Глава 1 Новая ступенька лестницы

Вступление

Освежим немного память о сюжете первой книги, чтобы история воспринималось более полно и цельно. Итак, ГЛАВНЫЙ ГЕРОЙ, полковник ГРУ Генерального штаба Российской Федерации в отставке, скоропостижно умирает, и попадает в прошлое в тело генерала Варенникова, командующего сухопутными силами Советского Союза, в август 1991-ый год в самый канун создания Государственного комитета по чрезвычайному положению. Понимая, что ему известно будущее и не желая повторения прошлых событий, он решает возглавить переворот и предотвратить развал Советского Союза.

Входя в состав ГКЧП, Варенников возглавляет всю непосредственную работу по сопровождению чрезвычайного положения, и постепенно начинает претворять в жизнь свои решения. Эти шаги были жесткие, жестокие, а часто очень жестокие, но иначе просто нельзя было. Время работало на развал единой большой страны, и ничего другого просто не оставалось делать.

По его распоряжению группа Альфа изолировала президента СССР Горбачева и президента РСФСР Ельцина, которые были помещены в спец учреждение до дальнейшего разбирательства. Без первых лиц никому так и не удалось организовать скоординированный протест. Конечно, на улицы крупных городов по всей стране выходили люди с самыми разными лозунгами, но их число не было критическим.

Государственному комитету по чрезвычайному положению пришлось в авральном порядке решать самые острые вопросы, чтобы стабилизировать ситуацию. Предпринимались решительные шаги по борьбе с преступностью, по насыщению продовольственного рынка товарами первой необходимости, по укреплению трудовой дисциплины на предприятиях и др.

В рамках борьбы с сепаратизмом и национализмом прибалтийским республиками, взявшим решительный курс на отделение, был преподан показательный урок. В течение нескольких недель специальные бригады из внутренних войск и технических специалистов демонтировали и вывезли из Латвии, Литвы и Эстонии более двухсот самых современных производственных линий по производству микроэлектроники, полупроводников, телевизоров, автомобильных моторов. Экспроприировали почти пять тысяч единиц специализированной автомобильный техники — экскаваторы, автокраны, грейдеры, бензовозы и др. Были перекрыты трубопроводы с газом, нефтью, которые шли в прибалтийские республики…

1. Новая ступенька лестницы, что вела на самый верх

Если говорить на медицинском языке, то кризис был пройден. Для страны август девяносто первого года оказался сродни кризису у больного человека, когда самым негативным образом совпали все признаки — и резкая боль, и сильное воспаление, и отсутствие врачебной помощи. Сильным воспалением для Союза стали мощный экономический кризис в промышленности и сельском хозяйстве, полная деградация политической элиты. Резкая боль — это череда военных межнациональных конфликтов, которые протянулись по всей Южной границе Советского Союза. Свою роль сыграло и отсутствие скорой врачебной помощи, то есть не способность политической элиты действовать в условиях масштабного социально-экономического и политического кризиса.

К счастью, этот кризис они пережили. Предпринятые резкие меры позволили стабилизировать ситуацию в стране, купировать наиболее острые конфликтные ситуации. Продовольственный коллапс удалось избежать. Масштабные меры по распределению продовольственных запасов, использованию стратегических резервов продовольствия по широкой номенклатуре продуктов и товаров, по ужесточению ответственности за спекуляцию на продовольственном рынке дали свой эффект. Полки магазинов, рыночных прилавков и продовольственных баз заполнились. Разговор шёл, естественно, не о деликатесах — чёрный икре, красной рыбе и других особых продуктах, а о социально значимых продуктах первой необходимости: различные крупы, мука, сахарный песок, соль, макаронные изделия. Люди увидели, что продовольствие никуда не делось, и голодная смерть им не грозит.

Масштабное ужесточение значительного числа статей Уголовного кодекса Советского Союза, направленных на защиту прав и свобод человека, его собственности, общественного порядка, позволило в самое скорейшее время навести порядок на улицах городов и поселков. В рамках борьбы с организованной преступностью был радикальным изменён закон о милиции, в частности его статья по применению использованию огнестрельного оружия и специальных средств. В практику работы Министерства внутренних дел СССР вводилось негласные правило по применению огнестрельного оружия без предупреждения при задержании особо опасных преступников, в частности членов преступных сообществ и рецидивистов. В отдельных регионах, где преступная обстановка была особенно накалена, вводилось премирование за задержание особо опасных преступников, в том числе и в мёртвом виде. Вскоре в преступном мире стали ходить целые легенды о гигантских суммах, которые удалось заработать каким-то милиционерам. Упоминали Алексей Карпова, купившего на премии от поимки особо опасных преступников четырёхкомнатную кооперативную квартиру. Звучала фамилия Виктора Серебренникова, которому милицейское начальство за особо успешную работу вручило ключи от новенькой вишнёвой девятки. И только шёпотом говорили о неком Загоеве Эльдаре из Владикавказа, который во всем Союзе считался рекордсменом по трате патронов на задержаниях.

Одновременно происходило реформирование пеницитарной системы, в которой усиливалась экономическая составляющая. В таких исправительных учреждениях, как исправительные и воспитательные колонии, массово размещались цеха по производству товаров народного потребления, фермы по выращиванию скота, овощей. В нормативно-правовых актах водилось понятие обязательного труда, минимально необходимого плана производимой продукции, самообеспечение исправительного учреждения отдельными продуктами, поощрения за выполнение и перевыполнение в плановых показателей. Полностью перестраивалась работа исправительных колоний для несовершеннолетних преступников, где в духе Макаренко ставилась задача трудом перевоспитать молодёжь. Такого рода колонии постепенно приобретали форму профессиональных училищ особого типа, в которых несовершеннолетние преступники получали рабочие профессии, а также занимались общественно полезным трудом.

Из воров, бандитов и убийц буквально «выбивалась» уголовная романтика. Для одних «сидельцев» было достаточно простого объяснения, когда администрация исправительных учреждений объявляла о введении новых правил. До других уголовников новые законы «доходили» после долгих часов сидения в изоляторах, усиленной трудотерапии. Отдельная категория, на которых стандартные меры убеждения не действовали, этапировались в лагеря особого режима в зону Крайнего Севера.

Уголовный мир Союза, известный своими богатыми традициями, обычаями и долгой непримиримой историей противостояния государству, жестко «ломался через колено». Неформальным лидерам, «авторитетам», ворам в законе и паханам всех мастей, которые официально не отказывались от своего особого положения в воровской иерархии, серьезно увеличивали срока заключения и ухудшали условия пребывания в исправительных заведениях. Общераспространенной практикой стали назначения указанным категориям обвиняемых максимальных сроков заключения или высшей меры социальной защиты.

Во взаимоотношении с национальными окраинами Союза удалось на время приостановить центробежные тенденции. Мощный социально-экономический кризис, охвативший прибалтийские республики, стал для всех регионов Союза весьма ярким и показательным уроком, действие которого оказалось сродни удару мешком по голове. Перемещение производственных линий, ключевых по выпуску самой современной и конкурентной продукции, перекрытие энергетических потоков привело к остановке больше сотни предприятий и заводов по всей Прибалтике. К началу первых холодов, когда в квартиры литовцев, латышей и эстонцев так и не пришло тепло, десятки тысяч людей вышли на улицы. Начались многотысячные бессрочные манифестации у правительственных зданий, прошли первые акции неповиновения, в конце концов вынудившие прибалтийские страны пойти на поклон Москве. В итоге, был заключен всеобъемлющий четырехсторонний договор между прибалтийскими республиками с одной стороной, и Советским Союзом с другой стороны. В многостраничном документе четко и последовательно прописывались вопросы экономического, военного сотрудничества. Одновременно были заключены долговременные контракты на поставку в Прибалтику газа, электричества и нефти. Закреплялся транзитный характер региона, как связующее звено между Калининградской областью и остальной частью Советского Союза. Защищались права и свободы русскоязычных граждан, которые в автоматическом режиме приобретали статус полноправных граждан Латвии, Литвы и Эстонии. В дополнении к договору прибалтийские республики объявляли о нейтральном статусе и не размещении на своей территории любых объектов иностранной военной инфраструктуры.

Глядя на произошедшее в Прибалтике, национальные элиты в союзных республиках затаились. Никто из них не хотел оказаться на месте Прибалтики. В республиках постепенно затихли массовые манифестации и демонстрации, в местных парламентах стали реже звучать открытые призывы к отделению, к сепаратизму. Маховик межнациональной розни, который до этого всеми силами раскручивали местные элиты, затих, но не остановился полностью. Всем было ясно, что это всего лишь передышка перед решающим сражением. Накопившиеся противоречия и проявившиеся проблемы никуда не делись. Союз, по-прежнему, разрывало изнутри, национальные регионы стремились к самостоятельности. В самых крупных республиках — Украина, Белоруссия, Азербайджан, Узбекистан, Таджикистан, Грузия и Молдавия, продолжало бурлить, что ничем хорошим не должно было закончиться.

Москва

Здание Министерства обороны СССР

Монументальная дубовая дверь кабинета министра обороны была плотно прикрыта, как и всегда, когда внутри проходило важное совещание. Секретарь уже несколько раз за последние два с половиной часа заносила небольшой поднос с свежезаваренным чаем в заварнике и вазочкой с малиновым вареньем. Быстро сервировала столик и сразу же уходила, тихо прикрыв за собой дверь.

— Значит, все, Дмитрий Тимофеевич? Все обдумал? — Крючков внимательно посмотрел на Язова, словно ища на его лице признаки сомнений. — Может, еще подумаешь, как следует?

Председатель КГБ и министр обороны беседовали уже довольно долго. Крючков пришел около десяти утра, а сейчас на часах уже было двенадцать, но вопросов между ними, по-прежнему, оставалось больше чем ответов.

— Сам же знаешь, что коней на переправе не меняют.

— Ха, хреновый из меня конь, — грустно улыбнулся Язов, махнув на себя рукой. — Давление скачет, как сумасшедшее. Спина, колени… Как утром встаю с постели, такой хруст стоит, что соседи, наверное, слышат. Кляча, а не конь!

Крючков с не верящим видом покачал головой: мол, не верю, не наговаривай на себя.

— Какая же ты кляча, Дмитрий Тимофеевич? Орел, орденов полна грудь! Тебе еще работать и работать.

— Нет, Владимир Александрович, все решено. Мне пора на покой… Хм, жизнь пролетела, как одно мгновение. Кажется, только вчера еще мальцом за коровами бегал. Помню, матушка, как нашу буренку подоит, мне всегда полную кружку парного молока наливала. Эх, — затуманились у него глаза во время воспоминаний. — Нет, Владимир Александрович, пора дать дорогу молодым. Сам же видишь, что сейчас происходит, какие задачи приходится решать. Тут другим нужно быть — сильным, резким, упрямым, не боящемся ни бога ни черта, как он…

Они понимающе переглянулись. Кандидатуру своего преемника он уже назвал в начале разговора, поэтому она не была для Крючкова сюрпризом. По мнению Язова, Варенников был самый лучшей кандидатурой на пост министра обороны Советского Союза, а вот председатель КГБ все еще сомневался.

— Думаешь, справится? Своеволия в нем больно много. Никаких авторитетов не признает. Как бы чего лишнего не наворотил.

Язов фыркнул в ответ, едва сдержав смех.

— Владимир Александрович, ты посмотри вокруг! Как тут можно наворотить лишнего? Мне иногда кажется, что мир, вообще, с ума сошел. Во время Отечественной войны все так быстро не менялось, как сейчас. Ложусь спать, и думаю, а что же случится завтра.

— Да, пожалуй, ты прав, — был вынужден кивнуть собеседник. — Наступила эпоха всеобщей неразберихи, и это сильно выбивает из колеи. Все же Варенников не совсем готов…

Хозяин кабинета предупреждающе поднял руку, прося замолчать.

— Он готов, и это лучше всего показала его недавняя поездка. Ты же знаешь, что он сделал.

— Знаю. Это какое-то…

О поездке генерала Варенникова в Чечено-Ингушскую республику и проведенных там встречах знали лишь единицы, в число которых входили и министр обороны, и председатель КГБ. Всех подробностей они не знали, но даже то, что им было известно, уже поражало воображение. Генерал в компании всего лишь одного офицера пересек всю республику, добрался до всеми забытого горного селения на самой границе, встретился с одним из самых одиозных имамов Чечни и заключил с ним неформальное соглашение о будущем Чечни.

— Это какое-то мальчишество! — резко закончил председатель КГБ. Раскраснелся, вид донельзя недовольный. — Он секретоноситель высшей категории, а его запросто могли захватить, пытать, убить, в конце концов! Это полнейшая безответственность, которая на таком высоком посту просто категорически недопустима! И ты его еще рекомендуешь…

Что удивительно, министр обороны слушал его совершенно спокойно. Он не пытался прервать его, перебить, хотя в спорах никогда особо не сдерживался, мог и крепкое словцо бросить.

— А ты ведь заведуешь, — вдруг негромко выдал Язов, и его гость от удивления замолк. — Точно. Завидуешь его напору, его решительности, его способности послать всех и всё к черту и сделать по-своему. Я ведь тоже этому завидую, Володя.

Крючков открыл рот, чтобы дать злую отповедь на всё это, но так не произнес ни слова. Председатель КГБ заглянул внутрь себя и вдруг понял, что, и правда, завидует генералу. Если отбросить некоторые шероховатости, то получалось, что эта операция есть проявление исключительной прозорливости и невероятного чутья. Варенников в условиях сложной криминогенной обстановки в Чечне и нарастания противостояния между Москвой и местными элитами смог установить доверительный личный контакт с одним из имамов республики, который вдруг оказался фактическим главой региона после последовавшей странной череды смертей среди местной элиты. В результате, всем удалось удержаться от скатывания в ситуацию открытого военного конфликта, и Чечня начала переговоры с Москвой о будущем.

— Уел, — неожиданно ухмыльнулся Крючков, признавая очевидное. — Я ведь когда пришел в комитет тоже таким же был. Никого не боялся, ни черта, ни бога.

Чуть помолчав, добавил:

— Хорошо, Дмитрий Тимофеевич, я поддержу его кандидатуру. Быть Варенникову министром обороны.

Язов в ответ благодарно кивнул.

— Поддержу, и помогу, чем смогу. Только…

На мгновение Крючков задумался, но почти сразу же продолжил свою мысль:

— … Не получится ли из Варенникова новый Сталин? Уж больно ухватки у него подходящие.

— А может именно такой сейчас и нужен? — по-еврейски, вопросом на вопрос ответил министр обороны, задумчиво глядя на собеседника. — Я вот часто его вспоминаю. При нем такого бардака точно бы не было. Никто бы рыпнуться не посмел. Вспомни, как при нем было!

Министр обороны оживился, вспоминая давно прошедшие времена — времена своей боевой молодости.

— Одна половина Европы была с нами, а вторая половина сидела за забором и молчала в тряпочку. США только тявкали из-за океана, лишний раз свой нос на континенте не показывая. Ведь, до ужаса боялись наших танковых армий. Помнишь, того главу Пентагона, что по улице в одних портках бегал с криком «Русские идут! Спасайтесь, кто может!»?

Крючков улыбнулся. Эта история в свое время сильно прогремела по всему миру. Джеймс Форрестол, занимавший после окончания Второй Мировой войны должность первого министра обороны США, в 1949 году помешался на почве страха перед советским вторжением. Во время одного из рецидивов он, действительно, выскочил на улицу в одних трусах и с дикими криками носился до тех пор, пока его остановили и не препроводили в больницу. Позже, с воплями о наступлении Красной Армии, Форрестол, и вовсе, выпрыгнул из окна небоскреба.

Отсмеявшись, они снова вернулись к разговору о Варенникове.

— Словом, Владимир Александрович, поддержи его. Сам знаешь, что в нашем болоте без поддержки никак нельзя. Остальные же тебе в рот смотрят, ждут, что скажешь. Если открыто выскажешься, то никто больше не будет ему палки в колеса ставить. Один ведь он таких дров может наломать, что всем плохо станет. Ты же его поддержишь, поправишь, если нужно будет.

— Присмотрим, Дмитрий Тимофеевич, обязательно присмотрим.

Они переглянулись, прекрасно понимая, что стоит за этим разговором. С назначением на новый высокий пост Варенников, обладавший и без того немалым авторитетом в ГКЧП, приобретал исключительные рычаги влияния на остальных членов комитета. По сути, это были диктаторские или близкие к ним полномочия.

— Только, Дмитрий Тимофеевич, если что-то с ним будет не так, не обессудь.

В голосе Крючкова прозвучала скрытая угроза.

— Договорились, — кивком ответил Язов. — Тогда я сегодня же предложу кандидатуру Варенникова на пост министра обороны. Пока действует чрезвычайное положение, он побудет временно исполняющим, а там посмотрим.

— Так и сделаем.

Глава 2 Авгиевы конюшни… везде

Москва

Квартира генерала Варенникова

Старший лейтенант Шохин из 9-го управления КГБ (специализация — охрана особо важных государственных персон) тщательно проверил квартиру генерала Варенникова. Все было в порядке.

— Можно, — он кивнул своему коллеге, стоявшему этажом ниже.

Еще двое поднялись на этаж выше. Вдобавок в смежной квартире расположился круглосуточный пост охраны, который через систему видеонаблюдения контролировал весь дом и прилегающие к нему улицы.

Все передвижения генерала Варенникова теперь осуществлялись в сопровождении усиленной охраны. Рядом с ним постоянно находились двое — сотрудник 9-го управления КГБ и офицер Генерального штаба. В местах с большим количеством людей, на официальных мероприятиях охрана увеличивалась до шести человек. Для движения по улицам города использовался специальный транспорт из гаража КГБ — черные бронированные Волги с формированными двигателями.

Через несколько минут по лестнице поднялся генерал Варенников с неизменным черным портфелем в руке.

— Миша, на сегодня все.

— Хорошего вечера, Валентин Иванович. Передайте, пожалуйста, большое спасибо Ольге Тихоновне за пирожки с капустой. У меня мама такие пекла. Спасибо.

— На здоровье, Миша, — улыбнулся Варенников. — Слушай, совсем забыл…

Генерал вытащил из портфеля небольшую коробочку, завернутую в газетный лист и плотно перевязанную бечевкой.

— Возьми, это лекарство для твоей дочери. Я же обещал, что достану его. Правда, пришлось действовать через нашего посла в Америке.

— Товарищ генерал, — растерялся Шохин, едва не выронив коробочку. — Это же огромные деньги…

Михаил прекрасно знал, о чем говорил. У его дочери, его долгожданной Ниночки, нашли какое-то иммунное, крайне редкое, заболевание, которое встречается один раз на миллион. В Союзе даже разработки лекарства не велись, а на Западе уже были тестируемые образцы. Ему шепнули, что лекарство можно привезти, но нужно около пятидесяти тысяч долларов. И откуда было его семье раздобыть столько денег? Даже продав свою квартиру, квартиру родителей и дачу в Подмосковье, они вряд ли бы купили одну дозу этого лекарства.

Шохин едва с ума не сошел, когда пытался раздобыть денег. Высох, почернел, на себя перестал походить. Дочь «таяла», на глазах превращаясь в тень самой себя. Ужасное зрелище для отца, который физически ничего не мог изменить. В какой-то момент в его голову стали приходить такие мысли, что для офицера КГБ и подумать страшно. Неизвестно, как и от кого все это стало известно генералу Варенникову, но факт остается фактом — несколько дней назад он подошел к нему и сказал, что достанет лекарство.

— Валентин Иванович, я… я отдам. Слышите? Я отдам все, до копейки! — горячо зашептал старший лейтенант, вцепившись в дверную ручку, чтобы не упасть от сильного волнения. — Я продам квартиру, дачу. Я все отдам.

Варенников строго посмотрел на него, и с нажимом произнес:

— Не дури, Миша. Ты советский офицер и служишь своей стране, а страна помогает тебе. И чтобы я больше не служил этих глупостей. Понял меня? Я еще раз спрашиваю — ты меня понял?

— Да, Валентин Иванович, понял. Огромное спасибо.

— Сегодня уйдешь раньше. Руководству скажешь, что я дал команду. Иди, хорошего дня.

Дверь квартиры закрылась, а Шохин еще несколько минут стоял и не двигался. Глаза затуманились, в горле встал ком.

— Я… Я отслужу, Валентин Иванович, обязательно отслужу, — еле слышно шептал он, не своя глаз с небольшой коробочки в оберточной бумаге. Крохотная, с пол ладони, но именно она могла спасти жизнь его дочери. — Обязательно.

Вдруг за спиной раздался шорох.

— Шохин, ты чего встал, как столб? Случилось чего?

Старший лейтенант развернулся и увидел товарища, который только что спустился по лестнице.

— Вот… — Михаил протянул руку с коробкой.

— Что это? — товарищ сразу и не понял, что за коробочку ему показывали. Когда же до него дошло, то его лицо в момент вытянулось от удивления. — Подожди-ка, это оно? Это то самое лекарство? Он достал?

Шохин кивнул, не в силах выдавить ни слова. До сих пор еще в горле стоял ком и не давал ему говорить.

— Ничего себе! Его ведь и в свободной продаже еще не было. Пятьдесят тысяч баксов просили… Вот тебе и товарищ Первый (на сленге так называли охраняемое лицо).

— Да, это не прошлый, — сдавленно пробормотал старший лейтенант. — Не Горбачев, точно не Горбачев.

На их глазах рождалась новая легенда из тех, которая на глазах становится станет частью чего-то гораздо большего. В ведомственной истории конторской девятки уже были легенды о вздорном первом секретаре Хрущеве, который категорически не прислушивался к рекомендациям своей охраны, часто прилюдно отчитывал их за следование инструкциям, мог обозвать, а то и обматерить. Генеральный секретарь Брежнев показал себя, как чрезвычайно рисковый человек, особенно в середине 70-х годов, когда здоровье еще позволяло ходить на охоту, плавать в открытом море, лично водить автомобиль по горному серпантину. Охрана на глазах седела, когда их подопечный на горной дороге выжимал газ до упора и входил в повороты со свистом. Наихудшим образом сотрудникам девятого управления запомнился генеральный секретарь, а позднее и президент СССР Горбачев, относившийся к своим телохранителям с пренебрежением. Любил открыто демонстрировать свое превосходство. Не скрывал, что не видел в сопровождавших его людях подобных себе по уровню интеллекта. Супруга Горбачева, и вовсе, считала охрану за своих собственных слуг, о чем говорила прямо и открыто. Охране особенно запомнился случай, когда перед первым сентября начальник охраны отпустил двух женщин из персонала горбачевской дачи в Фаросе в магазин за канцелярскими товарами. Женщины не успевали детей собрать к школе, поэтому и отпросились на пару часов купить тетрадей. Раиса Максимовна, узнав об этом, тут же устроила жуткий скандал, отчитала начальника охраны и обеих этих женщин, после пожаловалась на него мужу.

— Человечище, — шептал Шохин, плотно прижимая к груди лекарство. В этой небольшой коробке лежали не просто таблетки, а шанс для его дочери жить жизнью здорового счастливого ребенка. — Я все сделаю… Валентин Иванович, я все сделаю, только скажите.

Москва

Кремль

Случившее на заседании Оперативного штаба стало сюрпризом не только для генерала Варенникова, но и для остальных членов ГКЧП. По крайней мере удивились так, словно, и правда, ни о чем до этого часа не подозревали: у Янаева вытянулось лицо, у Пуго взлетели брови ко лбу, Павлов рот открыл. Язов только, как сидел с каменным лицом, так и остался сидеть, словно истукан. Секретчик, он и есть секретчик.

— … Поздравляю, товарищ Варенников, — первым к генералу подошел Янаев, до сих пор еще выглядевший растерянным. — Признаться, не ожидал такого, но поздравляю.

— Поддерживаю, — с другой стороны встал Крючков. Говорил сдержано, но видно, что доволен. — Направление ответственное, много проблем, но, уверен, что вы со всем справитесь.

Вареников кивал в ответ, сдержанно хмурился, все еще «переваривая» случившееся. Должность министра обороны — это не просто огромная ответственность, но и просто невероятные возможности. Теперь в его руках был такой инструмент, о котором еще недавно он мог только мечтать. Главное, правильно применить этот инструмент. Ведь, для одной ситуации нужен медицинский скальпель или нож-разведчика, а для другой ситуации — двухпудовая кувалда.

— Кхе-кхе, — Варенников громко кашлянул, привлекая к себе внимание. Минутное смятение уже прошло, и сейчас он был полностью собран и готов «к бою». — Товарищи, хочу поблагодарить вас за оказанное высокое доверие! Приложу все силы. Дмитрий Тимофеевич, есть у вас несколько минут?

Язов, теперь уже бывший министр обороны, кивнул и махнул рукой в сторону двери. Мол, пройдем в соседний кабинет и там поговорим.

— Удивился? — устало улыбнулся Язов, с кряхтением усаживаясь в кресло. Сейчас было особенно заметно, что он уже далеко не молод. Лицо высохшее, под глазами темные мешки. Ладонью поглаживал колено, похоже, ноющее к непогоде. Если снимет строгий маршальский мундир, то совсем старик.

— Удивился, товарищ маршал, — согласился Варенников, присаживаясь рядом. — Почему я? Вы же со мной часто спорили. Помню, даже анархистом назвали, когда я отдал приказ Альфе взять Ельцина. Почему же тогда я?

Старик тяжело вздохнул.

— Почему, почему — потому, — устало начал он, и тут же грубо закончил. — Они же просрут все. Посмотри хоть на этих, — он кивнул в сторону двери, явно, говоря о других членах ГКЧП. — Они ведь все до сих пор трясутся от страха, хоть и не признаются. Помнишь, Янаева? Его же так трясло в тот день, что он чуть в обморок не брякнулся.

Варенников кивнул. 19 августа, когда Янаев стал исполняющим обязанности президента СССР, и было объявлено о смещении Горбачева, он, и правда, был жутко бледный, все время кусал губы и в добавок руки дрожали.

— Да, что они? Стыдно признаться, я ведь и сам такой же был. Вижу, что так дальше нельзя жить, а что-то сделать не могу — страшно. Раньше никогда такого не было. Если нужно было что-то сделать, всегда вставал и делал. Сейчас же нет.

Он наклонился вперед.

— А ты, не такой, и не такой, как они. По глазам вижу, что совсем другой. Буром попрешь вперед, чтобы своего добиться. Такой человек сейчас и должен стать министром обороны, а может и выше…

Язов смотрел так, словно что-то предлагал. Хотя, кто знает, что могли означать эти слова: просто оговорку или реальное предложение стать во главе Союза.

— Знаешь, Валентин…

Старик первый раз назвал его не «Валентин Иванович», не «генерал», а просто по имени.

— Я ведь только неделю назад думал, что еще вытяну, что еще поработаю, а тут… словно сломался. Понимаешь, мне положили на стол папку с результатами работы Специальной государственной комиссии Совета Министров по военно-промышленным вопросам, что еще по указу Горбачева начала работать. Там такое, что… говорить не хочется.

Махнул рукой в сторону стола, на поверхности которого лежала толстая серая папка. Язов сам ее принес, и до этого не выпускал ее из рук. Подтянул к себе папку, и несколько раз хлопнул по ней.

— Прочитал, и окончательно сломался… Всю жизнь положил на службу, а тут такое… Докладывали, конечно, все докладывали, а я все махал рукой. Думал, все вытянем, выдюжим… Понимаешь, все на красивые картинки смотрел, на смотры, на парады… Все едет, грохочет, гудит и дрожит земля, печатает шаг. Красиво, мощно, а внутри все сгнило, труха.

Губы дрожали, говорил сумбурно, ноВаренникову все было ясно и понятно. Старика достала показуха, красивая ширма, которой привыкли прикрывать проблемы и недостатки.

— Я же не думал, что до такой степени… Понимаешь, не думал… Были же отчеты, резолюции, доклады, где все чёрным по белому написано — войска полностью обеспечены техникой и новейшим вооружением, боеготовность находится на высочайшем уровне. Конечно, были проблемы, недочеты, но чтобы такой вал.

Перевернул первую страницу, показались многочисленные синие штампики «совершенно секретно», «сов. секретно», «особый допуск».

— … Стыдно, по-человечески стыдно. Во что превратились наши вооруженные силы… Стыдно… На бумаге одно, на земле совершенно другое…Приписки, дутые цифры, красивые отчеты и записки, банкеты с медалями и орденами. Вот, вот здесь и здесь.

Язов листал папку, тыкая пальцем то в одно, то в другое место отчета.

— Все сгнило, протухло… Понимаешь, написано, что ежегодно на сельскохозяйственные работы привлекается каждый третий армейский грузовой автомобиль, каждый пятый батальон! Морпехи, вместо повышения боевой подготовки, убирают картошку и свеклу! Ты слышал, что новая техника сначала идет не в армейские части, а на сельхоз работы, а потом уже к нам. Приходит в таком состоянии, что её сразу же отправляют на кап ремонт. Шефская помощь, мать её, труженикам села… В КВН шутить начали. Мол, что будет если СССР вступит в НАТО? А Бундесвер поедет в Подмосковье убирать картошку.

Взял папку и передал её Варенникову со словами:

— Держи, изучай. Теперь тебе с этим работать.

Папку оказалась тяжёлой, увесистой. Даже на вид в ней было под триста — четыреста листов. Варенников перелистнул пару страниц, пробежал взглядом, выхватывая отдельные, просто дичайшие, цифры. Так, в 1990 г. Минобороны для помощи сельскому хозяйству страны выделило 102 тысячи грузовых и специальных автомобилей, направило около 250 тысяч военнослужащих всех родов войск — ракетчики, морфлот, танкисты, морпехи и другие.

— … Вот до чего дело дошло. У нас почти миллион человек из состава вооруженных сил постоянно находится на различных работах на гражданке! Миллион солдат занимается всем, но только не повышением боевой подготовки! А из оставшихся бойцов нужно еще около четверти миллиона солдат найти для работы в колхозах и совхозах! Дополнительно нужно выделить десятки тысяч автомобилей! Что же в итоге остается в боевых частях? 2–3 грузовика на роту⁈ А если война⁈ Мы же боеприпасы не сможем со складов вывезти! Орудия останутся в местах хранения! Опять сорок первый повторится⁈

Генерал Варенников продолжал молча листать документы. Для него, как главнокомандующего сухопутными силами СССР до самого последнего времени, многое из этого не было секретом. Естественно, в многочисленных инспекциях и командировках, в том числе и в Афганистан, он встречался и с приписками, и воровством, и низкой дисциплиной в частях, и со многим другим, о чем было не принято говорить с высоких трибун. Однако сам масштаб и глубина проблем в таком откровенно неприглядном ключе ему открылись впервые.

— Дальше так не может продолжаться, Валентин. Мы так долго обманывали себя, что уже сами во все это поверили.

Слышно было, как Язов скрипнул зубами. Сильно переживал.

— Нужно здесь со всем этим разобраться, порядок навести, наконец. Одних за приписки посадить за решетку, других за воровство поставить к стенке, третьих за отличную работу представить к орденам. Вот такое, Валентин, наследство тебе оставляя.

— Если честно, хреновое наследство, Дмитрий Тимофеевич, — Варенников и не думал скрывать свою реакцию. — Я знал, что в нашем хозяйстве все очень непросто, но чтобы так…

Маршал в очередной раз тяжело вздохнул.

— Ну, значит, будем чистить эти авгиевы конюшни. Только… — генерал Варенников запнулся.

— Что только? — сразу же вскинул голову Язов.

— Только чистить будем, по-моему.

Генерал твердо сжал губы. Пока еще у него не было полноценного плана реформирования советских вооруженных сил. Слишком неожиданным было его назначение на должность министра обороны Советского Союза. Но он прекрасно помнил, как развивались российские вооруженные силы после развала СССР. Именно это послезнание и стало его ориентиром, которого он и решил придерживаться.

— Дмитрий Тимофеевич, я уже сегодня приступлю к разработке подробного плана с привлечением специалистов Генерального штаба, но уже сейчас скажу, что изменения предстоят кардинальные. Обещаю вам, что в самом обозримом будущем советская армия превратится в современные высокобоеспособные вооруженные силы, способные дать эффективный отпор любому существующему, в том числе и перспективному, противнику.

Варенников понимал, что дает очень серьезное обещание, выполнить которое будет не просто сложно, а очень сложно. Советская армия сейчас находилась, как и вся страна, в глубочайшем кризисе, выходить из которого нужно было лишь через тяжелые и болезненные реформы. Почти пятимиллионная армия СССР, имевшая в своем распоряжении десятки тысяч современных танков, бронетранспортеров, самолетов, установок залпового огня, артиллерийских орудий, выглядела невероятно грозным противником и внушала уважением всем потенциальным противникам. На самом же деле боеспособность многих частей и соединений находилась под большим вопросом.

За последние годы по советским вооруженным силам было нанесено несколько очень болезненных ударов, еще более ухудшивших их состояние. Первый удар нанес Горбачев со своими половинчатыми реформами армии, второй удар — вывод войск из стран бывшего социалистического лагеря. Третьим ударом стал завершение афганской кампании. Были и другие удары, связанные с масштабным экономическим, социальным и идеологическим кризисом в стране.

Некогда монолитная, сцементированная единой идеологией, армия на глазах превращалась в аморфное объединение огромного числа соединений, разбросанных по всей территории Союза. Армия, созданная для войны и во имя войны, теперь занималась всем чем угодно, кроме войны. Солдаты собирали урожай, строили дороги и дома, красили заборы, работали на кухне. Измотанные безденежьем и бытовой неустроенностью, офицеры забывали про военную подготовку своих бойцов и занимались поиском денег.

— … Советская армия станет армией профессионалов, базирующейся на многомиллионном мобилизационном резерве. Мы лишим армию несвойственных ей гражданских функций, сосредоточимся только на военной подготовке и оттачивании профессионального мастерства. Кардинально пересмотрим военную стратегию, прекратив плодить бесполезных псевдосоюзников, и без всякой пользы тратить миллионы полновесных рублей.

— Лихо запрягаешь, Валентин Иванович, — покачал головой маршал. — На профессиональную армию глядишь, как на западе? На манер французского иностранного легиона…

Варенников кивнул.

— Не вижу ничего плохого в такой структуре, как иностранный легион. Афган показал, что эффективно с минимумом потерь могут воевать только опытные профессионалы, а не солдаты-срочники. Разве не так? Так, Дмитрий Тимофеевич. Будет именно так.

Глава 3 Новый Красный поворот * * *

Военная реформа в СССР, которую позже американские советологи назовут Новый красный поворот, началась не с громких заявлений с высоких трибун о том, что Родина в опасности, что враг наступает, что армия слаба, как никогда. Подготовительная работа проходила тихо и незаметно в кабинетах генерального штаба, где готовился новый проект советской военной доктрины. На бумаги фиксировались не столько современные реалии военно-политической обстановки, но и потенциальные перспективы будущих изменений, как оказалось, пока известные лишь одному человеку.

— … К сожалению, в соответствии настоящей военной доктриной Советский Союз готовится к участию к прошедшей войне — выступал генерал Варенников перед специальной группой аналитиков генерального штаба, которой и было поручено в ускоренном порядке подготовить новый вариант военной доктрины. На таких встречах новый министр обороны высказывал те ориентиры развития военного дела, которые сейчас еще были в новинку и многими воспринимались в качестве откровений. — Именно так было при Николае I, который вместе со своими генералами готовился к новой «войне с Наполеоном» на территории Австрии и Пруссии, и на военных учениях «разыгрывали» события 1805 года. В реальности же угроза «пришла» с юга — морские державы — Франция и Великобритания — ударили в Крыму. Подобная ситуация повторилась в 1939 году в Финскую войну и в 1941 г. в начальный период Великой Отечественной войны. Сегодня перед нами встала та же самая проблема — подготовка не к войне прошлого, а к войне будущего.

Реализация горбачевского «Нового курса» ставила на передний план задачу «предотвращения войны». Если в военной доктрине 70-х годов в период военной агрессии против Советского Союза предусматривались военные действия за пределами страны, то в доктрине горбачевского периода это категорически отрицалось. Еще более «диким» с военной точки зрения было взятое на себя в одностороннем порядке обязательство не начинать полномасштабные военные действия в случае военной агрессии против СССР в течение определенного времени. Предполагалось, что за это время должны пройти некие «минные переговоры», и только по их неудовлетворительным итогам можно было дать отпор врагу. Получается, враг наносит удар по советским военным базами, города, а военное командование Советского Союза ждет, пока пройдут переговоры.

— … Что это такое? Как такое могло оказаться в основополагающем военном документе страны? В чем причина? Откровенный непрофессионализм, глупость, вредительства или предательство? — Варенников и не думал смягчать тон, бросая эти обвинения. Ведь, перед ним сейчас сидели и те, кто приложил руку к разработке этих, мягко говоря, странных положений. — В свое время мы обязательно вернемся к ответственности каждого, но сейчас необходимо двигаться дальше. Итак, пацифизм и неприятие войны, как способа разрешения конфликта, не может лежать в основе новой военной доктрины. Горбачев ошибся, провозгласив наступление эпохи всеобщего мира и согласия между державами. Уверен, что нас ждет период международной нестабильности, масштабного применения силы при решении международных конфликтов, к чему нужно готовиться со всей серьезностью. И первым шагом в указанном направлении станет отказ от обязательства не применять первым ядерное оружие…

В обновленной доктрине говорилось о постепенном изменении характера военных действий, когда наряду с традиционными военными конфликтами все чаще будут происходить и конфликты нового типа, так называемые гибридные войны, то есть скоординированное использование на поле боя военных и невоенных средств. Обоснование понятия «гибридная война» произвело на многих военных специалистов генерального штаба такое большое впечатление, что вскоре в министерстве эти положения называли не иначе как доктриной Варенникова.

— … С совершенствованием технологий, как военного, а также гражданского назначения, будет меняться правила и характер войн. То, что ее вчера казалось невозможным или трудноосуществимым, сегодня или завтра станет совершенно обыденным. Поэтому необходимо уже сейчас в развитии вооруженных сил закладывать такие ориентиры, которые позволят подготовить армию, государство и общество к конфликтам нового типа. Причем такого рода конфликты — это не дело далекого будущего. Уже сейчас Советский Союз в полной мере испытывает на себе воздействие таких средств и методов, которые грозят наступлением крайне негативных последствий. Я говорю о зарубежном финансировании наших некоторых книжных издательств, общественных организаций, политических партий, особенно в национальных регионах Советского Союза. Дело доходит до того, что зарубежные фонды, основанные на деньги сбежавших от возмездия нацистских преступников, финансируют печать учебников по истории для советских школ в ряде наших областей. Они напечатаны на высококачественной бумаге, с красочными иллюстрациями, но с совершенно искаженным содержанием советской истории. Дальше мы столкнемся с усилением информационных компаний, направленных на дестабилизацию общества, на подрыв легитимности существующего строя, на искажение истории и т.д. И все это часть военного конфликта нового типа, в частности использование средств государственной власти ниже военного порога.

Большое внимание в доктрине по настоятельному требованию Варенникова было уделено таким новейшим технологиям, как беспилотные комплексы воздушного, морского и наземного воздействия. Обосновывалась потребность в развитии наступательных и оборонительных средств воздействия, построенных на беспилотных технологиях.

— … Не нужно делать столь скептическое выражение лица, товарищи. Нет никакого сомнения, что мы стоим на пороге качественно нового этапа в развитии беспилотных технологий. Уже сейчас такие наши беспилотные авиационные комплексы, как Ту-141 «Стриж» и Ту-143 «Рейс», выглядят откровенными динозаврами на фоне американского Pioneer RQ-2А, и перспективного Predator. Они отстают от американских аналогов по незаметности для радаров, по устойчивости к электромагнитному воздействию, и по целому ряду других параметров. Наметилась устойчивая тенденция к удешевления беспилотных аппаратов, повышению их ударной мощи и универсализации. Не пройдет и двух десятилетий и на поле боя будут господствовать не танки и вертолеты, а смертоносные дроны самых разных модификаций — разведывательные, ударные, морские, самолётного и вертолётного типа. Всеобщая миниатюризация, дальнейшее развитие технических средств поражения сделают их господство преобладающим. Без всякого преувеличения боец не сможет поднять головы без боязни своего обнаружения и последующего поражения. Вот к какой войне нам нужно готовится, товарищи.

Естественно, в доктрине излагалась самая общая концепция применения подобных средств в условиях боя. Непосредственные детали, особенности применения и разработки должны раскрываться в конкретных военных документах низшего порядка — концепциях, планах, инструкциях, методичка, разработка которых предполагалась в более позднее время.

— … Ещё раз подчеркиваю, что изложенное сейчас не мои личные вольные измышления, а результат анализа перспектив развития технологий прежде всего военного назначения. Для подготовки концепции, а в дальнейшем и программы, развития беспилотных комплексов в генеральном штабе с привлечением специалистов профильных ведомств будет в самое ближайшее время создана специальная комиссия. Председателем Комиссии и ответственным за данное направление в целом назначается присутствующий здесь полковник Герасимов. Товарищ полковник, прошу вас задержаться после заседания. Получите инструкции…

КНДР, Пхеньян

Кымсусанский дворец, резиденция Ким Ир Сена

Рабочий кабинет президента Корейской Народно-Демократической республики Ким Ир Сена находился на предпоследнем этаже резиденции, представляя собой внушительных размеров залу. Исполинское помещение было залито ярким солнечным светом, окна в пол еще больше расширяли границы.

Отец и сыном, президент КНДР Ким Ир Сен и верховный главнокомандующий Корейской армией Ким Чен Ир, олицетворявшие всю полноту власти в стране, уже довольно долго стояли у окна и молчали. Со стороны могло показаться, что оба вождя корейского народа застыли в восхищении, любуясь невероятными видами роскошного парка далеко внизу. Однако, удивительные красоты паркового ансамбля волновали и сейчас в самую последнюю очередь.

— … Отец, что это может означать? Они же бросили нас. Ты же сам говорил, что СССР отказался от нас, — Ким Чен Ир поджал губы, с недоумением смотря на отца. — Чего же нам ждать теперь?

Ким Ир Сен ничего не ответил, продолжая задумчиво всматриваться вдаль. Честно говоря, и для него происходящее оставалось загадкой со многими неизвестными. Дело было в том, что вчера из Москвы по дипломатическим каналам неожиданно пришел срочный запрос на организацию переговоров, цель которых будет озвучена после прибытия делегации. Здесь все было странным — и необычная срочность запроса, и особая секретность.

— Чтобы это не означало, но оно происходит, как нельзя вовремя для нас.

Сын понимающе кивнул. Действительно, поддержка большого северного соседа именно сейчас для КНДР значила особенно много. Если на внешнеполитической арене страна добилась впечатляющих успехов — КНДР приняли в ООН, с южным соседом был заключен договор о сотрудничестве, то внутренняя обстановка напоминала катастрофу. Всего лишь год назад после тяжелой зимы и засушливой весны в стране разразился сильный голод, унесший только по самым скромным подсчетам более сотни тысяч жизней. В южных провинциях, где неурожай был особенно сильным, люди умирали целыми селениями, фиксировались многочисленные случаи людоедства. Помимо продовольствия страна испытывала большую потребность в горючем, импорт которого из СССР за последние несколько лет упал более чем в двадцать раз. Последнее поставило страну на грань транспортной катастрофы.

Свертывание советско-корейского сотрудничества, наметившееся с приходом к власти Горбачева, сильно ударило по корейской промышленности, особенно машиностроению и станкостроению. Застопорилось строительство первой корейской атомной станции, к настоящему моменту готовой уже более чем на девяносто процентов. Практически полностью прекратилось военно-техническое сотрудничество, что существенно замедлило производство военной техники и боеприпасов, разработку новых видов боеприпасов.

Прекращение плотного сотрудничества с Советским Союзом имело еще одно крайне неприятное последствие для Северной Кореи, и особенно для выживания ее политического режима. Внешнеполитическое положение КНДР несмотря на внешние достижения — нормализация отношений с международными организациями, сотрудничество с западными странами, оставалось довольно шатким. Южная Корея, являющаяся идеологическим противником и полноценным претендентом на роль объединителя двух Корей, по-прежнему пользовалась покровительством США. Продолжалась накачка Республики Корея новейшим вооружением, не прекращалось военно-техническое сотрудничество, развивались союзнические отношения. Сосед с юго-востока — Китай не прекращал смотреть на КНДР, как на своего потенциального вассала. После прихода к власти Горбачева этот курс на вассальные подчиненные отношения стал еще более выражен и ярко проявлялся в дипломатическом общении двух стран. По этой причине возобновление сотрудничества с Советским Союзом для Северной Кореи было жизненно необходимо, о чем сейчас и думали оба Кима — отец и сын.

— … Если новая власть в Москве решила сменить курс, то тогда все может измениться, — размышлял Ким Ир Сен, продолжая стоять у окна. Он даже не думал поворачиваться к сыну, прекрасно зная, что тот стоит рядом и все внимательно слушает. — Думаю, совсем скоро мы все узнаем… А что ты сам думаешь?

Ким-старший, наконец повернулся к сыну, и прищурился. Сейчас они разговаривали не как отец с сыном, а как два руководителя — один, уже отдающий свою власть, а другой, ее берущий.

— Уверен, что ты, как и всегда, прав, отец. После смещения Горбачева, они постепенно возвращаются туда, откуда ушли. Сейчас мы нужны им также, как и они нам. Китайский дракон слишком большой и сильный, и уже показывает свои клыки. Других естественных союзников на востоке кроме нас у них просто нет.

Ким Ир Сен довольно кивал. Рассуждения сына полностью совпадали с его собственными рассуждениями, а это означало, что судьба Кореи после его ухода окажется в нужных руках.

— … Ты видел состав делегации? — Ким-старший показал на листок, лежавший на столе. Даже на первый взгляд список из фамилий и должностей был более чем внушительный — примерно два десятка персон. С таким дипломатическим десантом просто поговорить никто не приезжает. Значит, разговор будет большим и сложным. — Там семь союзных министров — авиационной промышленности, автомобильного и сельскохозяйственного машиностроения, атомной энергетики, высшего образования, геологии, металлургии, сельского хозяйства и медицинской промышленности. А еще военные…

Примерно половина из персон, заявленных в составе делегации, были военными людьми — генералы и адмиралы почти всех родов войск — сухопутных войск, авиации, военно-морского флота.

— Ты понимаешь, что это может означать?

У Ким Чен Ира понимаем загорелись глаза. Здесь не нужно было быть мудрецом, чтобы увидеть вырисовывающуюся перспективу. Похоже, Советский Союз не просто возвращался к прежним отношениям, но и хотел перевести их на совершенно новый уровень.

— Это очень похоже на полноценный договор…

— Да, полноценный договор, вплоть об оказании военной помощи в случае нападения третьей державы. Если это так, то можно будет, вообще, забыть про США, и жить без оглядки на войну.

— А если они попросят слишком многого? Если мы сами себе вешаем на шее новое ярмо?

Оба вновь задумались. Вопрос был далеко не праздным, а идущим от самой жизни. Все знали, что Советский Союз во внешних сношениях редко руководствовался экономической выгодой, но всегда преследовал выгоду политическую и идеологическую. И кто знает, что советские дипломаты запросят в этот раз?

— Нет, мы не бедные родственники, и нам тоже есть что предложить для равноправного договора! — резко мотнул головой Ким-старший.

Предложения советской делегации, с которыми дипломаты прибыли в Пхеньян, действительно, оказались всеобъемлющими, и без преувеличения, касались сотрудничества в большинстве сфер народного хозяйства, военного строительства, межгосударственной торговли, обмена научно-технической информацией и обучения студентов в ведущих вузах двух стран. Это напоминало взаимоотношения двух давних союзников, между которыми давно не осталось никаких разногласий.

— … Товарищ Президент, позвольте передать вам самые искренние пожелания крепкого здоровья и процветания корейскому народу! — глава делегации генерал Варенников обратился к президенту КНДР Ким Чен Иру. — Сегодня мы с вами начинаем новый этап в сотрудничестве наших стран, скрепленный многолетней историей добрососедства и взаимного уважения. Советский Союз помнит героическую борьбу корейского народа за свою независимость сначала против японских милитаристов, а потом и против американских империалистов. Советские и корейские бойцы доблестно сражались плечом к плечу против иностранных захватчиков, вместе по-братски деля все тяготы воинских испытаний. После тяжелейших испытаний японской и американской оккупации советский и корейский народ вместе поднимали сельское хозяйство, строили промышленные предприятия, восстанавливали города. Эта дружба, проверенная временем и тяжёлыми невзгодами, с годами не меркнет и становится лишь крепче и крепче. И вот настал час закрепить наши братские связи полноценным договора о дружбе и сотрудничестве, о военной помощи и защите…

Советский Союз оказался на удивление щедр в своих предложениях и невероятно скромен в своих запросах. СССР не просто предлагал сотрудничество в расплывчатых и ничего не обязывающий формулировках, за которыми обычно стояли множество самых разных оговорок и препятствий. Проработанные Советская делегация привезла с собой полноценные предложения по сотрудничеству в конкретных сферах. Это были в высшей степени проработанные экономические и социальные проекты. Например, один из военных проектов предусматривал совместное строительство глубоководной военной базы, способной принимать военные надводные и подводные суда всех классов. Другой проект касался строительства предприятий тяжелой и легкой промышленности. В других документах говорилось о совместном развитии атомных технологий в сфере мирного атома, в частности, завершении строительства первой на Корейском полуострове атомной электростанции. Последняя позволяла решить большую часть энергетических проблем страны на несколько десятилетий вперед.

— … Несомненно, наше сотрудничество касается и военного компонента. Мы на безвозмездной основе передаем братскому корейскому народу целый ряд военных технологий, которые ещё больше укрепит обороноспособность корейского государства…

Взамен Советский Союз просил права безвозмездной аренды на территорию будущей военно-морской базы, концессионные права на разработку металлов платиновой группы (родий, иридия, палладий, осмия) и урановых руд. По отдельному договору КНДР принимало участие в реализации масштабных инфраструктурных проектов на территории Сибири и Дальнего Востока. Оговаривалось привлечение на строительство многополосных шоссейных и железных дорог, электростанций, газопроводов по малоосвоенным территория СССР более шестисот — семисот тысяч корейских рабочих в первые два года действия договора, и около миллиона в последующие годы.

Глава 4 Что-то меняется… * * *

Москва

Авиационный научно-технический комплекс имени А. Н. Туполева

В кабинете Алексея Туполева, главного конструктора одного из крупнейших советских авиастроительных предприятий, было не просто жарко, а душно. Хозяин кабинета вдобавок сидел в костюме из плотной шерстяной ткани. Под пиджаком — плотная серая водолазка. В военной Москве ребенком сильно намерзся, когда долгими зимними вечерами сильно вымерзала квартира, и приходилось надевать на себя всю одежду, которая только была в доме. С тех пор он и был откровенным мерзляком.

— Андреич, ты бы хоть форточку чуть приоткрыл, дышать же нечем, — пробурчал Валентин Климов, заместитель и его близкий товарищ Туполева. То и дело вытирал носовым платком пот со лба, умоляюще смотря в сторону форточки.

— Нет, потерпишь, — отрезал Туполев, двигая в сторону зама плотную стопку листов с заметными красными штемпелями «сов. секретно». Рядом на столе лежал характерный конверт из тех, что отправляют специальной фельдъегерской почтой. — Вот, ознакомься, лучше. Час назад пришло. Теперь не знаю, радоваться или плакать.

Недоуменно вытянув лицо, Климов взял стопку листов и начал их изучать. Туполев тем временем прохаживался по кабинету и задумчиво разглядывал многочисленные модели знаменитых на весь мир самолетов, стоявших на полке. Вот застыл в полете двухдвигательный пикирующий бомбардировщик, активно применявшийся на Курской Дуге, при штурме Кенигсберга и Берлина. Гроза пехоты, танков, способный вывалить на голову врага около трех тонн взрывчатке. В самом центре полки стоял белоснежный красавец Ту-160 крупнейший в мире сверхзвуковой стратегический бомбардировщик с изменяемой геометрией крыла. Настоящий гигант, размах крыльев которого достигает половины футбольного поля, а высота равняется трехэтажному дому.

Алексей Туполев всегда так делал, когда перед ним возникала непонятная ситуация — подходил к полке с макетами самолетов, и долго рассматривал их Друзья, знавшие об этой то ли привычке, то ли традиции, не раз шутили, что Андрей, словно языческий шаман, советуется с самолетами. Глупость, конечно, но ему, и правда, после такого действа почему-то становилось спокойнее, яснее. Вот и сейчас внутреннее беспокойство испарилось, оставив после себя лишь бодрость и острое любопытство.

— Это то, что я думаю, Андреич? Это госзаказ, да? — с дрожью в голосе спрашивал Климов. — Неужели, до них там дошло, что нам никак нельзя на голодный паек, что нельзя за копейки строить самолеты. Здесь же твердое финансирование.

Похоже, его заместитель все никак не мог поверить, что после стольких лет перестроечного безденежья политическое руководство страны, наконец, прозрело, перестало экономить на авиастроительной отрасли, и поставило перед ними серьезную задачу.

— Ведь это техническое задание, так?

Туполев кивнул. В этой внушительной стопке листов, действительно, было техническое задание на разработку изделия, которого физически еще не существовало, не могло существовать, но которое требовалось создать. Это противоречие и было причиной полной растерянности Туполева. Его конструкторскому бюро поручалось разработать целую линейку беспилотных летательных аппаратов, среди которых были, как подобные уже производящимся аппаратам, так и прежде не существовавшие.

— Ты дошел до характеристик? — спросил Туполев, повернувшись к, зарывшемуся в бумаги, заму. — Ты понимаешь, что это такое?

Тот заторможенно кивнул, явно, находясь в замешательстве. Значит, точно дошел до того самого места.

— Что это такое «управление дистанционно-пилотируемых летательным аппаратам с помощью устройств виртуальной реальности? 'Прием видеоизображения по дополнительному радиоканалу в режиме реального времени» — это понятно, но в режиме виртуальной реальности. «Предусмотреть создание видеоочков, видеошлемов с эффектом погружения в реальность для повышения эффективности управления беспилотным летательным аппаратом», что это такое? — с откровенным удивлением спрашивал Туполев, читая вслух отдельные выдержки из документа. — А как тебе это — «бортовой модуль искусственного интеллекта для обработки полетных данных в режиме реального времени»? Мы, что Рея Бредбери или Айзека Азимова читаем⁈

Климов медленно поднялся со стула и то же стал выхаживать по кабинету. Туполевская привычка обдумывать проблемы на ходу перешла и к нему.

— Андреич, а знаешь, что самое странное во всем этом? — тон в голосе у заместителя генерального конструктора был такой, что Туполев тут же вскинул голову. — Сколько себя помню, военные всегда в техническом задании на все наши изделия описывали технические характеристики своих вероятных противников. Понимаешь, к чему я клоню?

Хозяин кабинета осторожно кивнул, меняясь в лице. Получается, то, что он считал фантастикой, уже кем-то и где-то воплощено в жизнь. Только как? Такого же просто не могло было быть! Об этом давно уже кто-то бы написал! Это все равно хоть как-то просочилось бы в прессу!

— Ты думаешь, что где-то уже что-то подобное летает?

Климов нахмурился, давая понять, что у него в этом нет никаких сомнений.

— Но этого же не может быть. Ты понимаешь это? Таких технологий просто не существует. Как не скрывай это, все равно хоть что-то стало бы известно. Кто-нибудь напечатал бы новость, выступил на конференции с результатами исследований. Все просто физически нельзя засекретить… Управление по телеметрии — да, зашифрованный радиоканал — да, но остальное — однозначно, нет! — никак не мог успокоиться Туполев. — Понимаешь, нет, тысячу раз нет!

Его заместитель развел руками. Мол, такого не может быть, но оно точно есть.

— Да, Андреич, да, не может быть, но все же… Там наверху, — Климов выразительно ткнул пальцем в побеленный потолок, недвусмысленно показывая кого они имели ввиду под выражением «там наверху». — Никогда ничего не придумывают. Они берут характеристики западных изделий, увеличивают их эффективность на двадцать — тридцать процентов, и передают нам. Ты забыл, как было с дальним бомбардировщиком, а потом с шаттлом? Особенно с шаттлом? Они же поставили задачу построить точно такой же шаттл, но с многократно улучшенными характеристиками. Уверен, что здесь все обстоит ровно таким же образом. Ни капли не сомневаюсь!

— Тогда кто это уже сделал? — Туполев прикусил губу и снова стал мерить кабинет шагами. Но в какой-то момент резко остановился прямо напротив грифельной доски, схватил мел и начал судорожно писать, комментируя это вслух. — Беспилотный летательный аппарат… Значит, характеристики… Тактического, оперативно-тактического, стратегического действия… Проклятье, может еще чтобы в космосе летал, так?

Его рука с мелом летала по грифельной доске, оставляя за собой длинные ряды цифр, терминов. На пол щедро сыпался белесая пыль, на которой четко отпечатывались следы ботинок. Его заместитель тем временем рассуждал вслух:

— Честно говоря, я бы подумал на Израиль. Насколько я знаю, евреи в последнее время довольно далеко продвинулись вперед. Начинали с неказистых Скаутов и Мастифов из стекловолокна, а сейчас настоящих монстров штампуют. Хотя и США могли бы. Их Пионеры (AAI RQ-2 Pioneer) и Поинтеры (AeroVironment FQM-151 Pointer) очень даже неплохо себя показали.

Рука Туполева с зажатым в ней мелом дернулась и застыла, так и не дописав очередную формулу на доске. Похоже, размышления Климова навели его на какую-то важную мысль.

— Нет, Валентин, не похоже. Израильские и американские изделия весьма и весьма эффективны, что показало время, но… — Туполев на некоторое время замолчал, подбирая слова, чтобы точнее сформулировать мысль. — Но все это продукт сегодняшних технологий. Понимаешь, в этих же бумажках прописана совсем другая реальность — реальность будущего. Судя по контексту, все это писал тот, для которого беспилотные технологии не технологический верх, а совершеннейшая обыденность. Вот ты читал про беспилотные аппараты двойного назначения? Здесь говориться о возможности их использования в сельском хозяйстве, в геологоразведке, при исследованиях морского дна, ближнего и дальнего космоса. Валентин, ты слышишь — ближнего и дальнего космоса⁈ Где и когда ты еще про такое слышал? Я бы с большим удовольствием побеседовал с тем, кто приложил руку к написанию этого технического задания.

— Я бы то же…

В этот момент в дверь громко, уверенно постучали, заставив погруженных в беседу конструкторов вздрогнуть. Так не стучали коллеги или случайные люди. Такой стук обычно претворял приход кого-то с большими погонами или особым удостоверением сотрудника Комитета государственной безопасности.

— Разрешите, Алексей Андреевич? — дверь резко распахнулась и в кабинет вошел плотный мужчина в сером костюме. Первое ощущение — в помещение вошло что-то большое, опасное, что ощущалось буквально на физическом уровне. Сомнений не было, к ним пришел гость из КГБ. — Комитет государственной безопасности, капитан Земков Георгий Михайлович. Вижу, вы уже изучаете этот документ. Вот по поводу его я и прибыл. Буду курировать вашу работу по разработке специзделий от Комитета государственной безопасности, от Министерства обороны куратор сейчас прибудет. Вот, прошу ознакомиться с моими документами.

Передал в руки Туполева несколько листов с внушительными печатями и подписями, подтверждающими самые широкие полномочия «товарища из органов».

— С сегодняшнего дня на предприятии вводится особый режим работ. Будут осуществлены мероприятия по укреплению периметра охраны, установлены дополнительные видеокамеры, датчики. Расширим штат охраны за счет военных и наших специалистов. Обновим подписки о неразглашении. Надеюсь на ваше полное содействие, товарищи. Необходимо, чтобы коллектив конструкторского бюро четко и понятно осознал новые правила…

Вашингтон, Белый Дом

Овальный кабинет

Сегодняшнее собрание в Овальном кабинете было не предусмотрено расписанием встреч президента Буша. Об экстренном характере встречи говорил и состав приглашенных персон, редко собиравшихся в таком составе. В кабинете присутствовали госсекретарь Джеймс Бейкер, вице-президент Ден Куэл, директор ЦРУ Роберт Гейтс и спешно прибывший в Белый Дом генеральный секретарь НАТО Манфред Вёрнер.

— Джим, эти чертовы комми с ума сошли? Они выпили слишком много своей Vodka? — президент Буш с диким удивлением на лице тряс черной папкой перед лицом госсекретаря. Да с такой силой тряс, что Бейкер с испугу сделал шаг назад. — Это что еще за требования? Все же уже решено! Как, черт побери, можно это отыграть назад?

— Господин президент, я удивлен не меньше вашего, — развел руками Бейкер. — Такого просто не должно было быть. Тогда на Мальте Горбачев от всего отказался. Мы окончательно обо всем договорились: они полностью уходят из Германии, из Восточной Европы. А эти… эти, похоже, хотят вернуть…

От стены отошел вице-президент Куэл, который пришел позже всех и был еще не в курсе последних новостей. Он едва не пожирал глазами папку в руках президента.

— Господин президент, что, собственно, произошло?

— Что? Куэл, ты мой вице-президент, и это я должен у тебя спрашивать, что произошло за океаном. Проклятье, как хочется кофе! Где мой кофе, в конце концов? Мне, что это сделать самому?

В этот момент дверь приоткрылась и в Овальный кабинет вошла рыжеволосая женщина в строгом костюме с подносом, где стояла чашка кофе. Президент Буш схватил чашку и с наслаждением сделал глоток.

— Джим, — он кивнул госсекретарю. — Расскажи ему, пока я пью.

Бейкер кивнул и, взяв вице-президента за плечо, прошел с ним к окну.

— Вот какая ситуация случилась. Вчера примерно с 8 утра по местному времени и до 12 часов по полудню руководителям некоторых восточноевропейских стран пришло официальное письмо довольно любопытного содержания, — начал рассказывать госсекретарь, показывая на папку на президентском столе. — Советский Союз потребовал от руководства Чехословакии, Румынии, Болгарии, Венгрии, Польши и ФРГ в течение недели незамедлительно выплатить в твердой валюте стоимость всех материальных активов, находившихся в собственности СССР на момент 1 января 1991 года. Ты понимаешь, на какую сумму они претендуют?

Вице-президент Куэл неплохо считал, поэтому сразу сообразил, и чуть не задохнулся от полученной суммы.

— Вот-вот, получается просто астрономическая сумма, — кивнул Бейкер. — Это десятки, если не сотни военных городков со всей инфраструктурой. Это десятки тысячи тонн боеприпасов, тысячи единиц военной и специализированной техники, в том числе самой современной. Это автомобильные и железнодорожные мосты, дороги, тоннели. Руководство ФРГ они обязали оплатить вывод советских войск с территории бывшей ГДР. Причем в письме поставили такую сумму, словно каждый чертов комми полетел в свою Москву бизнес-классом и весь полет пил шампанское и ел черную икру ложками. Это вышло около двух бюджетов страны. Но и это еще не все…

У Коуэла удивленно взлетели брови. Аппетитам Советского Союза можно было только позавидовать.

— Я даже боюсь подумать, что они еще могли попросить.

— Советы потребовали от руководства этих стран твердых, зафиксированных на бумаге, гарантий не участия в военно-политических союзах, деятельность которых направлена против Советского Союза.

Вице-президент, имевший довольно растерянный вид, хотел еще что-то спросить, но его прервали. Президент Буш к этому времени уже допил кофе и «рвался в бой».

— Джим, за этими бумагами, вообще, есть что-то? Что говорит юридическая служба? — он повернулся к госсекретарю. — Нельзя же взять и просто так потребовать такие деньги! Комми же не дураки и должны это понимать.

Бейкер ответил не сразу. Несколько минут он задумчиво разглядывал президентский стол, словно на нем находились ответы на все эти вопросы.

— Сэр, насколько я понимаю, юридические основания все же есть. Земля под советскими военными объектами в этих странах официально находилась в бессрочной аренде, а вот все постройки на ней юридически принадлежали Москве. Когда Советы уходили оттуда, то все было оставлено, и базами стали пользоваться местные, то есть они фактически стали пользоваться чужим имуществом без какой-либо компенсации. В первом приближении все выглядит именно так, но лучше это вопрос изучить как следует. В международном праве есть множество нюансов, которые могут иметь свои особенности.

— Значит, ты думаешь, что у Советов есть все шансы взыскать эти суммы? — недовольно спросил президент.

— Вероятность такая есть, сэр, — кивнул Бейкер. — Если нанять опытную юридическую службу в сопровождении процесса, то шансы на успех весьма и весьма велики.

После этого в Овальном кабинете стало тихо. Похоже, услышанное никому из здесь присутствующих не понравилось. К этому времени все заинтересованные лица согласились, что Советский Союз добровольно уходит из Восточной Европы, и оставляет странам бывшего социалистического лагеря гигантские материальные активы в виде разнообразной военной инфраструктуры, военной техники, боеприпасов, амуниции. Запад полностью устраивал развал социалистического лагеря, и особенно ослабление СССР. Сейчас же получалось, что Советы не хотели уходить из своего подбрюшья просто так, а хотели получить за это очень серьезную компенсацию. И это никому не понравилось.

— Это же откровенная наглость! — Буш с силой хлопнул папкой по столу. — Эти парни совсем не хотят играть по нашим правилам. Мы договорились, что они уйдут в свои леса и будут сидеть там. И назад больше дороги нет. Слышите? Нет назад дороги!

— Сэр? — вдруг подал голос директор ЦРУ, до этого скромно стоявший у стены и молча наблюдавший за остальными. — Может быть следует решить эту проблемы старыми способами?

Все тут же повернулись в его сторону. Президент то же развернулся и уставился на Гейтса.

— Пока у власти в СССР был Горбачев, все было хорошо. Как только его сместили и в Кремле появились военные, все изменились. Может следует…

Директор ЦРУ смотрел на Буша совершенно скучающим взглядом, словно рассказывал о погоде, а не как не о планируемом покушении на руководителей крупнейшего государства мира.

— Сейчас это возможно сделать? — прищурился Буш.

— Думаю, мы можем все организоваться, как следует, — после едва заметной заминки кивнул Гейтс. — Нужно лишь дать команду.

— Команду, значит, нужно дать? — переспросил Буш. — Хорошо. Только…

Президент сделал короткую паузу, после которой сразу же продолжил:

— Только я жду тонкой игры Гейтс. Мясников мне и без тебя хватает. В министерстве обороны много бравых парней, готовых хоть сейчас развязать маленькую войну. От ЦРУ же я хочу красивой игры. Понимаешь, о чем я говорю?

Директор ЦРУ с готовностью кивнул. Мол, он понял и все сделает в лучшем виде.

Глава 5 Тучи сгущаются * * *

Кто сказал, что для международной экономики, и для экономики, вообще, важен мир на земле? Кто сказал, что человечеству важен и нужен мир? Кто веками вдалбливал эту глупость в умы людей, писал тонны и километры «умных» папирусов, свитков и книг, читал пафосные лекции, громогласно выступал с «высоких» трибун важных мировых площадок? Кто? Философы давно сгинувших цивилизаций? Моралисты, так любящие поучать людей, но сами ни дня ни жившие по своим же правилам? Восторженные юноши и девушки с горящими глазами, с радостью готовые убивать стариков, женщин и детей во имя мира на всей планете? Давайте не будем обманывать себя и других — ни черта мир не нужен, потому что это застой, болото, тупик.

С видом Homo sapiens так сложилось, что для развития, для совершенствования, в конце концов, ему нужна перманентная война, борьба или конфликт. Для эволюции человеку постоянно, каждодневно нужно с кем-то или с чем-то бороться — с собой, со своими болезнями и слабостями, с силами природы, с себе подобными, и т.д. Это закон природы, закон жизни, по которому человечество существовало (и довольно успешно, если оно к сегодняшнему дню не уничтожило само себя) тысячи и тысячи лет.

Сказка про мир, про гармонию с самим собой и себе подобными, про нирвану, как конец пути и достижение полного самодостаточного абсолюта, была придумана для простого, обычного человека. Это просто морковка на веревочке перед мордой глупого ослика, которую «повесили» много веков назад перед людьми, чтобы держать их в узде простых правил. Установление морального императива — комплекс правил, который действует сам по себе и влияет на каждого из нас — гениальное изобретение, рядом с которым меркнут любые материальные изобретения человечества. Ни «открытия» огня, ни приручение диких животных, ни появление земледелия или изобретение колеса не сравнится с этим внутренним ярмом, которое человечество само на себя одело.

Именно так всегда «рассуждали» сильные мира сего, элита, оказавшаяся на самой вершине властной пирамиды. Вожди, короли, императоры, президенты, султаны и махараджи во все времена считали себя особой кастой, которая живет по правилам, недоступным для остальных людей, «простых смертных». Перефразируя известную фразу — друзьям — всё, врагам — закон, можно сказать, что своим всё, а народу закон и мораль.

Элита, независимо от того, какого цвета у них кожа, на каком языке они говорят, на каком континенте она живет, презирает мир, как состояние общества. Мир для них — это стагнация, отсутствие развития. Войны или разнородные конфликты, в свою очередь, это прекрасный инструмент для развития науки, технологий, для извлечения огромных прибылей, для повышения управляемости обществом и государством. Война дает ответы почти на всех их вопросы. Прогресс, движение вперед — к еще большей власти, к еще большему богатству — через конфликт, через противоречия — вот их идол и бог, которому они истово молятся и приносят многомиллионные людские жертвы.

