал головой и убрал стакан обратно на кафедру. Все будет даже проще…

Школяр сосредоточился и быстро выправил рисунок, эфир потек и начал сгущаться, аудитория загудела в ожидании развязки. Я подступил к оппоненту и негромко спросил:

— Скажите, а кто этот рыжий красавчик, которому строит глазки сеньорита Розен?

Бедняга резко оглянулся, упустил контроль над заклинанием, и то ударило, словно разжавшаяся пружина. Юнец замер вполоборота, замороженный собственными чарами. Живыми остались лишь глаза.

Школяры завопили что было сил, но мигом смолкли, стоило только мне выставить перед собой руки.

— Вы видели? Я его даже не коснулся. А мог пять раз пырнуть ножом. Подумайте об этом на досуге. Обсудим завтра, а теперь все свободны!

Учащиеся повалили к выходу, кто-то покидал аудиторию через верхнюю дверь, но большинство столпились внизу. Проходя мимо парализованного бедолаги, каждый почитал своим долгом хлопнуть его по спине либо отвесить леща. На плечи влюбленному простаку накинули серый вытертый плащ, на выставленный в сторону жезл нацепили войлочную шляпу, и паренек замер нелепой пародией на вешалку. Мне отчасти даже стало его жаль.

Любовь зачастую толкает людей на весьма и весьма опрометчивые поступки.

Школяры расходились, но спешили покинуть аудиторию отнюдь не все. Сеньорита Розен двинулась прямиком ко мне, а охранник с переброшенным через руку плащом шел следом и зыркал по сторонам недобрым взглядом. Малый относился к своей работе слишком уж серьезно.

— Магистр Черен! — обратилась ко мне Лорелей. — Вы и в самом деле полагаете нас никчемными шарлатанами?

— И в мыслях не было, сеньорита, — ответил я. — Я лишь говорил о вреде излишней самоуверенности.

— Но в сравнении с истинными…

Я рассмеялся:

— У истинных магов хватает слабых мест. На завтрашней лекции я подниму эту тему. Приходите непременно, мне будет приятно вас видеть.

Сеньорита Розен ответила заинтересованным взглядом и сменила гнев на милость.

— А вы не преподаете в частном порядке, магистр? — спросила она с очаровательной улыбкой.

Лицо охранника при этих словах налилось кровью, и я в который уже раз возблагодарил предусмотрительного декана.

— Увы, сеньорита, я человек в университете новый, еще рано думать о частных уроках. Вернемся к этому вопросу позже, с вашего позволения.

Лорелей благосклонно кивнула и направилась к выходу, даже не взглянув на парализованного бедолагу, а вот одна из ее компаньонок полюбопытствовала:

— И долго он так простоит?

— Не очень. Я о нем позабочусь.

— Бедненький! — хихикнула смешливая шатенка, подобрала юбки и под перестук каблучков побежала вслед за подружками.

Усатый охранник помог хозяйке облачиться в плащ, одарил меня пристальным взглядом, острым и неприятным, и вслед за девушками вышел в коридор.

Взгляд усача категорически не понравился. Такой нож в бок загонит и не поморщится.

— Магистр… — окликнул меня рыжий школяр в черном бархатном камзоле и черных же брюках — тот самый зубоскал, что сидел в первом ряду. На вид ему было лет двадцать, но конопатое лицо со вздернутым носом смотрелось как-то слишком уж несерьезным, да еще худые запястья торчали из немного коротких рукавов, словно одежда была с чужого плеча. — Магистр, а что вы ему сказали?

Вот же наблюдательный проныра!

— А вы у нас… — вежливо улыбнулся я, не спеша отвечать.

— Аксель Хольм, — представился молодой человек с изящным полупоклоном. — Уроженец Фирлана, но это очевидно, полагаю.

Уточнение и в самом деле было излишним. Откуда еще мог приехать рыжий Аксель, как не из Фирлана?

— Так что, магистр? Что вы такое сказали простаку Уве, если он разинул рот, будто увидел привидение?

Зеленые с желтоватым отливом глаза школяра горели неподдельным любопытством, и я решил не держать его в неведении.

— Я сказал, что он допустил ошибку в третьем узле на втором витке.

Рыжий Аксель уставился на меня, будто на слабоумного.

— В этом заклинании на втором витке нет третьего узла! Он там один!

— Вы удивлены? А уж как Уве удивился!

Школяр рассмеялся:

— Отличная шутка, магистр! Возьму на вооружение! Мое почтение! — Он нацепил на макушку фетровую шляпу и, пританцовывая, вышел за дверь.

К этому времени аудитория уже опустела, я прикрыл высокие створки и вернулся к замороженному собственными чарами Уве. Крутанул кистью, разматывая четки, поднял руку к лицу школяра, и глаза того моментально прикипели к ритмично покачивавшейся звезде.

Я не слишком хорошо вводил людей в транс, но бедолага Уве предельно упростил задачу: его эфирное тело было открыто любому воздействию, а сгоравшее от стыда сознание отчаянно искало забытья. Оставалось лишь приложить малую толику усилий, чтобы взгляд школяра остекленел, дыхание еще больше замедлилось, а лицевые мышцы расслабились. Мысли и эмоции покинули опрометчивого юнца, он обрел столь желанный покой.

— Три, два, один, — негромко произнес я, одновременно воздействуя на эфирное тело. — Когда я щелкну пальцами, ты очнешься и забудешь все, что происходило с тобой с того самого момента, как началась лекция.

— Да, магистр, — бесстрастно ответил Уве.

Я снял с жезла шапку, нахлобучил ее школяру на голову и спросил:

— Ральф вон Дален, знаешь такого?

— Да.

— И кто он?

На этот раз школяр с ответом не спешил.

— Бакалавр тайных искусств, — сообщил он после заметной паузы. — Племянник епископа Вима…

Он точно собрался продолжить перечисление, и я поспешил перебить ненужное словоизлияние:

— Довольно! Кто его друзья?

Тут Уве не колебался.

— Мне такие неизвестны.

— Кто его враги? — спросил я, вынимая из онемевшей руки паренька жезл. Тот оказался неплохо отполирован, но ничего особенного собой не представлял. Я несколько раз крутанул палочку, оценивая баланс, потом сунул школяру за пояс и повторил вопрос: — Уве! Кто враги Ральфа?

Тот будто через силу выдавил из себя:

— Я!

— С чего бы это?

— Ему благоволит Лорелей!

— Они любовники?

Долгая пауза. Я уж подумал, что не дождусь ответа вовсе, но Уве словно прорвало.

— Нет! Я не знаю! Не уверен! — зачастил он с болезненной торопливостью. — Боюсь этого, но не уверен. Я не должен так думать! Не должен так думать о Лорелей. Она сама чистота и невинность!

По эфирному телу влюбленного юнца пошла рябь, эмоции сумели пробиться даже сквозь транс, и я поспешил сменить тему:

— Что связывает Ральфа и Лорелей, если не романтические отношения?

— Он преподает ей в частном порядке. Проводит с ней много времени. Я хочу быть на его месте! Я должен занять его место!

Ох уж эта невозможность мыслить ни о чем, кроме предмета обожания! Нужно было срочно уводить разговор в сторону, иначе душевные терзания грозили разрушить транс.

— Ральф преподает кому-то еще? — спросил я.

— Да.

— Кому?

— Не знаю. Он сам отбирает учеников. Одаренности мало, нужны деньги. Ходили такие слухи. Просто слухи. Я следил за Лорелей, иначе ничего бы не узнал…

— И чему такому может научить простой бакалавр?

— Не знаю.

— Ты пытался причинить вред Ральфу?

— Нет. Думал об этом, но он сильнее меня. Я должен занять его место как-то иначе!

— Ральф с кем-нибудь ссорился в последнее время?

— Не знаю…

Я продолжил задавать вопросы, но чем дальше, тем короче и невнятней отвечал Уве. Его сознание затягивала воронка транса; требовалось либо окончательно усыпить паренька, либо пробудить. Дальнейшие расспросы попросту не имели никакого смысла, да еще, ко всему прочему, явственно дрогнули на запястье четки.

Размышляя, как поступить со школяром, я начал перебирать пальцами янтарные зерна, отыскал бусину, чуть более теплую, чем остальные, и удовлетворенно хмыкнул. Спешить не было нужды, но и терять время впустую не стоило.

Усыпить или отпустить?

Ангелы небесные! Существовал и третий путь! Эфирное тело школяра было сейчас словно открытая книга, я мог бы поработать над ним, вписать некие императивы и в будущем управлять юнцом так, чтобы он об этом даже не подозревал. Или внедрить призрачную нить и в нужный момент перехватить контроль над телом. Я мог — да, но поступать так не стал.

Это было неэтично и просто мерзко. А еще явственно попахивало запретной волшбой. Иногда я совершенно сознательно прогуливался по краю, но сейчас в чрезвычайных мерах не было никакой нужды. Оправдать их могло разве что навязчивое желание ощутить себя повелителем чужой жизни и смерти…

Святые небеса! Да стоит ли об этом даже рассуждать? Я быстро отступил и резким щелчком пальцев вернул паренька в сознание. Школяр вздрогнул и принялся ошалело озираться по сторонам.

— Что случилось? Где все? Я… Магистр? Я ничего не помню!

— Держи! — вложил я в ладонь школяра грош и, ощутив вдруг иррациональный приступ жалости, посоветовал: — Теперь расскажешь всем, что я тебе заплатил.

Уве в недоумении уставился на серебряную монету, а когда я направился к выходу, крикнул:

— За что, магистр? За что вы мне заплатили?

— Чтобы напортачил с заклинанием. Не беспокойся, скоро сам обо всем узнаешь!

Я снял с вешалки плащ и шляпу и вышел за дверь. А там меня и в самом деле ждали.

— Приветствую, сеньор обер-фейерверкер! — прозвучало из темного угла, стоило только переступить через порог.

Помимо проживания, университет оплачивал и завтраки, хозяин накрывал стол в гостиной на первом этаже. На тарелках лежали несколько видов колбасы и сыра, нарезанный окорок, свежий хлеб. В баночках стояли малиновый джем и мед. Могли сварить и кашу, но это требовалось оговаривать заранее.

Внизу я встретил Джакоба и Одса, коротышку-живчика и унылого дылду, — ту самую парочку лекторов, с которой познакомился на вчерашнем собрании. Впрочем, сейчас унылыми они были оба. Сидели за столом в домашних халатах и ночных колпаках, с кислым видом поправляли здоровье пивом и без всякой охоты жевали копченую колбасу.

— Филипп! — оживился коротышка при моем появлении. — Вы вчера бросили нас!

— Дезертировали, — мрачно вставил дылда.

Я положил на тарелку колбасу и сыр, добавил пару ломтей еще теплого белого хлеба и присоединился к коллегам.

— Не судите строго, надо было готовиться к лекции.

— Готовиться? — покачал головой долговязый лектор. — К лекции? Куда катится этот мир, Джакоб!

— Вы и без того прекрасно справляетесь с развлечением школяров, — вторил приятелю коротышка.

Я рассмеялся:

— А что еще остается? Уж лучше так, чем вербовать школяров с помощью веселых девиц!

— Шутите?

— Вовсе нет!

Я рассказал приятелям пару вполне правдивых историй, заодно выяснил, что лучшим в городе считается бордель «Три кошки». Да еще пришлось пообещать, что в следующий раз не сбегу раньше времени, но зато и расстались мы, вполне довольные друг другом.

Поднявшись в комнату, я убрал книгу с обгоревшим клочком пергамента в саквояж, взял плащ и спустился на улицу. Хорхе сбежал по лестнице следом за мной.

— Встретимся в полдень в той дыре, где остановились живоглоты, — предупредил я слугу, надев шляпу. — Если что-то узнаешь раньше, ищи меня в университете.

— Как скажете, магистр, — кивнул Кован, накинул на голову капюшон и вышел со двора.

Я глянул ему вслед, задумчиво поигрывая четками. Пусть Хорхе и старался не подавать виду, но вчерашняя истерика фрейлейн Герды всерьез выбила его из колеи.

Ох уж эти суеверные простецы!

Покачав головой, я зашагал по улице к университету, углядел едва заметный на фоне утреннего неба белесый силуэт луны и в голос выругался.

Полнолуние. Скоро полнолуние. И это отнюдь не радовало. Вовсе нет…

В трактир я пришел отнюдь не в лучшем расположении духа, и когда Угорь с ехидной улыбкой преподнес в подарок крупный апельсин, едва не покрыл подручного площадной бранью. Но каким-то чудом сдержался и молча убрал оранжевый плод в саквояж.

Апельсины я любил. Раньше любил. А сейчас они слишком сильно напоминали о Лаваре. Так и кажется — воткнешь нож, и вместо сока по лезвию заструится кровь. Столько лет прошло, а нет-нет да и приснится иногда заваленный мертвыми телами апельсиновый сад близ Салено. Мои канониры не зря ели свой хлеб…

— Отобедаете с нами, сеньор обер-фейерверкер? — поинтересовался Ланзо Хофф, растягивая в улыбке мясистые губы. — Еда здесь чудо как хороша! Просто пальчики оближешь!

Уткнувшийся в глубокую миску Ганс кивнул и продолжил работать ложкой.

— Где Хорхе и Грета? — спросил я, оглядывая полупустой зал.

— Наверху.

— Вы здесь остановились?

— Так точно! И удовольствие это, доложу я вам, не из дешевых. Две комнаты, три места в стойлах, полный пансион. Дерут втридорога. Нам бы аванс получить…

Масляная улыбочка Угря действовала на нервы, но я не стал советовать ему подыскать жилье подешевле, вместо этого подозвал хозяина и кинул ему талер. Ланзо с нескрываемым сожалением проводил монету взглядом и пробурчал:

— Да мы бы и сами…

— Не сомневаюсь.

Пришла моя очередь ухмыляться, а Угорь сплюнул под ноги и взялся за кружку с пивом.

Со второго этажа спустились Хорхе и фрейлейн Герда, но как раз в этот момент мне принесли хлеб и гороховую похлебку, и я занялся едой. К расспросам приступил, лишь когда опустела миска:

— Хорхе, что говорят о заведующей библиотекой?

Слуга покачал головой:

— Пока не успел потолковать с людьми.

— Так потолкуй! И выясни все о сеньорите Лорелей Розен. В первую очередь — где она живет, — распорядился я и повернулся к Ланзо: — Насчет книжных лавок разузнал?

— Так точно, сеньор обер-фейерверкер! — дурачась, выдал Угорь, приложился к кружке с пивом и лишь после длинного глотка соизволил сообщить: — Письменными принадлежностями торгуют, считай, на каждом углу, но за книгами все ходят либо в «Старый пергамент», либо к косому Эгу. Эг — приезжий, лавку держит здесь седьмой год. А сам из Остриха или Лорании, кто как говорит.

— А «Пергамент»?

— Семейная лавка, чуть ли не со времен основания университета работает.

Я задумчиво кивнул. Где книги, там и запретные знания, а Ральф оказался не так уж белоснежно чист. Непонятный пергамент, рисунок со схемой эфирной линзы — он вполне мог получить их от одного из книжников.

Вот только от которого?

— Какая из лавок расположена по пути от квартиры Ральфа к главному корпусу? — спросил я, постукивая пальцами по краю столешницы.

Ланзо надул пухлые щеки, задумчиво протрубил:

— Тру-ту-ту! — потом переглянулся с Гансом и предположил: — Думаю, «Старый пергамент» ближе, а что?

— Туда и заглянем для начала, — решил я, поскольку всякий уважающий себя школяр скорее сорвет голос в попытке сбить цену, нежели пройдет лишние сто шагов до заведения на соседней улице.

Ганс отодвинул от себя пустую миску и поднялся из-за стола, деловито снял с крючка на стене стеганую куртку.

— Пойдем мы с Хорхе, — предупредил я, поскольку Угорь с Типуном могли напугать любого добропорядочного обывателя до икоты одним лишь своим видом.

Особенно Типун, встречая которого, стражники замедляли ход и поудобней перехватывали мечи и дубинки.

— А мы? — с некоторым даже разочарованием в голосе прогудел Ганс.

— Подождете на улице. И очень прошу — если в вас вдруг возникнет нужда, не убивайте никого и лучше даже не калечьте.

— Когда мы… — возмутился было громила, но сразу прикусил язык.

— Тогда! — рыкнул я. — В Риере! Забыл уже, да? А Микаэль до сих пор в кутузке кукует!

Ганс смущенно потупился, Ланзо мерзко хихикнул.

— Ту кашу сам Микаэль и заварил, — напомнил он. — Нам-то что еще оставалось? Если маэстро в ударе, его не угомонить!

Я не стал спорить, только махнул рукой и направился к выходу.

Хорхе и живоглоты потопали следом.

Герда провозилась с замком никак не менее получаса, этого времени нам почти хватило для проверки всего первого этажа.

— Готово, магистр! — окликнула она меня, и тут же прибежал Ланзо.

Я распахнул дверцу и не удержался от разочарованного вздоха. Внутри лежали кожаный мешочек, стопка крест-накрест перетянутых тесьмой бумаг и шкатулка, слишком маленькая, чтобы вместить книгу. Впрочем, там вполне могли поместиться вырванные из сшива листы пергамента…

Именно эти соображения и заставили меня начать с изукрашенного эмалью, вставками горного хрусталя и позолотой ларца, но тот оказался заперт. Замочная скважина отсутствовала, дело было в каком-то хитром секрете.

— Забираем? — предложил Угорь.

— Позвольте, — попросила Герда.

Я отдал шкатулку воровке и наскоро просмотрел бумаги. Те, как и подозревал, оказались документами сеньориты Розен и ее перепиской с родней, невесть для чего упрятанной в сейф. А вот кошель порадовал; в нем обнаружились новенькие гульдены.

— Так вот кто у нас сорит золотишком! — усмехнулся я, ссыпая монеты обратно. Услышал тяжкий вздох за спиной и добавил: — Десяток гульденов — не та сумма, ради которой стоит рисковать головой, ведь так?

— Ваша правда, сеньор обер-фейерверкер… — нехотя согласился со мной Ланзо Хофф. — Оно того не стоит…

Раздался металлический щелчок, заиграла веселенькая мелодия, и крышка зажатой в руках Герды шкатулки начала медленно приоткрываться. Внутри на синем бархате лежали усыпанные изумрудами броши, жемчужные бусы, бриллиантовое колье, серьги с сапфирами и рубинами и прочие милые женским сердцам вещицы, стоившие неприлично, если не сказать — запредельно дорого.

— Ангелы небесные! — выдохнул я, не сдержавшись.

— Тру-ту-ту… — вторя мне, протрубил Угорь.

Я повернулся к подручному и предупредил:

— Папенька хозяйки — человек влиятельный и жесткий. Я не смогу остановить тебя, если решишь сунуть голову в петлю, прошу только об одном: повремени до завершения дела. Местные скупщики в любом случае хорошей цены не дадут, так стоит ли рисковать моим расположением?

Ланзо какое-то время раздумывал над этими словами, затем поднялся на ноги и отошел от сейфа.

— Вы сегодня просто сыплете непреложными истинами, — скривился он и хотел было сплюнуть под ноги, но вовремя опомнился и делать этого не стал. — Не волнуйтесь, я не настолько азартен. В голодный год радуешься и синице в руке, все верно.

Фрейлейн Герда потянулась опустить крышку, но я перехватил ее запястье и произнес:

— Оно того не стоит.

Воровка злобно глянула на меня, и ее слишком живые для столь невыразительного лица черные глазищи яростно сверкнули. Пришлось усилить хватку.

— Сказал: не стоит!

Пальцы Герды дрогнули, золотое кольцо с крупным бриллиантом, окруженным листиками-изумрудами, упало туда, где ему и полагалось быть.

— Недурственный выбор! — хохотнул Ланзо.

Я собственноручно закрыл ларец, убрал его в сейф и неотрывно наблюдал за воровкой, пока та запирала замок. Дальше мы сосредоточились на поисках тайников, но очень скоро на улице послышался условный свист.

— Уходим! — скомандовал я и поспешил к задней двери.

В доме делать было уже нечего. Если сеньорита Розен и забрала книги из квартиры бакалавра, то либо хранила их где-то в другом месте, либо умудрилась обустроить тайник столь искусно, что нам его не найти, не перебрав по кирпичику весь особняк.

Проводив меня, Ланзо и Ганс засели в облюбованном школярами кабаке напротив, а я поднялся на третий этаж библиотеки, занял свободный стол и по памяти назвал пять трудов, посвященных анализу ритуалов с точки зрения потенциального выброса силы.

Младший библиотекарь проверил каталог, вернулся и сообщил, что в наличии есть три наименования из пяти. Я остановил выбор на «Универсальном справочнике ритуалиста» под редакцией профессора Петра Борна. В Кальворте он в силу доступного изложения материала рекомендовался школярам начальных годов обучения, но на деле мало чем уступал сложнейшим трактатам по управлению эфирными потоками.

Обложившись бумагами, я начал изучать протоколы и просчитывать упомянутые в них ритуалы. Приходилось то и дело сверяться со справочником и подставлять в формулы и схемы данные из служебных заметок. К счастью, в детальных вычислениях обычно не возникало нужды, большинство случаев удавалось отмести на начальном этапе по формальным признакам. Но и так провозился около трех часов, прежде чем получилось выбрать полдюжины наиболее перспективных инцидентов.

Зашуршало платье, я поднял голову и увидел подошедшую к столу заведующую библиотекой. Встал, галантно поклонился.

— Магистр…

Эльза оглянулась на занимавших соседние столы школяров и по имени обращаться не стала.

— Вы можете работать у меня в кабинете, — предложила она.

— Просто не решился навязываться, — улыбнулся я, — но, если честно, мне не помешает ваш совет. Возможно, немного позже.

— Вы знаете, где меня найти. Приходите, — разрешила Эльза.

Я поблагодарил ее и вернулся к своим расчетам.

Первым удалось вычислить случай с черным котом, повешенным в подвале неподалеку от дома Ральфа вон Далена. Совпадение со второй атакой чернокнижника оказалось просто идеальным. Ко всему прочему, живодер слишком небрежно затер начертанную на полу схему, и моим коллегам удалось восстановить часть рисунка и просчитать энергетический выброс. Дальше было проще. Зная примерные действия чернокнижника, я обратил внимание на аналогичный случай с белым гусем и рыжим псом.

Я даже не стал толком просчитывать последний ритуал. Потребовал лунный календарь, определил выпадавшие на нужные даты фазы луны и удовлетворенно хмыкнул. Всякий раз животное умерщвляли на тринадцатый день растущей луны.

В записях Вселенской комиссии не нашел отражение лишь самый первый случай. Там, вероятное всего, прикончили крысу, а на трупик грызуна, по понятным причинам, не обратили внимания. Да и выбросы силы шли по нарастающей, начало цепочки могло просто не попасть в поле зрения магистров-надзирающих.

Аккуратно перерисовав на чистый лист схему жертвоприношения черного кота, я вернул запрошенные книги и отправился в кабинет заведующей.

— Благодарю за апельсины! — радушно улыбнулась Эльза. — Но, Филипп, право слово, не стоило так тратиться!

— Это самое малое, чем я мог отплатить вам за гостеприимство!

— Бросьте! — отмахнулась Эльза и полюбопытствовала: — Как съездили в Кларн? Удалось попасть в библиотеку кафедрального собора?

— Нет, его преосвященство оказался в отъезде, — развел я руками и выложил на стол лист с описанием жертвоприношения. — Не поможете с анализом ритуала? Боюсь, это не совсем моя специализация.

— Так-так-так… — протянула заведующая библиотекой и углубилась в изучение схемы. — Филипп, зажгите свечи, — попросила она некоторое время спустя.

Я выполнил распоряжение, заодно задернул плотную штору. Скалившаяся на небе полная луна обожгла меня ненавидящим взглядом.

Эльза достала из верхнего ящика стола листы писчей бумаги, проделала какие-то расчеты и зашелестела страницами потрепанной книги, затем сходила за другой. Я, к немалому удивлению, узнал в ней лунный справочник, который сам штудировал четверть часа назад.

Оторвавшись от расчетов, Эльза откинула назад собранные в хвост волосы, помассировала тонкими пальчиками виски и попросила:

— В буфете бренди и бокалы. Налейте, будьте так добры.

Вместо этого я раскрыл саквояж и вынул бутылку рома. При виде выцветшей этикетки с синим василиском у хозяйки кабинета взлетели брови.

— Глазам своим не верю! — покачала она головой и с видом знатока поинтересовалась: — Во сколько же обошлась бутылка?

— У меня есть знакомый хозяин винной лавки, он не обдирает меня как липку. Открываю?

— Ну разумеется!

Я разложил перочинный нож и аккуратно срезал сургуч в корзину для бумаг. Эльза бросила расчеты, выставила на стол бокалы и протянула мне штопор. С влажным хлопком пробка выскочила из горлышка, и я разлил по бокалам ром, полюбовался янтарными отблесками жидкого пламени, вдохнул аромат.

Эльза легонько стукнула своим бокалом о мой и первой сделала осторожный глоток.

— Невероятно, — расплылась она в счастливой улыбке. — Филипп, это просто невероятно! Нектар!

Невероятным было пристрастие сеньоры к столь крепкому алкоголю, но я не стал лезть в чужую душу и тоже глотнул рома. Мягкость, сладость, травы и цветы. Почти как бренди, но вкус совсем другой.

Я осушил бокал и налил нам вновь. Эльза пить не стала, вернулась за стол и продолжила вычисления. Мне ничего не оставалось, кроме как потягивать ром и любоваться симпатичным женским профилем.

Перо быстро скрипело по бумаге, время от времени хозяйка кабинета отрывалась от расчетов и прикладывалась к бокалу.

— Все! — объявила вдруг она, бросила перо и хлопнула ладонью по столу. — Спрашивай!

Я удивленно захлопал глазами:

— Может, начнешь сама?

Эльза поднялась на ноги, танцующей походкой прошлась по кабинету, развернулась, закрутив юбки.

— Филипп, тебя, верно, интересует: вон Дален замучил котика или нет? Могу сказать совершенно точно — ритуал проводил не он.

Я знал это наверняка, но разочаровывать собеседницу не стал и попросил:

— Объясни.

— Теорию структурирования ритуалов у нас преподают два профессора, Шварц и Верон. Здесь однозначно чувствуется рука последнего. Точнее, кого-то из его учеников. Вон Дален же проходил обучение…

— У Шварца, — подхватил я. — Но на чем основывается твоя уверенность?

Эльза рассмеялась и пустилась в не слишком понятные разъяснения:

— Признаков великое множество, это как почерк. Например, фиксация на луне. Ритуал провели, когда луна уже поднялась, но видно ее на небе еще не было. Она появляется в поле зрения, и мир меняется, это глобальное изменение усиливает магическое воздействие, делает его более действенным при одинаковом эфирном возмущении. И заодно маскирует последнее. Понимаешь?

Я кивнул. Подобную теорию подробно разбирали в Кальворте, жаль только, структурирование ритуалов никогда не относилось к числу моих любимых предметов. Ощутить себя неучем оказалось на редкость неприятно, но ситуацию вполне скрасил ром.

— Пожалуй, достаточно, — отказалась Эльза.

Не став настаивать, я заткнул горлышко пробкой и вернул бутылку в саквояж. Отдернул краешек шторы, взглянул на темень за окном и вздохнул:

— И вновь по моей милости ты осталась без ужина.

— Пустое! — рассмеялась Эльза, снимая с вешалки плащ. — Перекушу дома.

В общем зале школяров почти не осталось, огоньки свечей теплились лишь за тремя столами. Заведующая что-то сказала дежурному библиотекарю, а затем мы спустились на первый этаж и вышли на улицу. Моросил мелкий противный дождь, но в голове приятно шумело, непогода испортить настроения не смогла.

Окна питейного заведения напротив еще светились, почти сразу хлопнула дверь, и в вечерний мрак выскользнула пара теней.

— Позволь провожу тебя, — предложил я, закинув на плечо ремень саквояжа.

Эльза только рассмеялась:

— Зачем?

— Поздно.

— И что с того? Филипп, я задерживаюсь на работе допоздна каждый день!

— Не каждый день идет дождь, — нашелся я.

Эльза покачала головой и соизволила взять меня под руку.

— Веди же юную деву, рыцарь в сияющих доспехах!

У меня были большие сомнения и касательно девы, и тем более относительно рыцаря, но я принял правила игры и повел спутницу по залитой дождем улочке. Мокрая брусчатка скользила под ногами, и время от времени Эльза прибегала к моей помощи, дабы не потерять равновесия.

Полная луна проглядывала через облака мертвенно-бледным пятном, но сегодня это не имело никакого значения: ром оказался сильнее дурных воспоминаний. Я шел, слушал болтовню Эльзы, посмеивался в нужных местах. Вымучивать смех, к слову, не приходилось; байки из жизни университета были большей частью презабавные.

Пройдя через мрачный черный сквер, мы остановились перед крыльцом, и Эльза отпустила мою руку.

— Благодарю, Филипп, — улыбнулась она и уже шагнула на первую ступеньку, но тут же обернулась, словно пораженная неожиданной мыслью. — Апельсины! Они же прекрасно сочетаются с ромом!

Я полез в саквояж, намереваясь достать бутылку, но Эльза решительно потянула меня к двери.

— Брось, Филипп! Нет ничего более пошлого, чем пить ром с апельсинами в одиночестве!

— Не уверен, насколько прилично идти в гости в столь поздний час, — заметил я, нерешительно поднимаясь на крыльцо.

— Уж поверь, даже если надумаешь станцевать под окнами нагишом, хуже обо мне соседи думать уже не станут! Простецы! Ханжи и моралисты!

Эльза отперла замок и скрылась в доме. Я шагнул следом и поспешно прикрыл за собой оставленную нараспашку дверь.

Фрейлейн Герда беззвучно рыдала в углу. Стоило только мне зайти в пивную, и она каким-то невероятным образом сразу все поняла и начала тихонько подвывать. А услышав дурную весть, зарыдала в голос. Пришлось привести ее в чувство затрещиной.

— Уймись! — потребовал я. — Хорхе не сам умер! Его убили! И убийца должен понести наказание! Я сдеру с него шкуру, а душу скормлю демонам, но мне надо знать, кто это сделал!

Герда приложила ладонь к покрасневшей щеке и до крови закусила губу. В черных глазах была пустота. Ярость полыхнула в них, лишь когда Ганс простодушно заявил:

— Чего так убиваться? Хорхе был старенький, ну сколько ему еще оставалось небо коптить?

В руке воровки словно по волшебству возник длинный узкий нож, но пустить его в ход она не успела. Дорогу заступил Ланзо.

— Не надо, — только и сказал он, и Герда сломалась, бросила нож на пол, отошла в угол и скорчилась там, сотрясаясь в беззвучных рыданиях.

Расспрашивать ее сейчас было бесполезно, и я обратился к живоглотам:

— Видели вчера Хорхе после библиотеки?

Ланзо и Ганс озадаченно переглянулись и едва ли не синхронно покачали головами.

— Мы оттуда сразу в «Три кошки» двинули, — сказал Ланзо. — Вернулись под утро.

— Ладно, — вздохнул я. — Походите по городу, расспросите местное отребье. Вдруг кто-то что-то видел или слышал. Может, пожалуются на пропажу тачки. Или телегу ночью увели. Или утром дно в крови оказалось. Идите, я без вас сегодня справлюсь.

Угорь кивнул и надул пухлые щеки.

— Тру-ту-ту… — прогудел он, оценивающе посмотрел на меня и поскреб подбородок. — Нам бы денежек немного, нужных людей смазать…

Я отсчитал половину талера серебром, выпроводил живоглотов, а сам опустился на корточки рядом с воровкой:

— Герда, мне нужна твоя помощь!

Полукровка глянула в ответ с нескрываемой ненавистью. В блестевших за упавшей на лицо челкой глазах горело самое настоящее безумие.

— Ты! — прошипела она. — Это все из-за тебя!

Каюсь, я вновь отвесил девчонке оплеуху. Не слишком сильную, только чтобы привести ее в чувство. Герда заплакала.

Я вскочил на ноги, прошелся по комнате, развернулся и заорал:

— Да пойми ты! Только я могу отомстить убийце! Только я! Больше никому нет до этого дела!

Воровка покачала головой:

— Хорхе это не вернет.

Скорбь затмевала ей разум, скорбеть по умершим родным сарцианки умели как никто другой. И я зашел с другой стороны:

— Хочешь позаботиться о теле?

Герда кивнула.

— Тогда расскажи все, что знаешь. Или убирайся отсюда!

Девчонка размазала по лицу слезы и лишенным всяких интонаций голосом сообщила:

— Хорхе ушел вчера в половине девятого вечера. Сказал, это важно. Сказал, должен кое-что проверить. Обещал вернуться до полуночи. Не вернулся.

— Почему не пошла с ним?

— Сказал, нельзя.

В «Вольном ветре» точно не жаловали ни женщин, ни полукровок, но если Хорхе и заглянул туда вчера, то покинул питейное заведение живым и здоровым. Убили его где-то в другом месте.

— Это все? — спросил я. — Больше он тебе ничего не сказал?

— Нет, — ответила девушка и всхлипнула.

Я спустился вниз, взял у хозяина перо, чернила и бумагу, написал требование о выдаче тела. Вернулся в комнату и отдал записку Герде, присовокупив талер на похоронные расходы.

— Где его убили? — спросила вдруг воровка, когда я уже распахнул входную дверь.

— Трактир «Вольный ветер», знаешь такой?

Герда кивнула.

— Хорхе что-нибудь о нем говорил?

— Нет.

— Разузнай об этом заведении, — попросил я. — Найди тех, кто был там вчера. Выясни, заходил ли Хорхе. Если да, то с кем разговаривал, в чьей компании ушел, кто ушел вслед за ним. Сделаешь?

Герда расправила записку профессору Гаусу с такой нежностью, словно эта никчемная бумажка могла вернуть человека, и пообещала:

— Сделаю, — а уже в спину мне добавила: — На похороны не приходи.

Я сделал вид, будто ничего не услышал.

На следующее утро я сразу после пробуждения сходил на почту, но корреспонденции на мое имя там не оказалось, и было даже непонятно, радоваться этому или огорчаться. С одной стороны, расследование убийства Хорхе не сдвинулось с мертвой точки, а с другой — срочный вызов в Мархоф поломал бы сейчас все планы. Сначала требовалось разобраться с библиотекой.

Туда я и отправился, там и проторчал весь день, разбирая остатки монастырского архива. Ладно хоть время оказалось потрачено не впустую. Второй пергамент из сшива отыскался в начале десятого утра, третий — сразу после обеда, а вот последний, будто по закону подлости, лежал на самом дне короба, оставленного напоследок.

— Ну наконец-то! — с нескрываемым облегчением объявил старикан-переводчик, под хруст суставов потянулся и отправился восвояси.

Я стребовал у отца Маркуса вчерашнюю находку и разложил листы перед собой в должном порядке, ориентируясь на пометки в уголках страниц. Не хватало только пергамента за номером один; от него остался лишь обгоревший клочок.

И все же, зачем племянник епископа бросил его в огонь? Почему эфирные черви повлияли на него так странно?

Послушники начали уносить никому не нужный хлам обратно в подвал, а я склонился над листами и повел пальцем по строчкам с непонятной тарабарщиной. Знакомые слова попадались нечасто — очевидно, на староимперскую письменность переходили, лишь когда не удавалось подобрать адекватную замену. Да к тому же пергаменты сохранились далеко не лучшим образом, и приходилось подолгу всматриваться в выцветшие чернила, дабы разобрать аккуратные завитки букв. Получалось это не всегда. Но получалось.

«Солнечный камень» и «эфирная основа». «Овеществленный…» и «слезы солнца». «Невинные души», «формула» и «грех». «Квадратура», «зенит», «поток силы» и…

И тут мою голову стиснули ледяные пальцы.

— Жги! — сказал призрачный голос, и обретшая самостоятельность рука поднесла пергамент к огоньку свечи.

От неожиданности я на миг опешил, но тут же разжал пальцы, и лист упал на стол. Чужая воля усилила натиск, ментальные щиты затрещали под напором обвившей их ледяной змеи. Во всем мире остался лишь холод, и даже так мне удалось спихнуть свое одеревеневшее тело со стула и повалиться на пол.

Удар прояснил сознание, и я смог восстановить барьеры, дабы отгородиться от призрачных пиявок, пытавшихся дотянуться до моей души, вырвать ее из тела и забросить в самые глубины запределья. Руки и ноги задергались в судорогах, отползти от стола и навалиться спиной на стену стоило невероятных трудов.

Вернувшиеся за последними коробами послушники уставились на меня с разинутыми ртами, и я хрипло выкрикнул:

— Экзорциста!

А больше ничего сказать уже не смог: сознание закрутил водоворот забытья. Свет в глазах померк, звон в ушах сделался невыносимым. Я не поддался натиску потустороннего холода и принялся выдавливать его из своей души, попутно выстраивая воображаемые бастионы, соединяя их незримыми стенами и заполняя рвы всепоглощающей злобой. В самом центре мысленного оплота возник величественный храм, витражи которого мигали небесным сиянием в такт ударам моего сердца.

Воля и вера — на них я сделал ставку и не прогадал. Когда под натиском потусторонних сущностей рухнули ментальные щиты и в сознание ворвались стужа, боль и страх, они не сломили меня, не превратили в безвольную марионетку, а увязли в лабиринтах подсознания. Ненадолго, но увязли.

Полностью погасить атаку не получилось — тени черпали силы прямиком из запределья, — зато я выиграл столь необходимое сейчас время. И когда твари отыскали дыру в обороне, мне удалось захлестнуть их сияющей сетью молитвы, стянуть и обездвижить.

Но не уничтожить.

Порождения запределья понемногу растворяли сознание в непроглядной черноте, а моя воля слабела, сияющие нити ловчей сети рвались, тут и там в ней появлялись прорехи. Не знаю, сколько еще продержался бы, но тут полыхнула невыносимо яркая вспышка, и тварей выжгло, от них не осталось и следа.

Я снова стал самим собой, вновь обрел контроль над телом. Начал подниматься, и отец Олаф резко взмахнул рукой, стеганул меня плетью молитвенных слов. Божественная магия вспыхнула радужными всполохами и погасла.

— Да я это! Я!

Старший экзорцист голословному утверждению верить не стал, нарисовал перед собой святой символ и толчком ладони отправил в меня зависшее в воздухе сияние. По коже побежали мурашки, но и только. Тут уж Олаф слегка расслабился, но лишь слегка.

— Все они так говорят, — произнес он без малейшей тени усмешки.

Они?! Кто — они? Одержимые или завладевшие их разумом демоны?

Я не стал ни о чем спрашивать и съежился на полу, пытаясь прийти в себя. Хотелось просто закрыть глаза и забыться сном, но не тут-то было.

Сутулый экзорцист велел прибежавшим с ним монахам выйти, опустился на колени и, стиснув мою голову жесткими словно доски ладонями, долго всматривался в глаза. Затем положил на лоб руку, прочитал молитву, и сознание немедленно прояснилось, отступила тошнота. Даже дышать стало легче.

Отец Олаф встал и потребовал объяснений:

— Что случилось, магистр? Вы помните, что именно с вами случилось?

— Нет, — ответил я. — На меня просто накатило… нечто странное…

— Эфирные черви?

Я с удивлением уставился на спасителя и неожиданно для самого себя подтвердил:

— И в самом деле — они…

Ухватившись за подоконник, я поднялся на ноги и указал на стол:

— Я пытался разобраться с пергаментами, а потом вдруг ощутил нестерпимое желание их сжечь.

Экзорцист взглянул на листы и выставил в мою сторону раскрытую ладонь:

— Не смотрите, магистр!

Я был не в том состоянии, чтобы спорить, и лишь спросил:

— Что с ними не так?

— Мне доводилось слышать о подобном, но прежде никогда со столь изощренной работой не сталкивался, — отозвался экзорцист, начав складывать листы в стопку. — Кто-то защитил этот текст, в него вписаны формулы призыва потусторонних тварей. Если подобное богопротивное сочинение начинает читать одаренный человек, демоны порабощают его сознание, берут в полон душу, заставляют повиноваться.

— Заставят сжечь пергамент, — сказал я, нисколько не сомневаясь в собственной догадке.

Вот почему Ральф кинул злополучный листок в огонь! Вот как в его душу проникли эфирные черви! Пока бакалавр переписывал слова, не вдумываясь в их содержание, зараза не затрагивала его, роковой оказалась попытка перевода. Сам того не желая, он запустил в душу потусторонних тварей. И племяннику епископа еще повезло, что работал лишь с одним пергаментом из пяти. Мне с четырьмя частями текста пришлось куда как хуже…

Сутулый экзорцист спрятал листы под сутану, пристально посмотрел и сказал:

— Думаю, магистр, сейчас самое время поделиться со мной своими догадками…

— Пожалуй, — вздохнул я. — Пожалуй, так оно и есть…

Как оказалось, дуэли обыкновенно устраивались на пустыре за церковью Святой Агнесс, туда мы и отправились. По пути сопровождавшая нас толпа изрядно увеличилась, и Ланзо крутился как уж, принимая все новые и новые ставки. Устраивать из поединка балаган считалось дурным тоном, но сейчас единственное, чего удалось добиться от зевак секундантам, — это заставить их следовать за нами на некотором отдалении.

На пустыре случилась небольшая заминка — пришлось ждать, пока прибегут со своим немудреным инструментом два бакалавра-медика. Появился прознавший о дуэли священник, но я умирать сегодня не собирался и потому от исповеди отказался. Эгон тоже не стал очищать душу перед дуэлью, что было весьма опрометчиво, с какой стороны ни посмотри.

— Сеньоры! — обратился к моим секундантам его представитель. — Пора выбрать оружие! Шпаги, рапиры, палаши?

Я прекрасно помнил коллекцию клинков в комнате своего оппонента и потому выудил из саквояжа увесистый деревянный ящичек.

— Пистоли!

Эгон аж взвился.

— Немыслимо! — заблажил он, враз позабыв и о дуэльном кодексе, и об элементарных правилах приличия. — И недостойно благородного человека!

Тут уж я своего не упустил:

— Позвольте нам самим решать, что достойно нас, а что нет.

От этих слов у Эгона чуть дым из ушей не повалил, так его перекорежило. Этого я и добивался. Выведенный из равновесия человек становится куда податливей к эфирному воздействию. Если усатый забияка положился на непроверенные слухи, это его проблемы и только его. Я отказываться от использования колдовского дара не собирался.

Один из секундантов противника неуверенно предложил:

— Быть может, стоит остановиться на более распространенном оружии?

Я откинул крышку футляра и рассмеялся:

— Давайте тогда сразу перейдем к подбрасыванию монетки. Более распространенного предмета не отыскать!

Школярам моя шутка пришлась по вкусу, они засвистели и заулюлюкали. Как протыкают друг друга на дуэлях, все собравшиеся лицезрели неоднократно, а вот поединок на пистолях здесь устраивался явно в первый раз.

Обновив порох на запальных полках, я вручил ящичек Джакобу, и тот предоставил выбор нашим оппонентам.

— Все еще можно решить миром, — бросил я, ни к кому конкретно не обращаясь.

Эгон скрипнул зубами, сграбастал один из пистолей и потребовал:

— Приступим!

Эфирное тело соперника было столь взбудоражено, что читалось, будто открытая книга. Я шагнул к Эгону и придержал его за руку:

— Не глупите…

Усатый гордец рывком высвободился и отошел, его секундант встал между нами и с хмурым видом скрестил на груди руки. Я покачал головой и отошел. Пальцы левой руки покалывали и жгли следы чужой ауры.

— На позицию!

Крик заставил зевак умолкнуть, а мы с Эгоном разошлись к прочерченным на земле отметинам, сбросили плащи и шляпы, привели к бою пистоли. Последнее предложение о примирении было лишь пустой формальностью, и тогда последовала новая команда:

— Сходитесь!

Эгон держал оружие в согнутой руке стволом вверх, левый глаз был прищурен. Пусть раньше усачу и не доводилось стреляться, присутствия духа он не потерял и своего шанса упускать не собирался. Да и с чего бы? Случайно поразить цель мог даже самый неумелый стрелок; дуэль на пистолях — будто орлянка со смертью.

Только вот я на кон свою жизнь ставить не планировал. Пальцы левой руки жгло все сильнее, зуд сотнями осиных укусов поднимался к локтю, но это уже не могло ничего изменить. Захваченная при отнюдь не случайном касании частица эфирного тела позволила дотянуться до чужой ауры, проникнуть в нее незримыми щупальцами, обосноваться в сознании. И никаких заклинаний — хватило одного лишь пристального взгляда. Видят небеса, не стоит простецам смотреть знающим людям в глаза! А еще помог чужой гнев.

Эгон замер у барьера, ствол пистоля пошел вниз, мигнул темный зев дула.

«Убей! Стреляй! Давай!» — Мои мысли пришпорили противника, и выстрел грянул слишком рано. Пуля прогудела над головой, ударила о церковную стену, комком мятого свинца отлетела в траву.

С облегчением переведя дух, я выждал, пока развеется дым, и без всякой спешки прицелился. Промаха не будет: меня с противником крепко-накрепко связала незримая эфирная нить. Но нужна ли мне эта смерть?

Ствол на миг замер, затем ушел ниже.

«Хорошо бы в ногу», — подумал я, потянув спусковой крючок.

Полыхнул затравочный заряд, плюнул огнем пистоль. На миг все вокруг затянули клубы дыма, и сразу кто-то взвыл. Я проскочил через серую пелену и увидел, что Эгон валяется на траве, а к нему несутся секунданты и медики.

Лорелей Розен развернулась, гордо вскинула голову и поспешила к стоявшей неподалеку карете. Я поднял оброненный усачом пистоль и отступил, не желая мешать медикам. Пуля угодила в бедро, и жизни раненого ничего не угрожало, но пока не было ясности, удастся спасти ногу или же ее придется отнять.

Ну и плевать. Я убрал пистоли в футляр, взял плащ, нахлобучил на голову шляпу. Ситуация окончательно запуталась, и мне это нисколько не нравилось.

Комнату нам выделили на третьем этаже, под самой крышей. В коридоре перед дверью уже толпился десяток учащихся: одни перепугались официального вызова на допрос и оттого пришли раньше времени, другие решили поскорее покончить со всеми формальностями и дальше уже со спокойной душой веселиться на празднике. Увы, сеньорита Розен приглашение проигнорировала. Был небольшой шанс, что она одумается и вернется из имения отца, но нет, не одумалась…

Для начала мы переставили в комнате мебель. Вынесли в коридор два стола, оставшийся сместили к окну. В центре помещения вычертили круг, в него установили стул. Магистры-надзирающие разместились по разные стороны друг напротив друга. Один встал перед мольбертом, второй принялся, разминая запястья, крутить в руках ритуальный жезл.

Я, Риперторп и секретарь университетского суда, привлеченный для ведения протоколов, разместились за столом, и тогда педель запустил внутрь первого из школяров — того самого желтоволосого смутьяна, сорвавшего вчерашнюю лекцию. Явился он не один, а в сопровождении молодого человека в мантии бакалавра.

— Я представитель корпорации школяров, — представился тот, — и буду отстаивать интересы своих товарищей.

Магистр Риперторп глянул в ответ с дружелюбием голодного стервятника и потребовал:

— Встаньте к стене и ни при каких обстоятельствах не пересекайте круга.

— Это зачем еще? — встревожился юрист. — Что за магию вы используете?

Но желтоволосый школяр не разделил опасений защитника и спокойно уселся на стул.

— Нет здесь никакой магии, — усмехнулся он и зло уставился на меня. — Отыгрываетесь за вчерашнее, да?

Риперторп постучал по столу и потребовал школяра представиться, затем спросил:

— Вы слушатель профессора Верона?

Немедленно влез юрист:

— Не отвечай! Если нужно, пусть запросят в деканате.

— Отчетность не всегда соответствует фактическому положению дел, — поморщился я. — Боюсь, придется вызвать для дачи показаний профессора. Испортить ему праздник, объяснить, почему так произошло…

Желтоволосый школяр недовольно поежился и быстро произнес:

— Да, я слушатель профессора Верона!

Дальше дело пошло проще, и худо-бедно удалось вытянуть ответы на все интересовавшие нас вопросы. Во время беседы магистр с жезлом несколько раз толкал в сторону своего коллеги эфирную волну, и тот немедленно начинал скрипеть по бумажному листу грифелем. Выставив школяра за дверь, мы с Риперторпом подошли к мольберту и уставились на неровный овал, охвативший центр координатной сетки.