У этих людей другая правда, другая мораль, которую современные философы определяют как пост-нравственность, то есть приходящая после, выходящая за рамки. Ницше называл их сверхлюдьми, считая, особой кастой человеческих существ, которые определяют развитие человеческого общества, которым все дозволено. Когда-то давно к таким людям относил себя и один несостоявшийся венский художник по имени Адольф. Сегодня сверхлюдьми мнят себя и его наследники на Западе, называющими свой сытый мирок уютным цветущим садом, а мир за его пределами дикими джунглями.

Самое страшное в этих людях не то, что они считают себя существами высшего порядка, а остальных жалким быдлом, рабским стадом, а совершенно другое — их отточенная за долгие десятилетия мимикрия. При свете софитов, у микрофонов репортеров и на трибунах собраний они с надрывом говорят о справедливости, о единых правилах и ценностях для всех, о всеобщих правах. С фальшивой скорбью и напускным сочувствием эти люди рассказывают о страдающих детях, инвалидах, а уже через час затевают очередную войну. При встрече крепко жмут руки, широко улыбаются, желают мира и благосостояния, а за спиной целенаправленно «раскачивают лодку».

Все ясно и понятно — они просто вывели себя за грань добра и зла, придумали для себя новую мораль, и теперь живут в соответствии с ней…

США, Вашингтон

После прямой команды президента Буша проекты по физическому устранению советских лидеров в ЦРУ были прекращены до особого распоряжения. Для поиска других способов смены советского режима была собрана специальная команда, куда вошли десятки специалистов из самых разных областей и сфер. Благодаря ресурсам ЦРУ к работе удалось привлечь ведущих ученых-советологов, социологов со специализацией на изучении технологий социального контроля, психологов со степенями в сфере психологии массовых социальных общностей. От Министерства обороны в комиссию вошли специалисты по проведению диверсионных операций в глубоком тылу врага и по организации мероприятий по дезинформации, операций под чужим флагом.

Работа Комиссии была организована именно так, как это умеют делать американцы — профессионально, дотошно, с вниманием к ключевым деталям, с серьёзными аналитическими выкладками и с внушительным бюджетом для освоения.

В ежедневном режиме проходили обсуждения психопортретов лидеров ГКЧП, буквально под микроскопом разбирались индивидуальные особенности и черты характера личности, темперамент, эмоциональные и поведенческие реакции. Составлялась своеобразная карта внутреннего мира людей, которые занимали в СССР высшие государственные должности. Картотека на советскую номенклатуру пополнялась со скрупулезной дотошностью вплоть до кличем собак и кошек, любимого цвета и предпочитаемого фрукта. На рабочих столам росли в высоту стопки папок с документами, которые должны были помочь понять сильные и слабые стороны конкретных государственных деятелей, а также прогнозировать их поведение в конкретных ситуациях.

И первые результаты работы были довольно обескураживающими.

— … Вы совершенно уверены в этих выводах? — директор ЦРУ Гейтс с недоверием ткнул пальцем в листок, что держал в руке. — Это точно не очередная писулька из разряда Марс входит в Венеру, и поэтому объект выпрыгнет из окна?

Старший аналитик, полный мужчина с застывшими по блейзеру крошками от печенья, обиженно поджал губы. А как иначе? Его, системного аналитика, обидели в его лучших чувствах, усомнившись во всемогуществе новейших компьютерных технологий, в общем, и суперкомпьютера в частности.

— Сэр, наши выводы основаны на совершенно объективных методах. Мы создали прогностическую модель JGI-2000, основанную на уникальных алгоритмах и способную учитывать тысячи параметром. Непосредственно для вычислений использовался новейший векторный суперкомпьютер Cray C90, способный в режиме максимальной нагрузки производить примерно 16 миллионов операций в секунду. Расчеты говорят однозначно — исполняющий обязанности президента Советского Союза Янаев в 99 случаях из ста не будет готов принять «силовое» решение, которое способно повлечь за собой жертвы среди гражданского населения. Например, он вряд ли отдаст единоличный приказ на разгон демонстрации на Красной площади. Совершенно определенно, Янаева будет откладывать это решение настолько долго, насколько это возможно. Его психотип и вероятностная матрица поведения говорят именно об этом, и здесь нет ошибки. Это чистая наука, сэр.

Гейтс что-то быстро чиркнул себе в блокнот. Похоже, помечал что-то. После этого снова посмотрел на старшего аналитика.

— Значит, исполняющий обязанности президента Янаев будет скорее говорить, чем действовать. Это хорошо.

— Да, сэр. Его поведенческий тип мы условно определили, как «нерешительный болтун».

Прогудев что-то неопределенное, директор ЦРУ потянулся ручкой к блокноту. Правда, в этот раз никакой заметки он не оставил.

— Подожди-ка, какой же он нерешительный болтун, если пол Европы на дыбы поставил этими письмами? — голос Гейтса зазвенел обвиняющее, заставив аналитика поморщиться. — Он же с них почти сто миллиардов долларов требует. Для такого нужно иметь даже не стальные, а титановые яйца. А ты мне тут про нерешительность говоришь⁈

— Сэр, ошибки тут быть не может. Человек с такой психоматрицей на подсознательном уровне избегает конфликтных ситуаций. А вот генерал Варенников имеет совершенно другой психотип…

Едва прозвучало это имя, как Гейтс тут же сузил глаза так, словно из винтовки прицеливался. После того провала с покушением, который едва не стоил ему должности директора ЦРУ, имя Варенникова стало для него красной тряпкой из тех, которыми матадоры приводят в бешенство быков.

— Ну, договаривай что там с этим солдафоном, — как и положено настоящему разведчику, он презирал военных. Гейтс и ему подобные — настоящая белая кость, выполняющая специальные задания, имеющие особую важность для национальной безопасности. Солдаты же — просто исполнители, которые бегут с оружием туда, куда им прикажут.

— Его поведенческий тип, совершенно однозначно — это расчетливый холодный циник, который ни перед чем не остановится на пути к цели. Скорее всего, именно от него исходила идея потребовать деньги со своих бывших сателлитов. Это очень в духе такой модели поведения. Несмотря на тщательный расчет своих действий, генерал Варенников готов рисковать, и, похоже, любит рисковать… С помощью суперкомпьютера мы смоделировали несколько ситуаций, чтобы понять, как он будет действовать, и получили один и тот же результат. Всякий раз генерал Варенников реагировал максимально быстро и жестко. Но, если создать ситуацию длительного планомерного давления, то все может сложиться совершенно иначе.

— Значит, с наскока лучше не действовать.

В это момент с дальней части стола вверх нерешительно поднялась рука, вслед за которой с кресла поднялся долговязый нескладный парень. Лицо в прыщах, костюм, дешевый, сидит на нем мешком. Явно из младших аналитиков, или даже из ассистентов младшего аналитика. Директор даже его именно не знал.

— Эй, ты, там, чего тебе? Кофе уже есть, кофе больше не нужно! — недовольно крикнул Гейтс в его сторону. А зачем еще тот мог тянуть руку? От сопливого аналитика все равно дельного совета не дождешься.

— Директор Гейтс, сэр, я Клиф, ассистент мистера Родригеса, — заикаясь, проблеял тот, явно уже проклинавший свою смелость. — Разрешите… Я недавно читал книгу Шарпа… Джина Шарпа…

— Что ты там мямлишь? Кого интересует, что ты там читал? Если есть дельное предложение, то мы слушаем! — рявкнул директор ЦРУ, окончательно выходя из себя. — Если нечего сказать, то не отнимай моего времени! Что? Что ты читал? Шарпа?

До Гейтса вдруг дошло, про кого ему пытался рассказать этот прыщавый аналитик. Имя Джина Шарпа широко не было известно, но в узких профессиональных кругах его знали очень даже хорошо. Одни его называют философом и борцом за свободу, другие обвиняют в работе на американские спецслужбу. Однако никто не спорит с тем, что именно ему удалось из учения Махатмы Ганди и Мартина Лютера Кинга создать учебник по подготовке и осуществлению революции. Его гений был в том, что он, отбросив всякую морально-этическую основу, превратил справедливую идею освобождения от тирании и колониального гнета в абсолютно беспринципную политическую технологию смены правящих режимов независимо от их сути.

Гейтс еще в университете залпом прочитал все три тома монументальной работы Шарпа «Политика ненасильственного действия». Тогда у будущего директора ЦРУ играла кровь от отголосков Вьетнамской войны, хотелось «отдаться благородным порывам» и сделать что-то громкое и возвышенное. Вместе с другими студентами он участвовал в каких-то протестах, под звуки рока скандировал антиправительственные лозунги. Но с возрастом он сменил хиповатые космы на голове на аккуратную прическу, драные джинсы и полувоенную куртку на строгий черный костюм с белоснежной рубашкой, казалось, все это оставил в прошлом.

Но сейчас воспоминания о прошлом вдруг с силой нахлынули на него. Перед глазами поплыли яркие образы пышногрудых студенток в ярких платьях, раздающих полицейским и солдатам в оцеплении митинга цветы. Вспомнил, как сам рисовал на стене здания суда масляной краской лозунг «долой богачей», как раздавал листовки с призывами к миру, любви и дружбе прохожим.

— … Сэр, я провел некоторые расчеты, — в руках парня появились мятые листки с корявыми схемами. — Технологии Шарпа в СССР точно смогут сработать. В его книге все описано так, словно списано с Москвы. К власти пришла военная хунта и отстранила законного президента, что уже звучит как готовый лозунг для борьбы. Из-за экономических проблем продолжается падение уровня жизни, а значит, люди будут готовы выйти на акции протеста. Творческая интеллигенция продастся за хорошие деньги…

Гейтс кивал, а в его голове уже рождался грандиозный план, который со временем войдет в учебники по разведке и глубинным операциям. Очень возможно, что и его бюст установят на алее славы ветеранов разведки. А почему нет? Чем он хуже директора ЦРУ Алена Далеса с его операцией «Пересмешник», когда с помощью придуманных новостей спецслужбы Америки десятилетиями продвигали свое видение мира? Или директора Ричарда Хелмса с его программой «Циклон» по поддержке борьбы афганских моджахедов против советских войск? Ничем! У него тоже будет операция, с которой он войдет в историю!

И в этом Гейтс ничуть не лукавил. Тот, кто поставит СССР на колени, а потом обезглавит его, получит, действительно, войдет в историю. Он уже придумал название этой операции.

— Анаконда, — еле слышно прошептал он. — Мы будем широко улыбаться, хлопать по плечу и все сильнее и сильнее сжимать в объятьях, пока, наконец, не задушим их.

— … Сэр, — в этот момент до директора донесся осторожный голос такого парнишки. — Сэр, я вспомнил, что у мистера Шарпа, как раз несколько месяцев назад, вышла новая книга.

— Новая? — Гейтс встрепенулся, как гончая только что взявшая след. Нетерпеливо махнул рукой. — И где она? Мистер Родригес, лучше бы вы книгу Шарпа принесли, чем свою психологию!

Вскоре ему доставили то, что он хотел, и директор ЦРУ погрузился в чтение…

— … И правда, гениально, — пробормотал он, не в силах сдержать восхищение. Снова и снова перечитывал короткие и емкие правила для оппозиции и революционеров. — Привлекать к митингам, акциям протеста, как можно молодёжи, и особенно, детей, ставить их первым и вторым рядами среди демонстрантов. Силовики в таком случае сразу же оказываются в уязвимом положении — их будут провоцировать, а им нельзя никак ответить. Если же ответишь и тронешь ребенка или подростка хоть пальцем, то начнется настоящий ад. А если пострадает младенец на руках родителя? Это же просто гениально!

Остальные все это время сидели молча и слушали.

— Хм… Блокирование зданий органов власти, палаточные лагеря на центральных площадях городов, песни, обязательно, матерные про власть. Да, молодежь толпами повалит туда! Романтика! Главное, пиво успевай подвозить! Хорошо, очень хорошо…

Директор ЦРУ, наконец, отложил книгу в сторону. Главное он уже понял, и теперь нужно было выстроить все это в единую систему.

— Итак…

Довольно усмехнувшись, обвел присутствующих взглядом. Сейчас он вновь напоминал самого себя — молодого, злого, азартного хищника, почуявшего кровь своей добычи.

— Итак, господа, запомните этот день! Вы еще будете с гордостью рассказывать о нём своим внукам. Беззубые, седые, в Кремле качалке и подгузниках на ваших морщинистые задницах, вы с гордостью будете говорить, что именно благодаря вам Красная империя рухнула, как карточный домик! Фред⁈

Директор Гейтс повернулся к неприметному мужчине в серой рубашке, руководителю одного из отделов, отвечающего за «серое» финансирование тайных операций ЦРУ.

— Ищи в своих закромах миллионов тридцать — сорок для начала. Чего морщишься? Революцию с пустым карманом не сделаешь, обязательно нужен кэш. Ты даже не представляешь, какой жуткий аппетит у русских.

— Сделаем, шеф, — кивнул тот со страдальческим видом. — Придется взять их с гватемальского направления.

Гейтс махнул намного рукой. Мол, делай, что хочешь, но деньги должны быть. После посмотрел на Родригеса.

— А вы, мистер Родригес, подготовьте мне всю раскладку по внутренней кухне. Я хочу знать, кому я могу дать денег, и что я за это получу. Подключай всех наших агентов, пусть оторваться задницы от мягких кресел и немного поработают за охренительно большие гонорары. Так, а ты… Напомни, как там тебя зовут?

Долговязый ассистент, едва Гейтс посмотрел на него, тут же дисциплинировано вскочил.

— Ральф, я Ральф Корчински, сэр!

— Срочно разыщи мне мистера Шарпа, и пригласи сюда на беседу. Передашь, что с ним хочет переговорить лично директор ЦРУ. Только заранее предупреди, чтобы он ничего об этом не болтал. Все, господа, за работу, за работу!

Операция «Анаконда» началась, и технологии по управлению толпой, в другом времени опробованные в Югославии, Грузии, Украине, всей своей мощью обрушились на Советский Союз.

Глава 6 НЭП 2.0 * * *

Москва, Кремль

Кабинет руководителя Оперативного штаба ГКЧП генерала Вареников

На столе перед генералом Варенниковым лежал плотный конверт с узнаваемым гербовым орлом Федеративной Республики Германия, только что прибывшим дипломатической почтой. Беря в руки плотный пакет, Валентин Иванович довольно улыбнулся. Он уже догадывался, каким будет ответ канцлера Гельмута Коля на его предложение-ультиматум.

— Немцы никогда не были дураками, а старина Гельмут тем более, — задумчиво приговорил он, вскрывая конверт. — Они прекрасно умеют считать деньги. И определенно догадываются, что, если не заплатить сейчас, то потом придется отдать гораздо больше.

Действительно, Варенников, продвигая идею своеобразной «выходной платы» со стран бывшего социалистического лагеря (Венгрии, Польши, Болгарии, ГДР), имел запасной план на случай провала. В качестве министра обороны Советского Союза он намеревался использовать ограниченные контингенты войск для повышения градуса напряженности на границе с этими странами, чтобы устроить показательное давление. Если же и это бы не помогло, то отдал бы приказ о проведении точно такой же операции, как и со странами Прибалтики только гораздо в больших масштабах. Никто с бывшими союзниками, готовыми предать за условную палку колбасы и джинсы, церемониться не собирался. Используя прибалтийский опыт, можно было, вообще, оставить соседей без армии, полностью забрав все вооружение, технику, боеприпасы, военное имущество.

— Хотите в свободное плаванье — платите, — с угрозой оскалился он, размышляя о мерах воздействия на тех, кто не согласится с ультиматумом. — Тем более не чужое требуем, а свое собственное. Из своего же кармана всех вас «кормили». Так… Да, Коль, действительно, не дурак, точно не дурак. Ведь, сейчас он национальный герой для всех без исключения немцев, исполнивший их полувековую мечту об объединении Германии. Если же мы начнем все отыгрывать назад, то его свои же взденут на первой же попавшейся березе.

Его немецкий был довольно хорош, чтобы понять содержание личного послание от федерального канцлера Коля. Тот в дипломатических цветастых фразах полностью соглашался со всеми требованиями Москвы, и выражал обеспокоенность слишком малым сроком, которое дается на исполнение этих требований.

— Хм, времени ему, значит, мало… Так… и денег, говорит, маловато… Прибедняется, немчура, — с усмешкой комментировал Варенников жалобы канцлера на большие финансовые проблемы у федерального правительства. — Ух-ты, бартером завод предлагают⁉ Да еще сами перевезут, смонтируют и обучат рабочих… Фольксваген, выходит.

Вот это уже было серьезное предложение, и его требовалось, как следует обдумать. По-хорошему, за такое предложение нужно хвататься руками и ногами. Немецкий автопром со времен бесноватого Адольфа славился своими машинами, и новый завод по производству автомобилей был бы настоящим подарком небес. Главное, при этом сохранить тесные экономические связи с Германией, чтобы шли запасные части, продолжалось технологическое взаимодействие. Ведь, сам по себе завод — это не более чем здание со станками, которые сами по себе не выпускают продукцию. Для создания полноценного производства нужна хорошо отложенная система поставки деталей, грамотное обслуживание производственных процессов, обучения персонала и многое другое. Значит, им нужен был не просто один или два завода по производству автомобилей, а им нужно было взаимовыгодное сотрудничество с немцами. Это должен был стать совместный бизнес, за который бы они «держались руками и ногами».

Ведь, на все эти подводные камни они уже не раз натыкались, и весь российский автопром сразу же шел под воду, откуда его потом долго и с большими расходами вытаскивали. Варенников прекрасно помнил, что происходило после внезапного ухода иностранных производителей с российского рынка. Практически в один момент рухнула годами отлаженная система производства, продажи и обслуживания целого десятка автомобильных марок. Вдруг оказалось, что наши сверхсовременные заводы, в которые государство вложило миллиарды долларов, оказались полностью зависимы от поставок комплектующих из иностранных государств. Получалось, что к нам ввозилось абсолютное большинство деталей, из которых собирались новенькие автомобили. И как только подвоз комплектующих прекратился, конвейер моментально остановился.

— А если предложить полноценное совместное производство автомобилей? Начнем вместе клепать машины, а потом постепенно начнем и все комплектующие у себя производить. Обязательно у себя… Нужно прописать, чтобы в будущем все производили у нас, вплоть до чертового болта или заклепки.

Решив не откладывать дела в долгий ящик, Варенников позвонил секретарю и попросил организовать телефонный звонок федеральному канцлеру Колю. Уже через полчаса в кабинете генерала раздался телефонный звонок из Германии.

— Приветствую, господин Коль. Ваше письмо получил, и хочу предложить вам следующее. Советский Союз и объединенная Германия должны оставаться хорошими соседями, которые уважают и понимают интересы друг друга. Предлагают забыть о языке ультиматумов и угроз, и поговорить о полноценном экономическом сотрудничестве. СССР отзовет свое требование, взамен мы хотим совместно с Германией производить легковые и грузовые автомобили. Предлагаю создание совместных предприятий с полным циклом производства, обучением персонала, льготными ценами на газ и электричество и огромным рынков реализации продукции.

С той стороны некоторое время не доносилось ни звука. Варенников было даже подумал про технический сбой связи.

— Господин канцлер, я вас не слышу. Господин канцлер?

— Да, да, господин генерал, — тут же отозвался канцлер. — Это… Это очень неожиданное предложение, — он был осторожен, но чувствовалось, что его впечатлило предложение генерала. — Нужно это обсудить…

Варенников кашлянул в трубку, прерывая канцлера.

— Господин канцлер, не хочу давить, но скажу так — Советский Союз никому не напрашивается в друзья, союзники, и делает свое предложение лишь один раз, — генерал припустил в голос стали. А как иначе? Не будешь говорить с позиции силы, таким образом будет говорить кто-то другой. — Вы меня понимаете?

— Да, да, господин генерал, — поспешно ответил Коль. — Я немедленно соберу совещание, где мы скорейшим образом примем решение.

— Буду ждать, господин канцлер, вашего положительно решения, но… но не долго. Хорошего вам дня, господин канцлер.

Сомнений не было, канцлер уже принял положительное решение, и ему нужно было лишь соблюсти необходимые формальности перед тем, как его озвучить. Скорее всего во второй половине этого дня решение будет, и можно будет запускать весь механизм.

— А теперь по остальным бывшим братьям.

Едва он вспомнил про остальные страны социалистического лагеря, как настроение моментально испортилось. Общаться с тем, кто там пришел в последние годы к власти, было откровенно тяжело. Любые переговоры обязательно сводились к череде обид, чуть ли не столетней давности. Любые конструктивные предложения немедленно принимались в штыке и отвергались даже без рассмотрения.

— Значит, нужно преподать еще один урок. Получается, не поверили…

На настоящий момент на ультиматум ответила только Польша и ответила категорическим отказом, приложив к нему свои собственные, чуть ли не контрибуционные, требования. Польский посол принес целую талмуд печатных листов, где содержались тысячи пунктов требований. Вспомнилось все, начиная с разделов Польского государства при Екатерине Второй. Чувствовалось, что «копнуть» глубже им помешала лишь нехватка времени. Иначе они обязательно бы вспомнили и татаро-монгольское иго, возложив вину за него на русских.

Остальные — Болгария, Венгрия и Югославия — еще думали, или может просто выжидали, чем все закончится.

— Хорошо, встряхнем поляков немного, чтобы у них гонору поубавилось, а вменяемости, напротив, добавилось.

К проведению операции по приведению руководства Польши в чувство было уже все готово. Прибалтийский сценарий здесь бы точно не прошел, и требовалось что-то другое, но точно такое же действенное.

— Для начала отрубим им газ и электричество. Потом перекроем движение продовольствия, любых товаров…

Дело было в том, что Польша, даже став независимой, все еще продолжала получать природный газ, бензин для своих автозаправок, электричество по льготным ценам. Фермерские хозяйства почти всех восточных кресов возили в Советский Союз произведенное у себя продовольствие. Назад поляки возили сотням килограмм зубной пасты, коробками мыло, десятками литров одеколона, которые в Союзе стоили копейки, а за полосатым шлагбаумом их цена чудесным образом взлетала в десятка раз. Банальный кусок банного мыла сто грамм весом мог подорожать с восьмидесяти копеек в СССР до десяти рублей в Варшаве, килограмм крестьянского масла — с трех рублей до двадцати шести рублей. Бизнес просто с бешеной маржей.

— Тогда и посмотрим на свободных и гордых, но голодных, — буркнул Варенников. — Нет денег, тогда отдавайте оружием… или землей. Мы не гордые, возьмем и землей.

Москва, Кремль

Есть проблемы, решение которых можно отложить или передвинуть на «завтра» без особого ущерба. Нарастающий экономический кризис в стране к таковым никак не относился. Все, что за эти полгода было сделано КГЧП, лишь на время притушило кризис, частично стабилизировав его в некоторых самых критичных отраслях и направлениях. И дальше проведение полномасштабных реформе откладывать было нельзя от слова «совсем», иначе мог случиться идеальный шторм — наложение всех возможных негативных факторов и усиление вследствие этого общего отрицательного эффекта до наступления полноценной катастрофы.

— … Товарищи! — Варенников встал со своего места с традиционной черной папкой и внимательно оглядел присутствующих расширенного заседания Оперативного штаба ГКЧП.

Это заседание Оперативного штаба было целиком посвящено новой экономической политике, которую здесь уже успели окрестить броским наименованием — НЭП.2.0. Рассматривалось три плана, представленных разными исследовательскими группами. Первый план, представленный экономистами под руководством Гайдара, предусматривал быстрый переход от командно-административной к рыночной системе с осуществлением радикальных либеральных преобразований. Своим главным преимуществом авторы считали скорость преобразований: мол, потерпим год, и все проблемы будут решены. При этом Гайдар говорил так уверенно, так убедительно сыпал разными научными терминами, что у некоторых из членов ГКЧП на лицах появились мечтательные выражения.

Второй план назывался «Программа 500 дней», и был предложен другой группой ученых-экономистов, под руководством Явлинского и Шаталина. В нем также предусматривались приватизация государственной собственности, либерализация цен и децентрализация управления союзной экономикой. Вся разница между двумя планами состояла в уровне радикализации преобразований, который в программе 500 дней был существенно меньше. Вдобавок, план наделял республики такой экономической самостоятельностью, что она ставила под сомнение политическую вертикаль власти в стране.

Третий план — Программа Абалкина — Рыжкова или Концепция — 90 — выглядел наиболее проработанным, и готовился Государственной комиссией Совета Министров СССР по экономической реформе на протяжении пяти лет. По содержанию напоминал знаменитый в будущем китайский план постепенного жестко управляемого перехода к рыночной экономике, и его суть выражалась в трех «С» — самостоятельность, самоокупаемость и самофинансирование. Предусматривался жесткий контроль цен и инфляции (по крайней мере на первом этапе реформ), поощрение к развитию мелких и средних индивидуальных частных предприятий в сфере услуг и реальном секторе экономике, создание акционерных обществ при сохранении государственной собственности на предприятия естественных монополий и др. Частью плана была программа по широкой поддержке отдельных категорий населения: инженерно-технических специалистов на селе, научных кадров, врачей и учителей.

Именно созданию мелких частных предприятий, фирм и производств уделялось особое внимание. Местным органам власти предписывалось оказывать указанным частникам помощь в поиске помещений и земли для аренды, консультирование в вопросах ведения бухгалтерского учёта. В течение первого года работы индивидуальные предприниматели освобождались от налогов на сто процентов, проверки со стороны контролирующих и проверяющих органов сводились к минимуму. За каждое созданное индивидуальным предпринимателем дополнительное рабочее место государство им доплачивало фиксированную сумму.

Как и во времена первого НЭПа, именно с помощью мелкой и средней частной инициативы предполагалось частично улучшить ситуацию с продовольствием. С этой же целью предполагалось облегчение условий выдачи населению участков для ведения личного подсобного хозяйства, и ведения фермерского хозяйства. Предусматривалось выделение целевых субсидий на подведение к участкам электрических сетей, водопровода, а также на строительство садовых домов.

— Товарищи, при всех своих недостатках третий план реформ представляется наиболее предпочтительных для настоящей ситуации, с чем, собственно, мы в ходе сегодняшней дискуссии и согласились. Со всеми прозвучавшими опасениями, в частности, с большим объемом требуемых валютных средств для реализации социальной части программы, я полностью согласен. Но…

Варенников внушительно похлопал по черной папке.

— Ответственно заявляю, что необходимые средства в ближайшее время поступят в союзный бюджет в полном объеме. Благодаря заключенным контрактам по продаже военной техники в Индию, Китай, Марокко, Алжир и более десятка других стран мы до конца этого года получил до трех миллиардов рублей чистой выручки. Одновременно проходят переговоры с Польшей, Венгрией и Болгарией по выплате Советскому Союзу компенсаций за оставленную военную инфраструктуру и военную технику Организации стран Варшавского договора. Только по самым скромным подсчетам это принесет примерно пол миллиарда рублей. Наконец, вчера прошли телефонные переговоры с федеральным канцлером Колем об инвестировании немецких денег в советскую автомобильную промышленность. У нас, товарищи, будут делать современные машины, отвечающие последним стандартам в сфере автомобилестроения. И это еще не все…

Выставив перед собой папку, генерал озвучил еще несколько знаковых цифр знаковых поступлений в союзный бюджет.

— … В рамках повышения эффективности использования бюджетных средств прекращена разработка и финансирование двадцати шести государственных проекта союзного значения, что позволило уже сейчас сэкономить примерно четыреста миллионов рублей.

Затем он сообщил о проходящем сейчас в системе министерства обороны масштабном выводе с боевого дежурства морально устаревшей военной техники, которая после должной подготовки будет отправлена в места долговременного хранения. Одновременно с мест консервации будет сниматься военная техника 50 — 60-х годов и по уже достигнутой договоренности продаваться правительствам стран Центральной Африки и Южной Америки. Оказалось, что танки, бронетранспортеры и артиллерийские орудия, произведенные более пятидесяти лет назад, до сих пор пользуются большим спросом на рынке военной техники. Многочисленные диктаторы по всему миру готовы с радостью долларами, золотом и драгоценными камнями платить за «старое» советское вооружение — танки Т-60, установки залпового огня, БТР и БМП, гаубицы и противовоздушные зенитные установки времен Корейской и Вьетнамской войны, артиллерийские снаряды, и патроны. Стреляющий и взрывающийся металлом внезапно оказался очень ликвидным товаром. Полученные средства в новом военном бюджете уже были распределены в рамках оборонного заказа на производство новой военной техники.

В черной папке содержалась информация и о других экстренных мероприятиях по повышению доходов бюджета и снижению нецелевых расходов. Правда, некоторые вещи Варенников придержал, решив пока не озвучивать. Например, закрытой осталась информация о полном прекращении финансирования более чем десятка режимов и правительств на Ближнем Востоке, Африке и Латинской Америке, которые заявляли о выборе социалистического пути развития. Эти насквозь коррумпированные режимы с неимоверной жадностью ежегодно выкачивали из Союза громадные суммы валюты, сотни единиц военной и гражданской техники, тысячи тонн боеприпасов, оправдывая это своей борьбой за права угнетенных народов. Только за весь прошлый 1990-ый год Советский Союз безвозмездно передал больше двухсот танков, около трехсот БТР и БМП, примерно сотню артиллерийских орудий, более двадцати тысяч единиц снарядов, три тысячи автоматов и пулеметов, сотни тысяч автоматных патрон, чего с лихвой бы хватило на организацию небольшой войны где-нибудь в Латинской Америке.

— Товарищи, сегодня же я планирую выступить по телевидению и сообщить о начале масштабных экономических преобразований в стране. Будет подготовлена целая серия специальных телепередач, где экономисты будут вдумчиво и доступно разъяснять положения реформ. Мы должны пресечь возникновение беспочвенных слухов, должны помочь простым людям правильно сориентироваться в новых условиях. Абсолютно уверен, что это одна из самых важных частей реформирования экономики. Важно, чтобы люди чувствовали, что происходящее направлено во благо…

Особо подчеркивая важность разъяснительной компании, Варенников вспоминал, как похожая реформа проходила в его времени. Он прекрасно помнил сытые лоснящиеся рожи в отличных костюмах, которые вещали с экрана телевизора о скором наступлении изобилия, о глубокой, но не долгой шоковой терапии. Миллионы людей тогда верили тому, что говорит власть, и… терпеливо умирали от болезней, голода, жесточайшего стресса.

— … Даже самая последняя бабуля в дальней деревушке должна иметь четкое представление о происходящем. Ведь, как говорил великий русский полководец Суворов — каждый солдат должен знать свой маневр.

Глава 7 Почти все про экономику * * *

Почти в любом деле — большом или маленьком, важном или не серьёзном — именно так всегда и случается. Приложенные гигантские усилия ни чего не дают или дают совершенно крошечный результат, а какие-то мелкие и незаметные действия, напротив, приводят просто к феноменальной успеху. Это эмпирическое правило в науке об управлении получилось специальный термин — закон Парето или принцип 80 на 20. Согласно этому принципу 20 процентов приложенных усилий дают 80 процентов результата, а остальные 80 процентов усилий дают лишь 20 процентов результата.

Именно это случилось и с Новой экономической политикой 2.0. Базовые программы, комплексы управляющих мероприятий, которые команда разработчиков-экономистов считала локомотивом НЭП 2.0, дали лишь первые и очень осторожные результаты, напоминавшие скорее погрешность в измерениях, чем движение вперёд. Ни расширение финансовой самостоятельности крупных государственных предприятий союзного значения, ни осторожная приватизация части предприятий сельского хозяйства и пищевой промышленности, ни снижение налоговых ставок в производстве социально значимых товаров и услуг не обеспечили взрывной рост товарной массы, как это планировалось. Наметились осторожные ростки будущего потенциального роста, но никак не радикальный рост. Революционный результат же нужен был уже сейчас, чтобы его можно было предъявить.

В то же время «выстрелило» совсем другое, на что, если и возлагались надежды, то совсем слабые. Такой неожиданностью стал резкий рост индивидуального жилищного строительства. Объемы возводимого жилья в индивидуальном порядке только за несколько месяцев выросли примерно в двенадцать раз в сравнении за этот же период прошлого года. Жители городов, поселков, сел вели себя так, словно с цепи сорвались. В собесах в городах, в сельсоветах и поссоветах, которые в соответствие с новыми законами имели право на выдачу государственных субсидий на постройку своего собственного дома, стали выстраиваться многокилометровые очереди. Помощь от государства можно было получить, как «живыми» деньгами, так и специальными сертификатами на выделение строительных материалов.

— … Товарищи, специально проведенное социологическое исследование в местах выдачи субсидий показало, что этот невероятный бум жилищного строительства связан непосредственно с размером субсидий и бесплатным предоставлением земельных участков для строительства. Комиссией по реализации Новой экономической политики был специально установлен такой размер государственной субсидии, чтобы граждане имели реальный шанс на строительство своего собственного жилья. В соответствие с сегодняшними ценами на строительные материалы, указанная сумма позволяет выполнить большую часть наиболее дорогостоящих и трудоемких работ. Выборочные проверки показали, что только за счет субсидий возводились фундаменты частных домом, поднимались кирпичные стены, ставились срубы. Остальное граждане достраивали за счет собственных накоплений, и это привело к еще более удивительному результату…

Слушая своего нового помощника по экономическим вопросам и по совместительству нового министра экономики и прогнозирования Сергея Юрьевича Глазьева, генерал Варенников многозначительно кивал. При этом не забывал делать в своем блокноте, сильно распухшим от многочисленных заметок. Генерал его приметил еще в ту встречу с Гайдаром и его экономическим кружком. Именно Глазьев тогда был единственным, кто в открытую не соглашался со своим начальником Гайдаром по поводу радикальных либеральных реформ в стране и аргументировано, последовательно настаивал на консервативном характере реформ. В его лично деле так же отмечались его решительность, способность твердо отстаивать свою позицию в споре, великолепные аналитические способности. Поэтому, когда встал вопрос о реформах, Варенников тут же вспомнил его: Глазьев в тот же день был назначен руководителем специальной Государственной комиссии по проведению новой экономической реформы.

— … Вот, у меня в руках, датированная сегодняшним числом, справка Сберегательного банка СССР о динамике трудовых накоплений советских граждан, — Глазьев выглядел в этот момент невероятно воодушевленным, что явно говорило о хороших новостях. — Я на прошлом заседании докладывал, что на сберегательных счетах граждан аккумулированы гигантские суммы, что в условиях дефицита товаров, являются бомбой замедленного действия. 370 миллиардов рублей, что эквивалентно 30 процентам союзного бюджета. Если население одномоментно решит снять все свои накопления и попытается их превратить в товары, то банковскую систему и экономику страны ждет настоящий коллапс. Как вы помните, в прошлый раз я докладывал о том, что самым эффективным способом борьбы с этим финансовых пузырем могла бы стать деноминация либо заморозка вкладов на определенный срок.

Он сделал небольшую паузу, но через мгновение с видом искусного фокусника продолжил:

— Однако резкий рост объемов жилищного строительства привел к тому, что граждане начали вкладывать свои накопления в строительство собственных домов. Сберегательный банк отмечает возросший темп безналичных переводов, когда значительные суммы переводятся непосредственно на счета строительных трестов, ремонтных организаций, производственных кооперативов. Только за прошлую неделю объем таких переводов достиг цифры примерно в двадцать миллиардов рублей. Фактически советские люди финансируют свои накопления в экономику Советского Союза. Если темпы переводов сохранятся, то проблема роста накоплений, не обеспеченных реальной товарной массой, практически сойдет на нет. Самое удивительное, что мы сейчас стали фиксировать гигантский мультипликативный эффект…

Глазьев с горящими глазами схватил деревянную указку и начал тыкать ее кончиком в сторону плаката, висящего на специальном стенде.

— Товарищи, это эффект, который многократно — в пять или даже семь раз — увеличивает результативность того или иного решения за счет…

Варенников качнул головой. Этот эффект напоминал такое физическое явление как резонанс, и был прекрасно ему знаком. Нечто подобное могло происходить и на поле боя, когда дозированное минимальное воздействие в строго определённую точку или объект могло изменить даже не тактическую, а оперативную обстановку на театре военных действий. К примеру, уничтожение полкового топливного склада могло не просто затруднить, а полностью блокировать логистику целого воинского соединения.

— … На этом этапе ещё не представляется возможным говорить о конкретных итоговых цифрах, но мы точно может ожидать параллельное оживление в сфере торговли строительными материалами, в сфере строительных и строительно-монтажных организаций, в добывающей и лесообрабатывающей промышленности. Ведь, чтобы строиться, людям нужны строительные материалы, строительная фурнитура, строительные инструменты и, собственно, сами строители.

Один плакат на стене сменился другим, таким же красочным и информативным, с многозначительными яркими столбиками.

— Статистика уже показывает впечатляющий рост по количеству индивидуальных мастеров-строителей, заключивших трудовой патент на выполнение разнообразных строительных работ. Только в РСФСР их доля выросла в четырнадцать раз! Вот, подробная статистика по мастерам-штукатурам, плиточникам, каменщикам, кровельщикам и др. Такая же ситуация характерна для строительных и ремонтных кооперативов, численность которых за неделю уже утроилась.

С точно таким же, если не большим, воодушевлением Глазьев докладывал о росте числа частников, оформивших трудовой патент на производство сельскохозяйственной продукции. По сути это были уже не дачники с двумя грядками огурцов и лука, но еще и не полноценные фермеры с двумя — тремя сотнями гектар сельскохозяйственных угодий. И эти люди, занимавшие промежуточное положение между дачниками и фермерами, с диким ажиотажем начали разбирать предоставляемые бесплатно земельные участки. Для индивидуальной трудовой деятельности пределом был установлен земельный участок размером не более двадцати соток.

— … Товарищи, площадь переданной земли достигла впечатляющих размеров! Уже сейчас вокруг городов, особенно на юге РСФСР, общая площадь переданных в аренду земельных участков под выращивание садово-огородных культур превысила 5 миллионов гектар. По территории это сопоставимо с пятикратной площадью сельхозугодий Калужской или Костромской областей. А что будет весной, когда придет время посадки? Наши прогнозы показывают, что, если эта тенденция сохранится, то на следующий год все сельскохозяйственные рынки страны будут буквально завалены деревенскими продуктами, выращенными на подсобных участках. Причем из-за острой конкуренции цены на эти продукты будут более чем приемлемые…

Варенников, слушая воодушевленного Глазьева, продолжал кивать, хотя внутри него медленно нарастало раздражение. Слишком уже пасторальную картину рисовал его помощник. Вот так послушаешь со стороны, и покажется, что кругом одни успехи и победу. На самом же деле, а это Варенников знал из первых рук, НЭП 2.0 откровенно пробуксовывал: ни одно из главных мероприятий политики, которые должны были стать локомотивом, так не «выстрелило». Экономическая реформа, на которую возлагались огромные надежды, медленно превращалась в болото, в котором тонули все начинания.

Но еще хуже было то, что реальная картина, как это и принято в российской действительности, начала замалчиваться. Глазьев вольно или невольно старался сгладить все шероховатости, и выдать более или менее лакированную картинку реформ. В сегодняшнем докладе все прозвучало очень позитивно, воодушевленно, громко прозвучали «красивые» цифры, которые точно никого не оставили равнодушными. Почти весь состав ГКЧП слушал докладчика с многозначительными улыбками, довольным видом, явно представляя себе ближайшее будущее в самых ярких цветах. Даже вечно хмурый председатель КГБ Крючков добродушно кивал в сторону плаката с таблицами и диаграммами.

— … Сам факт того, что граждане стали вкладывать значительные собственные средства в индивидуальное строительство, сразу решает две, а то и три очень важные проблемы для нашей страны, — Глазьев «сиял» не хуже новенького пятака, только что вышедшего из под пресса. — Во-первых, вследствие этого деньги, лежавшие мертвым грузом, начинают «работать», начинают приносить реальную пользу. Во-вторых, таким образом существенно снижается острота жилищной проблемы. При сохранении текущих объемов жилищного строительства примерно вдвое уменьшится доля советских граждан, стоящих на учете, как нуждающиеся в улучшении жилищных условий! Вдвое, товарищи! В-третьих, введенные в оборот средства граждан напрямую и косвенно стимулируют другие отрасли экономики…

Глазьев снова начал сыпать благостными цифрами, вызывая еще большие улыбки у членов ГКЧП. Проблемные моменты, выявившиеся к этому времени при реализации экономических реформ, он, по-прежнему, обходил вниманием. Нет, он не обманывал, не скрывал, просто маскировал, словно несущественные вещи.

— Кхе! — громко кашлянул генерал Варенников, привлекая к себе внимание. Он медленно поднялся со своего места и так посмотрел на своего помощника, что у того подкосились ноги. — Это хорошо, Сергей Юрьевич, что вы так подробно осветили положительные результаты. Но почему за почти двухчасовой доклад мы так ничего не услышали о проблемах? Неужели реформа, о которой так много говорили, реализуется без сучка и задоринки? Честно говоря, у меня начинает закладываться подозрение, что это происходит намеренно.

У докладчика на глаза посерело лицо, что было совсем не удивительным. Про крутой нрав Варенникова в Кремле ходили самые настоящие легенды, от которых у одних на губах появлялась улыбка, а у других начинал глаз дергаться. Вот и у Глазьева тоже…

— Вы руководитель Комиссии по реализации экономической реформы, а не ведущий научно-популярной передачи на телевидении! — в голосе генерала появились стальные нотки, на что сделали стойки и остальные члены ГКЧП. Всем сразу же стало ясно, что оказывается ситуация с реформами не столь благостная, как им только что докладывали. — Нам необходимо четко понимать, какие возникли проблемы, каковы их последствия и каким образом вы предлагаете их решать! Вам ясно? А эти красивые плакатики оставьте для телевидения или студентов.

Глазьев тут же встрепенулся и стал судорожно копаться в своих бумагах. Перебирал листки один за другим, что-то искал, что-то откладывал в сторону. В какой-то момент от одного его неловкого движения пачка выскользнула из рук и веером разлетелась по полу кабинета.

— Товарищ Глазьев, мы ждем.

Быстро собрав разлетевшиеся листы, тот выпрямился. Несколько мгновений «жевал» губы, нервно дергая головой, и, наконец, начал:

— Э-э-э, Валентин Иванович… Товарищи, безусловно, есть недостатки, точнее проблемы, серьезные проблемы, на которых я хотел остановиться отдельно… Э-э-э, — сильно волнуясь, потел. На его лбу появилась испарина, которую он тут же принялся судорожно вытирать носовым платком. — Главная проблема, да, главная — перспектива наполнения потребительского рынка товарной массой становится еще более отдаленной. По-прежнему, по некоторым направлениям не удается справиться с дефицитом товаров. Сохраняется напряженность с производством одежды, обуви, электронных приборов, мебели. Несмотря на введение элементов хозрасчета предприятия слишком медленно приспосабливаются к новым условиям. Кооперативное движение, несмотря на опережающий рост, не справляется снасыщением рынка товарами повседневного спроса. И переломить эту ситуацию пока не удается. Понимаете, в такие короткие сроки просто невоз…

В этот момент Варенников снова, как и в прошлый раз, поднял руку. Глазьев тут же замолчал, с готовностью развернувшись в его сторону.

— Сергей Юрьевич, снова вы отделываетесь общими словами. Почему вы нам не рассказываете о такой причине товарного дефицита, как массовая спекуляция? Почему вы не говорите о том, что повсеместно создаваемые при крупных государственных предприятиях кооперативы ничего не производят, а просто перекупают у предприятий продукцию по сниженным расценкам, а потом реализуют ее по сверхзавышеным ценам?

— Э-э-э… Понимаете, конечно, таких случаев много, но… Дело в несовершенстве механизма…

Докладчик снова начал заикаться. Ведь, Варенников прекрасно знал, о чем говорил. Проблема массовых спекуляций вокруг кооператоров была не новой, и встала во весь рост еще при Горбачеве. Схема была крайне проста, скорее даже примитивна. Закон о кооперативном движении позволял создавать при государственных предприятиях кооперативы, которые, используя излишки сырья на предприятиях, могли производить дополнительную продукцию и реализовывать ее среди населения. Предполагалось, что кооператоры — новоявленные бизнесмены, используя государственное сырье, смогут насытить рынок разнообразными товарами гораздо быстрее промышленных предприятий. Вышло же как всегда. Этим механизмом мгновенно воспользовались директора государственных предприятий, их родственники, друзья и приближенные, которые имели доступ к ресурсам предприятий и организаций. Ими создавался кооператив по производству и реализации, скажем дефицитных мебельных стенок, при мебельной фабрике. Но вместо собственного производства кооператив по государственным расценкам, которые были рассчитаны еще десять — пятнадцать лет назад и были невероятно низкими, закупал у мебельной фабрики эти самые мебельные стенки и продавал их населению по своим собственным ценам, завышенным в десятки раз. И всем по этой схеме было хорошо! Мебельная фабрика выполняла государственный план и отчитывалась о достигнутых успехах, кооператоры, обычно в лице директора этой же мебельной фабрики и его ближайших родственников, клали себе в карман десятки тысяч рублей, население получало пусть и втридорога заветные мебельные стенки. Только общее дело страдало, в итоге.

— Э-э-э, Валентин Иванович, конечно же, есть некоторые спекулятивные мо…

— Хватит, Сергей Юрьевич, помолчите! — резко бросил генерал, которому откровенно надоели все эти хождения вокруг и около. — Мы должны быстро и жестко пресекать подобные случаю, которые уже представляют собой массовое явление! Согласно полученной мною справке, девяносто процентов всех кооперативов Советского Союза, особенно созданные в последний год, занимаются не производством, а перепродажей! Вы слышите, товарищи⁈ Это купи — продай! Используя родственные связи или знакомства, они полностью выкупают продукцию государственных предприятий, а затем перепродают ее населению и получают сверхдоходы! Честно говоря, это уже не спекуляция, а откровенное мошенничество! Считаю, что нужно принять самые жесткие меры, чтобы пресечь дальнейшее развитие спекулятивного движения в кооперации! Нужно полностью перекрыть кислород таким кооператорам! За каждый конкретный случай назначать не просто большие, а огромные штрафы! В случае невозможности выплатить штрафы, конфисковывать имущество! Тех же кооператоров, которые занимаются реальным производством, наоборот, поддерживать! Сергей Юрьевич, вы записывайте, записывайте, не стойте столбом! Сегодня же подготовьте проект соответствующего документа о жестких финансовых санкциях в отношении спекулятивных действия кооператоров, и проект о дополнительных поощрительных льготах для предпринимателей в реальном секторе экономики!

Генерал нашел взглядом министра внутренних дел Павлова.

— Товарищ Павлов, прошу вас взять это на свой личный контроль, и заняться этим незамедлительно. Ведь, эти дельцы не просто взвинчивают цены на дефицитные товары, в том числе и на товары повседневного спроса! Нет, они подрывают доверие к власти, к проводимым реформам, что еще страшнее! Проведите массовые аресты, громко осветите их через телевидение, лично выступите перед журналистами и расскажите, для чего именно это делаете! Люди должны видеть реальные быстрые…

В этот момент дверь кабинета резко распахнулась, и на пороге возник секретарь с красным взмыленным лицом.

— Товарищ Варенников, товарищи… произошло ЧП, — быстро проговорил он, останавливаясь перед длинным столом. — В Пулково произошел захват самолета. Полный Ту-154.

Варенников резко вскочил и быстро подошел к секретарю. Поднялись и остальные.

— Что уже известно? Что требуют террористы? — начал сыпать вопросами генерал. — Сколько всего пассажиров и террористов? Что предпринимается для освобождения людей? Террорист уже вышел на связь?

— Вышел, товарищ генерал, — секретарь протянул телефонограмму. — Его уже опознали. Это Шота Гонганзе из Тбилиси.

— И что ему нужно? — нахмурился Варенников. — В Турцию собрался? В Америку? Денег нужно?

Но требование оказалось совсем иным.

— Он потребовал, чтобы из под домашнего ареста освободили Ельцина и Горбачева.

— Хм… Чего-то такого следовало ожидать, — задумчиво пробормотал Варенников. — Получается, Запад начал новый раунд. Плохо, не вовремя…

Он отошел к окну, пока за его спиной начали громко обсуждать захват.

— Значит, нашли дурака, доморощенного националиста, и…

Глава 8 И сколько можно это терпеть? * * *

США

Виргиния, Лэнгли

Утвержденный план по дестабилизации Советского Союза реализовался полным ходом. ЦРУ работало системно, последовательно отрабатывая все ключевые направления и темы — националистическая и религиозная повестка, тема политзаключенных, вопрос с недавно завершившейся Афганской войной, проблемы с историческими обидами и другие. Среди всех направлений работы выделялось националистическое, на которое шло более восьмидесяти процентов всего бюджета. Такое соотношение никого не удивляло, так как тема межнациональной напряжённости внутри советского общества активно и очень давно разрабатывалась американскими советологами. Причем в ней было просто неимоверное количество самых разных ответвлений — направления, связанные с коллаборационистами из числа разных советских народов (татарами, башкирами, чеченцами, украинцами, белорусами, русскими, прибалтами и другими), с монархистами, с троцкистами и др.

Американская советология имела громадный задел в работе, множество наработок, которые тут оказались востребованы. ЦРУ в подготовке деструктивных программ задействовало специалистов украинского, башкирского и татарского происхождения из Канады, Турции, Бельгии. Целые интернациональные команды трудились над специальными методичками и пособиями, направленными на разложение и вербовку интеллектуальной элиты из числа советских национальностей. Обрабатывался гигантский объём информации в поисках среди национальной элиты фигур, потенциально готовых стать во главе националистических объединений. Искали тех, у кого во время Великой Отечественной войны советским судом был осуждён кто-то из членов семьи, родственников, или хороших знакомых. Составлялись подробные досье, которые вырастали в громадные картотеки с тысячами папок.

— … Так, направление «Украина», где результаты? — с этого вопроса директора ЦРУ начиналось едва ли не каждое заседание вновь образованного «советского» управления. — Почему нет результатов? Что вы тут пишете о сильном распространении антисоветских настроений в западной части Украины? Это ни для кого не секрет. Где конкретные результаты? Почему там тогда тихо? Вы разучились работать? За что вам платят такие деньги? За ваши красивые дипломы? Дайте мне результат! Слышите, мне нужен результат! Словом, я вас предупредил… Так, что по Грузии?

Грузинское направление также считалось перспективным, а в последнее время — особенно актуальным. Все наблюдатели, агенты, журналисты из западных СМИ отмечали там небывалый подъём национального самосознания, а вместе с ним резкую активизацию националистических организаций всех мастей. Во множестве появлялись разнообразные общества защиты памяти, исторические фонды и правозащитные организации, ставившие своей целью возрождение грузинской нации. Ещё больше возникало неофициальных кружков, призывавших к борьбе за создание независимого грузинского государства и интеграции в состав западных экономических и военно-политических структур.

— … А чего вам не хватает? Почему там все тихо и спокойно? Мы вкладываем гигантские деньги, а выхлопа — ноль!

Директор Гейтс, конечно же, преувеличивал. Результат был, и немалый. Только за первый месяц реализации программы украинским, грузинским, армянским, азербайджанским, татарским и башкирским общественным организациям и конкретным активистам было роздано более семи тысяч целевых грантов на продвижение национальной повестки. Это были многочисленные исторические и псевдоисторические исследования о трагических страницах истории Российской империи и Советского Союза. Это было издание учебников по российской истории со специальным акцентом на темах межэтнических противоречий между разными народами советского Союза. Это были псевдорелигиозные и околорелигиозные мероприятия по популяризации идеи независимости национальных православных церквей, по возрождению языческих культов. Это были акции по пропаганде новых сексуальных ценностей западного типа, по слому традиционных консервативных норм в сфере сексуальных отношений.

— … Сэр, мы работаем. Но они там все… Берут и ничего не делают, обещают только, — встав с места, начал жаловаться тучный мужчина, руководитель грузинского направления. — Там просто невозможно нормально работать, сэр. Договорённости, вообще, ничего не стоят.

— Работать нужно лучше, а не пончики жрать, Гомез! Работайте не со всеми подряд, а с конкретными людьми! Ищите их! В конце концов, проверьте списки психиатрических заведений. Советы любят их использовать в своих целям. Поищите там! Кто сказал, что нам нужны умные? Ищите глупых, из которых потом можно сделать мучеников! Это будет еще лучше! Найдите пару таких людей, поработайте с ними, как следует, а потом подготовьте соответствующее мероприятие… Что мне всему вас нужно учить? За работу, за работу, парни! И, Гомез, завязывай с пончиками! Твоя задница уже шире этого кресла…

Москва

Вопрос с захватом пассажирского самолета в Пулково разрешился в тот же день. Спецы группы «А», прибывшие на место сразу же как только стало известно о захвате заложников, отработал именно так, как их учили — резко, жестко и эффективно. Пока переговорщик из МВД отвлекал внимание террориста, разговаривая с ним через открытую дверь, штурмовая группа незаметно подобралась к самолету с противоположной стороны. Сценарий с захватом пассажирского самолета многократно прорабатывался, поэтому спецы быстро заняли позиции для штурма — прямо над лобовым стеклом пилотской кабины, у запасного входа в самолет и в грузовом отсеке. По сигналу в пассажирском салоне были подорваны специальные средства для дезориентации террориста, и начался штурм, а через шесть минут уже все закончилось — заложники благополучно покинули самолет, а террорист лежал на полу салона с разбитым в кровь лицом и жалобно скулил.

В результате оперативно проведенного расследования были получены очень тревожные результаты, имевшие далеко идущие последствия. Выяснилось, что Шота Гонгадзе из города Тбилиси не был никаким матерым преступником и опытным террористом. Напротив, в его личном деле все было чисто и прозрачно: член партии уже около двух лет, работает в государственном тбилисском университете и преподает иностранный язык, активный общественник. Его биографию с точки зрения советской действительности омрачал лишь один изъян — осужденный за призывы к насильственному нарушению единства территории Советского Союза отец, получивший за это в 1959 году двенадцать лет лагерей.

Коллеги по работе, знакомые и родственники отмечали, что поведение Гонгадзе резко изменилось около месяца назад. Молодой преподаватель вступил в университетский кружок по изучению истории Грузии, стал активно интересоваться деятельностью антисоветских общественных деталей — грузин в годы революции, коллаборационистов грузинской национальности в годы Великой Отечественной войны и последующие годы. Начал резко критиковать советскую и восхвалять западную действительность. Пытался даже издавать собственную информационный листок для студентов и преподавателей.

— … Товарищи, сигнал очень серьезный, — по этому вопросу на заседании Оперативного штаба выступал председатель ГКБ. Крючков сейчас особенно походил на старого, побитого жизнью, ворона: чуть сгорбленный, взгляд тяжелый, пронзительный, голос хриплый, тревожный. Сразу видно, что разговор шел о плохом. — Было бы гораздо лучше, если бы мы имели дело с настоящим террористом, рецидивистом с опытом.

У кого-то из членов Оперативного штаба при этих словах лицо вытянулось. Видно, что не поняли сказанное.

— Действия настоящего преступника, уже совершавшего преступления, подпадают в определенные шаблоны, и поэтому их можно «просчитать», понять, предугадать, и в конечном итоге выстроить защиту, — уточнил Крючков, заметив непонимание. — Новичок же, тем более с такими биографическими данными, представляет собой самую настоящую проблему, от которой не знаешь, что ждать. Поэтому нужно рассматривать этот случай, как повод для самого серьезного расследования всей ситуации. Определённая работа сотрудниками КГБ уже проделана и сделанные выводы, товарищи, крайне серьезные. Начну с общей канвы…

В зале повисла напряженная тишина.

— В национальных республиках Советского Союза активизировалась подрывная идеологическая работа со стороны западных спец служб, направленная на очернение государственного советского строя и расшатыванию внутренней ситуации в стране. Фиксируется вливание значительных иностранных средств в общественные организации националистического толку на территории СССР, идет мощная методическая и организационная поддержка протестных настроений и протестной деятельности. Причем все это делается не тайно, под покровом ночи, а совершенно открыто, с использованием международных общественных организаций. В Грузии, Украине, Азербайджане, Армении, Узбекистане, Таджикистане официально открыты и активно работают представительства более сорока иностранных общественных организаций экологического, исторического, правозащитного, образовательного, просветительского и другого толка. Через эти организации совершенно легально реализуются программы по изданию идеологически ангажированной литературы — от детских книги и до учебников для вузов, идет поддержка мероприятий, очерняющих советскую действительность и пропагандирующих западные ценности и образ жизни. Возвращаясь непосредственно к нашему вопросу, замечу…

Крючков оторвался от листка, с которого только что-то зачитывал информацию.

— Шота Гонгандзе — довольно экзальтированный молодой человек, хорошо подающийся к внушению. В его квартире было найдено много националистической литературы, собственных записей, из которых следует, что он был одержим идей отделения Грузии от СССР и создания независимого государства. Историческое общество «Родная Грузия», в котором он состоял, уже три раза за последний год получало денежные гранты от Международного фонда «Открытое общество» на исследование националистических движений Грузии. Месяц назад им профинансировали издание книги «Распятая Грузия», посвященной грузинским антисоветским движениям и организациям в период Гражданской войны. Гонгадзе, по словам его товарищей, принимал самое деятельное участие в подготовке материалов. Некоторые вспоминали, что он многократно возмущался тем, что Грузия стала частью Советского Союза. Таким образом, что в итоге мы имеем следующее. По самым нашим носом враг ведет активную и очень успешную подрывную работу с национальной советской элитой, внедряя очень опасные идеи и мысли. И то, что случилось с Гонгадзе, товарищи, это наша с вами недоработка. Советский гражданин, член партии, преподаватель в университете, — это же представитель советской элиты, который должен был продолжить наше дело, а не, наоборот, разваливать его. Вы понимаете, что в республиках еще сотни и тысячи точно таких же Шота Гонгадзе, который в любой момент могут поступить таким же образом.

Все продолжали молчать. Нарисованная картина, и правда, впечатляла. Выходило, что Запад практически в открытую у них растил противников советского строя. Самое страшное то, что раньше все происходило точно также, но обстановка была иной, советский народ был другой, и страна была другой, и, соответственно, другим был и результат. С советской элитой враг работал и в 60-е, и в 70-е, и в 80-е годы, но эффект этой работы был крайне низкий. Тогда защитный потенциал советского общества и государства по отторжению такого деструктивного идеологического воздействия был несравненно выше, сильнее. Сейчас страна и общество сильно болели, разложение шло полных ходом. Значит, как и с сильным воспалением, нужны были мощные средства борьбы.

— Нами подготовлен и согласован комплекс мероприятий по противодействию, который с завтрашнего же дня начнет реализовываться, — продолжал Крючков. — Во-первых, подготовлен список международных общественных организаций, деятельность которых запрещена на территории Советского Союза. В Уголовный кодекс Советского Союза будут внесены изменения, согласно которым станет уголовно наказуемым сотрудничество с такого рода организациями в целях подрыва государственных устоев. Во-вторых, предлагаем разработку и принятия закона об иностранных агентах, аналога американского закона 1938 года о регистрации иностранных агентов. В данном случае под иностранными агентами понимаются советские граждане, которые занимают политической, идеологической, образовательной или иной деятельностью в интересах и на средства иностранного государства. Принятие закона позволит эффективно противодействовать подрывной деятельности, которая формально не подпадает под действие Уголовного кодекса СССР. В-третьих, необходимо качественно улучшить работу по противодействию деструктивным и подрывным действиям в гуманитарной сфере. Считаю нужным сместить акцент с коммунистических, социалистических на патриотические тезисы. В-четвертых…

Все предложения Крючкова были приняты в тот же день, и по ним сразу же началась работа. В таком деле каждый день промедления грозил наступлением очень серьезных последствий.

После этого заседания в малом зале, где обычно проходили встречи членов Оперативного штаба, остались лишь двое — директор КГБ Крючков и руководитель Штаба генерал Варенников. Им предстоял еще один разговор, связанный с той же самой темой, но предназначенный лишь для них одних.

— … Владимир Александрович, вы же понимаете, что ваши предложения — это всего лишь защита, — Варенников так посмотрел на Крючкова, словно хотел передать какую-то скрытую мысль. В последнее время они часто общались именно так — многозначительными взглядами, недомолвками, молчанием. Ведь, многое и так было понятно без всякого сотрясания воздуха. — А одной лишь защитой войны не выиграть.

— А мы разве воюем? — криво усмехнулся председатель КГБ, но затем понимающе кивнул. Конечно, же он понял, что хотел сказать Варенников. Война шла уже давно, пусть и необъявленная, но со всеми ее атрибутами: убийствами, покушениями, дезинформацией, предательством, лицемерием и другим. — Да, Валентин Иванович, без нападения мы всегда будем на шаг позади от них. Нужно атаковать в ответ, только как это сделать? Во всем этом видна рука ЦРУ. Наши источники докладывают, что ЦРУ особенно оживилось с приходом нового директора — этого Гейтса, будь он неладен. И ты ведь не просто так об этом заговорил…

Теперь уже Варенников усмехнулся. Да, конечно же, заговорил не просто так. У него было одно предложение.

— Не в обиду будем вам сказано, Владимир Андреевич, но ответить ЦРУ тем же мы не сможем. Просто не потянем тягаться с ними. Поэтому я предлагаю ответить ассиметрично.

Произнеся это слово, Варенников скривился, словно надкусил что-то кислое или горькое. Это слово давно уже набило ему оскомину. Он прекрасно помнил, как в будущем власти десятки раз будут говорить об асимметричном ответе врагам, но так ничего делать и не будут. Правда, он, действительно, говорил об асимметричном ответе, который был бы совершенно не похож на то, что сделали враги.

— ЦРУ хочет устроить нам беспорядки, а почему бы и нам не устроить то же самое? Думаю, Владимир Андреевич, вы прекрасно знаете, в большей части городов южных штатов США стоит крайне остро проблема исключительной бедности афроамериканского населения. Наша пропаганда в этом ничуть не обманывала — негры живут в гетто едва ли не всю свою жизнь. У того, кто там родился, путь один — на улицу, в банду, убивать таких же, как и он, или продавать наркотики. Это знают и они, и белые жители Америки, поэтому и ненавидят друг друга. А не помочь ли нам выплеснуть эту ненависть?

Варенников прекрасно знал, о чем говорил. В его будущем примерно через пол года — в апреле 1992 года — в Лос-Анджелесе, который по недоразумению называли городом Ангелов, должно было разразится крупнейшее за всю историю США гражданской противостояние. Позднее его будут называть Великим побоищем, Цветной революцией, Южной бойней, во время которой было уничтожено более половины всех правительственных зданий Лос-Анджелеса, разграблены сотни магазинов, погибло около пяти тысяч бунтовщиков и стражей порядка. Больше месяца в городе шли самые настоящие бои с применением автоматического оружия, пулеметов, гранатометов, полицейских броневиков и вертолетов Национальной гвардии. Началось же все с казалось бы безобидного задержания угонщика-афроамериканца, севшего за руль пьяным. Полиция больше часа преследовала его по улицам города, а когда поймала, то от души избила. Негр оказался с ног и до головы покрыт синяками, все тело покрывали рваные раны от ударов дубинкой, было с десяток переломов. Самый «демократический» американский суд признал полицейских невиновными, и отпустил их прямо с заседания суда. После этого все и началось.

— Например, в Лос-Анджелесе накал гражданского противостояния такой, что достаточно бросить спичку, чтобы все вспыхнуло ярким пламенем. Может поможем американских нетоварищам? Пусть они там за океаном хлебнут того, чего хлебнули мы. Ведь, от нас не требуется ничего особенного. Нужно просто создать нужную ситуацию в нескольких ключевых городах Юга.

После помочь создать в СМИ шумиху, и все — дело в шляпе.

Вареников начерно уже сверстал план, по которому нужно было работать. Ему даже придумывать ничего не пришлось, так как все уже произошло в его время. Сначала это был бунт 1992 года, потом бунты после гибели Джорджа Флойда в 2020 г. Нужно было лишь прилежно все повторить.

Правда, было еще кое-что, о чем генерал Варенников не стал рассказывать директору КГБ. Это было то, что никому нельзя было доверить, кроме самого себя. Он уже решил — сегодня же вызовет Одинцова, и поручит ему под завесой гражданских бунтов навести шороху в Лэнгли.

Глава 9 Хорошо горит * * *

США, Лос-Анджелес

Офицер полиции Майкл Миллиган не считал себя расистом. Никогда от слова «никогда», даже, приняв пару бутылок пива! Более того, мог принять это утверждение за оскорбление и дать волю кулакам. И то, что он классический WASP, белый мужчина англосаксонского происхождения, ведущий своё происхождение от одной из первых английских семей-переселенцев на американскую землю, ничего для него не значило. Казалось бы, белый цвет, родство с первыми американскими переселенцами, большой счёт в банке и уважаемая работа должны были посеять в душе Майкла семена белого превосходства. Но все было не так.

Напротив, Майкл считал, что американская земля даёт всем и каждому шанс воплотить свою мечту в жизнь. Чёрный житель США точно так же, как и белый, способен достичь всего, чего захочет. Главное нужно много и усердно трудиться, и тогда все обязательно получится. У него это все получилось, потому что он вкалывал, как проклятый. В колледже по всем предметам получал высшие балы, что позволило претендовать на стипендию штата для одаренных учащихся и с помощью ее оплачивать обучение. В полицейской академии бы среди первых курсантов, за что не раз был отмечен специальными грамотами от руководства академии. Когда пошел в полицию, первые годы, вообще, едва появлялся дома.

А черные так выкладывались на протяжении всей своей жизни⁈ Где и когда, покажите! За время своей службы в Лос-Анджелесе, Майкл встретил от силы два — три десятка афроамериканцев, которые занимались достойным общественно-полезным делом, половина из которых служила вместе с ним в полиции. Остальные же — тысячи и тысячи жителей города Ангелов — жили на социальное пособие, целыми днями курили травку, дули пиво, а еще воровали, грабили и убивали.

Поэтому, что бы кто говорил, никакой Майкл Миллиган не расист, а настоящий гражданин США, честный полицейский, верный супруг и любящий отец! И так было вплоть до этого злополучного дня, когда все сложилось самым наихудшим образом, словно злой рок решил отомстить ему за долгие годы благополучия…

— … Хей, Биг Майк, еще один день в этом гребанном городе! — именно так едва ли не каждое утро приветствовал Милигана напарник, ирландец Патрик О’Хара. Сварливый, с вечно недовольным лицом, он с самого утра начинал жаловаться на жизнь. — Ты представляешь, Гарри снова «зажал» нашу патрульную машину. Сказал, что движок барахлит. Опять сегодня будет на том этом рыдване ездить. Черт!

Стоявший на стоянке, бело-черный Chevrolet Caprice, и правда, выглядел довольно сильно «уставшим». Переднее крыло со стороны пассажира выглядело так, словно его жевал аллигатор. Помятый бампер, который так никто и не удосужился заменить после тарана автомобиля преступника. Была еще ветвистая трещина на заднем стекле. Мало того, едва Патрик открыл дверь, как они оба отшатнулись от дохнувшей на них тошнотворной волны, где смешались и вонь от засохшей блевотины, и сладковатый запах травки и женских сигарет.

— Вот же Гарри урод! Специально машину с прошлого дня держал закрытой! — выругался ирландец, усаживаясь на сидение с зажатым носом. — Чертова жирная задница! Вернемся с патруля, я ему ус…

— Ладно тебе, Пат, — плюхнулся на соседнее сидение Миллиган, сразу же опуская до упора боковое стекло. — Лучше погляди, что мне Жанин подарила на годовщину.

Он вытянул левую руку, на запястье которой выделялись массивные сребристого цвета наручные часы. Едва увидев часы, О’Хара восхищенно присвистнул.

— Ничего себе подарок! TAG Heuer 200, как у Джеймса Бонда! Кварцевый хронометр, серебряный циферблат, брутальная классика, — с нескрываемой завистью он разглядывал часы. — Это же почти полторы штуки, Биг Майк! Твоя Жанин, продает наркотики что ли? Представляешь, как было бы охрененно! Никого даже искать не нужно — приехал к себе домой, задержал жену, а после тебе на грудь повесили медаль! Ха-ха-ха!

— Опять эти твои дурацкие шутки, — скривился Миллиган, отворачиваясь от гогочущего напарника. — Она просто продала кое-какие свои акции… Ладно поехали, а то диспетчер опять выть будет, что не на маршруте. Хм, смотри-ка! А CNN чего здесь забыли? Вторая машина уже…

Мимо них, действительно, проехал фургон с эмблемой известного телеканала. Было видно напряженное лицо водителя, вертевшего по сторонам головой.

Их удивление было бы еще больше, знай они причину появления репортеров. Оказывается, в отдел новостей кто-то позвонил вчера вечером и предложил эксклюзив о полицейском произволе. Мол, у него нет больше сил молчать о том, что происходит в полицейском управлении Лос-Анджелеса. Звонивший рассказал, как в полиции культивируется культ ненависти к чернокожим жителям города, с какой жестокостью патрульные и детективы обращаются с подозреваемыми из бедных районов. Назвал это самой настоящей системой, которая выдавливает из управления честных и порядочных полицейских. Предложил CNN провести журналистское расследование и во всем убедиться самим.