— Распределение нормальное, смещение в пределах допустимого, — на глаз определил магистр.

Анализ линейных искажений, как именовался этот метод, позволял оценить состояние эфирного тела человека. Один заклинатель отправлял энергетический импульс, другой принимал сигнал и фиксировал его на бумаге. У лишенного колдовского дара простеца должен был получиться идеальный круг, а вот у адептов тайных искусств фигура могла принимать самые причудливые очертания. Наличие же нескольких обособленных контуров, как правило, говорило о связи с запредельем, но рекомендовалось использовать сразу несколько математических и графических моделей, дабы гарантированно получить объективный результат.

— Думаю, имеет смысл сначала опросить всех, а потом уже анализировать рисунки, — предложил я.

Так и решили поступить.

Добравшись до квартиры, я отправил Уве увести лошадь на конюшню, заодно поручил ему забрать у прачки отстиранные от крови камзол, сорочку и штаны и сдать их в починку. Вполне мог позволить себе и новую одежду, но в свете последних событий чего не стоило делать, так это сорить деньгами. Еще не хватало остаться без средств к существованию в самый неподходящий момент.

Затем я придирчиво оглядел повязки, натянул ночную сорочку и забрался под одеяло. Кружка приготовленного слугой настоя заставила скривиться от жуткой горечи, зато очень скоро я пропотел и провалился в беспокойную полудрему. Проспал недолго — через полчаса пришел делать перевязку профессор Гаус.

— Могли прислать ученика, мэтр, — заметил я, когда медик принялся смачивать теплой водой присохшую к ране ткань.

— О, пустяки! Это самое малое, что я могу для вас сделать! — рассмеялся профессор. — К тому же ваш случай меня определенно заинтриговал. На вас все заживает как на собаке!

Я фыркнул и тут же скрипнул зубами из-за прострелившей ногу боли.

— Профессор, а вы не могли бы воздержаться от подобных высказываний в беседах с моими коллегами? Я не отлыниваю от работы, просто толку от меня сейчас, откровенно говоря, будет не слишком много.

Медик прищурился, затем кивнул:

— С колотыми ранами никогда не знаешь, не начнется ли заражение. Лучше немного перестраховаться, зато гарантированно избежать воспаления.

— Вот сейчас мне действительно стало страшно.

Мы посмеялись, профессор поменял повязки и откланялся, не забыв напомнить о необходимости соблюдать полный покой и лишний раз не перетруждать раненую ногу. Я поблагодарил его за заботу и вернулся в постель, но почти сразу раздался стук в дверь.

— Войдите! — крикнул я, нашарив рукоять спрятанного под одеялом пистоля. — Не заперто!

Появился смущенный домовладелец:

— Магистр, к вам пришли, но не знаю, насколько уместно…

Оттеснив его, в комнату ступила маркиза цу Лидорф и произнесла глубоким грудным голосом:

— Не волнуйтесь так, мы с магистром давние… друзья.

Намек прозвучал явственней некуда, и простак принял заявление гостьи за чистую монету. Оно и немудрено: Адалинда успела сменить дорожный наряд на более подходящее ее статусу платье; корсет стягивал талию и волнующе приподнимал полную грудь, делая женскую фигуру схожей силуэтом с песочными часами. Черные волосы маркиза, по своему обыкновению, заплела в две толстые косы, голову прикрыла жемчужной сеткой. Сверкали синими огоньками сапфиры в серьгах, переливалась оттенками сочной зелени брошь с крупными изумрудами, на запястьях золотом посверкивали плетеные браслеты. Тут любой бы решил, что ветреная красотка решила навестить раненого любовника.

На деле все это была одна лишь видимость, искусная обманка. Да и украшения служили в первую очередь оберегами; они полностью закрывали эфирное тело хозяйки, искажая его и мешая навести порчу.

Я оставил в покое пистоль и махнул рукой:

— Все в порядке, мастер. Оставьте нас!

Когда хлопнула входная дверь, Адалинда негромко рассмеялась:

— О чьем моральном облике больше беспокоился этот ханжа: о твоем или о моем?

Я поморщился и потребовал объяснений:

— Что привело вас сюда, магистр?

Маркиза взяла со стола котелок с остатками травяного настоя, принюхалась, чихнула и озадаченно улыбнулась:

— Ну и амбре!

Я в ответ не улыбнулся. Со стороны Адалинда выглядела воплощением языческих представлений о богине любви и плодородия, но недооценивать ее отнюдь не стоило.

Маркиза цу Лидорф смерила меня пристальным взглядом, затем подобрала юбки и осторожно опустилась на стул.

— Если скажу, что просто пришла проведать коллегу…

— Я не поверю.

Адалинда покачала головой и посмотрела на меня черными умными глазами гадюки:

— Неужели ты не замечаешь, мой милый мальчик, как над тобою сгущаются тучи?

— Удивляюсь вам, магистр. В одном утверждении — сразу три фактические неточности!

— Не мой? Не милый? Не мальчик?

— К счастью, не ваш. Уже не мальчик. И ничего надо мной не сгущается!

Маркиза враз прекратила улыбаться и холодно произнесла:

— Блажен, кто верует. — Голос ее потерял обволакивающую мягкость, стал сухим и бесстрастным. — Герберт поручил мне заняться твоим делом. Как вы оказались в том кабаке?

— Собирались устроить обыск. Стало известно, что Хорхе в ночь убийства что-то там выспрашивал.

— И откуда это стало известно?

— Герда разузнала.

— А теперь она мертва, — хмыкнула маркиза и спросила: — И что же произошло?

— Появились двое в черных масках. Один с ходу застрелил Ганса, но промазал по Ланзо. Другой проломил голову Герде и взял в оборот меня. К счастью, ему пришлось отвлечься на помощь напарнику, и я заперся в чулане.

— Не слишком героический поступок, Филипп.

— Толку от меня с раненой ногой было немного.

Адалинда покачала головой:

— Это и странно. Почему тебя не добили?

— Думал об этом, — натянуто улыбнулся я и отвлекся поправить одеяло. — Возможно, убийц спугнули.

— Возможно, — произнесла маркиза не слишком уверенно и вдруг спросила: — Ты продал тела слуг в анатомический театр. Почему?

Я едва удержался от недоброй ухмылки.

— Родни у них нет, вот и решил сделать приятное профессору Гаусу, раз уж он взялся меня пользовать.

— Считаешь меня дурой? — разозлилась Адалинда. — Филипп, я неплохо тебя изучила в Риере. К своим людям ты относился куда лучше, чем они того заслуживали!

— Они подвели меня. Они умерли.

Маркиза надолго замолчала, затем произнесла:

— Предлагаю заключить перемирие.

Я всерьез задумался над этим предложением. Мою гостью не зря прозвали сеньорой Белладонной. Те, кто имел неосторожность встать у нее на пути, зачастую покидали этот мир… внезапно. Мне становиться одним из почивших в бозе упрямцев нисколько не хотелось, и я многозначительно заметил:

— Не я начал все это…

— Брось, Филипп! — всплеснула руками Адалинда. — Маэстро Салазар — конченый псих! Он опасен!

— Он мой псих, — напомнил я. — Мой полезный псих!

— У тебя мало других проблем? — спросила маркиза, не дождалась ответа и с обреченным вздохом предложила: — Хочешь, замолвлю за него словечко? Попрошу освободить?

Наживка была просто превосходна, но заглатывать крючок я повременил. Нет, сеньора Белладонна и в самом деле могла ускорить освобождение маэстро Салазара. Ее супруг был правой рукой риерского маркграфа и, по слухам, весьма чутко прислушивался к советам маркизы, поскольку своей карьерой во многом был обязан связям и влиянию рода цу Лидорф. Вопрос был не в недоверии, а исключительно в цене.

— Что взамен? — спросил я после затянувшегося молчания.

— Филипп, — проникновенно произнесла маркиза, — я весьма к тебе расположена. Ты же знаешь, мои мальчики — близнецы. Просто сердце разрывается, как подумаю, что тебе довелось пережить…

Насколько мне было известно, в мальчишках-близнецах Адалинда и в самом деле души не чаяла, а вот дочь, которую родила в пятнадцать лет, давно отослала с глаз своих в отдаленное имение. Но на столь откровенную манипуляцию я не поддался и повторил вопрос:

— И все же — что взамен?

Маркиза цу Лидорф немного напряглась, явно просчитывая варианты, затем осторожно произнесла:

— Тебе благоволит епископ Вим…

— С чего вы взяли? — прищурился я.

— Он приезжал в Мархоф повидать тебя. О чем-то это говорит, так?

— Допустим, мы нашли взаимопонимание с его преосвященством. И что с того?

— Мне хотелось бы ознакомиться с одной книгой из библиотеки епископа.

Сеньора Белладонна — книжница? Никогда бы не подумал!

— Как ни печально это признавать, — вздохнул я, — вам проще обратиться к канцлеру…

— Меня интересует не библиотека кафедрального собора, — отмахнулась маркиза, — а личное собрание епископа.

Я хмыкнул:

— Что за книга?

— Узнаешь в свое время. Так мы договорились?

— Не совсем, — покачал я головой. — Едва ли я сейчас могу обратиться с подобной просьбой к епископу. В случае поимки чернокнижника, думаю, мне не откажут в такой малости, но поймать его должен я. Именно я, а не Гепард!

Маркиза цу Лидорф задумчиво кивнула и поднялась со стула.

— Это реально, — сказала она. — Лежи себе в постельке, выздоравливай и жди новостей. А надумаешь повести свою игру, мне придется осведомиться у профессора Гауса, так ли серьезно твое ранение…

Я фыркнул и откинулся на подушку.

Было бы воистину удивительно, воздержись напоследок сеньора Белладонна от угроз. Вот тогда мне следовало бы забеспокоиться всерьез.

Как в воду глядел — вместе с домовладельцем и встревоженными соседями прибежал магистр-надзирающий местного отделения Вселенской комиссии.

Когда красный от смущения Уве рассказал о случившемся, а охающий и ахающий домовладелец отправился восвояси, я не удержался и спросил:

— Магистр, а вы как здесь оказались… столь скоро?

Мой коллега нимало не смутился и отрапортовал:

— Магистр Риперторп отправил присмотреть за вами и выполнить все распоряжения, буде возникнет какая-то потребность!

— Свободен! — вяло махнул я рукой, нисколько не поверив в этот вздор.

Следить приставили! Следить за мной! Но кто? Гепард или Белладонна? Вопрос…

От раздумий отвлек чей-то удивленный возглас. Я встрепенулся и увидел, что парочка моих соседей-лекторов с задранными головами изучает вмятину на потолке.

— Выброс? — спросил коротышка.

— Поток вверх ушел! — решил дылда. — Хорошо, что крышу не снесло!

Я многозначительно хмыкнул и кинул Уве еще монету в двадцать крейцеров.

— Сбегай за вином. Одна нога здесь, другая там!

Школяр схватил плащ и опрометью выскочил за дверь, а я пригласил лекторов задержаться:

— Сеньоры, располагайтесь! Чувствуйте себя как дома.

— Опять вино? — с сомнением протянул долговязый, а вот его приятель Джакоб тут же развалился в свободном кресле.

В итоге не стал отказываться от дармовой выпивки и Одс. Он прошелся по комнате и заинтересовался моей клюкой:

— Вы позволите, магистр?

— Конечно! Смотрите!

— Ваша работа?

— Да какая там работа! Баловство одно.

Лектор внимательно изучил резьбу, на пробу крутанул клюку в руках и удовлетворенно кивнул, оценив сопротивление эфирного поля.

— Не думаете добавить «Небесный пламень»? — поинтересовался он, возвращая костыль.

Я хмыкнул:

— Насколько знаю, это заклинание выжигает все остальные формулы. Предпочту относительную универсальность.

— Ничего подобного! — уверил меня Джакоб. — Нужно просто использовать разделитель.

— Именно! — подтвердил Одс. — Обычные жезлы слишком коротки, но здесь можно легко выделить локоть и поставить серебряный обод. Что скажете?

— Стоит подумать, — не стал с ходу отметать я это предложение.

«Небесный пламень» жег порождения запределья — не важно, материальные или призрачные, — почище раскаленного железа, но обычно ритуалисты-демонологи просто брали с собой еще один дополнительный жезл.

— Я нарисую формулу блокировки, — вызвался дылда, взял перо и бумагу и принялся что-то быстро чертить. — Университетский гравировщик нанесет ее на металл, если захотите. Работает он быстро и плату берет умеренную.

— Премного благодарен.

Тут вернулся с вином Уве, и внимание лекторов переключилось на школяра. Понаблюдав за его манерой работы с жезлом, они надавали пареньку кучу самых разнообразных советов, а один — стянуть мизинец и безымянный палец ниткой — даже потребовали безотлагательно претворить в жизнь. Ничего путного из этой затеи не вышло — нить попросту сгорела, и тогда приятели оставили Уве в покое, занявшись вином. Я от них не отставал.

— Этот одаренный юноша, — начал Джакоб, — прервал нас посреди крайне интересного диспута. Мы спорили, есть ли будущее у мануфактур.

— Бред! — веско произнес его товарищ и надолго приложился к кружке.

— Но мессиане используют в монастырях даже прессы!

— Бездушные вещи никому не нужны!

Коротышка вскочил на ноги и в запале едва не расплескал вино.

— Дальше их обрабатывают монахи! Они вкладывают в вещи тепло своего эфира!

— И долго оно там держится? Эти поделки не сравнить с изделиями настоящих мастеров!

Я глотнул вина и поудобнее устроился в кресле. Спор обещал выйти долгим. Простецы издревле пытались облегчить труд, разделяя обязанности между работниками на мануфактурах или используя некие хитроумные механизмы. Ничем хорошим эти попытки не заканчивались. Полученные изделия плохо поддавались обработке и не пользовались спросом, даже несмотря на привлекательную цену. Людям было попросту неприятно пользоваться «бездушными» предметами, а обладающие мало-мальски развитым даром и вовсе старались не брать подобные поделки в руки.

Диспутировать тут было решительно не о чем, но больше всего копий ломалось при обсуждении таких вот, казалось бы, очевидных вопросов. Особенно когда у спорщиков вдосталь вина.

— Удачно пообщались? — поинтересовалась Адалинда, стоило мне забраться в карету.

— Вполне, — коротко ответил я и выложил на скамью рядом с собой стопку книг.

— И?

— Не хочу об этом говорить.

— Не очень красиво с твоей стороны, Филипп, — со значением заявила маркиза.

— Всему свое время. А пока, Адалинда, поверьте на слово, вам лучше ничего не знать.

— Поверить? Тебе?

— Мне, — подтвердил я, закрыл глаза и больше не произнес ни единого слова вплоть до самого Кларна. Внутри все так и клокотало от бешенства; перед разговором с епископом требовалось успокоиться и привести мысли в порядок.

О своей мелочности я пожалел уже скоро, очень-очень скоро. Встречный ветер бил в грудь и засыпал снегом глаза, дыхание перехватывало, волочь на себе поклажу стало невмоготу, захотелось бросить все и отправиться дальше налегке.

На помощь пришло упрямство. Упрямство напомнило о проделанном пути, заставило стиснуть зубы и не малодушничать. И я шел, шел и шел. А потом в снежной пелене мелькнули долгожданные отблески огней. Ну наконец-то!

Ночь или день. Беспамятство или свет. Тьма или боль.

Впрочем — нет, все было не совсем так. Вместо дня — утро, вместо света — густой полумрак, а боль затаилась и утихла, лишь изредка царапая своими острыми коготками спину. Я чувствовал себя гораздо лучше прежнего. Куда лучше, нежели того стоило ожидать.

И вновь колыхнулась одна из теней, мне приподняли голову и поднесли ко рту кружку.

— Пей!

Я послушался, и глоток заполнил рот горечью травяного настоя. Напиток провалился вниз теплой волной, позволил немного расслабиться и отогнать уже подступивший к горлу кашель.

Напоив, целительница позволила мне опуститься обратно на подушку и отошла, враз растворившись в тенях; в темноте она ориентировалась словно сова. Я же почти ничего не видел, только различал слегка светившийся край неплотно задернутой шторы.

Попробовал вдохнуть поглубже и попытался распознать наполнявшие помещение запахи. Травы, травы, травы. Плотный и даже душный аромат множества трав властвовал здесь безраздельно. Да еще — запах болезни и вонь нечистот. Но это уже от меня.

Второй вдох разжег в груди огонь, меж лопаток заворочалась болезненная ломота. Меня скрутил приступ хриплого кашля; показалось, будто еще немного и выхаркаю собственные легкие, но рядом тут же возник женский силуэт. На этот раз я беспрекословно осушил блюдечко молока и в изнеможении распластался на тюфяке.

Спать! Ничего иного мне сейчас попросту не оставалось…

Марта впитывала знания будто губка. Хоть осваивала она грамоту исключительно в перерывах между хлопотами по хозяйству, но за две седмицы выучилась вполне сносно читать. Мое самочувствие оставляло желать лучшего, и о походе в город пока не приходилось даже думать. Я лечил кашель горькими отравами лесных трав, обучал знахарку письменности и счету, а в свободное время штудировал труд об управлении чужим сознанием. Сочинение оказалось небезынтересным, и я почерпнул там для себя много нового, кое-что даже применил на практике.

Нет, оказывать воздействие на Марту даже не пытался, усилия сосредоточил на проработке своих ментальных щитов и блоков. А еще выставил несколько якорей, призванных сигнализировать о воздействии на сознание чужой воли. Защитить они не могли, скорее, служили эдакими узелками на память. Просто наметил несколько поступков, совершать которые я не намеревался ни при каких обстоятельствах, и несколько вещей, отказаться от которых позволить себе попросту не мог.

И были это вовсе не фундаментальные моральные базисы, а второстепенные моменты, призванные резануть своей неправильностью и дать понять: «Э-э-э, братец! Да ты не в своем уме!»

К примеру, стремление испить человеческой крови само по себе подтолкнет к мысли об одержимости некоей сверхъестественной сущностью. Тут даже сомневаться не придется. А вот если поставлю на первое место карьеру и позабуду о стремлении вырвать из запределья душу несчастного братца, если слишком уж разоткровенничаюсь о вещах, которые лучше и не вспоминать вовсе, если решу принять мессианство, поучаствовать в заговоре против светлейшего государя или просто уйти в отшельники, — вот тогда будет самое время проверить, не покопался ли кто-нибудь в моей голове. Чернокнижники на подобные пакости большие мастера…

Вышел из дома затемно. Сбежал? Не знаю. Просто не задавался этим вопросом. Шел, шел и шел через бесконечный лес. Бездумно и монотонно пробирался через сугробы. Не чувствуя усталости, шагал по укатанной санями дороге. И совершенно неожиданно очутился на окраине погруженного во мрак городка, названия которого так и не удосужился узнать.

Улочка показалась знакомой, и неспроста — именно на ней жил взявший в починку пистоли оружейник. А если дойти до соседнего перекрестка и пару раз повернуть, то окажусь у таверны. Так и решил поступить. И сразу неведомым чутьем уловил за спиной чужое присутствие!

Прыжок в сторону, разворот, удар!

Кинжал впустую рассек воздух, смазанное движение мелькнуло чуть в стороне, и тут же поясницу пронзила острая боль, в потрохах колыхнулся жидкий пламень. Земля под ногами покачнулась и скакнула навстречу, лицо зарылось в снег.

Невероятным усилием мне удалось извернуться и выставить перед собой кинжал, но повторного нападения не случилось. Темная фигура, узкоплечая и субтильная, неподвижно замерла в паре шагов, лицо убийцы терялось в тени, черневшей под глубоким капюшоном. А потом руки поднялись и откинули его.

Фрейлейн Герда!

Я дернулся и проснулся. Сон! Это все драный сон! Ненавижу полнолуния!

Ставни оказались открыты, лесную хижину заполнял полумрак зимнего утра, а легкий аромат трав смешивался с запахом немудреной стряпни. Ночью мы с Мартой не сомкнули глаз, забылись в дреме лишь перед самым рассветом, и все же она уже встала, растопила печь и готовила завтрак.

Я оделся и подошел к столу.

— Вот и новый год наступил… — нейтрально сказал, толком не зная, как теперь себя вести.

— Наступил, — кивнула знахарка и выставила на доску сковородку с яичницей. — Садись за стол, колдун.

Держалась хозяйка столь же скованно и отчужденно, как и прежде, и меня это обстоятельство несказанно порадовало. Никаких романтических чувств к знахарке я не испытывал, и ее сердечные терзания доставили бы нам в дальнейшем одни только расстройства. Но, как видно, опасался я выяснения отношения совершенно напрасно; фрейлейн Марта оказалась особой в высшей степени разумной.

Позавтракали мы в полной тишине, а потом я без напоминаний взял лопату и отправился на улицу. В последнее время уборка снега предшествовала атлетическим упражнениям и занятиям со шпагой в качестве разминки, но сегодня, ко всему прочему, мне хотелось остаться в одиночестве и немного привести в порядок мысли и чувства.

Волновала не столько проведенная с Мартой ночь, сколько приснившийся под утро кошмар. Сон — это лишь сон, в причастность к покушению фрейлейн Герды я нисколько не верил; ее мертвое тело давно разобрали на куски в анатомическом театре. Но, как уже успел убедиться неоднократно, случайные сновидения в полнолуние меня не посещали. Что-то зацепило в этой ситуации, что-то казалось неправильным и варилось в подсознании. Знать бы еще, что именно.

Я покачал головой и вышел за дверь. Подспудно ожидал увидеть отметины чудовищных лап, но, вопреки всему, наст оказался нетронут, лишь вдоль стены шла глубокая борозда там, где Марта пробиралась к окнам, дабы снять свои заговоренные веревочки. При этом снега намело на удивление много. Если за оградой его почти не прибавилось, то дом занесло до подоконников, будто вчера мы находились в самом центре вихря. Неспроста всю ночь поскрипывали стены и крыша.

Очистив двор от снега — сугробы вырастали у забора немалыми кучами, — я немного поупражнялся со шпагой и вернулся в дом. Тюфяк к этому времени неведомым образом пропал, но меня это нисколько не удивило и не обескуражило. Если уж на то пошло, любая ночь не лучшее время для одиночества, да и на печи спать куда теплее, нежели на полу. Что уж говорить об иных потребностях организма…

Марта сидела у заиндевевшего окна и хмурилась, пытаясь вникнуть в хитросплетения умных словес из вступительной части «Некоторых аспектов ментального воздействия и долгосрочного управления разумом». Чтение это было не самое подходящее для юной фрейлейн, но я подумал-подумал и делать замечание знахарке не стал.

Впрочем, Марта отвлеклась от книги сама и огорошила меня неожиданной просьбой:

— Сотвори какую-нибудь волшбу, Филипп!

В иной ситуации я бы только отшутился, но тут решил не разочаровывать девушку и отыскал принесенную из леса палочку, на которой уже были вырезаны все необходимые формулы. Легкое движение, узел, завиток — и вот уже под потолком загорелось маленькое рукотворное светило.

Девчонка с восторженным криком вскочила на ноги и потянулась к огоньку, пришлось резко крикнуть:

— Стой!

Марта испуганно замерла, не успев коснуться оранжевого сгустка.

— Не трогай, — уже мягче попросил я. — Это опасно. Ты ведь не суешь руку в костер!

— Но он же… Он кажется таким… — Марта замялась, подбирая слова, — нереальным…

— Он реальней некуда, — заявил я и взмахом палочки развеял заклинание.

Вновь вернулся полумрак, и знахарка помрачнела.

— Почему бы не оставить его? — спросила она и зябко передернула худыми плечиками. — Такой приятный свет…

— Нельзя, — покачал я головой. — Всякое заклинание питается небесным эфиром, рано или поздно это приведет к истощению незримой стихии. Не навсегда, со временем она восстановится, но лучше этого не допускать. Особенно в собственном жилище. Ты умеешь видеть силовые потоки?

Марта помотала головой и закусила губу. Льдинки в ее голубовато-серых глазах подернула поволока. Слезы? Этого еще не хватало! Только не сегодня!

— Хорошо-хорошо, сейчас покажу! — против воли, пообещал я, поскольку ничего предосудительного в этом знании не видел.

Большинство школяров овладевали истинным зрением задолго до поступления на факультет тайных искусств. Это был некий базис, на который нарастали все прочие умения. Почему бы и не упростить Марте будущее обучение, если поступления в университет ей в любом случае не избежать? Так, по крайней мере, будет меньше шансов, что до этого момента она навредит себе или окружающим.