Одновременно, среди чернокожего населения города Ангелов стал распространяться слух о том, что в полиции принято решение ужесточить борьбу с распространением и потреблением марихуаны. Слух, пусть и ничем не подтверждённый, сразу же попал на подготовленную почву, всколыхнув жителей гетто. Там торговал травкой едва ли не каждый второй чернокожий, а ее курили, вообще, все от мала и до велика. И никто не пришел в восторг от перспективы лишиться всего этого. Словом, недовольство уже витало в воздухе, многократно усиливаясь за счет старинной ненависти к полиции.

— … Опять, наверное, что-то вынюхивают. Чертовы ищейки… Поехали, Пат.

Патрульная машина выехала со стоянки и направилась по маршруту в сторону района трущоб.

— Вечно нам самый дерьмовый маршрут достается, — привычно «ныл» О’Хара. — Стэн со своим напарником опять Энсино патрулируют. Буду глазеть на задницы белых курочек, которые занимаются бегом. Представляешь, как у них там все обтянуто, как все трясется? Проклятье, а мы станем пялиться на потных ниггеров, торгующих травкой.

— А если кого-нибудь задержим, то придется еще и лапать их! Ха-ха-ха! — подначивал его Миллиган. — Хочешь полапать здоровенного потного… Ха-ха-ха!

Так, подкалывая друг друга, они пересекли деловой квартал, за которым, собственно, и начинался район трущоб.

— … Биг Майк, может пожрать заедем? Брюхо прямо сводит от голода, — не прошло и часа, а ирландец снова завел свою шарманку. — Тебе-то хорошо, Жанин готовит так, что пальчики оближешь. Вон нормальное место, возьмем пару гамбургеров с картошкой.

Миллиган со вздохом кивнул. Мол, давай. Потому что знал, что, если не уступить, то тот его замечает своими причитаниями и нытьем.

— О, это другое дело! Только, старина, ты ведь заплатишь, а то я на нуле совсем, — Патрик сделал жалобное лицо. — Только своей стерве алименты выплатил, ничего не осталось, совсем пустой.

Миллиган снова кивнул, и напарник тут же расцвёл.

Припарковались, и О’Хара сразу же рванул внутрь.

— Мне двойной, и две порции картошки, и луку побольше! — уже с порогу крикнул в сторону стойки с полной негритянской в фартуке. — И сырный соус, и большую колу тоже! Биг Майк, тебе че…

Он развернулся к напарнику и замер, на глазах багровея лицом.

— Ни хера себе! Этот черномазый совсем оху…

Вслед за ним развернулся к окну Миллиган, и тоже встал как вкопанный от удивления. Картина, и впрямь, была необычной. В вполоборота к забегаловке стоял худой как палка негр и с довольной улыбкой ссал на их машину. Что-то выкрикивал при этом, смешно кривлялся, подпрыгивал, заставляя желтую струю лететь ее дальше и выше. Когда же заметил, что полицейские смотрели на него через окно, заржал, запрокинув голову далеко назад. Чуть в стороне ухахатывались его двое приятелей.

— Твою мать! — заорал ирландец, бросая поднос с заказом, и бросаясь на улицу. — А ну пошел прочь от машины, урод!

Следом выскочил из забегаловки Миллиган.

— Б…ь, совсем оху…л⁈ — на всю улицу ревел О’Хара. — Ну-ка, отвалил от машины!

Но тот и не думал бежать. Явно «укуренный», ржал без остановки, издевательски дрыгал пахом. Рожи кончил так, словно у него резиновое лицо.

— Долбанный укурыш! — орал, как умалишенный ирландец, размахивая дубинкой. — Сука, я тебе все кости пере… Б…ь, Миллиган, он же в салон попал! Сука!

Из-за жары оба боковых окна были приспущены до половины, отчего моча забрызгала передние сидения, и даже попала на приборную панель.

— Чертов укурыш!

Миллиган, стараясь не попасть под струю мочи, ловко повалил наркомана на землю, и начал заворачивать ему руки. Тот всячески выворачивался, дергался, размахивал руками, не давая себя скрутить.

— Б…ь, здоровый какой, — пробормотал Миллиган, защелкивая наручники. — Сразу и не скажешь, дрыщ, с виду.

Тяжело дыша, полицейские переводили дух. Оба красные, взъерошенные, одежда растрепанная.

— Миллиган, часы, — О’Хара округлил глаза, показывая на асфальт у ног. — Этот урод, похоже, разбил их.

Майкл, затаив дыхание, опустил глаза. Мысленно взмолился, чтобы О’Хара ошибся и часы были целыми. Однако, чуда не случилось — подарок его жены, сверкавший серебром и хромом дорогущий хронометр сейчас лежал раскуроченный на асфальте.

— Б…ь, — выдохнул, холодея от увиденного. — Полторы штуки баксов…

— Нормально тебя этот укурыш на баксы выставил, — хмыкнул ирландец, похоже, и не думая сочувствовать. — Если бы меня так какой-то урод выставил, я бы его живо жизни научил, — глядя прямо в глаза напарнику, он выразительно дернул дубинкой. — Хотя ты же у нас, Биг Майк, весь такой правильный…

Не говоря ни слова, побледневший Милиган вырвал дубинку из рук напарника и со всей силы врезал по спине.

— Будто полапал его, — подначил его ухмыляющийся О’Хара. — У этого укурка же кожа дубленная. Ему твои удары, как хлопки при сексе. Посмотри на его рожу. Ржет, сука. Точно сейчас начнет постанывать от удовольствия. Мол, Майки, еще, давай еще, сильнее, Майки! — мерзко хихикнул ирландец. — Майки, погладь меня еще… а ты мне подаришь такие же часики…

У Миллигана от всего этого глаза налились кровью. Лицо искривилось в жуткой гримасе.

— Заткнись, Пат, заткнись, я сказал, — прошипел он, медленно поднимая дубинку на головой. — Он свое получит.

И с силой опустил дубинку вниз. В него словно сам дьявол вселился. Миллиган бил со всей силы, с оттягом, заставляя лежавшее тело подпрыгивать над землей. О’Хара, какое-то время подзадоривавший его, вдруг изменился в лице, и начал дергать его за руку.

— Миллиган, хватит! — шипел он, пытаясь остановить напарника. — Черт тебя побери! Хватит! CNN рядом! Черт! Они все снимают… А ну камеру убрали! Убрали. Я сказал! Вы препятствуете расследованию! Живо убрали камеру!

США, Лос-Анджелес

Никто даже представить не мог, что все «закрутится» так быстро. Начальник полиции Лос-Анджелеса Чарльз Мюррей поначалу даже отмахнулся от этого случая, когда ему доложили о происшествии. Ругался на заместителя, что такой рядовой мелочью отвлекли его от подготовки отчета для мэра города. Непосредственный начальник — сержант Кимбел — просто пожурил патрульных за избыточное применение силы при задержании, отправив обоих писать формальные объяснения. Мол, что за детские игры? Оба не первый год служили в полиции, на хорошем счету, а нормально провести задержание не могли. Отвезли бы задержанного в участок, и там врезали ему как следует. Зачем на улице-то бить? Миллиган и О’Хара согласно покивали и, отпущенные со службы, со спокойной душой пошли в бар пропустить пару кружек пива.

В прошлые разы такое многим сходило с рук, но не сейчас. Телеканал CNN, почуяв сенсацию, вцепился в репортаж с бульдожьей хваткой. За несколько часов смонтировали просто убойный материал, который выпустили в эфир прямо в прайм-тайм. Почти сразу же об этом сообщили и другие ведущие телеканалы, со ссылкой на CNN. Сказать, что после этого грянул гром, не сказать ни чего. Это было торнадо, смерчи и ураганы в одном медийном флаконе, где содержимое с каждым днем становилось все мощнее, все убойнее.

В первые же часы, как выяснилось позднее, материал, озаглавленный, как «Ку-клукс-клан в форме», посмотрело более двадцати шести миллионов американцев. Через два часа их число превысило пятьдесят миллионов. К вечеру об этом уже знал каждый второй житель страны.

Лос-Анджелес к этому времени уже «бурлил». В бедных районах, населенных преимущественно афроамериканцами, население к ночи высыпало на улицы и принялось жечь мусорки, припаркованные машины. На дорогах появились баррикады, в которые сваливали все, что попадалось под руку — мусорные бачки, заборы, выброшенную бытовую технику, деревяные брусья с заброшенных домов, автомобильные колеса и другой хлам. По дорогам ходили толпы людей с факелами и оружием, громко скандировавшие знаменитый в этих местах клич черных пантер — «смерть белым свиньям». Поначалу белыми свиньями называли полицейских, но с ростом протестов так стали называть любого белого жителя города.

К утру акции гражданского неповиновения вылились за территорию бедных районов, смели жидкие полицейские заслоны и вырвались в деловые кварталы Лос-Анджелеса. Здесь уж толпа развернулась во всю, принявшись поджигать дорогие машины, громить фасады бутиков известных брендов, грабить магазины. Редкие выстрелы быстро сменились непрерывной пальбой едва ли не из всех видов оружия: пистолетов, ружей, дробовиков, штурмовых винтовок, и даже пулеметов.

Власти города оказались к этому не готовы от слова совсем, чему способствовали несколько трагически сложившихся обстоятельств. Мэр Лос-Анджелеса в этот самый день находился в Аляске, где на одном из фешенебельных курортов катался на лыжах. Оперативно связаться с ним не удалось, а его заместитель побоялся браться на себя ответственность за «жесткие» действия, и предпочел ждать. Когда же удалось дозвониться до мэра, то тот, не разобравшись в обстановке и не сумев сразу правильно оценить степень угрозы, приказал разбираться с проблемой обычными средствами, и не запрашивать помощь Национальной гвардии. Другим обстоятельством, из-за которого гражданское противостояние быстро вылилось в настоящее «восстание черных», стал банальный ежегодный полицейский слет в Атланте, куда было откомандирована примерно десятая часть всего личного состава полицейского управления Лос-Анджелеса.

Средства массовой информации тем временем еще несколько дней «крутило» видеоролик об избиении афроамериканца двумя полицейскими, «продолжая» будоражить американское общество все сильнее и сильнее. Местные телеканалы в штатах, стремясь обеспечить рейтинги, подхватывали «горячую» тему, раскручивая ее еще сильнее. Репортаж из города Ангелов дополнялся и своими сюжетами, которых то же было в избытке. Тема полицейского произвола быстро стала общенациональной темой, все сильнее поднимая градус социального напряжения и резче закручивая спираль насилия. Акции гражданского неповиновения стали происходить и в других городах южных штатов. Негритянские гетто вспыхивали одно за другим, выплескивая на улицы сотни молодых людей с оружием и яростным желанием мстить белым людям и полиции. Полиция, неспособная ничего сделать, сразу же покинула улицы бедных районов, сосредоточившись на защите деловых кварталов и «богатых» пригородных районов.

Лишь на третий день массовой истерии, когда проблему уже нельзя было скрывать, до Белого Дома дошло, что нужно принимать срочные меры, иначе ситуация окончательно выйдет из под контроля. В тот же час на СМИ была введена цензура. Под страхом окончательно закрытия и уголовных дел для владельцев телеканалов запрещалась трансляция видеоматериалов, порочащих государственную власть. Особым президентским указом в города, охваченные беспорядками, были введены части Национальной гвардии, усиленные тяжелой военной техникой и авиацией. Начался призыв резервистов по отдельным военно-учетным специальностям.

Советский Союз

Москва, Кремль

В дверь кабинета тихо постучали, потом еще раз, но уже громче. Варенников все равно не услышал, так как все его внимание было поглощено телевизором.

— Знатно вспыхнуло… Похоже, даже сильнее, чем в моем времени, — бормотал он, вспоминая события «своего» 91-го года. — Тогда только город Ангелов бунтовал, а сейчас почти весь юг «горит»… Странно… Словно точку кипения нащупали…

Судя по сообщениям посольства и разведки, события в США, и правда, развивались по наихудшему сценарию. Насилие, густо замешанное на расовом вопросе и классовой ненависти к богатым, выплеснулось далеко за границы Лос-Анджелеса, и быстро зашагало по южным штатам. Свое дело сделало массовое распространение легального оружия и близость Мексики, из которых валом хлынул поток уже нелегального оружия.

Кадры с экрана телевидения впечатляли. Репортаж, казалось, велся с самой настоящей передовой. Журналист в съехавшей набок каске и плохо подогнанном бронежилете вжимался в бок горелой полицейской машины и что-то громко кричал в камеру. Где-то сбоку мелькали чумазые солдаты с штурмовыми винтовками, с воплями опустошавшими один магазин за другим в сторону черного дыма. Кругом все грохотало, чернело от дыма. В какой-то момент, во весь экран вылез угловатый бок бронетранспортёра и репортаж прервался, погружая кабинет в тишину. Тут Варенников и услышал стук в дверь.

— Кто там?

— Валентин Иванович…

В кабинет вошел его заместитель и протянул какой-то документ.

— Валентин Иванович, случилось ЧП.

Варенников вскинул голову, буравя тяжелым взглядом своего зама.

— Что?

— Горбачева…

— Что Горбачева?

— Раиса Максимовна каким-то образом сумела передать письмо королеве Великобритании, в котором попросила политического убежища. Валентин Иванович, мы сейчас выясняем, как ей это удалось сдел…

Генерал поднял руку, и заместитель сразу же замолчал.

— Так, разберись, как это произошло, выясни, кто у нас там такой сердобольный нашелся. И проследи, чтобы этому сердобольному сотруднику и его семье выделили отдельную квартиру где-нибудь за полярным кругом. Пусть там медведей пару лет поохраняет, подумает над своим поведением. Выполнять!

Заместитель тут же вышел.

— … И правда, женщина со стальными яйцами, — задумчиво шептал Варенников. — Значит, не прислушалась к предупреждению, пободаться решила. Уважаю, но…

Говорят, с женщинами не воюют. Говорят… Но те, кто воевал, так не говорят. В Афгане Варенников не раз видел, как закутанные в платок горянки кидали под ноги советским солдатам связки гранат. Поэтому можно воевать, а иногда и нужно. Такова жизнь, и с этим ничего не поделаешь

Глава 10 Закрыть гештальт… один, второй на подходе * * *

Крым, Фарос

Резиденция Горбачева

Мерно гудели двигатели правительственного Ту-154-го. Этот низкий утробный звук Варенникова ничуть отвлекал, а, напротив, настраивал на рабочий лад, отсекая все остальные звуки. Он откинулся на спинку, закрыл глаза и погрузился в размышления. Впереди предстоял непростой разговор, итогом которого могли стать очень сложные решения.

— … Вот и верь после этого бабам, — хмыкнул генерал, грубо поминая супругу Горбачева. — Умная же, все должна была понимать, а такую кашу заварила…

Ситуация, и правда, складывалась нехорошая. Письмо Горбачевой Раисой Максимовной, адресованное королеве Великобритании, оказалось для Запада настоящим подарком с небес, и они использовали его на полную. Буквально на следующий же день был организован очень грамотный «слив» средствам массовой информации не просто содержания послания, а даже фотографии этого письма. МИ-6 в лучших традициях Голливуда придумало и активно продвигало душераздирающую легенду о служанке королевы, бывшей эмигрантки из страшного Советского Союза, которая по велению сердца предала огласке это письмо. Она, мол, случайно увидела послание, забытое королевой на письменном столе, прочитала и залилась слезами, после, не в силах держать это в себе, отправила фотографию письма во все английские и американские газеты.

Совершенно естественно, что СМИ не могло проглядеть эту сенсацию во всех смыслах этого слова и обеими руками ухватились за шанс раскрутить это послание. В вечернее время в основных английских и американских печатных издания вышли экстренные номера с одним единственным материалом с броским названием — «Раиса борется за свободу». Журналисты не поскупились на яркие эпитеты, призванные выбить слезу из их читателей. Как только они не называли Горбачеву: и русской Жанной Д’Арк, и русской Маргарет Тэтчер, и русской Марией-Антуанетой. В красках рассказывали о ее невероятных переживаниях за дочерей и мужа, о страшных лишениях и страданиях. Желтая пресса шла еще дальше, подробно расписывая злобных русских охранников в шапках ушанках и с автоматами, прием пищи, прогулки и посещение туалета по расписанию, решетки на окнах и колючую проволоку на заборе.

Прием, когда кто-то выдается за жертву рядом со страшным плохим человеком, был придуман не вчера и не сегодня, и крайне эффективно воздействовал на обыкновенного обывателя. Сработал он и сейчас именно так, как рассчитывали западные дирижеры. В редакции западных газет приходили тысячи и тысячи писем, где призывалось освободить «бедную страдалицу» и объявить войну Советскому Союзу. Десятки бесноватых женщин приходили к зданиям посольств на Западной Европе, и часами скандировали лозунги с требованием освободить Раису Горбачеву. Распоясавшиеся молодчики со смехом закидывали посольские машины яйцами и помидорами.

— Ошибся я, сильно ошибся, — покачал головой Варенников. — Думал, что она все поняла. Нет, никакая она не умная, а просто дура, возомнившая себя королевой… Как же все это не вовремя, чертовски не вовремя.

Внешнеполитические реалии вокруг Советского Союза и так были не очень хорошими. Западу явно не понравилась новая власть, и он всячески прощупывал ее на слабость, делая это даже на грани фола. Поэтому каждый такой повод для расшатывания внутренней ситуации в СССР принимался на ура.

— Плеснула бензинчика на тлеющие угли…

Телефоны в Кремле разве только не расплавились от непрерывных звонков из канцелярий разных глав государств. Шли звонки и официальные запросы с просьбой прояснить ситуацию с Горбачевым, Ельциным и их семьями от европейских, американских, азиатских государств. Несколько раз звонили даже президенты ЮАР и Зимбабве, выражавшие озабоченность судьбой бывших президентов. Неоднократно звучала угроза озвучить эти вопросы с трибуны генеральной ассамблее организации объединенных наций.

Отдельным, еще более многочисленным потоком, шли звонки и письма от всевозможных международных общественных организаций — Управления Верховного комиссара ООН по правам человека, Совета ООН по правам человека, Европейского суда по правам человека, Комиссара Совета Европы по правам человека, Комитета министром Совета Европы, Парламентской ассамблеи Совета Европы, Бюро по демократическим институтам и правам человека, ЮНЕСКО, Международная федерация за права человека, Международный центр по правам человека и демократическому развитию, Международная комиссия юристов, Международный фонд прав человека и толерантности, Международная Хельсинская федерация по правам человека, Международная лига за права человека, Международное партнерство в защиту прав человека, Международная служба по правам человека, Международное общество по правам человека и еще десяток других организаций с громкими наименованиями и не менее громкими притязаниями на свое место в этом мире.

— Сколько же в этом мире дармоедов… Даже не сомневаюсь, что деньгами, потраченными на их содержание, можно годами кормить голодающих детей не только Африки, но и Азии, и еще останется… На завод бы их отправить, или в деревню, землю пахать. Хотя, какие из них работники…

И в этих словах не было ни грамма лукавства или преувеличения. КГБ и ГРУ, каждый по своей линии, исправно докладывали о суммах, которые западные корпорации, магнаты и западные правительства исправно «вливали» в прикормленные общественные организации. Речь в донесения шла просто о колоссальных суммах с шестью, семью нулями, которые поступали регулярно и на протяжении десятилетий. Это была по-настоящему кропотливая работа на будущее по выстраиванию целой системы международных институтов, которые, с одной стороны, признаются экспертными для международного сообщества, а, с другой стороны, четко придерживаются одной единственной линии — западной.

С развалом Организации Варшавского договора, распадом советского лагеря с международной повестки пропала альтернативная точка зрения на международные процессы, и осталась всего лишь одна — западно-либернальная точка зрения. Варенников, помня будущее, прекрасно видел, как захватывает мир западный взгляд на экономику, политику, жизнеустройство, и, в конце концов, на самого человека.

МирPax Americana был чумой, настолько прекрасной с виду, что люди, нации и страны сами выбирали его, и следовали его правилам, забывая о своих интересах, традициях и обычаях. Американизированные культура, стандарты, развлечения семимильными шагами шагали по миру, проникая даже в те страны, что долгое время казались незыблемыми.

— … Дура — баба, — аж сплюнуть захотелось от всех этих мыслей. — Черт, кажется я начинаю понимать большевиков… и то, что случилось в Доме Ипатьева в 1918 г.

Сплюнул уже на бетон взлетной полосы, когда спустился по трапу приземлившегося Ту-154.

— Валентин Иванович, машина ждет, — к нему подошел помощник, показывая на черную волгу в паре десятков шагов от них.

— Михаил, как там наши узники?

— Узники? — удивился помощник.

— Узники, Михаил, узники. Именно так во вчерашнем номереThe Times назвали Горбачева с женой — «несчастные узники диктаторского режима»! — с чувством процитировал генерал строчку из газеты. — Вот так у нас теперь живут «несчастные узники» — в своей собственной резиденции у моря, с теннисным кортом и кинозалом, с двумя поварами… Кстати, ты нашел, кто помог переправить письмо на запад?

Выяснилось, что это был один из сотрудников охраны. Раиса Максимовна пообещала ему полторы тысячи рублей — весьма внушительная сумма — за помощь.

—

Господи, край непуганых идиотов, — вздохнул Варенников. — Этому дураку сегодня же объясните, что его ждет — арест, а затем суд за разглашение государственных секретов, или многолетняя и добросовестная служба в Магадане в линейном отделе милиции…

Пока они добирались до места, генерал уже выстроил в уме примерный план разговора. Решил именно сегодня окончательно закрыть вопрос с Горбачевым и его женой. И только они них самих будет зависеть, как будет закрыт этот вопрос.

— … Товарищ генерал, они в библиотеке, — один из охранников резиденции подошел к нему, едва Варенников вышел из автомобиля, и сразу же начал докладывать. — В последние дни Михаил Сергеевич там часто бывает. Вчера проговорился, что готовит материалы для мемуаров…

Варенников одобрительно кивнул. Очень хорошо, если Горбачев последует примеру Хрущева после отставки. Плохо, если это все притворство.

— А она? — генерал даже не уточнял, кого он имел ввиду, так как и так все было ясно.

— Раиса Максимовна, тоже там.

Чета Горбачевых, и правда, дожидалась его в библиотеке. Видимо, их уже предупредили о его приезде. Михаил Сергеевич при виде него встал из-за письменного стола, за которым только что делал какие-то записи в тетради. Лицо бледное, в глазах даже не тревога, а откровенный страх. Его супруга, напротив, казалась совершенно спокойной — руки сложены на груди, смотрит без страха. Крепкий орешек, или хочет им казаться.

— Что, пришли позлорадствовать? — с вызовом спросила Раиса Максимовна, смотря ему прямо в глаза. — Только знайте, вам это не сойдет с рук. Там все знают и призовут вас к ответу.

Варенников тоже смотрел ей прямо в глаза, пытаясь понять, что же ей двигало в момент написания письма и сейчас. Должна же была она понимать, что этот шаг, мягко говоря, опасный. Зачем было так рисковать собой, семьей? Что же было у ней в голове в этот момент, размышлял генерал. Неужели, так сильно уверовала в западную помощь? Решила, что по щелчку пальцев президентов, канцлеров и премьер-министров карликовых европейских стран их немедленно выпустят из страны и у них сразу же начнется счастливая жизнь? Бред же!

— … Накажут… Введут санкции… — она продолжала говорить, и злость просто сочилась с ее слов. — Ее Величество королева… Президент Франции, — Раиса Максимовна с апломбом перечисляла тех, кто по ее мнению, должен за нее заступиться и призвать Советский Союз и лично Варенникова к ответу. — Премьер-министр Италии…

И в какой-то момент до Варенникова дошло, что же произошло с ней. Дело в том, что за то пятилетие, что Горбачев занимал высший пост в стране, а она, соответственно, была первой леди, Раиса Максимовна по-настоящему, совершенно искренне поверила в свою исключительность, в свою принадлежность к настоящей элите. Только это была не совковая номенклатура с женами первых секретарей и генералов КГБ и ежегодными поездками в Болгарию и Венгрию, а элита мирового уровня. Там царит изысканный лоск викторианских приемов, джентельмены в безупречных черных смокингах решают мировые проблемы, а их дамы в строгих туалетах и бриллиантовых колье на белоснежных шеях обсуждают благотворительность, а иногда сплетни королевского двора. Целых пять лет Раиса Максимовна жила именно такой жизнью — посещала приемы у королевы Великобритании, заходила в дорогие бутики и покупала вещи самых известных брендов, европейские аристократы и крупнейшие мировые магнаты говорили ей комплименты. Она поверила, что часть этого общества, одной с ним крови, и теперь ей жутко хотелось вернуть все это.

— Вы должны немедленно выпустить нас за границу, иначе…

— Хорошо, — вдруг громко сказал Варенников, и она от удивления с хлопком закрыла рот. — Хорошо, мы согласны.

— Что? — не поняла или не поверила она. — Вы хотите сказать, что выпустите нас на Запад?

Михаил Сергеевич, все это время не произнесший ни слова, буквально рухнул на стул. Сразу же вытащил носовой платок и начал судорожно вытирать пот со лба.

— Конечно, — генерал Варенников широко улыбнулся самой искренней улыбкой, которая, правда, выглядело ни мало ни много волчьим оскалом. — Вы, Раиса Максимовна, уже сегодня можете вылететь сначала в Москву, а оттуда — в любую страну мира, в которую только захотите. Уверен, что те люди, о которых вы только что говорили, с радостью помогут вам освоиться на новом месте… Вы даже можете взять с собой те драгоценности, которые вам дарили в Лондоне. Да, мы знаем про эти подарки.

— Подождите, вы сказали, что я вылечу… — до нее начало доходить, что она услышала. — А как же Миша?

Она повернулась к нему, а тот ответил ей жалобным «овечьим» взглядом. Мол, ты уедешь, а как же я?

— Вы все совершенно правильно поняли, Раиса Максимовна, — жестко ответил Варенников. — Вы сегодня же окажется в Европе или США, или в другом месте. Михаил Сергеевич же останется здесь и будет отвечать за свои поступки перед страной и ее народом. А вы что думали? Товарищ Горбачев почти пять лет занимал ответственный пост, который был ему доверен советским народом, и должен был делать все, чтобы страна двигалась вперед, крепла ее экономика, военная мощь. А что получилось на самом деле вы и без меня прекрасно знаете. Советский Союз в результате многократно принятых непродуманных, а часто и откровенно неверных решений, оказался на грани распада. Вот за эти решения Михаил Сергеевич и предстанет перед судом.

На Горбачева в этот момент было страшно смотреть. Он уже не сидел на стуле, а буквально полулежал на нем. Лицо исходило красными пятнами, рука непрерывно вытирала холодный пот со лба.

— Гражданин Шеварнадзе уже дает очень интересные показания, и в них Михаил Сергеевич предстает совсем нелицеприятно. Вот, к примеру, возьмем договор с американцами о разграничении морских пространств, по которому СССР добровольно и совершенно безвозмездно уступил США акваторию Берингова моря почти в 80 тысяч квадратных километров от 1990-го года, — Варенников специально вытащил записную книжку, где у него были заранее выписаны некоторые нужные факты. — Гражданин Шеварнадце, представляете, Раиса Максимовна, утверждает, что именно Михаил Сергеевич выступил инициатором этого договора. Мол, он его предупреждал, что не нужно этого делать, а тот все равно настаивал на своем.

В этот момент послышался странный булькающий звук и стеклянное дребезжание. Оказалось, с таким звуком Горбачев пил воду, придерживая дрожащими руками стакан и стуча зубами о стекло.

— И только за один этот эпизод Михаилу Сергеевичу смело можно инкриминировать измену Родине, за это, как вы понимаете, полагается высшая мера социалистической защиты.

— Вы не сделаете этого, — нерешительно произнесла Горбачева. От ее недавней уверенности не осталось и следа, и сейчас она явно испытывала страх. — Вы не посмеете это сделать.

— Я? — удивленно хмыкнул генерал. — Я ничего делать не буду, за меня все сделает советский суд. Есть факты, которые просто невозможно отрицать. Суд все рассмотрит и вынесет свое решение, а вы, Раиса Максимовна, в этот момент будете в Лондоне или в Париже, а может быть даже в Милане. У вас все будет хорошо, очень хорошо.

Она все еще пыталась строить из себя «железную леди», советскую Маргарет Тетчер, но было уже ясно, что она «сломалась». Как бы ей не хотелось другой жизни, но предать мужа она была не готова.

Горбачева медленно подошла к мужу и обняла его. Затем подняла голову и встретилась взглядом с генералом Варенниковым.

— Вы… вы настоящее чудовище, — тихо произнесла она. — Вы… палач, настоящий палач. Слышите, вы настоящее чудовище.

Вареников какое-то время смотрел на нее в ответ. Молчал, но не потому что ему нечего было сказать. Молчал, потому что мог сказать слишком многое, и очень жестко.

— … Да, я палач и чудовище, — жестко начал говорить генерал, так и не сумев сдержаться. — И я охраняю покой миллионов советских граждан, я защищаю великую страну от таких «святых», как все вы. Вы всегда говорите правильные вещи, всегда чистенькие, всегда сытенькие. Вы всегда не причем, всегда в стороне, всегда не знали, не понимали… Да, я палач и чудовище, и бойтесь меня.

Посеревшая Горбачева ойкнула и, закатив глаза, осела на пол. Все-таки не выдержала. Оказалось, ни какая она не железная леди, а обычная женщина из мяса и костей, как и все остальные.

— А вы, товарищ Горбачев, слушайте меня внимательно, и потом передайте все вашей супруге, — Варенников навис над съежившимся Горбачевым. — С этого дня вы будете вести жизнь обычных советских пенсионеров. Можете подрабатывать в университете или институте, можете писать мемуары, книги, стихи, в конце концов, или выращивать помидоры на даче. Но даже не думайте больше играть в политические игры. Это последнее предупреждение.

Глава 11 Все, второй гештальт закрыт * * *

СССР, поселок Архангельское

Загородная резиденция президента РСФСР Ельцина

Вареников хмурился. Вопрос с Ельциным был одновременно проще и сложнее, чем с Горбачёвым. Проще было в том, что решение по нему было уже принято и согласовано со всеми членами Оперативного штаба. Все однозначно согласились с тем, что президент РСФСР их противник, и идти с ним на компромисс нельзя. Сложнее было в том, что сам Вареников хоть и согласился с этим решением, но внутренне до конца не принимал его.

— Все равно не так, — шептал генерал, когда его автомобиль в сопровождении целой кавалькады спец машин приближался к загородной резиденции президента РСФСР Ельцина. — Не так…

Естественно, он прекрасно понимал и «всеми руками» признавал, что новой власти — их власти — Ельцин враг. Не понимать этого, учитывая его послезнание, было просто откровенно глупо. Его будущее показало, что Ельцин под предлогом окончательного разрушения советской модели власти построит такую новую Россию, что вымрет за десятилетие физически вымрет шестая часть страны — выброшенные на улицу дети, лишившиеся работы работяги, оказавшиеся в нищете пенсионеры и другие. Остальные жители получат такую психологическую травму, что она все последующие десятилетия будет определять их жизнь. Пресловутые 90-е годы, похоже, на очень долгое время извратили идеи демократии, либерализма, парламентаризма. Демократия у большей части жителей бывшего Советского Союза стала прочно ассоциироваться с подкупом голосов, с неприкрытым давлением на кандидатов, с танцующим пьяным президентом. Выражение «Российский парламент» вызывало откровенную рвоту, и никто не мог понять, что там в Москве делают эти четыреста с лишним человек? Телевизионная картинка с сытыми мордатыми депутатами в дорогих костюмах и часах стоимостью в целые квартиры лишь убеждала людей в том, что все это издевательство над здравым смыслом. Совершенно «оскотинился» смысл либерализма, который теперь воспринимали в качестве чего-то жуткого, бесчеловечного, людоедского. Про армию и ее состояние и вспоминать было страшно. Варенников все ее скотское состояние на своей шкуре прочувствовал. Вот, кто такой был Ельцин, или точнее, кем должен был стать.

— Теперь он безусловно враг, но…

И это «но» было его внутренней убежденностью в том, что все могло быть совершенно иначе. Все могло пойти по другому пути. Ведь, Ельцин, положа руку на сердце, не чудовище, не ярый идеологический враг, как, например, Черчиль или тот же самый Гитлер, которым независимое сильное российское государство не давало спокойно ни кушать, ни жить. Кем, по сути, был тот, кого позднее презрительно называли Орло Горыныч, ЕБН, Борька Алкаш? Он был самой что ни на есть частью русского народа, его безусловным воплощением, которое так любили изображать русские писатели. Самодур с щедрой широкой душой, способный перепить десяток человек и после пуститься в пляс на потеху толпе. Упрямец, готовый спорить до посинения, но завтра согласный полностью на все. Обидчивый, но быстро отходчивый. Сквернословец, готовый поверить во что угодно. При этом был хорошим организатором, оратором от Бог, прекрасно чувствующим толпу. Именно такие в Великую войну за два зимних месяца строили танковый завод в чистом поле и давали так нужные фронту машины, а потом напивались вусмерть. Именно такие поднимали в атаку батальоны, бросая их на пулеметы и минные поля. И делали это не потому, что последние дураки, а потому что таким был приказ. В другое время и в другом месте все могло было быть иначе, но не сейчас.

— Но, к сожалению, сейчас все иначе, — вздохнул Варенников. — Его придется показательно раздавить, и сделать это так, чтобы он не стал сакральной жертвой. Придется…

Вышел из машины и быстро пошел по широкой дорожке в сторону высокого забора. У ворот его уже встречали высокий полковник в строгом милицейском кителе и прокурор Москвы с черной кожаной папкой.

— Здравствуйте, товарищи. Раз все в сборе, то пройдёмте, — Варенников крепко пожал руки. — Дело нужно решить немедленно.

Ельцин встретил их в гостиной. Крупный, мрачный со знаменитым упрямым взглядом, который не каждый мог выдержать. Казалось, они пришли к нему в качестве просителей, а не вершителей его судьбы.

— Гражданин Ельцин Борис Николаевич, я прокурор города Москвы Геннадий Семенович Пономарев, со мной начальник ГУВД города Москвы Аркадий Николаевич Мурашов, — прокурор вышел вперед, открывая свою папку. — Сейчас вам будет предъявлено обвинения в соответствии с 64-ой статьей Уголовного кодекса РСФСР в измене Родине…

Только что вальяжно развалившийся на диване хозяин вздрогнул всем телом. Ясно чувствовалось, что никак не ожидал такого. Похоже, думал, что все пройдет без последствий — промурыжат немного, и в конце концов, отпустят без всяких проблем. Но не тут-то было.

— Гражданин Ельцин, — твердым голосом заговорил начальник ГУВД. — Вы обвиняетесь в измене Родине, и в соответствии с тяжестью обвинения до суда будете находится под стражей.

— Что? — чуть не задохнулся от возмущения Ельцин, вскакивая с дивана. — Меня в тюрьму? Совсем ополоумели? Какой еще к черту суд? Я же вас в суде размажу по стенке! Вы это понимаете⁈ У меня такие адвокаты, что в землю вас закатают! Живо со своих мест полетите туда, куда Макар телят…

От такого вспышки ярости прокурор и начальник ГУВД отшатнулись, непроизвольно сделав шаг назад. И не удивительно, так как Ельцин сейчас напоминал вставшего на здание лапы медведя-шатуна. Огромный, раскрасневшийся, размахивавший руками не хуже лопастей самолета. Попадешь такому под горячую руку, маму родную забудешь.

Варенников же не шелохнулся. Скрестил руки на груди и спокойно смотрел на него.

— Хм, что принял уже стопочку? Чую, хорошо несет, — с усмешкой спросил Варенников, заставляя Ельцина опешить. А ведь от него, и правда, ощутимо попахивало. Похоже, не сдержался, и с утра махнул пару стопок, чтобы унять стресс. — А угрожать нам не нужно. Вы, Борис Николаевич, видно забыли, какие у государства ресурсы. Это не вы нас, а мы вас размажем по стенке тонким-тонким слоем. Вы даже не представляете, что вас ждет…

Решение было уже принято, и никто не собирался «давать заднюю». Все ресурсы государственной машины были подключены для того, чтобы у бывшего президента РСФСР не было ни шанса. Это должно было стать показательным наказанием для того, кто еще недавно пользовался огромной популярностью простых людей.

— А ты кем себя, вообще, возомнил? Я — президент новой свободной России! А ты кто есть такой? Солдафон в лампасах⁈ — он уже окончательно вошёл в раж: брызгал слюной, яростно жестикулировал, дергал головой. Видно, парой рюмка это утро не обошлось. Здесь точно попахивало большим, гораздо большим. — Ненавижу, слышишь, ненавижу!

Откуда-то появилась Наина Ельцина, его супруга, и тут же начала успокаивать Ельцина: что-то ему говорила тихим грудным голосом, гладила по руке. Но, бес толку. В того словно дьявол вселился, и он ещё больше ярился.

— … Ненавижу, ненавижу! — уже орал он, топая ногами. — Вы меня ещё не знаете! Я вам такое устрою, что кровавыми слезами умоетесь! Меченый меня не свалил со всем Политбюро, а вам и подавно не свалить! Я весь Запад подниму! Францию, Америку… Раздавлю, развалю, все по кирпичи разнесу, чтобы больше вашей коммунистической заразы ни кусочка не осталось! Я Ельцин, а вы…

Разъярившись, пнул что есть силы стул, попавшийся под ногу. Смахнул здоровенную вазу со стола, массивную стеклянную пепельницу, вслед отправил скомканную скатерть. Наина вновь попыталась его успокоить, и снова у нее ничего не вышло. Он лишь еще больше распалялся. Набычился, взгляд стал дурным, налитым кровью, ищущим, чтобы еще разгромить.

— Ненавижу все… — снова и снова повторял он. — Ненавижу…

Наблюдая за этим, Варенников брезгливо качал головой. То некое подобие сочувствия, что он только что испытывал, уже улетучилось, оставив после себя лишь мерзкое, пакостное ощущение. Нечто подобное испытываешь, когда касаешься чего-то грязного, отвратительного, и отчего сразу же хочется отмыться. Вот и сейчас генерал остро захотелось схватить того, кто когда-то гордо называл себя президентом РСФСР, сунуть его под холодную воду и с силой тереть бруском хозяйственного мыла. Причем делать это так, чтобы вся внешняя и внутренняя грязь с кровью ушла.

— Уведите его, — Варенников кивнул двум милиционерам, что бледные стояли у двери комнаты. — И найдите доктора, пусть вколет ему что-нибудь, а то еще покалечит кого-нибудь. А вы…

Тут он перевел взгляд на Наину Ельцину, так и стоявшую в углу комнаты с твердо поджатыми губами и мертвенно бледным лицом.

— А вы готовьтесь носить передачи, — закончил твердым голосом. — С вашим мужем больше никто церемониться не будет.

Какое-то время они смотрел друг другу в глаза, а затем Наина медленно кивнула. Получается, поняла, что ничего назад уже не откатить. Кивнул в ответ и Варенников, почувствовав в этот момент облегчение. Вот еще одна страница истории перевернута, а с ней ушла в небытие и та часть российской истории, которую одни называли «святые», а другие — «лихие» годы.

— Все, теперь все будет по-другому, — скрипнул он зубами. — Хватит этих соплей. Попробовали жить по-вашему — не понравилось, значит, теперь будем жить по-нашему.

Честно говоря, генерал Варенников сейчас еще не очень четко представлял, какой должна быть жизнь «по-нашему». В голове крутилось много вопросов, на которые у него пока еще не было ответов. И единственное, что он твердо знал — Россия больше не будет никому и ничего прощать, а на каждый вызов отвечать жестко и быстро.

— … Больше не будет красных линий… Будет лишь красная веревка, на который мы будем вешать…

Следующая неделя ознаменовала собой начало целой череды судебных процессов, заранее вызывавших неимоверный ажиотаж не только в стране, но и за рубежом. Ведь, на скамье подсудимых оказались те, кто еще полгода назад находились на самых высоких постах советского государства, и чьи лица, не сходили с полос советских газет и экранов телевизора — Ельцин, Шеварднадзе, Хасбулатов, Руцкой, Козырев, Грачев, Собчак. Озвученная статья — 64-ая статья Уголовного кодекса — предусматривала за измену Родине лишение свободы на срок от десяти до пятнадцати лет с конфискацией имущества или смертную казнь с конфискацией имущества, и это наказание лишь еще больше подогревало интерес к происходящему.

Учитывая особое значение этих судебных дел для идеологической «картинки», к подготовке и проведению организаторы судебных заседаний подошли максимально ответственно. Ни у кого в стране и за её пределами не должно было возникнуть ни единого подозрения по поводу справедливости выдвинутых обвинений и объективности представленных доказательств. В определенной степени, как бы это странно и отчасти кощунственно не звучало, проведенную работу можно было сравнить с подготовкой к Нюрнбергскому процессу. Ведь, в свое время Нюрнберг — 45 стал точкой отсчета для целой эпохи международных отношений и примером невероятной работы обвинительной и наказывающей системы. Нечто подобное планировалось осуществить и в этот раз. Серия судебных процессов 91-го, где в качестве обвиняемых предстали политические деятели самого высокого ранга, должна была ассоциировать именно в Нюрнбергом, а не с очередным «делом врачей» или «делом о троцкистском подпольном центре».

Уровень открытости был такой, какого ни разу ещё не было. Едва ли не впервые за всю историю советского уголовного права было решено сделать максимально открытыми все стадии судопроизводства. Разрешалось присутствие на судебных заседаниях не только журналистов отечественных и зарубежных СМИ, родственников обвиняемых, но и представителей трудовых коллективов. Всем желающим представлялась возможность ознакомиться в полном объеме с доказательствами обвинения, для чего в городские и поселковые советы фельдъегерской службой были привезены материалы обвинения. Всего за несколько недель по всей стране было развезено более тридцати тысяч коробок с документами и материалами, которые почти сразу же были замусолены до дыр.

Одновременно в кинотеатрах органами власти организовывались пункты коллективного просмотра, где любой желающий мог прийти и посмотреть в прямом эфире, как проходит очередное судебное заседание. Это было, вообще, нонсенсом не только для советских граждан, но и для зарубежных репортеров и журналистов.

Газета The New York Times — один из рупоров Демократической партии в США, обвиняя советские органы власти в фальсификации доказательств виновности Ельцина и его сподвижников и единомышленников, все же признавала беспрецедентную открытость процессов. Так, Гарольд Рейнольдс, редактор новостной полосы The New York Times, с удивлением рассказывал о битком набитых кинотеатрах, где самые обычные советские граждане — рабочие, работницы и специалисты учреждений — смотрят не новинки советского и зарубежного кинематографа, а видеовключения из зала заседаний. Для него это было самым настоящим шоком, сравнимым с выпадением снега где-нибудь во Флориде.

Немецкий Der Spiegel в лице своего репортера Фрица Брауна поражался тем, что всем желающим предоставляют возможность ознакомиться с доказательствами обвинения. Браун писал, что лично не только прочитал сотни листов свидетельских показаний, но и прослушал аудио записи с голосами обвиняемых. В газете были приведены выдержки из этих аудиозаписей, которые совершенно недвусмысленно подтверждали справедливость обвинения. Исходя из записей, Ельцин и его единомышленники, действительно, высказывали решимость и совершали прямые действия, направленные на подготовку государственного переворота. Так, Ельцин, используя свою популярность у жителей, обещал организовывать массовые акций гражданского неподчинения в Москве и Ленинграде, а также ряде других крупных городах Советского Союза.

Испанская El País, рассказывая о договоренностях Ельцина с некоторыми генералами, в открытую проводила параллели с гражданской войной в Испании. Испанские журналисты с особым удовольствием смаковали обвинения в адрес Грачева, называя его чуть ли не новым советским генералом Корниловым. Мол, именно генерал Грачев должен был с помощью частей 106-ой гвардейской воздушно-десантной дивизии обезвредить войска путчистов в момент штурма Белого Дома. На страницах газеты вышел обстоятельный материал о генерале Грачеве, особенно о периоде его службы в Германии. Несколько раз газета задавала очень острые вопросы о судьбе целых контейнеров с новейшими советскими переносными зенитно-ракетными комплексами и реактивного гранатометами, пулеметами и автоматами, которые в момент вывода советских войск удивительным образом испарялись. В одном из номеров приводились даже подробная номенклатура одного из таких пропавших железнодорожных контейнеров, в которой перечислялись сотни и сотни позиций оружия и боеприпасов.

Судебные заседания, где обвиняемым выступал бывший президент РСФСР, были перенесены в зал заседаний Верховного Совета в Белом Доме, чтобы не только подчеркнуть знаковость происходящего, но и максимально увеличить вместимость помещения.

Для граждан Советского Союза, еще только привыкающим к мощи пиар-технологий, происходящее оказалось, словно ударом обуха по голове. Со стороны, особенно для приезжего и не знакомого с советской действительностью, казалось, что едва ли не вся страна в один миг сошла с ума, и всех охватило какое-то невероятное политическое безумие. Со стороны населения внимание к судебным процессам было таким, что улицы вымирали в часы показа судебных заседаний по телевидению. В самые острые моменты судебных прений вставали заводы, и рабочие цехов, работники учреждений набивались в красные уголки или актовые залы и застывали у телевизоров. Все это обсуждалось на работе за станком и письменным столом, дома на кухне и в спальне, на улице возле скамейки и за игрой в домино. Люди яростно спорили, дрались, потом мирились и снова дрались.

… И все это постепенно давало свои результаты. Популярность, а часто и народная любовь, обвиняемых оказалась не просто растоптана, а развеяна на ветру. Любовь в момент превратилась в ненависть.

Глава 12 Чистка? * * *

Москва, Кремль

Когда в Кремле прозвучало слово «чистка», то первой реакцией у многих была широкая улыбка, а то и откровенный смех. Мол, что это за бред такой? Не смешите, какая еще чистка в канун XXI века? Но когда об этом заговорили всерьёз, то многим стало совсем не до смеха. Призрак 37-го года, как оказалось, по-прежнему, не просто пугал, а внушал самый настоящий ужас, особенно тем, у кого было что скрывать.

— … Сама слышала, своими собственными ушами, — делала выразительные глаза секретарша министра иностранных дел, Елена Павловна, дама серьезная, ни разу не замеченная в пустой болтовне. Даже наоборот, все, что она по секрету рассказывала, оказывалось чистой правдой. — Шеф вчера оттуда пришёл совсем никакой, совсем серый, краше только в землю, — она выразительно ткнула пальцем в потолок, явно намекая на высшее руководство страны. — Говорит, скоро все закрутится. Чистить будут.

— Чистить? Да ты что, — с удивлением качала головой подруга, Галина Павловна из планового отдела. — Не может быть. Что же теперь будет-то…

В Министерстве внутренних дел разговоров было не меньше.

— … Антоха, похоже, скоро будут гайки закручивать, — старший лейтенант Михеев сидел за своим письменным столом, и с заговорщическим видом смотрел на товарища, тоже старшего лейтенанта, известного своим умением обстряпывать разные дела. Тот недоуменно дёрнул головой. Мол, не бойся разных слухов. — Я тебе клянусь, что это не байки. Ты бы со своими делами поменьше отсвечивал. Я тебя как друга прошу, прикрути немного свои аппетиты. Чую, что сейчас все серьезно, очень серьезно. Пойми ты, дурья башка, что закроют тебя, и поедешь с музыкой в мордовские леса.

— Не дрейфь, Леха, не дрейф, дружище, — нагло оскалился старший лейтенант Орлов. Лицо наглое, совсем непробиваемое. Такому плюнь в лицо, скажет божья роса. — Все это гнилые базары, как говорят на зоне. Знаешь, сколько меня уже зоной пугали, я со счета сбился… Не парься, ничего со мной не будет. Сейчас самое время для таких, как я.

— Зря ты, Антоха, — качал головой Михеев. — Говорю тебя, затихарись. Наш полкан вчера клялся, что больше никто церемониться не будет. Теперь все будет очень жестко.

Больше конкретики было в разговорах, что велись в Комитете государственной безопасности. Ведь, тот, собственно, и должен был курировать то, что в народе позднее назовут «Новая андроповская чистка». Люди прекрасно помнили начало 80-х гг., когда новый генсек Андропов в рамках широко развернувшейся борьбы с коррупцией начал формировать специальные следственные группы из сотрудников с высокими морально-деловыми качествами. Целая серия знаковых уголовных процессов — «Сочинско-краснодарское дело», «Хлопковое дело», «Рыбное дело» и другие уголовные процессы — тогда прогремели на весь Союз, вызвав у простых граждан небывалый ажиотаж. За относительно короткий срок спец бригады КГБ «вскрывали такие гнойники», что знаменитый итальянский фильм «Спрут» с комиссаром Каттани о мафии казался историей для детей младшего школьного возраста. В тюрьмы стройными рядами пошли директора и бухгалтера крупных предприятий, руководители республиканских и областных министерств и ведомств, начальники отделов ЦК КПСС, что стало шоком не столько для них, сколько для всей системы управления.

— … Владимир Никифорович, разрешите? — майор Авсеенко застыл на пороге кабинета своего руководителя, начальника Следственного управления КГБ СССР генерала Расторгуева.

— Проходи, Сергей, — генерал Расторгуев кивнул на место за большим письменным столом. — Сейчас закончу, и поговорим.

Через несколько минут хозяин кабинета закончил писать, аккуратно положил несколько листков в папку и убрал ее в ящик стола, оставив стол совершенно пустым. Старая «чекистская» привычка никогда не оставлять на столе документы с возрастом превратилась в идею фикс.

— Сергей, сообщаю тебе первым. В связи с разложением государственного аппарата и высоким уровнем коррумпированности в органах власти, особенно, в национальных республиках, принято решение о создании специальных объединенных следственных групп (СОСГ) Комитета государственной безопасности и Генеральной прокуратуры. Уже подготовлен приказ о формировании четырнадцати следственных групп в составе старшего следователя по особо важным делам и следователей по особо важным делам Генеральной прокуратуры, а также следователей нашего управления. Ты, Сергей, войдешь в состав группы, которая станет работать по РСФСР. К 15.00 подготовь мне список кандидатов для включения в остальные группы.

— Это ведь уже было, — вырвалось у майора.

Генерал в ответ кивнул.

— Как говориться, Сергей, все новое — это хорошо забытое старое, — усмехнулся Расторгуев. — Юрий Владимирович [Андропов], пусть земля ему будет пухов, был совсем не глупый мужик, когда организовывал такие бригады. Результат был. Помнишь, как начиналось «Хлопковое дело»? Моя группа тогда как раз начальника одного управления в союзном Министерстве легкой промышленности брала. Представляешь этот дурак ничего умнее не придумал, чем спрятать золото и драгоценные камни на могиле своей тещи на Покровском кладбище.

Майор Авсеенко качнул головой, ничуть не удивившись этому. Ведь, при таких махинациях, которые были вскрыты во время «Хлопкового» дела, преступники получали просто баснословные суммы, которые физически не было возможности легализовать. Отсюда и появлялись сотни килограмм банкнот, сложенных в мешки на балконах обычных советских квартир, или десятки килограмм золотых колец и цепочек, закопанных на дачах в бидонах из под молока.

— Чувствую, все гораздо серьезнее, чем в прошлый раз. Думаю, там хотят крови.

После этих слов генерала майор нахмурился, и поежился. Он никогда еще не слышал от своего начальника таких слов, и, главное, интонации. А тон, как известно, нередко может сказать гораздо больше пустых слов.

— И боюсь, 37-ой год может оказаться пародией…

Начальник Следственного управления КГБ СССР генерал Расторгуев был не особенно далек от истины. Идея новой чистки уже давно витала в кремлевских кабинетах за одним существенным исключением. Никто там не хотел крови, как можно было себе представить. Главной задачей виделась не просто масштабная попытка искоренения коррупции из практики работы чиновников, а пресечение деградации государственного аппарата и привлечение в него морально устойчивых идейных кадров. Фантастика, конечно, но все же.

— … Валентин Иванович, смотрю, тебе лавры Петра Великого совсем спать не дают, — усмехнулся глава КГБ Крючков, когда генерал Варенников впервые заговорил о чистке государственного и партийного аппарата. — Забыл, что ли про веревку и взятку?

Варенников недоуменно покачал головой. Не помнил, а может и не знал. История никогда не была его коньком.

— Бытует такой исторический анекдот про Петра Алексеевича, а может и не анекдот, вовсе.Историки точно не скажут, да, честно говоря, это уже и не важно. Однажды император, разозленный масштабами воровства и взяточничества при строительстве Санкт-Петербурга, решил издать указ, укравшего даже лишь простую веревку следует немедленно повесить на ней же. На это его сподвижник Меньшиков заметил, что тот рискует, вообще, остаться без подданных. Понял, к чему я клоню? От коррупции не избавиться, и она проникла всюду, где только можно и нельзя. Это гидра с десятками голов, которые вырастают заново, как только их отрубить…

— Да, Владимир Александрович, совершеннейшая правда — коррупцию окончательно вряд ли удастся искоренить. Взятка, подарок, бакшиш слишком сильно укоренились внутри нас. Однако… — Варенников сделал небольшую паузу, и почти сразу же продолжил. — Однако мы можем напугать так, что при одной мысли о взятке у чиновника будет глаз дергаться, и подкашиваться ноги. Пусть на два, три или даже пять лет все, кто сидит в кабинетах, будут вести себя тише воды, ниже травы. Эффект может быть просто огромным. К тому же, под это дело мы еще и другой нечисти наловим. Замаскированных предателей, например.

При слове «предатели» Крючков тут же сделал стойку. Старый пес вновь, как и всегда, почувствовал жажду крови.

— Каких еще предателей?

— Например, в твоем ведомстве, Владимир Александрович, — с хитрым видом подмигнул генерал Варенников.

— Кто? — голос у Крючкова вдруг охрип, а сам он подался вперед. Он тщательно вглядывался в Варенникова, словно красная девица. — Один, два? Больше? — его глаза превратились в две щелки. — Трое? Здесь, в аппарате?

Варенников молчал, всем своим видом показывая, что их гораздо больше. Он ничуть не лукавил: его память хранила много фамилий сотрудников КГБ и ГРУ, которые здесь и сейчас работали на вражескую разведку. По некоторым из них в будущем он даже «работал» по своему непосредственному профилю.

— Чего ты хочешь?

— Мне нужно, чтобы вы, Владимир Александрович, полностью и безоговорочно поддержали мое предложение на заседании Оперативного штаба. Не должно быть никаких половинчатых решений. Все должно быть максимально жестко и быстро, особенно на окраинах. Члены следственных бригад будут иметь прямую связь с командованием специальных воинских подразделений, которые закреплены за ними. В случае возникновения любой нештатной ситуации руководитель следственной группы должен иметь возможность запросить поддержку. Все нужно сделать именно так, Владимир Александрович. Лучше вырезать пораженный орган, чем потерять весь организм, не так ли? Думаю, это еще больше укрепить положение союзного центра среди народа. Вы согласны?

Глава КГБ сомневался. Видно было, как она лихорадочно просчитывает варианты. Согласие на проведение чистки государственного и хозяйственного аппарата ему было дать совсем не просто. Это было слишком «сильное» решение даже для него.

— Хорошо, — наконец, проговорил Крючков, давая понять, что согласился со всеми условиями Варенникова. — Я поддержу твою инициативу, и буду настаивать на всех без изменения пунктах. А теперь говори.

— Сергей Сергеевич Илларионов из центрального аппарата разведки завербован около года назад. Сейчас в Генуе в качестве вице-консула, и собирается бежать…

У Крючкова округлились глаза от удивления. Точно не ожидал такого. Его рука сама собой потянулась к телефону, но неимоверными усилиями он сдержался, и продолжил слушать.

— … Виктор Алексеевич Ощенко уже более десяти лет завербован английской разведкой. Сейчас работает в посольстве в Париже и оформлен в качестве советника по вопросам экономической политики. Пока не думает бежать, но кто знает… Есть еще один кадр, весьма любопытный кадр. Это Василий Никитович Митрохин. Сейчас он уже на пенсии, но… Работая в архиве КГБ и почти десять лет тайно конспектировал наиболее важные документы, а потом выносил их из архива. Сейчас у него накопилось шесть чемоданов материалов. Шесть чемоданов, Виктор Андреевич. Там материалы о внешних операциях КГБ, имена сотрудников, агентов, информаторов…

На Крючкова в этот момент было просто страшно смотреть. Ведь, услышанное, если оно было правдой, было едва ли не приговором его деятельности во главе КГБ. Получается, он просмотрел таких матерых врагов, причем в святая святых — в структуре внешней разведки, куда попадают только самые проверенные.

Операция, которая войдет в учебники истории под символичным именем «Большая уборка», началась, собственно, с самого Комитета государственной безопасности, на чем настоял сам Крючков. По этому поводу на заседании Оперативного штаба глава КГБ заявил, что комитет не имеет морального права быть во главе операции до тех пор, пока сам не очистится от разложившихся элементов. Причем сказал это без лишнего пафоса, надрыва. Сказал так, что чувствовалось его боль, его переживание за саму выстроенную систему.

— … Прежде мы при содействии Генеральной прокуратуры разберемся с гнилью, проникшей в наши ряды. Все выявленные предатели будут показательно и строго наказаны, невзирая на звания и прежние заслуги. Повторяю, никто не должен уйти от заслуженного наказания. Возвращение к принципам, заложенным основателем советских разведывательных органов Феликсом Эдмундовичем Дзержинским, есть главная задача в деятельности Комитета Государственной безопасности…

В КГБ СССР все началось с задержания Василия Никитовича Митрохина, пенсионера союзного значения, и офицера КГБ в отставке.

В эту субботу Митрохин, как часто в последние годы, был на даче, и готовил ее к зиме. Только — только ударили первые морозы, сковавшие ноябрьскую грязь, — самое время, чтобы прибрать опавшую листву и упавшие ветки, снять виноградную лозу с забора, укрыть ветками кустарники роз. В доме то же дел хватало: хорошенько закрыть чердачное окно, поменять треснувшее стекло в мансарде, почистить печку, разложить вещи по полкам.

Посмотришь со стороны — самый обычный пенсионер-дачник, у которого из забот только эта дача, рыбалка и домино у подъезда с друзьями. Одет в серые мешковатые штаны с веревкой вместо ремня, старое драповое пальто. На голове лыжный петушок с прорехой, которая неумело защиты мужскими руками. Пожалуй, выдавал его лишь взгляд — тяжелый, сканирующий, требовательный, какой был только у сотрудников специфических ведомств.

— … Василий Никитович, вы тут? — у забора появилась крепкий мужчина в черном, и требовательно постучал по железному почтовому ящику.

— Да, да, — отозвался дребезжащий голос.

Митрохин вышел из-за угла дома, и сразу же все понял. Действительно, черная волга, застывшая в десятке шагов от забора, и крепкий мужчина в черном костюме и черном пальто говорили лишь об одном — «им» все было известно.

— Василий Никитович, только без глупостей. Прошу вас, подой…

В этот момент хозяин дачи неожиданно сорвался с места, и стремительно рванул к забору. Ему оставалось лишь перемахнуть его, и дальше раскинулся лес, где можно было спрятаться.

— Стой, а то буду стреля…

Но тот лишь прибавил ходу. Ухватился за верхушку забора, подтянулся, и тут его схватили.

Говорить предатель начал сразу же, как его стащили с забора. Причем делал это в спешке, словно боялся не успеть все рассказать.

— … Вот туточки все, вот здесь, — топнул ногой по половой доске в самом углу комнаты, где у него был оборудован тайник. — Все здесь. Вот в этом чемодане архив с 76-го года по 83-ий год. Все завернуто в пленку, пронумеровано, с описанием, — бывший работник архива все сделал именно так, как и привык на работе. Все было аккуратно рассортированы, плотно сложено, перевязано бечевкой и упаковано в пленку от сырости. — А в этом чемодане…

Как оказалось, никаким идейным предателем Митрохин не был. Никаких сложных разведывательных комбинаций или трагических историй о зверски «замученных в подвалах НКВД» родственников за ним не тянулось. Все оказалось гораздо проще. Все началось с обыкновенной обиды на непосредственное руководство за то, что его обошли с очередным званием, на которое он так надеялся. Его товарища, с которым они служили несколько десятилетий бок о бок, повысили, а его нет. С этого момента, то есть больше двенадцати лет назад, он и решил отомстить, но не своему начальнику, а всей системе. Мол, если вы не смогли оценить мои способности и талант по заслугам, то тогда это сделают другие. Для этого, работая в архиве, офицер начал конспектировать материалы и документы для передачи их на запад.

— … Получается, из-за погон продал! — побледнел один из оперативников, что стоял в этот момент рядом. — Сука, здесь же имена сотен агентов! Ты понимаешь, что с ними станет…

Митрохин же, кусая губы, с обидой отвечал:

— И что⁈ Меня же как безродного пса выпихнули! Что им жалко было новое звание⁈ Чем я хуже другие? Я все делал, как нужно…

Вот такой предатель оказался. С такими дураками и врагов не нужно, эти сами все сделают в лучшем виде.

Илларионов Сергей Сергеевич то же, как и Митрохин, не был идейным, и не держал под подушкой книгу Солженицина «Архипелаг Гулаг». Его больше заботило собственное материальное благополучие, чем мифическая борьба за свободную и демократическую Россию. Выходец из семьи дипломатических работников и чекистов, он с детства жил в достатке. У семьи в самом центре Москвы была просторная четырехкомнатная квартира, где в его распоряжении была целая комната аж под двадцать квадратов. Учился в спецшколе с углубленным изучением иностранных языков, куда ходили дети партийной номенклатуры. Носил одежду не из какого-то там районного универмага, а пошитую индивидуально на него или с заграничными шильдиками. Про мопед «Карпаты — спорт» и плеерSony Walkman, о которых мечтал каждый советский мальчишка, Сергей говорил устало, оттягивая губу.

Собственно, и жизнь его строилась соответственно. Закончил, конечно же, МГИМО, после чего перед ним открылась прямая дорога в министерство иностранных дел. По совету отца — генерала из КГБ поступил на службу в комитет, где сразу же начал готовиться к работе за рубежом под прикрытием сотрудника посольства. Супруга была ему под стать: породистая, из семьи дипломатических работников, с собственной квартирой и машиной.

К моменту началу активной разведывательной работы за рубежом Илларионов уже был на хорошем счету в комитете, часто с нужными словами выступал на партийных и профсоюзных собраниях, считался хорошим товарищем. Единственное, что осторожно отмечалось в его окружении — Сергей Сергеевич очень любил достаток. В этой связи про него говорили, что «наш Сережа умеет жить». Причем одни отмечали это с некоторым оттенком осуждения, а другие — с одобрением и даже с восхищением. Он носил хорошие костюмы, особенно любил импортные с пошивом в Лондоне или Париже. Наручные часы были из тех, что стоили как три — четыре зарплаты хорошего специалиста.

На этой слабости — любви к хорошей жизни — его и завербовали. Английская разведка обеспечила ему доступ к внушительному финансированию, а взамен получила важные разведывательные данные о советских нелегалах в южной Европе.

И вот наступил конец: в Геную, где Илларионов вместе с семьей находился в качестве вице-консула, прибыла группа по специальным операциям.

— … Вот он… Внимание… Как только сядет в автомобиль, блокируем его и везем на конспиративную квартиру, — крепкий смуглый парень, внешне мало отличимый от местного жителя, показал товарищу на вальяжного мужчину в светлом костюме. Тот, держа в руке бумажный пакет с логотипом известного итальянского бренда одежды, неторопливо шел по улице. — Пошли.

Илларионов даже понять ничего не успел, как его в один момент втолкнули на заднее сидение автомобиля, и вкололи спецсредство. Через мгновение тот уже спал, развалившись на сиденье.

— Поехали.

На конспиративной квартире, куда они попали через гараж на первом этаже, Илларионову вкололи другое средство, должное нейтрализовать первое.

— Гражданин Илларионов, вы задержаны по обвинению в измене Родины, и будете отправлены в Советский Союз, где предстанете перед судом, — громко и четко произнес смуглый парень, смотря в еще мутные от спецсредства глаза предателя. — В случае добровольного сотрудничества суд учтет…

Сверкнув глазами, недовольно скривился:

— Успели все-таки… Черт, не повезло, немного не успел. Пришли бы через пару дней, и опоздали… Ладно, буду сотрудничать. Все расскажу, я знаю правила игры…

Через неделю первые Объединённые следственные группы сотрудников КГБ и Генеральной прокуратуры, наделенные невероятно широкими полномочиями, отправились в регионы. Одновременно во военные округа был направлен приказ об оказании специальным следственным группам полного содействия, вплоть до привлечения воинских частей, бронетехники и авиации.

— … Леонид, что, вообще, происходит? — командующий Прикарпатским военным округом генерал-полковник Скоков Виктор Павлович непонимающе посмотрел на своего заместителя. В руках командующий мял большой лист, на столе рядом лежал большой серый конверт из тех, что приходят фельдъегерской почтой. — Ты читал же… Вплоть до применения бронетехники и авиации. Что это такое? Кого они, вообще, брать собрались?

— Похоже, на самого нацелились, — пожал плечами заместитель, кивая в сторону портрета на стене. Там в аккуратной рамке висел портрет благообразного мужчины с седыми волосами, зачесанными назад, и открывающими высокий лоб. — Точно на него… Отзывай офицеров из отпусков, Виктор, отзывай, и лучше всех.

Глава 13 Ага, чистка! * * *

Подготовка операции «по наведению конституционного порядка, укреплению трудовой дисциплины и законности на отдельных территориях Советского Союза», как гласило распоряжение Оперативного штаба, была проведена в самые кратчайшие сроки. Сформированы специальные следственные бригады КГБ и Генеральной Прокуратуры СССР первого и второго эшелона с разграничением сфер ответственности по уровню сложности поставленных задач. Во главе каждой из бригад были поставлены специально отобранные сотрудники, отличающиеся твердостью морально-нравственных устоев, особой принципиальностью и значительным опытом работы. В состав бригад включались преимущественно холостые офицеры, имевшие, как опыт следственной, так оперативно-розыскной работы. Всем сотрудникам КГБ, задействованным в работе следственных бригад, выдавалось личное оружие.

В соответствии с приказом министра обороны СССР в каждом военном округе было сформировано специальное оперативное соединение, которому придавались части воздушно-десантных войск, взвод спецназа и мотострелковый полк. Приказ предусматривал выдвижение оперативного соединения в нужный квадрат в течении трех часов после получения соответствующего приказала, для чего за ним закреплялась специальная авиачасть.

Деятельность специальных следственных бригад КГБ и Генеральной Прокуратуры регулировалось специальным постановлением Верховного Суда СССР «О работе специальных следственных бригад КГБ СССР и Генеральной прокуратуры СССР по наведению конституционного порядка, укреплению трудовой дисциплины и законности на отдельных территориях Советского Союза», где за бригадами закреплялся особый юридический статус и исключительно широкая компетенция. Руководители следственных бригад получили право задерживать на тридцать суток без предъявления обвинения любого гражданина независимо от занимаемой им должности, возраста, пола или социального статуса. Члены бригад имели право на применение личного оружия, в том числе и на прямое уничтожение противника в случае угрозы их личной безопасности или интересам дела. Всем представителям власти, на административной территории которых действовали бригады, предписывалось оказывать следователям самое активную помощь. Препятствование деятельности членов следственных бригад относилось к одним из самых тяжких преступлений и предусматривало длительные срока заключения вплоть до высшей меры наказания.

Первую неделю операция под кодовым названием «Большая уборка» развивалась в полном соответствии с разработанным планом. Все происходило по единому утвержденному сценарию: в одну из союзных республик вылетали две следственные бригады — первого и второго эшелона, и сразу же начинали «копать». Отрабатывались уже имевшиеся сигналы о коррупции в региональных органах власти, поднималась отчетность милиции и прокуратуры, выборочно проверялись уголовные дела, повторно вызывались свидетели. Четыре — пять дней аналитической, а в случае нужды и оперативно-розыскной работы, и члены следственной бригады уже в целом представляли себе местную коррупционную ситуацию. Естественно, разговор шел о главных коррупционных игроках, а не о случаях мелких взяточничества навроде коробки дефицитных конфет или дорого коньяка в местном университете или республиканской больнице.

Разработанный алгоритм работы следственных бригад работал практически во всех республиках Советского Союза. Исключением не стал даже Узбекистан, который пять — шесть лет назад гремел на весь Союз в связи с масштабными коррупционными делами, вскрывшимися в рамках так называемого «Хлопкового дела». Тогда республика после работы следственной комиссии оказалась фактически обезглавлена: первый секретарь УзССР Рашидов застрелился в своем собственном кабинете, председатель Верховного Суда республики Пулатходжаев, пять секретарей ЦК компартии республики и одиннадцать генералов республиканского МВД и были приговорены к длительным срокам заключения, министр хлопкоочистительной промышленности республики Усманов и начальник ОБХСС республики Музафаров расстреляны. Сейчас, похоже, на выжженой коррупционной поляне еще не проросли нужные ростки. Было арестовано лишь двое суде и трое генералов республиканского МВД, которые сразу же были отправлены в Москву.

Исключением стали лишь Таджикская и Украинская Советские Социалистические республики, руководство которых принялось активно саботировать деятельность следственных бригад. Все начиналось с малого. На их телефонные звонки никто не отвечал, или нужный чиновник внезапно оказывался в отпуске, в срочной командировке, на больничной палате. Терялись ключи от сейфов и рабочих кабинетов, где хранились нужные печати и бумаги. Дальше больше. Из архивов стали пропадать старые уголовные дела, из уголовных дел — результаты проведённых экспертиз, очных ставок. Свидетели по старым делам исчезали без следа, не оставив никому из родных своего нового адреса. Складывался какой-то заколдованный круг, из которого, казалось, не было никакого выхода.

При всем при этом «большие» начальники в республиканских министерствах и правительствах, обкомах и ОБХСС, и даже местных управлениях КГБ показывали всяческое радушие и демонстративное гостеприимство. Членам следственных бригад выделялись лучшие номера в местных гостиницах либо целые служебные квартиры на время проведения командировки. «Накрывались» богатые столы, которые ломились от деликатесов. Их водили на концерты и представления в местные ДК и театры, где красивые девушки в национальных костюмах танцевали, пели перед ними. В Узбекистане это были чернобровые узбечки в ярких халатах и тюбетейках с узорами из бисера, на Украине — статные хохлушки в искусно расшитых вышиванках и с красными лентами, за плетёными в длинные косы. В Душанбе угощали ароматным пловом из жирной баранины, душистыми дынями, в Киеве — наваристым борщом, варениками со сметаной. Организовывали торжественные встречи с трудовыми коллективами, где все, как один, восторгались достижениями местной власти и заслугами первого лица республики. С большой помпой пытались вручить, а где это и удавалось. То и вручали, ценные подарки — импортные магнитофоны и плееры, дорогой алкоголь, выполненные на заказ охотничьи ножи из булата и именные серебряные портсигары, и другое.

Когда же стало ясно, что ничего не помогает, и следствие только лишь набирает обороты, местная власть пошла еще дальше, и начала открытое давление на членов следственных бригад. Внезапно начинались проблемы с проживанием: то в гостинице сразу горячу и холодную воду, то ближайшие столовые и кафе оказывались закрытыми на карантин. Ломались неожиданно и бесповоротно служебные автомобили, закрепленные за следственными группами. Таксисты, которых еще вчера у гостиниц было пруд пруди, пропадали, словно их никогда и не существовало. Дружелюбие сменилось на хамство и откровенную холодность: администраторы гостиниц недовольно топырили губы, грубили дежурные на этажах, не отвечали на телефонные запросы в органах власти.

За показным хамством последовали наглость и недвусмысленные угрозы.

— … Вы бы поостереглись вечерами ходить, не ровен час, что-то плохое с вами случится, — наглыми ухмылками встречали оперов из следственной бригады в республиканском МВД. — Киев у нас вольный город, здесь чужих не больно любят. В подворотне могут и до трусов раздеть. Все снимут, и поедите в свою Москвы с голыми жо… пардон, в одних трусах в горошек! Ха-ха-ха!

— … А вот на ваших сотрудников жалобы поступают от неравнодушных граждан, товарищ полковник, — «большие и важные» дяди звонили руководителю оперативной следственной группы из республиканского ЦК. Долго и внушительно страшили какими-то странными мифическими заявлениями, которые мол, вот-вот подадут обиженные граждане. Пугали докладами в Москву и «плохими» записями в личные дела. — Говорят, непотребно себя ведут в гостинице. Приходят поздно, сильно пьяными, а еще с собой собутыльников и всяких шлю… м…м… неприятных дам, словом. Вы понимаете, чем это может грозить лично вам и членам вашей группы?

Вскоре от угроз перешли к действиям. В Душанбе на двух оперативников из группы, работавшей по офицерам республиканского МВД, напали прямо около главной гостиницы города в каких-то двухстах шагах от здания МВД. Подошли под видом туристов, будто бы что-то спросить. Когда те отвлеклись, то отоварили чем-то тяжёлым. В итоге, оперативники оказались в больнице с тяжёлыми черепно-мозговыми ранами, без личного оружия и документов. Начальник городской милиции в ответ только руками развел. Мол, видите какая непростая в городе криминогенная ситуация с организованной преступностью, а вы тут про какие-то взятки рассказываете.

В Киеве ещё хуже. Кто-то стрелял в самого руководителя следственной группы. Едва тот вышел из гостиницы и стал на тротуаре высматривать такси, как какой-то прохожий выхватил из-под плаща обрез охотничьего ружья и «жахнул» прямо из двух стволов. Каким-то чудом московский следователь смог увернуться, и получил полновесный заряд свинцовой дробью не в лицо, а в спину. И снова милиция ничем не смогла помочь: мол, будем работать, но это как искать иголку в стоге сена.

— … Это же настоящие боевые действия, товарищи, — потрясенно пробормотал полковник Земков, руководитель киевской следственной бригады, сидя на больничной койке. Рядом с ним в палате были и остальные — понурые, растерянные. — Что это такое? Позавчера кто-то Антона чуть не сбил на пешеходном переходе. Вчера у нашей Ирины пытались сумочку с документами украсть. Сегодня в меня стреляли…

— Сергей Петрович, — поднял голову тот самый Антон, сидевший на соседней койке. — Они все тут заодно. Повязаны так, что до самого конца пойдут. Я тут не много копнул, а ниточки идут на самый верх — в ЦК Республики. Вы понимаете? К самому первому секретарю.

Полковник растерянности оглянулся. Он, опытный сотрудник Генеральной прокуратуры с почти двадцатью годами стажа работы в качестве следователя, с таким ещё не никогда сталкивался. Естественно, были откровенно тяжёлые дела с дурным составом преступления, когда были замещены серьёзные люди. Ему уже приходилось сталкиваться с давлением, пусть и осторожным, где чаще намекали, и подталкивали, чем откровенно давили. Однако с такой наглой и совершенно дикой твердолобостью, когда могли покалечить, а то и отправить на тот свет, он встречался впервые.

— Сергей Петрович, нужно звонить в Москву. Вы же сказали, что нам обещали полное содействие и помощь а случае проблем.

— Но… — полковник понимал, что должен это сделать, но никак не мог на это решиться. Ведь, он ещё никогда так не делал, всегда решая свои проблемы сам. — Да, нужно, пока нас окончательно не покалечили.

Медленно подтянул к себе телефонный аппарат и, выдохнув, начал решительно набирать длинный номер.

— … Дежурный? Киев на связи, полковник Земков, код «Тайфун 324». Да, подтверждаю. Открытое давление, активное сопротивление проведению расследования, нападение с применением огнестрельного оружия, угроза жизни и здоровья членам следственной группы. Все данные отправлены ещё вчера. Принято, ждем.

Замолчал медленно положил трубку телефонного аппарата, причем смотря на неё так, словно это было что-то очень опасное, ядовитое. После этого посмотрел на своих подчинённых.

— Приказ ждать. Расчётное время — полтора часа.

— А чего ждать-то? — скривился Антон, баюкая забинтованную руку. — Ждать, что прилетит волшебник в голубом вертолёте? Честно говоря, не верится больно. Чего я не знаю, как все бывает? Похоже, будет, как и всегда — наше начальство позвонит местному начальству, пожурит их, а потом все они тихо и мирно договорятся. Сколько раз уже так было. Накопаешь что-то серьезное на какого-то гада с верху, а тебе по рукам бьют, работать не дают.

Остальные понимающе переглянулись между собой. И судя по их лицам, думали они то же самое.

— Подождем…

Час тянулся очень долго. Для людей, чего-то очень сильно ждущих, время, вообще, воспринималось по-особенному. Казалось, оно растягивалось, секундная стрелка на наручных часах застревала, притормаживая или совсем останавливая время.

В больничной палате они сидели, как на уголка, вздрагивая от каждого непонятного звука и поминутно бегая к окну. Все прекрасно понимали, что эта командировка могла закончится для них не просто больничной палатой, а чем-то еще более трагичным. Понимал это и руководитель группы, молча кляня себя последними словами за согласие возглавить следственную бригаду. Тогда Земков в этом предложение своего руководства не только ответственное сложное задание, но и признание своих заслуг. Сегодня же задание казалось самым настоящим самочувствием.

— Тихо! — вдруг вскочил с места Антон, с напряженным лицом смотря в сторону окна. — Кажется, я что-то слышу.

Остальные примолкли, и то же посмотрел в сторону окна. Их товарищ медленно подошел и, встав у стены, стал осторожно осматривать больничный двор. Сильно старался не высовываться, опасаясь снайперского выстрела. От местных «товарищей» всего можно было ожидать, в том числе и смертельного выстрела через окно. С республиканским руководством, замазанным в масштабных махинациях, это не казалось таким уж фантастическим вариантов.

— Мать моя женщина… — в какой-то момент сдавлено пробормотал парень, буквально прилипая к окну. — Это же БТР!

После секундного замешательства все, кто были в больничной палате, тут же ринулись к окну. Даже полковник Земков прискакал на загипсованной ноге.

— Точно БТР! Смотрите, вон еще один! — крикнула Ирина, единственная женщина в группе. Она стояла у второго окна и тыкала пальце куда-то влево. — А за ним еще…

Все подскочили ко второму окну, и замерли. Больничный двор в этот момент напоминал разворошенный муравейник — все куда-то бежали, что-то катилось. Прямо у центрального входа встал угловатый бронетранспортёр, повернув башню с пулеметом в сторону больничных ворот. У угла здания замерла еще одна боевая машина. Рядом занимали позиции военные — десантники, судя по видневшимся тельняшкам и беретам.

— Это за нами что ли? — у Антона задрожала нижняя губа. Побледнел. — Сергей Петрович, это же настоящий мятеж. Они тут совсем с тормозов слетели…

Полковник, ничего не говоря, вернулся к кровати. Вытащил из-под подушки личное оружие, щелкнул затвором.

— Посмотрим, — тихо пробормотал он.

В этот момент в больничном коридоре раздался грохот, и все резко развернулись к двери. Сомнений не было — по коридору бежало десяток, если не больше, человек. Гремело железо, и ни у кого не было ни капли сомнения, что это оружие.

Через мгновение дверь резко распахнулась и на пороге появился крепкий десантник с лихо заломленным голубым беретом.

— Полковник Земков Сергей Петрович? — взгляд десантника сразу же остановился на полковнике. — Майор Кравцов, командир мобильной группы, прикомандирован к вам по приказу командующего Прикарпатским военным округом генерал-полковника Скокова! Разрешите доложить⁈ — дождавшись от Земкова кивка, десантник продолжил. — Больница блокирована. Все выходы и входа взяты под контроль. Жду ваших распоряжений. Если нужно кого-то арестовать, вы только мигните.

Выдав это, майор широко улыбнулся. Бесшабашный, сразу видно. Десантура, одним словом. Если будет приказа, расшибется в лепешку, но выполнит.

У членов следственной бригады вытянулись лица от шока. Они стояли и пытались все происходящее уложить в голове. Полковник Земков же быстро взял себя в руки.

— Арестовать, говоришь? — на мгновение задумался Земков, прикусив губу. — Мне, и правда, нужно задержать пару человек и предъявить им обвинение. Вот только… — он задумчиво оглядел десантника. — А каким силами располагаешь, майор Кравцов? А то поставлю задачу, а он тебе не по зубам.

— Что вы такое говорите? Вы только приказ отдайте, мы все сделаем, как нужно, — притворно взмутился десантник, сразу же делая обиженное выражение лица. — У больницы в полной боевой готовности взвод спецназа и рота десанта. На аэродроме уже высаживается мой однокашник, майор Таран. В случае нужды нас поддержат с воздуха. Вертолетная эскадрилья уже в воздухе.

Пожевав губы несколько секунд, полковник Земков решительно кивнул.

— Тогда подъем! Коллеги, пора сделать то, ради чего мы, собственно, сюда и прибыли. Проверьте свои документы, и приведите себя в порядок. Мы не банда махновцев, а представители специальной следственной комиссии. А вас, товарищ майор, я попрошу обеспечить нашу работу и препроводить нас по адресу улица Банковая, дом 11, для предъявления обвинения в организации преступного сообщества…

Глава 14 К ногтю

Киев, ул. Банковая, 11

Тогда еще маленький Лёня, или Лёнечка, как его звала матушка, очень хорошо запомнил отца про хорошую жизнь. Мол, ты, Лёня, хорошенько запомни, что большому человеку поклониться спина не отвалится. Поклонись раз, поклонись два раза, поклонись столько раз, сколько нужно, чтобы тебя приметили. Запомнишь, и все у тебя будет хорошо в жизни. Эти слова маленький Кравчук не просто запомнил, а сделал самым настоящим девизом всей своей жизни. Причем он никогда не видел в этом ничего плохого и предосудительного с моральной точки зрения. Напротив, считал, как и многие в их маленьком селе, именно такое отношение к жизни естественным, и единственно правильным. Ведь, своя рубашка к телу ближе всего, и жизнь у человека одна, а раз так, то и жить нужно, чтобы тебе было хорошо, а не кому-то другому.

Так Лёня, а позже Леонид Макарович Кравчук, и шел по жизни. По малолетству прислуживал польскому хозяину, у которого батрачила их семья. За особое усердие часто получал пару кусочков колотого сахара, который потом украдкой от всех остальных с чувством посасывал. Позже он не раз вспоминал особую сладость их крошечных кусочков, когда, укрывшись старой овчиной от нескромных взглядов, клал их на язычок. Двоюродная сестренка конопатая Леська просила сахарок, а он не давал, сам ел. Ведь, это его.

С приходом на бывшие польские земли советской власти Кравчук тут же вступил в пионеры, и развил бурную деятельность. На каждом пионерском собрании его ставили в пример, рассказывая об образцовом ученике и товарище, Лене Кравчуке. За выполнение общественных поручений ему делали поблажки в учебе, чему он был несказанно рад.

При немцах Кравчук то же учился в школе, и уже не вспоминал о своём недавнем пионерском прошлом. Словно его и не было никогда. Учение ему, по-прежнему, давалось плохо, и чтобы на уроках его не бил строгий учитель — немец Шот, он после уроков ябедничал на своих одноклассников. Немец бить не перестал, хотя и делал это не так усердно, как в отношении остальных. При этом с чудовищным акцентом приговаривал, похлопывая школьника по щеке: «Ты, Льеня, есть кароший малчшик, ошень кароший малшик. Карашо делать!».

После Победы Кравчук снова «на коне». Быстро вспоминает о том, что он пионер, и принимается за старое. Его усердие не остается незамеченным, и вскоре его уже принимают в комсомольцы. Несмотря на плохую учёбу, районный комитет комсомола помогает поступить в университет, выбивает общежитие и повышенную стипендию, решает вопросы с экзаменами и зачетами.

Леонид и тут быстро «растёт». Постоянно мелькает перед комсомольским и партийным активом, часто выступает на студенческих собраниях, говорит нужные слова в нужном месте. И вот Кравчук уже секретарь комитета комсомола университета, потом третий секретарь районного комитета партии. Всегда опрятен, серьезен, в костюме, при галстуке и белой рубашке. Когда встает к трибуне на очередной конференции и начинает говорить про светлое коммунистической будущее, то сразу видно — настоящий коммунист, пример для других.

Через год молодого коммуниста Кравчука приглашают в областной комитет партии инструктором по идеологии. О его лекциях, выступлениях среди молодежи, среди рабочих на предприятиях пишут в газетах, рассказывают на телевидении. В 87-м году он уже в Центральном комитете Коммунистической партии Украины, в 89-ом — первый секретарь Центрального комитета. Не за горами переезд в Москву и членство в Политбюро.

Однако к рубежу 90-х годов Кравчук, прекрасно чувствующий конъюнктуру, уже «запел» по-другому. Теперь в его выступлениях все чаще звучал слова о свободе, о национальной свободе, о демократии, о сталинских репрессиях и голодоморе. Он срывает овации, со слезами на глазах рассказывая о своем голодном детстве во времена сталинских репрессий. С горящими глазами клеймит недостатки советской экономической модели, обличая дефицит товаров. В нем видят настоящего лидера, способного повести украинцев к невиданному процветанию. Для жителей Галиции и Львова Кравчук земляк, разделявший идеи самостийной Украины и критиковавший советский строй. Для донбасцев — настоящий хозяйственник, прекрасно знающий беды простого работяги. Киевляне его то же считали своим.

К событиям августа 91-го Кравчук уже взял полный курс на самостоятельность Украины, и видел себя в кресле первого президента новой свободной Украины. Чувствуя слабость Советского строя и власти Москвы, Леонид Макарович быстро выходит из партии, и громко объявляет о своем демократическом выборе. Мол, он будущее видит в демократии и всегда был против коммунизма. Просто ему приходилось приспосабливаться, чтобы выжить. Именно так прямо и незатейливо объясни — я притворялся, потому что мне было так выгодно. И самое страшное, что украинцы его прекрасно поняли, и во всем с ним согласились. Получается, нет принципов, а есть только твое гадливое желание выжить несмотря ни на что.

Правда, после событий вокруг стран Прибалтики, когда там за несколько суток вся экономика и социалка рухнула в первобытнообщинный строй, Кравчук, как председатель Верховного Совета Украинской ССР, «взял паузу» и решил выждать. Весь его опыт и чутье старого аппаратчика подсказывали, что сейчас не нужно торопиться и высовываться. Нужно, наоборот, остановиться и посмотреть, что будет дальше. Если новая власть устоит в Москве, то нужно к ней на поклон идти с повинной. Если же власть снова начнет шататься, то нужно подтолкнуть ее и с этого свой барыш поиметь. Собственно, именно так нужно было сделать, как Кравчук всегда и делал.

— … Артемий, представляешь, как эти москальские черти хитро придумали, — Кравчук криво ухмыльнулся, глядя на своего помощника. — Мол, все по закону, по Конституции, и нет здесь никакого ущемления свободы. Чую, все эти комиссии не просто так. Все эти россказни про коррупцию — это сказка про белого бычка, Артемий. Они всех нас снова к ногтю прижать хотят, чтобы как раньше было. Понимаешь?

Помощник, какой-то его дальний родственник с Западной Украины, недоуменно пучил глаза.

— Хитро, хитро, — продолжал повторять Кравчук с сильным ударением на «О». — Хитро придумали… А потом так вывернут, что, мол, у нас тут полный бардак и безобразие, и пора принимать самые серьёзные меры! Мол, в наших действиях нет и ни разу не было никакой политики, а только экономика, и ничего больше. Точно так же ведь и с прибалтами провернули. То же ни слова не сказали про политику, а все про экономику талдычали. Черти…

А возмущался ведь Кравчук неспроста, совсем неспроста. Дело, ведь, было не только в желание ещё большей самостоятельности, ещё большей власти. С этим-то как раз все было совершенно ясно и понятно. А вот про экономику он не просто так вспомнил…

— … Точно будут в финансах копаться, искать, — недовольно бурчал он, хмуро поглядывая в сторону окна. Где-то там, на северо-востоке, находилась Москва, в которой он и видел угрозу своей власти. И за примером не нужно было далеко ходить — недавно произошедшая история с Горбачёвым и Ельциным до сих пор стояла перед его глазами. — И ведь нароют…

То, что было чего нарыть, сомнений никаких не было. Последние пять лет, как в Москве все пошло в разнос, здесь в Киеве, как и в других республиках, очень многое «подмяли» под себя. Кравчук, как стал председателем Верховного Совета Украинской ССР, быстро понял, какой невероятный инструмент получил в свои руки. Через принятие новых законов можно было очень просто и, главное, законно, делить самые лакомые куски украинской экономики. Через регулирование добычи янтаря в западных областях республики, через контроль над добычей первоклассных антрацитов на Донбассе и импортом пшеницы через черноморские порты можно было легко получать свой процент. Еще в руках парламента, а значит, и в руках его председателя Кравчука, был рычаг влияния на весь судейский комплекс Республики, так как именно Верховный Совет утверждал судей в Украине. В компетенции парламента было и согласование директоров крупнейших республиканских предприятий, что, вообще, было непаханым полем для зарабатывания просто невероятных денег. Вот все это, Кравчук, и боялся потерять.

— … Говоришь, с ними не договориться? — Кравчук вопросительно посмотрел на помощника, который, как раз, и решал при нём некоторые скользкие вопросы.

— Нет, Леонид Макарович, не выходит. Уперлись, как танк, и ни туда, и ни сюда, — покачал головой тот, а потом ещё и развел руками. — Вы же знаете, что я могу уговаривать, но тут совсем никак. Им и встречу организовал, и стол накрывал, даже баньку с девочками предлагал.

— Мне доложили, что уже и пугнуть их успел, — усмехнулся Кравчук. — Ладно, Артемий. Не хотят по-хорошему, значит, будет по-плохому. Здесь не их земля, а наша. Давай-ка, вот как сделаем. Договорись с нашим телевидением, газетами. Скажи, есть хороший материал и прямо на злобу дня про коррупцию, про ущемление свобод, про партократию, про дефицит, про рост цен, про бешенные военные расходы. Так выдам во всех красках, что они там как черти на сковородке запляшут.

С горящими глазами Кравчук выпрямился, вскинул руку, словно собрался выступать перед аудиторией. Это была его стихия, где он властвовал, как на Олимпе древнегреческие боги. Довольно хороший оратор, Кравчук с легкостью заводил толпу броскими яркими лозунгами, «сладкими» обещаниями. Вот и сейчас он себе все уже ясно представил, все в уме выстроил. Вот в этот кабинет он пригласит журналистов с телевидения, сам сядет за стол, где будут лежать его рабочие бумаги. За его спиной зрителям должна быть хорошо видна его любимая картина с видами Днепра. Под пиджаком вышиванка. Все должно было говорить о том, что он не какой-то там чиновник их далёкой обнаглевшей Москвы. Он — плоть от плоти украинской земли, рождённый здесь и готовый трудиться не покладая рук во благо украинцев. Это должны зрители, и только это.

— Они думали, что можно приехать в мой дом и безнаказанно мне угрожать, так? — «заводил» себя Кравчук. — Зря так думали! Это мой дом, и здесь мои правила! Ясно? Здесь мои правила, и никакое москальские псы не будут тут диктовать свои законы!

И у него не было ни капли сомнения в этом. Ведь, здесь не какая-то там область где-нибудь в Поволжье, а Украина! Здесь такая площадь, что поместится несколько Франций и Германией разом. Оружия и войск столько, что можно сразу несколько воин одновременно вести.

— Думают, мы здесь головы поднять не сможем, испугаемся голос подать⁉

Политические и экономические метания горбачевских времен, особенно, последних лет убедили Кравчука, что вот-вот настанет момент, когда с Москвой можно будет говорить с позиции силы. И сейчас это мнение лишь укрепилось. Он чувствовал, что за ним стоит сила, и Москва ничего ему не сделает.

— А если рыпаться будут, то я к армии обращусь, — тряхнул рукой Кравчук. Многочисленные знакомства среди генералитета, особенно среди тех, что служат на территории Украины, лишь только укрепляли его уверенность в своей силе. — Скажу, неужели вы против родной Украины пойдете? Неужели за москальские гроши продались? Против ридны неньки пойдете? Не пойдут, конечно же.

Выдав это, Кравчук приосанился, принял особую позу, что «хранил» для торжественных выступлений. Вид — величественный, лицо — вдохновлённое, взгляд — воодушевленный. Прямо герой-революционер, вещающий с трибуны перед толпой рабочих и крестьян.

— Ну как? Хорошо? — кивнул он помощнику, что не сводил с него глаз.

И правда, получилось именно то, что и задумывалось. Если бы интервью «писалось» на пленку именно сейчас, то вышла бы первоклассная картинка.

Артемий тут же яростно закивал головой. Мол, слов нет, просто великолепно.

— Вот и отлично. А сейчас давай звони на телесту…

Но договорить Кравчук не успел. Из открытого окна совершенно неожиданно раздался какой-то грохот, словно какой-то автомобиль в столб врезался. Звук уж был очень характерный — звон разбиваемого стекла, хруст и скрежет сминаемого металла.

Следом воздух прорезал пронзительный женский визг:

— А-а-а-а-а-а-а-а!

Мгновение, и все затихло, словно ничего и не было. Кравчук с помощником недоуменно переглянулись. Что-то случилось, а что именно было не ясно.

В этот момент телефонный аппарат выдал громкую трель. Кравчук сразу же нажал на кнопку громкой связи и через динамик тут же послышался чей-то громкий шепот:

— Эй, кто там? Слышите? Здесь воен…

И снова все смолкло, а из телефонного аппарата раздавалось лишь невнятно шипение.

— Артемий, иди все разузнай! — Кравчук показал на дверь кабинета. На душе у него почему-то стало тревожно. — Чего стоишь?

— Понял, Леонид Макарович, понял, — спохватился тот и рванул к двери. — Сейчас все узна…

Едва он схватился за ручку, как массивная дверь с грохотом распахнулась. Не успевшего отскочить парня, с визгом отбросило к стене. А в кабинет, грохоча сапогами, начали вбегать взмыленные раскрасневшиеся солдаты. Около десятка, серьезные, они молча встали у стен, держа в руках автоматы.

— … Коробочка-1, Коробочка-1, как меня слышно⁈ — следом зашел майор-десантник, громко говоря по рации. По-хозяйски сел прямо на письменный стол Кравчука, даже не смотря на него при этом. — Взять площадь под контроль! Чужих разворачивать. Про особо наглых немедленно мне докладывать! И что лезут⁈ Ты получил приказ, так выполняй! Все, отбой!

После с тяжелым выдохом вытер пот со лба.

— Ноябрь за окном, а взмок, как в июле на учениях. Ладно, что тут у нас?

Развернулся и пристально посмотрел на Кравчука, который вжался в свое кресло. От его былого лоска и вальяжности не осталось и следа. Сейчас это был испуганный пожилой человек, а не как не недавний герой.

— Ну и что, поиграл во всенародного атамана и батьку? — с усмешкой спросил майор. — Сейчас тебе будем клизму ставить. Что, не хочешь? Никто не хочет, а нужно. Не воровал бы, ничего этого и не было бы.

Майор повернулся к двери и громко крикнул:

— Сергей Петрович, где вы там? Гражданин Кравчук уже готов к сотрудничеству. Черт, и уберите кто-нибудь этого бедолагу! — майор показал на постанывающее тело помощника Кравчука, все еще лежащее у стены. — И вколите ему чего-нибудь, чтобы не мучился.

Вскоре в коридоре послышались шаги. Шел явно не военный, а гражданский человек. Ведь, топот ног в сапогах по паркету ни с чем не спутаешь. Через мгновение в кабинет вошел высокий мужчина в гражданском костюме перевязанной головой. Быстро осмотрелся и сразу же подошел к бывшему хозяину кабинета.

— Итак, представлюсь: я — старший следователь по особо важным делам Генеральной Прокуратуры СССР Земцов Сергей Петрович, руководитель объединенной следственной группы Генеральной Прокуратуры СССР и Комитета Государственной Безопасности СССР, — он показал красное удостоверение в раскрытом виде и подержал его ровно столько, сколько нужно было для чтения в обычном режиме. Вы председатель Верховного Совета Украинской ССР Кравчук Леонид Макарович?

Тот, с трудом приходя в себя, медленно кивнул.

— Хорошо, личность удостоверили, — следователь перевел взгляд с Кравчука на большой портрет его же самого, что висел на стене. — Тогда перейдем к главному.

Из папки, что ему передал один из стоявших позади мужчин, то же в гражданской одежде, вытащил толстую пачку документов.

— Граждан Кравчук, встаньте!

С трясущимся ртом тот медленно поднялся с кресла. Его руки, словно жили своей жизнью, то дергаясь из стороны в сторону, то, начиная леденея в кулаках.

— Гражданин Кравчук, в соответствии с собранными доказательствами вы обвиняетесь в совершение преступления, предусмотренного статьями 147. Мошенничество, совершенное в особо крупном размере и в составе организованной группы, 171. Превышение власти или служебных полномочий и 173. Получение взятки в особо крупном размере, по предварительному сговору с группой лиц и неоднократно.

Со стороны майора послышался удивленный свист, а затем и комментарий:

— Вот это ты делов наделал, дядя… Черт, держите его! Грохнется же сейчас!

Кравчук с пепельно серым лицом покачнулся, и, закатив глаза, рухнул на пол.

— Врача, живо! — гаркнул майор, первым оказавшийся рядом. — Сейчас дуба даст, а потом скажут что…

Примерно через час, когда все утряслось, Кравчука начали выводить из здания. Все, кто были в здании парламента, собрались в холе и с широко раскрытыми глазами смотрели на бывшего председателя Верховного Совета республики, и не узнавали его. Куда делся этот представительный мужчина с благородной сединой в волосах и уверенным блеском во взгляде? Куда пропала его знаменитая вальяжная походка хозяина, которого все знаю и уважают? В эти мгновения он выглядел так, словно у него разом отняли с десяток лет, а то два десятка лет. Лицо растерянное, какое бывает у младенца в незнакомом месте с незнакомыми людьми рядом. Бледный, в глазах плещется страх. Идет, шаркая ногами о мраморный пол холла.

— Товарищи, расходимся по своим местам, рабочий день еще не закончился! Чего встали, преступников что ли ни разу не видели? — гремел поставленный голос майора, стоявшего у выхода на улицу. — Обвиняемый в коррупционных преступлениях, гражданин Кравчук будет арестован и препровожден в СИЗО. Закон, товарищи, есть закон, и никаких гвоздей!

Нечто похожее в этим часы и дни разворачивалось и в других регионах Советского Союза. В одних местах это проходило тихо, спокойно, и совсем незаметно для населения. В здания Верховных Советов, обкомов и министерств прибывали черные волги с представителями следственных бригад с черными папками и строгими решительными лицами. Через несколько минут они же выводили тех, кто только что занимал самые «высокие» кабинеты. У тех подгибались ноги, открывалось недержание мочевого пузыря и кишечника одновременно, и за ними тянулся зловонный шлейф вони.

В других местах все происходило громко, с подключением милиции, сотрудников КГБ и даже армейских частей. Особенно выделился Узбекистан, где какой-то обкурившийся анаши генерал из местных вывел на встречу московской следственной группе весь личный состав столичной милиции, вооруженных автоматами и пистолетами. К счастью, все закончилось, так и не начавшись. Генерала застрелили подоспевшие десантники, а милиционеры, побросав автоматы и пистолеты, разбежались.

К концу ноября, когда основная деятельность оперативных следственных бригад была практически завершена, начался новый этап операции — медийный. Ведь, важно не только сделать, но и показать, что было сделано.

Это время, без всякого преувеличения, стало «золотым» временем для телевидения, которые и стали основным каналом освещения происходящей в стране полномасштабной борьбы с коррупцией в высших эшелонах власти. Журналисты и операторы, снимавшие судебные заседания, показывающие «царские хоромы» обвиняемых, в мгновение ока становились телезвездами, которых узнавали на улицах, засыпали письмами.

Народ, который, казалось, за время поздней перестройки, уже привык к картинам показной роскоши и разгульной жизни кооператоров, вновь впал в шоковое состояние. В моменты выхода телепередач, где показывали убранство и обстановку домов задержанных чиновников, складированные мешками деньги и драгоценности, граждане начинали обрывать телефоны скорой помощи и больниц. Им самым натуральным образом дурно становилось от увиденного.

Глава 15 Врагу нельзя дать отдышаться, его нужно добить * * *

Невада, Лас Вегас

Одиночку поймать сложнее всего, особенно, одиночку из спецов. Именно так и действовал Одинцов, выполняя приказ генерала Варенникова. Полная автономность, максимальная непредсказуемость стали для него Законом, которого он придерживался неукоснительно.

Вот и сейчас Одинцов спокойно ехал в соседний с Калифорнией штат — Аризону, хотя по всем писанным и написанным законам разведки должен был на всех парах бежать из страны. Калифорния за его спиной, начиная со столицы — города Ангелов, горела десятками крупных волнений и бунтов, акций неповиновения среди негритянского населения. В городах велись самые настоящие бои с применением бронетехники и вертолетов. Полиция, национальная гвардия с трудом удерживали ситуацию под контролем, блокируя крупные районы крупных городов и небольшие городки с бунтующими. ФБР и привлеченные сотрудники ЦРУ сбились с ног, разыскивая хоть какой-то намёк на организатора или организаторов этих волнений.

Организатор крупнейших в США социальных волнений в этот самый момент спокойно ехал в арендованном Chevrolet Caprice серо-стального цвета. Такие автомобили массово закупались государственными структурами, корпорациями, таксопарками и прост обычными гражданами с «непримечательной внешностью», которые не гнались за стилем и броскостью, а хотели обычную рабочую лошадку. Во внутреннем кармане его пиджака лежали документы на имя Стенли Уолеса, обычного продавца факсов небольшой компании из штата Мэн. Рядом с ним на сидении примостился дипломат с красочными проспектами продукции, весь багажник был забит факсами в коробках, то есть именно теми товарами, которые он и должен был продавать.

Тормозившая его на заслонах, полиция сразу же пропускала, едва завидев перед собой скромного коммивояжёра с небольшим брюшком и испуганным лицом. Ведь, какой из него организатор волнений? Так, обычная мелкая сошка, всю свою жизнь проводящая в погоне за американской мечтой. Естественно, он начинал рассыпаться в благодарностях, с тревогой в голосе рассказывал полицейским, каких ужасов он натерпелся в дороге, расспрашивал, не опасно ли ехать дальше. То же самое повторялось и на заправках и придорожных кафешках и мотелях, где он останавливался на ночь, заправиться или просто перекусить.

— … Значит, вы, мистер, настоящий счастливчик, раз смогли выбраться из Лос-Анджелеса, — грудастая подавальщица улыбалась во весь рот, увидев на столе щедрые чаевые. Одинцов, как раз с сытым видом вставал. — Куда теперь едите?

— Теперь на восток, Мэри, на восток. Сначала в Аризону, потом в Нью-Мексико. Меня ведь, как волка, ноги кормят, — тяжело вздохнул он, всем своим видом показывая, как ему опостылела эта кочевая жизнь. — Пока не продав весь товар, что везу, домой лучше не возвращаться. Жена на порог не пустит.

— Хорошего вам дня, мистер. И спасибо за чаевые!

— И тебе, Мэри, хорошего дня.

Таким его в этой придорожной кафешке и запомнят — обычным коммивояжёром, уставшим, немногословным, отправившимся на юг в сторону Аризоны и Нью-Мексико. Какого же было бы их удивление, узнай они, что Chevrolet Caprice серо-стального цвета с продавцом факсов свернуло на автомагистраль I-15 Mohave Freeway, что вела в Лас-Вегас. Действительно, что забыл скромный коммивояжёр в городе с «тысячами» казино?

— … Много богачей, много денег… Хорошее место, чтобы устроить еще один' пожар, — задумчиво пробормотал Одинцов, провожая глазами громадный баннер на дороге с улыбающимся мужчиной в гавайской рубашке и с огромным бокалом пива. — Там, где много денег, много тех, кто их хочет получить. Вот и дам им эту возможность…

В дороге Одинцов решил опробовать в Лас Вегасе старую схему. Обычно он снимал недорогой номер в отеле где-то на окраине города, представлялся продавцом факсов и говорил, что почти днями напролет будет обходить офисные здания в надежде, что кто-то заинтересуется его товаром. Сам же как следует осматривался, и готовился операцию.

В любом крупном или среднем городе Америки было гетто или его подобие, где жили те, кому было уже никогда не выбраться с городского дна. Обычно это было афроамериканцы, реже white trash — белое отребье или белый мусор (уничижительное название бедных, лишенных перспективы, белых граждан США): многодетные мамочки, живущие на пособия, малолетние шлюхи, опустившиеся пьяницы и наркоманы, конечно же члены разнообразных цветных банд. На их территорию — кварталы с захламленными многоэтажками или загаженными пригороды — редко захаживали чужие, боясь быть ограбленными или даже убитыми.

В нужный день, изменив внешность, он появлялся на такой территории. Светил фальшивым полицейским значком и с легкостью нарывался на драку, во время которой, без лишних слов, делал пару — тройку выстрелов в толпу черных и быстро уезжал. Иногда уже этого было достаточно для того, что квартал «полыхнул» массовыми волнениями и вылился в поджоги, перестрелки с копами, нападения на магазины и офисы. Если же ничего особого не происходило, то Одинцов поджигал машину одной из банд и оставлял рядом с обгоревшим остовом пару «горячих» расистских надписей. После такого «пожар» уже точно начинался.

В Лас-Вегасе, к его сожалению, традиционного афроамериканского гетто не было. Пригороды с беднотой были не в счет. Однако здесь было другое — разнообразные уличные банды, которые жестко враждовали друг с другом. За неполную неделю, прижав пару дилеров в темном переулке, Одинцов получил полный расклад по этим бандам. Donna Street Crips или Донна-стрит Крипс, афроамериканская банда, держала под контролем целый квартал в Северном Лас-Вегасе. 28th Street Gang, занимавшаяся крышеванием проституток и угоном машин, действовала в восточном части города. Lil Locos в основной массе состояла из мексиканских мигрантов, среди которых хватало бывших коммандос, дезертировавших из правительственной мексиканской армии. Эти головорезы, татуированные с головы и до ног, специализировались в основном на заказных убийствах. Для них устроить показательную бойню среди бела дня было в порядке вещей. По жестокости от них не далеко ушли бойцы из Los Hermanos, занимавшихся распространением наркотиков. Про них говорили, что киллеры Los Hermanos плотно сидели на тяжелых препарата, которые напрочь отрубали чувство страха. Наконец, были еще скинхеды, группировка которых прочно обосновалась на юге города. Вот именно это осиное гнездо и предстояло разворотить.

— … Вот и поглядим как тут у вас с межнациональной дружбой, — усмехнулся Одинцов, разглядывая через окно автомобиля толпу негров у разрисованной граффити стеной. Дурниной орал здоровенный блестящий бумбокс, полностью заглушая все уличные звуки. — Хм… Мексиканцы ненавидят негров, негры — белых, а те, в свою очередь, — всех остальных. Просто взрывоопасная смесь, к которой лишь осталось поднести спичку.

Еще неделя у него ушла на шлифовку отдельных деталей плана и, собственно, саму подготовку. К дню, который наметил, все было готово. Целью, с которой должна была начаться война между уличными бандами, стала прачечная на 28-ой улице, которая принадлежала одноименной афроамериканской банде. Там по старой доброй традиции «отмывались» деньги, которые шли от крышевания проституции и продажи угнанных машин.

Рано утром Одинцов пригнал автомобиль с двумя укурившимися наркоманами из группировки Los Hermanos и поставил ее напротив прачечной. Любой, кто заглянет в салон, увидит совершенно обычную для этих мест картину: два наглухо забитых татуировками мексиканца в наркотической угаре, использованные шприцы под ногами, здоровенные сверкающие никелем кольты 45-го калибра — излюбленное оружие боевиков Los Hermanos. Все должно было указывать и указывало на очередную разборку между бандами.

Сам пробрался через черного входа в прачечную, вырубил сонного охранника, здоровенного негра с узи, и опустошил внутри помещения целую канистру бензина. «Черный нал» хранился где-то в подвале прачечной за толстенной сейфовой дверью, и его было не вскрыть, но ему и не нужны были деньги. Одинцову нужен был лишь шум, и желательно много шума.

— … Гори елочка, гори, — чиркнул спичкой, почему-то вспомнив слова из детской новогодней песенки. — Гори зеленая, точнее зеленые.

В этот же день он успел навестить и мексиканцев. Проезжая мимо бара, где постоянно собирались бойцы Los Hermanos, Одинцов кинул в окно коктейль молотова, и дал «по газам». В одной из подземных парковок, где про видеокамеры сроду никто не слышал, бросил машину. Под сиденьем оставил браслет с брелком с цифрой 28, которые обожали таскать боевики 28th Street Gang.

— … Еще остались любители бесноватого Адика, — качнул головой Одинцов. — Ими-то я займусь с особым удовольствием. Эту гниль капитально давить нужно, чтобы ни одно ростка не осталось…

То, что ему пришлось сделать, не было красивой схваткой, как это описывается в шпионских романах или показывается в фильмах про спецагентов. Это была тяжелая, кровавая и отчасти мерзкая работа, о которой не принято говорить, но ее все равно кто-то должен делать.

Правда, позже, американские газеты еще долго писали о кровавых разборках между уличными бандами в Лас-Вегасе. Приводили шокирующие подробности, от которых кровь стыла в жила у читателей. В сообщениях властей то же проскальзывали детали, от которых становилось не по себе.

… Одинцов уезжал из Лас-Вегаса, как и всегда, не оглядываясь. Позади от одного из фешенебельных небоскребов поднимались к небу клубы дыма. Последние три — четыре этажа с роскошным рестораном, принадлежавшим одной из мексиканских группировок, были охвачены пламенем. Истошно ревели сирены полиции и других специальных служб. То и дело трещали автоматные очереди, прерываемые взрывами. Уличные банды сцепились не на жизнь, а на смерть, подтянув для схватки всю свою «пехоту».

Он бросал ленивые взгляды в зеркало заднего вида, потом снова смотрел на дорогу, уходящую вдаль. Внутри была усталость и спокойствие, какое охватывает человека после хорошо сделанного дела. Одинцов перевернул еще одну страницу в той борьбе, которую вела его страна, и не сомневался, что в случае необходимости сделает нечто подобное еще раз, и еще раз. Он сделает это столько раз, сколько нужно будет, чтобы заставить врага забиться в свой собственный угол и зализывать там раны. Сделает снова, ведь он солдат.

Виргиния, Ленгли

Штаб-квартира ЦРУ

В кабинете директора ЦРУ несмотря на позднее время горел свет. Последнюю неделю, как вместо трагически погибшего директора Гейтса пришёл директор Уэбстер, в этом кабинете едва ли не сутками горел свет. Новый директор пытался разобраться в наследстве своего предшественника.

— … Сэр, вы снова до поздна? — в кабинет тихо вошёл Стюарт, заместитель директора, и подошёл к столу. Его шеф даже голову не поднял, не услышал.

Сейчас вблизи было особенно заметно, насколько стар новый директор. Почти восемьдесят восемь лет, не шутка. Большинство в этом возрасте уже под себя ходят, и если гуляют, то разве только в инвалидной коляске и под присмотром медсестры. Уильям Уэбстер же бодр и деятелен, словно ему едва стукнуло семьдесят. По разговорам среди сотрудников секретной службы сам мистер президент попросил Уэбстера вернуться с почетной пенсии и временно возглавить Центральное разведывательное управление. Там более, что Уэбстеру эта сфера была прекрасно знакома. Ведь, он был единственным человеком, кто успел поработать и во главе ЦРУ, и во главе ФБР.

— Может я тогда сделаю вам свежий кофе? Сэр?

Уэбстер оторвался от бумаг и посмотрел на своего заместителя так, словно первый раз его видел. Потом грустно улыбнулся и кивнул:

— Да, Джордж, было бы неплохо. Совсем не соображаю.

Через несколько минут Стюарт вернулся и положил на край стола бумажный стаканчик, от которого потянулся бодрящий аромат.

— Спасибо, Стюарт, — благодарно кивнул директор, с видимым удовольствием делая глоток. — Это именно то, что мне сейчас нужно.

— Сэр, может я могу чем-нибудь помочь?

Директор хмыкнул, посмотрев на него с укоризной:

— Джордж, я, конечно, уже старая развалина, но еще в состоянии сам разобраться в документах.

— Сэр, я не это хотел сказа…

Уэбстер поднял руку, прося подчиненного замолчать.

— Я понял, Джордж, понял. Спасибо, но я справлюсь сам, — он кивнул ему. — Ты иди домой, выспись, как следует. Завтра будет еще один сложный день, а я еще немного поработаю. И не бойся, я не развалюсь от старости прямо за этим столом.

Стюарт попрощался, и вышел из кабинет. Грустно улыбаясь, директор проводил его взглядом. Шутка шуткой, но ему, и правда, было тяжело, просто он научился хорошо скрывал это. Возраст все равно давал о себе знать, и здесь не помогали ни лекарства, ни хорошая генетика.

— … Ладно, старина Уэб, еще пол часа, и домой, — сказал он сам себе. — Еще пол часа…

Старик подвинул к себе одну из многочисленных папок с документами, что целыми стопками возвышались над его столом. Здесь было собрано все, что сейчас было у ЦРУ и ФБР по делу массовых беспорядков, захлестнувших США в последние недели. Президент, старый друг Уэбстера, лично просил его помочь с этим делом, поэтому он и старался.

— А может они все правы, и все именно так, как они и говорят? — пробормотал он, и потянулся к стаканчику с кофе. Отхлебнул напиток, не чувствуя вкуса, и откинулся на спинку кресла. — Если это просто беспорядки, и ничего больше?

Полиция, ФБР и теперь вот ЦРУ все многократно проверили и перепроверили, но не нашли ни единого следа какого-то внешнего вмешательства. Вывод силовых служб был однозначен — к самым массовым в истории США беспорядкам привел большой комплекс взаимосвязанных причин, среди которых были и острое социальное расслоение, и повальный низкий уровень среди афроамериканских жителей южных городов, и провал специальных служб и муниципальных органов власти, и массовая бесконтрольная миграция, и многое другое.

Уэбстер перевел взгляд на свой блокнот, раскрытый на странице со знакомыми только ему пометками. Еще раз пробежал по ним глазами, несколько раз прочитал вслух, но детали все равно упрямо не хотели складываться в единую картину. Он все равно никак не хотел соглашаться с общей оценкой этих событий.

— Неужели это всего лишь моя старческая мнительность?

Сколько бы он не вчитывался в свои заметки, ясности от этого больше не становилось. Перед глазами был хаос, множество разрозненных, несвязанных друг с другом событий, но внутренний голос, по-прежнему, продолжал твердить одну и ту же фразу: «это все не случайно».

— Нет… Нет, здесь точно что-то есть. Точно есть то, что это все связывает…

Уэбстер чувствовал, что что-то упускает. Какая-то мелкая, но при этом ключевая, деталь снова и снова ускользала от его внимания. И именно ее не хватало, чтобы пазл окончательно сложился.

Вдруг он затаил дыхание, замерев над документом — одним из сотен и сотен опросных свидетельских листов. Похоже, он что-то нащупал.

— Вот… Мужчина средних лет… Среднего роста… Среднего телосложения… — мужчина держал в руках два опросных листа, в которых свидетели описывали явно одного и того же человека, и называли его одним из участников бандитских разборок. Мол, боевик одной из уличных банд. — Обычный, совершенно обычный.

Директор начал судорожно перебирать документы в других папках, в надежде найти нужно ему сходство. И вскоре нашлось еще три подобных свидетельства, в которых люди описывали какого-то незапоминающегося мужчину то с пистолетом, то с бутылкой с зажигательной смесью. Этот непонятный человек казался бестелесным фантомом — его все видели, но почему-то толком не могли запомнить его особые приметы. Незапоминающийся, называли его свидетели.

Уэбстер не поленился и сходил за папками со стола своего заместителя, который занимался Лос-Анджелесом. И почти сразу же ему улыбнулась удача — под руку попался опросный лист с описание мужчины средних лет с неприметной внешностью, который остановили полицейские при выезде из города во время беспорядков. Мужчина назвался коммивояжером Стеном Уолесом из штата Мэн. Офицер отметил необычный акцент, но это его нисколько не насторожило, так как он знал, что у жителей штата Мэн необычный говор.

— Один раз случайность, два раза совпадение, а три раза — это уже совпадение, — известная поговорка сейчас оказалась очень даже кстати, заставив его помрачнеть. Похоже, он оказался прав в своих подозрениях на все сто процентов, и это было очень и очень плохо. — Получается, нет никакой случайности. Господи…

Получалась очень нехорошая картина. Если он, действительно, прав и массовые беспорядки возникли по чьей-то злой воле, то нужно уже сейчас бить во всей колокола — звонить Президенту, поднимать национальную гвардию, армию.

— Господи… Нет, нет, все нужно еще раз проверить, проверить самым тщательным образом… Но сначала нужно выспаться.

Это тоже было одним из его правил, которых Уэбстер строго придерживался на протяжении всей своей жизни. Перед принятием какого-то важного, судьбоносного решения нужно было хорошенько выспаться.

— Да, нужно выспаться, а завтра все еще раз проверить, — окончательно решил он, и тяжело поднял с кресла. Сейчас после тяжелого дня усталость особенно чувствовалась. От возраста не убежишь, как ни старайся, грустно улыбнулся он. — Домой, теперь домой.

Собрался, вышел из кабинета, убедившись, что все закрыто и выключено. Спустился в холл, кивнул охраннику, как делал этого много раз до этого, и вышел на парковку. Его машина была в самой середке, чтобы с утра немного пройтись пешком.

— … Хорошо, — Уэбстер с облегчением вдохнул прохладный воздух, и медленно пошел в сторону машины, наслаждаясь каждым шагом. В его возрасте, да и в любом другом возрасте, нужно уметь ценить каждое мгновение, каждый вдох, каждый шаг, что, собственно, он и старался делать. — Хорошо.

В той части, парковки, где он оставил автомобиль, царила темнота. Фонари почему-то не горели.

— Нужно сказать Фареллу на вахте, — Уэбстер сделал зарубку в памяти. Теперь это было и его хозяйство, а беспорядок терпеть он был никак не намерен. — Чтобы разобрался с эти.

Добравшись до автомобиля, он открыл дверцу, сел, и сразу же замер. Рука с ключом зажигания так и застыла в воздухе.

— Кто здесь? — спросил Уэбстер, хотя мог бы этого и не делать. Он все и так уже понял. — Это ведь ты? Как мне тебя называть? Ведь, Стенли Уоллес не твое настоящее имя? Уверен, что в штате Мэн никогда не слышали о продавце факсов Стенли Уоллесе. Я не ошибся.

Многолетний опыт говорил директору ЦРУ, что все кончено, и жить ему осталось немного. Но он все же старался, как мог, оттянуть неизбежное.

— Не молчи, ответь. Неужели, я так много прошу? Это ведь ты все организовал?

С заднего сидения донесся сначала смешок, а затем и сам голос:

— Ты не ошибся, старик, это был я.

Уэбстер вздрогнул, едва прозвучал голос незнакомца. Ведь, он узнал его.

— Господи… Этот акцент, я помню его… Ты точно не из штата Мэн, — дрожащей рукой директор ЦРУ вытер холодную испарину со лба. — Этот восточная Европа… Болгария… Нет, это Россия! Господи, ты русский. Но зачем? Ты ведь не сумасшедший? Зачем все это? Это же война, Господи, это война.

За спиной вновь хмыкнули.

— Это война! — воскликнул Уэбстер, разворачиваясь назад. Он хотел посмотреть в глаза человека, который решил начать третью мировую войну. — Ты понимаешь, что теперь будет война!

В темноте Уэбстер увидел лишь размытый силуэт.

— Господи, ты сумасшедший, настоящий сумасшедший.

Наконец, донесся ответ незнакомца:

— Не мы начали эту войну, но мы ее закончим.

И таким фатализмом и скрытой яростью повеяло от этих слов, что у Уэбстера защемило сердце. Человек, говоривший таким тоном, был готов умереть без всяких раздумий, просто по щелчку пальцев.

— Но почему? Как? — растерянно бормотал Уэбстер. — Что мы начали? Это какая-то ошибка… Подождите.

Человек сзади дернулся, и старик почувствовал острый запах хлороформа у своего лица.

— Подожди, — шептал старик, уже засыпая. — Убьешь меня, и тебя будут искать.

— Не бойся, старик. Никто тебя не будет убивать. Это будет несчастный слу…

Уэбстер вырубился. Его осторожно переложили на переднее сидение. Сиденье водителя занял незнакомец, и автомобиль медленно тронулся. У моста директора ЦРУ вернули на место, и… осталось лишь чуть подтолкнуть автомобиль, чтобы он скатился с насыпи и упал в реку.

Глава 16 Хороший повод, чтобы начать генеральную приборку * * *

Москва, Кремль

Рано или поздно это обязательно должно было случиться. Естественно, об этом никто не говорил вслух, но и без слов все это прекрасно понимали. То равновесие среди новой верхушки Советского Союза, которое сложилось в первые недели после августа 1991 года, не могло продолжаться вечно.

Слишком разными были люди, образовавшие и примыкавшие к ГКЧП. Слишком разные были у них цели, интересы и желания. Одни хотели возвращения «твердой» руки «старого» усатого Хозяина в шинели и сапогах, ностальгируя о прошлом. Вторые желали обновления, но такого, чтобы все не рухнуло разом и не погребло их всех под своими обломками. Третьи просто примкнули к первым или ко вторым. Были еще четвертые, пятые со своими желаниями и потребностями.

И как только основные страсти в стране улеглись, от согласия в верхах не осталось и следа. С этого момента все и началось. Закоперщиком среди недовольных и организатором самого настоящего заговора оказался министр внутренних дел Пуго, собравший вокруг себя ИО президента СССР Янаева и премьер-министра Павлова.

— … Вы что совсем ничего не видите? Разуйте глаза! Он же в диктаторы метит, пытается на себя сталинскую шинель напялить! — Пуго вскочил с места, размахивая руками так, словно чистокровный итальянец. Весь красный, возбужденный, на лбу выступили капельки пота, белая рубашка под мышками взмокла. — Его срочно нужно остановить, пока мы все на Колыму не уехали! Вы со мной?

Павлов, как и ожидалось, сразу же отвел взгляд, как только на него посмотрели. Янаев угрюмо жевал нижнюю губу, верный признак, что размышляет над чем-то важным.

— Он же все на себя замкнул — экономику, оборонку, социалку. «А кто ему давал эти полномочия?» — снова и снова спрашивал Пуго, пристально вглядываясь в лица заговорщиков. — Мы уже ничего не решаем, а только, как попугаи, головами киваем. Вы это не видите? Разве об этом мы думали, когда заваривали всю эту кашу? Мы должны что-то делать!

Янаев пошевелится, и с грустной усмешкой спросил:

— И что же предлагаешь делать? Выведешь своих милиционеров к Белому Дому? Пойдешь с резиновыми дубинками против автоматов? Под Варенниковым армия, вдобавок Крючков его поддерживает. Они любого раздавят.

Павлов продолжал молчать, и это было красноречивее всего.

— Или хочешь, как с Берией? Тогда где нам взять своего Жукова?

— Я все продумал, — сразу же заявил Пуго с вспыхнувшим огоньком в глазах– Мы будем бить по нему его же оружием — Законом. Он же на каждом заседании говорит про Закон, и его соблюдение. На следующем заседании нужно поставить вопрос о завершении режима чрезвычайного положения, — начал излагать свой план Пуго. — Уже прошло пол года, а именно столько и планировалось, хочу напомнить. Уверен, что с нами согласятся, ведь чрезвычайное положение не может продолжаться вечно. Тем более, основных причин, из-за которых и было создано ГКЧП, уже нет. Нужно настаивать на созыве съезда народных депутатов Верховного Совета СССР для выбора президента. А там мы уже посмотрим…

Павлов и Янаев понимающе кивнули. Действительно, все выходило в рамках Закона, и главное, безопасно. Получалось, что они ставили Варенникова перед вилкой — или он соглашается с созывом съезда народных депутатов и проведением выборов или отказывается и тем самым признается в узурпации власти и диктаторстве.

— Красиво, Борис Карлович, красиво, — покачал головой Янаев. — Не знал, что вы настоящий легист и настолько разбираетесь в юридических тонкостях.

— Да, никакой силы. Мы просто зададим нужные вопросы в нужное время, — ухмыльнулся Пуго. — А вас, Геннадий Иванович, я попрошу осторожно поговорить с руководителями республик. Намекните им, что новые выборы в их интересах. Уверен, что недавние события на Украине и Узбекистане им хорошо прочистили мозги, и они прекрасно поймут намеки.

Янаев в ответ что-то чиркнул в блокнот. Идея подключить к трудному разговору и регионы была просто отличной. Варенников должен видеть, что за ними стоят и региональные элиты, а это очень даже много.

— Сделаю пару звонков, — задумчиво проговорил он, — снова что-то чиркнув в свой блокнот. — Пожалуй, начну с Назарбаева. У нас с ним хороший контакт наметился. Если с ним договориться, то он и остальных соседей подтянет.

— Хорошо, Геннадий Иванович, хорошо. Займитесь этим. Постарайтесь, чтобы до всех дошла вся серьезность. И лучше без намеков, а то не все поймут, — Пуго хмыкнул, явно намекая на то, что не все руководители республик хорошо читают между строк. — Скажите прямо, что, если сейчас будут стоять в стороне, то в следующий раз наступит и хи очередь, вслед за Кравчуком. Хм, кстати, а что с ним? Совсем все? Никак нельзя?

Они понимающе переглянулись. На самом верху многие вопросы решались совсем иначе, чем внизу. Здесь старались не выносить сор из избы, многое заминалось, прощалось или откровенно скрывалось, чтобы не дискредитировать саму власть. Однако, если дело доходило от открытых обвинений, то государство показывало всю мощь карательного правосудия. Вот и с Кравчуков все случилось именно так. В другое время, при Брежневе, к примеру, ему скорее всего все сошло бы с рук. Ведь, у многих было рыльце в пушку, и коррупцией никого было не удивить. Кравчука скорее всего бы пожурили, покритиковали на заседании Политбюро, сделали бы выговор по партийной линии и вернули на свое место.

— Мне шепнули, что контора накопала на Кравчука и его команду столько, что на две жизни хватит, — негромко проговорил Павлов, сняв очки и начав судорожно протирать линзы носовым платком. Чувствовалось, что происходящее с Кравчуком он принял довольно близко к сердцу. Скорее всего примерил это на себя. — С Генеральной прокуратуры идет слух, что его к вышке ведут… Это точно все Он устроил.

У Янаева брови взлетели к верху. Точно не ожидал такого сурового наказания.

— Вот, товарищи, про это я и говорю, — Пуго поднял указательный палец правой руки вверх, таким образом подчеркивая важность своих слов. — Он самый настоящий диктатор! Это точно он принял решение, он давит на Генеральную! Он сумасшедший, у меня просто другого слова нет! — министр внутренних дел раскраснелся, рубил руками воздух. И, вообще, выглядел чрезвычайно решительным, и готовым к конфронтации. — Кравчук же просто жертва системы. Он заслуженный человек, много лет состоит в партии, занимает руководящие посты. Зачем так с ним?

Остальные медленно кивали, без сомнения, соглашаясь с ним.

— Это теперь любого, получается, можно так судить? Еще проверить нужно, чего там КГБ нашло. Вы ведь все прекрасно понимаете, как у нас делается. Любой человек подпишет любую бумажку, ведь, к нему нужно лишь ключик подобрать. Не удивлюсь, если точно так и с Кравчуков сделали.

— Гм, да, — протянул Янаев. — Я хорошо знаю Кравчука. Несколько раз был в Киеве, и меня очень хорошо приняли… Умеет он принимать гостей…

— Поэтому Геннадий Иванович, вам и карты в руки, — Пуго наклонился над столом, внимательно смотря на Янаева. — Именно это все и расскажите нашим республиканским первым секретарям. Пусть они впечатляться как следует. Глядишь, с Варенниковым все еще проще решится.

Павлов и Янаев снова с вопросом посмотрели на него, похоже, спрашивая, что же он такое имеет ввиду.

— Если все республики поддержат нас, то с Варенниковым можно будет говорить, как Жуков с Берией, — многообещающе ухмыльнулся Пуго, явно примеряя на себя личину Хрущева. — Посмотрим, товарищи, посмотрим, как карта ляжет.

В эти самые часы генерал Варенников в качестве министра оборона и руководителя оперативного штаба ГКЧП находился в Киеве. После обнародования результатов расследования и вскрытия масштабной коррупции в органах республиканской власти он получил тот самый стопроцентный повод к началу полноценной «зачистки» страны. Теперь можно было смело «вырывать» все те ростки национализма, что густо вылезли в конце Перестройки.

— … Валентин Иванович, ты либо очень глупый, либо очень смелый человек! — за несколько часов до его поездки в Киев сказал председатель КГБ Крючков. Они встретились прямо у трапа самолета, который уже прогревал двигатели, и поэтому им пришлось кричать во весь голос. — Ты даже не представляешь, сколько гнили полезет наружу, когда ты начнешь все это ворошить. Последние пять — шесть лет мне докладывали такие вещи, что даже вспоминать не хочу. Они, уже не скрываясь, поливают грязью нашу Победу, ветеранов, славят на националистическую сволочь, своих коллаборационистов, а я ничего не мог с этим поделать. Горбачев, Лигачев все время били по моим рукам, обвиняли в сталинизме…

— Пришло время, Владимир Александрович, окончательно вырвать все эту гадость с корнем! — кричал генерал Варенников, стараясь перекричать шум двигателей. — Ваши сотрудники хорошо поработали, у нас столько материала, что теперь никто не уйдет…

Больше они ничего не сказали друг другу, все что нужно, было уже сказано. Крепко пожали друг другу руки, понимающе переглянулись, и разошлись.

— … Товарищ Скоков⁈ — генерал Варенников, едва оказавшись на борту самолета, сразу же взялся стал звонить по защищенной связи в штаб Прикарпатского военного округа. — Узнал?

— Конечно, узнал товарищ министр обороны! — тут же отозвался командующий Прикарпатского военного округа.

— Раз узнал — богатым мне не быть, — усмехнулся Варенников. — А я к вам в гости собрался, вот уже в самолете. Встретишь, надеюсь?

— Конечно, товарищ министр обороны! Встретим по полному разряду, даже не сомневайтесь! У нас здесь такая рыбалка, что просто…

— Ладно, Виктор Васильевич, пошутили и ладно, — нахмурился Варенников, задумчиво глядя в иллюминатор набирающего высоту самолета. — Поднимай по тревоге войска.

Недолгая заминка, и сразу же вопрос:

— Весь округ? Учения?

— Весь, весь, Виктор Васильевич, что за вопрос, — пробурчал Варенников. — Будем Советскую Украину в чувство приводить, от гнили чистить, а то потом такие сорняки пойдут, что их придется дустом травить. Понимаешь меня, генерал-полковник?

— Так точно, товарищ министр обороны, понимаю! — немедленно бодро отозвался командующий Прикарпатским военным округом. — Сорной травы здесь много, хоть косой коси.

— Вот и покосим… Хватит, поиграли в демократию, еще немного и страну бы потеряли от этих игр. Хватит! Блокируй западную границу так, чтобы ни одно гнида не убежала! И бери под контроль административные центры согласно разработанному плану. Обеспечить полную боевую готовность мобильных групп для немедленных действий. И еще… Я слышал, Виктор Васильевич, что в твоей епархии некоторые офицеры любят поговорить про незалежность Украины, про свободолюбивое казачество, — из трубки даже дыхание пропало, настолько сильно напрягся командующий Прикарпатским военным округом. — Ты приглядись к офицерам, и разберись, как только что-то найдешь. И если будут какие-то эксцессы во время операции, то с тебя строго спрошу! Понял меня?

Закончив разговор, Варенников выдохнул. Началось, и теперь уже точно ничего не отмотать назад. Если раньше он ещё мог отмахнуться от обвинения в диктаторстве, то после новых событий отрицать очевидной будет практически невозможно.

— … И что с этого? — хмыкнул генерал. — Теперь точно пан или пропал. Или я додавлю всю эту коллективную нечисть, или они меня втопчут в землю. Да, именно так.

Произнёс это, и на душе полегчало. Раньше так тоже бывало. Пока перед какой-то непростой операцией сам себе четко не скажет правду, никогда не отпускало, все время под ложечкой тянуло. Такая особенность психики — признавать все, и хорошее, и плохое, и ужасное.

— Разберемся… Со всем разберемся… И со всеми…

Варенников прекрасно понимал, что затеял не просто опасное дело, а сверхопасное дело. По-настоящему бороться с национализмом и под это дело перестраивать национальную политику, национальное устройство означало замахнуться на самые основы Советского государства. Но он твердо понимал и другое — если всё это оставить без изменения, то через какое-то время все вернется на круги своя только с ещё большей силой. Таков закон развития — все возвращается, пусть и в видоизменённом виде. Варенников помнил, во что в самое короткое время в его времени превращались самые безобидные с виду идеи и планы. Прекрасная идея взращивания национальной элиты в республиках превращалась в планы по коренизации управленческих кадров, и оборачивалась настоящим абсурдом с точки зрения управления. На должности в органах власти устанавливались самые настоящие квоты по национальному признаку. Бред же, жуткий бред! Получается, нужно быть человек определенной национальности, чтобы попасть на должность в орган власти, поступить в хороший вуз, претендовать на премию и т.д. и т.п. Построили местничество на новый лад, только в еще более уродливой форме. Если раньше кичились знатностью своих предков, то теперь их принадлежностью к определенной национальности.

— И главное, ведь все сами это сделали, с улыбкой, с добрыми пожеланиями и целями, — кривился он, вновь вспоминая свое прошлое, которое, к счастью, так и не стало его будущим. — Это же какой-то мазохизм в его жуткой самой извращенной форме, который и не снился откровенным уродам и убийцам.

Сами развивали республики, отказывая себе во всем. Центр страны в разрухе, без дорог, без газа, без работы, а на окраины Союза шли эшелоны с товарами, продовольствием, строились современные заводы, медицинские центры, помпезные университеты, целые новые города. Средняя Азия, а особенно Прибалтика получали громадные дотации, которые позволяли уже сейчас жить при том самом социализме, о котором громко вещали с всех громкоговорителей. В Латвии, Литве, Эстонии создавали самые современные производства, наукограды, а на исконных территориях империи, ее историческом, культурном ядре, загибались старинные города, пустели села и деревни. Постреволюционная романтика, наивная вера в единое будущее, управленческая недальновидность и откровенная глупость привели к тому, что империя последовательно и тщательно ослабляла сама себя, напрочь забыв уроки истории. В итоге мы пришли к тому, к чему пришли.

— Зато наши друзья — недруги на западе всей этой чушью не заморачивались, — горько усмехнулся генерал. — С чувством, с толком, с расстановкой, да и с наслаждением столетиями резали, насиловали, грабили весь мир — сотни стран по всей планете. Эти просвещенные господа-демократы, которые так любят поучать остальных, первыми придумали концентрационные лагеря, первыми создали и применили оружие массового поражения, и гордятся этим! А мы⁈

Варенников чувствовал, как ком подступал к горлу. На кануне судьбоносных перемен сложно сохранить спокойствие даже такому человеку, как он. Эмоции, которые всегда были под жестким контролем, внезапно вырвались наружу.

— А мы спасаем всех и каждого, за исключением своих… При Александре Третьем щедро полили кровью русских солдат Балканы, освобождая болгар от турецкого ига. А в итоге болгары две мировые войны с упоением воевали против нас. При Николае Втором по какой-то глупейшей причине ввязались в Первую мировую войну. Зачем⁈ Ради кого легли в землю миллионы мужиков⁈ Опять ради болгар, ради французов? Что же у нас за правители такие? Почему они своих ненавидят сильнее, чем чужих?

Конечно же, сейчас глупо все это вспоминать, а тем более бередить душу. Но эмоции так просто не успокоить. В голове все равно прокручивались снова и снова картины другого прошлого, где бы все было устроено иначе.

— … Пусть Германия и Франция воюют хоть до умопомрачения, пока, вообще, не сотрут друг друга в ноль. А вот потом могли вступить мы… Проливы, Константинополь, европейские столицы легли бы…

В какой-то момент он махнул рукой.

— Все отвел душу, и хватит, — сказал, как отрезал он. — Хватит сопли жевать. Теперь все будет по-другому.

Дополнение / уточнение

Дело, которое предстояло сделать, было невероятно сложным, и не только практически, но и теоретически. Ведь, сами основы Советского государства строились на концепции национально-государственного строительства. СССР было социалистической федерацией, то есть фактически образованием национальных государственных образований с правом на выход из состава Федерации. Последнее, как показало время, оказалось огромной ошибкой большевистских теоретиков, дав в руки будущих националистов прекрасный инструмент для дестабилизации большой страны.

Национально-государственный подход пронизывал многие сферы государственного устройства — образование, управление, искусство, культура и др., работая скорее на разделение, чем на объединение. Единственным реальным объединяющим фактором долгое время в СССР оставалась коммунистическая партия, которая жестко контролировала все уровни государственного управления, и тем самым не давала огромной и очень разной стране оставаться единой и неделимой. Но, как только власть коммунистической партии в конце 80-х — начале 90-х гг. зашаталась, ослабла, потеряла авторитет, то все и посыпалось. Больше такого никак нельзя было допустить.

— … Сейчас уже фактически сделан первый шаг — полная дискредитация национальных элит и самого национального подхода к государственному строительству, — снова и снова Варенников фиксировал то, что сейчас происходило, и то, что еще предстояло сделать. Разговор сам с собой, когда не было подходящего собеседника, как оказалось, хорошо приводил в порядок мысли. — Нужно совершенно беспощадно вытащить все «грязное» белье национализма наружу, всю грязь, все дерьмо. Пусть самые обычные люди ужаснуться, как это было после Великой Победы, ужаснуться, пусть увидят в национализме исключительно плохое, страшное, ужасное. И тогда…

Второй шаг проглядывался хуже, но он обязательно должен был последовать за первым шагом. Предстояло превратить национальные республики в обычные области или округа, а для этого следовало сломать сопротивление местных элит, которые за последние десятилетие привыкли сытно есть и сладко спать.