Марту мои слова привели в полнейший восторг, она даже несколько раз хлопнула в ладоши и спросила:

— Что мне делать?

Подавив горестный вздох — ангелы небесные, ну куда я только лезу?! — велел знахарке выйти в центр комнаты и сесть на пол.

— Зажмурься, постарайся расслабиться и разглядеть через веки мой силуэт. Сразу это не получится, не переживай. Энергетические потоки заметить проще, поэтому уделяй внимание цветным пятнам и лентам.

Опытным колдунам закрывать глаза не требовалось, а вот неофиты, как правило, не могли отрешиться от обычного зрения и потому не замечали неуловимых искажений незримой стихии.

— Ничего не вижу, — пожаловалась Марта. — Обычные желтые пятна.

— Молчи, дыши ровно, выбрось из головы сомнения. Лучше вообще ни о чем не думай. Просто смотри.

— А нет никакого наговора…

— Нет! — рыкнул я. — Молчи, дыши, смотри!

Девчонка обиженно поджала бледные губы и напряженно засопела, но некоторое время спустя обуздала эмоции и расслабилась. Я уж было понадеялся на скорый успех, но нет — дело с мертвой точки не сдвинулось.

Провозились в итоге до сумерек, и все без толку, Марта к внутреннему зрению обратиться так и не смогла. Лицо девушки заострилось, а платье меж лопаток промокло от пота, но присутствия духа знахарка не теряла и не раскисала. Я и сам чувствовал себя так, словно с утра без единого перерыва чистил во дворе снег. Тяжела ты, доля наставника…

Ближе к вечеру я велел Марте открыть глаза и расфокусировать зрение, дабы попытаться заметить отсветы ауры, но и этот подход результатов все же не дал.

— Лес спит, — в очередной раз заявила знахарка. — Откуда взяться силе?

Любой другой давно махнул бы на упертую девицу рукой, да и у меня эти упоминания о лесе уже сидели в печенках. Я попросту возненавидел и его, и мифических хранителей, по чьей воле заплутал в дебрях и не успел добраться до перевалов, прежде чем их завалило снегом. Захотелось отвесить знахарке оплеуху, но я взял себя в руки, крутанул запястьем, наматывая на него четки, и поцеловал золотой символ веры. Пробормотал короткую молитву и сказал:

— Закрой глаза, попробуем еще раз.

Марта беспрекословно выполнила распоряжение, несколько минут успокаивала дыхание, затем вздохнула.

— Ничего.

Я в сердцах всплеснул руками, и тут же девчонка встрепенулась:

— Искорка мелькнула! И сейчас светится!

— Покажи! — потребовал я. — Нет, глаз не открывай!

Знахарка безошибочно указала на четки.

Святые небеса! Кудесники братства святого Луки наполнили эфиром одну из янтарных бусин, именно его свечение и сумела разглядеть моя подопечная!

— Следи за искрой! — потребовал я и принялся водить из стороны в сторону рукой.

Марта безошибочно поворачивалась вслед за моими движениями, но концентрация давалась ей нелегко; кожа заблестела от пота.

— На сегодня хватит, — отпустил я девчонку. — Продолжим завтра. Ты небезнадежна, это главное.

Знахарка счастливо улыбнулась, поднялась с пола, охнула и покачнулась, но сразу восстановила равновесие.

— Голова закружилась, — пожаловалась она.

— Бывает, — усмехнулся я и принялся разжигать лучины.

Огоньки мигом разогнали заполонивший комнату сумрак, и Марта отправилась накрывать на стол. Ничего нового она сегодня не готовила, мы доели остатки вчерашней трапезы. После ужина знахарка запалила ночную лампу и попросила меня нагреть воды, намереваясь смыть пот. Я выполнил распоряжение, многозначительно посмотрел туда, где раньше лежал тюфяк, и справился о сегодняшнем месте ночевки.

Марта слегка зарделась, но посмотрела на меня с некоторым даже вызовом и сказала:

— Лезь на полати.

— Сегодня же не Йоль? — улыбнулся я.

— Чем одна ночь отличается от другой? — хмыкнула девчонка, распуская поясок платья. — Лезь, я сейчас приду.

Марта и в самом деле не заставила себя долго ждать. Ополоснулась, забралась под одеяло и прижалась ко мне теплым влажным боком. Я потеснился, освобождая место, и вдруг почувствовал легкий укол в спину. Пошарил рукой и вытянул из-под себя сплетенную из ниток, тряпичных кусочков и сухих травинок фигурку, приколовшуюся к наволочке длинным шипом боярышника.

— Спишь с куклой? — не удержался я от улыбки.

— Не сегодня, — ответила Марта и задула ночник.

На следующее утро я первым делом выудил заготовку волшебного жезла из раствора и поставил ее обтекать на миску. Но результат, откровенно говоря, не порадовал: после выварки дерево размякло и местами расползалось от простого нажатия пальцев.

— Надо было просто замочить в масле, — предположила Марта, зябко поежилась в ночной рубахе и пошла растапливать печь. — Только не мой палку в ведре, — предупредила она, — в дереве сейчас столько зелья, что хватит отравить небольшой пруд.

— Шутишь?

Марта рассмеялась.

— Ну, похлебку я бы ею размешивать точно не стала. Непривычный человек и окочуриться после такого может. И в руки лучше никому не давай. Если вдруг пальцы оближут, плохо станет.

— Учту.

Я сунул в горшок вторую ветвь и взял испорченную заготовку, намереваясь выкинуть ее в помойную яму, но вдруг обнаружил, что размягчен лишь верхний слой, а под ним дерево сохранило и прочность, и упругость. Тогда я подумал-подумал и скоропалительных решений принимать не стал, решив для начала проверить, не выйдет ли из палки толк. А выбросить ее всегда успею.

Уже вечером, когда стекли остатки масла, я обскоблил и ошкурил заготовку, тогда и обнаружил, что жезл получился каким-то завораживающе-неправильным. Тут и там выпирали и бугрились волокна, а сточить выпуклости не представлялось возможным из-за отсутствия подходящего столярного инструмента. Оставил все как есть.

Для пробы я острием перочинного ножа нацарапал на рукояти вязь смягчающих магическую отдачу символов, намереваясь впоследствии их углубить, и впал в ступор, пытаясь просчитать структуру инициирующих формул. Бугристая поверхность заготовки накладывала самые серьезные ограничения, стандартные подходы здесь не годились.

Вытребовав у Марты разделочную доску и муку, я допоздна вычерчивал возможные варианты, разбирал их и отбрасывал, пока не остановился на одной из схем, которая, по всем моим расчетам, наилучшим образом обеспечила бы взаимодействие жезла с незримой стихией. На этот раз я решил не наносить никаких стандартных заклинаний, предпочтя скорости сотворения отдельных чар универсальность инструмента.

Весь следующий день ушел на прорисовку формул, а уже на закате я опробовал свою поделку на практике. Привычным движением крутанул жезл и присвистнул от удивления: цепляла волшебная палочка эфир непривычно жестко и резко, создалось даже впечатление, что пытаюсь управлять опущенным в воду веслом. Вспыхнули серебристым сиянием наметки колдовских письмен, запахло паленым деревом. Из-за пропитки поверхность казалась слегка липкой, зато экстракт корня мандрагоры заморозил руку и погасил боль призрачных уколов. Да и в целом рывки и откаты сглаживались колдовским жезлом на удивление хорошо.

Коронный город Рауфмельхайтен выстроили в небольшой долине между горным хребтом с одной стороны и отвесным ущельем — с другой, а дорогу к перевалу закрывала крепость, возведенная еще в незапамятные времена Полуденной империи. Сложенная из огромных каменных блоков, она довлела над долиной и не терялась даже на фоне гор, столь колоссальное сооружение собой представляла.

Некогда твердыня сдерживала воинственные племена варваров, теперь же ее гарнизон не столько защищал город от возможных посягательств великого герцогства Сваами, сколько остужал горячие головы из числа местных феодалов. Империи требовался прямой путь в северные земли, и светлейший государь не собирался уступать контроль над ним никому. Окрестным сеньорам оставалось лишь вздыхать, а их мытарям — истекать слюной, подсчитывая уплывающие из рук барыши.

Рауфмельхайтен жил за счет торговли, и Рауфмельхайтен за счет торговли богател. Тесная долина была сплошь застроена домами и складами, по назначению использовался буквально каждый клочок земли. Улочки были узенькие-узенькие, у встречных телег и возов там не оставалось никакой возможности разъехаться, а верхние этажи и крыши домов едва не смыкались, полностью закрывая небо.

Серьезные купцы прибывали сюда в самом начале весны, когда арендные ставки только-только начинали свое шествие за облака, а конкуренты еще не успели столковаться с комендантом о первоочередном проходе на ту сторону гор. С открытием перевала всеобщий ажиотаж понемногу сходил на нет и возвращалось привычное течение жизни; пока же город заполняли торговцы, их слуги и охранники, вольные коробейники, ремесленники и всяческое жулье. Тут и там вспыхивали драки, улицы патрулировали вооруженные до зубов солдаты гарнизона.

К счастью, мне толкаться в переполненных гостиницах в поисках свободного угла не пришлось — университетский перстень помог снять мансарду над книжной лавкой. Пусть комнатушка была тесной и холодной, но за те же деньги на постоялом дворе пришлось бы ночевать на лавке в общем зале. Да и то при большой удаче.

Погода не радовала, со стороны гор постоянно дул ледяной ветер, время от времени шел снег, а изредка по городу прокатывался далекий рокот сходивших со склонов лавин. Когда в этом году станет проходимым перевал, никто предсказать не мог, и поскольку мой кошель пустел с небывалой скоростью, пришлось затянуть пояс. Пусть и жил я отнюдь не впроголодь, но нет-нет да и вспоминал хлебосольство фрейлейн Марты.

К тому же совсем без трат дело все же не обошлось. На второй день своего пребывания в городе я отыскал лавку братства святого Луки и приценился к янтарю с небесным эфиром. Подходящие к моим четкам бусины стоили по два талера и десять крейцеров за штуку, и хоть расценки не порадовали, но деваться было некуда, пришлось доставать деньги.

— Отдадите пару за четыре талера? — предложил я без особой надежды выторговать скидку, и монах с печальной улыбкой, но вместе с тем весьма решительно покачал головой.

Я едва не помянул вслух ангелов небесных, но вовремя прикусил язык и распустил завязки кошеля. Монет внутри оказалось как-то совсем уж немного; я подумал-подумал и вынул платочек с двумя гульденами. К ним присовокупил пару талеров с ликами светлейшего государя.

Монах вновь улыбнулся, на этот раз ободряюще, и самым придирчивым образом изучил золотые монеты; он даже не поленился выставить на прилавок чашечные весы и сравнить их вес со свинцовой гирькой-эталоном. Серебряные талеры столь тщательного осмотра не удостоились, их оценили на глаз.

Убедившись в надлежащем качестве монет, молчаливый брат выдал десять крейцеров сдачи, выставил на прилавок лакированную шкатулку и откинул крышку. Внутри лежало с полсотни янтарных бусин, испускавших мягкое тепло небесного эфира. Как это и было заведено, мне предоставлялась возможность самостоятельно выбрать приглянувшиеся зерна.

Я воспользовался истинным зрением и указал сначала на один янтарный шарик, затем на другой. Пусть они и были не самыми яркими, зато отличались наиболее ровным и теплым сиянием. Их совершенно точно изготовили настоящие виртуозы своего дела, а не охваченные религиозным экстазом юнцы, которые зачастую не уделяли достаточного внимания стабилизации заливаемого в янтарь эфира.

Новые бусины я тут же нацепил на четки, а пару снятых продал в первой попавшейся на глаза ювелирной лавке. Денег много не выручил, зато мастер без всякой дополнительной платы и лишних вопросов сточил напильником один из крейцеров и самым тщательным образом собрал на обрывок ткани всю серебряную пыль. Опилки этого драгоценного металла предназначались для доработки магического жезла.

Тюрьма располагалась в казематах крепости, службу там несли солдаты. Удивляться такому положению дел не приходилось: ночной стражи в Рауфмельхайтене не было вовсе, за порядок в городе отвечали армейские чины.

Сама крепость впечатляла и подавляла. Частично вырубленная в скале, частично сложенная из каменных блоков твердыня возвышалась над крышами домов, и чем ближе я к ней подходил, тем сильнее накатывало осознание мимолетности собственного бытия.

А еще приходилось перебарывать явственное напряжение эфирных полей и буквально прорываться через сгустившееся пространство. Всякая магическая атака наткнулась бы на преграду, основу которой заложили мастера еще той, давно канувшей в небытие Полуденной империи. Армейским ритуалистам оставалось лишь поддерживать защиту, и сил они на это не жалели. Прежде с чем-то подобным доводилось сталкиваться лишь вблизи пороховых башен.

Скучавший у боковых ворот седоусый капрал при моем появлении стряхнул с ладоней хлебные крошки и улыбнулся с некоторым даже разочарованием.

— Обычно колдунов на входе с непривычки корежит, любо-дорого посмотреть, — сказал он и добавил: — Магистр…

— В самом деле? — усмехнулся я.

— На главных воротах проще, а к нам мало кто суется…

Фраза капрала зависла в воздухе невысказанным вопросом, и я достал из-за пазухи пакет документов.

— Мне бы с арестованным школяром поговорить.

Старый служака внимательнейшим образом изучил бумаги, затем хитро прищурился.

— Нешто для разбирательства прибыли?

Меньше всего мне хотелось оказаться пойманным на лжи, поэтому я ответил предельно честно:

— Хочу убедиться, что он у вас еще от голода не помер.

И тут я красок нисколько не сгущал. Денег на содержание арестантов не выделялось вовсе, жили они за счет передач с воли от родни и знакомых. А кто станет заботиться о приезжем школяре? В университетских городках хоть землячества есть…

— Да жив он! — оскорбился капрал. — Нешто мы звери какие?

Один из дежуривших на воротах солдат в кирасе и шлеме переложил упиравшуюся в землю алебарду в другую руку и пробасил:

— Он лучше нашего брата столуется! Ему каждый день харчи таскают!

— Кто? — прищурился я.

— Родня у него здесь, — пояснил капрал, возвращая документы. — Магистр, без дозволения сеньора гауптмейстера пропустить вас не могу. Мне очень жаль.

Но чего не испытывал старый лис, так это сожаления. Он просто выполнял приказ, остальное значения не имело.

Я не стал устраивать скандала, пусть и был в своем праве, лишь протянул документы обратно.

— Так доложите обо мне гауптмейстеру. И на словах передайте, что очень не хочется начинать наше знакомство с написания кляуз. Изжога у меня от них.

Капрал кисло глянул в ответ, но упорствовать дальше не стал. Он отправил к начальству одного из солдат, а после разложил перочинный ножичек и принялся срезать с ладони сухую мозоль.

— Так, значит, арестант не голодает? — поинтересовался я, укрывшись от пронзительного весеннего ветерка у стены.

Седоусый ветеран только фыркнул.

— Жрет в три горла, магистр. Кто другой давно бы с пеньковой вдовой станцевал, а этого не положено вешать, говорят!

Караульные закивали; один не выдержал и сплюнул под ноги.

— Сплошные неприятности от него! Как теперь в ночную смену заступать? А ну как снова призрак явится?

Я с нескрываемым удивлением поинтересовался:

— Да ты никак Белую деву видел?

Солдат поежился и кивнул.

— Было дело.

Капрал едва не порезался и со злостью глянул на подчиненного.

— Ты языком-то лишнего не мели! Ну какой еще призрак, а? — возмутился седоусый служака. — Видел я этого призрака! Обычная баба, только мукой обсыпанная!

Я усмехнулся.

— Да не переживайте так. Вам здесь духи не страшны. Магическая защита ни одну бестелесную сущность в крепость не пропустит.

— Скажете тоже — духи! — презрительно хмыкнул начальник караула. — Просто мелькнуло что-то в тумане, а все уже в штаны наложили. Герои! Сдурели совсем. Точно говорю, это Ирма юродивая была! Снял ее кто-то, мукой обсыпал для смеха или по пьяному делу, а безмозглой дуре ни обтереться, ни срам прикрыть ума не хватило. Так и бегала нагишом всю ночь! Ну, чего рожи кривите? Все ведь с Ирмой кувыркались, скажите еще, что это не она была!

— На Ирму похожа — это да, особенно фигурой, — рассудительно подтвердил один из караульных. — А вот на человека — не очень…

— Туман, балда! В тумане все не так выглядит!

Старый служака говорил с воистину железной уверенностью, но подчиненные его скептицизма не разделяли и начали потихоньку бормотать отгоняющие зло молитвы.

— Вроде бы кто-то умер даже… — припомнил я разговор в гостинице.

— Вы о докторе Лестере, что ли? Так он старенький был! В кои-то веки голую молодуху вместо своей грымзы увидел, кровь к уду прилила, вот сердечко и не выдержало.

Солдат — здоровенный лоб выше меня на голову и куда шире в плечах — испуганно сглотнул и попросил:

— Не надо так, сеньор капрал…

— А-а-а! — досадливо махнул рукой седоусый ветеран. — Что с вас взять, темнота деревенская! Не мелите языком лишнего, хоть умней казаться будете. Привиделось им, сразу портки обмочили…

Продолжая ворчать, он ушел в служебное помещение, а караульные будто воды в рот набрали, больше не проронили ни слова. К счастью, долго скучать в тишине не пришлось: вернулся запыхавшийся посыльный.

— Велено пропустить, — сообщил он начальнику караула. — А после казематов сеньор гауптмейстер у себя ждет.

Капрал задумчиво пожевал губами, переваривая услышанное, затем дал отмашку.

— Проводи и проследи! И смотри у меня…

В гостиницу вернулся, когда колокол на ближайшей башне пробил три четверти девятого. Общий зал оказался переполнен постояльцами, пиво лилось рекой, пронзительно пиликала скрипка, ей вторила губная гармошка. Нестройный хор голосов выводил застольную песню не из самых приличных, кто-то лихо отплясывал, грохоча каблуками об пол.

Я ушел в альков для избранных гостей, скинул с плеч плащ и устало опустился на скамью. Только перевел дух, и внутрь заглянул оповещенный о моем появлении хозяин.

— Чем порадуете, магистр? — полюбопытствовал он.

Я вытянул натруженную сверх всякой меры правую ногу и сказал:

— Двенадцать часов! Убираем час на обед и получаем два талера и сорок пять крейцеров.

Владелец заведения покачал головой.

— Ваши расценки, магистр, только поначалу кажутся смешными.

— Твои не кажутся таковыми даже поначалу!

Собеседника мое замечание нисколько не задело, скорее, он воспринял его как должное и уточнил:

— Распорядиться насчет ужина?

— Всенепременно! И будь так любезен, — постучал я пальцем по краю стола, — мои деньги. Еще понадобятся писчая бумага, свечи и горшок колотого льда.

Хозяин выгреб из кармана на груди фартука пригоршню серебряных монет, начал отсчитывать нужную сумму и спросил:

— Могу я получить… отчет?

— Позже, — отмахнулся я и без пересчета ссыпал кучку мятой и гнутой мелочи в заметно потяжелевший за день кошель. — И нет, постой! Я тут подумал… Есть очень простое решение вашей проблемы…

— Нашей? — скривился владелец заведения. — Разве она еще не стала общей проблемой?

— То, что для вас проблема, для меня хлеб насущный, — цинично парировал я. — Но это не имеет значения. Вот посмотри: начало судебного процесса зависит исключительно от того, сколь быстро отреагируют мои коллеги на просьбу прислать в город магистра-расследующего. Я готов употребить свое влияние и представить ситуацию, как требующую незамедлительного вмешательства. Что скажешь?

Влияние иных персон можно мазать на хлеб вместо масла, а другие и вовсе одним лишь росчерком пера меняют судьбы тысяч людей, но и магистры Вселенской комиссии не из последних мира сего. Зачастую именно наше скромное мнение определяет, где пройдет граница между жизнью и смертью и кто окажется по какую из ее сторон.

Хозяина гостиницы мое предложение не вдохновило.

— Как уже сказал мастер Грюнвельд, потребность в ваших услугах отпадет сразу, как только откроется перевал, — напомнил он, скрестив на груди руки.

— О, в предоплате нет нужды! В конце концов, речь идет о помощи друзьям. Рассчитаетесь, если следователь прибудет в город, прежде чем станет проходима дорога через горы.

— Сколько?

— Четверть обещанной суммы.

— Мы дадим ответ завтра.

Я лишь пожал плечами. В любом случае просьба о срочном приезде магистра-расследующего уже достигла адресата, и не имело ровным счетом никакого значения, заплатят мне за проявленное усердие или нет. Дело прежде всего! Покушение на магистра Вселенской комиссии уже само по себе достойный повод для того, чтобы перетряхнуть Рауфмельхайтен сверху донизу. Кто бы ни пытался отбить у меня интерес к этому делу, он допустил непростительную ошибку. Точнее, даже две: организовал покушение и в своем начинании не преуспел.

Куда больше самого нападения меня беспокоил тот факт, что его причина так и осталась для меня загадкой. Как ни прискорбно было это признавать, я и понятия не имел, в каком направлении следует рыть.

О моей работе на «здравомыслящих людей», казалось, уже знала каждая собака, могло статься и так, что свой ход сделали их недоброжелатели, коих в городе просто не могло не быть. Или ночное проникновение в церковь имело какое-то отношение к древнему языческому капищу, и тогда дело куда серьезней, нежели представляется на первый взгляд.

В иной ситуации я бы ощутил нешуточный азарт, вот только сейчас все мои помыслы уже были по ту сторону Тарских гор. Зараза! Еще только в местных проблемах увязнуть не хватало!

Из «Белого филина» я отправился прямиком в книжную лавку, где снимал комнату, прежде чем перебраться в гостиницу. Точнее — прежде чем меня погнали оттуда взашей. Я не злопамятен, но не могу сказать, что не испытывал мрачного удовлетворения, когда принялся колотить кулаком в запертую дверь.

— Вселенская комиссия по этике! — гаркнул я во всю глотку, стоило спуститься на первый этаж разбуженному грохотом хозяину.

Вселенская комиссия, о да! Ночной визит моих коллег вполне мог вызвать медвежью болезнь даже у закаленных профессоров, что уж говорить о книготорговце! У этой братии у всех до единого рыльца в пушку. Алчность вкупе с тягой к познаниям разъедают мораль почище кислоты.

Хозяин лавки, как видно, не отличался ни чистой совестью, ни крепкими нервами. Дрожащими руками он отпер дверь и отступил, освобождая проход. В свете ночника его лицо показалось мертвенно-бледным; в нем не осталось ни кровинки.

— Так это вы?! — охнул книготорговец, но я не дал ему собраться с мыслями, сразу ухватил за ухо и потянул в торговый зал.

— Книги о духах! Все, что есть! Быстро!

Хозяин бросился к полкам, но сразу опомнился и развернулся. Я поднял руку и продемонстрировал служебный перстень.

— Живо, кому сказано!

Этого хватило. Пока я разжигал свечи, книготорговец отыскал несколько сочинений на интересующую меня тематику и выложил их на стол, а сам замер рядом по стойке смирно. С учетом ночной рубахи до пят смотрелось это предельно комично, но мне было не до смеха.

— Это все? — спросил я, раскладывая перед собой книги.

— Все!

— Свободен!

Экзорцизм никогда не входил в круг моих интересов. Чернокнижники и демонические отродья были противниками несравнимо более серьезными, нежели бестелесные порождения запределья, слабосильные и ограниченные. Для противодействия им обычно хватало ментальных блоков и трав, дым которых изменял эфир и делал незримую стихию непригодной для пребывания заблудших душ. Прежде на меня никогда не натравливали призраков, раньше мне и в голову не приходило взять под контроль одного из них. Я имел лишь отдаленное представление о нужных ритуалах и поступил так, как поступил бы на моем месте всякий образованный человек: зарылся в книги.

Вполне допускаю, что хозяин схитрил и утаил наиболее ценные труды, но я не стал устраивать обыска. Не из-за отсутствия полномочий — вовсе нет! — просто и с этими тремя сочинениями провозился до самого рассвета. Разбираться в новой для себя теме всегда непросто, а учебника по экзорцизму в лавке не отыскалось.

Впрочем, о бессонной ночи жалеть не приходилось. В любом случае безмятежный сон был для меня сейчас недостижимой роскошью — кто знает, когда вновь нагрянет Белая дева?! — да и кое-какие полезные сведения почерпнуть все же удалось.