Глава 17 Никакой импровизации, только тщательная подготовка * * *

Москва

За неделю до описываемых событий

Без наступательной пропаганды в современных в условиях было сложно, почти невозможно, добиться социальной стабильности в стране, и это Варенников прекрасно знал. Весь его прошлый опыт, особенно, после 90-х гг. говорил о том, что главное сражение в любом государстве проходит не на поле боя в степях, горах, воздухе или на воде, а в умах его жителей. Именно там происходит максимально страшное столкновение идей, ценностей, взглядов, которое по итогу и делает одного человека патриотом своей родины, а другого предателем.

Это можно было назвать пропагандой, идеологической работой, социопрограммированием или любым другим мудреным словом-термином, но от этого суть не менялась. Ты сам помогаешь своим гражданам разобраться в современной ситуации и формируешь общественное мнение, или это делают за тебя другие. Эта истина отпечаталась в памяти генерала кровью сотен и сотен тысяч погибших советских, а позднее и российских граждан, в десятках междоусобных конфликтах, когда людям годами вдалбливали страшные мысли — «зарабатывай деньги любым путем», «материальный успех — это самая главная цель в жизни», «ради своей цели можно все». На формируемую жизненную философию материального успеха любой ценой накладывались экономические и социальные трудности после развала Советского Союза, отчего у народа просто «сносило крышу» в самом натуральном смысле этого слова. Вот и приходилось впоследствии проводить кровавое, но такое нужное лечение.

— … Кто у нас занимается идеологией? Эта замшелая Идеологическая комиссия при ЦК КПСС, которая уже сама не знает, что хорошо, а что плохо? — выступал генерал Варенников перед членами оперативного бюро, обрисовывая полный развал идеологической работы. — Какие новые смыслы они формируют, какие ценности продвигают? Я смотрел их циркуляры, читал, но это же бред! О каком они там загнивающем Западе говорят? О каком строительстве коммунизма пишут⁈ Какое еще единство рабочих, сельчан и интеллигенции⁈ Это же не просто профанация такого важного участка работы, а самая настоящая диверсия! Получается, они не верят в то, что говорят. Люди не верят в то, что им говорят. Замкнутый круг выходит — полное недоверие! Нужно признать очевидное — идеологическая работа провалена! По-сути, у нас сейчас никто этим не занимается, и люди сами представлены себе…

— Э-э-э, Валентин Иванович, — со своего места подал скептический голос министр внутренний дел Пуго, всем своим видом демонстрируя несогласие. — Уверен, что вы на пусто месте разводите панику. Вы же тяните нас в сталинские времена, призываете к махровой идеологической работе. Сейчас же все изменилось, все радикально поменялось. Вы посмотрите, как повысился культурный уровень народа. Мы — самая читающая страна мира! Почему вы отказываете людям в понимании ситуации? Они же не дети! Они сами во всем прекрасно разберутся! Мы должны перестроиться, работать по-новому, а часть этого нового состояние — доверие своим собственным гражданам!

Пуго говорил уверенно, с легкой улыбкой на губах, словно разъяснял прописные истины неразумному ребенку. Мол, как же вы не понимаете очевидно?

— Думаю, мы должны заниматься экономикой, политикой, социальной работой, но никак не лезть в идеологию! — он продолжал выступать, все больше расплываясь в улыбке. Явно, ощущал себя победителем в этом споре. — Еще раз повторю, Валентин Иванович, нужно доверять людям, доверять их выбору! Хватит с нам этой идеологической упертости, этих замшелых рамок! Сейчас новое время, время смелых решений, время настоящей свободы и открытости! Что вы нас тянете в прошлое? Советский Союз обновляется, и частью этого обновление должно стать максимальное доверие гражданам!

Закончив свою речь, Пуго снисходительно усмехнулся, и кивнул, мол, а теперь можно продолжать разговор. Какое-то время после этого еще стояла тишина, и взгляды остальных членов оперативного штаба скрестились на Варенникова. Они ждали ответного слова.

— Как вы красивые и очень правильные вещи произнесли, товарищ Пуго, — у Варенникова сузились глаза, превратившись в щелки. Сам не ожидая от себя, он напрягся, руки вцепились в края стола, явно, готовясь сломать его. — Очень правильные, современные слова в духе Перестройки, в духе незабвенного Михаила Сергеевича. Еще вы забыли добавить, что уже наступил окончательный мир на всем мире, и вся несправедливость ушла в прошлое, и впереди нас ждет лишь развитие, дорога вперед к всеобщему равенству и всеобщему благосостоянию. Словом, к раю на земле, так ведь?

Пуго, вальяжно развалившись в кресле, кивнул. Видно, что полностью соглашался с этим взглядом на будущее.

— Совершенно верно, Валентин Иванович, уверен, что эпоха конфронтации и войн заканчивается. Нет никаких сомнений, что скоро НАТО будет распущено, и как Организация Варшавского договора останется лишь в учебниках истории. Вы же все слышали речи Президента США, федерального канцлера, Президента Франции. Запад протягивает нам руку помощи, и надо принять ее…

Не ощущая видимого сопротивления от Варенникова, Пуго улыбнулся еще шире. Похоже, уверился, что последнее слово осталось за ним.

В этот момент в тиши кабинета раздался отчетливый хруст. Все, кто находился в кабинете, вздрогнули и с удивлением посмотрели на Варенникова, у которой в руке оказался отломанный кусок лакированной столешницы.

— Похоже, я этот спор слишком близко воспринял к сердцу, — хмыкнул генерал, откладывая в сторону кусок доски. — А теперь я расскажу вам о будущем без идеологии, за что вы так печетесь…

И столько в его голосе было угрозы, что Пуго моментально покраснел и потянулся к галстуку, чтобы ослабить его узел. Ему вдруг стало душно, и перестало хватать воздуха.

— Говорите, люди во всем сами разберутся? Они умные, так? Много читают, смотрят телевизор, ходят в театр на оперу и балет? Они точно во всем разберутся и выберут самый правильный путь, так ведь? — спрашивал генерал, получая в ответ осторожный кивок от Пуго. — Советский гражданин в основной своей массе отлично образован, культурно подкован, с широким кругозором, и этого нельзя отрицать. Он, действительно, может во всем разобраться. Доказательством этому выступает и советская наука, и советское искусство, литература и многое другое, что было сделано советскими гражданами. Все именно так, правильно говоришь, товарищ Пуго. Вот только забываешь, что в годы перемен, нестабильности вся эта культурность, образованность и рассудительность лоскутами с человека сходит, оставляя только одно — животный эгоизм. Ты, товарищ Пуго, давно на улицу выходил? Давно в очередях стоял за каким-нибудь дефицитом? Например, в очереди за водкой? Вижу, что, вообще, не стоял ни в каких очередях. А было бы полезно, так как очередь-то и покажет тебе всю твою неправоту. Там все наэлектризовано, от малейшей искры все взрывается. Там за оскорбление могу запросто искалечить. В условиях непростых социальных, экономических и политических испытаниях, поведение людей кардинально меняется. Так что, товарищ Пуго, нет сейчас никаких высоко образованных и высококультурных советских граждан, а есть растерянные и обозленные люди. Они сейчас боятся за свои семьи, за свои крошечные зарплаты, они боятся будущего. Они сейчас на такое могут решиться, что еще пять — шесть лет казалось нереальным. Или ты забыл, что пол года назад творилось в Казани и других городах, как на улицах хозяйничали молодежные банды?

Тишина в кабинете стояла такая, что она физически ощущалась. И выражение — «топор вешать» — сейчас выглядело совсем не фигурой речи. Пуго от этой отповеди то краснел, то белел, но старался держать независимый вид — мол, никто и ничто меня не переубедит. Янаев снова и снова протирал носовым платком стекла очков, усиленно делая вид, что этот спор его не особо касается. Павлов нахмурился так, что на лбу выступили глубокие морщины. Лишь один глава КГБ Крючков сидел с непроницаемым лицом, по которому было не понять — согласен он с этими словами или нет.

— Нужно принять за аксиому, что в современных условиях народ в любой момент может превратиться в дикого зверя, который, совершенно не задумываясь, сметет все и вся на своем пути. Может наступить момент, когда люди сами разрушат все, что с таким трудом строили их предки и они сами. Вспомните, как были названы события в городе Ош на юге Киргизской ССР в 1990 г. Ошская резня! Десятки тысяч киргизов и узбеков, столетиями проживавшие рядом, с упоением резали друг друга! Обычные люди, обычные соседи, бывшие друзья! А этнические погромы в Сумгаите Азербайджанской ССР в 1988 г., где азербайджанцы убивали, грабили и насиловали армян — своих соседей? И где здесь, товарищ Павлов, ваши очень образованные и понимающие люди, которые сами во всем разберутся и построят мир и свободу? Может быть они с ножами и молотками гонялись за своими бывшими соседями? Они, конечно же, построят, только это будет кровавая анархия, где будет царить первобытнообщинная жестокость.

У Пуго лицо стало откровенно багрового цвета. Казалось, коснись его сейчас, и из него фонтаном брызнет кровь. Ясно чувствовалось, что все происходящее он воспринимал как откровенное показательное унижение.

— Человек слаб, подвержен соблазнам, и априори, прежде думает о себе. Такова человеческая природа, и это не смогли переделать 70 лет советской власти, — Варенников говорил то, что с откровенное беспощадностью показал XXIвек. — Поймите, героев, готовых броситься с гранатой на танк или закрыть собой амбразуру дота, мало, и это совершенно нормально. В основной своей массе мы все обычные люди, мы не герои, не голливудские супермены, и «свое» нам гораздо ближе «общественного». И вы хотите, товарищ Павлов, в такое неспокойное время, предоставить людей самим себе? Предлагаете, чтобы они сами разбирались в том, в чем и мы не всегда можем разобраться? Скажу вам откровенно, товарищи, это мне напоминает даже не непрофессионализм или глупость, а самое настоящее вредительство.

После того, как прозвучало слово «вредительство», Пуго качнулся. Его взгляд остекленел. Того и гляди сейчас в обморок свалится.

— Я предлагаю не ослаблять идеологическую работу, а напротив, ее усилить, максимально формировать с учетом современных средств медиа. Мы должны эффективно продвигаться свою точку зрения среди нашего населения, и за нашими границами. И все, что было выстроено в этой сфере до этого, никуда не годится. Идеологическая комиссия ЦК КПСС, как я уже и говорил, занимается написанием бесполезных циркуляров для обкомов и рескомов, над которыми смеются люди. КГБ занимается строго своим направлением, и занимается, замечу, малоэффективно.

Глаза у Крючкова, по-прежнему, сидевшего совершенно спокойно, нехорошо сверкнули.

— Предлагаю на базе Идеологической комиссии ЦК КПСС создать отдельное управление с правами самостоятельной организационной структуры, которая будет сопровождать все важнейшие решение в стране. Все, что мы готовым, должно быть своевременно и нужным нам образом представлено в СМИ, в обществе, за границей. Для того, чтобы новая структура не превратилась в старую, привлечем к работе социологов, психологов, врачей, историков, юристов. Если мы отстаиваем свою правду, то ей должны верить, а не смеяться над ней…

У него уже были подготовлены конкретные предложения по работе новой структуре, по ее взаимодействию с органами власти и СМИ, по набору кадров. Ведь, именно этим, по сути, Варенников и занимался в своем будущем в Главном разведывательном управлении после ранения. Естественно, тогда он не был посвящен во все тонкости системной и комплексной работы по продвижению в общественном пространстве страны собственных нарративов и активному противодействию нарративов противника или противников. Однако Варенников прекрасно разбирался в общих принципах всей работы, и именно это сейчас в начале 90-х гг. стало для многих самым настоящим откровением. Сотрудники вновь образованного управления внутренней и внешней идеологической работы при ЦК КПСС с открытыми ртами слушали его первые лекции и мастерклассы о PR-технологиях — о методах, приемах и стратегиях белого, черного, серого, желтого, зеленого и розового пиара. Для них существовало лишь два инструмента — превозносить свое / своих и ругать чужое / чужих. Хотя в КГБ то же были очень эффективные PR-способы, но они были единичными инструментами, так сказать, индивидуальной настройки под конкретного человека, разведчика, резидента, противника. Здесь же предстояло работать по очень крупным социальным группам. Поэтому наработки разведки тут совсем не так, как должны были.

— Первое задание, на котором вы будете отрабатывать весь арсенал инструментов и методов новой идеологической работы, покажет вашу профпригодность! — с угрозой начал генерал, оглядывая небольшой зал с двумя десятками притихших мужчин и женщин. — Вы прошли строгий отбор и допущены к работе с секретными данными, что подразумевает высокий уровень ответственности за качество вашей работы. Кто этого еще не понял, может подняться и выйти. Лучше это сделать сейчас, чем это случиться потом.

Люди, слушавшие его, были набраны не с улицы. Многие имели за плечами годы добросовестной работы в силовых органах. Соответственно, все они прекрасно понимали, что слова генерала Варенникова не были пустой угрозой, сказанной для красного словца. За генералом уже давно утвердилась слава очень жесткого бескомпромиссного и в то же время исключительно справедливого руководителя. Он еще ни разу не нарушил своего слова, и для многих это было самой главной характеристикой.

— Наша первая цель — это властная элита Советской Украины: партийные функционеры высшего звена, весь депутатский корпус, местные органы власти, общественные деятели, настроенные националистически. Нужно показать во всей их неприглядности гнилое нутро этих людей, и сделать это максимально доступно для широких масс людей и в строго конкретное время. Работа начнется с изучения личных дел и архивной информации про деятелей украинской власти. Нужно уделить особое внимание их родственным связям с националистическим бандподпольем послевоенного времени. Найти всю возможную информацию об их сегодняшних взглядах, в чем нам поможет Комитет Государственной безопасности. Через неделю мы должны быть готовы запустить масштабную информационную компанию союзного значения по тотальной дискредитации властной, общественной и культурной элиты Украины.

Ничего подобного в таком масштабе в Советском Союзе еще ни разу не делалось. Пресловутые кампании по разоблачению, которые практиковались в стране в 30-х, 40-х, а позднее и в 60-х и 70-х гг., даже рядом было сложно поставить. Идеологический бульдозер, который когда-то исправно «работал» в рамках «дела врачей-вредителей», «дела промпартии», «Мингрельского дела» и многих другим тому подобных дел, превращался в бронированный многотонный локомотив, готовый обрушиться всей своей мощью на неподготовленного советского обывателя. И обрушился…

Как только самолет с генералом Варенниковым на борту поднялся в воздух и взял курс на Киев, то в редакции центральных советских газет поступила фельдъегерская почта, принесенная крепкими молчаливыми мужчинами с выступающей кобурой под пиджаками. Там находились такие материалы, от которых у главных редакторов глаза медленно лезли на лоб.

— Это же враги, натуральные враги! — в разных вариациях звучали восклицания в кабинетах главного редактора газет и журналов. — Как этого так долго никто не замечал? Как такое, вообще, возможно?

В материалах, которые должны будут выйти с самого утра, приводились просто невероятные с точки зрения советского человека цифры. К 1961 г. из мест заключения было освобождено более 20 тысяч активных участников националистических бандформирований, которые возвратились в место предыдущего проживания — в центральную и западную Украину. К 1971 г. только в одну Львовскую область вернулось свыше 40 тысяч участников оуновских банд и членов их семей. К 1985 г., согласно сведениям КГБ, примерно 5 тысяч бывших пособников фашистов занимали ответственные должности в органах государственной власти, органах местного самоуправления, в общественных организациях. Вопиющим примером стало назначение на должность главного редактора республиканского литературно-художественного журнала «Жовтень» некого Братуня, в период Великой Отечественной войны руководившего молодежной оуновской организацией. Еще более убийственной информацией стало то, что у трети депутатов Верховного Собрания Украинской СССР среди ближайших родственников были либо сами члены оуновских бандформирований либо их пособники.

— Как же так могло произойти? Кто их пустил во власть? — в редакциях газет и журналов снова и снова задавался этот вопрос, так и остававшийся без ответа. — Ведь говорили — не забудем, не простим. Тогда как бандеровская нечисть оказалась во власти

Киев, аэропорт

Военный борт в сопровождении трех истребителей заходил на посадку, а в это время тираж общесоюзных печатных изданий начали развозить по киоскам советских городов…

Глава 18 Начало положено * * *

Украинская ССР, Львовская область

Посёлок Нижанковичи

Раннее утро, а поселковый магазин уже открыт. На грязном снегу протянулась узкая цепочка следов. Рядом виднелась ещё одна точно такая же, и ещё одна. Значит, машина с товаром уже была, и Наталка, продавщица и хозяйка в одном лице, сидит на своем привычном месте у прилавка. Начался еще один день, который не должен был ничем особым отличаться. Не должен был, но…

И правда, Наталка, дородная женщина неопределённых лет, как и всегда, сидела и «чесала языком» со своей товаркой. Та с недовольным лицом разглядывала товар на прилавке, решая, что бы ей взять.

— … Вона, побачь Марковна, якi гарны цукеркi сiгодня, — Наталка ткнула пальцем в коробку с цветастыми карамельками. — Чистiй мед. С Угорщiны, — говоря о Венгрии, важно подняла палец к верху. Мол, видишь, какой дефицит у меня есть. Товарка в ответ морщилась. — Чого? С Угорщiны, а не с Москальщiны! Дуже смачные цукерки! На, спробуй!

Марковна толстыми, как сардельки, пальцами взяла карамельку, развернула яркую обертку, положила в рот. Челюсти заходили ходуном, оба подбородка затряслись, а на лице застыло нечто среднее между скукой и неудовольствием.

— Ну як? Смачно?

Голова у товарки неопределенно качнулась, губы причмокнули. Мол, так себе, но пойдет.

— Добре, насiпь в папiрчик.

Наталка быстро свернула из обрывка газеты кулек, и щедро сыпанула оттуда карамелек.

Вдруг за дверью послышались хруст снега. Потом скрипнули деревянные ступеньки крыльца, и, наконец, дверь магазина распахнулась, пропуская внутрь высокого мужчину в пальто и шапке. С виду озябший: лицо раскрасневшееся, растирает ладони, и то и дело дует на кончики пальцев. Похоже, приезжий или командированный, сразу же решили Наталка с товаркой. У них глаз на таких наметанный. Здесь граница рядом, оттого люди и заходят в магазин.

— Доброе утро, бабоньки! — громко и с улыбкой поздоровался мужчина, продолжая дуть на пальцы. — Сегодня морозец просто кусается! Думал, что без перчаток не замерзну. Вроде и прошел немного, а пальцы уже занемели. Зимушка — зима, как говорится, стучится в двери. Сейчас бы горячего чая, да с малиной! Эх, вкуснота! Так ведь?

Обе смотрели на него так, словно пустое место перед ними было. Марковна, и вовсе, отвернулась, недовольно хмыкнув при этом. Мужчина от такого приема аж растерялся — явно, не ожидал такого откровенного неприятия.

— Вы чего, бабоньки? Случилось чего?

Посетитель все никак не мог взять в толк, что же здесь происходило. Чувствовалось, что он первый раз в этих местах, и совсем не знаком с тем, как местные «западенцы» относятся к чужим, особенно, приехавшим с Востока.

— Кхе-кхе, — недоуменно кашлянул он, так и не дождавшись ответа. Медленно подошел к прилавку и ткнул пальцем в первые попавшиеся пряники. — Мне бы вот этих… шоколадных… пожалуйста… с полкило.

Наталка даже не дернулась, только покосилась на него, и буркнула:

— Не разумею москальску мову. Украiнску мову размовляте. Вчи українську мову, а потім приходь.

От малопонятного для него суржика мужчина замер. Когда же до него дошел смысл ее слов, он еще больше растерялся:

— Это как же так? Вы же все поняли, я вижу. Я только пряников прошу продать…

— Не разумею москальску мову, — еще строже и с совершенно каменным непроницаемым лицо повторила продавщица, смотря сквозь посетителя. — Ходять тут, а українською мовою не размовляют.

Она взяла из коробки карамельку, развернула фантик, и, отвернувшись, громко захрустела. Мужчина же так и остался стоять, не понимая, что дальше делать. Его, словно и не существовало здесь. Полное игнорирование.

— Подождите, нельзя же так… Не по-человечески же.

— Подивись, Марковна, який дурниi! — ухмыльнулась Наталка, переглянувшись с товаркой. — Яму кажуть, а вiн не розумiе нормальноi мови.

Видно было, что им такое не в новинку. Сколько уже здесь перебывало таких покупателей, что уходили отсюда, словно оплеванные. Дико признавать, но это было нормальное дело для окраинных территорий Союза. Власть в таких местах давно уже чувствовала себя настолько вольготно, что и забыла про общее для всех. Местные же то же не отставали, внося в растущие границы и нарождающуюся национальную рознь свою лепту. Для них русский, особенно, приезжий откуда-нибудь Тулы и Пензы, никогда и не был своим. Туляк, уралец, мордвин или якут были для них клятыми москалями. Такова жизнь, таковы люди.

— Я этого так не оставлю, — негромко проговорил мужчина, подойдя к двери. — Я буду жаловаться в министерство торговли, в поссовет пойду, чтобы там во всем разобрались.

— Пiшов отсель, пiшов, — хмыкнула Наталка, махнув в его сторону рукой. Жест был интернациональный, всем понятный без всякого перевода. — Москаль.

Посетитель сгорбился у двери, не зная что и ответить на оскорбление. В этот момент дверь резко распахнулась и на пороге появилась внушительная фигура в армейской шинели с майорскими погонами. Военный вошел, громко захлопнув за собой дверь, быстро огляделся, словно по-военному, прикидываю диспозицию для боя. Затем повернулся к мужчине, что так и стоял, словно оплеванный.

— Георгий Михайлович, вот вы где! — майор подмигнул. — А товарищ полковник уже обыскался вас. Три раза у меня уже спросил, а где, мол, наш следователь, куда он потерялся. Вы, оказывается, в магазине прохлаждаетесь. Уж не за коньячком ли зашли? Здесь есть такой коньячок… — тут он, наконец, увидел на лице следователя что-то такое, отчего в миг с него вся веселость слетела. — Что это с вашим лицом? Что произошло? Рассказывайте.

Тот развел руками, словно не понимал, чего тут рассказывать. После, набрав в грудь воздуха, начал:

— Да вот, товарищ майор, зашел в магазин, хотел пряников к чаю купить, а тут такое…

Мужчина говорил с паузами, явно возмущенный. Не нужно было иметь семи пядей во лбу, чтобы видеть, насколько он обижен произошедшим.

— Понимаете, а они мне нагло в лицо смеются. Говорят, русского языка не понимают. Я же не грубил, я просто пряников попросил завесить, а они так со мной. Знаете, как в чужую страну приехал. Зачем они так? Это же не нормально.

— Эх, интеллигенция, — покачал головой майор, а после, скорчив злую гримасу, развернулся к прилавку. — Вы дуры, совсем страх потеряли? Бандеревщину здесь развели? — со зловещим присвистом спросил он, заставляя продавщицу вжаться в стену. Ее товарка, и вовсе, охнув, рухнула на стул у окна. — Русский язык, значит, забыли, так? Мало вас, сук, Сталин к стенке ставил! Вон сколько гнид осталось…

Мертвенная бледность заливала лицо продавщицы, а в глазах плескался такой ужас, что физически чувствовалось. Ее товарка поскуливать начала, а из под стула под ней начала вонючая струйка течь. Испугалась так, что обмочилась.

— Сейчас выкину вас на улицу, а эту конуру со всем товаром сожгу, чтобы память возвратилась! — рявкнул майор, со всей дури стукнул кулаком по прилавку. — Потом поедите вы у меня обе в солнечный Магадан лес валить или золотишко добывать!

— Нет! Не нужно, товарищ военный! Не нужно жечь! — вдруг взвизгнула Наталка, заговорив на чистейшем русском языке. — Все я знаю! Знаю! Все я понимаю! Это вон Марковна, стерва, с пути сбила! Дура!

А та заикаться начала. Все пыталась что-то сказать, но и слова не могла вытолкнуть из горла. Только глаза пучила, и руками махала перед собой, словно чертей отгоняла.

— Она все, сучка! — визжала продавщица. — Все мне талдычала, чтобы ничего москалям не продавала! Говорила, что тогда может своим не хватить! Стерва! Чуть под монастырь не подвела! А я все понимаю, товарищ военный!

Майор молча буравил ее злым взглядом. После повернулся к мужчине, что так и стоял у двери, и сказал:

— Значит, все правильно там в газете написали про эту бандеровскую мразь. Я ведь поначалу не сильно поверил, а тут своими глазами, получается, все увидел. Все сгнило, выходит! Все смердит! Если уже в каком-то сраном магазине такое, то что тогда наверху, в Киеве, творится? Как же так происходит? Вместе же столько лет живем, хлеб и соль жуем. Вместе с немцем воевали, вместе против американцев стояли. Откуда это говно полезло? Ведь оно внутри было, зрело, а теперь наружу полезло! Почему?

Он широко огляделся по сторонам, словно где-то здесь в магазине был ответ на этот сложный философский вопрос.

— Я ведь видел уже такое… В Риге видел, — его глаза затуманились, вспоминал, значит. — То же зашел в магазин, а мне говорят, что русский язык не понимают. Но я-то знал, что они прекрасно все понимают и говорят на русском лучше меня. А сейчас эта морда стоит и ухмыляется мне прямо в лицо: мол, ничего ты мне не сделаешь. И тогда меня такая злость взяла, что сорвался…

Киев, ул. Михаила Грушевского

Здание Верховного Совета Украинской ССР

В огромном зале, где проводились депутатские сессии и всегда было по-деловому шумно, сейчас царила тишина. Это была не мертвая тишина, какая бывает в глубоких темных пещерах или бездонных ущельях, а та тишина, что «живет» в брошенных и всеми забытых ветхих домах. Настороженная, боязливая, то и дело нарушаемая странными звуками — непонятными шорохами, хрустом старых половиц, скрипом разбитых оконных рам.

Почти шесть сотен депутатов, собранных на внеочередное чрезвычайное заседание, вели себя особенно тихо. Не было привычных разговоров, громких споров, несогласных выкриков или даже смеха. Большая часть мужчин и женщин в костюмах и строгих платьях сидели на своих местах и еле слышно переговаривались. Некоторые, вообще, сидели отдельно от всех и ни на кого не смотрели, словно прокаженные. Единицы, не в силах сдерживать волнение, выхаживали вдоль рядом и с беспокойством поглядывали в сторону центрального входа.

В президиуме на месте председателя Верховного Совета сидел первый заместитель председателя Иван Плющ, по совместительству секретарь Киевского обкома Коммунистической партии Украины. Бледный, то и дело поправлявший узел галстука и вытиравший пот со лба. Едва ли не каждую минуту бросал быстрый взгляд в сторону своего партийного руководителя Станислава Гуренко, возглавлявшего в Верховном Совета фракцию коммунистов. Тот выглядел еще более потерянным, если не жалким.

Депутаты фракции «Народное движение Украины за перестройку» или Руха, как его называли коротко, считавшееся радикально настроенным, держались вместе. «Кучковались» сразу на трех рядах, и что-то ожесточенно обсуждали, при этом яростно размахивая руками. Выделялись два убежденных националиста, сторонника независимой Украины, Лукьяненко и Черновол. Они стоял в самой середке своих сторонников и держались так, они первые христиане в окружении язычников-римлян и диких зверей.

Странным было и то, что вокруг было очень много газет. Казалось, их кто-то специально раскидывал — между рядами, раскладывал по сидениям, раздавала депутатам, бросал на пол. Если присмотреться, то на первых полосах газет выделялись невероятные заголовки, отпечатанные крупными черными буквами: «Националисты во власти», «Бывшие прихвостни фашистов берут реванш», «Бандеровщина разбита?», «Львов снова захвачен, и кто в этом виноват?» и другие.

Странное ощущение переживали депутаты. Неполную неделю назад был совершенно диким образом арестован председатель Верховного Собрания Кравчук. В его кабинет вошли солдаты с оружием, сотрудники КГБ и следователи Генеральной Прокуратуры СССР, предъявившие такому уважаемому человеку целый букет обвинений. Здесь было и обвинение в особо крупном мошенничестве, и во взяточничестве, и в создании преступной организованной группы, и в злоупотреблении должностными преступлениями. Человека, которого еще не так давно прочили в члены Политбюро, заковали в наручники и вели под конвоем, как какого-то закоренелого преступника. Теперь вот сегодня все центральные союзные газеты вышли с таким статьями на первых полосах, что можно было инфаркт схватить только от одного лишь взгляда на заголовки. Газеты прямым текстом обвиняли власти Украины не просто в заигрываниях с национализмом, но и с его откровенным взращиванием. Говорилось о совершенно диких с точки зрения единого советского государства вещах — о ползучей реабилитации Бандеры и его пособников, о распространении в школах учебников истории с обвинениями России и СССР в геноциде украинских жителей, о первых признаках принудительной украинизации, и о многих других немыслимых вещах.

Постепенно голоса в зале стали раздаваться все громче и громче. Те, кто шептались, говорил в полный голос. Те, кто говорили, начинали кричать.

— … Этого же не может быть, товарищи! Вы посмотрите! Две трети сельсоветов Львовской области возглавляют националисты и родственники бандеровцев! В Ивано-Франковске еще больше! — выделялся громкий голос кого-то из фракции коммунистов. Высокий мужчина с красным лицом вещал, встал, словно революционер в былые времена, прямо кресло. — Товарищ Черновол, что вы на это ответите? Или вы нам уже не товарищ? То, что написано в газетах про Львовскую и Ивано-Франковскую область правда?

Среди депутатов Руха тут же началось брожение, бурление. Через какое-то время в сторону коммунистов выдвинулась мрачная группа из шести — семи депутатов крепкого вида, и настроенных, судя по их лицам, весьма решительно. Им на встречу от коммунистов сразу же выдвинулась точно такая же группа депутатов, зло сверкающих глазами.

— Что же вы молчите, товарищ Черновол? — еще громче выкрикнул оратор из коммунистов. — Интересно, а как вы относитесь к фашистскому прихвостню и извергу Бандере, что убивал мирных советских граждан? Товарищи, видите, он молчит…

— Заткнись! — не выдержал Черновол, выглянув из-за спин своих товарищей по фракции. — Бандера — не злочинець, захисник вільної і незалежної України! Зрозумівши? І досить в нашій власній країні говорити чужою мовою!

— Что⁈ — теперь уже коммунист взвился. Его голос едва не звенел от возмущения. Он прекрасно понял, что ему сказали. — Ты русский язык назвал чужим⁈ Товарищи, вы слышали⁈

— Звичайно, це чужа мова для кожного справжнього українця!

— А я, мой отец, что погиб при освобождении Киева, не настоящие украинцы, так⁈ Да, я тебя, бандеровскую гниду, собственными руками удавлю! Слышишь! Отойдите, дайте мне пройти!

— Іди сюди, Москальська рожа! Панове, заспіваємо нашу пісню, щоб у москалів пики перкосило від злості! Батька наш Бандера, мати — Украина…

Начавшую перепалку и откровенную драку прекратило странное гудение и металлический грохот, доносившиеся с улицы. Кто-то из депутатов тут же «прилип» к окну.

— Господи, бетеэры, — ахнули с нескрываемым ужасом. — Это солдаты!

Вдруг двери зала громко хлопнули, распахиваясь настежь, и внутрь начали заходить десантники с оружием в руках. Физиономии злые, тельняшка наружу, из под беретов сверкают глаза, сапоги грохочут по деревянному полу. Перед такими захочешь, не встанешь.

Впереди солдат шел военный в генеральском мундире, которого тут же все узнали. Это был сам генерал Варенников, министр обороны и фактический глава Советского Союза, как считали многие здесь. Не узнать его было просто физически невозможно. Его портрет уже несколько месяцев не сходил с газет и экрана телевизора.

Он в полной тишине спустился вниз, поднялся к президиуму, и начал медленно осматривать сессионный зал. Депутаты замерли в напряжении, не сводя с него глаз. Чувствовалось, что ждали эмоций, обвинений, а может быть и оскорблений. Но того, что случилось, никто из них не ожидал.

Генерал Варенников тяжело вздохнул, а потом начал говорить. И в его словах такая жуткая боль звучала, что от нее физически тяжело становилось:

— … . Вас выбрал народ Украины, чтобы вы делали его жизнь лучше, а вы что делаете? Что же вы рвете вою землю на лоскуты? Что же вы ее тяните в разные стороны? Порвется ведь полотно… На вас лежала большая ответственность перед республикой, перед миллионами людей, а вы поступили хуже неразумных детей. А раз так…

После небольшой паузы генерал продолжил:

— То и поступать мы будем соответственно. С сегодняшнего дня Украинская Советская Социалистическая республика утраивает свой статус республики в составе Советского Союза. В настоящее время проходит заседание Конституционного суда Советского Союза, которое определит временный административный статус бывшей Украинской ССР.

Тишина была такой, что казалось уши заложило. Люди, слушая, боялись дышать.

— А теперь, товарищи бывшие депутаты Верховного Совета бывшей Украинской ССР…

Генерал говорил медленно, особенно четко выделяя слово «бывшие» в его разных вариациях.

— Мы с вами поговорим о возрождении национализма. Думаю, уроки Великой Отечественной войны кое-кем оказались забыты, и нужно их напомнить. Итак…

Глава 19 Дело пахнет жареным * * *

Украина стала полигоном для отработки механизма по изменению государственного статуса союзных республик и юридическому закреплению их в качестве областей или краёв. Дело могло иметь самые серьёзные последствия, поэтому и его юридическая подготовка превращалась в полноценную специальную операцию.

Министерство юстиции СССР и созданное ради этого случая Особое Конституционное совещание при Конституционном Суде СССР приложило просто титанические усилия по правовой проработке вопроса.

В течение одной недели были разработаны особые дополнения к Договору об образовании СССР, где вносились дополнения о возможности изменения государственного статуса союзных республик. Критиков у подготовленного документа хватало, в том числе и среди известных правоведов, но они в настоящее время были единственной весомой правовой базой для намеченной конституционной реформы.

— … При решении такого юридически невероятно сложного вопроса просто физически невозможно разработать некий документ, который бы не имел недостатков, — выступал на заседании Особого Конституционного совещания председатель Конституционного суда, заслуженный юрист СССР, доктор юридических наук Константин Федоров. Он говорил громко, уверенно, но явно волнуясь от огромной ответственности из-за принятия судьбоносного документа. — Разве только результаты Всесоюзного референдума могли бы стать такой основой… Таким образом, в условиях действующего чрезвычайного положения подготовленный нами документ представляет собой базовый нормативный акт для проведения конституционной реформы.

В середине второй недели с начала процесса уже Конституционный Суд СССР подтвердил законность и соответствие Конституции СССР особых дополнений к Договору об образовании СССР. В этот же день оперативный штаб по реализации чрезвычайного положения принял распоряжение, в котором содержалось следующее. «Юридическим основанием для начала процедуры ликвидации статуса союзной республики и последующего административного вхождения областей бывшей Украинской ССР в состав РСФСР выступает полная дискредитация республиканских органов управления, массовые факты нарушения социалистической законности и прав советских граждан, а также распространение на государственном уровне националистических человеконенавистных идей. Руководствуясь Конституцией СССР и необходимостью защиты прав и свобод советских граждан, было принято решение о ликвидации Украинской ССР, и её вхождение в состав РСФСР в составе 24 областей. С 00 часов 00 минут 21 ноября 1991 года на территории бывшей Украинской ССР начинается переходный период, в течение которого работа высших республиканских органов объявляется незаконной, а их полномочиями наделяется переходное правительство».

Введение армейских подразделений в крупные города и областные центры бывшей Украинской ССР позволило пресечь возможные беспорядки и акции неповиновения. Одновременно разворачивалась массированная информационная компания, целью которой было разъяснение населению законности и необходимости происходящих изменений. Отдельные выступления националистически настроенных граждан, фиксируемые в первую очередь в западных областях, своевременно пресекались. Задержанные за участие в несанкционированных акциях граждане — это чуть более двух тысяч человек из почти пятидесяти миллионной Украины — были объявлены маргинализированными личностями, а их действия расценивались, как направленный на подрыв государственного строя. В средствах массовой информации широко приводились документы, фотографический и видеоматериал, свидетельствующий о том, что данные граждане не только выступали против действующей власти, но и оправдывали коллаборационизм советских граждан в годы Великой Отечественной войны. В прямом эфире следовали Генеральной прокуратуры СССР демонстрировали доказательства, изъятые из квартир обвиняемых — флаги украинской повстанческих организаций, знаки различия немецких солдат и офицеров, тексты выступлений украинских националистов времен 40−50-х гг. Профсоюзными и партийными организациями в городах проводились массовые акции в поддержку проводимой партией и правительством политики. На городских площадях в домах культуры, в актовых залах предприятий состоялись собрания граждан, в том числе и ветеранов Великой Отечественной войны, которые осудили выступления националистически настроенных граждан Украины и призвали к самому суровому для них наказанию.

Советская Украина еще знала и помнила своих настоящих героев, и не дожидаясь действий союзного руководства, взяла дело окончательного очищения общества от коричневой заразы в свои руки. В районных партийных и комсомольских комитетах бывшей республики создавались «летучие» отряды, которые начали проверять общественные места на предмет демонстрации националистической символики, исполнения песен, прославляющих украинских коллаборационистов и немецко-фашистских захватчиков. Пойманных наследников бандеровских «хероев», как правило, «сытых» и обнаглевших сынков местной элиты, советские студенты и молодые рабочие «учили» прямо на месте, не жалея своих кулаков. Всех, кто как-то и где-то был замечен в сочувствии националистическим идеям, гнали с работы, исключали из вузов и училищ, лишали премий и медалей.

Продолжалось широкое освещение фактов массовой преступной деятельности высшего республиканского руководства. На телевидении, в газетах, на радио подробно рассказывалось о созданной в республике разветвленной коррупционной сети, охватившей высших должностных лиц республиканского МВД, министерств и ведомств, партийных органов, учреждений культуры и искусства. Следователи и не думали ничего скрывать. Напротив, перед ними ставилась задача максимальной прозрачности следствия. Все «грязные» подробности вытаскивались на белый свет и во всей красе предъявлялись обществу. Задача — шокировать и поднять градус общественного неудовольствия преступлениями — выполнялась на все сто процентов.

В итоге, все удалось. Украинской властной верхушке, которая в последние годы уверовала в свою исключительность и «самостийность», создали максимально отталкивающий образ, который только можно было представить. Жители Украина быстро уловили параллели между происходящим в республике и сюжетом многосерийного и суперпопулярного итальянского фильма о мафии «Спрут». Информационная компания день и ночь настойчиво вдалбливала тезис о том, что бывший председатель Верховного Совета Украинской СССР Кравчук и большая часть республиканского руководства, депутатов часть большого преступного сообщества — украинской мафии. Яркие картинки с наворованным из телевизора один в один напоминали то, что показывали в итальянском сериале. Следователи — серьезные мужчины в строгих костюмах — рассказывали журналистам душераздирающие истории про десятки килограмм пачек с крупными купюрами и килограммы золотых изделий, спрятанных в диванах, закопанных в садах и газонах.

Когда информационная компания достигла апогея, генерал Варенников выступил по телевидению со специальным обращением. Момент был выбран исключительно удачно. К этому времени градус напряжения достиг такой отметки, что нужно было срочно открыть виртуальный клапан всего механизма, чтобы сбросить пар. Показав населению крайне неприглядную картину власти на конкретном примере, его заставили не просто испытывать крайне сильные эмоции — раздражение, злость и даже ненависть, но и делать далеко идущие выводы. Общество стало задавать неприятные вопросы — раз украинское высшее руководство настолько замазано в коррупционных преступлениях и других махинациях, то как же остальные? Почему этого никто больше не видел и не замечал? А как в других республиках с этим обстоят дела? А на самом верху что творится — там лучше или, напротив, гораздо хуже?

Это был очень важный и опасный момент — вершина социального накала, общественного возбуждения, которое можно было использовать как позитивный социальный капитал для радикальных преобразований в стране, или как повод для дальнейшего разрушения Союза. Достаточно было лишь совсем немного ослабить контроль, и тут же недовольство конкретными виновниками станет массовым вирусов всеобщей ненависти. В отсутствии четкой, последовательной и позитивной позиции люди сразу же «скатятся к базе» — такой бардак, как на Украине, везде!

Генерал Варенников не был дипломированным политтехнологом, но на своей собственной шкуре все это уже пережил. Он прекрасно помнил и переживал эти стадии социального настроений. В начале перестройки советский человек получил неимоверно мощный позитивный заряд: к власти пришел молодой энергичный руководитель, не боялся простого человека, стал говорить совершенно открыто о сложных тяжелых темах — о дефиците, о воровстве, о плохих дорогах, о маленьких пенсиях, и о сотнях других важных вещах. Люди получили надежду, что осталось потерпеть совсем немного и все наладится — дороги статут европейского качества, все молодые семьи получат по светлой большой квартире, любой сможет купить хороший красивый автомобиль, в магазинах появятся десятки сортов сырокопченых и вареных колбас, во всем мире наступит мир. Эта надежда даже физически ощущалась на улицах, в разговорах, в действиях, в улыбках. Люди уже не просто верили, а они были твердо уверены, что новые перемены изменят их жизнь к лучшему.

Однако со временем лучше не становилось, а, напротив, становилось лишь хуже. Товарный дефицит углублялся, росли очереди, ширилась преступность, стало еще больше красивых, но совершенно пустых слов о новом мышлении, об углублении демократии, о необходимости дальнейших преобразований. И медленно, но неуклонно наступала новая стадия социального настроения — растерянность. Истончалось тот позитивный настрой, что сформировался в общества в середине 80-х годов. Доверие к власти сменялось неверием.

Наступил 91-й год, и развалился Союз. От единой страны, единой экономического, исторического и культурного поля практически ничего не осталось. Все расползлись по своим квартирам, и начали тихо, а где-то и громко, ненавидеть своих соседей. Наступила другая стадия социального настроения — полный и абсолютный шок. Советское общество, особенно его совершенно обычная рядовая часть, на которой все и держалось, оказалась в нокауте, из которого так долго и с такими кровавыми потерями потом выбиралось. Все, что знали люди, теперь не имело значения. Их общий дом рухнул, и остались лишь стены, страх, злость и вера в нового идола — зеленый бакс.

Именно такой момент — реперная точка — наступила и сейчас, что Варенников уловил совершенно точно. Все его нутро диверсанта — волка-одиночки — говорило, что именно сейчас можно и нужно делать следующий шаг, чтобы по-настоящему, а не ради красного словца, изменить страну.

— Товарищи, — он появился перед телекамерами в главной студии Союза в своем обычном мундире. — Скажу, ничего не скрывая, страну охватил системный кризис, поразивший все, без исключения сферы. Это результат долгого игнорирования сложных проблем, результат перекладывания ответственности, бесхозяйственности и страха перед ответственностью. Проблемы в экономике усугубляются широким распространением коррупции во власти — в высшем руководстве и на местах. Обострились межнациональные противоречия, поднял голову страшный зверь национализма и нацизма, которого, как все думали, мы победили в далеком 45-м году.

Он сделал паузу, небольшую, ровно такую паузучтобы зрители прониклись сказанным, успели понять то, что он только что сказал. В нужный момент генерал продолжил:

— Вы все не раз меня видели на экране телевизора, на страницах газет, и прекрасно знаете, что я держу своё слово. Все, что я пообещаю, я обязательно сделаю. Я обещал избавить страну от молодёжной преступности, теперь её нет, и вы можете совершенно спокойно ходить вечерами, не опасаясь за свою жизнь и имущество. Я обещал наладить снабжение товарами первой необходимости, теперь этот вопрос решен. Я обещал, что больше не будет неподсудных, и вы видели, как на скамью подсудимых садятся министры, директора предприятия, артисты. И теперь я даю вам слово Советского офицера, слово генерала армии Варенникова, что с сегодняшнего дня мы начнем по-настоящему реформировать нашу страну и нашу общество. Первое — тотальное расследование коррупционных преступлений власти, и самое строгое наказанием виновных. Отменяется мораторий на исполнение высшей меры социальной защиты, как полное игнорирование принципа справедливости и неотвратимости наказания. Расширяется порог применения такой меры наказания, как конфискация имущества. С настоящего момента конфискации подлежит не только имущество виновного, но имущество его близких и дальних родственников. Мы вернем наворованное с точностью до копейки. Сделаем так, что коррупция станет синонимом самого страшного преступления. При виде взятки чиновников будет охватывать дрожь и жуткий страх.

Камера делала крупный план — лицо генерала оказывалось в самом центре телевизионного экрана. Спокойное, уверенное, без тени эмоции. Он говорил, не оставляя у зрителей ни капли сомнения в сказанном. Ощущалось совершенно однозначно — Варенников сделает именно так, как сказал.

— Второе — в рамках Новой экономической политики мы запускаем серию общесоюзных целевых программ. Целевая программа «Реиндустриализация: путь к обновлению села» будет направлена на создание в селах и поселках небольших многопрофильных производств, основанных на географической и национально-культурной специфике территории. С помощью беспроцентных целевых грантов сельские жители смогут открывать узкопрофильные производства — семейные молочные фермы, сыродельни, пасеки, цеха по производству домашних колбас, хлебобулочных, кондитерских изделий, тепличные хозяйства. Люди получат работу, начнут производить товары и оказывать услуги, остановится обезлюдивание села. Хватит страдать гигантоманией, на которой наживаются все кроме, рабочего человека! Хватит возводить гигантские заводы и огромные сельскохозяйственные комплексы, экономические плюсы которых многократно перекрываются их социальными минусами. Целевая программа «Сбережение народонаселения» коснется новых принципов работы учреждений здравоохранения…

Ведущая программы, где выступал генерал Варенников, в какой-то момент замерла с удивленным лицом. Видимо, пришедшая ей в голову неожиданная идея, настолько ошеломила ее, что она временно потеряла дар речи. Когда же способность говорить вернулась к ней, то она сразу же спросила:

— Э-э-э, товарищ генерал, мне кажется, или ваше выступление очень напоминает предвыборную речь? Разве нет?

Находившимся в студии сотрудники телеканала, затаили дыхание. Ведь, этого вопроса не было в программе выступления. Планировалось персональное обращение генерала Варенникова, и ни о каких других форматах не было и речи. Директор телеканала аж побелел, когда услышал этот вопрос. Ведь, все знали о крутом нраве министра обороны, из кабинета которого союзных министров на медицинских носилках выносили. И это просто после обычных разговоров…

Прошло несколько мгновение — едва заметная пауза, во время которой генерал Варенников пристально смотрел на ведущую. До нее в этот самый момент, видимо, наконец дошло, что она сделала. По ее лицу стали гулять красные пятна, нижняя губа задрожала, а мочевой пузырь вдруг с такой силой заболел, что стало сводить судорогой живот.

— … Хм, — вдруг генерал легко улыбнулся, качнув головой. — Сразу видно женский проницательный взгляд. Именно об этом и должна была идти речь во второй части моего выступления.

Он развернулся к камере, и продолжил:

— Товарищи, за пол года, прошедшие с августа, нам удалось стабилизировать социально-экономическую и политическую обстановку. Однако для дальнейшего поступательно развития требуется нормализация политического процесса. Страна не может развиваться исключительно в правовых рамках чрезвычайного положения, которой может носить только временный характер. В этой связи Оперативным штабом принято решение о проведении Чрезвычайного съезда народных депутатов СССР, на которых будут утверждены положения конституционной реформы страны и делегаты выберут президента СССР.

Все, занавес. Камера крупным планом взяла ведущую, которая самым натуральным образом открыла рот.

НЕБОЛЬШОЕ ПРОДОЛЖЕНИЕ

Москва, Серебряный Бор

Закрытый пансионат Министерства внутренних дел

Министр внутренних дел Пуго сдвинул штору и окинул взглядом легкий снежок за окном, высокий забор из красного кирпича. Отметил небольшое приземистое здание контрольно-пропускного пункта с полосатым шлагбаумом, рядом с которым скучал милиционер.

— Хорошо тут, — глубоко выдохнул сидевший рядом вице-президент Павлов, откинувшись на спинку кресла. Выглядел расслабленным, вместо привычного пиджака на нем был зеленого цвета мягкий пуловер. — Тихо, птицы поют.

— Главное, нет лишних ушей, — Янаев, то же стоявший у окна, многозначительно поднял палец вверх. — И можно спокойно поговорить.

Место, и правда, подобрали соответствующее той встречи, которая должна была состояться. Ведомственный пансионат располагался в Серебряном Бору вдали от населенных пунктов. Место не только живописное, но и уединенное. Территорию окружал внушительный забор с видеокамерами, периметр находился под круглосуточным наблюдением вооруженных милиционеров. Лишних людей здесь точно не встретишь.

Это была уже третья их встреча, и сегодня им нужно было принять конкретно решение. Сутки назад их идеологический противник — генерал Варенников — официально объявил о подготовке Чрезвычайного Съезда народных депутатов Советского Союза, на котором планировалось утвердить Конституционную реформу и через систему выборщиков избрать Президента СССР.

— Кстати, товарищи, я взял на себя смелость, позвать на нашу встречу еще одного человека, — едва Янаев это произнес, как Пуго и Павлов тут же нервно уставились на него.

И их тревогу сложно было не понять. Зная крутой нрав генерала Варенникова, не хотелось даже думать о том, что он сможет сделать с заговорщиками. Как говориться в одном известном фильме, тогда живые будут завидовать живым. И никому не хотелось этого от слова никак.

— Геннадий Иванович, ты чего? — прошипел Пуго, нервно дергая головой. — Какого еще человека? Мы же договорились, что никто не должен был ничего не знать.

— Товарищи, я все прекрасно помню. Но это нужно было сделать, и я уверен, что в скором времени вы полностью со мной согласитесь. Ведь, чтобы наше предприятие увенчалось успехом, нам необходима поддержка КГБ. Крючков в последнее время сильно сдал, но…

В этот момент дверь в кабинете открылась и на пороге появился высокий мужчина средних лет в строгом сером костюме и таким характерным непроницаемым лицом, которым обычно отличаются сотрудники специальных служб.

— Первый заместителя председателя КГБ генерал Соколов Аркадий Петрович, — представил незнакомца Янаев. — Хочу сказать, что он сам вышел на меня, и предложил сотрудничество.

— Значит, Аркадий Петрович, — полуутвердительно проговорил Пуго, с явным недоверием смотря на вошедшего. — А почему мы должны верить вам?

Тот криво хмыкнул, молча подошел к ним, легким движением вытащил из под стола небольшой жучок и положил его на столешницу. Мол, вот поэтому вы и должны верить мне.

— Ваш? — голос у Пуго дал петуха. Точно не ожидал. — Еще есть?

Генерал Соколов кивнул. Еще один точно такой же жучок он вытащил из-за картины на стене со сценой охоты. Другой жучок располагался у двери.

— Не беспокойтесь, все они сейчас не работают, — совершенно спокойно сказал комитетчик. — Я сразу же об этом позаботился. Давайте, не будем терять время, а то я сейчас официально на выездном мероприятии, и меня в любое время могут отозвать на Лубянку. Времени до Съезда осталось немного, и нужно договориться о конкретных шагах.

— Не боишься? — не унимался Пуго. Его, видимо, сильно уязвило, что с ним прежде никто не посоветовался. — Как на этой Крючков посмотрит? Ведь, если узнают, что ты с нам разговоры разговариваешь, живо отправишься туда, где и солнца-то не бывает.

Соколов спокойно выдержал этот взгляд. Чуть помолчав, негромко ответил:

— Шеф тяжело болен. Врачи ему дали не более года, а скорее всего и меньше. Об этом пока знают только несколько человек в стране. Даже родные не в курсе. Почти все дела в комитете сейчас веду я, поэтому он точно ничего не узнает. Когда же все будет сделано, то менять что-то будет уже поздно.

Пуго кивнул. Ответ его, явно, устроил. Получалось, Варенникова больше никто не прикроет. По крайней мере, Крючков это уже точно не сможет сделать.

— Теперь можно поговорить, — Янаев пригласил всех к столу. — Приступим. Думаю, никому не нужно объяснять, что чрезвычайное положение отменять пока глупо. Понятно, что продвигая это решение, Варенников хочет завоевать голоса депутатов.

Все, как один, кивнули.

— Выпускать из рук такой инструмент, действительно, глупейшая ошибку, — подтвердил генерал Соколов. — Пока все не нормализуется, об этом даже думать не нужно.

За последние месяцы люди, сидевшие сейчас за столом, а также приближенные к ним, сконцентрировали в своих руках невероятную распорядительную, судебную и законодательную власть. Естественно, никому из них не хотелось ее терять.

— Генерал Варенников, по всей видимости, метит на место президента, — продолжал комитетчик. — Если у него это получится, то многих из нас ждут тяжелые времена. Шеф несколько раз случайно оговаривался, что на каждого уже заведены папки.

Пуго сразу же принял это на свой счет. Лицо немедленно пошло красными пятнами, задергалась щека.

— Затевать свару в открытую глупо и опасно. Лучше вести себя совершенно естественно, и ничем себя не выдавать. Но к началу съезда нужно полностью дискредитировать генерала. Насколько я знаю, вы уже ведете нужную работу с национальными республиками.

Янаев кивнул. Такую работу они, действительно, начали, и уже были кое-какие результаты. В некоторых республиках уже дали понять, что делегаты из их регионов, выступят против генерала Варенникова.

— Тогда я займусь компроматом. Дело для нас знакомое, — подытожил комитетчик.

Глава 20 Готов ли ты пойти до самого конца? * * *

Москва

У серого подъезда обычной московской панельки остановились две чёрных волги с наглухо тонированными стеклами. Вышли двое крепких мужчин в гражданском. У подъезда их встречали ещё двое, похожие на первых, словно братья-близнецы, — то же плотного телосложения, такие же непроницаемые лица и сканирующие взгляды. Знающие люди скажут сразу — «работают» сотрудники из «конторы».

Они переговорили, и один из четвёрки кивнул в сторону ближайшей волги, откуда вышел подтянутый генерал.

— Валентин Иванович, Елена Тихоновна сегодня не в духе — тихо сказал один из охранников, открыв дверь в подъезд перед генералом Варенниковым. — Сегодня приезжал ваш сын с внуками. Помните, я вам напоминал, когда вы выходили из МИДа.

Генерал устало кивнул. Мол, помню, но дело есть дело, и от этого никуда не деться.

— Игорь, Лена сильно ругалась?

— Сильно, Валентин Иванович.

Варенников снова кивнул. К сожалению, ничего нельзя было поделать. Он просто не мог иначе.

— Принял, — коротко бросил он, входя в подъезд.

Поднялся на лифте на свой этаж, кивнул еще одному комитетчику у открытой двери, и переступил порог квартиры. Пахло лимонным пирогом, который супруга традиционно пекла на семейные встречи.

— Лена? — тихо позвал он, проходя в прихожую. — Это я.

В ответ тишина, верный признак, что супруга обиделась. Такое уже не раз было: она не встречала его, а садилась в своей комнате и молча листала любимую книгу — «Унесенные ветром».

— Лена, я виноват.

Валентин Иванович сел рядом, коснулся её ладони и осторожно сжал пальчики супруги. Они дернулись, и сразу же застыли.

— Опять все навалилось, — тихо проговорил он. — Опять…

Книга, лежавшая на коленях супруги, дрогнула. Изменилось дыхание. Услышала, но не ответила.

— Лена, правда, не мог. Если бы была возможность вырваться раньше, обязательно бы приехал. Служба, Лена…

Она тяжело вздохнула. Повернулась к нему, и понимающе кивнула. Супруга офицера, десятилетиями мотавшаяся по богом забытым гарнизонам, конечно же, все прекрасно понимала. Жестокое и ёмкое слово «служба» давно уже все объясняло в их жизни: и многочисленные праздники в одиночестве, и жуткую тоску по мужскому прикосновению и родному голосу.

— Знаю, — наконец, ответила она. — Володя привозил внуков. Ванечка уже совсем большенький, говорить начал. Сашенька в первый класс пошла. Настоящая егоза, ни минуты покоя.

Рассказывая о внуках, она уже и думать забыла про обиду. При этом говорила быстро, словно боялась не успеть все ему рассказать.

— … Всю квартиру обошла, все потрогала, про все фотографии расспросила, — улыбалась женщина. — Как есть, егоза… Про тебя все спрашивала. Где деда? Чего он делает? А когда придет? А есть ли у него Усы? А борода?

Теперь уже генерал улыбнулся, машинально касаясь гладко выбритого подбородка.

— Надеюсь, сказала, что нет ни усов, ни бороды? А то придется отращивать.

Он хохотнул, она улыбнулась еще шире. И казалось, все было в точности, как и тогда, когда они были еще молоды и беззаботны, и верили, что все жизненные трудности преодолимы.

Отсмеялись, замолчали, и долго смотрели друг друга в глаза. Постепенно, отзвуки прошлого исчезли, и все вернулось на круги своя. Они вновь сидели в своей квартире, а за окном завершался очередной непростой год.

— Валя, — в какой-то момент она назвала его так, когда хотела поговорить о чем-то очень важном. — Может быть хватит?

Супруга так на него посмотрела, что он сразу же все понял. Ведь, этот разговор уже начинался не раз, и не два. В первый раз это произошло в октябре 84-го, когда Варенников в качестве руководителя Группы управления Министерства обороны СССР, собирался вылететь в длительную командировку в Афганистан. «Опять первый, опять впереди? Может хватит? — в первый раз тогда спросила она. — Ты уже все и всем доказал, Валя. Теперь пришла очередь других. Почему снова ты?». Второй раз она точно также смотрела на него в апреле 86-го, когда Валентин Иванович был назначен руководителем штаба по ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС и готовился отбыть в г. Припять. Вновь прозвучал тот же самый вопрос: «Опять впереди всех, снова первым на амбразуру? Может хватит?».

— С августа по ноябрь я видела тебе раз десять, не больше. Про внуков я, вообще, не говорю. Уверена, они уже и забыли, как ты выглядишь. Сашенька неспроста ведь спрашивала про усы и бороду. Может хватит, Валя? Мы с тобой уже немолоды. Неужели, мы не заслужили немного человеческого счастья? Самого обычного счастья, которое есть у простого рабочего или колхозника? Почему мы не можем поехать отдыхать в санаторий в Крыму или Абхазии? Было бы здорово взять с собой на юг внучат. Почему мы не можем сходить с тобой в парк, как все нормальные люди? Знаешь, как долго я просто не гуляла по Москве? Почти четыре месяца я выхожу на улицу, словно под конвоем — двое спереди, двое позади.

Женщина вырвала свои пальцы из его руки, и тяжело задышала.

— Все это время я надеялась, Валя, ждала, молилась, что все это когда-нибудь закончится, и мы, наконец, сможем жить обычной жизнью. Но ты опять… Выборы Президента — это ведь твоя…

И вновь не нужно было ничего договаривать, и так было все понятно.

— Опять ответишь — «служба»? Но почему ты, Валя? — с таким надрывом спрашивала она, что было понятно — накипело. — Почему ты опять впереди, рвешься всех спасать?

— Почему?

Варенников переспросил тихо, едва не шепотом, отчего супруга испуганно замолчала. Его лицо скривилось, став чужим, совсем незнакомым, словно перед ней был не ее супруг, а совершенно незнакомый человек.

— Просто больше некому, Лена. Это звучит страшно, но это именно так. Я иду первым, потому что кто-то должен подать пример, кто-то должен шагнуть вперед и повести за собой остальных… Иногда мне кажется, что я последний солдат империи.

Сейчас его голос прозвучал особенно незнакомо, чуждо. Ведь, сейчас здесь перед ней сидел не ее супруг, а человек из другого времени.

— Я знаю, что причиняю тебе боль, но… не могу поступить иначе. Если я отступлю сейчас, если просто останусь в стороне и не буду ничего делать, то весь наш привычный мир рухнет. Ты мечтаешь о спокойной старости — отдыхе на юге с внуками, неспешным вечерним прогулкам в парке, шумным встречам с родными со Львова и Риги, а ничего этого больше может не быть…

Ее глаза расширились от страха. Она смотрела на него и не узнавала своего супруга. Сейчас перед ней сидел кто-то совершенно другой — жестокий, с нечеловеческой волей.

— Я не могу, и не буду стоять в стороне. Я пойду вперед, и сделаю все, что в моих силах, чтобы страна выбралась из болота…

— Господи, Валя…

Женщина всхлипнула, а после, закрыв лицо ладонями, разрыдалась. Ей было горько и страшно одновременно. Женским сердцем чуяла, что ее муж собрался взвалить на себя ношу, которая может запросто убить его.

Но она ошибалась. Генерал шел вперед, превозмогая боль, внутренние страхи и слабости. И с каждым новым шагом, который ему удавалось сделать, становилось чуть легче — на самую малость, но легче. Он видел, что все вокруг постепенно меняется, история тяжело, со скрипом, но меняет свой ход.

К очередному своему рубежу — Чрезвычайному Съезду народных депутатов СССР — страна подходила очень странной, напоминая собой давно и тяжелобольного человека, который начал принимать совершенно новое, еще толком не проверенное, экспериментальное лекарство.

С одной стороны, Союз продолжали терзать «болезни прошлого» — сильная забюрократизированность экономики, ее костность, низкая способность впитывать новации, особенно в ключевых отраслях (добывающая и обрабатывающая промышленность, автомобиле- и станкостроение и другие), определяющая ориентированность на гигантоманию (курс на строительство новых огромных заводов в промышленности, гигантских агропредприятий в сельском хозяйстве). Жесткое директивное управление экономики — наследие времен острого противостояния с западным миром — висело тяжелым грузом, не давая стране сделать качественный технологический рывок вперед. Подчиняясь пятилетним планам, страна миллионами штук выпускала устаревшие станки, «дубовые» не сгибающиеся сандалии, многотонные неэкономичные трактора, резиновые галоши и многие другие товары и изделия. Менялся спрос, изменялись приоритеты и стандарты, а на прилавки магазинов, универмагов и торговых баз прибывали миллионы штук товаров, которые уже не пользовались спросом и не соответствовали веяниям времени. Страна с упорством безумного продолжала тратить дефицитные ресурсы на то, что было мало кому нужно. Дефицитная продукция, требовавшая перестройки производств, технологических цепочек и маркетинговых подходов, напротив, оставалась на бумагах и словах, в прожектах начальников.

С другой стороны, некоторые отрасли уже работали по самым высоким стандартам, и выпускали продукцию, которая успешно конкурировала с западными предприятиями в конкретных экономических нишах. Оживилась гражданская авиастроительная отрасль, с трудом пережив безумные перемены перестроечных времен и сейчас открыв «второе дыхание». Несколько месяцев назад начался серийный выпуск сверхсовременного пассажирского лайнера Ту-214, отличавшегося увеличенной взлетной массой, современной авионикой, новыми экономичными и экологичными двигателями ПС-90А. Активно реализовались проекты малой авиации, «встал на крыло» безаэродромный самолет Бе-1 для специальных службы и особых условий Крайнего Севера, Сибири и Дальнего Востока. В сельское хозяйство стала поступать замена трудяге-кукурузнику — Ан-2М (модернизированный). Современный, простой в обслуживании, живучий и экономичный самолет, рассчитанный на экипаж из трех человек, двух десятков пассажиров или около двух тонн груза, тут же получил народную любовь и признание простых жителей страны. В Калуге появилась первый в Союзе завод Renault полного цикла, купленный во Франции вместе со всеми лицензиями, стандартами, технологическими линиями и гарантийным обслуживанием на следующие десять лет. Первый автомобиль с конвейера — легендарный городской автомобиль Renault Clio — должен был вот-вот сойти, но очередь на него уже составила немыслимые два миллиона человек. В Ленинграде и Пскове завершалось строительство заводов по производству автомобильных шин и красок, купленных в Финляндии вместе со всем комплексом спецификаций. Финляндия же на территории Карелии в рекордные сроки наладила массовое производство сборных деревянных домов. Буквально в течение несколько месяцев на безлюдной прежде территории вырос целый производственный комплекс — деревообратывающее производство готовых пиломатериалов и предприятие по изготовлению каркасных типовых домов разных модификаций. Предлагались дома для южных регионов страны облегченного типа, для северных регионов с особыми утепленными стенами и крышей. Появилась реальная альтернатива традиционному массовому строительству и реальная возможность окончательно и бесповоротно решить в Союзе жилищный вопрос путем массового строительства типовых индивидуальных домов.

Новым экономическим локомотивом Союза стала оборонная промышленность, постепенно превращаясь в одного из главных источников валютных поступлений в стране. СССР не просто догонял США, но уверенно обгонял в гонке за лидера на мировом рынке вооружений. Без малого 2 тысячи предприятий и организация советского военно-промышленного комплекса экспортировали продукцию военного назначения в 68 стран, включая европейские, азиатские, ближневосточные, африканские, латиноамериканские государства. Если в 80-х годах советские поставки оружия на мировой рынок были продиктованы главным образом политическими соображениями и поддержкой своих идеологических союзников, то теперь политические соображения стали открыто конкурировать с экономическими. Никто больше не собирался раздавать современное вооружение за пустые обещания и красивые жесты. Советское правительства стало требовать жестких гарантий в виде территорий с полезными ископаемыми, льготных договоров на добычу полезных ископаемых, торговых преференций и многое другое. Хочешь советские БТР-ы, танки и стрелковое вооружение, а валюты нет, плати алмазами, нефтью, золотом, платиной, ценными породами дерева, в конце концов. Только из одной Африки в оплату за регулярные поставки старого советского оружия из послевоенных запасов к ноябрю 1991 года было получено более тонны золотого песка и самородного золота, примерно пятьдесят килограмм необработанных алмазов, и не менее тонны платины. Под охраной военно-морского флота пароходы везли десятки тысяч штук винтовок мосина и маузера, автоматов ППШ и ППС, пистолетов и пулеметов, тонны патронов с давно истекшим сроком хранения. По отдельной более высокой цене шли автоматы Калашникова 50-х годов, ручные противотанковые гранатометы, артиллерийские системы, автомобили высокой проходимости, танки Т-55.

Получив от советского руководства карт-бланш, представители оборонки начали активную экспансию на рынке вооружений, претендуя на свою весомую долю и в тех странах и направлениях, где традиционно господствовали США. Подкупая местных чиновников, давая внушительные скидки и эксклюзивные условия, были заключены договоры с такими традиционными покупателями американскими оружия, как Объединенные Арабские Эмираты и Иран. Туда поставлялись боевые машины пехоты, артиллерийские орудия большого калибра, танки, реактивные гранатометы и многое другое. Бурными темпами укреплялись связи с Индией и Китаем, которые активно вооружались друг против друга, и обе, как это ни парадоксально, закупали советское вооружение. Дело доходило до того, что в приграничных столкновениях с индийские и китайские пограничники воевали друг против друга на совершенно однотипных танках, стреляли из одинакового оружия, и использовали те же самые рации.

Медленно, но неуклонно, сокращался бардак в сельском хозяйстве. После разгромных уголовных дел, потрясших Узбекистан и Таджикистан, практически полностью прекратились приписки в выращивании хлопка. Напуганные массовыми расстрельными приговорами, руководители колхозов и совхозов лично занимались приемкой грузовиков с продукцией на контрольных пунктах, и последующей ее отправкой на обрабатывающие предприятия Союза. С трудом, но был взят под государственный контроль поток фруктов из Армении, Азербайджана и Грузии. Прекращались массовые нелегальные продажи фруктов, позволявшие извлекать цеховиками, местным «ворам в законе» и подпольным миллионерам огромные барыши. Налаженная со скрипом, государственная заготовка фруктов у населения позволила организовать регулярные поставки ценного южного продукта в центральные районы Союза. Советская торговля, получив очередное кровопускание в виде сотен посаженных и расстрелянных чиновников министерств, ведомств, торговых организаций и заготовительных баз, перестраивалась быстро, решительно. Оказалось, дефицит во многом был искусственно созданной проблемой, решаемой за счет новой организации логистики и распределения. Нередко отсутствие сыра или масла в одном регионе были вызвана не столько его физическим отсутствием, сколько обычными ведомственными проблемами нежеланием договариваться. И пока это все еще решалось в «ручном режиме», с шероховатостями и огромными издержками для государственного аппарата, но, главное, решалось.

Реформа уголовного и административного законодательства сделала существенно гибче карательную политику государства. Массово смягчались наказания по экономическим преступлениям с незначительным ущербом. Теперь за вынесенную с завода сковородку, или пачку сливочного масла бедолага-рабочий автоматом не получал полтора — два года заключения, а выплачивал штраф и брался под надзор заводского начальства, профсоюза и милиции с гарантированным обещанием в случае рецидива получить на «полную катушку». За рядовую драку в парке или на дискотеке больше не давали традиционный «пятак» колонии без тщательного рассмотрения деталей. В то же время радикально ужесточались наказания за совершения повторных преступлений, против специальных субъектов (несовершеннолетних, представителей специальных служб), за такие категории преступлений, как изнасилование, получение взятки, злоупотребление служебных положением. Быть «вором» и мошенников в СССР становилось не просто не престижно, а очень даже опасно для здоровья и жизни. Воспитательный уклон уголовно-исполнительной системы Союза становился все менее и менее выраженным, уступая место карательному уклону. В системе исполнения наказания все более и более главенствующее место занимало мнение о том, что прежде преступника нужно как следует наказать, а уже потом перевоспитать.