Лучшим средством обуздать призрак и удержать его на месте считалась лунная нить — подобное средство упоминалось в двух сочинениях из трех. В одном даже приводился порядок создания этого не самого простого заклинания. Всего-то и требовалось, что сплести с небесным эфиром лучик лунного света. Подготовленные должным образом чары сохраняли свою силу вплоть до рассвета, и с их помощью экзорцист мог не только обездвижить неприкаянного духа, но и вырвать сущность, угнездившуюся в человеческом теле. И все бы ничего, да только у меня не было ни малейшей уверенности, что к вечеру распогодится и облака перестанут закрывать луну!

Еще одна магическая формула создавала сложную защиту, которая не позволяла духам приближаться к ритуалисту и отбрасывала их прочь, а дюжина зачарованных должным образом горошин могла защитить меня во сне. И хоть уверенности в действенности этого метода не было, я все же записал порядок наложения чар.

Увы, этим мои успехи и ограничились. Я так и не сумел выяснить, как отыскать и уничтожить якорь, возвращавший Белую деву в нашу реальность всякий раз после того, как мои заклинания вышвыривали ее прочь. Хотелось бы, конечно, использовать в собственных целях этот неведомый артефакт, но чем больше я об этом читал, тем сильнее меня обуревали сомнения, что это такая уж хорошая идея. Для правильного обуздания — не заточения, а именно обуздания и подчинения! — неприкаянных духов требовалось проведение сложнейшего ритуала, схема которого содержала слишком много неизвестных мне на текущий момент переменных.

Да и плевать! Действовать буду по обстоятельствам. Ну в самом деле — мне ли смешить своими планами небеса?

Ближе к рассвету хозяин лавки собрался с решимостью и потребовал объяснений.

— Магистр! Могу я узнать, что вы ищете? — спросил книготорговец, нервно потирая руки. Пахло от него вином и сердечными каплями.

Я оторвался от с записей, зажмурился и помассировал веки. Затем осведомился:

— Лестер. Это имя что-нибудь тебе говорит?

Хозяин лавки захлопал глазами.

— Доктор Лестер? — уточнил он.

— Понятия не имею. Нужный мне Лестер на днях преставился.

— Доктор Лестер, — кивнул книготорговец. — Увидел Белую деву и умер от испуга. Разрыв сердца. Так говорят…

Он смутился и уставился себе под ноги, сожалея, что вообще затеял этот разговор.

Разрыв сердца? Да неужели?

— Похороны уже прошли? — справился я.

Хозяин лавки только руками развел.

— Не подскажу, магистр!

Я вызнал у него, как отыскать дом почившего в бозе доктора, и тогда книготорговец посмурнел окончательно. Румянец с его щек пропал без следа, лицо вновь посерело. Он даже вознамерился сбежать в другую комнату, но я не позволил.

— Последний вопрос! — остановил я книготорговца. — Юродивая Ирма, знаешь такую?

— Ее все знают!

— И как выглядит эта девица?

— Девица! — всплеснул руками хозяин лавки. — Да там такая девица! Не приведи небеса такую…

— Выглядит как?

— Грудастая и вульгарная, — сообщил книготорговец. — Говорят, безотказная во всех отношениях, вообще во всех, но сам не проверял. За что купил, за то продал.

— Работает на кого?

— Спросите на Воробьином холме. Там подскажут.

— А точнее?

Хозяин лишь сутулыми плечами пожал.

Я собрал свои вещи, взял наброшенный на спинку стула плащ и уточнил:

— Все еще желаешь узнать, что я тут искал?

Книготорговец оказался человеком благоразумным и замотал головой.

— Нет, магистр! Прошу, ничего не говорите! Я ничего не хочу знать! Ни-чего!

Я ткнул его пальцем в грудь, предупредил:

— Вот и помалкивай! — и отправился к выходу.

Бойня была выстроена на отшибе, сзади к ней примыкал пустовавший сейчас загон для скота. Внутри оказалось просторно и чисто, но тяжелый густой запах смерти намертво — воистину подходящее слово! — въелся в стены, и к горлу немедленно подкатил комок тошноты. Незримая стихия казалась здесь подпорченной, в ней словно плавали комки черноты. Священники-экзорцисты посещали подобные места по нескольку раз в год, но они лишь не давали зародиться всяческой потусторонней пакости, полностью вычистить эфирное поле им было не по силам.

Палач досадливо крякнул, позеленевший писарь зажал надушенным платком нос, а подвесившие голого школяра на разделочный крюк парни поспешно выбежали на улицу. Я им отчасти даже позавидовал. Самому о глотке свежего воздуха оставалось только мечтать. Меня ждала работа.

Полди Харт оказался сложения рыхлого и, несмотря на юные лета, успел обзавестись не столь уж и маленьким животом. Висеть на стянутых в запястьях руках было для него сущим мучением, и школяр даже обмочился, хоть никто его еще и пальцем не тронул.

— Я невиновен! — лихорадочно кричал он. — Невиновен, поверьте! Я напился и не помню, как оказался в церкви! Наверное, зашел по старой памяти! Не было у меня злого умысла! И сторожа не убивал! Я его и пальцем не трогал! Не видел его даже. Не помню! Ничего не помню, говорю же вам!

Писарь расположился за поставленной на попа бочкой, а палач кинул на пол лязгнувший металлом саквояж, извлек из него кожаный фартук и принялся возиться с завязками.

— Огонь разожги, — попросил я, встав напротив свисавшего с крюка школяра.

— Нельзя так с людьми! — заблажил тот.

Я покачал головой и тычком в живот заставил его раскачиваться из стороны в сторону. Груз на связанные руки приходился вовсе не малый, арестант заскулил и засучил ногами.

— Полди, Полди, Полди… — произнес я с нескрываемой печалью. — А ведь всего этого можно было избежать. Как уже говорил по дороге сюда, за убийство церковного сторожа тебе грозит виселица, а потому нужно хвататься за любую возможность избежать осуждения. Я беседовал с твоей матушкой, ее боль разрывает мне сердце. Она верит в твою невиновность и убедила в ней меня. Но кто тогда убил сторожа? С кем ты приехал в город? Кому собирался показать храм? Кого взял с собой в ту ночь? Просто назови имя, и все закончится.

— Не делал! Не знаю! Невиновен! Я просто пил! Просто пил! Весь вечер пил, вот и не помню ничего толком! — выкрикнул школяр, даже не пытаясь скрыть охватившего его ужаса.

Вот только такая штука — боялся он не палача и уж точно не меня. Страх на него нагнали вопросы.

— «Даже в самом пустом из самых пустых есть двойное дно»! — процитировал я ходившее среди магистров Вселенской комиссии крылатое высказывание одного из имперских книжников, а когда палач запалил принесенную с собой щепу и споро развел небольшой костерок, кинул в огонь несколько пучков купленных по дороге сюда в аптеке трав.

Дым враз перебил вонь смерти и одновременно изменил эфир — не сгустил его, но сделал более податливым для определенного рода воздействия.

— Идите пока. Как понадобитесь, позову, — отпустил я помощников, а стоило тем выйти на улицу, скользнул сознанием в незримую стихию, словно в заросли терновника нагишом вломился. Тени густились, резанули бритвенными лезвиями, в углах бойни заклубилась мерзкая чернота. Послышались голоса. Кто-то звал меня по имени и плакал, а еще — гудели осы.

Отрешиться от наваждения получилось не без труда, но я все же восстановил ментальные блоки и придирчиво осмотрел эфирное тело болтавшегося на крюке школяра. Адептом темных искусств тот не был и все же ауру имел неправильную, словно бы опаленную. Не цельную, а подернутую по краям серым пеплом.

На Полди словно навели порчу. Или же он сам навлек ее на себя, совершив без должной подготовки ритуальное убийство? А убийство Ирмы было точно не из простых: столь зловредные призраки сами по себе не появляются. Если только совсем в дурном месте человеку умереть довелось, да и то не факт.

Впрочем, суд состояние эфирного тела должным доказательством вины школяра в любом случае не сочтет. Не был он чернокнижником, а порчу навести и на добропорядочного обывателя могут. Дурное дело нехитрое…

И я ткнул школяра кинжалом во внешнюю сторону бедра. Острие вошло не слишком глубоко, просто рассекло кожу, но не ожидавший подобного обращения Полди испуганно взвизгнул и забился на крюке.

— Нельзя так! — заблажил он, раскачиваясь. — Нельзя! Нельзя! Нельзя!

Алая струйка потекла по его ноге, крупные вязкие капли одна за другой набухали на ступне и срывались на пол. Тени в помещении еще больше сгустились, мрак заклубился и принялся поглощать незримую стихию. Воздух начал буквально сочиться кровью, та покрыла стены зловещей красной росой, заструилась багряными ручейками по стокам.

Школяр не был колдуном, никаких жутких видений он не лицезрел, лишь ощущал неуверенность и страх. Для моих целей этого недоставало, но воздействовать напрямую на сознание Полди я не мог. Коллеги не преминут внимательнейшим образом изучить эфирное тело арестанта, любое постороннее вмешательство будет неминуемо замечено и принято к сведению. Еще не хватало, чтобы меня заподозрили в ментальном воздействии на подозреваемого. Так и самому под следствие недолго угодить.

Но имелись и обходные пути. Я вовсе неспроста привез школяра на бойню. Такое уж это место…

Я зашел Полди за спину и вытянул из-за пояса жезл. Под крики и мольбы начал размеренными круговыми движениями приводить в движение незримую стихию и сразу ощутил серьезное сопротивление, словно размешивал волшебной палочкой густую патоку или пивной затор. Кисть заломило, заныло плечо, по руке начала разливаться усталость. Но справился.

Плававшие в эфирном поле сгустки черноты с каждым махом жезла кружились все быстрее и быстрее, понемногу они начали смещаться к центру помещения и сливаться воедино, как собираются в шарик капли ртути. Под конец я ткнул палочкой прямо в чернильное облако, захватил его и направил к лужице крови, накапавшей на пол с порезанной ноги Полди Харта. Тьма повела себя ровно как несмышленый котенок, которого ткнули носом в блюдечко с молоком. Она не стала своевольничать и противиться чужому воздействию, поначалу замерла, ловя и растворяя в себе красные капли, но почти сразу потянулась выше, лизнула пятку и поползла по кровавой дорожке на коже, оплетая ногу черными отростками.

Ни душе, ни телу Полди не грозила никакая опасность, порча станет меньшей из бед попавшего под следствие школяра. Да и не так сильно тьма скажется на состоянии его рассудка, лишь слегка подточит уверенность и ослабит волю. И самое главное — никто не свяжет ее со мной. Я не призывал никаких потусторонних сущностей, просто сюда, на беду школяра, слишком давно не захаживали экзорцисты, а сам он не так уж и заботился о чистоте своих помыслов.

— Посмотри кругом, — попросил я школяра. — Вдохни полной грудью, прислушайся к шепоткам! Слышишь их? Чувствуешь смерть? Тебя разделают как свинью, дружок, а мрак пожрет твою бессмертную душу. Лучше поговори со мной, тогда точно доживешь до суда да и после не окажешься на виселице. Я обещаю это.

Но Полди категорически не желал проникаться зловещей атмосферой бойни, сочтя мои увещевания пустым трепом. Подобное пренебрежение немного даже задело.

Я мотнул головой, отгоняя видение лившейся с потолка крови, и позвал с улицы палача, а когда тот явился, попросил:

— Фитиль ему подпали для начала.

Заплечных дел мастер понял меня с полуслова, но, памятуя о полученном приказе, всерьез поджаривать тестикулы арестанта не стал и лишь небрежно махнул факелом у его ног. Хватило и этого. В царившее на бойне зловоние вплелся запах горелых волос, и Полди завизжал как резаный и принялся раскачиваться на крюке, лихорадочно суча в воздухе связанными ногами.

И чего заблажил только? Иные модницы куда большие мучения претерпевают, избавляясь от растительности на срамных местах. И ничего, не кричат.

— Да послушайте же меня! — заверещал Полди. — Я ничего не помню! Весь вечер как в тумане! Меня опоили, сглазили, навели порчу! Я никого не убивал! Даром мне эта церковь не сдалась! Мне нужна помощь! Позовите священника! Дайте мне адвоката! Так нельзя! Вы пожалеете!

Я прекрасно знал, что школяр лжет, но ловить его на противоречиях не стал, просто не желая тратить на всю эту тягомотину свое время. Лишь покачал головой и дал отмашку.

— Ладно, жги дальше.

Палач шагнул к школяру с факелом, и тот немедленно закричал:

— Прав не имеете! Нельзя так с ученым людом! Всех на каторге сгноят!

Заплечных дел мастер остановился и выжидающе посмотрел на меня, а писарь поднял от листов зеленое из-за дурноты лицо.

— Внести слова в протокол?

— А как же! — усмехнулся я и жестом велел палачу отойти. — А ты, юноша, поменьше о правах думай, не юрист, чай. О будущем своем подумай лучше. Ладно если веревка хребет сразу сломает, а ну как медленно в петле подыхать станешь? Подумай-подумай! Ты ж без пяти минут висельник. За убийство церковного сторожа ничего иного ждать не приходится!

Полди Харт уставился на меня налитыми кровью глазами, но не вымолвил ни слова.

— Пойми — линию защиты ты выбрал заведомо проигрышную. Помнишь ты убийство или нет, значения не имеет. Так или иначе, виселицы не избежать.

Школяр судорожно сглотнул, а потом зажмурился, но дальше продолжать спектакль не стал.

— Я никого не убивал… — прошептал он негромко и уже решительней повторил: — Не убивал!

— А кто убил? Кто был с тобой в церкви?

Полди Харт открыл глаза, облизнул пересохшие губы и с нескрываемой горечью спросил:

— Да какая теперь разница? Кто поверит простому школяру?

Меня чуть слеза от надрыва в его голосе не прошибла. Такой талант лицедея пропадает!

— Чудак-человек! — фыркнул палач. — Кто первым подельников сдаст, тому на суде и веры больше!

— Именно, — кивнул я. — А продолжишь запираться, мы под тобой костерок разведем. Сжечь не сожжем, так — подкоптим слегка филейную часть. Лучше начинай говорить.

— Прав не имеете! — вновь выкрикнул Полди, но уже без былой уверенности.

— Убивать тебя нельзя — это да, а остальное — на мое усмотрение. Главное, чтобы до суда дожил.

Я протянул руку, и палач передал мне факел.

— Стойте-стойте! — запричитал Полди и задергался всем телом, пытаясь отодвинуться подальше от языков пламени. — Я все скажу! Все расскажу, только снимите меня отсюда! Снимите!

— Ты повиси пока, а там посмотрим. И говори уже! Не в твоих интересах тянуть время! Без рук остаться рискуешь! Отсохнут они у тебя или антонов огонь начнется, придется отрезать! Говори!

Школяр надсадно засопел, наморщил лоб, слизнул выступившие на верхней губе капельки пота. Ему было страшно. Очень страшно.

— Кто? — надавил я на арестанта. — Назови имя!

— Фальберт Бинштайнер! — выкрикнул школяр, сломавшись. — Со мной был Фальберт Бинштайнер!

Я обернулся к писарю, дав ему знак записать названное школяром имя, затем спросил:

— Кто таков?

— Случайный знакомый! — принялся юлить Полди. — Столкнулся с ним в Риере. Фальберт интересовался старинными диковинками, услышал от меня о горной церкви Святой Берты и упросил ее показать!

Могло статься и так, что школяр назвал мне первое попавшееся имя, но описал он того самого сеньора, что приходил с ним в бордель. О приметной золотой фибуле тоже упомянуть не забыл.

— Где этот Фальберт обретался в Риере? Как и где ты с ним познакомился?

— Зачем это? — захлопал глазами Полди.

— Чудак-человек! — вновь не удержался от замечания палач. — Приятель твой давно из города ноги сделал. Как его искать прикажешь?

Школяр заерзал, запрокинул голову и взмолился:

— Снимите! Я уже рук не чувствую!

Я решил пойти ему навстречу. Палач спустил арестанта на пол, но, дабы тот не расслаблялся, закинул конец веревки на крюк и натянул ее, заставляя школяра подняться на цыпочки.

— Что с легендами, Полди? — спросил тогда я. — Какие такие предания ты знаешь о церкви Святой Берты?

Школяр захлопал глазами, но тут как в известной поговорке: коготок увяз — всей птичке пропасть. В конце концов я узнал все, что хотел, и немного сверх этого.

Допрос затянулся до вечера, и утомил он меня, пожалуй, даже больше, нежели самого школяра. А писарь так и вовсе с завидной регулярностью бегал на улицу, то ли глотнуть свежего воздуха, то ли избавиться от содержимого желудка. Палач оказался куда как крепче; полученную монету он отработал сполна, пусть и не пришлось ни рвать арестанту ногти, ни поджаривать ему пятки.

Все решили правильные вопросы, увещевания и угрозы. Да еще изредка приходилось прибегать к тычкам под ребра и затрещинам, но к пыткам их не отнес бы и самый отъявленный гуманист. Психологическое воздействие, не более того.

Свое дело сделала и порча. Она определенным образом подорвала волю Полди и задурманила его разум. Уверен — в камере школяр так и продолжал бы изображать потерю памяти, да и здесь он до хрипоты и сорванных связок отрицал всяческую причастность к смертям Ирмы и церковного сторожа.

У меня даже сложилось впечатление, что с момента ареста Полди только тем и занимался, что досконально продумывал свои будущие показания. Вполне могло статься и так, что сейчас он просто отступил на заранее подготовленные позиции.

Своей вины школяр не признавал и валил все на подельника, даже имел наглость заявить, будто бы шлюху они взяли с собой из желания развлечься в непривычной обстановке. Якобы он просто пошел на поводу у Фальберта Бинштайнера, не более того. Врал Полди весьма изобретательно и все сводил к банальной пьяной выходке, коими славятся школяры. Ирму, по его словам, зарезал озлобленный своей мужской немощью Фальберт, а школяр пытался спасти девке жизнь, тогда и перепачкался в крови. Что же стряслось с бедолагой-сторожем, он и вовсе видеть не видел, поскольку в панике кинулся к выходу.

И никакой черной магии, никаких ритуальных убийств. В ответ на вопрос о Белой деве школяр лишь удивленно хлопал глазами, а причастность к запретным практикам и вовсе категорически отрицал.

Врал, врал, врал. Юлил и врал. Я не мог поймать его на противоречиях, да не слишком-то и старался. Главное — сбитый с толку порчей арестант не сумел удержать язык за зубами, и мне удалось выудить — да что там? выдавить! — из него показания о тайном ходе в пещеру с алтарем, на котором некогда приносились жертвы хозяйке горы. Много лет назад его обнаружил один из предков Полди по материнской линии, но никого из посторонних в этот секрет посвящать не стал, рассказал лишь своему сыну. Так с тех пор и повелось.

— Там стоит статуя Белой девы, — хлюпая носом, сообщил школяр и тут же добавил: — Она вырублена в скале, но Фальберт рассчитывал вывезти ее и продать…

Уточнение вовсе неспроста сводило все к банальной жажде наживы. Полди всеми силами пытался избежать сожжения на костре, и пока что у него это неплохо получалось.

Ну да посмотрим, как он запоет после того, как я осмотрю тело Ирмы! Достаточно будет обнаружить следы запретного ритуала и признаки жертвоприношения, чтобы дать ход обвинениям в чернокнижии, а уж тогда коллеги со всем старанием вывернут школяра наизнанку. Ну а мне недосуг разбираться в его вранье.

Я вызнал, как попасть в подземелье, отпустил писаря и велел палачу тушить костер. Сам же погрузился в транс и решительным махом волшебной палочки содрал с арестанта черный сгусток порчи, еще не успевший к этому времени окончательно раствориться в его эфирном теле.

И вот здесь меня поджидал неприятный сюрприз. Нет, избавить школяра от опутавшего его проклятия не составило никакого труда, да только сгусток призрачной черноты при этом крепко-накрепко прикипел к жезлу. Чернильная клякса, через которую едва-едва прорывалось яростное сияние нанесенных на дерево магических формул, обвилась вокруг волшебной палочки, стряхнуть ее не получилось.

Теоретически я мог отодрать эту пакость левой рукой, но дотрагиваться до проклятия не хотелось. При одной только мысли об этом волосы на затылке встали дыбом, и я решил подождать. Либо потусторонняя мерзость перегорит сама собой, либо позже проведу обряд очищения. Пока что мне от порчи ни холодно ни жарко.

Дорога до столицы герцогства оказалась порядком разбита колесами груженных товаром телег, но большинство ям засыпали щебнем, и трясло экипаж не так уж сильно. Пусть нас и разместили по три человека на лавку, ехать было комфортно.

Я сидел у дверцы, на попутчиков внимания не обращал и пялился в маленькое окошко. В тени кустов и деревьев еще лежали сугробы, ноздреватые и грязные, а вот у дороги снег уже растаял, здесь властвовала липкая коричневая грязь. На открытых солнцу местах бурели голой землей проталины, листья деревьев еще не распустились, и в целом зрелище моему взору открывалось преунылейшее.

Время от времени карета обгоняла телеги, иногда попадались встречные обозы, да еще раз я заметил маршировавших по обочине солдат. Длинная вереница пехотинцев месила ботинками дорожную грязь, направляясь в сторону гор. Вслед за ними упряжка лошадей едва-едва тянула лафет с полевым орудием.

Откапывают ров, направляют усиление к перевалу… С чего бы это все?

Впрочем, мотивы военачальников великого герцогства Сваами недолго занимали мои мысли. Я позабыл о них сразу, как только скрылся из виду последний солдат. Куда больше беспокоило, успеем ли мы въехать в городские ворота, прежде чем их закроют на ночь, или придется дожидаться утра в чистом поле под стенами Ольса.

Волновался напрасно. Карета добралась до столицы герцогства за час до заката, да и о ночевке в чистом поле в любом случае не шло бы и речи: вокруг стен раскинулось широкое кольцо пригорода. На проложенных без какой-либо планировки улочках теснились друг к другу дома бедноты, а меж них ютились кузни, мастерские, харчевни, красильни, кожевенные мастерские, ночлежки для черни и гостиницы для тех, кто мог и был готов платить за комфорт.

Сам Ольс со стороны чем-то напоминал свадебный торт. На вершине центрального холма высились замки и храмы, а мощные крепостные сооружения превращали дворец герцога и резиденции знати в поистине неприступную цитадель. К той жались дома Среднего города, где обитали состоятельные бюргеры, мастеровые, ученый люд, чиновники, духовенство, дворяне, а также их многочисленная прислуга. Вторая стена уже не поражала воображение ни высотой, ни мощью. Едва ли ее стоило рассматривать в качестве серьезного рубежа обороны при штурме столицы, скорее, она предназначалась для сдерживания бунтовщиков, буде случатся какие-либо народные волнения.

Неплохо изъяснявшийся на североимперском кучер так и сказал: «Верхний город» и «Средний город». Заминка вышла лишь с переводом названия раскинувшегося кругом скопища трущоб, поначалу дядька обозначил их зубодробительным словом «суитсунаарелин» и лишь после долгих раздумий подобрал весьма приблизительный аналог «дымный пригород».

Дыма и в самом деле хватало с избытком; он валил из труб мастерских и жилых домов, затягивал улицы, клубился над крышами. И вместе с тем не имел к названию района никакого отношения. Оно закрепилось из-за пожаров, всякий раз после которых пригород отстраивался из пепла заново.

Публика здесь обитала сомнительней некуда, и приличному человеку бродить по узеньким грязным улочкам категорически не рекомендовалось. К счастью, нужды в этом и не возникло. Стражники на воротах Среднего города не стали цепляться к пассажирам почтовой кареты, мельком проглядели подорожные, собрали пошлину и разрешили проезжать.

Уже смеркалось, но я все же задержался на почтовой станции отправить письмо о своем скором прибытии в Рёгенмар и лишь после этого отправился на поиски жилья. Долго блуждать по незнакомому городу в потемках не пришлось: только вышел за ворота и сразу углядел на противоположной стороне дороги гостиницу «Серебряная форель». Туда и заглянул.

Языкового барьера не возникло, хозяин говорил на североимперском почти без акцента, только непривычно растягивал в некоторых словах гласные звуки.

— Конечно, у на-а-ас есть места, ма-а-агистр! — заулыбался белоглазый и белобрысый сеньор, выслушав меня. — Койка на но-о-очь — четыре сенти…

Невольно подумалось, что альвом — родителем Марты вполне мог оказаться представитель одной из здешних коренных народностей. Алты, вонды и лойсы по ту сторону гор заявлялись не так уж и часто, но случалось и такое. Правда, ни льда в глазах, ни серебра в волосах у моего собеседника не было. Но на то она и ведьма.

Я прогнал неуместные сейчас мысли и пояснил:

— Комната. Мне нужна комната. Еще ужин и завтрак.

— О-о-о! — Содержатель гостиницы округлил глаза и погрузился в вычисления, затем объявил окончательную сумму: — С вас одна ма-а-арка, ма-а-агистр, если нужен горячий завтрак, или три фердинга и пять сенти, если простой.

Я никоим образом не ориентировался в монетах местной чеканки и дал себе зарок прямо с утра отыскать лавку менялы, а сейчас развязал кошель и принялся доставать серебряные кругляши, внимательно следя при этом за реакцией хозяина.

Три фердинга и пять сенти…

Руководствуясь имперскими расценками, я выложил на липкий прилавок сначала пару монет по десять крейцеров каждая, затем присовокупил к ним гнутый грош и по лягушачьей улыбке хозяина, понял, что изрядно переплатил.

— Этого хва-а-атит! — уверил тот меня, сметая деньги. — Ва-а-ас проводят. Предупредите, когда за-а-ахотите ужинать.

— Сразу и поужинаю. Только отнесу в комнату вещи, — заявил я, никак внешне не выказав досады.

Не столь уж и великую сумму с меня содрали, переживу. Но к меняле все же непременно загляну. Завтра. С утра.

Но завтра — это завтра, а сегодня я до последней крошки умял принесенный ужин и стребовал с хозяина подогретого со специями вина.

— Глинтвейн? — наморщил тот лоб, верно, услышал незнакомое слово, затем расплылся в понимающей улыбке. — А! Глёг!

— Глёг, — повторил я за ним.

Содержатель гостиницы заколебался, явно размышляя, стоит ли включать в ужин напиток из привозного вина и специй, но в итоге все же позвал разносчицу:

— Хельга!

Что он сказал на местном наречии невысокой тетке, крепко сбитой и грудастой, я не понял, но вскоре та принесла кружку горячего красного вина, щедро сдобренного медом и какими-то пряными травами, а вот корицы, изюма и даже апельсиновых корок для меня определенно пожалели. Ну да ничего, выпил и так.

Неплохое завершение длинного трудного дня…

Следующим утром я проснулся позже обычного и долго умывался холодной водой, пытаясь прогнать липкую сонливость. Погода выдалась пасмурной, и вид из выходившего на крыши соседних домов окошка открывался самый безрадостный: город взяла в полон непроглядная серость. Казалось, низкие облака цеплялись за высокие шпили дворцов Верхнего города и рвались, осыпая дома мелкой холодной моросью.

Я склонился над тазиком и опрокинул на голову кувшин, а после стоял так какое-то время, отфыркиваясь и давая стечь с волос холодной воде. Затем вытерся и начал облачаться в загодя выложенное из дорожного мешка платье.

Требовалось выглядеть представительно и важно, в этом мне должны были помочь кожаные штаны, белая сорочка с кружевными манжетами и камзол. А еще — оружейный ремень с кинжалом и шпагой, серебряный перстень с червонной накладкой университетского герба да золотая печатка и нагрудная цепь с символикой Вселенской комиссии по этике. Завершали наряд вычищенные прислугой сапоги.

Стеганую куртку и не по погоде теплые шапку и варежки я надевать не стал, ограничившись шляпой и плащом, а футляр с парой пистолей запрятал на самое дно саквояжа. В герцогстве имперский патент не стоил и бумаги, на которой был написан, а здешний мне выправят лишь в Рёгенмаре.

По этой же причине не стал брать с собой и малютку Фальберта Бинштайнера. Миниатюрный пистоль с клеймом в виде единорога и кремневым замком, в отличие от моих красавцев, можно было легко укрыть под одеждой, но в случае его обнаружения охраной архиепископа разбирательства точно затянутся на целую вечность.

Спустившись в общий зал, я наскоро позавтракал и вышел на улицу. Весь Средний город Ольса представлял собой переплетение улочек с выстроенными без всякого плана домами. К стенам жались испещренные пятнами помоев сугробы, было сыро и холодно. Тем удивительней оказалось после долгих блужданий по глухим закуткам выйти на широкий проспект, прямой, словно полет стрелы. Замощенная брусчаткой дорога тянулась от окраины к воротам Верхнего города, и ни один фасад не выступал вперед, ни один особняк не нависал над мостовой. Поразительное зрелище для северных стран, где, по свидетельствам бывалых путешественников, достоин внимания лишь Свальгрольм, который основали еще во времена Полуденной империи.

С интересом поглядывая по сторонам, я старался держаться подальше от домов, дабы не принять на себя содержимое ночного горшка припозднившегося бюргера, но и на дорогу при этом не выходил. Там сломя голову носились верховые, громыхали колесами кареты, катили телеги и возы. Только зазевайся — мигом затопчут.

По идее, следовало незамедлительно выдвигаться к месту несения службы, но я решил немного задержаться в Ольсе и посетить резиденцию архиепископа. Нет, его высокопреосвященство не примет меня прямо сегодня; подобное развитие событий проходило по разряду истинных чудес. И в то же время представлялось вполне реальным удостоиться аудиенции… в некоторой не столь уж и отдаленной перспективе. Рекомендательное письмо епископа Кларнского вкупе с небольшим подношением секретарю могли самым серьезным образом повысить шансы на положительное рассмотрение вопроса.

Вот только для начала стоило постричься да еще привести в порядок бороду. И поскольку впредь я сорить деньгами не намеревался, то перед визитом к цирюльнику решил обменять монеты имперской чеканки на местные марки, фердинги и сенти.

Как назло, вывесок менял на глаза не попадалось, а потом улица расширилась и превратилась в пусть вытянутую и узкую, но все же площадь. Людей там заметно прибавилось, а помимо обустроенных на первых этажах лавок прямо среди мостовой стояли ряды палаток, а то и просто заваленных товарами прилавков. Кое-где на костерках грелись пузатые котлы с глинтвейном — о, простите, глёгом! — рядышком неизменно торговали свежей выпечкой, и аромат от нее плыл просто умопомрачительный.

А горожан, между тем, все прибывало и прибывало; никто ничего особо не покупал, все двигались в направлении центра. Для верховых и телег давно не осталось места, меня подхватил людской поток и потянул с собой, словно попавшую в бурный поток щепку. Не было никакого смысла сопротивляться, оставалось лишь брести вместе со всеми да придерживать рукой кошель на поясе.

Вскоре я приметил вывеску в форме весов и не без труда, но все же протолкнулся к высокому крыльцу лавки, на котором грыз яблоко белобрысый мальчонка лет двенадцати с фингалом под левым глазом. Рядышком пристроился хмурый молодчик в надвинутой на лицо войлочной шляпе; судя по смуглой коже и носу с горбинкой — сарцианин. Да и пацан весьма походил на полукровку: светлые волосы и черные глаза были сочетанием на севере не из обычных.

На двери висел массивный замок, и я поднялся на ступеньки, намереваясь дождаться появления менялы. Парочка отнеслась к моему появлению без всякой радости, но все же потеснилась.

С крыльца открывался прекрасный вид на площадь, и стало понятно, что всеобщий ажиотаж вызван грядущей казнью. Перед памятником какому-то конному рыцарю был установлен эшафот с виселицей и плахой. Пятерка приговоренных к повешению уже стояла на длинной скамье с просунутыми в веревочные петли шеями, рядом замерли подмастерья палача в черных колпаках с прорезями для глаз. Глашатай как раз зачитывал обвинительный приговор, но расслышать слова мешал гомон толпы. Да и что мне с тех слов? Так и так местного наречия не понимаю.

Помощники палача выбили скамейку, горожане взревели, висельники со связанными за спиной руками затряслись, затанцевали в петлях под громогласный счет толпы. Раз! Два! Три!..

Очень быстро приговоренные начали замирать один за другим, и вместе с ними стали умолкать зеваки. А хмурое небо все так же безучастно сыпало на площадь мелкую холодную морось. Не лучший день, чтобы отправиться в запределье. Хотя… погожим солнечным деньком умирать ничуть не менее паскудно.

Следующий приговоренный танцем с пеньковой вдовой уже не отделался, для начала ему переломали железным прутом руки и ноги, а после через воронку влили в рот расплавленный свинец. Судя по избранному наказанию, казнили фальшивомонетчика, но, к моему немалому удивлению, голосила толпа далеко не столь яростно, как прежде.

К нашему крыльцу прибились два благообразной наружности сеньора, и один, явно не желая быть понятым простецами, сказал на североимперском:

— Изготовишь пару фердингов, и тебя напоят расплавленным свинцом. Наводнишь страну поганой медью…

Дальше я не расслышал, толпа пришла в движение, сеньора и его спутника оттеснили в сторону. На помосте появился человек в черно-красном одеянии ордена Герхарда-чудотворца, и горожане принялись напирать, стараясь подобраться поближе к эшафоту. Судя по ругани и крикам, стража сдерживала натиск зевак с превеликим трудом. Неужто отправят на костер еретика?

Я едва подавил обреченный вздох. Никто не захочет пропустить такое развлечение, лавка точно не откроется, пока не завершится казнь. А сожжение может затянуться надолго…

Как в воду глядел: только начали зачитывать обвинение, и распаленная толпа взорвалась гневными криками и яростными воплями. Столь громких криков не удостоились ни безликие повешенные, ни фальшивомонетчик, и монаху то и дело приходилось умолкать и давать прокричаться разбушевавшимся горожанам. А уж когда на эшафот выволокли молодого человека в сером рубище, весьма тщедушного на вид, я и вовсе едва не оглох, до того пронзительно завизжала поблизости какая-то клуша. Да и остальные надрывали глотки, не жалея связок. Гвалт поднялся такой, что его должны были услышать и на небесах.

Впрочем, на небесах слышен и шепот. Незачем так кричать, нужно лишь вложить в молитву искреннюю веру…

Еретик едва переставлял ноги и, казалось, не отдавал себе отчета в том, сколь скверно обстоят его дела. Молодчики в черно-красных одеяниях споро привязали приговоренного к столбу и начали обкладывать хворостом. Из толпы полетели камни, гниль и нечистоты. Меткий бросок разбил еретику лоб; случайно досталось и стоявшим по бокам от него герхардианцам. Цепь стражников шагнула вперед, толпа качнулась и загомонила пуще прежнего, а лицо зачитывавшего приговор монаха раскраснелось так, словно это его самого не собирались даже, а уже поджаривали на медленном огне. Он опустил пергамент и начал проповедь, показавшуюся вдвойне бесконечной из-за того, что я не понимал ни единого слова даже из тех, что хоть как-то доносились до меня.

Ничего не оставалось, кроме как ждать окончания действа да глазеть по сторонам. Тогда-то я и обратил внимание, что на помосте видны лишь стражники да братья ордена Герхарда-чудотворца. Местного духовенства не наблюдалось вовсе, и было непонятно, по какой причине архиепископ не прислал на площадь никого из своих каноников, если уж не пожелал присутствовать на аутодафе сам.

Наконец сумбурная речь монаха подошла к концу, но костер под еретиком не разожгли и тогда. Настало время покаяния, и зеваки понемногу смолкли, то ли впечатленные торжественностью момента, то ли в предвкушении незабываемого зрелища.

Привязанный к столбу еретик заморгал, пытаясь избавиться от текшей на глаза из ссадины на лбу крови, а потом вдруг резко выкрикнул:

— Пророк был прежним!

Больше упрямцу ничего сказать не удалось. Разинутые в крике губы еретика захлестнула грубая веревка, и братья для верности стянули ее на затылке приговоренного так крепко, что порвали рот.

Толпа взревела, на эшафот обрушился новый шквал камней и грязи. Тут уж монах медлить не стал и дал отмашку поджигать хворост. Кто-то ткнул факелом в вязанки хвороста, но морось сделала свое дело: ветки отсырели и пламя никак не желало разгораться.

Яростные вопли горожан, суета, стелющийся над помостом сизый дым. Кто-то догадался плеснуть масла, и дело пошло шибче, но в целом экзекуция показалась мне той еще тягомотиной. Жалкое, душераздирающее зрелище. Впрочем, чернь осталась в восторге.

Я особо не следил за изредка прорывавшимися сквозь дымную завесу лепестками огня, позевывал и ждал появления менялы. Казненного было ни в малейшей степени не жаль.

Пророк — прежний? Альв?! В какую только нелепицу не уверуют иной раз люди!

Понемногу огонь угас, и дым рассеялся, открыв обгорелое жуткое нечто, оставшееся от человека. Удовлетворенные горожане начали понемногу расходиться, площадь стала пустеть, а торговцы принялись раскладывать на прилавках свои товары. Тогда и появился меняла.

Сразу после окончания экзекуции на крыльцо поднялся пожилой сарцианин, непривычно кряжистый для этого племени, с копной курчавых волос, некогда черных как смоль, а теперь казавшихся серыми из-за седины. На груди его солидно покачивалась цепь с эмблемой цеха золотых дел мастеров. Следом шел еще один сын ветра — молодой и поджарый.

Меняла потрепал по голове мальчишку с подбитым глазом, сунул ему мелкую монетку и сказал:

— Беги, сынок, купи пряник. — Затем обратил свое внимание на меня. — Сеньор по делу? — спросил он на хорошем североимперском.

Я подтвердил коротким кивком.

Сарцианин отпер замок и первым шагнул через порог, я прошел вслед за ним, сел за стол и выудил из-за обшлага камзола пару талеров, отобранных специально из-за сточенных краев. Скитания по городам и весям давно приучили меня, что не следует менять большие суммы в незнакомых местах, а люди подобной профессии лучше всего раскрываются, оценивая именно порченые деньги.

Меняла снял плащ, под тем оказался жилет, вышитый традиционными для северных стран узорами. Столь явное желание походить на местных уроженцев ничего, кроме улыбки, вызвать не могло, но я улыбаться не стал и молча пододвинул талеры на другую сторону стола.

Хозяин устроился напротив, пробежался по монетам пальцами и мельком глянул на них через увеличительное стекло, затем взвесил каждую по отдельности. Оба раза мерные гирьки перевешивали и приходилось добавлять к талерам дополнительные грузики.

— Монеты сточены! — вынес вердикт меняла. — В одной пятьдесят девять крейцеров, в другой — пятьдесят восемь крейцеров и один грешель.

Не став оспаривать вердикт, я молча кивнул, и тогда мастер углубился в сложные вычисления, ловко перекидывая нанизанные на спицы счетов костяшки с одной стороны на другую. Каждое свое действие он сопровождал необходимыми пояснениями, а под конец озвучил итоговую сумму:

— Четыре марки и три фердинга. Согласны?

Я вновь кивнул, но доставать кошель, дабы обменять остальные деньги, не стал. Прежде решил оценить монеты, которые предложит хозяин лавки.

Как в воду глядел! Тут все и пошло наперекосяк! Меняла пристально уставился на меня и немного помедлил, затем отправил талеры в прорезь крышки железного ящичка и начал выкладывать на стол какие-то медные квадратики. Пять, десять, пятнадцать и еще четыре — девятнадцать.

Я взял верхний и придирчиво изучил его. С одной стороны обнаружился герб великого герцогства, с другой — виднелась надпись:

— Что это, мастер? — спросил я, никак не выказав своего раздражения.

— Четыре марки и три фердинга, — немногословно ответил тот.

— Я отдал вам серебро, его и хочу получить взамен, — сказал я, не повышая голоса. — Если это… сложно для вас, просто верните мои талеры.

— Невозможно, — покачал головой меняла.

— Не отличите мои монеты от собственных в ящичке? — понимающе улыбнулся я, прекрасно знакомый с подобного рода уловками.

Хозяин лавки никак мое предположение не прокомментировал, лишь указал на нелепые фердинги и веско произнес:

— Эти деньги отчеканены на монетном дворе герцога. Отказ принять их грозит крупным штрафом и даже тюремным заключением.

Я позволил себе скептическую ухмылку и небрежным жестом повалил выстроенные в стопку квадратные монеты.

— Верить на слово… вам?

Слово «сарцианин» не прозвучало, но вполне ощутимо повисло в сгустившейся вдруг тишине лавки. Глаза мастера недобро сверкнули, на скулах заходили желваки, и все же он сдержал гнев и выложил на стол лист, скрепленный свинцовой печатью с коронованной рысью — гербом великого герцога.

Делопроизводство в Сваами велось на североимперском, и очень быстро я убедился, что меня не пытаются обмануть. Точнее, дурят на совершенно законных основаниях. Это не порадовало.

— И еще, сеньор! — холодно произнес меняла, буравя меня недобрым взглядом черных глаз. — Обращение монет иностранной чеканки на территории герцогства запрещено, всякий приезжий обязан сдать их при первой же возможности. Я сомневаюсь, что вы располагаете только двумя талерами. Мне стоит звать стражу?

Я подышал на перстни и навел блеск, потерев их о камзол.

Выход перекрывали два охранника, пока прорвусь через них, точно набегут зеваки. А хозяин пусть и сарцианин, но входит в цех золотых дел мастеров, стражники им точно прикормлены. Расклад препаршивейший. Зря оскорбил менялу, но если уж начал, то нет резона останавливаться на полпути.

Не понадобились медитации, не возникло нужды в осторожном погружении в транс. За эту зиму я изрядно натренировал свои не столь уж и выдающиеся способности, хватило одного лишь усилия воли, чтобы лавка на миг раскрасилась тонами, для которых не придумано названий ни в одном языке мира. И ярче всего в окружающей серости высветилась вышивка жакета менялы; некий искусный умелец вложил в замысловатые символы заклинание от морока и сглаза. Эфирное тело хозяина лавки виднелось смазанным и нечетким.

Это могло стать проблемой для деревенской ведьмы и даже затруднить работу лицензированному колдуну, но никак не мне. Ментальное воздействие — вещь несравнимо более тонкая. Зачастую в колдовстве даже не возникало нужды. Выявил слабое место и бей!

— Как вам Ольс? — поинтересовался я, откинувшись на спинку стула, и хозяин лавки едва заметно вздрогнул, выбитый неожиданным вопросом из колеи. Я не дал ему времени собраться с мыслями и продолжил: — В империи ваших соплеменников не жалуют, рад видеть, что здесь все иначе.

— О чем вы? Что вы плетете?!

— Ваш сын — полукровка, верно? А разве ограниченность черни не заставляет их ненавидеть полукровок, как ненавидят они все отличное и непонятное? Мальчик бегает по улицам совсем один. Кто знает, что может с ним случиться? Местные его знают, а приезжие? Те, которые перекати-поле без гроша за душой? Отчаявшиеся люди так злы, так жестоки…

Злые слова угодили точно в цель, заставили собеседника встревожиться и привели в смятение мысли.

Он с яростью глянул на меня; я ответил взглядом, полным ледяного спокойствия, не забывая при этом контролировать положение подручных хозяина лавки. Наконец по смуглому виску менялы покатилась капля пота, он судорожно сглотнул и коротко выдохнул:

— Подите прочь!

Я поднялся и начал без всякой спешки собирать со стола медные фердинги.

— Убирайтесь немедленно! — хриплым шепотом повторил меняла.

Так я и поступил, но, покинув лавку, уходить с рыночной площади не стал и спокойно прошелся меж торговых рядов, купил лесных орехов в медовой глазури, а после задумчиво побренчал в кулаке полученной сдачей: половиной фердинга и тремя сенти, как водится, медными.

Медяки переходили из рук в руки словно полноценные монеты; их принимали без всяких пререканий, разве что с каким-то оттенком обреченности. А вот расчеты серебром неизменно сопровождались яростным торгом. Горожане крайне неохотно расставались с мелкими, будто чешуйки, сенти, гнутыми фердингами и марками, неизменно сточенными по краям. Монеты старой чеканки ценились куда выше медяков равного достоинства.

Вымыв у лошадиной поилки липкие от медовой глазури руки, я дошел до заранее примеченного заведения цирюльника и жестами велел подровнять бородку и состричь изрядно отросшие за зиму волосы. После придирчиво оглядел себя в протянутое зеркало, пожалуй, даже излишне придирчиво. Встревоженный цирюльник что-то залопотал на местном наречии, но беспокоился он напрасно. Я ободряюще похлопал его по плечу и расплатился медью.

В зеркало я гляделся не столько из желания оценить работу мастера, сколько стремясь оценить происходящее за спиной. Предосторожность оказалась отнюдь не излишней: среди покупателей удалось заметить подручного менялы — того самого сарцианина, что стоял со мной на крыльце.

Никак не выказав обеспокоенности, я зашагал меж рядов, затем свернул на соседнюю улочку, а там спешно юркнул в боковой проход меж домами, темный и узкий. Встав в нише дверного проема, я вытянул заткнутый за ремень магический жезл и на пробу несколько раз крутанул его в правой руке.

Послышались быстрые шаги, мелькнула тень, и в проход заскочил мой преследователь. Вид пустого переулка привел молодчика в неописуемое изумление, а в следующее мгновение я выскользнул из своего укрытия и резким ударом врезал сарцианину жезлом по горлу. Преследователь схватился обеими руками за шею, выпучил глаза и повалился на колени. На ближайшее время ему определенно стало не до меня.

Я вышел из переулка, сунул жезл под плащ и поспешил к воротам верхнего города.

И без того впустую потерял добрую половину дня, пора уже заняться делами.

Лавку я покинул четверть часа спустя без единого талера и крейцера, зато с изрядным количеством серебряных марок, фердингов и крохотулек-сенти. Как водится, сточенных и обкусанных, но Бергер рассчитался честь по чести, расстались мы, вполне довольные друг другом.

И вновь вслед за мной поплелись серая хмарь и непогода. С неба сыпалась холодная морось, быстро темнело, и все же я сделал небольшой крюк и отправился в гостиницу через Университетский квартал. Тот словно вымер, прохожие встречались редко-редко, да и то в основном это были промокшие и злые на весь белый свет стражники. Школяры если и попадались, то не привычными шумными компаниями, а по двое или трое; лишь у одной из пивных толпилась ватага пьяненьких юнцов. Со стороны за ними наблюдала пара крепышей с медными бляхами педелей, и предосторожность эта показалась мне отнюдь не излишней. Среди школяров всегда с избытком хватало вольнодумцев и бузотеров.

Оставалось уповать лишь на то, что в Рёгенмаре ситуация накалена не так сильно, как в столице, иначе магистры Вселенской комиссии неминуемо окажутся между молотом и наковальней.

Задумчивость едва не сыграла дурную шутку, когда на следующем перекрестке из-за угла вдруг выскочила парочка несшихся во всю прыть юнцов. В последний момент я успел прижаться к стене, и школяры промчались мимо, едва не сбив меня с ног. Пару мгновений спустя следом вывернул стражник. Лицо его раскраснелось, а дыхание вырывалось изо рта с хрипом и сипом, но глаза громилы пылали злым азартом, и от преследования он отказываться не собирался.

Я поставил слуге закона подножку, повернул на соседнюю улочку и поспешил прочь. Цеховая солидарность, чтоб ее. Это все цеховая солидарность…

В «Серебряную форель» я вернулся промокшим, озябшим и голодным словно волк. Сразу отыскал хозяина и вручил ему четыре фердинга за комнату, пропитание и глёг. Содержатель гостиницы принял медяки с нескрываемой печалью, но настаивать на оплате серебром не стал и предупредил, что ужин будет немного позже, а подогретое вино принесут прямо сейчас.

Выглядел он каким-то осоловелым, и я счел нужным предупредить:

— И не жалей специй, любезный!

Хозяин кивнул и крикнул:

— Хельга! — но тут же осекся и махнул рукой. — Сейчас принесу, сеньор.

Я повесил плащ и шляпу у растопленного камина, немного постоял у огня и сам, затем огляделся и остановил свой выбор на свободном столе у лестницы, откуда просматривалась входная дверь.

Людей в общем зале сегодня было не слишком много, а пиво и легкие закуски вместо Хельги разносила какая-то рыжая деваха, куда более стройная, но при этом обладавшая бюстом ничуть не меньших размеров. Огненные волосы были заплетены в толстую косу, бледную кожу усеивали многочисленные веснушки.