И это, несмотря на все вопросы морально-нравственного плана, работало. Только за несколько месяцев работы милиции, суда, прокуратуры и органов исполнения наказания общая преступность в Союзе снизилась в среднем на 15 — 16 процентов. По отдельным категориям преступлений снижение составило еще более внушительные цифры: по грабежам доля преступлений уменьшалась на 23 процента, по убийствам — на 31 процент, по торговле и распространения наркотиков — на 43 процента, по изнасилованиям — на 67 процентов, по взяточничеству — на 74 процента. В разы сократились рецидивы, преступления против специальных субъектов.

Оказалось, жестокость и открытость наказания, кто бы что ни говорил, все же решала очень многие вопросы, в том числе и вопросы со справедливостью.

(одна зарисовка происходящих изменений)

Пенза

Жизнь для Алексея Сомова остановилась в один момент, словно кто-то взял и выключил свет и погрузил все вокруг него во тьму. Первой сентября 1991 года, бывшее для миллионов советских детей и их родителей радостным и торжественным днем календаря, для него стало концов его прежней жизни. Ровно в двенадцать часов шесть минут, в начале обеденного перерыва в заводской столовой, его вызвали через громкоговоритель к директору, где и сообщили о том, что его супруга и дочь-первоклассница были сбиты на пешеходном переходе. Удар был такой силы, что ни у кого из них не было ни шанса — мать с ребенком отбросило на два десятка шагов и со всей силы приложило о кирпичную стену здания. Одно мгновение, которое перечеркнуло всю его жизнь.

Алексей превратился в тень самого себя. Ел редко и мало, когда уже чувствовал, что почти не осталось сил. Перестал встречаться с друзьями, почти не виделся с родными. Заводской отпуск плавно перетек в долгий больничный, а потом и в увольнение по собственному желанию. Он много раз готовился свести счеты с жизнью, но всякий раз останавливался. И это случалось не потому, что на него накатывал страх, а потому, что хотел дождаться обвинительного приговора убийце.

— … Гражданин Сомов, прошу соблюдать спокойствие! Вы находитесь не на базаре! — строго обрывал Алексея молодой капитан, ведущий это дело. Весь подтянутый, чистенький, с честными строгими глазами, следователь воплощал собой образ настоящей власти — строгой, но, к сожалению, все еще гниловатой. — С этим происшествием все оказалось не так однозначно, как представлялось заранее.

Сидя перед следователем в его кабинете, парень вскинул голову. В его глазах застыла такая боль, что капитан с трудом выдержал его взгляд.

— Какое еще происшествие? — пробормотал Алексей, с трудом сдерживаясь, чтобы не закричать от ярости. — Это преступление! Это самое настоящее убийство! Вы же сами вчера сказали, что это отвратительное преступление и виновник не уйдет от наказания. А сейчас говорите, что все не так однозначно… Есть же свидетели… Много свидетелей. Я сам с ними встречался, разговаривал… Та сволочь, молодой урод, этот Вернадский… был пьяным, он на ногах едва держался. Все же видели!

Следователь поднял руку, призывая замолчать.

— Я еще раз делаю вам замечание, гражданин Сомов, — строго зазвенел голос капитана, словно перед ним сидел обвиняемый. — Прошу вас прекратить называть товарища Вернадского оскорбительными словами. Напоминаю вам, что только суд признать человека виновным в преступлении. До этого момента человек находится исключительно в статусе свидетеля или обвиняемого. Успокойтесь. Вот, выпейте воды, или может быть вам чаю? Еще раз повторяю, в этом деле не все так однозначно, как казалось вначале. Вскрылись дополнительные обстоятельства. Я не должен разглашать детали следствия, но из уважения к вашему горю, скажу, что есть результаты технической экспертизы автомобиля товарища Вернадского и результаты его медицинского освидетельствования. Они говорят о том, что произошла трагическая случайность — товарищ Вернадский был трезв, но в результате внезапно возникшей технической неисправности потерял управление автомобилем и выехал на пешеходный перекресток. В уголовном праве, гражданин Сомов, это называется обстоятельствами непреодолимой силы. Вы меня понимаете?

Опустив голову, Алексей сидел совершенно неподвижно. Молчал, даже не дела попытки что-то ответить.

— Вы меня слышите, гражданин Сомов? Вам плохо? — пытался достучаться до него следователь. — Мне картина происшествия представляется совершенно ясной, и именно на ней я и буду настаивать перед прокурором и в суде. К сожалению, произошла трагическая случайность, и сейчас необходимо сделать все, чтобы не пострадали другие невиновные люди. Зачем им ломать жизнь? Вы меня понимаете, гражданин Сомов?

— Понимаю. Понимаю, почему вы называете это происшествием, а не преступлением. Понимаю, почему меня вы теперь называете гражданином, а этого поддонка товарищем, — глухо заговорил Алексей, медленно поднимая голову и впиваясь ненавидящим взглядом в лицо капитана. — Наверное, потому что он единственный сын заместителя начальника милиции города. Так ведь? А вы знаете, что от него ко мне приходили люди и предлагали помочь в получении квартиры на заводе? Я отказался, а на следующий день этот подонок сам заявился! Представляете⁈ Я думал, что он в изоляторе, а он свободно по городу разгуливает. Знаете, что сказал? Если я и дальше буду артачиться, то вылечу с работы, и а потом сяду по какой-нибудь статье. Как же это так получается, товарищ следователь — убийца разгуливает на свободе, угрожает, запугивает, а вы ничего сделать не можете? Может тут у кого-то рыльце в пушку?

Надо отдать должное выдержке следователя. На его лице при этих словах не дрогнул ни один мускул. Несколько минут он так и сидел с каменным непроницаемым лицом, словно при нем сморозили какую-то глупость. Наконец, нахмурился, сдвинул брови, и возмущенно бросил:

— Только горе извиняет такое ваше поведение, иначе я бы немедленно…

Что хотел сделать следователь, Алексей уже не слушал. Быстро поднялся со стула и вышел из кабинета.

— Постойт… — неслось ему вслед, а он даже не повернулся.

Сомов спустился по лестнице, прошел через дверь и оказался на улице, где тут же оказался «в руках» крепких людей в штатском.

— Товарищ Сомов, Комитет Государственной безопасности, старший лейтенант Кириллов, — представился высокий блондин, протягивая руку для рукопожатия. — Прошу вас задержаться, чтобы дать показания против следователя Глызина по делу о получении взятки в особо крупном размере.

Оказалось, столь резонансное дело — смертельный наезд автомобилем под управлением сына высокого должностного лица — было сразу же на контроле на самом верху. Комитет почти немедленно начал «рыть» по этому делу, вскрывая целую преступную сеть в горсовете и городском МВД.

Уже через месяц, а такие дела в соответствии с новыми изменениям в уголовном и уголовно-процессуальном кодексах рассматривались в особом порядке, следствие завершилось и дело было передано в суд. Его несколько раз вызывали на судебные заседания, новый следователь сказал, что виновник гарантированно сядет надолго, а за ним и сам бывший следователь.

В один из ноябрьских дней в дверь квартиры Сомова постучались, а за ней оказался почтальон с большим серым конвертом в руках.

— Сомов Алексей Петрович? Паспорт? Хорошо. Получите заказное письмо и распишитесь.

Сомов прямо на пороге квартиры с хрустом разорвал конверт и вытащил письмо с большой гербовой шапкой. Посмотрел, качнул головой, не веря своим глазам. С силой протер лицо ладонью и снова посмотрел.

— … В соответствии со статьей 152 частью 2 Уголовно-процессуального кодекса СССР, близкие родственники пострадавших, а также лица, считающиеся таковыми, имеют право присутствовать в момент исполнения наказания в отношении лиц, признанных виновными по следующим статьям Уголовного кодекса СССР: ст. 105. Убийство, ст. 131. Изнасилование… Гражданин Вернадский признан виновным в убийстве двух и более лиц. Состояние опьянение признано судом отягчающим наказание обстоятельством, в связи с чем обвиняемый был приговорен к высшей мере социальной защите. Приговор будет приведен в исполнение 6 ноября 1991 года по адресу: ул. Ульянова, дом. 13. В случае согласия присутствовать необходимо связать со службой исполнения наказания по представленному ниже телефону. Отв. тов. Бахметьев.

Он снова и снова перечитывал содержимое письма, вслух проговаривая отдельные места. В какой-то момент буквы перед его глазами стали расплываться, а на письме начали появляться влажные пятна. Алексей плакал.

— 6 ноября… послезавтра… Я пойду, обязательно пойду, чтобы увидеть, как эта тварь будет… Нужно позвонить… да, нужно позвонить.

Он сорвался с места, даже не закрыв дверь. Через мгновение парень уже стоял с телефонной трубкой у уха и набирал номер.

— Ало, здравствуйте, — дрожащим голосом проговорил он, плотно прижимая трубку телефонного аппарата к уху. — Позовите, пожалуйста, к телефону товарища Бахметьева.

— Бахметьев у аппарата! — громко и строго отозвалась трубка.

— Товарищ Бахметьев, я… э-э, — он растерялся, не зная, что и как сказать. Не скажешь же прямо, что хочешь увидеть, как будет корчиться от ужаса человек, который убил твоих родных. — Я Сомов… Алексей Петрович. Мне пришло письмо, вот.

— Да, товарищ Сомов, вы поводу 6 ноября? Так? Собираетесь? — парень молча кивал, словно с той стороны телефонного провода кто-то мог увидеть его кивки. — Не слышу вас. Что-то со связью, наверное. Товарищ Сомов, вы придете? Мне выписывать на вас пропуск? Предупреждаю вас, что там будут присутствовать журналисты…

— Да, я обязательно приду.

Ему было все равно, кто там будет стоять рядом. Сейчас он всей душой хотел лишь одного…

Глава 21 Очень разные новости * * *

(еще одна зарисовка происходящих изменений)

Мордовская АССР, Торбеевский район

Село Сургодь

Село как село, самое обыкновенное для многих республик Союза. Здесь татарские села соседствуют с мордовскими деревнями, мордовские деревни с русскими селами. Между ними располагаются деревушки, где десятилетиями все живут вперемешку со своими обычаями и традициями. В одном доме мордовская семья печет на праздник кургоня с картошкой, в соседнем доме живет татарская семья и готовит ароматные перемячи. Чуть дальше расположилась русская семья, у которой на праздничном столе пирожки с капустой и яйцом. Всегда так жили: на похоронах поддерживали друг друга, на свадьбах спьяну дрались, на рождение первенца несли подарки, на новоселье вместе с соседями новый «дом» поднимали. Днем в колхозе «пахали», вечером со своей скотиной возились, а вечерами на лавках песни под гармонь пели, рядом малышня бегала и дурачилась.

Только в последние годы все стало сильно меняться. Люди, особенно, парни с девками, и раньше в город уезжали, а сейчас совсем беда стала. Семьи у всех большие — сыновей двое-трое, дочерей столько же, а дома, считай, никто и не остается. Мальчишки только школу окончат, сразу в училище бегут, потом в армию, а оттуда сразу в город тянутся. Девушки от не отстают. Чуть школьный аттестат в руки получат, уже про институт или университет говорят.

Словом, в один прекрасный момент отец с матерью смотрят, а никого дома и не осталось. Дом большой, хозяйство большое, а из работников и жильцов только двое душ осталось. И ведь, ни одного слова детям плохого не скажешь. Все за хорошей городской жизнью потянулись. Всем хочется по асфальтовым тротуарам в новых ботинках и туфельках ходить, а не грязь месить по сельским буеракам. Все мечтают в тепле и чистоте работать, а не как родители в навозе на ферме или машинном масле в тракторных мастерских. Какие родители плохого детям посоветует? Ответ прост и понятен — никакие.

Вот и Ринат Худяков, механизатор колхоза «Светлый путь» села Сургодь, то же молчал, даже не делая попытки отговорить сына. Старший сын — Хайдар — еще пять лет назад уехал в Москву, где устроился на завод сварщиком, получил комнату. В этом году женился на бухгалтерше Лене, завод им квартиру дал. Следом за Хайдаром из дома «упорхнула» его любимица дочь — черноволосая Ильмира, решившая искать счастья в городе Саранск, и поступившая там в педагогический институт. И вот пришел черед младшего Тимура, то же, как и старший брат, решившего ехать в Москву.

Отец молчал и смотрел то на суетившуюся рядом с сумками и рюкзаками жену, то на свои руки с ожогами от сварочного аппаратами. Он ведь всегда думал, что дочь выйдет замуж и уедет, а сыновья обязательно останутся с ним и будут помогать так же, как он когда-то помогал своему отцу. Мечтал, что все вместе заменят сгнившие венцы в бане, потом поправят покосившийся сарай, поставят в саду новую беседку взамен развалившейся старой. Уже десятый год, как копил на новую Ниву, чтобы у сыновей машина была в хозяйстве. Мечтал, думал, а вышла вон как.

— … Ты только кушай хорошо, сынок. Слышишь? Я вот здесь пирожков положила, в той сумке творог, в коробке яйца, с ними осторожнее, — мать хваталась то за коробку, то за сумку. Бледная, волосы растрепанные, считай, всю ночь не спала, ворочалась, из комнаты в комнату ходила как сомнамбула. — Брата слушай, он старший. Как приедешь, сразу же позвони, чтобы мы не волновались. Сынок…

— Понял, мам, понял, — нетерпеливо буркнул сын, вырываясь из ее объятий. Невысокий, крепкий, настоящий сельчанин. Такому на земле работать, за хозяйством следить, а не по городам мотаться. — Позвоню, обязательно позвоню. Сколько можно уже повторять…

— Ринат, ты хоть ему скажи! — всплеснула руками жена. — Что ты все молчишь?

Тот, и правда, продолжал молчать, как и всегда делал, когда был растерян, и не знал, что сказать. Он смотрел на сына, и пытался понять, как же так случилось, что они с женой остаются одни. От их семьи, наполнявшей большой дом радостным смехом и топотом детских ножек, не осталось ничего. Дети, конечно, обещали приезжать, привозить внучат, но разве это заменит полноценную семью? Нет, и еще раз нет.

— Ты чего молчишь? Скажи сыну, чтобы сразу же позвонил, как приедет.

В этот момент громко хлопнула входная дверь, раздался скрип ступенек и знакомое покашливание. Брат пришел — вскинул голову Ринат.

— Собираетесь? — брат Сяит был председателем сельсовета, оттого и ходил всегда по-городскому — в пиджаке, пусть и мятом, белой рубашке и брюках. Посмотрел на родных и начал командовать. — Тимур, клади сумку на место. И ты, Дания, сядь, не носись перед глазами. Сядь, говорю. Никто никуда не едет. Ясно⁈

Хозяин с семьей, открыв рты, уставились на него. Женщина, недоуменно качая головой, пустилась на стул. Сел на диван сын, так и не выпустив из рук куртку. Да и сам Ринат положил руку на стол, чтобы стоять ровнее.

— Чего рты пораскрывали? Я к вам с хорошей новостью пришел, а они смотрят, как не родные! — гремел в комнате его довольный голос. Председатель сельского совета — большой человек в селе, оттого и вел себя так. — Сегодня только с района письмо пришло. Вечером собираю сельский сход, все там и расскажу. К вам вот к первым зашел, по-родственному. Цените.

Слушая его, хозяин вытащил сигарету. Почувствовал, что не самый обычный предстоит разговор.

— С 1 декабря, считай через пол месяца уже, в сберкассе любой колхозник может взять беспроцентную ссуду на развитие хозяйства, — начал рассказывать председатель сельсовета, то и дело встряхивая вынутым из кармана листком. — Для многодетных, вообще, за треть цены отдают. Смекаешь, Ринат? Ты у нас кто? Ты по всем бумажкам многодетным считаешься, а, значит, получишь, к примеру, тысячу рублей ссуды, а отдашь только триста рублей. Ты слышишь меня?

Ринат так и не слова произнес в ответ. Только молчал он уже не растерянно, а ошарашено. Ведь, он много раз думал, чтобы ссуду оформить и пчел начать разводить. Специально годами собирал вырезки из газет и журналов, где про пчеловодство рассказывалось. Хотел завести передвижную пасеку, как в одном из журналов писали, и продавать настоящий мед из лукового разнотравья, а не из рапса, как местные.

— Я же знаю, что опять про своих пчел думаешь, — ухмыльнулся брат. — Возьмешь шесть или семь тысяч рублей ссуды, выкупишь Ниву с Райпотребсоюза. У них как раз есть с прицепом для ульев, и будешь медом заниматься. Хороший мед всегда в цене. Вон в наших санаториях за липовый мед десятку давали за три кило, а за гречишный мед и того больше. Или сыр начнешь делать. Знаю же, что хозяйка у тебя такой сыр делает, что на рынке с руками оторвут. В Райпотребсоюзе, сам видел, сейчас и маслобойни для хозяйств есть, и сыроварьни, и пекарские печи. Германские, польские, чешские, на любой вид. Все с иголочки, небольшие, в любом сарае поставить можно. С выплатой ссуды, если прижмет, я подсоблю. Чай, семья. Ну?

После этих слов Ринат облизнул пересохшие губы. Мечта, о которой в последнее время он уже почти не вспоминал, вдруг заиграла яркими красками. В самом деле, а почему бы и не попробовать? Что на этом колхозе свет клином сошелся? Он сварщик со стажем, и всегда свой рубль заработает, точно не помрут с голоду. Лучше попробовать, чем потом сожалеть всю жизнь. Он нахмурился и кивнул, принимая решение.

— Сынок, а может ну ее эту Москву, — отец посмотрел на сына с такой надеждой, что у того округлились глаза. — Оставайся. Я же знаю, что тебе не по душе большой город. Тяжелый он, сломать может. А мы с тобой пчел станем разводить, купим тебе мотоцикл, потом машину возьмем, поставим тебе новый дом, женишься…

Мать, сидя на стуле, открыла рот еще шире. Она-то уже все глаза выплакала, провожая сына, а тут такое. Дядя улыбнулся и хитро подмигнул племяннику:

— Тимур, тут мне птичка нашептала, что про тебя кое-кто спрашивал. С рыжими косичками, шустрая такая. Говорят, как узнала, что ты собрался уезжать, всю ночь в подушку плакала. Не знаешь, кто это такая?

— Эля? — чуть не вскрикнул парень, вскакивая с места. Враз покраснел, на месте заерзал.

И всем стало ясно, что никуда он не уедет, а останется здесь жить. Начнет с отцом разводить пчел, поможет матери делать домашний сыр, который будет продавать на рынке его будущая жена — Элька, девчонка с непослушными рыжими косичками и задорными веснушками во все лицо. Через пару лет у них уже будет большое многопрофильное хозяйство, в котором будут работать не только они сами, но и пятеро нанятых односельчан. Еще через год село Сургодь будет греметь на всю республику и соседние области как главный поставщик на рынок особого домашнего сыра, сваренного по старинным татарским рецептам, и душистого целебного меда.

Соединенные Штаты Америки, Вашингтон

Белый Дом

Джордж Буш-старший поднялся с кресла, подошел к окну, и тяжело вздохнул. Вместо привычного вида из окна на ровную изумрудную зелень газона его взгляд уткнулся в непроницаемые бронированные ставни. Глаза прошлись по сплошному серому металлу, полностью закрывавшему окно. После недавнего инцидента, когда какой-то наркоман из Черных пантер «засадил» в сторону белого Дома из гранатомета, толстая броня на окнах стала привычной картиной.

— Проклятье, — пробурчал он, чувствуя, что настроение окончательно испортилось. — Как в бункер посадили. Осталось еще вместо костюма бронежилет напялить. Чертовы ниггеры…

Ругательство вырвалось чуть громче, чем следовало бы, но президент даже не дернулся. Это на людях нужно было играть доброго дядюшку Джорджа, для которого важен каждый американец. Здесь же, в своем собственном кабинете, глупо было притворяться и изображать того, чего никогда не было и в помине. Джордж Буш-старший родился и прожил почти всю свою жизнь в той самой Америке, где ниггер всегда был ниггером, а не каким-то там афроамериканцем, и даже близко не был ровней белому американцу. В той старой доброй Америке черные ходили в старых комбинезонах, штанах с подтяжками и широкополых шляпах, работали заправщиками, уборщиками, швейцарами и горничными в отелях, но никак не в банках и фирмах. Они должны были трястись перед каждым полицейским в форме и со значком, а не разъезжать в лимузинах и петь свой дрянной рэп. И меняться Джорджу было уже поздно, да и вряд ли бы получилось. Хотя притворяться в ином ему еще хорошо удавалось, отчего вечером его довольно сильно корежило.

В этот момент в дверь уверенно постучали. Почти сразу же она приоткрылась, и на пороге появился госсекретарь Джеймс Бейкер III. Подтянутый, всегда в безукоризненном костюме, он коротко кивнул, и прошел в кабинет.

— Господин президент.

— Проходи, Джеймс, проходи, — махнул рукой Буш-старший. — Сейчас придут остальные, и поговорим.

Почти сразу же вновь постучали.

— Господин президент, — вошли двое — новый директор ЦРУ Джеймс Вулс и директор ФБР Луис Фри.

— Господа, ответьте мне на один единственный вопрос, когда, наконец, прекратиться это безобразие? — президент даже не думал скрывать своего плохого настроения. Недовольно сверкал глазами, барабанил рукой по столу. — У нас есть ФБР, ЦРУ, национальная гвардия, в конце концов, десятки тысяч здоровенных тренированных лбов с оружием! Тогда почему вы никак не разберетесь с этими чертовыми нигеррами?

Ни у кого даже бровь не дернулась. Ни для кого из них не было секретом такое отношение президента к чернокожим жителям Америки.

— Это что такое? Вы читали это⁈ — тряхнул он отчетом разведки о состоянии с бунтами в южных штатах. — Это же настоящая война! Вы чего совсем работать разучились? Вулс, черт тебя дери, ты же сказал, что за неделю со всем этим разберешься! Уже месяц прошел, и что? А что это?

Президент подошел к окну и выразительно ткнул пальцев в сторону закрытой броневой заслонки.

— Может и в Вашингтоне вывести на улицу национальную гвардию? Танки на каждом перекрестке поставить, да? Что вы планируете предпринять, чтобы все это закончилось? Бейкер?

Госсекретарь переступил с ноги на ногу. Раскрыл папку, что до этого держал в руке.

— Господин президент, мы подготовили подробный план. Во-первых, нужно ввести подразделения национальной гвардии в Южную и Северную Калифорнию, Алабаму и Теннесси. В городах этих штатов необходимо незамедлительно развернуть дополнительные полицейские части, чрезвычайным президентским актом расширить права сотрудников ФБР и ЦРУ в части превентивных арестов, увеличить срок задержания без предъявления обвинений, разрешить применение специальных методов допроса в отношении лиц, подозреваемых в организации беспорядков. Во-вторых, сэр, нам необходимо срочно «накинуть короткий поводок» на СМИ. Они всячески разгоняют популярность этого нового движения «Жизни черных то же имеют значение», которое в самом скором времени имеет все шансы стать общенациональным движением. Особенно в вузах все просто сходят с ума…

Меры предусматривали еще целый перечень шагов, которые существенно расширяли права полиции, национальной гвардии и специальных служб по слежке за лицами, подозреваемыми в участии и организации беспорядков. Отдельно шли мероприятия по цензуре сообщений о беспорядках и акциях неповиновения, которые аналитиками ФБР и ЦРУ признавались виновными в подстрекательстве других граждан к участию в беспорядках. Предлагался полный запрет на публикацию соответствующих материалов в средствах массовой информации без одобрения специальной комиссии по цензуре.

— … Бейкер, дай указание секретарю, пусть подготовят нужные бумаги, я потом подпишу, — Буш-старший показал в сторону двери, за которой ждал секретарь. — Теперь вот что…

Президент задумался, словно пытался вспомнить что-то важное.

— Да, Вульс, теперь с тобой, — он развернулся к директору ЦРУ. — Вчера ты говорил о каком-то следе в деле Уэбстера. Чего там? Вы то же останетесь.

Дело Уэбстера, о котором упомянул президент, было делом о смерти прежнего директора ЦРУ Уильяма Уэбстера, который попал в автокатастрофу примерно месяц назад в самый разгар негритянских бунтов.

— А что с этим делом? — удивленно вскинул голову директор ФБР Фри, который, похоже, ничего странного в смерти Уэбстера не усматривал. — Все же ясно, экспертиза показала, что он не справился с управлением и его автомобиль вылетел с моста. К тому же возраст… — многозначительно добавил Фри, открыто намекая на немалый возраст погибшего директора ЦРУ.

— Да, экспертиза не нашла ничего странного, и выводы комиссии однозначны: директор Уэбстер в состоянии острого переутомления перепутал педали и вылетел с моста, — кивнул Вулс. — Однако, напомню, что это уже вторая смерть руководителя Центрального разведывательного управления за последние пол года.

Фри тут же хмыкнул:

— А Гейтс-то причем тут? Убийцы же нашли. У него была винтовка, план с домом Гейтса.

— По делу мистера Гейтса, действительно, уже есть обвиняемый — какой-то там Джефри Грант, афроамериканец, но он законченный наркоман, и не помнит, что было два часа назад. Думаю, что нужно провести более тщательное расследование, и объединить эти два дела.

Президент вопросительно посмотрел на него. Мол, ты уверен?

— Господин президент, есть еще одно обстоятельство, о котором я должен сказать. Оба они — Гейтс и Уэбстер — перед своей смертью «работали» по России. Я сверился с записями секретаря и поднял из архива папки, которые они оба регулярно запрашивали. У Гейтса, оказывается, был специальный проект по ликвидации советского лидера, генерала Варенникова. Сэр, вы слышали что-нибудь про это?

У президента и остальных лиц, кто был в кабинете, на лицах ясно виделось удивление.

— По всей видимости, этот проект реализовывался в абсолютной секретности. Я до сих пор не знаю всех подробностей. Часть материалов почему-то уничтожена. Но из того, что есть, ясно одно: ликвидация генерала Варенникова не просто планировалась, но и предпринимались соответствующие попытки. Об одной попытке достоверно изве…

— Подожди! — президент властно поднял руку, останавливая Вулса. — Ты ведешь к тому, что это русские «убрали» сначала Гейтса, а потом и Уэбстера?

Совершенно ясно было, что Буша-старшего возмутила не подготовка убийства лидера ядерной державы, а возможное ответное покушение на двух директоров ЦРУ. Он выпрямился, с возмущением буравя глазами Вулса. Ноздри раздувались, лицо наливалось дурной краснотой.

— Я правильно тебя понял? Советы взяли и убрали сначала одного директора ЦРУ, а затем второго? У нас тут проходной двор, Вулс? Сначала ниггеры, а теперь еще и русские⁈

— Сэр, сэр, — Вулс вскинул руки, спеша успокоить президента. — Это пока только предположение. У нас практически нет никаких доказательств. В записной книжке Уэбстера только намеки, и ничего конкретного. Мы все еще «копаем», сэр.

Президент снова смерил его недовольным взглядом, а потом вернулся за свой стол, сел в кресло.

— Вулс, мне все это очень не нравится. Слишком тут много очень странных совпадений, которые наводят на очень нехорошие мысли. И если я хотя бы на 1 процент прав в своих подозрениях, то все это может очень плохо кончится.

После этих слов президента все замерли в тревожном ожидании. Ведь, от него давно уже ничего подобного никто из них не слышал. Прямо повеяло временами Холодной войны, когда Советы проявляли просто дьявольскую изобретательность в борьбе с ними.

— Господа, обращаюсь, прежде всего, к вам, Вулс и Фри, с этого дня вы будете вместе работать по этому делу. Прошу вас на время забыть о ведомственных разногласиях и полностью сосредоточится на деле Гейтса — Уэбстера. Как можно скорее, мне нужен четкий ответ, замешаны ли во всем этом Советы или нет. Вам ясно?

Руководители специальных служб переглянулись между собой и синхронно кивнули.

— А ты, Бейкер, сегодня же подготовь мне справку о том, что там сейчас происходит, — президент повернулся к госсекретарю. — Слышал, что там готовятся какие-то там выборы. Подумай, может быть у нас есть возможность как-нибудь «помочь» им.

Причем слово «помочь» Буш-старший произнес так, что ни у кого из присутствующих лиц не остались ни капли сомнения в том, что он имел ввиду. Никакой помощью в ее истинном понимании здесь и не пахло.

Глава 22 Это уже не дракон, а самая настоящая гидра! * * *

Москва, посольство США

— Сэр, господин посол ждет вас, — помощник посла показал в сторону двери. — Прошу ваше пальто.

Дэвид Рольф, крупный мужчина в строгом сером костюме, молча кивнул, и передал свое пальто, на котором еще не растаяли снежинки. Он направился к кабинету, но у большого зеркала задержался. Был долгий перелет, и следовало привести себя в порядок.

— А ты растешь, старина, — подмигнул он своему отражению. — В прошлый свой приезд в Москву ты был гражданским помощником при атташе по делам обороны, а сегодня уже целый советник по региональным вопросам! Глядишь, и до посла доберешься…

Шутка, конечно же. Рольф был кадровым разведчиком, резидентом ЦРУ в Москве, и свою дальнейшую карьеру неразрывно связывал с Лэнгли. И дело, ради которого он был направлен сюда, могло, в случае успешного исхода, весьма серьезно подвинуть его по службе. Новый директор ЦРУ Вулс сейчас активно продвигал своих людей, назначая их на руководящие должности. Рольфу прямым текстом было сказано, что успех в этой операции есть его шанс занять должность начальника одного из департаментов ЦРУ. И ради такого можно было пойти на очень и очень многое.

— Шеф дал слово, что я стану начальником департамента, — тихо пробормотал он, оценивающе оглядывая себя в зеркале. Отражение ответило ему точно таким же взглядом. — Что же, попробуем разобраться с этим делом.

Задание было с одной стороны простым, а с другой стороны, напротив сложным. Ему нужно было выяснить, имеет ли новое руководство СССР хотя бы какое-то отношение к организации масштабных беспорядков в США в последнее время. Для этого требовалось каким-то образом «выйти» на первых лиц, и получить от них соответствующую информацию. Просто, и в то же время практически нереально.

— Хм, — Рольф задумчиво огладил гладко выбритый подбородок. — Посмотрим, посмотрим.

С этими словами он поправил и без того безукоризненно сидевший на нем пиджак, и направился к двери. Решительно постучал, и, дождавшись ответа, открыл дверь.

— Сэр, добрый вечер, — первым поздоровался он, увидев посла. Со Стюартом Рольф был хорошо знаком, и прекрасно общался не только с ним, но и с его супругой, Элеонорой.

— Дэвид, я тебя ждал еще вчера! — с улыбкой кивнул ему Стюарт, и показал на кресло рядом с собой. — Проходи, присаживайся. Как там Вашингтон? Погода? Наверно, опять дождь?

Рольф развел руками. Мол, совершенно верно, — дождь.

— А я вот хотел по-стариковски немного побрюзжать, — посол взял со стола бокал с янтарным напитком и с наслаждением втянул аромат виски. — Видишь, приготовил виски. Угощайся, поговорим.

Посол налил виски во второй бокал и подвинул его к гостю.

— Здесь такого не найдешь. Это еще из моих старых запасов. И как? Говорил же, придется по вкусу.

Мужчина сделал небольшой глоток, и, соглашаясь, кивнул. Виски, и правда, было хорошим.

— … Знаешь, Дэвид, лишь этот напиток еще как-то примеряет меня с тем, что происходит в этой стране. Да, да, именно так.

Пригубив виски еще раз, он продолжил:

— Здесь все сильно изменилось, Дэвид. Ты ведь был в Москве еще при моем предшественнике[i]? Значит, помнишь, как тут все бурлило, играло. Славное было время, мой друг. Тогда мы могли войти здесь в любой кабинет. Подумать только, наш военный атташе ходил на секретные советские заводы, как на работу, работал в архивах конструкторских бюро.

Рольф многозначительно кивал, «баюкая» в руках стакан с виски. Действительно, еще несколько лет назад про Советский Союз при Горбачеве в госдепартаменте говорили, как о стране невиданных возможностей. Москва казалась землей Обетованной для разведчиков, мошенников и авантюристов всех мастей, использующих дипломатический статус как прикрытие. На американский паспорт местные жители смотрели так, словно это был гарантированный пропуск в Рай. Про доллары и говорить было нечего. При виде зеленых бумажек продавалось все — советские дедовские ордена, старинные иконы, военные секреты, красота пятнадцати — шестнадцатилетних девчонок и многое — многое другое.

— Вот так-то…

Посол еще какое-то время предавался воспоминаниям о своей службе, размышлениям о будущем, неторопливо потягивая виски. Наконец, его бокал опустел, и он поставил его на стол.

— Насколько я понял, Дэвид, тебя направили сюда не просто так. Мне вчера звонили из госдепартамента и попросили создать тебе все условиях для работы. Похоже, никакими региональными вопросами здесь и не пахнет, советник по региональным вопросам, а?

Выдав это, Стюарт понимающе подмигнул ему. Тот в ответ хитро ухмыльнулся. Все и без слов было понятно — в посольство приехал еще один разведчик под прикрытием дипломатической работы.

— Хорошо, работай, Дэвид, не буду тебя отвлекать, — посол встал с кресла, давая понять, что их разговор закончен. — Если что понадобиться, смело обращайся. Я сейчас дам указание Гаррисону, чтобы он оперативно решал все возможные вопросы.

— Благодарю, сэр.

Пожав руку посла, Рольф покинул кабинет, и сразу же направился к себе. Как ему раньше объяснили, одно из помещений на втором этаже было в его полном распоряжении. Ему как раз нужно было место, где можно было привести своим мысли в порядок и наметить план действий.

Взявшийся непонятно откуда, помощник посла тут же вызвался проводить Рольфа. Они поднялись на второй этаж, и почти сразу же остановились у коричневой двери.

— Господин Рольф, все необходимое уже за это дверью.

Тот благодарно кивнул ему, и толкнул дверь.

— Хм, госдепартамент, явно, не экономит на своих людях.

Все, и правда, выглядело самым обычным номером в довольно неплохом отеле. Было тепло, пахло каким-то приятным цветочным ароматом. Ванная сверкала чистотой, на полке были сложены зубная паста и щетка. Висели два полотенца. Спальня «встретила» его аккуратно заправленной кроватью, взбитой подушкой.

— Можно работать, — пробормотал он, вынося свой вердикт.

Сел в кресло у окна, достал блокнот, авторучку, и задумался.

— … К генералу не подобраться, скорее всего, хотя проверить нужно.

Ручка оставила на чистом листе бумаге несколько отметок, выглядевших самой настоящей абракадаброй. Это был немного видоизмененный шифр Цезаря[ii], к которому он пристрастился еще во время обучения в академии ЦРУ. Помнится, тогда одним из заданий на занятиях по криптографии было придумать свой шифр или переделать уже существующий.

— Значит, нужно «качать» других из… этого… как его? ГКЧП.

Его взгляд остекленел. Рольф никогда не жаловался на память, для разведчика со стажем это было бы совершенно непозволительно. И сейчас он мысленно «перебирал» досье на членов ГКЧП. В ЦРУ все они были уже давно изучены вдоль и поперек. Подняты газетные статьи, архивы, опрошены осведомители, сняты сотни часов видео. Словом, нужно было просто выбрать наиболее подходящую персону для вербовки, и эта работа была как раз для него.

— Точно не господин Янаев.

Янаева он отмел сразу же, и без всяких раздумий. По всем писанным и неписанным правилам разведки вербовать такого человека было крайне сложно, практически невозможно. Он был человеком в возрасте, всю сознательную жизнь прожившим в СССР, занимавший ответственные посты в советской системе. Его ценности, принципы были неразрывно связаны со страной, что серьезно сужало круг оснований для вербовки. Нужен был кто-то помоложе, циничнее, кто-то, кто любит хорошо одеваться, носить дорогие часы, обедать в хорошем ресторане, водить иностранную машину.

— Крючков тем более не подойдет, — хмыкнул Рольф, вспоминая главу всесильного Комитета Государственной Безопасности. — Кремень, да и по слухам, одной ногой в могиле. Его точно исключаем. Кто там у нас остается?

Из первого круга оставались двое — министр внутренних дел СССР Пуго и премьер-министр Павлов. Оба были погодки, родились в знаковый для СССР год — 1937 год. Правда, на этом их сходство и заканчивалось. Первый характеризовался как упрямец, не готовый идти на компромиссы, всегда решительно отстаивающий свое мнение. Второй, напротив, был осторожен, в дискуссии всегда готов выслушать мнение оппонента, не склонен к риску.

— Интересно, получается, — задумчиво пробормотал Рольф, машинально выстукивая какую-то мелодию. — Решительный и осторожный… Готовый рисковать и не готовый рисковать… По-хорошему, нужно работать с первым. Больше шансов, что его можно поймать на какой-то ошибке. Но, к сожалению, он не человек с улицы, а целый министр внутренних дел…

Одному и в спешке «разрабатывать» человека, которому подчиняется силовое ведомство такой страны, как Советский Союз, как минимум опрометчиво, а как максимум, глупо и опасно. Ведь, если что-то пойдет не так, то Пуго запросто «подключит» все министерство.

— Значит, остается Павлов. Да, именно Павлов, — несколько раз проговорил Рольф, чувствуя, что другой кандидатуры здесь и сейчас у него нет и не будет. — Итак, что мы знаем о Павлове? Хм…

В карьере Павлова не было ничего секретного, поэтому ЦРУ собрало на него довольно обширный архив. Премьер-министр был экономистом по профессии, защитил кандидатскую по теме, связанной с экономическим планированием развития народного хозяйства. Большая часть его трудового пути была непосредственно связана с финансами. Павлов трудился экономистом, затем старшим экономистом, вырос до начальника финансового управления Министерства строительства РСФСР. Продолжил трудиться в одном из управлений министерства финансов СССР, которое позднее и возглавил. Работал в Госплане, из которого перешел на должность сначала заместителя министра финансов СССР, а потом и самого министра финансов.

— Всегда работал с деньгами, получается, — вкрадчиво проговорил разведчик, понимая, что не ошибся. — А работа с деньгами — это всегда не просто…

Потянулся к своему портфелю, откуда вытащил папку с цветными фотографиями членов ГКЧП, и начал медленно перебирать их. Фото Янаева, Крючкова, Пуго убрал сразу же обратно в папку. На фото генерала Варенникова его взгляд задержался, но потом фото отправилось туда же. Осталось лишь фото, принадлежавшее премьер-министру Павлову.

— Так…

Рольф наклонился, внимательно разглядывая фотографию. Павлов был запечатлен за трибуной Верховного Совета. Лицо полное, нависшие щеки. Высокий лоб, прическа торчащим ежиком. Массивные очки в тяжелой роговой оправе.

— А костюмчик-то непростой. От Франко Литрико[iii], если не ошибаюсь. Италия… И часы… Rado Manhattan[iv], кажется. Точно они.

Через несколько минут образ в его голове окончательно сложился. Рольф довольно причмокнул губами, понимая, что Павлов именно тот человек, который ему и нужен.

— Он!

На родине Рольф повидал немало таких людей. Все они были мужчинами среднего возраста, закончившими престижные вузы. Трудились на хороших должностях в федеральных органах государственной власти, где контролировали серьезные финансовые потоки. Были осторожными, выдержанными, всегда говорили правильные умные слова, но в душе считали себя особой привилегированной кастой, которая любила и умела «хорошо жить». Они носили дорогие костюмы известных брендов ценой в несколько тысяч долларов ичасы известных марок, носили дорогие итальянские или французские туфли. Машина, которой управляли, была, как правило, одной из самых последних моделей. Статус был для них тем богом, которому они молились.

— Вот на этот крючок мы тебя и поймаем… Мы предложим не просто какие-то там деньги, а особый статус. Когда же ты заглотнешь наживку, то начнется самое интересное…

Москва, ул. Охотный Ряд, дом 1.

Здание Госплана СССР

Павлов нажал кнопку громкой связи на телефоне, чтобы связаться с секретарем.

— Слушаю вас, Валентин Сергеевич, — почти сразу же раздался грудной женский голос.

— Леночка, пожалуйста, напомни Владимиру, что машина мне нужна через час. И пусть помоет ее как следует, поедем в американское посольство. И кофе приготовь.

— Хорошо, Валентин Сергеевич.

Он откинулся на спинку кресла и взял со стола конверт из плотной блестящей бумаги с цветным гербом США, которое вчера получил по почте. Смотрелось внушительно, дорого. Не менее презентабельно выглядело и содержимое — белоснежная карточка со строгим готическим шрифтом, отливавшим золотом.

— Хм… Уважаемый господин Павлов, приглашаем Вас на ежегодный благотворительный ужин в честь Дня Благодарения, — с выражением прочел Павлов приглашение, напечатанное на карточке. Он делал это уже не первый раз, и снова не мог отказать себе в этом удовольствии. — Искренне Ваш, посол Соединенных Штатов Америки Стюарт…

Несколько мгновений полюбовавшись на приглашение, он аккуратно положил его обратно в конверт.

— Серьезное общество, и нужно соответствовать, — пробормотал Павлов, вставая с кресла.

Подошел к зеркалу, и самым внимательным образом оглядел себя. Прием не предполагал смокинги у мужчин, как его заверили. По этой причине Павлов выбрал классический итальянский костюм, ему в тон — галстук. Дорогие швейцарские часы и золотые запонки с камнями завершили образ респектабельного человека, который имеет известный вес в обществе и решает серьезные вопросы.

— Неплохо, — ухмыльнулся он, поправляя галстук. — Очень неплохо.

Намечавшийся прием был не просто способом потешить свое самолюбие, но и местом для встречи с серьезными людьми. Лично позвонивший ему, посол намекнул, что в посольство должен прибыть один из клана Рокфеллеров и сам Джордж Сорос[v]. Фигуры знаковые в мире финансов, которые, как прекрасно знал Павлов, вложили в свои проекты в СССР несколько десятком миллиардов долларов. Знакомство с такими людьми вряд ли будет для него лишним. Ведь, он не собирался до самой пенсии «считать чужие деньги», пусть и в должности премьер-министра. Новые экономические и политические реалии в СССР открывали перед ним такие возможности, о которых раньше он и думать боялся.

— Значит, сам Сорос приедет.

… Посол Стюарт не обманул. Джордж Сорос, действительно, приехал в Москву и посетил благотворительный ужин в посольстве США. Здесь он презентовал основанный им Центрально-Европейский университет в Будапеште, целью которого было, как заявил высокопоставленный гость, продвижение идей «открытого общества» в странах Восточной Европы.

Павлов сразу же «сделал стойку». Длинная яркая речь Сороса об «открытом обществе» без границ, о глобальном миропорядке с едиными правилами произвела на него очень сильное впечатление. Как экономист и финансист, он сразу же «выхватил» для себя главное зерно- глобализация.

— … Господин Павлов, позвольте вам представить нашего гостя, — в какой-то момент к Павлову подошел посол Стюарт, и с широкой улыбкой повел его к Соросу. При этом говорил по-дружески негромко, мягко, словно они были знакомы не один десяток лет. — Джордж говорил мне, что был восхищен вашей денежной реформой. Это, подчеркивал он, пример гениального расчета и особой прозорливости, которые позволили оздоровить советскую финансовую систему. Он просил вас ему представить. Джордж, можно тебя на минутку?

У Павлова вмиг участился пульс, вспотели ладони. Мысль о том, что сейчас он познакомиться с самим Джорджем Соросом, была просто невероятной. Для него, как и для многих других людей в мире, этот человек был финансовым гуру и, что скрывать, примером гениального финансиста. Отдельные особенно успешные проекты Сороса Павлов изучал самым тщательным образом, лелея надежду когда-нибудь заняться чем-то подобным.

— Господин Павлов, господин Сорос, а это очаровательная леди Анна, его помощница и переводчик, — представил присутствующих посол. — И прошу вас, попробуйте это чудесное шампанское. Его только вчера привезли из Франции. Господин Павлов, прошу вас, поухаживайте за дамой… А сейчас прошу меня простить, но я вынужден покинуть вас, чтобы уделать время и другим гостям. Хорошего вечера, господа, дама…

Происходящее дальше Павлов почему-то не очень хорошо запомнил. Он пригубил шампанское, бокал которого ему услужливо вложил в руку посол Стюарт, и… все смешалось в яркий калейдоскоп из различных лиц, слов, запахов и прикосновений.

— … Господин Павлов, зовите меня просто Анна… Господин Сорос говорит, что видит в вас очень серьезный потенциал. Если бы вы жили в США, то несомненно были бы одним выдающихся финансистов… Прошу вас, вы должны серьезно подумать над его предложением. Вы за год на бирже можете сколотить целое состояние…

Ему было невероятно приятно слышать эти слова, тем более сказанные очаровательной девушкой. Павлов широко улыбался, и что-то пытался ответить, но у него это почем-то плохо получалось. Он вдруг стал невероятно косноязычен.

— … Можно Вас звать Валентин? У вас такое чудесное имя…

В какой-то момент он оказался в небольшой комнатке, а его руки лежали на девичьей талии. Его глаза скользили с больших чувственных губ, который продолжали что-то шептать, вниз к соблазнительной ложбинке, которая показалась в глубоком декольте. В лицо ударил невероятный аромат духов, и он совсем потерял голову.

— … Зови меня… Валя, — с трудом проговорил Павлов, начиная с жаром целовать упругую грудь. Его руки с хрустом сдирали ткань. — Платье… Как же оно снимается…

И все — больше Павлов ничего не помнил. В голове, словно свет выключили — раз, и ничего больше.

Москва, посольство США

В комнате царил полумрак. Шторы на окнах были плотно задернуты. Хотя никто все равно бы ничего не услышал — помещение было специально оборудовано шумопоглощающими панелями.

— Эй, ты, вставай! — Рольф легонько пнул лежавшего на диване полуголого мужчину. — Хватит спать, здесь тебе не отель! Черт, он еще и заблевал тут все… Свинья… Как же его развезло-то, а ведь всего чуть-чуть добавил порошка в шампанское.

Советский премьер-министр, и правда, выглядел откровенной свиньей. Лежал, раскорячившись, волосатое брюхо наружу, серые трусы приспущены, одна нога доставала пола, вторая была закинута на спинку дивана. Отвратительно пахнувшая блевотина засохла на его груди, частью покрывала подушку.

— А… Что это? Где я? — после очередного толчка ногой мужчина открыл осоловелые глаза. Рольф хмыкнул, представив, какого ему сейчас. После спецпрепарата всегда зверски болела голова. — Как же болит моя голова… Дайте мне воды, ради Бога. Воды⁈

Налив воды, Рольф поставил стакан рядом с ним. Тот сразу же схватил его и начал судорожно пить, едва не захлебываясь при этом.

Разведчик не спешил отвечать, хотя ему и так было все понятно. русский язык он знал неплохо, сказывалась долгая работа в СССР.

— Где я? Что здесь произошло? — чуть придя в себя, Павлов начал удивленно озираться по сторонам. Потрясенно собирал одежду, разбросанную по полу, и тут же одевал ее. — А кто вы такой, вообще? Я вас спрашиваю, кто вы такой?

Вопрос был задан с откровенным вызовом, зло. Советский премьер-министр явно наглел, усмехнулся Рольф. Значит, пора ему напомнить, кто здесь главный.

— Кто вы такой?

— Неважно, кто я такой, — вкрадчиво произнес разведчик, сдвигая стул ближе и садясь на него. — Я могу быть хоть папой Римским, или даже федеральным канцлером. Главное, сейчас понять, кто ты такой?

Не ожидая такого, Павлов икнул. Через мгновение его лицо скривилось, и он возмущенно воскликнул:

— Что вы себе позволяете? Я — Павлов, премьер-министр светского правительства, член ГКЧП! Вы понимаете, с кем связались? Мне стоит сделать всего лишь один единственный телефонный звонок, и от вас мокрого места не останется.

Разведчик в ответ презрительно расхохотался. Взял со стола папку и бросил ему в руки, отчего фотографии из нее разлетелись по всему дивану.

— После того, что ты вчера сделал и, главное, наговорил, никакой ты не премьер-министр Павлов, а скорее предатель и изменник Павлов. Для начала погляди на фотографии, а я сейчас включу магнитофон с записью.

Едва Павлов взял одну из фотографий, как у него задрожали руки. Он ошарашено посмотрел на Рольфа, потом опять на фотографию. Взял вторую, третью, четвертую. Его начала бить дрожь.

— Я могу сделать так, что они уже завтра появятся во всех крупных западных газетах. Представь себе только эти кричащие заголовки — «Премьер-министр Павлов целует ноги проститутки», «Советский премьер-министр и золотой дождь». Знаешь, что такое золотой дождь? Кстати, послушай вот эту запись.

Рольф щелкнул клавишей магнитофона, и тут же раздалась немного путанная, но все же различимая речь.

— … Ш-ш-ш-ш-ш… Вокруг меня одни неучи, милая Анна. Понимаешь, как это тяжело? Одни бездари… Ш-ш-ш-ш… Меня никто не понимает… Не верят, не дают развернуться, — Павлов вскинул голову — он сразу же узнал свой голос на пленке. — Ш-ш-ш-ш-ш… Одни тупые бараны вокруг! Возьми этого Варенникова, это же самый настоящий тупой солдафон, который, вообще, ничего в экономике не понимает! Ш-ш-ш-ш-ш… Я же предлагал временно заморозить все вклады, потом чуть отпустить цены, и все бы постепенно наладилось… Ш-ш-ш-ш-ш… А он все талдычит про оборонку, как заведенный! Это же дурак! Какая оборонка? Сейчас это неликвидный актив, который вот-вот нас потопит! Ш-ш-ш-ш-ш…

Вновь щелкнула кнопка, и в комнате повисла тишина. Павлов обхватил голову руками, раскачивался из стороны в сторону и стонал.

— Если я захочу, эти пленки то же окажутся на Западе, — наклонился вперед Рольф, уже праздновавший победу. Операция была разыграна, как по маслу. — Понимаешь, что после этого будет с тобой и с твоей семьей? Ты слышишь меня? Ты понимаешь, что с тобой сделают? Эй?

Павлов убрал руки с лица. В его глазах «плескалось» отчаяние и беспомощность. Похоже, он был раздавлен.

— Н-н-не надо, — еле слышно пролепетал мужчина. — П-п-пожалуйста, не над-д-до.

— Не надо, просишь? Что же ты об этом не просил, когда вчера лапал за сиськи Анну или когда лез ей под юбку? — ухмыльнулся Роль, показав на одну из фотографий. — Здесь между прочим очень хорошо видно. И вот здесь то же. А этот кадр, вообще, огонь! Посмотри, какие кружевные трусики…

Павлов аж побагровел от унижения.

— Ты понимаешь, что я могу раздавить тебя? — тихо спросил Рольф.

Тот, чуть помедлив, кивнул.

— Хорошо, что понимаешь, очень хорошо, — добродушно улыбнулся разведчик. Правда, от его доброты откровенно разило сталью, и это прекрасно ощущали оба собеседника. — Тогда предлагаю следующее. Я очень добрый человек, и готов забыть о вчерашнем недоразумении. Даже заплачу тебе денег за неудобство. Но за это тебе придется мне кое-что рассказать, и очень подробно рассказать. Ты понимаешь меня?

Павлов обреченно кивнул. Ясно, что его окончательно сломали.

— Сейчас ты мне подробно расскажешь о ГКЧП — что вы обсуждали в последнее время, не всплывала ли там тема беспорядков в США, не принимались ли там какие-то решения в свези с этим?

И советский премьер-министр «поплыл», начав рассказывать все — вообще, все. Выложил даже про разногласия внутри ГКЧП, не забыв упомянуть и про заговор против генерала Варенникова.

— … Какая интересная новость! — удивленно воскликнул Рольф, потянувшись к записной книжке. — Говоришь, у вас есть реальный шанс сбросить его? Очень интересно. И кто же среди вас еще…

[i]Джек Мэтлок — посол США в СССР. Современники отмечали, что именно он со стороны США «управлял» Перестройкой в СССР. В период его нахождения на должности посла Советский Союз буквально наводнили представители западных секретных служб. Сотрудники ЦРУ, вообще, действовали в открытую, не скрывая своих контактов с директорами оборонных заводов, армейскими генералами и флотскими адмиралами. В своих мемуарах Мэтлок отмечал, что главная задача США на данном этапе (1988–1990 гг.) обеспечить окончательное и бесповоротное уничтожение советского военного потенциала путем мирным путем.

[ii] Шифр Цезаря — разновидность шифра подстановки, в котором каждый символ в открытом тексте заменяется символом, находящимся на некотором постоянном числе позиций левее или правее него в алфавите. Например, в шифре со сдвигом «вправо на 3» А была бы заменена на Г, Б станет Д, и так далее. Шифр был назван в честь римского полководца Гая Юлия Цезаря, использовавшего его для секретной переписки со своими военачальниками.

[iii] Франко Литрико — итальянский модельер, основавший и долгое время возглавлявший одноименный дом высокой моды. Первым в Италии начал проводить показы мужской одежды, первым объединили на подиуме мужские и женские модели. Стал первым итальянским Домом моды, который провел показы в России. Именно у него любил шить костюмы Горбачев.

[iv] Rado Manhattan — часы одного из старейших швейцарских часовых брендов Rado. Знаковым стал девиз бренда — «если мы можем это вообразить — мы можем это сделать». Rado Manhattan — первые часы с квадратным дизайном и очень высокой для того времени степенью водонепроницаемостью (24 бар). Часы с прочным корпусом и блестящей поверхностью, изготовленные из смеси вольфрама и карбида титана, совершили настоящую революцию.

[v] Джордж Сорос — американский трейдер, финансист, инвестор и филантроп. В мире финансов известен как гениальный прогнозист, способный «делать миллиарды долларов из воздуха». В июне 1981 года журнал Institutional Investor назвал его величайшим в мире управляющим фонда. В 1992 году Сорос провел одну из самых известных своих операций: он сыграл на падении курса фунта стерлингов и за сутки получил прибыль в миллиард долларов. После этого его прозвали «человеком, обанкротившим Банк Англии». Его активная общественная деятельность неразрывно связана с основанной им же сетью фондов «Открытое общество», действовавших в Восточной Европе. Критиковался за активное вмешательство в деятельность суверенных стран.

Глава 23 Прозрение * * *

70 км. от Москвы.

Объект Министерства обороны СССР

Армейский УАЗик газанул, окутался сизым дымом, и с буксом выбрался из глубокой колеи. Грязь и жирная глина фонтаном рванули из под колёс, густо залепив морду вездехода.

Один из шлепков глины оказался настолько смачным, что Варенников аж крякнул от неожиданности. Паршивая дорога, но другой до озера, где рыбачили бывший министр обороны Язов и его закадычный друг, глава КГБ Крючков, все равно не было. Пришлось ехать; во время вчерашнего телефонного звонка Крючков был очень настойчив, намекая, что предстоит серьёзный разговор.

— … А тут, товарищ генерал, осталось всего ничего. Вон, видите, рощицу? — водитель перегнулся назад к пассажиру, и показал в сторону рощи. — Вот, аккурат, за ней и тот самый пруд, где они расположились. Дмитрий Тимофеевич и Владимир Александрович, как приезжают сюда, завсегда там рыбачат. Там, знаете, какая рыба… Сейчас, как раз карп идет.

Варенников кивнул так, словно отмахнулся. Не помогло. Водитель в возрасте, словохотливый. В добавок, похоже, не узнал его, и принял за одного из обычных генералов, которые пачками приезжали к бывшему министру обороны попить водки и поговорить за жизнь. В дороге водитель ни на минуту рот не закрывал. Прямо вылитый таксист на гражданке — обо все у него было своё, единственно правильное мнение. Все он знал: и как рулить, и как экономику реформировать, и как в космос летать, и как детей воспитывать.

— … Знаете, мало этих гадов сажать. Стрелять их нужно, как бешенных собак. Я про это ворье говорю! Ну, тех, что сиротскими домами «рулили», — продолжал бубнить шофёр. — Только самые последние твари у детей воруют! Я же езжу в наш подшефный детский дом в Красногорске, вижу как им там несладко живется. Представляете, бананы ни разу не видели! Чертовы бананы! Я привёз их, даю одной кареглазенькой девчушке, а она взяла банан ручонками, хлопает глазенками и не знает, что с ним делать. Точно, и эти ворют… Я, Дмитрию Тимофеевичу все про них доложу. Нет, лучше напишу самому Варенникову! Да, так и сделаю! Он точно порядок наведет.

Сидя на заднем сидении, Варенников многозначительно хмыкнул. Не каждый день о себе такое услышишь.

— Думаете, товарищ, прапорщик, генерал Варенников поможет? — подначил он водителя, решив про самого себя ещё больше узнать. — Не преувеличиваете ли вы? Генерал Варенников обычный генерал, просто несет свою службу, как и любой другой советский о…

— Нет! — тут же рявкнул прапоршик, от возмущения дав по тормозам. УАЗ аж колом встал, едва не выбросив пассажира из сидения. — Это там вон генералы, вы — генерал, а Варенников — Генерал! Понимаете, он настоящий генерал, с большой буквы генерал!

Ещё раз повернулся к Варенникову, смерил его недовольным взглядом, и добавил:

— Вы, товарищ генерал, конечно, не обижайтесь, но помните, анекдот про «Эй, полковника, и просто полковника, и господина полковника»? Вот, и товарищ Варенников, для людей не «Эй, генерал», а «товарищ генерал». Вот так-то… Все, приехали. Вон и тот самый пруд.

Варенников в ответ покачал головой, но ничего не сказал. А чего ту скажешь — это был глас народа, а ему наплевать на регалии и грозный вид. Значит, все правильно он делает, раз про него такое говорят.

— Туды, товарищ генерал, туды шагайте, — сказал прапорщик, показывая в сторону рощи. — До двойного дуба, а там сразу к берегу спускайтесь.

УАЗик встал у приметной березы с обломанной верхушкой. Отсюда, и правда, был виден двойной дуб. Значит, ему туда.

— Валентин, заплутал? — услышал он знакомый голос, едва оказался у рощи. Огляделся, и увидел Язова с удочкой, махавшего ему рукой. Рядом Крючков в штурмовке, тёмных брюках и сапогах. — Спускайся сюда!

Варенников то же махнул рукой, поприветствовал в ответ.

Хорошее место выбрали, укромное, с трёх сторон окружённое деревьями. Прямо под раскидистым дубом стол с лавками. Чуть в стороне костер, над тлеющими углями висит казан, в воздухе витает густой запах ухи.

— Присаживайся, Валентин, — Язов кивнул на стол, а сам принялся помешивать похлебку. — Вовремя приехал. Уха доходит, ещё немного осталось. Сейчас чуть посолим.

Варенников сел с краю. Напротив расположился Крючков. Плоховато он выглядел, надо сказать. С того раза, что они виделись, ещё больше осунулся, глаза впали, заострились скулы.

— Давай, Валентин, под уху по маленькой, — Язов сел на лавку рядом, и сразу же поставил перед Варенниковым полную рюмку. Налил себе. — Володька нас то же поддержит.

— Владимир Александрович, вам же нельзя, лекарства принимаете, — удивился Варенников, глядя на Крючкова с рюмкой в руке.

Тот так на него посмотрел, что у Варенникова все вопросы отпали. Значит, не помогли ни заграничные лекарства, ни лечение, ни стальная воля самого чекиста.

— Кхе-кхе, мне теперь все можно, — через сухой кашель проговорил Крючков. — За тебя, Валентин, чтобы все у тебя получилось. Удачи тебе.

— Хороший тост, — поддержал его Язов, то же поднимая рюмку. — Удача тебе точно понадобиться.

Выпили, закусили. Расскраснелись. Теперь было самое время для того самого разговора, ради которого Варенникова сюда вызвали.

— Валентин, гадаешь, чего два старика, один из которых одной ногой в могиле, тебя сюда вытянули? — хмыкнул Крючков. — Так ведь? Ещё, наверное, и прошелся по нам, да?

Варенников улыбнулся, и развел руками. Мол, было такое. У него было столько неотложных дел, что этот вызов пришёлся очень некстати.

— Занятой стал, деловой, вон в президенты метишь, выборы готовишь. Как с Горбачёвым хочешь? Президиум Верховного Совета выдвинет единственного кандидата — тебя, а депутаты Чрезвычайного Съезда за тебя проголосуют, так? — вздыхая, спрашивал Крючков. — Решил, что все так и будет?

— В целом, так, — кивнул Варенников.

Схема избрания была рабочей. Действительно, именно так Горбачёв и стал президентом. Год назад был принят специальный закон, в Конституцию СССР были внесены соответствующие изменения. На заседании Оперативного штаба все уже обговорили, и его члены единогласно подтвердили, что пик экономического и политического кризиса в стране пройден, и пора переходить к нормальному развитию. Его кандидатура в качестве президента СССР также была обговорена и согласована, никто из членов ГКЧП официально не выступил против. Получается, все согласились, что именно он, генерал Варенников, должен продолжить проведение дальнейших экономических и политических преобразований в стране.

— Что-то быстро, ты, Валентин, перестал мышей ловить. Поначалу взялся за дело рьяно, с огоньком, а сейчас расслабился, перестал по сторонам оглядываться, — с укором говорил Крючков. — Решил, что Бога за бороду ухватил? Хм, сразу видно, что ты, прежде всего, военный, а не аппаратчик…

Крючков и Язов понимающе переглянулись.

— Историю в Академии изучал, так ведь? Помнишь, как товарищ Сталин в 20-е годы почти всю старую ленинскую гвардию переиграл? Не помнишь? Так я напомню прошлое, а то ты в настоящем начал путаться, — ухмыльнулся старый чекист при виде недоуменного взгляда Вареникова. Тот явно не понимал, к чему был этот разговор. — Не обижайся, Валентин, и мотай на ус, а то скоро и советы не от кого будет услышать. Итак… Старая гвардия, как ты помнишь, к моменту болезни, а потом и смерти Ленина, была на самой верхушке. Каменев, Бухарин и Зиновьев контролировали весь гос аппарат, Троцкий — армию. Сталина же откровенно презирали, считая его диким горцем, который ничего не понимает в политике. Только Иосиф Виссарионович и не думал бороться в открытую, он, ведая партийной кадровой работой, просто начал ставить своих людей на все мало мальски значимые должности в партии. Через какие-то несколько лет его выдвиженцы уже составляли большинство в аппарате ВКПб, и при любом спорт или голосовании строго придерживались Сталинской линии. И понимаешь, куда я клоню?

Варенников нахмурился. Это был более чем прозрачный намёк на то, что он так и не создал полноценной управленческой команды за все время работы. Пара — тройка хороших спецов, которых он перетащил из ГРУ в правительство, была не в счет. Постоянная работа в режиме аврала привела к тому, что почти все он замкнул на себя.

— Несмотря на все твои специальные навыки, ты, Валентин, романтик чистой воды! Такими вот были большевики первой волны — в кожаных штанах в алой рубахе, с наганом в одной руке и шашкой в другой руке шли биться за счастье трудового народа, — Крючков продолжал говорить так, словно обвинял. — Не видишь, что тебя вот-вот переиграют? Ты был нужен, пока все это дерьмо разгребал, пока ломал старое. А сейчас, когда прошли первые результаты, ты уже никому не нужен. Ещё немного, и тебя сделают крайним, повесят на тебя все возможные и невозможные грехи. Чего молчишь? Понимаешь?

Варенников молчал, переваривая услышанное. Чесно говоря, и сказать в ответ было нечего. Последние месяцы оказались настолько загружены делами, всегда сверх важными, что он самого себя не помнил. Дни в его памяти сливались в одно серое невнятное событие, в котором было сложно что-то разобрать. Несмотря на жесткие решения, окраины Союза все ещё тлели. Едва ли не каждый день то в Карабахе, то в Грозном, то в Душанбе, то в Фергане вспыхивали межнациональные беспорядки, которые тут же нужно было «тушить». Продолжались забастовки на крупных предприятиях, бастующие рабочие требовали то повышения заработной платы, то политических преобразований, то колбасы в заводских магазинах. И все это нужно требовалось оперативно купировать, чтобы не разрослось ещё дальше.

— Настоящий солдат, все на себя берешь. Привык к штурму, к напору.

— Ваша правда, Владимир Александрович, я — советский офицер, и я служу стране, — выпрямился Варенников так, словно на параде. — Я так привык. И всякие там «игры» не для меня! Я буду идти вперед, пока у меня будут силы, и раздавлю любого, кто встанет на пути.

Крючков покачал головой. С осуждением сверкнул глазами Язов.

— Валентин, тебя уже переиграли, — с горечью сказал чекист, поддавшись вперед. — Пойми, здесь нахрапом не пройдешь, и тебе придется играть в эти игры. Иначе и ты, и твое дело погибнут.

Он подвинулся ближе к Варенникову, и понизил голос:

— Пусть я уже не у дел, но источники в конторе ещё остались. Валентин, мне докладывают, что тебя откровенно сливают. И это не слухи и догадки, а совершенно конкретные факты. Только за эту неделю Пуго, Павлов и Янаев вне Кремля встретились три раза, четыре раза созванивались по спецсвязи. К тому же Янаев лично общался с председателем Конституционного Суда и председателем Президиума Верховного Совета. Догадываешься, о чем шёл разговор? А поездка Павлова в Казахстан, а оттуда в Грузию и Азербайджан тебе не показалась странной? Чего он там забыл?

— Володя, ты ему ещё про наших закадычных друзей расскажи, — вдруг со своего места подал голос Язов, до этого молчааший и занятый ухой. — Расскажи, расскажи, пусть подумает.

— Да, как раз собирался, — кивнул Крючков. — Это, Валентин, еще один факт — что-то в американском посольстве зашевелились. До этого сидели тихо-тихо, как мыши под веником, а тут такую деятельность развили, что поневоле начнешь задавать вопросы. Начали проводить какие-то благотворительные приемы, странные форумы, где не протолкнуться от всяких непонятных деятелей. Неделю назад к ним сам Джордж Сорос приезжал, три дня назад у них состоялся День памяти голодомора, сегодня проводят День памяти армянского геноцида. Все это шевеление совсем неспроста, Валентин, и явно нацелено на выборы. Ты уж поверь моему опыту — тебя точно «сливают». Да, именно так, «сливают».

Он несколько раз повторил это слово, словно пробуя его на вкус.

— И если я не ошибаюсь, то скоро они начнут тебя дожимать. Как это будет, не сильно важно. Главное, ко дню выборов тебя поставят в такие условия, что ты обязательно совершишь ошибку. Ты слышишь меня, Валентин?

Варенников сидел с каменным лицом, и, казалось, все сказанное его ничуть не тронуло. Привычка диверсанта, способного днями сидеть в засаде без единого лишнего движения. Но внутри у него медленно, но неуклонно, «разгорался» гнев. И сейчас ему было больно не за себя или за эту проклятую должность и власть, а за общее дело. Ведь, он «жил» на этой работе не для себя, не для того, чтобы вкусно есть и сладко спать. Он всей душой желал лишь одного, чтобы страна пережила этот страшный период и снова не рухнула, не разлетелась на десятки карликовых государств-обрубков. Неужели никто больше этого не понимает ужас их положения, не видит, к чему ведут эти чертовы подковерные игры. Страна же все еще балансирует на самом краю пропасти. Ей хватит нескольких сильных толчков и все вновь повторится — развал, вспышка десятков межэтнических конфликтов, распространение розни и ненависти между обычными людьми. Почему этого никто не видит?

— Ты думал, что навёл порядок в нашем серпетарии, и теперь можно успокоиться, и жить, как раньше? — ухмыльнулся Крючков. — А я прав — ты типичный идеалист, хотя и прикрываешься всей этой военной мишурой. Все вокруг видят в тебе практика, жестокого солдафона, и даже убийцу, а я вижу в тебе самого настоящего идеалиста. Запомни, наша земля хранит в себе много обид, злости и ненависти, накопились за тысячелетия воин, вторжений и конфликтов. И в час испытаний все это обязательно лезет в каждом из нас наружу, как дерьмо из канализации. Разве я не прав? Вспомни Карабах или Фергану. За какие-то несколько недель или месяцев самые обычные люди менялись до неузнаваемости. Простой дехканин из глухого кишлака, наслушавшись нового муллу, в один прекрасный день брал свой рабочий серп, шел на рынок и резал им первого же попавшего русского. Ученик-старшеклассник, одурманенный жуткими росказнями и обвинениями проповедников, приходил на урок и стрелял из отцовского ружья в учительницу, что учила его последние восемь лет. Понимаешь это, Валентин?

Все это может держать в узде только крепкая рука, и по-другому никак иначе не будет. Такова правда жизни.

— И что, предлагаете ещё одну чистку? Новый переворот, потом еще один, и вот мы превратились в еще одну банановую республику. Думаете, я этого хочу? — зло ответил Варенников, переведя взгляд с Крючкова на Язова, и обратно. — Я не новый Пиночет, и никогда не хотел им быть. Я лишь хочу, чтобы страна жила нормально, чтобы люди жили по-человечески без границ, без страха и ненависти.

Язов с тяжёлым вздохом поставил на стол тарелки с ухой. Духовитый аромат тут же поплыл над столом, но на похлёбку никто и не взглянул. Не до этого.

— Мне, Валентин, уже не долго осталось, и я ничего не предлагаю. Кхе-кхе-кхе. Ты ввязался во все это, решил, что потянешь, — чекист говорил медленно, то и дело прерываясь на кашель. Видно было, как тяжело ему дается каждое слово. — И я тебя ни к чему не призываю. Скажу лишь одно — если сейчас дашь заднюю или просто остановишься, то они, вообще, здесь ничего не оставят. Все сломают, просрут и прожрут, а что останется, своруют. Вот так-то, Валентин.

Варенников смерил его взглядом, потом медленно кивнул. Поднялся и, не прощаясь, пошел.

Варенников эту ночь не спал, много думал. Вчерашний разговор с Крючковым (Язов больше отмалчивался) оказался очень непростым, и во многом откровением. Он, и правда, думал, что заставил «успокоиться» всех несогласных с новыми реформами и особенно противников. Оказалось, урок впрок совсем не пошёл.

Особенно неприятными стали слова Крючкова о том, что теперь они «попробуют его достать». Но страшнее было осознание того, что под прицелом окажутся и его родными. За ними, конечно, приглядывают, но… Он, как бывший диверсант, прекрасно знал, что «достать» можно любого. Вопрос был лишь в цене.

— … Валя, ты чего не спишь? — на кухне вдруг включился свет, и за его спиной появилась заспанная супруга. — Иди, ложись, поспи хоть немного. Посмотри на себя — высох весь, одни мослы остались.

Он долго смотрел на неё, а потом вдруг… улыбнулся. Она от неожиданности тоже улыбнулась.

— Ты чего?

— Ничего. Вот ты говоришь, что высох, что одни мослы остались. Что теперь с мослами и худого разлюбишь?

Она в ответ рассмеялась, подошла ближе и крепко обняла его.

— Нет, мой дурачок, не разлюблю. Знаешь ведь, чего спрашиваешь.

Варенников наклонился, зарылся в её волосы, и словно провалился в небытье. И сейчас ему стало совершенно ясно, что он никогда и ни за что не отступит, и будет бороться до самого конца. И будет делать это не только за страну, которой служил, а за неё, свою супругу, за её улыбку, за её родной голос.

— Валя, ты чего? Плачешь что ли? — она провела ладонью по его щеке. — Валя?

— Просто в глаз что-то попало, — он обнял её ещё крепче. — Все хорошо.

Они долго так сидели. Обнявшись, держась за руки, её голова лежала на его плече, а он вдыхал аромат её волос.

— Лена, пообещай мне, что если случится что-то странное, непонятное, то ты сразу же мне обо всем расскажешь, — тихо попросил он. — Не нужно ничего говорить, просто пообещай мне это. Слышишь?

— Обещаю, — так же тихо ответила супруга. За долгие годы она уже перестала задавать вопросы в ответ на такие просьбы. Настоящая боевая подруга. — Обязательно расскажу.

Через какое-то время она повернулась к нему.

— А знаешь, расскажу, — улыбнулась, но её улыбка почему-то была совсем не веселой. — Говоришь, рассказать про что-то странное, непонятное…

Он напрягся.

— Хотела завтра тебе рассказать, но… Сегодня меня главный хирург вызвал к себе в кабинет. Ты ведь помнишь, Пал Палыча? Седой такой, с тросточкой.

Варенников кивнул. Конечно, он помнил её начальника. Профессор Виноградов был заслуженным хирургом СССР, и имел крайне скверный упрямый характер. Если был в чем-то убежден, то его ни за что нельзя было в этом переубедить.

— Так вот, Пап Палыч был бледный, нервный какой-то, испуганный. Я его таким никогда ещё не видела. А он ведь как-то при мне на самого министра здравоохранения кричал.

Она замолчала, но после недолгой паузы продолжила:

— Он сказал, что со следующей недели мне придется уйти с должности заведующей отделения. Я спросила, почему, а он начал мяться, говорить про какие-то фонды, лимиты. Я ничего так и не поняла. А потом он намекнул, что ему, вообще, придется меня уволить. Вот так-то, Валя. Похоже, скоро я буду сидеть у тебя на шее. Выдержишь?

Она грустно подмигнула ему, и попыталась изобразить нечто похожее на улыбку. Не получилось, совсем не получилось.

— Знаешь, Лена, а давай-ка, ты ложись спать, а завтра все на свежую голову и обсудим. Как говорится, утро вечера мудреннее. А я пойду Игорю пару слов скажу по поводу завтрашней встречи в МИДе, а то совсем забыл про неё. Ты ведь знаешь, какой у меня охранник строгий. Узнаёт про незапланированную встречу, заклюет. Поговорю с ним, и сразу же вернусь.

Его охранник сегодня дежурил в соседней квартире, специально выкупленной для организации круглосуточной охраны генерала. И сейчас Варенников хотел поговорить с Игорем без свидетелей, в спокойной обстановке. Ведь, он был единственным, кому он сейчас и здесь мог доверять, как самому себе. Он как-то достал для его больной дочери очень редкое и дорогое заграничное лекарство. В ответ телохранитель пообещал быть с ним до самого конца.

— Игорь, это я… — Варенников хотел позвонить в дверной звонок, но его палец так и застыл у кнопки. Ведь, дверь почему-то оказалась незаперта.

Чертыхнувшись, генерал вернулся обратно в свою квартиру и через мгновение уже был снова на лестничной площадке, но с именным пистолетом в руке. Осторожно толкнул двери, медленно перешагнул через порог, и стал внимательно оглядываться.

На кухне было темно и пусто. В зале то же никого не было. В третьей комнате горел свет, но оттуда не раздавалось ни звука.

— Черт, черт, — снова и снова чертыхался Варенников, предчувствуя самое страшное.

Заглянул в комнату и замер на месте. Его телохранитель сидел за письменным столом и держал пистолет у своего виска. Палец застыл на спусковом крючке. Похоже, ещё мгновение и случится непоправимое.

— Игорь, твою мать, ты что творишь? — тихо произнёс Варенников, стараясь не шуметь, чтобы случайно не спровоцироватб выстрел. — Игорь, положи ствол. У тебя жена, ребенок. Слышишь? Я сейчас подойду, и мы поговорим, мы все решим.

Генерал говорил ровным спокойным голосом, как и нужно говорить в такой ситуации.

— У твоей дочери снова обострение? Нужен новый курс того лекарств? Так найдем, не проблема. Игорь, не дури, я разберусь с любой проблемой.

Тот вздрогнул, а потом медленно повернулся. Пистолет отвёл от виска, но так и не положил на стол.

— Нет, Валентин Иванович, с этой проблемой вы точно не разберетесь, — офицер говорил так, что у генерала кошки заскребли на душе. — Товарищ генерал, поклонитесь, что позаботитесь о моей семье. Пожалуйста.

В глазах парня застыла жуткая нечеловеческая боль. Смотришь, и не по себе становится. Человек, явно, на грани, и едва держится, чтобы не спустить курок.

— Валентин Иванович, прошу вас, пообещайте мне, что не оставите их. Товарищ генерал…

Варенников медленно подошёл, поставил стул и сел рядом с ним.

— Я все решу, Игорь. Положи ствол, и не дури. Ты советский офицер, а не тряпка, чтобы бежать от проблем. Рассказывай! Это приказ.

После недолгого колебания, тот, наконец, сдался. Положил пистолет на стол.

— Вчера меня вызвал начальник девятки (девятое управление КГБ, занимаешься охраной особо важных государственных персон), и приказал докладывать обо всех ваших передвижениях, всех встречах, любых подписанных вами бумагах. Сказал, что вы об этом не должны ничего знать.

— И что такого? — усмехнулся Варенников с совершенно уверенным видом, хотя внутри ему стало не по себе. Ведь, это был явный признак, что под него начали «копать». — Это нормально, что глава девятки хочет знать маршрут. Доложишь, ничего в этом страшного нет. Говорю же, это не проблема. Или еще что-то было?

Игорь ответил не сразу.

— Через час, примерно, по спец связи мне кто-то позвонил, посоветовал не дурить, и делать все, что мне было приказано. Сказали, что в нужный момент, мне будет отдан приказ, который я должен буду обязательно выполнить. В противном случае они придут ко мне домой…

Глава 24 Нет, это не страх, это сосредоточение * * *

В ту ночь генерал так и не заснул. Когда супруга встала и зашла на кухню, он так и сидел за столом и застывшим взглядом смотрел куда-то вдаль. Рядом на столе стояла чашка с остатками давно остывшего кофе.

— Опять не ложился, — укоризненно проговорила она, обнимая его сзади и прижимаясь грудью. — Валентин…

Он вскинул голову. Валентином она его называла лишь тогда, когда волновалась.

— Валентин, может хватит? Давай, уедем, родительский дом ещё крепкий, на наш век хватит. Внуков хоть понянчим, спокойно поживем. Огородик, свои овощи. Помнишь, ты про рыбалку говорил.

— Лена, мы ведь уже говорили, — Валентин встретился с ней глазами, и медленно покачал головой. — Я не могу уйти, пока все не закончилось. Не-мо-гу. Я-дол-жен.

Она, словно окаменела. Лицо вытянулось, губы превратились в две тонкие нитки.

— А ты понимаешь, что я боюсь, я очень сильно боюсь… за тебя, за себя, за Володьку, за внучат… Ты же как камень, как железо. Ты будешь идти вперед, пока сможешь идти. Своим упрямством ты нас всех погубишь. Понимаешь ты это?

Варенников сверкнул глазами. Ему было больно все это слышать, очень больно признавать её правоту, но иначе поступить он просто не мог.

— Ты знаешь, что нашему Володьке отказали в переводе в Москву? Ещё неделю назад он звонил, и говорил, что все уже согласовано и его переводят в Центральный военный округ. И вдруг ему отказали.

— Он офицер, Лена, и должен служить там, где прикажет страна. Значит, в Забайкалье он нужнее.

— Нужнее говоришь? — супруга ожгла его злым взглядом. — А знаешь, что сказал командующий округом? Володьке передали…

Он замер, уже догадываясь, что могли сказать.

— Пока его отец в Москве, сын пусть на сопках комаров кормит. Полезно… Опять этот проклятый Нерчинск, Тмутаракань! Там даже школы нормальной нет. Ты понимаешь это? А я внуков хочу увидеть…

Она тихо всхлипнула, и, закрыв лицо руками, вышла из кухни.

— Черт, — чертыхнулся генерал. — И это уже не смешно.

Сварил ещё кофе. Предстояло «крепко» подумать. Рассказанное супругой совсем ему не понравилось. Получалось, опасность не выдуманная, более чем реальная.

— Так… Первое — это Павлов, Янаев и Пуго, их непонятные встречи. Второе — странное шевеление в американском посольстве, — начал он раскладывать по полочкам то, что вызвало его внимание. — Третье — скорое увольнение Лены. Четвертое — отказ Володьке (сыну) в переводе на новое место службы. И, наконец, угрозы Игорю, что совсем плохо. А ведь вполне возможно, что есть ещё что-то, чего я не знаю. Пока не знаю…

Генерал сделал большой глоток кофе. Пальцы начали выстукивать тревожную дробь.

— Прежде нужно оценить угрозу, — тихо пробормотал он. — Кто, что и зачем…

Для настоящего диверсанта именно оценка угрозы была самым важным и первым шагом при выполнении операции, а не «работа» ножом, стрельба из пистолета или подрыв стратегических объектов, а уж тем более рукопашка. Работа головой, а потом уже действие. И все это Варенников «зарубил себе на носу» ещё во время армейской учебки. Не усвоившие этого, диверсанты просто не выживали.

— Слишком много разнонаправленных ударов — со стороны Минобороны, чекистов, Мин здрава, со стороны Янаева и его собратьев. Хм, слишком много, чтобы быть совпадением.

Выходило, что Крючков прав — его, Варенникова, сейчас «раскачивали», то есть, по научному выводили из равновесия. Когда же он не выдержит и начнет жёстко и, наверное, жестоко (а по другому он просто не умел) «отвечать», то сразу же окажется виноватым. Настоящая классика. Его просчитали, как охотники просчитывают добычу.

— Значит, копают… Ну-ну, копайте, вас же там и закопают.

Генерал решительно поднялся. Прежде чем действовать, ему нужно все разузнать, расставить угрозы и врагов по приоритетности. При этом все это нужно было сделать так, чтобы никого не спугнуть раньше времени. Все должны быть уверены, что он, по-прежнему, ничего не подозревает.

— Да, пусть думают именно так, — хищно улыбнулся он. — Обмануть врага — это уже половина победы.

Варенников взялся за телефон.

— Игорь, распорядись, чтобы подогнали машину.

— Валентин Иванович, как обычно, в Кремль? — из телефонной трубки тут же отозвался охранник.

— Нет, Игорь. Сначала в Госплан поедем. Неофициально, не звони туда. Я встречусь с одним человеком.

— Есть.

Одним из признаков готовящейся на него атаки мог быть саботаж его решений и указаний. Ведь, в случае своей победы, как уверен враг, он многое захочет отыграть назад. Все это мог показать лишь Госплан, куда стекались гигантские объемы стат информации обо всех происходящих в Союзе процессах. Например, любая заминка в реализации экономических реформ, не отражённая в законах, будет сразу же отражаться в статистике. Главное, знать, куда смотреть. И человек, который знал куда и как смотреть, у него был.

— Пора, Валентин Иванович, — охранник уже появился на пороге квартиры. Собранный, спокойный, словно вчера и не пытался выпустить себе мозги. — Машина у подъезда.

— Игорь, по поводу вчерашнего… — Варенников внимательно посмотрел на охранника. — Сегодня же начнешь все докладывать своему руководителю. Все докладываешь, полностью, тебя могут проверять. И о семье не беспокойся; пока ты им нужен, тебя и их не тронут. Пусть думают, что все идет по их плану. Не беспокойся, они все получать своё сполна.

Они спустились на первый этаж. Внизу их уже встречали двое сотрудников КГБ из группы сопровождения. У второй машины, в которой обычно ехал генерал, ждали ещё двое.

— Поехали, — Игорь, сев на переднее место, кивнул водителю.

Валентин Иванович привычно откинулся на спинку кресла, и задумался. Самое время было, чтобы обдумать свои дальнейшие действия.

— Посмотрим, посмотрим, — еле слышно пробормотал генерал. — Посмотрим, кто кого… Я ведь ещё и не начинал.

За время, проведенное в дороге, генерал прикинул, что ему нужно сделать в первую очередь, что во вторую очередь, а что в третью. Прежде нужно было позвонить супруге на работу, и поинтересоваться, «откуда ноги растут» у этого неожиданного увольнения. Её руководитель, главный врач отделения неотложной медицины профессор Виноградов был человеком адекватным, и должен был рассказать все, как есть на самом деле. Затем его ждал Госплан.

— Игорь, набери мне Склиф, — Варенников коснулся плеча охранника. — Попроси профессора Виноградова.

Через несколько минут тот уже протягивал ему трубку телефона спецсвязи.

— Профессор Виноградов, Павел Павлович?

Из трубки отозвался дребезжащий старческий голос.

— Варенников у аппарата, беспокою вас по поводу своей супруги, — сразу же приступил к делу генерал. — Прошу прояснить ваши слова по поводу её увольнения. Что?

С Виноградовым, словно припадок случился. По крайней мере, из трубки послышались звуки, которые говорили именно об этом, а не как о чем-то другом — какой-то сдавленный кашель, удушливый хрип, шипение.

— Павел Павлович, что с вами? Вам плохо? Вы меня слышите? Что происходит? Мы же были с супругой у вас в гостях месяц назад, и вы говорили о её повышении, как о решенном вопросе. Вчера же заговорили об ее увольнении, разве это не странно?

И тут случилось то, чего он никак не ожидал. Из трубки телефонного аппарата вдруг раздались всхлипывания!

— Павел Павлович…

Генерал даже растерялся в первые мгновения. Ведь, профессор запомнился ему крепким стариканом, эдаким кряжистым дубом, который запросто простоит и две сотни лет. По рассказам, он совершенно спокойно оперировал под ураганным немецким огнём во время Сталинградский битвы. Казалось, из железа, и никогда не сломать. Выходит, что нет — сломали. А как иначе? Это только в фильмах герой-одиночка не идет против системы и побеждает. В жизни так не бывает. Против системы может успешно бороться лишь другая система.

— Павел Павлович, дышите. Просто расскажите мне, что произошло.

Тот хрипел, всхлипывая, все никак не мог успокоиться.

— Прошу… Пожалуйста… Прошу вас… Ничего не спрашивайте, — наконец, профессор Виноградов заговорил. — Только прошу вас… Пожалуйста, извинитесь за меня перед Еленой Тихоновной… Самому стыдно.

— Товарищ Виноградов, вам звонили по поводу неё? Кто?

— Не могу… Больно, стыдно… Всю войну прошёл, а так больно никогда не было, аж в груди все жжет… Они же звери, хуже фашистов… Сказали, что с внуками такое сотворят… Повторить не могу… Понимаете? Я же испугался, просто испугался, как распоследняя сволочь…

— Что? Кто вам звонил?

Но из трубки уже раздавались лишь гудки. Похоже, бросили трубку, или прервали связь.

— Игорь, попробуй ещё раз.

Безуспешно. Охранник набрал номер несколько раз, но трубку никто так и не поднял.

— Может туда? — повернулся с переднего сидения Игорь. — До Склифа ехать всего ничего, буквально два поворота.

— Нет, едем, как и в планировали, в Госплан, — буркнул Варенников, взяв этот разговор на заметку. Такой результат уже о многом говорил. Так напугать ветерана, человека с положением, вряд ли смог бы обычный бандюк с улицы. Здесь действовал более серьёзный калибр.

В Госплане ему нужен был Сергей Глазьев, которого Варенников туда и устроил. Генерал хорошо знал его еще в той жизни по работе в Государственной Думе. Это был грамотный экономист с кандидатской степенью, который принимал участие в подготовке программы консервативных антикризисных реформ Примакова. Тогда его называли одним самых «сильных» экономистов России, обладавших большим опытом практической работы. К тому же зарекомендовал себя крепким государственником без всякой излишней либеральной придури в голове. Во время руководства парламентской фракцией «Родина» предлагал очень дельные законопроекты, очень не нравившиеся самозванным олигархам.

— Игорь, дай телефон.

Набрал нужный номер, несколько гудков и Глазьев отозвался.

— Это я! Узнал? Хорошо. Нужно поговорить. Жду на набережной.

Варенников не играл в шпионов. Прекрасно зная возможности спецслужб, понимал, что, если нужно, то о нем все будут знать. Но и облегчать работу своим противникам он не хотел.

— Игорь, я пройдусь по набережной. Подберете меня у входа в сквер.

— Понял, Валентин Иванович.

Вышел почти у самой набережной. Осталось пройти буквально пол сотни шагов, чтобы оказаться прямо у воды.

Выбранное для разговора место — хорошее. Со всех сторон просматривается, чужой человек точно не подойдет незамеченным.

— Валентин Иванович!

У дороги появился Глазьев, и махнул рукой. Придерживая пиджак, развивающийся от ветра, он побежал.

— Извините, что так долго, — сразу же начал говорить, ещё не отдышавшись от бега. — Только-только совещание закончилось, нужно было срочно заняться одним документом.

Сергей, давай, пройдёмся, — Варенников махнул рукой. — Хочу у тебя спросить кое-что…

Естественно, ему сейчас не нужны были никакие цифры. О конкретике можно было поговорить позже, гораздо позже, когда придет время подводить итоги. Сейчас ему нужна была экспертная оценка состояния и протекания общих процессов — экономических, социальных и т.д.

— Есть ли хотя бы намёк на саботаж проводимых реформ — саботаж на самом высоком уровне? Не нужно цифр, просто твое мнение…

Глазьев на какое-то время замолчал, приняв довольно растерянный вид. Ясно, не ожидал такого вопроса. Правда, быстро пришёл в себя.

— Для большей объективности, мне, конечно, нужно поднять цифры, но… — начал он осторожным тоном. — Кое-что я уже сейчас могу сказать.

Чуть помолчав, он тяжело вздохнул, словно набирался храбрости.

— … Судя по некоторому снижению объемов валютных поступлений, проект по продаже устаревшего вооружения и военной техники в страны Африки практически полностью заморожен. Буквально за неполный месяц полностью прекратилась отгрузка по всей номенклатуре. По боеприпасам это заметно не очень сильно, а вот продажи техники просели просто катастрофически…

Варенников тут же «сделал стойку». Это проект был одним каналов получения так называемой «быстрой» валюты, в которой страна испытывала просто катастрофическую нужду. И какому же уроду пришло только в голову приостановить этот проект? Ведь, это даже не сабботаж, а самое настоящее откровенное вредительство.

— Кхе-кхе, — чуть не подавился от возмущения генерал. — Черт.

— … Ещё мне показалось странным, что довольно сильно снизились объемы инвестиций в строительство новых современных производств. В первую очередь, я имею ввиду строительство только что закупленных на Западе заводов по производству легковых автомобилей, покрышек для легковых и грузовых автомобилей. Похоже, строительство приостановилось. Мне шепнули, что второй валютный транш на Запад так и не ушёл…

Эта новость оказалось не лучше первой, а даже худшей. Новые современные производства, особенно, закупленные во Франции и Германии автомобильные заводы и соответствующие лицензии, должны были дать новый импульс экономическому развитию целых регионов Советского Союза. Это в своё время самим Варенниковым преподносилось как самый настоящий экономический прорыв в автомобилестроении, что позволило бы обеспечить население надежными, современными автомобилями.

— Подожди, Сергей, это точно? Не ошибка? — генерал встал, как вкопанный. В добавок, ещё и в перила вцепился, словно боялся упасть. — Это же ключевые проекты. Не понимаю… В ваших отчетных материалах как-то фиксируются, анализируются причины изменений? Вы ведь что-то подобное в ведомствах запрашиваете?

Глазьев развел руками.

— Валентин Иванович, конечно, же мы запрашиваем такие данные в случае явной динамики. Но во всех этих случаях, как правило, указываются самые банальные, то есть типичные, причины. Вы же понимаете, что очень часто негативная динамика показателей означает невыполнение плана, за что можно с легкостью лишиться должности.

Варенников качнул головой. Ему ли было не знать про этот маразм с бесконечным планированием, и почти священным неприятием оперативных изменений в этих самых планах. Оттого по всему Союзу и шёл откровенный мухлеж с показателями. В тысячах колхозах, предприятиях, учреждениях каждый год наступило волшебное время (обычно к концу отчетного периода), когда за несколько дней «плохие» цифры чудесным образом превращались в «хорошие». Бухгалтера и статистики, вооружались карандашами и авторучками, и начинали править цифры. Вчера до выполнения плана не хватало тысячи тонн выплавленной стали, или добытого угля, а уже сегодня плановые показатели вдруг оказались перевыполнены. Магия! Как говорится, ничто так не обманывает, как статистика.

— Да уж, сколько лет уже боремся с этой священной коровой, а все безтолку, — сквозь зубы пробурчал генерал. — Договаривай, что там по поводу причин. Почему приостановлено строительство автозаводов? Что они там придумали?

— Пишут, что задержки с проплатой объясняются объективными сложностями с прохождением валютных платежей. Ссылаются на ужесточение банковских правил и требований.

— Вранье! — сразу же припечатал Варенников, решительно рубанув воздух ладонью. — Я лично обговаривал эти вопросы сначала с федеральным канцлером, а потом с французским президентом. Везде обещали «зелёный свет». Откровенное вранье! Уроды…

Глазьев во время этого скромно молчал, отвернувшись в сторону. У него, вообще, была чудесная способность — в некоторые моменты становиться по-настоящему невидимым.

— Так, Сергей, — Глазьев вновь принял деловой вид, с готовностью повернувшись к генералу. — Через три недели должны состояться президентские выборы, и к этому времени должен быть готов подробный отчет обо всех фактах задержек в реализации особо важных проектов… И озаглавь этот отчет соответствующе, чтобы сразу было все понятно… Например, «Доклад о сабботаже…», и т.д.

На этом они расстались, и Варенников направился к автомобилю. Сейчас он отправится в Кремль, и оттуда сделает пару звонков в Германию и Францию, и лично убедиться в том, что строительство автозаводов тормозит именно наша сторона, а не их.

— … А амеры, — нахмурился генерал, вспомнив о других «друзьях». — Скоро им будет совсем не до нас.

У него уже давно был готов план, как ещё больше «отвлечт» США. Волнения там ещё продолжались, хотя и начали спадать «на нет». Жесткие действия властей всех уровней, Наконец-то, начали давать свой эффект. Самых буйных просто напросто перестреляла национальная гвардия и спецслужбы в полном соответствие с новым Законом о борьбе с экстремизмом и терроризмом. Общественные активисты всех мастей, только-только пытавшиеся поднять голос в защиту чернокожих, быстро «сажали». Федеральные судьи ничуть не церемонились — немыслимые ранее срока в двадцать и тридцать лет «разлетались», как горячие пирожки. Резко повысившиеся штрафы за простое участие в любых акциях протестов стало еще одной мерой, что почти свела их «на нет». Охотников платить три — четыре тысячи долларов за сомнительное удовольствие попрыгать с антиправительственными плакатом почти не оказалось.

— Жестоко, но эффективно… Мы тоже умеем защищать свои интересы.

Варенников ещё вчера по закрытому каналу связался со своим агентом в США, и дал соответствующие распоряжения. Одинцов должен был реализовать одну из «старых» разработок КГБ по подрыву экономического положения вероятного противника путём совершения диверсий на буровых вышках в Мексиканском заливе. Ещё сорок лет назад специалисты «конторы» тщательно все рассчитали — как и где нужно ударить, чтобы все южное побережье США превратилось в одну большую зону экологического бедствия, а цена на бензин внутри страны выросла почти в два раза. Были задействованы ведущие ученые Союза, которые проанализировали гидрообстановку в заливе, состояние нефтяных слоев, сделали долговременные прогнозы погоды.

Самое важное, что подготовка почти не требовала сверх усилий. Не нужно было закладывать взрывчатку, не выпускать с подводных лодок боевых пловцом, не запускать ракеты. Все маскировались под внезапно случившуюся технологическую катастрофу во время одного из многочисленных штормов.

— … Ноябрь — время штормов, очень сильных штормов, — тихо прошептал он, уже подходя в автомобилю. — Игорь, давай, в Кремль, скоро заседание Оперштаба.

The Washington Post

«Афганский мясник: история одного генерала»

«… Генерал Варенников — самая закрытая фигура среди Советского руководства. Его биография изобилует пустыми страницами, что возникает закономерный вопрос: а не специально ли это было сделано? Неужели там скрываются настолько ужасные тайны, что их ни в коем случае нельзя публиковать? Или, напротив, его биография исключительно пуста и неинтересна. Редакцию нашей газеты все выяснила, и сейчас готова представить вам ужасающую историю восхождения советского генерала, который даже среди своих получил прозвище 'афганский мясник». Предупреждаем, что по соображениям морали и нравственности многие факты мы не сможем привести на страницах нашего издания. Однако, даже то, что вы прочитаете, окажется достаточным, чтобы пошатнуть вашу веру в человека.

Итак, уже во время обучения в военной академии курсант Варенников зарекомендовал себя крайне жестоким человеком, всегда готовым пустить в ход кулаки…'.

Нью-Йорк таймс

«Красный диктатор»

'… Этим и отличается свободное демократической общество от тоталитарных режимов, где вся власть концентрируется в руках одного человека…

Наши источники сообщают, что генерал Варенников позвонил на начальнику своей супруги и, не стесняясь в выражениях, потребовал от него повышения для своей супруги. Разговор прошёл настолько жестко, что у руководителя профессора Виноградова, заслуженного хирурга и довольно пожилого человека прихватило сердце. Уже вечером того же дня профессор был срочно госпитализирован с подозрением на инфаркт в ближайшую больницу, нигде скоропостижно и скончался. Подумайте, разве такое возможно в настоящем демократическом обществе? Ответим сразу — невозможно!'.

Глава 25 Ноябрь с привкусом нефти * * *

США, Луизиана

Трасса на Батон-Руж, центр нефтепереработки на юге США, и мека для новоиспеченных нефтедолларовых миллионеров. Уже за сотню миль от города с многочисленных трасс были видны громады портовых кранов, небоскребов и многоярусных башен буровых блатформ.

Сюда со всей страны стекались крепкие парни в поисках работы и хорошего заработка, причем не всегда легального. Многие из приезжих работяг за пару сотен баксов были готовы не только месяц вкалывать на буровой платформе, но и переломать кому-нибудь ноги и руки, или даже пробить голову.

Одинцов, готовясь к заданию, прекрасно знал все это. Батон-Руж было прекрасным местом для поиска исполнителей для любой грязной работы. Можно было нанять пару парней с севера, чтобы просто поучить уму разума неверного мужа. Можно найти бродягу, готового ради пары баксов кого-нибудь придушить в темной подворотне. А можно было отыскать и профи, умеющего отлично обращаться с винтовкой с оптическим прицелом, ножом и удавкой. Всего хватало на любую толщину бумажника.

Хотя осторожность никогда не была лишней; агентов ФБР, полицейских под прикрытием и частных детективов здесь более чем хватало.

— … Спешить не будем, — тихо пробормотал он, проезжая мимо полицейской машины у обочины. Коп окинул внимательным взглядом его потрепанный пикап, и тут же потерял к нему всяческий интерес. — С уголовниками пока подождем. Для начала поработаем с «зелёными»…

Здесь было проще. КГБ давно уже «работало» с Гринпис и его структурами. Естественно, сотрудничество было не прямым, а опосредованным. Абсолютное большинство тех, кто имел отношение к руководству «зелёными», даже не догадывались, что их многие акции напрямую связаны с советскими интересами в разных частях мира. Казалось бы, причем тут Советский Союз, когда гринписовцы на арендованном суде подплыли к месту испытания ядерного орудия? Конечно же, они так протестуют против ядерных испытаний, и ничего более. И кому какое дело, что при этом они полностью замерили все параметры этого ядерного взрыва.

Вдоль дороги тянулся длинный баннер с фотографией чайки, тонувшей в нефтяной жидкости, и слезливой надписью — «они ждут нашей помощи». Несколько ниже была ещё одна приписка, которая уже все объясняла — «расчётный счёт для пожертвований — Вашингтон, 8765393278 778».

— … Какая злая ирония, — хмыкнул он, «мазнув» глазами по баннеру. — На словах призывают спасать природу, а на деле выходит все наоборот.

Одинцов чуть сбросил скорость автомобиля. Не хватало еше, чтобы его в паре миль от цели копы остановили. И пусть его документы на имя обычного работяги Барта Андерсона из Теннесси были в полном порядке, но зачем испытывать судьбу? В таком деле нет мелочей; любая лишняя закорючка в паспорте или правах могла стать причиной правала.

Несколько десятков миль отсюда он остановился в одном небольшом городке. Заправился, пообедал в придорожной забегаловке, остался на ночь в паршивеньком отеле с мятыми, пропахшими сыростью, простынями. Словом, сделал то, что делали до него тысячи других работяг, ехавших в эти места за работой и новым шансом. Правда, вечером Одинцов пошёл не в соседний бар, чтобы на ночь «надуться» дешевым пивом или «снять» разбитную деваху, а на местное кладбище. Здесь рядом с могилой одного из отцов-основателей этого городка его ждала «закладка» — тайник КГБ с деньгами и оружием. Стандартный набор для нелегала-диверсанта, действующего в длительной «автаномке». Таких «закладок» по США и Западной Европе насчитывалось столько, что дивизия головорезов могла месяцами вести полноценную партизанскую войну.

— … Все равно мало, — прошептал Одинцов, вспоминая, сколько нашёл денег в закладке. — Этого никак не хватит на подготовку операции. Плохо… Придется проверить новый адрес.

Это была закладка низшего уровня, где хранились обычно незначительные денежные средства и что-то из распространённого оружия, обычно двести — триста долларов и какой-нибудь потрепанный кольт с пятью десятками патронов. Все должно было указывать на какую-нибудь местную банду или даже мафию. Были другие захоронки, которые в материалах КГБ проходили по особому списку, из местоположение было известно лишь ликвидаторам из высшей лиги. Такие тайники уже не были кустарно скрытыми закладками с минимальным набором ресурсов, а скорее напоминали полноценный склад. Обычно резидент оформлял по реальным документам на длительный срок складское помещение, чаще всего в отдельно стоящем здании с крепкими кирпичными стенами. Постепенно уже по подложным документам небольшими туда завозили оружие, средства, связи, профессиональные наборы для накладывания грима и маскировки, комплекты одежды на разные случаи жизни. Отдельно устанавливался сейф с весьма внушительной суммой денег. Именно такой склад и находился в Батон-Руж.

— Что-ж поглядим.

Проехал через весь город, остановился выпить кофе, а заодно и купить карту. Из центра сразу же отправился на окраину, где выбрал ничем непримечательный мотель с недорогими номерами. Никак нельзя было выбиваться из роли работяги, приехавшего в Батон-Руж в поисках заработка.

— … Хай, Мет! — Одинцов по-свойски кивнул белобрысому парню за стойкой мотеля, смотревшего бейсбольный матч пр телевизору. Имя прочитал на его замызганном бейджике. — Я — Барт Андерсон, мне бы номерок на пару ночей пока ищу работу.

Тот смерил его скучающим взглядом, и, не найдя в его внешности ничего примечательно, вновь уткнулся в телевизор. Правда, через пару секунд пробурчал:

— Двадцатка в сутки, мистер. Ещё ваши права…

Одинцов протянул права и сорок долларов.

— Давай для начала на пару суток, а там посмотрим. Вдруг, с работой сразу повезет.

— Удачи, мистер, — с этими словами на стол брякнулись ключи с деревянными брелоком, где красовался красный номер 14. Мет при этом даже не оторвался от телевизора.

Через несколько минут Одинцов уже был внутри своего номера. Незаметно осмотрелся пока складывал свои пожитки. На всякий случай, как говорится. В некоторых мотелях хозяева любят размещать в номерах скрытые камеры и снимать потом «интересное» видео.

— Чисто.

На видном месте оставил дорожную сумку с вещами. Если вдруг кто-то сунет сюда свой нос, пока его не будет, то ничего интересного там не найдет. Обычные пожитки тертого жизнью человека — пара смен белья, аккуратно сложенная рубашка, бритвенный станок, в самом низу в носовом платке четыре спрятанных десятки баксов.

— А теперь на поиски…

Именно так: для всех, в первую очередь для парня из мотеля, он отправился на поиски работы. На самом же деле его путь лежал в порт, где располагался нужный ему склад.

— Надеюсь, копы там не буду ждать.

У нужного здания, расположенного в самой дальней части порта, он покружился с пол часа. Несколько раз останавливался, имитируя то спущенное колесо,то закипевший двигатель.

— Вроде, все спокойно.

Тихо. Ветер гонял пыль, бумажки. Бродячий пёс валялся в тени кирпичной стены. Ни одного намека на засаду.

Мощные железные ворота, казалось, сто лет не открывали. Дверца сбоку запиралась на обычный навесной замок.

— По правилам ключ где-то здесь.

Долго искать не пришлось. Кирпич у самой земли, оказалось, едва держался на своем месте. Внутри была небольшая выемка, где и лежал ключ.

— Порядок — есть порядок, — хмыкнул Одинцов, отпирая замок.

Дверца скрипнула, пропуская его на склад. Рубильник был справа, искать ничего не пришлось. Опустил его, и с гудением начали зажигаться длинные лампы.

— Хм, пусто, — нахмурился Одинцов, оглядывая пустое помещение.

Везде лежал толстый слой пыли — на массивном верстаке, подъёмнике для автомобилей, полках у стены со всяким металлическим мусором. Казалось, лет двадцать здесь никого не было.

Он ещё раз осмотрелся, прошелся вдоль полок, задержался у подъёмника, где, наконец, заметил толстое железное кольцо в бетонном полу.

— Люк, похоже… Самое место для тайника.

Действительно, зачем все размещать на самом виду? Сейчас этот место кажется давно заброшенным складом, который забит всяким никому не нужным хламом. Отличная маскировка, а в КГБ дураков никогда не держали.

Ухватившись за кольцо, медленно потянул на себя. Люк с хрустом поддался — пошёл вверх, отдавая его облаком пыли. Открылся провал, куда вела крутая лестница.

— Посмотрим, что нам приготовили.

Одинцов спустился, и оказался в довольно просторном помещении, едва ли не больше самого склада. Ровно работали вентиляторы воздуховодов, отчего внутри не было и намека на пыль. Яркое освещение скорее намекало на операционную.

— Да, точно операционная, — кивнул он своим мыслям. — Чисто, свежо, все на своем месте.

Помещении делилось примерно на две равные части. В одной хранились оружие, боеприпасы и средства связи, в другой — одежда, обувь.

— Основательно, чувствуется рука конторы. От моих такого не дождешься, — покачал он головой, вспоминая сугубо специализированные закладки родного ГРУ. Те предпочитали работать под конкретные задачи, непосредственно связанные с диверсионно-подрывной работой. В тайниках у стратегических объектов, к примеру, большую часть места занимала взрывчатка всех видов. Никакими деньгами там и не пахло.

— А вот и деньги.

Те лежали отдельно от всех, на полке в самой дальней части подвала. Здесь были аккуратные пачки купюр — пятерки, двадцатки. Банкноты в пятьдесят и сто долларов лежали рядом, тщательно перемотанные пленкой. Были и металлические монеты, уложенные в зеленые хлопковые мешочки.

Долго задерживаться Одинцов здесь не стал. Он убедился, что склад на месте, и с его содержимым все а полном порядке. Значит, можно было приступать к реализации плана. Диверсию даже на одной платформе, а уж тем более на нескольких, без тщательной подготовки не совершить.

Он взял пару сотен долларов мелкими купюрами, в сумку уложил хороший костюм, дорогие часы, и серебряные запонки. Джошуа Форест, местный активист Гринписа, как следовало из его материалов, любил деньги, хорошую жизнь, а значит, на переговоры с ним лучше идти в личине респектабельного человека. С работягой Бартом Андерсеном из Теннесси он и разговаривать не станет, а вот с Кирком Патиссоном из Вашингтона, представителем главного офиса Гринписа — обязательно.

— Значит, пора познакомиться с господином Форестом.

Наверху был закуток, небольшая комнатка три на три метра, где был умывальник, небольшой стол и проваленный диван. Сняв старую одежду, Одинцов начал приводить себя в порядок. Вымыл голову, побрился, одел новую одежду, часы, нацепил запонки.

— Ещё к парикмахеру нужно, а потом хорошую машину взять в аренду, — бормотал, намечая, что дальше делать. — Вот так…

Примерно к двенадцати дня Одинцов вышел из парикмахерской, чувствуя себя совсем другим человеком. Волосы тщательно подстрижены, уложены, причесаны, благоухают дорогим парфюмом. Там же за десять баксов ему отпарили пиджак, избавив его от складок.

— Мистер Патиссон, салон подержанных автомобилей совсем рядом, — парикмахер, вышедший проводить щедрого клиента, показывал в сторону большого торгового центра. — Хозяин, мистер Гран, может сделать хорошую скидку…

Одинцов благодарно кивнул и зашагал в сторону торгового центра. Проходя мимо зеркальной витрины, сначала замедлил шаг, а потом, и вовсе, встал посреди тротуара.

— Не пойдет так, — недовольно покачал он головой. — Не верю… И без Станиславского не верю.

Несмотря на хороший деловой костюм, дорогие часы, серебряные запонки, в витрине отражался все тот же работяга, просто где-то раздобывший чужую одежду. Взгляд не тот, совсем не похожий на взгляд богатого человека. Походка тоже другая — быстрая, резкая, как у человека, привыкшего много и быстро ходить.

— Хм… А вот если вот так…

Пусть он и не мастер перевоплощений, но то же кое-что умел. Для диверсанта такая способность на вес золота.

Одинцов неуловимо дернул головой, по особому повёл плечами, словно снимал одну личину, и одевал другую.

— Ну… Неплохо, — с удовлетворением пробурчал он после того, как придирчиво изучил своё отражение в зеркале. — Даже, пожалуй, хорошо.

Действительно, из зеркальной витрины на него смотрел мужчина из тех, кого принято называть респектабельными. Лицо уверенное, скорее даже самоуверенное. Нижняя губа презрительно оттопырена, как у человека, привыкшего смотреть на остальных сверху вниз.

— То, что нужно, — удовлетворенно хмыкнул он.

Его встреча с активистом Гринпис Джошуа Форестом произошла через час. К месту встречу — ресторану «Золотой Орёл» — Одинцов подъехал на серебристом кадиллаке в люксовом варианте.

— Мистер Патиссон? — от ресторана к машине бросился невысокий толстячок с красным от волнения лицом. Похоже, его сильно впечатлил Cadillac Brougham, выглядевший, и правда, роскошно даже для города нефтедолларовых миллионеров. — Мистер Паттисон, это ведь вы? Я — Джошуа Форест! Вы звонили мне! Господи, как я рад! Я ведь столько раз писал и звонил в головной офис, что со счета сбился! У меня столько проектов, столько проектов… Господи, я поверить не могу, что ко мне приехал сам представитель правления…

США, Луизиана

Батон-Руж

Фореста так часто называли лузером, что он и сам поверил в это. В детстве гнобили старшие братья, каждый день выдумывая для него презрительные прозвища и злые шутки. В старших классах его полнота и природная застенчивость вновь стали источником оскорблений уже для одноклассников. В колледже, да и после его окончания, ничего особо не изменилось. Друзья так и не появились, девушки отшивали, едва открывал рот. К своим тридцати годам Форест пришёл лысеющим толстым мужиком с нелюбимой работой, крошечной съемной квартирой в поганом районе Батон-Ружа, постоянной изжогой от неизменного фаст-фуда на завтрак, обед и ужин, и стареющими шлюхами раз месяц, из жалости дающими ему за тридцать баксов.

Единственной отдушиной для него стало членство в Гринпис. Причем Форест ни на цент не верил в эту чушь про спасение животных, рыб, океана и всей планеты, что «несли» на своих акциях экоактивисты. Всю его веру в чистое, хорошее и доброе давно уже из него «выбили» сначала старшие братья, затем одноклассники, а потом и коллеги по работе. Откровенный и чистый цинизм стал для него альфой и омегой, которые он и нашёл в Гринпис.

Заказные акции протеста у «нужных» заводов, проплаченные митинги рядом с офисами «неудобных» компаний ему быстро пришлись по вкусу. Форест впервые в жизни почувствовал свою значимость, свою способность влиять на что-то серьезное. Ему ужасно нравилось, с каким испугом с ним разговаривали управляющие и директора компаний и заводов, которые чем-то не угодили Гринпис. Они заискивали, не желая огласки. Пытались с ним договориться, предлагали деньги.

Форест понял, что именно здесь может добиться чего-то большего. Он видел себя большим человеком, на равных разговаривающим с владельцами транснациональных корпораций. Чувствовал всей душой, что ему был нужен лишь один единственный шанс для осуществления своей мечты. И вот такой шанс настал.

— … Господи, я не верю, что ко мне приехал сам представитель правления! Мистер Патиссон, дайте я пожму вашу руку!

Форест, улыбаясь во весь рот, жал руку представителю правления американского филиала Гринпис, заместителю исполнительного директора Кирку Патиссону. Его захлестывали бурные эмоции, никак не дававшие ему сосредоточиться.

— Я же столько писал вам, а мне не отвечали. Потом звонил, мне говорили, что со мной обязательно свяжутся… Я же понимаю, что вы, мистер Патиссон, очень занятой человек, и одновременно ведете десятки проектов…

Представитель правления оказался именно таким, каким Форест себе всегда и представлял уважаемого человека, решающего серьёзные вопросы. Мистер Патиссон был уже не молодым человеком, но силы и уверенности в нём хватило бы на целую футбольную команду. По крайней мере он так сжал Форесту руку, что едва не раздавил тому пальцы. По его взглядом хотелось съежиться, чтобы казаться как можно меньше.

— … Мистер Патиссон, у меня есть одна идея… Разрешите откровенно? Может быть нам «замахнуться» на Wal-Mart? — с жадным блеском в глазах Форест выдал одну из своих вынашиваемых идей. Wal-Mart была одной из крупнейших розничных сетей супермаркетов, где можно было купить буквально все — от готового салата и до готовой мебели. — Я уже придумал несколько загото…

Но в этот момент мистер Патиссон поднял руку, и Форест тут же замолчал.

— Джошуа, идея, несомненно, стоящая, и позже мы к ней обязательно вернемся. Я вижу в тебе большой потенциал, который нужно лишь вовремя раскрыть. В правлении уже давно следят за твоей работой…

Форест едва не задохнулся от восторга. Ему ещё никогда не говорили таких слов. И сейчас он был готов сделать все, что угодно, чтобы вновь и вновь слышать это.

— Как ты понимаешь, я не просто так лично приехал к тебе, — тон у мистера Патиссона стал таким доверительным, что Форест вспотел. — Наша организация планирует очень серьёзную операцию, которая, в случае успеха, принесет нам просто невиданные дивиденды. Но это очень секретно, Джошуа. Ты меня понимаешь? Правительство, спецагенты и копы только спят и видят, чтобы засудить нас. Никто не должен знать об этой операции.

Форест покачнулся, и едва не свалился. Он понял, что вот именно сейчас ему выпал тот самый счастливый шанс, о котором он так мечтал всю свою никчёмную жизнь.

— Мистер Патиссон, я никому ничего не скажу, — тихо сказал он, настороженно оглядываясь по сторонам. — Давайте, приедем в одно место, где нам никто не помешает…

До Чёрной скалы на побережье, где редко бывали люди, они добрались на калилаке мистера Патиссона примерно за час. Утопая в огромном кожаном сидении, Форест успел даже помечтать, как сможет купить себе точно такой же автомобиль.

— … Это глобальная операция, в которую вложены весьма серьезные деньги, Джошуа, — на скале мистер Патиссон продолжил разговор. — И я должен быть уверен, что ты пойдешь до самого конца, и не остановишься на половине пути.

— Мистер Патиссон, сэр⁈ — у Фореста чуть язык не отнялся. — Я готов! Я все сделаю! Вы только скажите, что нужно сделать!

— Хорошо, Джошуа. Значит, я в тебе не ошибся. Итак, наша цель — нефтяные компании, которые добывают нефть на морских буровых платформах…

Форрест тут же сообразил, что заказчиком могли быть их прямые конкуренты — нефтяники Техаса.

— Примерно через неделю мы должны имитировать аварию как минимум на шести буровых платформах. Нужно показать, что компании мало вкладываются в безопасность и экологию…

С понимающей улыбкой Форест кивал. Естественно, никому не было никакого дела до экологии. Главное, заставит компании платить, и желательно им.

— Мы уже подготовили замаскированные муляжи взрывных устройств, которые в нужный момент должны запустить красочный фейерверк и передать в эфир специальное сообщение для журналистов. Ты поможешь все организовать?

Он ответили на сразу, начав судорожно соображать. Дело было грандиозным не только по идее, но и по исполнению. Но, к счастью, у него было несколько подходящих парней на примете, готовых помочь в этом деле.

— … Мистер Патиссон, думаю, я смогу все организовать… Нет, я уверен, я абсолютно уверен в этом. Только нужны будут деньги, много денег.

В этот момент мистер Патиссон нажал какую-то кнопку, и открылся вместительный бардачок, до верху забитый пачками банкнот.

— Я все организую, мистер Патиссон…

США

Серия аварий на буровым платформах корпорации Mobil в Мексиканском заливе, случившихся седьмого ноября 1991 года, ознаменовала собой целую цепочку событий, в итоге приведших не только к крупнейшей экологической катастрофе, и фактическому банкротству одной из крупнейших нефтедобывающих корпораций США, но и к серьёзному политическому кризису в стране. Южные Штаты, ещё не оправившиеся от недавних волнений, вновь погрузились в хаос. Закрывались нефтеперерабатывающие заводы, рабочие оказывались на улице. Цены на бензин взлетели до небес. В панике люди брали заправки штурмом. Власть в штатах запросила снова помощь федерального правительства. Национальная гвардия просто физически не справлялась. Беспорядки быстро распространялись по стране, захватывая все новые и новые Штаты. Итогом стал импичмент действующему президенту США Джорджу Бушу-старшему, который был поддержан, как республиканцами, так и демократами.

Глава 26 Жребий брошен — Рубикон перейден * * *

Москва, Кремль

Кабинет В. И. Варенникова

Фельдъегерь, высокий мужчина с непроницаемым лицом, ушёл уже больше двух часов назад, а Валентин Иванович все также сидел, склонившись над раскрытой бумажной папкой. Вся его напряженная поза, застывший взгляд и тяжелое дыхание говорили о страшном психическом напряжении. Он почти не шевелился, лишь правая рука двигалась, время от времени переворачивая очередную страницу.

— … Не верю, — едва шевелились его губы. — Такого не может быть…

Да, Варенников не имел того большого опыта управленческой работы в сфере государственного строительства, который нужен был для управления огромной страной в такое непростое время. Его навыки, знания, несмотря время работы в Генеральном штабе и на должности командующего сухопутными силами, были специфическими, и не всегда подходили для гражданской сферы. Он привык к единоначалию, жесткому порядку, к беспрекословному исполнению приказа или поручения. Тут же непрерывно продолжавшийся бардак, законы воспринимаются, как предложение к действию, а не к безусловному выполнению.

Комплексный аудит выполнения чрезвычайных распоряжений и указов ГКЧП, проведённый спец комиссией Госплана во главе с Глазьевым, показал катастрофический низкий уровень исполнительской дисциплины. Отсутствие жесткого контроля, излишняя самостоятельность союзных органов власти и откровенный саботаж со стороны отдельных высокопоставленных руководителей привели к провалу выполнения целого ряда программ.

— … Эти твари не понимают, что это последняя попытка спасти страну… Если сейчас не получится, все снова повторится… Только будет еще хуже, гораздо хуже.

Генерал медленно листал пухлую папку с отчетом, время от времени замирая и начиная вчитываться в какой-нибудь листок. Результаты аудита, действительно, впечатляли, рисуя очень нехорошую картину. Строительство двух новых автозаводов полного цикла полностью приостановилось, графики поставки автоматических линий из Франции и Германии окончательно сорваны. Заложенные на этот средства «зависли». Застопорились переговоры с крупнейшими западными концернами о модернизации нефтеперерабатывающих заводов. Из-за непроработанности местного законодательства резко снизились темпы продажи жителям сельской местности средств малой механизации, оборудования по развитию малых форм хозяйствования и др. Из-за невероятно долгих согласований внутри союзных министерств и ведомств так и не было претворено в жизнь распоряжение ГКЧП о разработке пониженных тарифов на потребление электроэнергии, газа, воды и водоотведения для сельской местности.

С большим скрипом реализовывались распоряжения о развитии русского языка в национальных республиках. Местное руководство не только спешило отменять квотирование рабочих мест и руководящих должностей для представителей титульных национальностей, но и, напротив, резко увеличило эти квоты. Дело доходило до того, что в некоторых республиках занять должность ректора университета или института, главного врача больницы, директора театра или другого учреждения культуры имели право только человек с «нужной» национальностью. Совершено устоявшейся практикой в сфере государственного управления стало назначение на руководящую должность органа власти «нерусского», а его заместителем — «русского». Последнее стало полноценным правовым обычаем особенно в среднеазиатских республиках, только по казуальных причинам не получившим закрепления в законе. Получалась всех устраивающая «дикость» — представитель «нужной» национальности сидел в мягком кресле руководителя и «торговал лицом», а его заместитель нёс на себе всю тяжесть управленческой работы, а за одно и ответственности.

Странные вещи творились в сфере исполнения наказания. Действие распоряжения о возвращении исполнения смертной казни было приостановлено постановлением Верховного Суда до неустановленной даты. Продолжались «вялые» консультации среди юристов специально созданной комиссии. Министерство юстиции в свою очередь приостановило реализацию проекта по созданию из заключённых, осуждённых за преступления небольшой и средней тяжести, специальных трудовых отрядов / бригад по работе на объектах с особыми условиями труда. Последнее должно было существенно ускорить реализацию важнейших инфраструктурных объектов на востоке страны и дать возможность осуждённым искупить свою вину перед обществом реальным трудом. Оступился — искупай вину трудом, а не просто валяйся в камере днями напролет. Более того было отложено исполнение приговоров по знаковым уголовным приговорам бывшим высшим чиновникам Украинской, Узбекской и Таджикской ССР. Даже прогремевшее на всю страну дело Кравчука с многомиллионными хищениями и вопиющими злоупотреблениями властью было «поставлено на паузу».

Но сейчас Варенников уже думал не об этих реформах, которыми пытался вдохнуть в Союз новые силы, новую жизнь. Его мысли были о страшной трагической судьбе страны, которая с завидной регулярностью проходит через катастрофические события в своей истории — революции, мятежи, перевороты, нашествия. Эти циклические катаклизмы взрастили в народе удивительное терпение и невероятную жажду справедливости. Пусть будет плохо, тяжело, но всем понемногу. Будет хорошо, сытно, но для всех без исключения. И это же невероятным образом превращало практически любого, кто оказывался на самом верху в самодура, жадного до власти, земель, богатств. Будило самые низменные, мерзкие чувства, от которых с тыла кровь в жилах. Естественно, были исключения в виде вождей, правителей-подвижников, но лишь в виде исключений.

— … Черт, когда же вы все нажретесь? Проклятые царьки, султаны, когда же вы всем этим подавитесь домами в три этажа, квартирами, машинами с персональными водителями, норковыми шубами? Куда вам все это? С собой заберете?

Получалось, что существующая власть, элита, особенно её самая верхушка в союзных и местных органах власти, сопротивлялась всем попыткам модернизировать страну, вытащить её из затяжного социально-экономического кризиса. Где-то это сопротивление было осознанным и доходило до откровенного саботажа решений ГКЧП, как в Украинской, Грузинской, Армянской и Азербайджанской ССР. Где-то это было неосознанно, когда чиновники просто не хотели перестраиваться, не хотели совершать сверхусилий. Их и так все устраивало, у них и так было все и даже больше, чем нужно для комфортной жизни. Внутренние механизмы Союза, позволявшие решать задачи циклопического масштаба, оказались «подернуты ржавчиной», и не желали «проворачиваться». Кончилась та социальная жизненная «смазка», которая десятилетия назад заставляла течь сибирские реки вспять, на Крайнем Севере возводить поселки, строить гигантские заводы-города.

— … Я ещё думаю о каких-то выборах, президентских сроках, — горько усмехнулся Варенников, вдруг осознав как далеко были его заботы от насущной реальности. — Как Горбачёв, точь в точь… Он то же носился с этой чертовой идеей о президентской должности, то де верил, что это все перезапустит, всех примерит.

Было ясно, что с такой помпой и такой надеждой готовящиеся выборы президента СССР ничего бы радикально не изменили. Они просто взвинтили бы темп всеобщей «говорильни», подменив ею настоящую реальную работу. Все экстренные меры просто «утонули» бы в бесконечных согласованиях, соглашениях. Все бы вновь покатилось по «накатанной».

— … Где же те люди, которые по колено в ледяной воде строили метро, БАМ, которые грудью бросались на амбразуру дзота, которые вели в атаку штурмовые роты? Умерли, а остальные — опаскудились… Да, так…

Варенников ясно понял, что именно это и было его главной ошибкой. Не нехватка управленческого опыта, не отсутствие команды единомышленников, не недостаток нужных инструментов, нет тысячу раз нет! Главная проблема была в следующем: он верил, что верхушка хочет сохранить Союз, понимает его важность. Оказалось, его противниками были не конкретные два — три человека, а целый высший чиновничье-партийный слой — сложившаяся неприкасаемая номенклатура.

— … И что теперь?

Он вдруг почувствовал себя тем самым библейским Сизифом, который на протяжении вечности вкалывал огромный камень на вершину высокой горы. Физически опускались руки от этого жуткого ощущения.

Замер, словно окаменев. Посинели губы. С хрустом сжал кулаки.

— Что теперь… Ничего… Как и всегда, один против всех…

Вдруг Варенников прищурился, нехорошо усмехнулся.

— Хм, а ты размяк старик. Раньше бы в момент решил вопрос.

Рукой сделал хитрое движение, словно нож вытаскивал.

— Вон твой Одинцов… твой… мой… пол Америки раком поставил, а ты пять шесть десятков разжиревших уродов в стойло поставить не можешь… Да уж… А ведь Одинцов-то — этот ведь я, этот я! Черт побери, это же я Одинцов!

До него неожиданно дошло, что никакой он не Варенников, а Одинцов. Он — настоящий матерый диверсант, который мог сутками в болоте поджидать свою цель, мог незаметно проникать в сверх укреплённый бункер, и ликвидировать врага. Он резал как курей хвалебных зелёных беретов и спецов дельты. В банановых республиках «убирал» президентов.

— Забыл, получается, хотя такое не забывается, — криво усмехнулся он. — Придется вспомнить. Хватит. Попробовал уже, и вон что получилось. Теперь по моему будем делать… Хватит в игры играть… в генералов, которых никто не слушает, в президентов, которые ничего не решают. Хватит, иначе мы проиграем все и всё.

Резко встал с места, и вышел из кабинета. Щёлкнул замок. На столе осталась лежать раскрытая папка с докладом. На одной из страниц прямо на самом верху четко читалась надпись «президент», несколько раз перечеркнутая двумя жирными чертами. Рядом была написана фамилия человека, который даже после своей смерти заставлял одних его возносить до небес, а других истово ненавидеть. «Сталин».

Варенников не стал «рвать и метать» — поднимать по тревоге десантные полки, бросать на улицы города танковые батальоны. Его оружием стала выдержка и абсолютное спокойствие, с которым он ждал нужного момента. Новый путч или переворот, как там его не назови, сейчас не был нужен от слова «совсем». Все нужно было сделать в формально совершенно законных рамках, чтобы в очередной раз не ломать уже сложившуюся систему власти.

И поэтому его план был невероятно изощренным, и даже иезуитским. Для себя Валентин Иванович в нем выделил два этапа. На первом этапе планировалось изоляция его основных противников, чтобы сломить сопротивление, запугать оставшихся недовольных. На втором этапе нужно было путем президентских выборов закрепить свой правой статус, чтобы все на Западе «закрыли свои рты».

— … А день «Х» даже придумывать не нужно, — усмехнулся генерал, заканчивая подписание соответствующих распоряжений. — Послезавтра 7 ноября, и в честь очередной годовщины Великой Октябрьской революции по Красной площади пройдут в парадные расчеты…

План выходил не просто красивым, а изящным. На органы внутренних дел и КГБ Варенников фактически не мог опереться, так как их руководство было его оппонентами и могло отдать приказ на применение оружия. Его главным инструментом была армия. И сейчас ему не нужно было поднимать по тревоге воинские гарнизоны, не нужно было объявлять тревогу в войсках. 7 ноября все уже будет отмобилизовано. Солдаты и офицеры уже будут нести службу в особом режиме. В крупных городах, а особенно в Москве, военные патрули будут традиционно помогать милиции в несение службы.

— … Можно, не вызывая никакого беспокойства, направить в Москву и любой другой город столько солдат, сколько нужно… Идеальное основание. Никому из них даже в голову не придет, что подготовка к празднованию 7 ноября и есть подготовка к новому путчу… Прямо в там их всех и возьмем. Всех под одну гребенку причешем… и Пуго, и Павлова, и остальных…

Естественно, к этому времени у него будут все необходимые бумажки. В самый последний момент перед часом «Х» Председатель Верховного суда СССР подпишет распоряжение о взятии под арест… и далее по списку. Основание «железобетонное» — саботаж в условиях чрезвычайного положения решений Советского руководства в дестабилизации внутренней ситуации в стране, и ухудшения внешнеполитического положения Советского Союза.

— … А вот и доказательства, — генерал положил руку на бумажную папку с результатами аудита. — Тут ко всем есть вопросы.

И обмана здесь было ни «на грамм». Результаты аудита, действительно, доказывали виновность, пусть и косвенную, с натяжкой, большей части ГКЧП в провале реализации чрезвычайных мер в последние пол года. Министерство внутренних дел во главе с Пуго саботировали выполнение большей части мероприятий по укреплению правопорядка и социалистической законности. Распоряжения ГКЧП по ужесточению наказания за особо тяжкие преступления были поставлены на паузу, не велась или затягивалась разработка внутренних положений по ужесточению требованию к несению службы сотрудниками внутренних дел. Премьер-министр Павлов полностью устранился от сопровождения проекта по ускоренному развитию автомобилестроения в СССР, в результате чего застопорилось строительство новых автозаводов. Генерал Соколов, исполняющий обязанности председателя КГБ взамен тяжелобольного Крючкова, допустил провалы в работе по противодействию американской разведки на территории СССР. Не меньше «висело» и на остальных.

— … Все ответят.

Именно высоким положением противников и объяснялась иезуитская необычность плана. Пуго, как министр МВД, фактически возглавлял стотысячную армию сотрудников милиции. Генерал Соколов отдавал приказы гигантской армии чекистов. Янаев и Павлов в той или степени контролировали чиновничий аппарат. И все они вели против Варенникова последовательную подрывную работу практически по всем фронтам. Поэтому переиграть их на их же поле было просто невозможно. А зачем играть с чемпионом мира по шахматам в шахматы, если можно побороться с ним на руках или посоревноваться в отжиманиях?

7 ноября 1991 года. Морозное утро.

Заснеженная Красная площадь утопала в кумаче на плакатах, транспарантах, воздушных шариках, знаменах, флажках и виньетках. Хлопали на ветру громадные плакаты с изображением Ленина и гигантскими цифрами — 1917 — 1991. Площадь заполнена десятками тысяч людей — жителями и гостями столицы, коллективами предприятий и учреждений, представителями органов власти и др.

Все застыли в ожидании. От мороза чуть притоптывали на месте. До начала парада оставалось около получаса, но уже сейчас слышался грозный рокот военной техники, раздавшийся из-за домов. Четкие ровные коробки с парадными расчетами застыли в ожидании, напоминая каменных стражей древних китайских императоров.

Первые лица страны готовились подняться на мавзолей. ГКЧП в полном составе. Генерал Варенникова шел в одиночестве. Пальто с поднятым воротником расстегнуто, полы развиваются. Щеки горят от ледяного ветра. Голова вскинута вверх, взгляд устремлен куда-то вдаль. Один.

За ним в некотором отдалении шли остальные.

— … Вы только посмотрите на него, посмотрите, — голос министра внутренних дел Пуго аж сочился от яда, когда он смотрел в сторону генерала Варенникова. — Сталина из себя корчит. Значит, и закончит как этот проклятый грузин.

— Тише, Борис Карлович, тише, — зашипел на него побледневший Янаев, вышагивавший рядом. Он так кутался в пальто, что наружу выглядывали лишь его белый нос и точно такого же цвета подбородок. — Что вы так громко говорите⁈ Он же может услышать.

Пуго презрительно хмыкнул. Он явно уже «списал» своего врага, и совсем ничего не боялся.

— И что? Пусть слышит!

В этот момент его дернули за рукав пальто, и тут же дернули вновь. Пуго развернулся к Павлову, что шел за ним, и раздраженно спросил:

— Валентин Сергеевич, хватит меня дергать за рукав! Я говорю совершенно нормальным тоном. И если нужно, то повторю это еще раз! Этот солдафон строит из себя нового вож… Что вы дергаете? Кто там еще?

Наконец, до Пуго дошло, что Павлов показывает на приближавшихся к ним военных — двух лейтенантов и одного полковника. Никого из их он не знал, что было особенно странным. Ведь, мавзолей, а особенно трибуны, — это святая святых, место, где даже близко никаких посторонних людей не могло было быть.

— Товарищ, что вы тут делаете? — строго спросил Пуго, встав у военных на пути. — Как вы здесь оказались? Кто вас пропустил? Охрана⁈ Где охрана⁈

Его всегда сопровождала своя охрана. Лично преданные ему, здоровенные лбы прошли специальную подготовку в системе КГБ. Мастера рукопашного боя, отличные стрелки. Через таких точно не пройдешь, а эти прошли.

— Охрана, черт вас побери⁈ — еще громче крикнул Пуго, заставив обернуться Янаева. Теперь они стояли втроем и с недоумением смотрели на приближавшихся военных.

Неизвестный полковник остановился, невозмутимо обвел взглядом троицу, и спокойно произнес:

— Прошу вас проследовать за мной. Сохраняйте спокойствие и не задавайте вопросов. Через несколько минут вы получите исчерпывающие ответы на все ваши вопросы.

Все трое застыли в состоянии, близком шоковому. Их, фактических руководителей государства, принуждают что-то сделать. Этого же просто не может быть, в принципе, что Пуго сразу же и озвучил.

— Полковник, ты что, белены объелся? Я министр внутренних дел СССР, член Государственной комиссии по чрезвычайному положению! — его голос дрожал от едва сдерживаемого возмущения. — Я просто щелкну пальцами, и тебя не будет! Вообще не будет, ты понимаешь это? Я тебе и всю твою семью сгною, как…

— Граждане, прошу вас проследовать за мной, и не задавать никаких вопросов, — еще раз повторил полковник, и даже бровью не повел при этом, словно ему и не угрожала такая персона. — Вам все объяснят в нужное время.

Лицо у Пуго вмиг побагровело. Шумно набрав воздух в грудь, он уже приготовился выдать что-то ругательное, как вперед вышел Янаев.

— Товарищи, возможно, происходит какое-то недоразумение, — как всегда осторожно начал он. Развел руками, словно, и правда, произошла какая-та глупость. — Мы сейчас должны поднять на трибуну мавзолея, чтобы поприветствовать людей и парадные расчеты, а вы препятствуете этому. Мы должны немедленно проследовать на свои места. До начала парада остается несколько минут. Если нас не будет, кто же тогда поприветствует…

Он говорил с волнением, но мягко, сдержанно. Чувствовалось, что все еще верил, что вот-вот все разрешится.

— Да, замолчите вы! — с раздражением шикнул на Янаева Павлов, все это время молчавший. — Вы что ничего не поняли⁈ Парад и без нас примут. Вон он.

Сказал, и махнул в сторону трибуны, где стоял всего лишь один человек, силуэт которого был им очень хорошо знаком.

— Что? Да, я вас в…

Раздался было возмущенный рев, но тут же сменившийся сиплым кашлем. Попытавшийся броситься на полковника, Павлов медленно оседал на камень.

— В случае неповиновения, я имею право применить оружие на поражение…

Глава 27 Почти манифест * * *

The New York Times

'… Впервые с момента образования Советского государства, то есть за более чем 70 лет, торжественное шествие парадных колонн по Красной площади с трибуны мавзолея приветствовал лишь один человек. До этого дня празднование главного коммунистического праздника — день Октябрьского переворота — традиционно посещало все высшее руководство СССР. За всю историю страны исключений не было. Даже диктатор Сталин такого себе не позволял, и его всегда сопровождали остальные члены Политбюро.

В связи с этим, мы задаемся вопросом: свидетелями чего мы с вами являемся? С чем связано столь неординарное событие?

Наша редакция связалась с советским посольством, но никакого внятного комментария мы так и не получили'

The

Washington

Post

'… Чтобы ответить на возникшие вопросы по поводу произошедшего сегодня в советской столице, мы взяли интервью у профессора Дж. Коэна из Гарвардского университета. Профессор Коэн имеет степень доктора истории и является признанным экспертом по СССР. Автор более двухсот научных трудов, советник Государственного департамента США.

—

Доктор Коэн, как бы вы могли прокомментировать для наших читателей то событие, свидетелями которого мы стали 7 ноября на Красной площади?

— Оценивая произошедшее, как несомненно, экстраординарное событие, мы должны иметь ввиду, что в общественно-политической системе Советского Союза огромное значение имеет символизм. Именно символизм служить инструментом легитимации власти и мощным средством трансляции идеологических установок. Визуальные образы, ритуалы и повседневные практики для советского человека являются самым настоящим языком понимания политической действительности…

—

Доктор Коэн, не могли бы вы пояснить то, что имеете ввиду?

— Да, да, конечно. Мавзолей в Москве, а в нашем случае его трибуна, имеет для советской элиты сакральное значение. Проще говоря, это символ преемственности власти, ее непосредственная связь с основателем СССР, Лениным. Все руководители СССР в обязательном порядке присутствовали на трибуне мавзолея в момент торжественных мероприятий на Красной площади. И с точки зрения символизма имеет невероятно большое значение, в каком порядке стоят советские руководители и их приближенные. Ближайшей аналогией выступает тщательно прописанный порядок размещения дворян подле своего короля. Как вы понимаете, близость расположения к сюзерену прямо говорит о королевской милости к этому человеку. Соответственно, далеко от короля располагаются те, кто чем-то его прогневали.

—

Доктор Коэн, но на трибуне мавзолея был лишь один человек, и никому не было рядом. О чем тогда это говорит, по вашему мнению?