— Что будете? — поинтересовалась она с ужасным акцентом и будто нарочно склонилась над столом, позволяя заглянуть в глубокий вырез декольте. Тугая шнуровка платья грозила лопнуть в любой момент.

— Благодарю, дорогуша, — покачал я головой, поскольку не собирался перебивать аппетит пивом, сушеной рыбой и солеными крендельками.

Деваха чарующе улыбнулась и отошла, не забыв вызывающе вильнуть напоследок бедрами. Я глянул ей вслед и усмехнулся; невесть с чего возникла уверенность, что этой ночью найдется кому согреть мою постель. Пахло от рыжей бестии необычайно приятно.

Подошел хозяин, молча выставил на стол пустую кружку и глиняный кувшин и так же молча поспешил по делам. Он показался слишком уж скованным даже для обычно немногословных северян, а вот глёг приготовил сегодня просто на загляденье, не чета вчерашнему.

Я наполнил кружку, насладился ароматом, отпил горячего вина. Холод сразу отступил, а через два или три глотка вслед за ним убралась и усталость. На какое-то время я позабыл обо всех проблемах и заботах, выкинул из головы даже сомнения, стоит ли идти на поводу у архиепископа, и просто наслаждался напитком.

Понемногу начали подходить постояльцы, с кухни потянуло запахом жаркого, а затем явился молодой дворянин при кинжале и шпаге, черноусый и кареглазый. Вздернутая верхняя губа придавала ему сходство с карасем, но уверенная походка и полные сдержанной силы жесты подсказали, что рыба пожаловала куда как более хищная и опасная. Я сразу узнал одного из посетителей его высокопреосвященства, вместе с которым дожидался аудиенции в приемной.

Дворянин стряхнул со шляпы капли дождя, огляделся и направился прямиком к моему столу.

— Вечер добрый, магистр! — сказал он на чистейшем североимперском.

— Присаживайтесь, — пригласил я гостя за стол и гаркнул: — Хозяин! Еще одну кружку!

— Не стоит… — попытался отказаться посыльный архиепископа.

— Бросьте, сеньор! На улице собачья погода.

Дворянин на миг задумался, потом кивнул. Погода на улице и в самом деле была собачьей.

Так и не потрудившись представиться, посланник архиепископа снял плащ, и я обратил внимание на блеснувший золотом и янтарем святой символ, приколотый на ворот камзола. Едва ли это был знак отличия, скорее уж дорогая безделушка, оберег или фамильная реликвия.

Вновь подошла рыжая деваха и вновь как бы невзначай коснулась меня бедром, выставляя на стол кружку. Дворянин в сторону разносчицы даже не взглянул, чем изрядно меня озадачил. На монаха он нисколько не походил, скорее уж наряжался, как избалованный мот. Камзол из зеленого бархата с серебряным шитьем и тончайшей выделки сорочка с кружевными манжетами смотрелись предосудительно дорогими, как и пара перстней с красным и синим самоцветами. Из общего ряда выбивались лишь кинжал и шпага. Выглядели они отнюдь не статусными предметами, а рабочими инструментами.

— Ваши бумаги, — передвинул посланник архиепископа через стол опечатанный пакет. — И кое-что мне поручено передать на словах.

Он налил себе глёга и сделал глоток, давая время разломать сургучную печать и ознакомиться с документами. Сверху, к моей немалой радости, лежало рекомендательное письмо маркизу Альминцу, насчет остального его высокопреосвященство также не обманул. Поручение на проведение дознания от местного магистра-управляющего было выправлено по всем правилам, а помимо него в пакете обнаружились подорожная и охранная грамота. Да еще армейский пропуск, необходимый для передвижения по приграничным территориям. Это обстоятельство меня изрядно озадачило.

— Луксала — это что и это где? — поинтересовался я, приложившись к кружке с теплым вином.

— Деревенька на севере в двух-трех днях пути от столицы, — ответил явно ожидавший подобного вопроса дворянин. — Население — под три сотни человек, кругом глухие леса и топи. — Он снова отпил глёга и как бы между делом добавил: — До чащоб и болот язычников оттуда рукой подать. Бывает, и наведываются…

Поручение архиепископа враз перестало казаться обременительной рутиной и заиграло новыми красками. Доминировал в них кровавый багрянец.

— Язычники, сеньор? — переспросил я. — Я не ослышался? Вы сказали — язычники?

— После особо злых зим дикарям остается либо кушать друг друга, либо прорываться на наши земли, разорять хутора и небольшие поселки, — подтвердил дворянин. — Иначе бы эта каша и не заварилась…

Я тяжко вздохнул и откинулся спиной на стену.

— Какая каша? Рассказывайте, не томите душу!

Дворянин кивнул и, будто желая оправдать самые худшие мои опасения, объявил:

— Зима в этом году выдалась особенно суровой…

Увы и ах, но мнение папеньки об улыбчивых иерархах церкви оправдалось целиком и полностью. Задание, подсунутое архиепископом Фредриком, оказалось с гнильцой. Нет, его высокопреосвященство ни в чем меня не обманул, но, обладай я всей полнотой информации, десять раз подумал бы, стоит ли участие в этом деле рекомендательного письма маркизу. В конце концов, еретическое сочинение Нойля сохранилось не в единственном экземпляре. Да и, право слово, не сошелся на нем клином белый свет!

Но не важно. Уже не важно. Главное, что зима в этом году выдалась суровой и снежной, а часть гарнизонов с северной границы перекинули в другие места. На запад, где добрую сотню лет тлел затяжной конфликт с Грахценом и Фирланом, и на восток — поближе к портовому городу Силлесге, дабы укрепить оборону прибрежной провинции и попутно в зародыше пресечь даже помыслы о провозглашении независимости.

Результат вышел вполне закономерным: сорвавшиеся в набег племена лесных алтов разорили два крупных поселения, пяток деревень поменьше и с дюжину хуторов. Но самое знаменательное событие случилось в деревеньке Луксала. Ту осадил крупный отряд язычников, и жители уже готовились к неминуемой смерти, когда бродячий торговец начал воскрешать погибших и отправлять их в бой. Перепуганные дикари в панике отступили, а обессилевшего некроманта благодарные жители связали и сдали с рук на руки подоспевшим к шапочному разбору солдатам ближайшего гарнизона.

И слово «благодарные» я использовал без всякого сарказма. Кметы и в самом деле проявили невиданное великодушие: обычно ведьм и чернокнижников без всякой жалости протыкали осиновыми кольями, рубили на куски и сжигали.

И, будто мало того, слух об этом неординарном событии добрался до столицы, по пути успев обрасти множеством чудесных подробностей и деталей. Недалекие простецы на полном серьезе именовали схваченного некроманта героем и защитником отечества, а потому судебный процесс обещал выдаться не из простых. Я заранее сочувствовал местному магистру-управляющему и подозревал, что тот намеренно саботировал разбирательство и не отправлял своих людей на север, выжидая, пока утихнут пересуды. Похвальное благоразумие, да только архиепископ переиграл его, заручившись моим согласием помочь. А заодно вывел из-под удара собственных каноников, попросив о помощи братьев ордена Герхарда-чудотворца.

— Одного понять не могу, сеньор, — горько усмехнулся я. — Каким образом его высокопреосвященство сумел вовлечь в это дело орден? По вашим словам, чернь уже записала злополучного некроманта в герои, а герхардианцы всегда дорожили добрым отношением простецов. Если слова чернокнижника о причастности к ученому сословию не подтвердятся, именно ордену придется разбираться с ним, раз уж братья согласились составить мне компанию. И тогда обыватели смешают их с грязью.

Мой пожелавший остаться безымянным собеседник как-то странно глянул в ответ, отпил глёга и сказал:

— С недавних пор преследование ведьм и чернокнижников в герцогстве — исключительная прерогатива братьев-герхардианцев.

— О-о-о! — протянул я с нескрываемым удивлением. — Не знал!

— А что вы вообще знаете об истории этих земель? — не слишком-то вежливо поинтересовался дворянин.

— Немногое, — признал я и перечислил основные вехи местной государственности: — Изначально — северный форпост Полуденной империи, потом — западная провинция Фирлана, ныне — великое герцогство Сваами.

— Все так, — подтвердил посыльный архиепископа. — У самых влиятельных аристократических родов — имперские корни, капитал находится в руках фирланских купцов, а местные уроженцы никогда не имели ни денег, ни власти. Белоглазые, что с них взять…

Я не понял, к чему этот экскурс в историю, но все же кивнул. Посланник архиепископа удивлял меня все больше и больше. Он был далеко не так прост, как хотел казаться. Мало какой бретер, пусть даже и благородных кровей, способен к месту употребить слова «прерогатива» и «капитал». Да и на грудастую деваху он даже не посмотрел, хотя любой нормальный рубака раздел бы красотку взглядом, и хорошо, если только взглядом.

— Несколько лет назад его королевское высочество взял в жены принцессу из Майнрихта, а вместе с ней в Ольс прибыла многочисленная свита и несколько кузенов. Те, в свою очередь, выписали собственных приближенных. Равновесие нарушилось.

— Насколько мне доводилось слышать, позиции ордена Герхарда-чудотворца особенно сильны как раз в Майнрихте, — припомнил я, уловив ход мысли собеседника.

— Именно так. А теперь они чувствуют себя как дома и у нас, — подтвердил мою догадку дворянин и огладил черные усы. — Не всем это нравится. Далеко не всем…

Повисла многозначительная пауза. Посыльный архиепископа не дождался от меня никакой реакции и выложил на стол пухлый кошель.

— Для всех будет лучше, — вкрадчиво улыбнулся он, — если чернокнижник не сумеет доказать свою причастность к ученому сословию. Пусть даже и по чисто формальным причинам.

Кошель оказался на удивление увесистым, к тому же через тонкую холстину не выпирали грани и углы квадратных фердингов. Внутри было звонкое серебро, а никак не презренная медь. Архиепископ не поскупился и выделил мне куда больше средств, нежели могло потребоваться на поездку в Луксалу и обратный путь. Стоило бы порадоваться тому обстоятельству, что мое содействие оценено столь высоко, но радоваться тут было совершенно нечему: разница между выражением признательности и подкупом столь тонка, что иной раз ее и нет вовсе. Примерно как нет разницы между покровителем и хозяином.

Как бы то ни было, отказываться от денег я не стал. Убрал кошель и предупредил:

— Если кто-то из обвиненных в чернокнижии объявляет о прохождении университетского обучения, мой долг и долг моих коллег — подтвердить это заявление или опровергнуть его. Вселенская комиссия вне политики, сеньор. — Я обернулся и посмотрел на разносчицу, которая уже какое-то время маячила за моим плечом. — Чего тебе, дорогуша?

— Ваша похлебка и жаркое, — ответила рыжая деваха, устраивая поднос на краю стола.

Выставляя тарелку, она склонилась ко мне куда сильнее, чем требовалось, и у порученца архиепископа вырвался сухой смешок. Но отпускать замечаний о распущенности прислуги он не стал, вместо этого с нескрываемым сарказмом заметил:

— Отрадно видеть, что хоть кто-то в наше время столь серьезно относится к своему долгу, магистр. Ожидайте карету в пять утра.

В несколько длинных глотков дворянин допил остававшийся в кружке глёг, и тогда я с улыбкой произнес:

— И все же в этом деле у меня есть определенный интерес. Если чернокнижник окажется самозванцем, не придется возвращаться вместе с ним в столицу. Я со спокойной совестью смогу отправиться прямиком в Рёгенмар.

Мы обменялись с посыльным епископа понимающими взглядами, а настырная рыжая девица не утерпела и спросила:

— Желаете чего-нибудь еще?

— Нет. Иди, — отпустил я ее, а сам взял ложку и принюхался к похлебке. Пахло варево просто неописуемо.

Дворянин поднялся из-за стола, надел плащ и пристально глянул вслед рыжей девахе.

— Плоская как доска, а все туда же…

Я замер с поднесенной ко рту ложкой.

— Что, простите?

— Неужели не заметили? Эта белобрысая пигалица положила на вас глаз! Смех да и только!

Бросив ложку, я обернулся, но разносчица уже скрылась на кухне. Белобрысая пигалица? Плоская как доска? Святые небеса! А не лавандой ли от нее пахло?

Марта! Лесная ведьма выследила меня и опять забралась в голову!

— Мое почтение, — откланялся порученец архиепископа.

Я бездумно кивнул в ответ, негнущимися пальцами вытянул из-за пояса магический жезл, закрыл глаза и успокоил дыхание. Возможности ментального доминирования небезграничны. Медитация справится с наваждением, а истинное зрение проникнет через завесу морока. Наверное.

Вдох. Вдох. Еще один. Обеденная зала исказилась, постояльцы растворились, от них остались только зависшие в серой пелене эфирные тела. Я несколько раз моргнул, пытаясь совместить реальность с незримой стихией, но погрузился в транс слишком сильно, и сосредоточиться на окружающей действительности получилось далеко не сразу.

После я рывком поднялся из-за стола и двинулся на кухню. Пол мягко покачивался, а удары сердца заставляли окружающий мир двоиться и распадаться на фрагменты, но в итоге воля возобладала над колдовским талантом, две картинки в моей голове окончательно слились в единое целое. На ходу я кистевыми движениями вращал опущенный к полу жезл, разогревая эфир и сплетая невидимые нити обездвиживающего заклинания, но Марты на кухне не оказалось.

Не обращая внимания на удивленные взгляды прислуги, я пересек помещение и распахнул дверь черного хода, а только вышел на задний двор, и вслед за мной выбежал растрепанный хозяин.

— Сеньор! Ва-а-ам сюда нельзя!

— Где она? — рявкнул я. — Где разносчица?

— Хельга?

— Нет, новенькая!

— Хельга за-а-аболела…

Хозяина словно опоили сонной настойкой, до того он был вялым и безвольным, да к тому же ничего толком не соображал. Я оттолкнул его к стене, отвесил легкую пощечину и несколько раз щелкнул перед носом пальцами, развеивая опутавшее сознание бедолаги наваждение.

— На меня смотри! На меня!

Содержатель гостиницы судорожно сглотнул и промямлил:

— Не понимаю, сеньор…

— Когда нанял новую разносчицу, сегодня?

— Должно быть, та-а-ак… — неуверенно ответил хозяин, страдальчески сморщился и зажал ладонями виски. — Не слишком хорошо помню…. Хельга за-а-аболела и не вышла на работу, а тут появилась эта девчонка. Согласилась ра-а-аботать за еду и жилье. Почему не взять?

— Ты дал ей комнату? Веди!

Жилье разносчицы оказалось клетушкой под лестницей без единого окна. Сразу от порога я запустил внутрь огонек, и тот взмыл под самый потолок, залив помещение призрачным голубоватым сиянием. Пусто!

На всякий случай я заглянул под узенькую койку, но Марты не обнаружилось и там. Распахнутый сундук стоял пустым, а другой мебели в клетушке не было. И никаких личных вещей. Ни-чего.

Ангелы небесные! Неужто спугнул? Но как?!

— Возьмешь еду с моего стола и выкинешь на помойку, — приказал я хозяину. — Понял?

Тот разинул рот от внезапной догадки. Насланное ведьмой наваждение понемногу рассеивалось, и мало-помалу к хозяину возвращалась ясность мысли.

— Да как же та-а-ак? — запричитал содержатель гостиницы, нервно косясь на призрачный огонек. — Я стра-а-ажу кликну!

— Тебя обворовали или поножовщина случилась? А начнешь болтать об отраве, утром недосчитаешься половины постояльцев. Выбрось харчи и молчи. Усек?

Мои аргументы подействовали наилучшим образом; хозяин моментально успокоился и пообещал:

— Сделаю. Все по ва-а-ашему сделаю, сеньор! Не сомневайтесь.

— Ужин мне сюда принеси. Только набери из общих котлов, — распорядился я и вытолкнул содержателя гостиницы за дверь.

Пусть и не было полной уверенности, что Марта подсыпала какие-либо зелья в предназначенную мне еду, но рисковать не хотелось. Зачем-то же она выследила меня, для чего-то ведь забралась в голову! Это все неспроста…

Святые небеса! И как только догадался учить девчонку грамоте по сочинению о ментальном доминировании!

Я выругался, присел на жесткую кровать и начал бездумно пропускать через пальцы янтарные зерна четок. В воздухе витал тонкий аромат лаванды, над головой поскрипывали рассохшиеся ступени лестницы.

Марта не пришла.

Ехали куда медленнее, нежели передвигались вчера. Дорога оставляла желать лучшего — не успевшая толком просохнуть земля влажно чавкала, хватала и не пускала колеса. Лужа, пригорок, измочаленная телегами глина. Грязь и ухабы. И снова — грязь, грязь, грязь.

Поначалу наш путь пролегал вдоль вспаханных полей, затем со всех сторон обступил черный мрачный лес. Если прежде глаза уже радовала зелень молодой травы, то среди деревьев еще серели остатки рыхлых сугробов. Похолодало.

Изредка встречались обнесенные высокими изгородями поселения, да на холмах высились замки окрестных сеньоров, а один раз даже попался укрепленный постоялый двор, но мы неизменно проезжали мимо. Недолгие привалы делали, лишь когда наставало время менять лошадей, которые с немалым трудом тащили по разбитым колеям кареты. Частенько приходилось выходить и выталкивать застрявшие в грязи экипажи.

Погода между тем заметно улучшилась. Дождь и хмарь остались на юге, а здесь пригревало солнце и щебетали воодушевленные наступлением тепла пичуги. Но мои спутники и не думали расслабляться. Когда повстречалось рухнувшее поперек дороги дерево, мы сначала заняли круговую оборону, и лишь после этого брат Стеффен отправил своих людей проверить лес. К счастью, ствол оказался повален ветром, и никто не караулил нас в засаде.

Иногда дорога ныряла в совсем уж непреодолимые лужи, тогда приходилось съезжать на обочину или пробираться напрямик через луга. Отряду верховых удалось бы избежать множества проблем, нам же без карет было никак не обойтись: чернокнижника в седле не повезешь. Никто такой риск на себя брать не станет. И уж тем более — я.

Трижды нас останавливали для проверки подорожных армейские разъезды. Самая серьезная задержка случилась уже под вечер на заставе у переправы через широкую сонную речку. На флагштоке там лениво колыхалось синее знамя с коронованной черной рысью, а высокого тощего офицера не впечатлили ни одеяния герхардианцев, ни сутана каноника, наши бумаги он изучал с превеликим тщанием, едва не пробуя их на зуб. Но в итоге препятствий чинить не стал и велел открывать ворота.

— На тот берег патрули не отправляют, а ближайшая крепость — в четырех почтовых милях, — предупредил он и посоветовал: — Лучше дождитесь утра.

Мы его добрый совет проигнорировали.

За рекой местность и в самом деле очень сильно изменилась. Окончательно перестали попадаться деревни и хутора, а дорога с каждым перекрестком и с каждой развилкой становилась все уже и запущенней. То и дело приходилось переправляться через небольшие ручьи, местами и вовсе ехали по проложенным напрямик через топи гатям.

Встречные телеги торопились свернуть на обочину, зачастую возницы оставляли пожитки, а сами от греха подальше убегали в лес. Наша кавалькада производила на них неизгладимое впечатление. За все время не спрятался в подлеске лишь трусивший на ослике священник. Какое-то время его длинноухий скакун семенил рядом с нами, затем скрылся на свернувшей в лес тропинке, и мы вновь остались одни.

К последней развилке подъехали уже затемно. Как всякий раз и бывало на перекрестках, кареты остановились, брат Стеффен разложил карту и посовещался с вон Сюйдом о выборе дальнейшего пути. Несмотря на взаимную неприязнь, а, возможно, именно из-за нее, держались они подчеркнуто вежливо.

— Нам налево! — объявил Макс. — Через полчаса будем на месте.

Брат Стеффен кивнул и сложил карту, а потом стянул с себя черный, с красной окантовкой сюрко, свернул его и убрал в сундук. Теперь ничто не выдавало принадлежности ловчего к ордену Герхарда-чудотворца, более того — он сменил на козлах одного из братьев.

Я мысленно поаплодировал его предусмотрительности. Едва ли чернь станет откровенничать с присланным для ведения следствия монахом, а вот кучеру всякий поставит чарку, дабы вызнать последние новости о творящихся в мире событиях.

— Что это? — заинтересовался вдруг Макс повязанными на ветви старого ясеня лентами. Одни выделялись яркими красками, другие выцвели и обтрепались, словно висели здесь уже давно.

Каноник Йохан, ходивший справить в кусты нужду, остановился и задрал голову.

— Суеверия, сын мой, — сказал он. — Игры невежественных кметов.

— Игры?! — взвился брат Стеффен. — Они поклоняются духам леса! Языческая мерзость!

Но священника оказалось так легко не смутить.

— Не поклоняются, а откупаются, — заявил он. — И важно не оттолкнуть от себя людей, а помочь им распрощаться с пережитками прошлого, ибо завещал пророк не рубить с плеча, не действовать огнем и мечом, но смирять гордыню и убеждать людей словом и собственным примером.

Умение срезать оппонента одним из высказываний пророка считалось среди профессоров-теологов едва ли не главнейшим условием для победы в философском диспуте, вот только далеко не всегда верх одерживал тот, кто первым выкладывал на стол этот козырь. Брат Стеффен наверняка мог привести достойный контраргумент и все же делать этого не стал. Он лишь пожал плечами и махнул рукой.

— Выдвигаемся! — и уже вполголоса проворчал: — А потом еще удивляемся, откуда берутся ереси о происхождении пророка из прежних…

Староста отыскался в церкви. Каноник Йохан взялся провести службу, и послушать проповедь столичного священника собрались почти все обитатели деревеньки. Фельдфебель Сепп не стал дожидаться окончания богослужения и без лишних церемоний вывел старосту на улицу. Мы уселись на врытую неподалеку скамейку, и я поплотнее запахнул плащ. На улице было свежо.

Деревенский голова худо-бедно говорил на североимперском, но ничего полезного поведать не смог. По его словам, задержанный Ивар Фальк колесил по северным землям с телегой, нагруженной всяческим барахлом, что-то покупал, что-то продавал, тем и зарабатывал на кусок хлеба. О своей жизни не распространялся, ни с кем близко не сходился. В Луксале некромант останавливался на зимовку уже третий год подряд, но раньше за ним никаких странностей не замечали. Был он спокоен и приветлив, хоть обычно и молчалив, сам в друзья ни к кому не набивался и ни с кем близко не сходился.

Ничего удивительного в заверениях старосты не было: мало что исчезает столь же стремительно, как друзья у обвиненного в чернокнижии. Если кто и приятельствовал с Фальком, мне об этом теперь не расскажут даже под угрозой повешения. Чужак. Во всем виноват чужак. А местные его и знать не знают.

— Покажите дом, где он жил, — потребовал я.

Фельдфебель Сепп взглянул на солнце и предупредил:

— Когда надумаете допросить задержанного, скажите об этом моему человеку на воротах. А сейчас позвольте откланяться!

Рыжеусый служака ушел, а староста кликнул пробегавшего мимо пацана и велел отвести меня к дому, в котором остановился на зиму некромант. Там во дворе хибары с покосившимся забором уже вертелся Макс.

— Товары нашего купца местные растащили, — сообщил он мне, — но ничего запретного в доме, по словам старосты, не находили. Клянется в этом на Священном Писании, и не думаю, что врет.

— Записи? Какие-нибудь книги? — уточнил я.

— Ничего не было.

Я разочарованно выругался и зашел в дом, предусмотрительно склонив голову, дабы не зацепить макушкой низкую притолоку.

— Уже искал тайники? — крикнул я Максу.

— Да! — отозвался тот со двора. — И братья тоже успели пошарить внутри.

— Ясно.

Я встал посреди единственной комнаты и закрыл глаза, медленно и без всякой спешки погрузил себя в транс, потянулся к незримой стихии, объял реальность и взглянул на ее истинное обличье. Мир изменился, краски и цвета смешались, пронзающий все сущее небесный эфир засиял мягким янтарным свечением. Я погрузился куда глубже, нежели при обычном использовании истинного зрения, ведь сейчас оно было не в силах мне помочь. Простое лицезрение незримой стихии не откроет тайников, но если зайти чуть дальше, то мерцание эфира может показать, где укрыты вещи, которых некогда касалась сила.

Никто — ну или почти никто! — не зачаровывает рабочие записи, но к ним обращаются всякий раз, когда творится волшба, и листы невольно пропитываются эманациями магии. Внимательный наблюдатель вполне может отыскать их по искажениям эфирного поля.

Незримая стихия в доме была однородной, ничто не свидетельствовало о проведении здесь колдовских ритуалов, лишь в одном месте мне почудилось легкое марево. Голова пошла кругом, я вывалился из транса и едва не упал, пришлось даже опереться о стол, чтобы устоять на ногах.

— Макс! — позвал я. — Макс, иди сюда!

— Что-то нашел, Филипп? — заглянул в дом порученец архиепископа.

— Вторая половица от окна, — подсказал я. — Проверь, что под ней.

Макс не стал спрашивать, по какой причине я не могу сделать этого сам, молча опустился на колени и подцепил острием кинжала неплотно пригнанную к соседним доску.

— Пусто, — произнес он миг спустя с нескрываемым разочарованием.

Я отлип от стола и заглянул ему через плечо. Тайник и в самом деле оказался пуст. Меня привлекли отголоски силы некогда хранившегося там предмета, но самого предмета уже и след простыл. Неужто опередили братья-герхардианцы? Или колдун перепрятал содержимое тайника?

— Святые небеса! — проворчал я и махнул рукой. — Ладно, не важно.

— Как ты нашел тайник? — полюбопытствовал Макс, поднимаясь с пола.

— Опыт, — ответил я, не желая раскрывать всех своих секретов. — Как думаешь, каноник Йохан сможет убедить кметов раскопать захоронение дикарей, убитых при нападении на деревню?

— Ради всего святого — зачем?! — опешил человек архиепископа.

Я только вздохнул. Для простецов все некроманты суть порождение тьмы и слуги запределья, но даже церковные трибуналы учитывают при вынесении приговора еще и методы поднятия мертвецов, а не только сам факт осуществления запретной волшбы.

Заклинатель мог уподобиться кукольнику и управлять телом покойника силой собственного разума, а мог поработить не успевшую покинуть наш мир душу, вернуть ее в мертвую плоть и тем самым нарушить волю и законы Вседержителя. В первом случае строгость наказания в значительной степени зависела от целей и мотивов. Во втором отступника ждали камень на шею и проточная вода.

Установить, каким именно образом действовал Ивар Фальк, помогли бы его рабочие записи, но их не нашли, а сам он точно не станет свидетельствовать против себя. Оставался лишь один путь установить истину: осмотреть останки людей, убитых восставшими мертвецами. Обратное водворение души в тело приводило к безумию, покойники превращались в диких зверей и не пользовались оружием, а просто рвали противника на куски.

— Зачем нужно выкапывать мертвецов? — повторил Макс свой вопрос.

— Поверь, это необходимо, — сказал я, не став вдаваться в подробности.

Макс покачал головой.

— Каноник не станет этого делать. Никто не станет тревожить прах мертвых.

— Кроме нас, — поморщился я. — Ладно! Найди заступ, придется самим заняться разорением могил.

Макс уставился на меня распахнутыми от изумления глазами.

— Страсти небесные! — охнул он. — Это действительно необходимо?

— Вовсе нет, — раздалось вдруг от окна.

Мы обернулись и уставились на хмурую физиономию брата Стеффена. Как ловчий ордена Герхарда-чудотворца умудрился пересечь двор незаметно для нас, оставалось только догадываться.

Я прищурился.

— Полагаю, ваше замечание обусловлено не только морально-этическими и теологическими соображениями, брат Стеффен?

Ловчий кивнул.

— Тела погибших в ту же ночь эти суеверные… — он проглотил едва не сорвавшееся с губ ругательство, — бестолочи расчленили и сожгли, захоронив лишь кости и прах. Осмотр останков вам ничего, магистр, не даст.

Я едва не застонал от досады.

— Но из показаний кметов следует, что восставшие из мертвых были чрезвычайно быстрыми, движениями мало походили на людей и рвали врагов на части, — добавил брат Стеффен.

— Было бы странно, утверждай они нечто иное, — скривился я. — Ночь. Пожарища. Нападения дикарей. Восставшие из мертвых. Удивительно, что их не описывают демонами во плоти. Понимаете, к чему я клоню?

— Обоснованные сомнения, — скрипучим голосом произнес ловчий. — Ваши коллеги-чистоплюи будут трактовать их в пользу обвиняемого.

— Что еще говорят в деревне? — спросил я, выходя на улицу.

— Этой осенью некромант привез с собой племянника.

— Его задержали? Брат Стеффен, скажите, что его задержали!

Ловчий развел руками.

— Руне Фальку одиннадцать лет от роду, и он в некоторой степени… блаженный. От рождения был слегка придурковатым, а в ночь нападения окончательно повредился умом. Даже разговаривать перестал. Едва ли окажется полезен для вас.

— Видели его?

— И даже пытался расспросить. С тем же успехом можно общаться с деревом.

Я не сдержался и выругался.

— Говорят, некромант, — продолжил ловчий, упорно отказываясь называть задержанного по имени, — имел обыкновение шляться по округе, иногда пропадал на целый день. Мы собираемся поискать, куда он ходил. Не желаете составить нам компанию?

Я обернулся и с сомнением посмотрел на дом. Незримую стихию здесь не искажали следы каких-либо оккультных ритуалов; некромант практиковался где-то в другом месте. Не мог не практиковаться: без должной подготовки две дюжины мертвецов не поднять. Найдем тайное убежище — получим ответы на многие вопросы, если не на все.

— Он и в деревне как-то должен был свой талант задействовать, — проворчал я.

— И задействовал, — кивнул ловчий. — По этой улице через три дома будет перекресток, там кметы на следующий день после нападения увидели на земле какую-то схему. От греха подальше засыпали ее золой и солью, а после перекопали. Потом еще священник ритуал очищения провел.

— Идиоты! — простонал я. — О небеса! Какие же они идиоты!

— В любом случае связать то место с некромантом невозможно, — пожал герхардианец мощными плечами. — Так что, магистр, идете на вылазку?

— С вами приехал колдун? — спросил я, не желая терять целый день на блуждания по лесу.

— Брат Даан — опытный ритуалист, — подтвердил Стеффен.

— Тогда пусть он отслеживает следы недавнего чародейства, а мне надо поговорить с Фальком, иначе застрянем здесь надолго.

— Как пожелаете.

— Возьмете меня с собой, брат Стеффен? — вызвался вдруг Макс прогуляться за околицу.

Впрочем, почему вдруг? Вон Сюйд никогда и не скрывал, что отправился в поездку из одного лишь желания присмотреть за черно-красными.

Ловчий с интересом взглянул на порученца архиепископа, затем кивнул.

— Встречаемся через четверть часа у ворот, — сказал он и вышел со двора.

Макс ловко выбрался из дома через окно, и я усмехнулся.

— Охота только по лесу бродить?

Вон Сюйд рассмеялся и пригладил черные усы.

— Лучше, чем разорять могилы.

И с этим было не поспорить. Действительно, лучше. Если только не поймаешь при этом случайную стрелу.

На встречу с некромантом я отправился во всеоружии, прихватив с собой дорожный саквояж. Никаких клещей, зубил и тисков у меня там не хранилось, для проведения допроса требовалась лишь неброская потертая книжица, с легкой руки какого-то школяра повсеместно именуемая решебником.

В мои задачи не входило выбивать из подследственных ответы; Ивара Фалька я намеревался… решить. Если не его самого, так загаданную им шараду.

А поскольку заранее нельзя было сказать, сколько времени займет наша беседа, помимо решебника взял и саквояж. Местные кметы, как уже успел убедиться, отличались изрядной хозяйственностью; не стоило лишний раз вводить их во искушение оставленными без присмотра вещами.

Осмотр перекрестка, на котором якобы проводился неизвестный ритуал, не дал решительно ничего: земля там была перекопана, а изучение незримой стихии оставило после себя одну лишь головную боль. К тому времени, когда я освободился, братья-герхардианцы и Макс в сопровождении полудюжины егерей уже отправились прочесывать лес. Меня же взялся отвести в лагерь один из дежуривших на воротах солдат. Мы вышли за ограду и зашагали по раскисшей тропинке.

Пространство за околицей расчистили от деревьев, на отвоеванных у леса участках разбили огороды. Вишневые кусты и плетни позволили вчера людям Сеппа незамеченными подобраться к нашим каретам, а вот у лагеря чернела вытоптанная земля. Уж не знаю, сколько раз на дню солдаты бегали вокруг частокола, но там не росло ни травинки.

Караульный на вышке заметил нас и загодя кликнул фельдфебеля; тот велел запустить меня через калитку, а провожатого отослал обратно в деревню.

— Пришли поговорить с задержанным? — не слишком-то приветливо спросил рыжеусый Сепп.

Я кивнул и с интересом огляделся. Из реквизированных у кметов бревен солдаты сложили четыре сруба: две длинных казармы и пару непонятных строений с глухими стенами, одно побольше, другое поменьше. Тут же сколотили конюшню, и внутренний двор оказался огорожен со всех сторон, а у проходов между строениями лежали сбитые из прочных досок щиты. В самом центре лагеря возвышалась дозорная вышка, на которой могли разместиться лучники.

Точнее, арбалетчики. Помимо бородатых егерей с фальшионами и копьями, на карауле стояла пара стрелков в бригандинах и кованых нагрудниках с приплюснутыми саладами на головах.

— Магистр вон Черен? — одернул меня фельдфебель, подпустив в голос нетерпения.

— Да-да. Идемте, сеньор лейтенант.

Некоторое повышение в звании не произвело на служаку никакого впечатления, он фыркнул и зашагал к срубам. Навстречу с пустым ведром выбежал малец лет двенадцати, белобрысый и с улыбкой до ушей. Сепп потрепал его по голову и вручил яблоко. Мальчишка вприпрыжку помчался дальше.

— Руне Фальк? — уточнил я.

Фельдфебель обернулся и смерил меня тяжелым взглядом.

— Его тоже собираетесь допрашивать?

— Мне сказали, он… немного не в себе.

Сепп помрачнел.

— Так и есть. Не подумайте, он не деревенский дурачок, смышленый. Просто не говорит. Та ночь на него плохо повлияла. Расспросы могут все… усугубить.

— Я пришел допросить не его, а Фалька-старшего, — уверил я собеседника.

— Хорошо.

Через проход, оставленный между казармами, мы попали во внутренний двор лагеря, и я потянул носом, принюхиваясь к аромату готовившегося на открытом очаге варева. Вокруг расположился десяток парней без доспехов и оружия — первые праздные солдаты, замеченные мной в лагере. На командира роты ни один из них не взглянул, продолжив починять одежду, играть в карты либо вырезать из чурбаков деревянные ложки.

Я присмотрелся повнимательней и решил, что это расчет приданного отряду орудия. В империи артиллеристы и в грош не ставили пехоту; не думаю, что у здешней пограничной стражи дела обстоят принципиально иначе.

У конюшни стоял орудийный передок, но саму пушку, как видно, укрыли в одном из срубов с глухими стенами. Так понимаю — в большем из них, а в меньшем обустроили узилище некроманта.

И точно — командир роты направился прямиком туда. Строение оказалось разделено на две части; снаружи в закутке на табурете сидел караульный. При нашем появлении он без особой спешки поднялся на ноги и вопросительно взглянул на фельдфебеля.

— Найди Тедера, — распорядился командир и пояснил для меня: — Придется подождать ротного колдуна. Допрос должен проходить в его присутствии.

Я не возражал. Так и так кому-то придется вести протокол. Самому мне заниматься писаниной было не с руки.

Магистр Тедер — худой как щепка, словно бы даже высохший изнутри колдун лет сорока на вид явился, не прошло и пяти минут. Тогда караульный отпер дверь и запустил нас внутрь. Я немного замешкался в ожидании неизменного смрада нечистот, но пахло внутри разве что немытым телом.

И это было удивительно, ведь Ивар Фальк позаботиться о себе никак не мог. Он сидел на сколоченной из толстых досок шконке с разведенными в разные стороны руками. Те были прикованы к стене короткими цепями, а кисти некроманта для верности замотали грубой просмоленной тканью. Едва ли Ивар обладал способностями истинных магов, но даже если и так, пальцами заклинание ему было теперь никак не сплести.

Окон в комнатке не имелось, внутри сгустился полумрак. Когда караульный запалил факел, я заметил на шконке два дополнительных кольца. Очевидно, на ночь некроманта укладывали на нее спать. Подушки не было, но в изголовье лежало одеяло. Морозить одетого в одну лишь груботканую хламиду арестанта никто не собирался. Удивительное человеколюбие. Просто поразительное.

Глаза Фалька закрывал жгут скрученной в несколько раз материи; видеть он нас не мог, но услышал, шумно потянул носом воздух и спросил:

— Кто здесь?

Я ничего не ответил, продолжая внимательно изучать обстановку. Меньше всего мне хотелось подвергнуться неожиданному нападению, если ротный маг вдруг напортачил и не обеспечил надлежащего содержания чернокнижника.

Но нет — на первый взгляд все разумный меры предосторожности были им предприняты, причинить вреда своим тюремщикам некромант не мог.

Я немного расслабился и обратил свое внимание на Ивара Фалька. Худощавый и сухопарый, с дряблой кожей и клочковатой бородой, отросшей за время заточения, он не производил впечатления опасного человека. Но расслабляться не стоило, ибо никогда нельзя сказать наперед, какие силы запределья отступники способны призвать себе на помощь.

— Кто здесь?! — повторил Ивар Фальк, на этот раз — с нескрываемой обеспокоенностью, и фельдфебель Сепп прочистил горло, явно раздосадованный моим затянувшимся молчанием.

— Вон Черен, магистр-надзирающий Вселенской комиссии по этике, — представился я. — Показал бы документы, но, увы, человеку в твоем положении придется поверить мне на слово.

Усмешка не укрылась от некроманта, он зло оскалился.

— В моем положении? Да я содержусь здесь будто животное, даже задницу сам себе подтереть не могу!

Цепи лязгнули весьма красноречиво, но меня жест арестанта нисколько не тронул. Как не произвели впечатления и его слова.

— Не нравятся кандалы? — хмыкнул я. — Подумай лучше о том, что в иных странах таким, как ты, для начала отсекают руки.

— За что? — вновь оскалился Ивар Фальк. — Что я такого сделал? В чем мои прегрешения? Да я всех спас!

Такую возможность я упустить никак не мог и спросил:

— Могу я расценивать эти слова как признание в поднятии неким сверхъестественным образом мертвых тел, что попадает под определение некромантии?

Но чернокнижник упрощать работу мне отнюдь не собирался. Он облизнул бледные губы и предложил:

— Давайте придерживаться протокола.

Я тяжело вздохнул и попросил фельдфебеля:

— Нужен будет стол для ведения записей.

Вместо стола солдаты притащили что-то вроде малярных козел, табурет забрали у караульного. Я достал из саквояжа стопку писчей бумаги, дорожную чернильницу и перо, затем обратился к ротному колдуну:

— Вам придется ассистировать мне, магистр.

Худой ритуалист отнекиваться не стал и взял на себя роль секретаря. Ну а я приступил к допросу:

— Прежде всего, хочу сразу заявить, что в мои полномочия входит лишь подтверждение или опровержение заявлений задержанного о его принадлежности к ученому сословию, а также сбор любых сведений, проливающих свет на события ночи…

Я вопросительно взглянул на Сеппа, тот верно истолковал мою заминку и подсказал:

— …с двадцать второго на двадцать третье число третьего месяца сего года…

— …произошедших в поселении Луксала, — закончил я фразу и добавил: — При этом я не вправе выносить вердиктов и суждений о виновности или невиновности задержанного, равно как и представлять трибуналу свою трактовку событий. Факты. Я должен собрать факты.

Некромант насмешливо фыркнул.

— Вот вам неоспоримый факт, магистр, — выдал он с явственным самодовольством. — Я, Ивар Фальк, уроженец города Свальгрольм, проходил обучение в университете Тольма с семьсот шестидесятого по семьсот шестьдесят третий год, а по завершении оного получил разрешение практиковаться в тайном искусстве самостоятельно.

— Могу я взглянуть на документы?

— Поищите в доме. Они лежали в сундуке.

— Их там нет.

— Значит, их украли!

Я кивнул.

«Обоснованные сомнения», — вот что вновь пришло мне на ум.

Университет Тольма несколько лет назад оказался в центре кровопролитного конфликта, часть его архивов была разграблена, часть предана огню. Даже если там не отыщут никаких сведений о Иваре Фальке, адвокат всегда сумеет объяснить их отсутствие нападением ландскнехтов. Умно. Чрезвычайно умно. Но недостаточно, чтобы праздновать победу.

И я открыл решебник.

— Кто был деканом факультета тайных искусств в момент вашего обучения? Как школяры называли между собой здание, где располагался ректорат? Сколько башен у кафедрального собора? Памятник какому святому стоит на площади перед университетом? Какая река протекает по городу? Сколько этажей в университетской библиотеке? Какой мост придется пересечь, если идти к ней от магистрата?

И так далее, и тому подобное. Список вопросов в конце каждого из разделов был весьма обширен, верно ответить на большинство из них мог лишь тот, кто действительно обучался в заявленном университете или, по крайней мере, озаботился досконально проработать свою легенду и разузнать необходимые сведения.

Вот только, как ни прискорбно было это признавать, содержимое решебника не являлось тайной за семью печатями. Хоть наказание за утерю книги отмерялось предельно строгое, но случалось и такое, да и о нечистых на руку магистрах слышать тоже доводилось неоднократно. Исключительно на решебник полагаться было слишком опрометчиво, и я задал несколько вопросов от себя, благо прожил в Тольме пару месяцев и успел разузнать за это время о тамошнем университете немало интересных подробностей.

И вот эти-то вопросы и привели Фалька в изрядное замешательство. Если прежде он отвечал уверенно и без заминок, то тут явственно «поплыл».

— Столько лет прошло! — возмутился он под конец. — Откуда мне знать, в каком из кабаков на главной площади лучшее пиво?! Денег едва хватило на плату профессорам, я перебивался с хлеба на воду!

— Какую пятку святого Рейна терли школяры на удачу, не помнишь тоже?

— Никогда не интересовали эти суеверия!

Обоснованные сомнения? О да! Но у меня возникли серьезные подозрения, что арестант не тот, за кого себя выдает, хотя на североимперском он говорил весьма чисто и производил впечатление образованного человека. При этом явно был осведомлен о методах работы Вселенской комиссии и невесть с чего забился в глушь Сваами, выдавая себя за бродячего торговца.

Находится в розыске по какому-то другому делу? Мысль эта абсурдной мне отнюдь не показалась.

— Ладно, — вздохнул я в конце допроса, — где твои рабочие записи?

— Розничная торговля не требует гроссбуха, — с елейной улыбочкой уверил меня Ивар Фальк.

— А тайное искусство?

— Я давно забросил его! Сразу после окончания университета я получил наследство и занялся торговлей. Проклятье! Да просто взгляните на мое эфирное тело!

Слова Ивара меня нисколько не убедили, и я с нескрываемым сарказмом поинтересовался:

— Не хочешь же ты сказать, что поднял мертвых без всякой подготовки?

Чернокнижник фыркнул.

— Я не поднимал мертвецов!

— Не далее часа назад ты заявил, цитирую дословно, «я всех спас». Как ты объяснишь свои слова?

— Ах это! — ничуть не смутился Ивар. — Я просто помолился Вседержителю. Помолился, только и всего!

— Не пишите это! — резко бросил я ротному колдуну и обратился к чернокнижнику, не трудясь скрыть звучащей в словах угрозы: — Ты настаиваешь на своем ответе?

Ивар Фальк облизнул бледные губы и быстро произнес:

— Нет! Я не знаю, что подняло мертвых! Когда они восстали, я запаниковал, попытался их упокоить, но, поскольку давно не практиковал, сразу выбился из сил и потерял сознание. Это и стало поводом для обвинений в некромантии! Я невиновен!

— Как уже говорил, твоя виновность или невиновность — не моя забота, — отрезал я, дождался, когда магистр Тедер запишет показания арестанта, и попросил всех выйти.

Фельдфебель Сепп уперся рогом, пришлось снизойди до объяснений.

— Мне нужно оценить состояние эфирного тела подозреваемого! — заявил я. — Посторонние будут мешать. Это вам ясно?

Командир роты посмотрел на магистра Тедера, и тот кивнул, подтверждая мои слова. Служаке пришлось уступить.

— Мы будем за дверью, — предупредил он напоследок.

— Да пожалуйста, — проворчал я, переставил табурет в центр комнаты и уселся на него, затем скрестил на груди руки.

Дыхание успокоилось, пальцы стали размеренно перебирать янтарные бусины четок, сознание начало медленно проваливаться в транс, и Фальк хихикнул.

— Хотите убедиться в моих словах? — облизнул он губы. — Смотрите, мне скрывать нечего!

Я шумно выдохнул и погрузился в незримую стихию, будто нырнул в полынью. Полумрак побледнел, пламя факела сделалось бесцветным, очертания арестанта на миг расплылись, он превратился в вырезанный из теней и полутонов силуэт, но тут же обрел былой объем. Объем, но не материальность. Миг я висел на самой грани реального и нереального, потом скользнул чуть глубже, и стены растворились, сознание покинуло тело и закружилось вокруг Ивара Фалька. Его эфирное тело зависло в пустоте полупрозрачным пятном, неярким, если не сказать — тусклым. Обычным и, возможно даже, истощенным.

Он мало чем отличался от простеца, лишь едва заметные уплотнения давным-давно деградировавших энергетических узлов свидетельствовали о былом увлечении тайными искусствами. Практикующий колдун — не важно, истинный или ритуалист, — не мог обладать подобной аурой. Фальк надорвался бы, пытаясь поднять одного-единственного мертвеца, не говоря уже о двух дюжинах.

Теоретически некромант мог использовать некий артефакт либо черпать силы напрямую из запределья. Это объясняло некоторую истощенность эфирного тела, но доказательства… Какие у меня доказательства?

Мотнув головой, я вырвал себя из транса и поднялся на ноги.

— Убедились? — заулыбался Ивар Фальк.

— Запустил ты себя, — поморщился я и принялся собирать вещи в саквояж.

Арестант хрипло закашлялся, затем спросил:

— Когда уже заберете меня из этой дыры?

— Всему свое время, — неопределенно ответил я и вышел на улицу. Воздух там показался на удивление свежим. Пожалуй, именно так и пахнет свобода…

По возвращении в деревню я первым делом заглянул в дом, где расквартировали братьев ордена Герхарда-чудотворца, и поведал ловчему о своих подозрениях насчет Руне Фалька. О чем-то умолчал, а где-то немного сгустил краски, и без того хмурый Стеффен окончательно помрачнел лицом.

— Руне Фальк… — произнес он, не скрывая отвращения. — Племянник некроманта точно находится вне юрисдикции Вселенской комиссии?

«Закон что дышло», — мог бы сказать я, но не стал. Спокойно выдержал пристальный взгляд собеседника и утвердительно кивнул.

— Именно так, — потом добавил: — Но это лишь мое частное мнение. Фальк-старший еще может его оспорить. Если его аргументы будут сочтены весомыми, мы заберем мальчишку обратно.

Столь откровенное желание оставить для себя возможность отыграть ситуацию назад породило на губах ловчего саркастическую улыбку.

— Понимаю вас, магистр. Оформим бумаги прямо сейчас?

Я решил не откладывать дело в долгий ящик, и какое-то время мы скрипели перьями по листам писчей бумаги, составляя необходимые в этой ситуации документы. В итоге представитель ордена получил официальный отказ от Руне Фалька, а взамен ловчий вручил мне заверенное подписью и печатью обязательство выделить дело племянника некроманта в отдельное производство. Все! С этой минуты ответственность за пацана брали на себя герхардианцы.

— И еще один момент, брат Стеффен, — понизил я голос, хоть никакой особой нужды в этом и не было, — действовать надо незамедлительно. Боюсь, завтра утром Руне в лагере уже не окажется. Просто пойдет за водой, а вернется только после нашего отъезда.

Ловчий хмыкнул.

— Он же дурачок? Или сомневаетесь в этом?

— Он — дурачок, его дядя — нет. К тому же солдаты прониклись к Руне искренней симпатией. Они… так скажем… могут принять участие в его судьбе.

— Благодарю за предупреждение, магистр. Отправимся за мальчишкой прямо сейчас. У брата Даана будет время оценить его эфирное поле. Возможно, он сумеет заметить нечто, чего не заметили вы.

На том и распрощались.