— Не думаю, что я ошибаюсь, но это свидетельствует о максимально возможном дистанцировании генерала Варенникова от остальных политических сил в стране, и, как следствии, всеобъемлющей концентрации в своих руках всей полноты власти — власти диктаторского характера…'.

Vesti

in

Serbia

'…Наш специальный корреспондент Лазар Милкович присутствовал на параде на Красной площади в Москве в честь семьдесят третьей годовщины Великой Октябрьской революции, и готов поделиться своими впечатлениями. Лазар, что ты можешь рассказать нашим читателям об этом мероприятии? Произошли ли какие-то изменения по сравнению с прошлогодним празднованием седьмого ноября?

[Лазар Милкович]: уже прошло больше суток с момента завершения празднования, но меня до сих пор переполняют противоречивые чувства. Именно об этом я и хотел бы рассказать, а не о самом параде. Думаю, это сейчас самое важное для наших читателей, а не перечисление танков, самолетов и солдат. Я уже больше двадцати лет подряд встречаю седьмое ноября на Красной площади в Москве, но никогда еще не ощущал такой атмосферы. Признаюсь, в предыдущие годы меня не раз посещало ощущение обыденности, привычки во время праздника. Для многих день Великой Октябрьской революции потерял то значение, которое когда-то имел, и стал просто еще одним праздничным днем в календаре. Но вчерашняя атмосфера была совершенно иной, была полна веры, надежды в будущее, в новые изменения. Я видел этот особый блеск в глазах людей, когда они испытывают восторженные чувства, слышал их разговоры о новых временах, чувствовал их радость.

[Редакция]:

Лазар, вы ведь говорили с людьми? С чем именно связаны их надежды? Неужели с новой военной техникой, впервые показанной на параде?

[Лазар Милкович]: С моей стороны не будет преувеличение сказать, что вся невероятная атмосфера, которая вчера витала в воздухе, была связано лишь с одним человеком — генералом Варенниковым, возглавляющим высший чрезвычайный орган управления в Советском Союзе. Находясь среди обычных людей, я слышал много разных мнений о нем — о его честности, жесткости, решительности, иногда даже упрямости. Однако все они сводились к одному — генерал Варенников пришел, чтобы навести порядок и больше не допустит бардака в стране. Люди говорили о том, что он делает дело, а не болтает, что точно не будет воровать, как другие. Говоря о нем, очень часто упоминается еще одно имя…

[Редакция]:

Кого вы имеете ввиду? Петра Великого, главного реформатора России?

[Лазар Милкович]: Нет, я говорю о Сталине…'.

Москва, Останкино

Главная студия застыла в ожидании. ПредседательВсесоюзной государственной телерадиовещательной компании Яковлев стоял рядом с оператором бледный, как смерть. От сильного волнения то одергивал пиджак, то поправлял галстук, то зачем-то доставал носовой платок. Выглядывавший из-за его плеча, заместитель выглядел не лучше: глаза широко раскрыты, губы плотно сжаты, едва дышал. Того и гляди в обморок свалится. Недавние события в августе так и не стали для них прививкой.

— Мы в эфире! — в полной тишине команда режиссера прозвучала словно выстрел, заставив всех затаить дыхание и замереть. Даже двое десантников, что стояли у выхода из студии, выпрямились еще сильнее.

Диктор Ковеленов, сидевший за столом, тут же строго посмотрел в камеру, и произнес торжественно-холодным голосом:

— Уважаемые товарищи, мы прерываем телевизионное вещание для важного правительственного сообщения. Сейчас перед вами выступит руководитель Оперативного штаба Государственного комитета по чрезвычайному положению генерал Варенников.

Оператор повернул камеру вправо, наводя фокус на гостя. На экранах телевизоров миллионов советских граждан появилось решительное лицо генерала Варенникова.

— Товарищи… — начал генерал, и вдруг замолчал.

Протянулась пауза, которую впоследствии назовут гениальной, но сейчас она вызвала в студии самую настоящую панику. Неужели ОН забыл текст, лист с которым лежал прямо перед ним.

Прошла секунда, вторая, третья…

Нет, Валентин Иванович не забыл текст, не растерялся, не испугался. Он вдруг понял, что лежавшее перед ним обращение полнейшая глупость. Сухой текст, наполненный формальными канцеляризмами, был самым обыкновенным пустословием, когда за «заумными» словами прячут истинный смысл сказанного: «…в ходе оперативно розыскных мероприятий стало известно о преступных действиях высокопоставленных руководителей государственных органов. Действуя в составе организованной группы, они намеревались дестабилизировать социально-экономическую и политическую ситуацию в стране… ».

Пошла четвертая, пятая, шестая секунды… Понимание полнейшей неправильности заготовленных слов становилось все сильнее и сильнее.

Совсем не это должно было прозвучать. Советские граждане, застывшие у телевизоров, хотели и должны услышать совсем иное — что-то более близкое им, эмоционально понятное, идущее от души.

Варенников до хруста сжал кулаки, и… начал:

— Товарищи, произошло предательство. Люди, занимавшие самые высокие посты, предали наше доверие, физически растоптали нашу веру в честность и порядочность власти. Желая личного обогащения и власти, они «развязали» настоящую войну внутри правительства, и всячески саботировали проведение важных для страны реформ. В настоящий момент эти лица взяты под стражу, им выдвинуты обвинения, и продолжается следствие. Я обещаю вам, что все виновные будут найдены и жестоко наказаны. Заслуженное наказание понесут и их пособники, которые помогали осуществлять подрывную деятельность. Ни родство, ни высота занимаемых кресел, ни количество денег не помогут избежать наказания…

В окаменевшей студии кто-то еле слышно выдохнул:

— Новый тридцать седьмой год.

И словно услышав это, генерал Варенников стал говорить о том, о чем многие подумали, но так и не решались сказать вслух:

— Следствие будет проходить в режиме максимальной открытости и гласности. Все обвиняемые смогут воспользоваться конституционным правом на защиту. СМИ получать возможность освещать каждый шаг следствия и всего судебного процесса. Будет показан каждый украденный рубль, рассказано о каждом преступном действии.

Генерал на мгновение замолчал, словно давая телезрителям осознать все, что только что было сказано. И когда напряжение в студии достигло максимума, вновь продолжил:

— Это не сведение личных счетов, не борьба за власть, не глубокие обиды! Нет! Это очищение власти от паразитов, перерожденцев, которые видят в своей должности источник для личного обогащения! Сегодня мы ударили по самой верхушке! Уже заведены уголовные дела на исполняющего обязанности президента СССР Янаева, на министра внутренних дел СССР Пуго, на премьер-министра Правительства СССР Павлова, на исполняющего обязанности председателя КГБ генерала Соколова. Завтра ударим по остальным. В самое ближайшее время буду приняты законы, которые серьезно ужесточат наказания за коррупционные преступления, за злоупотребления должностными полномочиями. Мы сделаем коррупционеров, да и любых преступников изгоями, от которых будут шарахаться люди…

В студии раздался приглушенный вскрик, и сразу же глухой удар. Кому-то стало дурно.

— Это настоящая война, товарищи, — Варенников подался вперед, заполнив собой весь экран телевизора. — И это война не просто с хулиганами из подворотни, ворьем, «нечистыми на руку» чиновниками, хапугами во власти, взяточниками из ГАИ и вымогателями в жилконторах, а война с гнилью внутри нас. Ведь, каждый из нас ежедневно делает свой маленький или большой выбор, как ему поступить, что выбрать — правильное или неправильное, хорошее или плохое, сделать «по совести» или нет. Поэтому я хочу спросить каждого из вас — а что ты лично сделал, чтобы победить в этой войне? Ты остановил друга, когда он сливал бензин из заводского грузовика? Ты не стал нести домой мешок с зерном с колхозного тока? Ты отказался от взятки? Что сделал ты? Остался в стороне… или стал бороться? Я для себя уже давно ответил на этом вопрос, теперь ваша очередь.

Он встретился взглядом с режиссером и седлал едва заметный кивок — сигнал, что его речь завершена. Оператор тут же перевел фокус камеры на взволнованного диктора, который подрагивающим голосом произнес:

— Уважаемые товарищи, вы только что прослушали обращение руководителя Оперативного штаба Государственного комитета по чрезвычайному положению товарища Варенникова.

Чуда не случилось: небо не упало на землю, черное не стало белым. У отделений милиции не стали выстраиваться очереди из раскаивающихся преступников. Люди не перестали нести врачам, преподавателям вузов, чиновникам органов власти сумки, конверты и свертки с дефицитными продуктами, ценными подарками и просто деньгами. То, что выстраивалось веками, не могло поменяться по щелчку пальцев или по итогам одной единственной проникновенной речи на телеэкране.

Но… все же что-то начало меняться. Пока еще эти изменения были едва уловимыми, почти незаметными среди всего остального. Они казались маленькими яркими звездочками на темном небосклоне. Про них не писали в газетах, не говорили на радио и не показывали по телевидению. Эти случаи просто стали случаться чаще, чем обычно.

В роддоме молодой папа нес медсестре традиционный пакет с тем, с чем и полагалось в таких случаях. Уже не одно десятилетие было так заведено: молодая мама выписывается, а молодой папа уже стоит в приемном покое с увесистой сумкой. Все в сборе — палка дефицитной сырокопченой краковской колбасы, несколько пачек грузинского чая, пара жестяных банок сгущенки и обязательная коробка шоколадных конфет фабрики «Красный Октябрь». Стоит папаша, протягивает сумку молоденькой медсестре, совсем еще девчонке после мединститута, а она не берет.

— Уберите! Я сказала, уберите! Не нужно ничего этого! Лучше домой отнести, вместе за столом посидите, — девушка упрямо мотает головой, отчего две косички выбиваются из под белого платка и задорно подпрыгивают. — Немедленно уберите! Все равно не возьму!

— Ну как же так? — растерялся молодой папа, не зная, что делать со злополучным пакетом. Ему ведь строго на строго наказали, «поблагодарить» медсестру Анечку с косичками, что «смотрела» за его супругой. — Мне сказали… Принято же так. Возьмите.

— Я же сказала, что не возьму! — она даже отодвинулась. Насупилась, брови взлетели вверх, а лицо пошло красными пятнами, словно ее сильно обидели. — Вы сказали спасибо, и хватит, достаточно. Не обижайте меня этим.

Пашка Симонов, как и обычно, собрался вынести через проходную клей. Нет первый год уже этим занимался, наловчился все так делать, что его ещё ни разу не ловили. За раз до пяти литров выносил, а потом через родную тетку продавал. А что? Товар «на ура» расходился по родителям учеников, и учителям. Но в этот раз привычная схема дала сбой.

— … Симонов, погодь! — окликнули его при выходе из раздевалки, когда он уже все на себе спрятал. Обернулся, а это наладчики с его цеха. Мужики, что уже по десятку лет здесь отработали. — Разговор есть.

— Чего надо? Спешу я, давай завтра поговорим, — отмахнулся было, и хотел пройти, но перед ним встал Колька Фирстов. Орясина, каких ещё поискать. — Ты чего?

Колька сложил руки на груди и насмешливо фыркнул прямо ему в лицо:

— Опять клея натырил? Ряха не треснет?

— Не треснет! — сразу же ощерился Симонов, отступая на шаг. — А какое твое дело? Тебе не нужно, не таскай! А мне нужно, мне семью кормить. Святой нашелся…

У Фирстова аж лицо перекосило от таких слов. Он резко шагнул вперёд, схватил за грудки Пашку и с силой тряхнул.

— Ты чего? — сдавлено пробормотал Пашка. — Отпусти, отпусти, я сказал.

Дернулся один раз, дернулся другой, но никакого толку не было. Хватка у Фирстова была такая, что не вырвешься.

— Слушай внимательно, повторять больше не будем, — к Пашке наклонился второй наладчик, молчавший до этого. — Ещё раз попробуешь вынести или ещё что-то, я тебе этот клей на голову вылью. Весь, вылью, чтобы до самых трусов дошёл. Ты, Пашка, меня знаешь, я в пустую болтать не буду. Понял?

Из пашкиной штанины потекла густая белесая жидкость. Целая лужа у ботинка появилась. Похоже, одна из крышек на бутылке с конём слетела, не выдержала тряски.

— Понял, понял, — прохрипел тот, пытаясь выбраться из захвата. — Отпусти… Видишь, течёт все.

Нижнее трехречье, где сливаются реки Ахтуба и Мангута. Густые леса, тихие заводи, где с утра и до вечера хороший клев. Самое знатное место для хорошего отдыха — спокойной рыбалки с баней, с костром и духовитой ухой. Кирилов, начальник городского ГАИ, и Турин, председатель горисполкома, давно облюбовали это место для своего отдыха. А что? Весь город на них держался, самая главная власть, которой без отдыха никак нельзя.

— … Хоррошо, душевно отдыхаем, — протянул Турин, лежа на спальнике у костра и почесывая внушительный живот. — Я там одну заводь присмотрел, сегодня прикормим, а завтра такой клев будет…

На треноге висел закопченный котелок, в воздухе плыл непередаваемый аромат готовящейся ухи. Настоящая уха, а не та рыбная похлебка, что некоторые по недомыслию называют ухой. Тройная варка, чтобы бульон приобрел особую духовитость. Без крупы, без лишних специй.

— Палыч, ты чего такой хмурной? Проверка что ли из Москвы? — Турин посмотрел на присмиревшего товарища, смотревшего куда-то вдаль с каменным лицом. — Чего случилось?

— Ничего не случилось, — буркнул тот в ответ, даже не повернувшись. — О жизни думаю… Дожил до седых волос, а все как-то не так, не по-человечески.

Турин тихо кашлянул, и потянулся за бутылкой водки, что лежала в сумке. Ясно же, что пошли разговоры «за жизнь», а, значит, без этого самого никак не обойтись. Самое верное средство, чтобы у мужика с души тяжесть снять.

— На, Палыч, дерни. Чисто символически, чтобы дышалось легче.

Выпили. Задумчиво пожевали по кусочку хлеба с копченым салом.

— Палыч, ты толком объясни, а то, как сыч, сидишь. Все же у тебя нормально, хорошо. При должности, серьезные вопросы решаешь — целая автоинспекция под рукой. Дом — полная чаша. Сын в университете, в Москве. Здоровьем не обижен. Молодым еще фору дашь. Чего с тобой?

— Хм… Да не так все. Не так, понимаешь? Смотрю вокруг, а не так я хотел… Работа, говоришь, серьезные вопросы… Болот тут, настоящее болото, Витя. Рвачество одно кругом, парадные отчеты с палками, да пляски перед начальством. Как подумаю обо всем этом, сразу дышать тяжело.

Забулькала водка, разлитая по стаканам. Турин еще отрезал сала с хлебом для закуски.

— И что? У меня все также, — вздохнул он. — Если бы ты знал, что мы в отчетах пишем, глаза бы на лоб полезли. Таким цифры рисуем, что мама не горюй… Есть у нас такие мастера, что очень лихо дебет с кредитом сводят. На, выпей, Палыч, и закуси. Сейчас еще под ушицу хлопнем, и совсем хорошо станет.

Снова выпили, закусили. Лица раскраснелись, разговор стал живее, жестче.

— … Все, хватит, Витя! Хватит с меня всего этого! — в какой-то момент Кирилов хлопнул по земле кулаком. Полный стакан, что стоял рядом, подпрыгнул и свалился, разлив все содержимое. — Вернусь, все отдел раком поставлю, чтобы как надо службу несли.

— Прямо всех? — пьяно удивился товарищ. — И этого…как там его? Сынок первого секретаря обкома у тебя работает… Салюкаев, во!

— Всех! И Салюкаева-младшего! — решительно рубанул рукой Кирилов. — В первый же день все дела на проверку! Знаю, что там с правами химичит… Все дерьмо вытрясу, все наружу!

— Его отец же тебя в порошок сотрет.

— Пусть попробует. В Москву поеду, лично к генералу Варенникову позвоню, чтобы разобрался.

Глава 28 Преемник * * *

14 ноября 1991 г., канун президентских выборов

В ту ночь Валентин Иванович особенно засиделся на кухне, хотя следовало, как следует выспаться. Следующий день обещал быть долгим, тяжелым — сначала сами выборы, потом целая ночь на подсчеты голосов. Все это требовало «свежей» головы и ясного сознания, но сон никак не шел. События последних дней не оставляли его, заставляя снова и снова прокручивать в голове образы людей, разговоры, эмоции.

— … А ведь, черти, грамотно все рассчитали… Если бы я и дальше «свое» мусолил, они бы живо все провернули, как им нужно.

В эти последние дни перед выборами полностью прояснилась картина заговора. Вся четверка — Янаев, Павлов, Пуго и Соколов — начали активно давать показания. Причем делали это с такой энергией, что количество томов уголовного дела росло в геометрической прогрессии.

Заговорщики основательно подготовились к президентской компании. В противовес кандидатуре Варенникова были подобраны люди, которых в Союзе знали и уважали. Каким-то чудом им удалось уговорить очень осторожного Нурсултана Назарбаева выставить свою кандидатуру, как главного хранителя коммунистических традиций. Президента Казахской ССР хорошо знали другие руководители советских республик, и ценили за основательность, осторожность. По всей видимости, его кандидатура устраивала бюрократическую элиту, и в ней не видели никакой угрозы. Назарбаев должен был в глазах избирателей олицетворять надежность, уверенность и «сытость» брежневской эпохи.

Для тех, кто хотел перемен, пригласили мэра Санкт-Петербурга Анатолия Собчака, из которого газеты усиленно «лепили» настоящего либерала, реформатора и поборника демократических свобод. Будучи ярким оратором, он хорошо примелькался на телевидении, митингах, собрания, и был хорошо известен среди народа. Интеллигенция Москвы и Санкт-Петербурга его, вообще, боготворила за то, что он исправил, как любили говорить в этих кругах, вопиющую историческую несправедливость — переименовал Ленинград в Санкт-Петербург.

Третий кандидат — член Совета Безопасности Вадим Бакатин — должен был «обыграть» генерала Варенникова на его же поле, то есть среди тех, кто ностальгировал по «крепкой руке». Он несколько лет возглавлял министерство внутренних дел СССР и запомнился, как жесткий человек. Заговорщики надеялись, что его фигура понравится и военным.

— … Основательно подошли, ничего не скажешь, — качал головой Варенников, вспоминая всплывшие подробности. — И компромат готовились «слить».

Буквально в эти самые дни, то есть за несколько дней до выборов, готовился масштабный слив компромата на Варенникова. С печатными изданиями некоторых советских республик уже были твердые договоренности, что они по сигналу опубликуют нужные материалы. Учитывая выход на Западе откровенно заказных статей с негативом о Варенникове, можно было предполагать полноценное сотрудничество с разведками стран НАТО. Это, правда, еще не было доказано, но некоторые намеки на это явно ощущались.

Только все это в одно мгновение «посыпалось», едва только стало известно о том, что против Янаева, Пуго, Павлова и Соколова были выдвинуты уголовные обвинения. Все трое кандидатов в тот же день, словно сговорившись, побежали в Центральную избирательную комиссию писать заявление о снятии своей кандидатуры. Как потом сотрудники комиссии рассказывали газетным репортерам, они были сами на себя не похожи: бледные, растерянные с бегающими глазами. Назарбаев, выйдя из ЦИКа, сразу же позвонил Варенникову и все честно обо всем рассказал. Собчак вдруг ушел на больничный, всем рассказывая о внезапном обострении какой-то страшной болезни. Мол, мне очень плохо. Бакатин, вообще, куда-то исчез.

— … Чуть не проспал, — корил он себя. — Раньше надо было всех гнид давить, а то решил поиграть в понимающего доброго дядю, и чуть страну снова не просрал… Всегда у нас так — других жалеем, по головке гладим, сюсюкаемся, а свои потом рядами и колонами в могилу ложатся.

Тихо застонав, скрипнул зубами. Вспомнилось из своего прошлого (или будущего, которое еще не наступило), как его родина вела себя с союзниками и противниками. В ущерб себе соблюдала все договоренности, «держала свое слово», верила чужому слову, а ей в лицо плевали, щипали, кололи, обманывали. В девятнадцатом веке спасала болгар, сербов, армян от полного уничтожения, а они платили черной неблагодарностью. В двадцатом веке спасла Европу от коричневой чумы, заплатив чудовищную цену в миллионы человеческих жизней своих граждан. В двадцать первом веке страна оплачивала сытую жизнь западных стран, вывозя на Запад деньги, ресурсы, людей.

— … И кому нужно это сраное рыцарство, эта чертова договороспособность, это проклятое благородство? Кому? Нашим солдатам, которые платят за красивые слова своими жизнями? Нашим матерям, которые на старости лет остаются одни и до конца своих дней ходят на могилы сыновей? Нашим сельчанам в опустевших деревнях и селах?

Накатило на него. Тяжелые воспоминания полезли так, что и не остановишь. В конце девяностых годов и всей первой четверти двадцать первого века хватало непонятного «благородства», когда Россия жертвовала жизнями своих солдат, благосостоянием своих граждан в угоду каким-то там договоренностями, пустым бумажкам и «сладким» уверениям. Все было, что не иначе как национальным предательством и не назовешь. Распродавали, разворовывали природные богатства так, словно своим людям ничего не нужно было. Чужим за бесценок отдавали газ, нефть, уголь, а со своих драли три шкуры, и называли этого рыночной экономикой. Каким еще матерным словом было описать ситуацию, когда на продажу за рубеж гнали топливо, а внутри страны его не хватало? Как такое, вообще, можно было объяснить? К черту такой рынок? Союзникам платили за верность, словно шлюхам, а те и вели себя соответственно. О своих интересах и правах говорили чуть ли не шепотом, оглядываясь по сторонам, чтобы нас не обвинили в имперстве. Что это за вечное угодничество, вечные уступки, вечное благородство? К черту вечные широкие жесты за счет своих людей!

И правда, накипело. Стул под ним жалобно заскрипел. Не было сил сидеть ровно, спокойно. Внутри все кипело, требовало выхода. Варенников встал, и стал прохаживаться по кухне. Не бегал, но больно уж это напоминало метания дикого зверя в клетке.

— … Зато благородные, честные…Помогаем всему миру, зерно возим бесплатно, лекарства раздаем… Широкая русская душа, Достоевский, Толстой… И кому это нужно, если скоро людей не останется? К черту эту договороспособность, и к черту благородство… Мир — это дикие джунгли, и я вспашу их или… сожгу к чертовой матери.

Этот вечером не стал для него переломом. Обо всем этом генерал так или иначе уже думал. Но сегодня он понял с особой ясностью, что играть по правилам больше не будет, не будет больше никакого доброго дяди. Хватит с него осторожности, сомнений и расшаркиваний. Если он хочет изменить будущее, то должен действовать с гарантией, жестко. Нужно в самом корне пресекать все, что в будущем может вырасти в настающую и опасную проблему.

— … Значит, как на войне, — Варенников вскинул голову, ясно почувствовав, что что-то в его груди отозвалось на эти мысли. Похоже, старая жизнь никак не хотела его отпускать. Долгие годы диверсионной работы, по-прежнему, давали о себе знать. — Как раньше, — губы сами собой раздвинулись в хищной ухмылке. — Один… и против всех.

Утро Варенников встретил, так и не сомкнув глаз. Мрачный, с черными мешками под глазами и тяжелым взглядом. Решение принято — он больше ни на что не будет оглядываться.

— Валя, опять не ложился? — зевающая супруга зашла на кухню, и удивленно вскинула голову, увидев его у окна. — Совсем себя не бережешь, — проходя к плите, она неуловимо коснулась его руки. — Не молодой ведь. Загонишь себя.

Он не отвечал. Смотрел на нее, и думал, что теперь ей будет еще тяжелее. Сможет ли она принять его решения, его поступки, его жестокость и жесткость? Ведь, теперь она будет жить в настоящей клетке, под постоянным прицелом врагов, противников. Ей придется приспосабливаться жить по-новому, по другому.

— Лена, — она улыбнулась в ответ, даже не догадываясь, что он собирался сказать. — После выборов все окончательно изменится. Прежней жизни больше не будет. Не будет этой квартиры, дачи, о которой ты мечтала. Даже прогулки в нашем парке можно будет забыть. Мы не сможем больше жить прежней жизнью.

Она тихо вздохнула, уже понимая, к чему он клонит.

— Валя, мы Большую войну пережили. Забыл что ли, что было? Переживем и это, — женщина подошла ближе, крепко обняла его. — Главное, вдвоем.

Посмотрела на него снизу вверх.

— Ты не бойся за меня, я сильная я справлюсь.

— Да, справишься, — он кивнул. Почувствовал, что сможет, что справится.

Они долго стояли так, не спеша разжать объятья, чтобы не нарушить возникшее у них особое чувство единения. Сейчас он и она ощущали себя частью единого целого, сокровенного, что сложно было описать словами.

— Делай, что должен, Валя, — едва слышно прошептала она, касаясь губами его шеи. — Я всегда поддержу тебя. Слышишь, всегда.

— Я знаю…

Выборы прошли, и это были выборы одного человека, одного кандидата. После самоотводов в бюллетенях остались лишь две фамилии — генерала Варенникова и одного малоизвестного депутата из Верховного Совета из Кемеровской области, по сути, технического кандидата. За Варенникова проголосовало более девяносто семи процентов избирателей, принявших участие в выборах. За второго кандидата — чуть более пятой части процента, в основном жители его же родного города.

Европа «вздрогнула», и тут же разразилась многочисленными обвинениями в фальсификации, давлении на избирателей и других участников выборов. Выборы тут же заклеймили недемократичными, несвободными. Генерал Варенников в ответ пригрозил для начала перекрыть вентиль газовой трубы, а потом «закрыть» Балтийское море для судоходства, и все крики тут же прекратились.

США через своего госсекретаря высказала «сильную озабоченность», и ничего не сделала, продолжив заниматься своими делами. За океаном уже вторую неделю продолжался масштабный политический кризис, который существенно осложнился последствиями экологической катастрофы в Мексиканском заливе, массовым банкротством нефтяных компаний юга страны и провожавшимися беспорядками в десятках штатах. Это был идеальный шторм, когда множество неблагоприятных фактором произошли практически одновременно, что многократно усилило их эффект. Президент Дж. Буш Старший после выдвинутого импичмента ушел в отставку. Исполнять его обязанности должен был вице-президент Дэн Куэл, но по пути из загородного поместья он не справился с управлением и его автомобиль вылетел с моста. В спикера палаты представителей Том Фоли, который согласно Конституции, должен был стать исполняющим обязанности президента, кто-то тяжело ранил во время митинга, и ему предстояло проходить долгую и тяжелую реабилитацию.

Внутри страны так же были несогласные. Уже на второй день после выборов на Красную площадь вышли десять или двенадцать человек, на самодельных плакатах которых содержались призывы к отмене результатов выборов и проведению новых выборов. Гиндзбург, Сахаров, Новодворская, Ковалев, Богораз, Тимофеев и другие стояли в окружении целой толпы западных журналистов и давали десятки интервью.

Митингующих и любопытствующих граждан в этот день никто не трогал и пальцем. Но на утро вышло распоряжение мера Москвы Попова о выделение на территории Измайловского парка г. Москвы специальной территории для проведения специальных мероприятий — митингов, демонстраций, и запрете на проведение таковых на остальной территории города. Это объяснялось вопросами безопасности и желанием обеспечить тишину и спокойствие жителей города. По примеру специальной площадки в северо-восточной части Гайд-парка в Лондоне в Измайловском парке разрешалось собираться и митинговать. Причем в темах собраний и мероприятий никто не ограничивал.

— … Пусть там хоть до посинения митингуют, — хмыкнул Варенников, когда Попов по телефону доложил ему об этой инициативе. — Лишь бы только не переубивали там друг друга. Милицию все-таки нужно оставить для порядка. А то захотят там помитинговать металлисты или панки, к примеру, и что тогда будет? Мордобой? Разберитесь, Гавриил Харитонович.

Положил трубку телефонного аппарата. Взял со стола записную книжку, и стал что-то в ней чиркать.

— Ладно, а теперь займемся важными делами.

В первый день после оглашения результатов выборов у него, действительно, были более важные дела, чем разбираться с городскими сумасшедшими. Никак иначе и назвать их не мог. Как глубоко военный человек, он прекрасно понимал, что высказывать свое несогласие в чем-то, заявлять о своей позиции — это очень важная и правильная часть нашей жизни. Однако политический экстремизм и конструктивная критика — это две большие разницы, которые разделяет глубокая пропасть. Митинговать и критиковать ума много не нужно, а ты попробуй это исправить своим трудом, попробуйте показать это на своём собственном примере. Попробуй докажи, и тогда будет о чем говорить. А пока… есть Измайловский парк на окраине Москвы, где можно до посинения бегать с плакатами и орать про все, что душе угодно.

— … Игорь, собирайся, проехаться нужно в пару адресов, — Варенников набрал номер своего охранника. — Благодарю за поздравление, но праздновать будем в другой раз, Игорь, в другой раз.

Его ждало особое дело, на которое он возлагал очень большие надежды. Именно сегодня Варенников задумал решить вопрос с преемником, с тем, кому все передаст.

Для него все было просто и понятно. Он должен сделать всю «грязную», тяжёлую и неблагодарные работу по перестройки страны, и передать её другой, обновлённой, без тяжёлого груза старых проблем. И прекрасно при этом понимал, что скорее всего его возненавидят, станут проклинать за жестокость, повесят на него вину за все плохое и нехорошее. Но другого пути просто не было — кто-то должен был начать разгребать эти «авгиевы конюшни». Без этого для страны не будет нового будущего, которое уже должен был строить его преемник.

— Да, именно так, — кивнул он, вновь и вновь обдумывая эту мысль, и приходя к выводу, что иначе поступить было просто невозможно. — Отдавать судьбу страны на волю случая больше нельзя…

Нет, Варенников не считал себя принципиальным противником демократии, как формы правления, не был убежденным сторонником монархизма. Все это для него были всего лишь инструментами для обеспечения выживания страны и ее народа, и ничем более. Никакого идола в виде диктаторства он для себя не видел. Ведь, только полный глупец, у которого в голове пустота, может желать стать диктатором. Стать тем, кто отвечает за все, абсолютно все, — тяжелая ноша, которая с легкостью сможет раздавить.

— Если начать готовить преемника прямо сейчас, то за несколько лет уже будет ясность, тот ли это человек, с гнилью ли внутри или нет…

Варенников много думал над всем этим, и пришел к выводу, что нужно подобрать несколько человек, лучше троих из разных сфер, и готовить их. В какой это должно быть форме и каким образом происходить покажет время. Сейчас было главным определиться с кандидатурами этих людей. И с одним он уже твердо определился.

— Валентин Иванович, все готово, — вместе со стуком в дверях появился Игорь. Как всегда в строгом костюме, с непроницаемым лицом и неизменным чемоданчиком в руке. — Куда поедем?

— Сначала, на Смоленскую-Сенную площадь.

Глава 29 Первый есть, второй есть, а третий? * * *

Москва,

Смоленско-Сенная площадь

Смоленско-Сенная площадь, самый центр Москвы. Величественное здание Министерства иностранных дел, одна из семи знаменитых сталинских высоток столицы, тянется в самое небо. Мужчины в серых костюмах и женщины в строгих платьях спешат по делам, крепко сжав в руках кожаные портфели и папки с документами. Мелькают заграничные плащи, шляпы.

— … Валентин Иванович, приехали, — Игорь повернулся с переднего сидения, едва автомобиль остановился. — Мы надолго?

— Посмотрим, — коротко бросил Варенников. — С одним человеком нужно поговорить… Точнее с двумя. За мной не ходить, ничего со мной в МИДе не случится.

— Но, Валентин Ива…

Варенников отмахнулся, и вышел.

Шумиха вокруг его персоны — это последнее, что ему сейчас нужно было. Он хотел поближе познакомиться с одним из тех, кого выбрал в преемники. Ведь, сейчас этот человек мог быть совсем не тем, кем стал в будущем.

— Кто знает, что у него сейчас на уме.

Генерал зашел в здание. Милиционер на посту, увидев его, чуть со стула не свалился. Вскочил, козырнул, приставив руку к пустой голове. Побледнев, надел фуражку, и снова козырнул.

— Никому не докладывать, — махнул на него рукой, Варенников, и начал подниматься по лестнице.

Первым предстояло встретиться с Примаковым, которому еще полгода назад сам Варенников, предложил пост министра иностранных дел. Как и в другом времени, выбор был исключительно удачен. Евгений Максимович, профессионал высшей категории, с огромным опытом управленческой работы, за столь короткий срок навел порядок в министерстве, которое едва не развалил его предшественник Козырев.

— Примакова — в премьер-министры, такой воз проблем только он и сможет вытянуть. В прошлый раз смог, сможет и в этот раз. Пусть занимается реформированием, — размышлял Варенников, направляясь по коридору к нужному кабинету. — А на его место как раз определим…

В этот момент из кабинета вышел и сам Примаков, и с беспокойством начал оглядываться по сторонам. Похоже, милиционер на вахте все же предупредил его о высокопоставленном госте.

— Э-э-э… товарищ президент, — увидев Варенникова, министр пошел ему навстречу. — Какая неожиданность… Что-то случилось?

— Евгений Максимович, здравствуйте. Ничего не случилось, не беспокойтесь, — радушно улыбнулся Варенников. — Я к вам по хорошему поводу.

— Тогда давайте пройдем в кабинет, где все и расскажете.

В кабинете они устроились в креслах, на небольшом столике рядом появились две чашечки с кофе, небольшая вазочка с пирожными. Теперь можно было и поговорить.

— Евгений Максимович, прежде позвольте вас поблагодарить за проделанную работу. За несколько месяцев вы сделал столько, сколько другие не делали и за годы, — генерал, говоря это, ничуть не лукавил. Именно так и было на самом деле, чего не признать было просто невозможно. — Результаты вашей работы впечатляют. Однако я пришел не только, чтобы поблагодарить вас, но и предложить…

При этих словах расслабившийся было Примаков, вновь нахмурился. Он только освоился на месте министра, а тут ему снова грозит новое назначение. Хочешь не хочешь, а тревожно.

— Хочу предложить вам место премьер-министра в новом правительстве.

— Что?

Видно было, что он не ожидал такого предложения. К ГКЧП, да и к самому генералу Варенникову Примаков всегда относился настороженно, часто высказывал критику, и никогда этого не скрывал. А тут вдруг ему предложили ключевой пост в новой системе власти, как тут не удивиться?

— Евгений Максимович, не спешите отказываться, — Варенников, естественно, все это «прочитал» на его лице. — Выслушайте меня, а потом уже решите, принимать мое предложение или нет.

Тот, немного подумав, кивнул. Примаков, вообще, был образцом редкостного благоразумия, и никогда «не рубил с плеча».

— Я прекрасно знаю, что вы не поддержали события недавнего августа.

Это ваше мнение, ваша позиция, и я ее уважаю. Также я уважаю то, что, несмотря на свое несогласие с чрезвычайным положением, вы честно и ответственно выполняли свои должностные обязанности. За какие-то несколько месяцев вы полностью перестроили работу внешнеполитического ведомства — теперь все работает, как часы. Это дорого стоит.

Взгляд у Примакова при этих словах чуть потеплел. Похоже, начал прислушиваться к словам Варенникова.

— Вы не хуже меня знаете, что перед страной стоят огромные задачи, которые требуют немедленного решения. Помимо оперативных проблем, существуют еще и стратегические проблемы, от решения которых будет зависеть дальнейшая судьба страны. Мы, Евгений Максимович, стоим на пороге глобальных изменений, которые в ближайшие десять — двадцать лет радикально перекроят земной шар.

Примаков заинтересованно подался вперед. Явно не ожидал услышать от «солдафона» мысли, которые были созвучны и его мыслям.

— Двуполярный мир, где судьбу земного шара в той или иной степени определи две сверхдержавы, постепенно сменится многополярным миром. Скоро «поднимет» голову Китай. Вы, скорее всего, уже обратили внимание на его ускоряющееся экономические развитие, за которым придет через и развитие военной мощи. Китай рано или поздно заявит о своих национальных интересах, причем сделает это, опираясь на военную силу. На пороге мощного экономического скачка стоит Южно-Азиатский регион, где лидером станет Индия с его быстрорастущим населением. Если обратить внимание на Босфор, то там ищет своё место Турция. Её руководителям явно очень близки амбиции правителей Османской империи, что чревато в будущем серьёзными проблемами для этого региона.

— Вы не упомянули европейские государства, — вскинул голову Примаков. — Уверен, это было сделано намеренно. Почему? У той же Германии, Франции очень серьезный вес. ВВП этих стран довольно велико, это лидеры в целом спектре отраслей.

Варенников в ответ хмыкнул. То, что для Примакова было будущим, для него — далёкой историей. И он прекрасно помнил, во что именно превратятся европейские страны — в так называемые плутократии, в которых правят никем не назначаемые продажные и лживые евробюрократы. Рая на земле, как это видели сейчас многие жители СССР, там и в помине не было. Скорее это напоминало высокотехнологическую прекрасно организованную ферму, где свинки жили в теплых боксах, кушали вкусную еду, за ними чисто убирали.

— Вы правы, они обладают внушительным промышленным и военным потенциалом, но, как вы знаете, он далеко не всегда реализуется в полном объеме, — многозначительно улыбнулся Варенников. — История доказывает, что многие страны с большим потенциалом часто не способны его реализовать, и остаются просто странами с потенциалом. К тому же про европейские страны при всем их внушительным ВВП никак нельзя говорить, как о самостоятельных игроках на мировой арене. Они сателлиты США, часть НАТО, и при решении ключевых мировых проблем всегда будут заодно с американцами, — чуть подумав, добавил. — Почти всегда. И, уверен, что со временем такое поведение выйдет им боком. В какой-то момент несамостоятельность во внешней политике обернется для них серьёзными экономическими и социальными проблемами.

Примаков слушал с таким вниманием, что, казалось, перестал дышать. Похоже, такой анализ международной обстановки для него во многом был откровенен. Ведь, сейчас никто ещё не говорил о многовекторности во внешней политике. Китай в данный момент никто из серьезных политиков даже в перспективе не рассматривался в качестве влиятельного игрока на мировой арене. Действительно, какой вес может иметь страна с восьмидесяти процентным нищим населением, живущим в соломенных хижинах с земляными полами? Китайская промышленность только-только достигла технологического уровня СССР 70-х — 80-х годов. То, что они производили, ломалось на следующий же день. Вся военная техника в той или иной степени закупалась в странах Варшавского договора.

— И я бы, Евгений Максимович, не переоценивал те мирные инициативы, о которых очень много говорят в последнее время, — скривил лицо Варенников, словно надкусил дольку лимона. — Поверьте мне, международные противоречия будут лишь нарастать и углубляться. Никакой золотой век с его миром во всем мире не настанет. К старым боевым точкам на международной карте прибавятся новые, еще более болезненные. Грядет новый раздел мира, или нечто похожее. И нам нужно к этому серьезно готовиться, и в военной, и в экономической, в социальной, и в политической сферах. Поэтому я и обращаюсь к вам за помощью, как к человеку, исключительной порядочности и ответственности, а также настоящему профессионалу. Вы должны быть в моей команде.

Он замолчал, и они некоторое время сидели молча, смотря друг на друга. Все нужные слова были уже сказаны, и сейчас Примаков должен был сделать свой выбор, весьма, непростой выбор. Ведь, в существующем госаппарате к Варенникову относились мягко говоря с недоверием, с тревогой. Он не был в советской номенклатуре своим. Его считали солдафоном, не понимающим нужных реалий, слишком склонным «рубить с плеча». И если Примаков согласится на предложение, то часть этого недоверия перенесется и на него. С ним перестанут здороваться те, кого он считал своими друзьями. Словом, непростое решение.

— Я… — наконец, заговорил Примаков, подняв голову. — Я согласен, товарищ президент. Благодарю за оказанное доверие.

— Не спешите благодарить, Евгений Максимович, — грустно усмехнулся генерал. — Нам с вами предстоит много, очень много грязной тяжелой работы, чтобы вытащить страну из ямы. Кстати, хотел услышать ваше мнение об одном человек…

Примаков вновь удивился.

— О человеке?

— Да, этот человек работает в вашем ведомстве. Это — товарищ Лавров.

Вновь возникла пауза.

— Лавров… Сергей Викторович, опытный грамотный сотрудник. Занимается дипломатической работой, кажется, с 72-го гора. Занимал должности в отделе международных экономических организаций МИДа СССР, Постоянном представительстве СССР при ООН в Нью-Йорке, Управлении международных экономических организаций. И, честно говоря, я рассматривал его на должность своего заместителя. А что-то случилось?

Закономерный вопрос. Кто знает, вдруг Лавров в чем-то провинился перед новой властью.

— Товарищ Лавров, конечно, иногда позволяет себе критиковать нашу действительность, но уверяю, что он интересы государства для него…

Варенников предупреждающе поднял руку, и Примаков замолчал.

— Все нормально, Евгений Максимович. К товарищу Лаврову у меня нет никаких претензий. Я просто хотел узнать ваше мнение о нем. Более того, есть мнение предложить ему вашу нынешнюю должность. Как думаете, справится?

После недолгой заминки, Примаков кивнул.

— Отлично. Тогда вводите его в курс дела и готовитесь к новой должности. Нас ждут большие дела, Евгений Максимович.

Сказав это, генерал вышел. В кабинете же остался Примаков, ошеломленный таким неожиданными изменениями в своей судьбе.

— Первый есть, — удовлетворённо произнес Варенников, спускаясь по лестнице. — Пусть набирается опыта. Через лет пять — шесть посмотрим, что из него получилось… А теперь следующий.

У выхода его встречала охрана во главе с Игорем.

— Куда теперь, Валентин Иванович?

— Улица Бахрушина, дом 32.

— Это… — недоуменно качнул головой охранник, явно, не зная, что находится по этому адресу.

Москва,

ул. Бахрушина, дом 32

Это было приземистое пятиэтажное здание, где работало множество самых разных организаций. Фасад пестрил от вывесок, среди которых пряталась та самая табличка, что и была нужна Варенникову.

— Игорь, видишь табличку «Российско-американский университет»? — генерал показал на широкое крыльцо. — Вот туда мне и нужно

— Валентин Иванович, только в этот раз я с вами, — с обидой сказал охранник, поправляя кобуру с оружием.

— Хорошо. Только не распугай там никого.

В этом месте и работал его второй кандидат в преемники. Для многих людей выбор этого претендента мог бы показаться странным. Ведь, Российско-американский университет имел в определенных кругах репутацию с душком. Позже, особенности его работы, и вовсе, вызывали обвинения в работе на иностранные корпорации.

Российско-американский университет — это попытка перевести гуманитарную науку в режим самофинансирования и превратить ее в выгодный бизнес. Университет зарабатывал на предоставлении консалтинговых услуг зарубежным фирмам, то есть продавали самые разнообразные базы данных — базы со статистическими показателями промышленных предприятий и организаций, аналитические исследования российского рынка товаров и услуг, политических структур, российского законодательства и др. Добывались эти данные, в том числе и с использованием коррупционных связей, что и обусловило непростую известность организации.

— … Где здесь офис Российско-американского университета? — спросил Варенников у первого же попавшегося парня кипой каких-то книг. Тот, даже не повернувшись, ткнул пальцем в сторону лестницы. — На втором этаже? Нет? На третьем? Хорошо. Спасибо.

Они с Игорем поднялись на третий этаж. Кругом было полно людей, куда-то спешивших, что-то кричавших и тащивших. Типичная картина для организаций, которые пытались делать деньги из воздуха.

— И кого нам нужно найти? — спросил Игорь, встав прямо в центре этого людского потока, и сканируя его глазами.

— Нам нужен Дмитрий Олегович Ро… — не договорив, Варенников показал пальцем в сторону. — А вот, кажется, и он! Дмитрий Олегович⁈ Товарищ Рогозин⁈

Из толпы куда-то спешивших людей высунулся недоуменный мужчина, и застыл. Не узнал, значит.

Честно говоря, и сам Варенников не сразу узнал того самого Дмитрия Рогозина, что в будущем часто мелькал по телевидению. Тогда это был грузный, умудренный опытом, мужчина, который уже давно присоединился к властной обойме и прекрасно разобрался в том, что можно говорить, что лучше не говорить, а что категорически нельзя говорить. Сейчас же внутри него еще все бурлило, он то играл в национал-патриота, то строил из себя либерала, то откровенного консерватора. В той истории будущего это метание проявилось особенно ярко: Дмитрий участвовал в событиях августовского путча на стороне Белого Дома, в 1992 году был добровольцем в вооружённом конфликте в Приднестровье, потом стал депутатом Государственной Думы, засматривался даже на президентский пост. Казалось бы, как из него преемник? Напротив, ему нельзя было даже на пушечный выстрел подпускать к Кремлю. Однако, у Варенникова были свои соображения.

— Товарищ Рогозин, можно вас на минутку? — еще громче крикнул генерал, и махнул рукой. — Подойдите, пожалуйста!

Рогозин прищурился, и, наконец, его лицо начало меняться. Похоже, начал узнавать.

Покраснев, он быстро оправился, пригладил рукой непослушную прическу. И быстро пошел к ним навстречу.

— Это вы? Товарищ президент?

Варенников внимательно оглядел его. Да, сейчас Дмитрий совсем не походил на того заматеревшего политика. Но молодость, как известно, быстро проходит, а опыт набирается еще быстрее.

— Да, Дмитрий Олегович, я — Варенников Валентин Иванович, президент Советского Союза, — громко произнес генерал. — Нам с вами нужно поговорить. Здесь есть место, где нам никто не помешает?

Его выбор пал на Рогозина не просто по прихоти или по случаю. Еще во время проведения диверсионных операций он крепко уяснил, что в любой боевой группе должны быть специалисты самого разного профиля. Последнее серьезно повышает эффективность групп, ее боеспособность, способность выполнять задание в самых, казалось бы, провальных ситуациях. Точно таким же принципом Варенников руководствовался и в случае с выбором кандидатов в преемники. Все трое должны быть разными: по характеру, психотипу, склонностям, интересам. Глупо было бы выбирать одних военных, одних экономистов или одних чиновников.

— Да, да, конечно, товарищ президент, — Рогозин сразу же показал на одну из дверей в коридоре. — Здесь сейчас никого нет, и можно спокойно поговорить.

Помещение оказалось небольшой аудиторией со партами и кафедрой у стены. Рогозин бледный, то и дело поправлявший пиджак, галстук. Охранник Игорь со скучающим видом занял место за партой, держа в поле зрения дверь. Варенников медленно прохаживался у стены.

— Удивлены? — негромко спроси генерал.

Тот кивнул, снова потянувшись к узлу галстука. Все никак не мог справиться с душившим его волнением.

— Я хочу с вами поговорить о будущем, Дмитрий Олегович. Нет, не о будущем места, где вы работаете. Это всего лишь еще одна шарашкина контора. Не обижайтесь, Дмитрий. Я хочу поговорить о будущем нашей страны… В стране назрели перемены, которые могут очень многое серьезно изменить к лучшему либо к худшему. Союз серьезно болен, и лечение окажется тяжелым, а скорее всего даже страшным. Многое и многих придется ломать через колено, придется перестраивать глубинные процессы, которые годами никто не трогал. Это будет сложная, но в то же время очень важная работа. Не побоюсь громких слов — это священная работа, это спасение страны.

Рогозин ошарашенно молчал. Его глаза округлились до такой степени, что, казалось, вот-вот выскочат из глазных орбит. Рот открылся. Определенно, такого поворота он никак не ожидал.

— Я набираю в свою команду людей, и вижу в ней в том числе и вас, Дмитрий Олегович. Мое правило лишь одно — честность. Я хочу слышать лишь правду, какой бы она горькой или неприятной не была. И так должно быть во всем. Что думаете? Хотите заняться настоящей работой, а не этой непонятной возней с непонятными людьми?

Генерал вопросительно посмотрел на Рогозина, а тот все никак не мог прийти в себя.

— Я не требую немедленного ответа, — Варенников кивнул, и направился к двери. — Подумайте, посоветуйтесь с отцом. Он у вас настоящий коммунист, и плохого не посоветует.

Но едва он взялся за ручку двери, как за спиной раздался взволнованный голос:

— Я согласен, согласен!

Варенников повернулся.

— Хорошо. Тогда приходите в аппарат президента, и мы все обсудим.

Они попрощались довольные друг другом. Генерал в сопровождении Игоря начал спускаться на первый этаж.

— Куда теперь, Валентин Иванович? В Кремль? — спросил Игорь.

— Нет, в аэропорт. Полетим в Ленинград, хм, точнее уже в Санкт-Петербург, — задумчиво проговорил Варенников. У охранника от такого приказал даже лицо вытянулось. Точно никак не ожидал такой прыти от своего шефа. — Поехали.

В машине генерал задумался, куда ему отправиться в городе на Неве — в Ленинградский государственный университет или все же в мэрию? У него все еще оставались сомнения, которые он думал разрешить уже во время полета.

Глава 30 Ничего не закончилось * * *

Санкт-Петербург

Сильный толчок, и шасси президентского борта коснулись бетонной полосы. Только что дремавший Варенников сразу же вскинул голову.

— Валентин Иванович, прибыли! — с другого ряда возникло сонное лицо охранника. Видно, что тоже успел ненадолго прикорнуть.

— Ленинград, — кивнул генерал, вглядываясь в очертания аэропорта. — Все равно не привыкну к этому названию… И зачем было менять? Глупость.

Ему прямо коробило, когда очередной завзятый «правдоруб» на страницах газеты или на телевизионной передаче заводил разговор о переименовании очередного города, улицы. Мордастые, молодые, в хороших костюмах и с особым искренним блеском в глазах они красиво рассказывали об исторической справедливости, о событиях двух — трехвековой давности. Мол, нужно исправлять ошибки времен военного коммунизма, нужно следовать веяниям нового времени, нужно перестраиваться.

— … Ленинград, Сталинград… За эти города миллионы людей в землю легли, — вздохнул он, качая головой. — Там каждая улица кровью пролита, а они в слова играют.

Сделав себе об этом зарубку в памяти, Варенников поднялся. Борт как раз остановился, из иллюминатора была видно, как подъезжал трап.

— Игорь, — генерал посмотрел на охранника, который уже стоял рядом. — Предупреди, что сначала в университет поедем, на юрфак.

Когда они спустились, у трапа уже стояли две черные волги.

— Знаешь, пока не звони, — Варенников выразительно кивнул на трубку телефонного аппарата в руках Игоря. Тот, видимо уже собирался позвонить в университет и предупредить о визите, чтобы их встретили, и не было лишних сюрпризов. — Может и не будет никакой встречи.

Ему вдруг пришла в голову мысль, заставившая его задуматься. А правильно ли он делает, что отбирает людей, исходя из их будущих заслуг? Ведь, те люди из будущего стали теми, кем они стали, прожив определенную жизнь, которой уже не будет. Где гарантия, что через три, пять или десять лет они станут точно такими же? Нет и не может быть такой гарантии.

— Посмотрим, — неопределенно пробормотал он, задумчиво смотря в окно. — Посмотрим…

За окном проносились величественные виды города на Неве — дворцы давно уже почивших графов и князей, здания присутственных мест петровских и екатерининских времен, широкие площади, фонтаны.

— Валентин Иванович, ко входу?

— Чуть дальше останови, — Варенников показал нужное место. — Игорь, пошли прогуляемся.

На улице было довольно ветрено. С залива тянуло сыростью, заставляя поднять ворот пальто. С непривычки пришлось одеть даже тонкие кожаные перчатки.

— Вас совсем не узнать, — хмыкнул Игорь, то же плотнее запахнув пальто.

— Вот и хорошо. Немного побудем обычными советскими гражданами… Давай перейдем на ту улицу.

Они перешли дорогу и оказались у здания юридического факультета Ленинградского государственного университета. Ничего не изменилось: серый фасад, огромные окна со старыми рамами, массивные колонны у входа и высокая двухстворчатая деревянная дверь, вечно издававшая мерзкий звук при открытии.

Варенников вдруг оживился. Сделал несколько быстрых шагов, и резко встал.

— Подожди! Вот он, кажется…

— Кто, Валентин Иванович? — насторожился такой реакции шефа Игорь. Сразу же встал рядом, закрывая шефа от потенциальной опасности. — Тот? Или этот?

Но Варенников, казалось, оглох. Все его внимание занимал невысокий плотный мужчина лет тридцати с небольшим, который только что вышел из здания в окружении небольшой стайки студентов.

— Что ты о нем можешь сказать?

— Хм, — Игорь прищурился, оценивая мужчину. — Похоже, преподаватель. Да, точно, он. Слышите, какую-то лекцию обсуждают.

У входа, и правда, разгорелся какой-то спор. Вероятно, на лекции обсуждали интересную тему, но времени, как это бывает не хватило, и неожиданный диспут продолжился на улице.

— … Дмитрий Анатольевич, но ведь либерализация законодательства может дать совершенно противоположный эффект! — наседал на своего преподавателя вихрастый студент в серой куртке. — Разве не опасно это делать именно сейчас, когда в стране кризис?

Тот, кого назвали Дмитрием Анатольевичем, снисходительно улыбнулся. Так улыбаются, когда хотят показать свою правоту, и, соответственно, ткнуть лицом в незнание свое оппонента.

— Виктор, ты рассуждаешь шаблонно. Если обратиться к совсем недавней истории, то мы найдем множество примеров успешной либерализации законодательства именно в период тяжелых кризисов. К примеру, возьмем недавние реформы в Польше, отход от административно-командной системы советского типа начали именно с либерализации законодательства. Наиболее серьезные изменения коснулись так называемого экономического законодательства, в частности, регулирования предпринимательской сферы. Витя, ты пойми, кризис — это время новых возможностей, время, когда можно попробовать что-то новое, а не зацикливаться на старом…

Варенников еще некоторое время стоял в отдалении, внимательно наблюдая за продолжавшимся спором преподавателя и его студентов. Следил, как на их лицах отражались эмоции, как они перебивали друг, как радовались удачному аргументу или огорчались промаху в споре. Чувствовался их интерес к предмету, желание что-то доказать. От преподавателя тоже веяло азартом, от которого блестят глаза. Наверняка, лекции и семинары так проводит, что студенты глаз с него не сводят. Редкие качества.

— … Хороший преподаватель. Видно, что не повинность отбывает, — негромко проговорил Игорь, смотревший туда же. Явно подметил все, что нужно. — Студенты такое сразу чувствуют. Нутром, как говорится. Вот у нас в университете один доцент уголовное право вел, так его все студенты не…

— Пошли, Игорь, — генерал махнул рукой в сторону машины. — Я увидел, что хотел…

И чуть подумав, добавил:

— Похоже, товарищ Медведев на своем месте, знает и любит свое дело. Не будем его беспокоить, и мешать. Хорошие преподаватели нужны не меньше, а может и больше, чем хорошие управленцы. Пусть спокойно работает. Сейчас давай в КГБ.

Игорь кивнул, не задавая лишних вопросов. Видно было, что он уже давно привык к такому.

— Кстати, кто там вместо генерала Соколова? — спросил Варенников.

— Генерал Авдеев, Валентин Иванович. Помните, его товарищ Крючков на должность порекомендовал.

— Да, вспомнил. Мы говорили…

Телефонный разговор с Крючковым, действительно, был два или три дня назад, и тогда всплыла кандидатура Авдеева на должность нового председателя КГБ. Судя по характеристике, кадр был опытный, сильно в возрасте, еще большевистской закалки, не из молодых и ранних, и поэтому самая подходящая кандидатура для закручивания гаек в КГБ.

Решение о серьезной «чистке» комитета было уже принято. Перестройка и последующие события слишком плохо отразились на спецслужбе. Весь тот негатив, что поразил советскую власть к концу 80-х — началу 90-х годов, сказался и на комитетчиках. Дух предпринимательства, наживы и зарабатывания денег оказался невероятно силен. Уголовные дела против офицеров КГБ, ещё недавно бывшие исключением из правил, стали обыденностью. Знаменитый девиз про «холодную голову, горячее сердце и чистые руки» теперь произносили с усмешкой и саркастическим покашливанием. Мол, времена революции давно уже прошли, и теперь настало совсем другое время и совсем другая жизнь. Великая идея о Светлом Будущем, о построении первого в мире бесклассового общества растворилась, исчезла. На смену пришел откровенный цинизм, потребительство. Работа в комитете многими теперь воспринимался не служением государству, а местом с огромными возможностями. Сюда приходили, чтобы получить доступ к благам, которые и не снились простым советским гражданам — заграничным и дефицитным товарам, спецпайкам, путевкам в страны соцлагеря.

Особенно показательным стал пример с генералом Соколовым, который некоторое время исполнял обязанности председателя КГБ после ухода по болезни Крючкова. Соколов не просто влез в политические разборки, но и оказался замешан в махинациях с распределением должностей и очередных званий. Занимаясь кадровой работой в КГБ, он занимался продвижением по службе «нужных» людей, и имел с этого очень серьезные преференции. При обыске на его квартире, а потом и на даче, даже опытные, повидавшие жизнь оперативники матерились во весь голос. Жилье главное «кадровика» ГКБ больше напоминало музей, чем жилую квартиру. На стенах висели картины-подлинники известных русских и иностранных живописцев XVI — XVIII веков, среди которых даже оказалось несколько полотен руки самого Леонарда да Винчи. По углам стояли античные статуи древнегреческих богов и героев Эллады. На специальных подставках лежали наборы с редкими древними монетами времен эпохи римских императоров. Самый настоящий сюр.

И генерал Авдеев должен был навести порядок в КГБ, вернув эту структуру к заветам Железного Феликса. Причем сделать это нужно было так, чтобы в максимально короткие сроки комитет снова стал эффективно действующей организацией, а не посмешищем, выискивающим иностранных шпионов на кухнях советских граждан.

— Насколько я знаю, он сейчас здесь, в Ленинграде. Игорь, набери ему, и предупреди, что мы скоро будем. Нам нужно поговорить.

— Сделаем, Валентин Иванович.

До знаменитого «Большого дома» на Литейном, где размещалось Ленинградское управление КГБ, они добрались быстро. Примерно пятнадцать минут, и их волга уже выезжала во внутренний двор управления. Едва Варенников вышел из машины, как дверь здания распахнулась, и на пороге возник сухонький старичок в старомодном сером костюме.

— Генерал, — совершенно спокойно кивнул он.

— Генерал, — точно также ответил ему Вареников.

Несколько мгновений шла дуэль взглядов. Наконец, генерал Авдеев усмехнулся:

— Хм, а Володька не обманул: ершистый ты больно.

Пожали друг другу руки.

— Значит, хочешь, чтобы я в этой богадельне порядок навел?

Варенников хмыкнул. Не у каждого хватит духу назвать КГБ богадельней. Видать, у старика еще много пороха в пороховницах. Под семьдесят, а живчик. Рукопожатие такое, что у молодого руку пережмет. Глаза с хитринкой. По виду, добрый дедушка. На самом же деле, Авдеев фронтовик, всю войну прошел в батальонной разведке, награжден сразу двумя «геройскими» звездами, тремя медалями «За отвагу». Мастер рукопашного боя, смело выходивший против более многочисленного противника. Такой и сейчас шороху наведет.

— Смотри, не пожалей — сюсюкаться не буду. Я ведь еще при Лаврентии Павловиче начинал. Дай срок, всю шваль из комитета разгоню, всю нечисть пересажаю. Для меня неприкасаемых не будет. Если придут за кого-то просить, то с лестницы самолично спущу, — старик оживился. Видно, что у него душа болела за все происходящее в стране. — Честно говоря, глядя на весь этот бардак, давно уже руки чесались.

— Не пожалею. У меня только одна просьба — в Ленинграде нужно присмотреть за одним человеком. Есть у меня виды на него.

«Дедушка» с готовностью кивнул. Когда глава государства говорит о просьбе, то не нужно обольщаться — это не просьба, а приказ.

— Он из ваших, месяц или два назад только ушел со службы, — продолжал Варенников. — Нужно, чтобы он вернулся на службу, и его взяли под крыло. Пусть здесь пройдет огонь и воду, по-настоящему, без скидок.

Некоторое время генерал Авдеев «пожевал губы», явно размышляя над услышанным. Но в какой-то момент просветлел, хитро улыбнулся и подмигнул — мол, я все понял, раскусил то, что ты задумал.

— Очень нужный человек? Готовишь, значит. Хорошее дело, хорошее.

Варенников неопределенно качнул головой. Как говорится, понимай, как хочешь.

— Хорошо, посмотрю на твоего орёлика, — кивнул «дедушка». — Только, смотри, так за него возьмусь, что взвоет, — глаза у него вспыхнули нехорошим огоньком. — Если сам не сбежит, то настоящего волкодава тебе сделаю…

Возвращаясь в Москву, Варенников снова и снов возвращался к этому разговору. И чем больше он думал обо всем этом, тем больше убеждался, что поступил совершено правильно. Нельзя было с третьим кандидатом в преемники встречаться открыто, и раскрывать все карты. Это могло лишь все испортить. Ведь, тот сейчас находился в довольно двусмысленной ситуации, что могло в открытую сказаться на его решениях. У него явно сохранялись личные обязательства перед мэром Санкт-Петербурга, на которые в свою очередь накладывались тесные дружеские отношения с ним и его семьей, что еще больше затрудняло прогноз ситуации. Словом, здесь не нужно было спешить, и лезть на пролом. В таких условиях действовать нужно осторожнее, не торопиться, с дальним прицелом.

— … Да, именно так, — кивнул генерал, поднимаясь на борт самолета. — Пусть для начала решит, кто он, и что ему нужно, а потом посмотрим…

Откинулся на кресло, и закрыл глаза.

— Посмотрим… потом, позже…

Мгновение, и генерал уже спал глубоким сном. Слишком непростым, слишком насыщенным оказался день.

Санкт-Петербург

Набережная Мойки, 31

Окна в кабинете закрыты, батареи огненные, не дотронуться рукой. Душно, воздух тяжелый, спертый, пропитанный запахом лекарств.

У зашторенных окон стояло кресло, в котором полулежал человек с влажным полотенцем на лбу. Рядом, не садясь в соседнее кресло, стоял еще один человек.

— … Значит, решил возвращаться, — голос у человека в кресле был слабым, намеренно дрожащим, словно он хотел вызвать к себе жалость. — После этих проклятых выборов все меня бросили. Сторонятся, как будто я изгой, отверженной. Боятся этого чертового солдафона. Думают, что он теперь меня уйдет…

С трудом выдавил из себя натуженный кашель. Застонал будто от боли.

— Кругом одни лицемеры, — продолжал он, кутаясь в теплый плед. — Только вчера телефон не замолкал, а сегодня уже молчок. Звонишь, а они не берут трубку. Оставляешь в приемной сообщение, а никто не перезванивает. Лицемеры и трусы.

Второй человек, по-прежнему, молчал, и в этом молчании остро чувствовалось виноватость, сожаление.

— Я столько для тебя сделал, а ты, значит, так со мной поступаешь… Забыл, как таксовал? Как деньги считал до зарплаты? Как дочерям одежду не на что купить было? Я тебе дал работу, должность, а ты так…

Прозвучало тяжело, нехорошо, почти. Обвинение в предательстве не прозвучало, но ощущение было именно таким.

— Вспомни, вспомни, — не унимался человек в кресле, принимая еще более страдальческий вид. — Я все для тебя и твоей семьи делал, а ты вот как со мной поступил… Все меня бросили, предали. Все.

— Я не предатель, — еле слышно произнес второй, с силой цепляясь за подоконник.

Он подался впереди и уже громко с болью в голосе повторил:

— Я-не-предатель.

Какое-то время после этого они молчали, смотрели в разные стороны, стараясь не встречаться взглядами. Наконец, человек в кресле не выдержал и вновь заговорил, только в этот раз в его голосе сквозили совершенно другие нотки:

— Ну, зачем тебе возвращаться? Для чего? Опять хочешь лямку тянуть от зарплаты до зарплаты? Это же каторга!

Он говорил быстро, с жаром, не давая даже опомниться. Старался ошеломить его, надавить, чтобы решение поменялось.

— Подумай сам, что тебе возвращение в КГБ даст? Ну? Подумай о супруге, о дочерях. Как они это все воспримут? Думаешь, они захотят все возвратить? Чего молчишь? Кому там нужен еще один полковник? Там таких, как ты, пруд пруди. Ты же годами будешь ждать новой должности, повышенного оклада? А если тебя отправят в какое-нибудь захолустье за тысячу километров от Москвы и Санкт-Петербурга? Что тогда?

— Я буду служить, — твердо ответил второй человек. — Буду служить так, как и должен был служить все эти годы. Когда я уходил, то думал, что всё, рушится страна, рушится комитет, и я смалодушничал.

Его голова опустилась, плечи вздрогнули.

— Ты совсем того…? — человек в кресле аж подпрыгнул от возмущения. Весь его болезненный вид, как рукой сняло. Сразу стало понятно, что вся его болезнь — не более чем удобное прикрытие, обман. — Подожди, подумай хорошенько. Там ты просто полковник, а здесь второй человек в городе после меня. Через пару месяцев станешь моим замом по градостроительству, а это совсем другие возможности. Понимаешь?

Второй человек медленно покачал головой. Не согласился.

— Подожди, ничего не говори, — человек в кресле понизил голос. — Я понимаю тебя, это не тот размах для делового человека. Тебе нужна настоящая работа для серьезного человека, и она скоро будет. Нужно лишь подождать.

Человек встал с кресла и подошел ко второму человеку. Больше не было никакой игры, не было обмана и фальшивых эмоций. Шел разговор с равноправным партнером, а не с кем-то, кто ниже тебя по статусу.

— … Слушай меня внимательно, — человек с кресла нервно облизнул губы, словно собирался сказать что-то очень важное. Его голос упал совсем до шепота. — Эти выборы полная туфта. Мне шепнули, что на Западе не станут их признавать. Если так пойдет дело, то этому солдафону скоро никто руки не подаст. Все поймут, что стране нужен новый президент, настоящий демократический президент, который сможет поладить с Западом. Понимаешь меня?

После недолгой паузы, во время которой он одним махом опустошил воду из стакана, разговор продолжился.

— Со мной связались серьезные люди, которые готовы вложить очень большие деньги в меня. Это миллионы долларов. Понимаешь, миллионы долларов? С такими деньгами я стану президентом, а ты — мэром. Хочешь министром или премьер-министром? Будешь. Мы вместе построим настоящую демократическую Россию. Тебе нужно лишь быть здесь, рядом. Мне нужны свои люди, которым можно довериться.

— Нет, нет, — несколько раз твёрдым голосом повторил человек. — Это неправильно. Анатолий Александрович, это просто неправильно. Это же деньги наших врагов, и они просто так не даются. Хотите на штыках построить демократию…

— Неправильно… Неправильно, говоришь, — человек с кресла повторял это слово так, словно пробовал его на вкус. Говорил спокойно, с горечью, и вдруг с яростью вскрикнул. — Да что ты понимаешь в этом⁈ Ты просто ни черта не видишь! Они же идут! Понимаешь, они снова идут! Они возвращаются, опять возвращаются.

Его глаза болезненно блестели. Движения были рванные, дерганные.

— Их можно только так победить… Понимаешь, только так… Только чужими руками, чтобы выдернуть с корнем, выжечь до самого камня…

Эпилог

Кремль

Поздний вечер

Шторы на окнах были плотно зашторены, в комнате отдыха царил полумрак. Лишь массивный письменный стол в углу был освещен светом от настольной лампы.

Варенников сел на стул и откинулся на спинку. Снял галстук и бросил его на диван, расстегнул ворот белой рубашки. Выдохнул с облегчением, чувствуя, как уходит скопившееся за день напряжение.

Завершался еще один его новой жизни, и сейчас он должен был бытьс семьей. Дома его ждал накрытый стол, полный праздничной еды. Супруга расстаралась. Родные и близкие родственники собрались, чтобы поздравить с победой на выборах. Но генерал никуда не поехал, решив провести эту ночь здесь, в Кремле.

— … Прости, Лена, но мне сейчас не до салатов, — одними губами прошептал он то, о чем сейчас думал. — Совсем не до салатов.

Нет, он не испугался, не заболел. Варенников просто почувствовал всем своим нутром, что именно сегодня в его жизни наступил водораздел. Все, что было до этого, — одного, а все, что произойдет после этого дня, — совершенно другое. Еще сегодня утром он был генералом Варенниковым Валентином Ивановичем, руководителем Оперативного штаба ГКЧП и по совместительству министром обороны, а уже завтра станет президентом СССР. С первыми лучами солнца у него не вырастут крылья, не появятся рога с копытами или клыки. С новым днем у него появятся реальные возможности раз и навсегда изменить историю своей страны, помочь ей избежать страшного периода безвременья, и получить шанс на мощнейший рывок в будущее.

— Хм, странное ощущение… Я — президент Союза Советских Социалистических Республик, — четко, по слогам, проговорил Варенников то, что еще недавно казалось несбыточным. — Президент.

Он едва ли не физически почувствовал, как его плечи сдавил тяжелый груз ответственности за страну, за многомиллионный народ. Совершенно жуткое ощущение, когда знаешь, что может произойти, какие несчастья могут обрушиться на твою родину, на твоих близких.

— Ты ведь хотел этого, да? — спросил, и сам же кивнул в ответ. — Хотел.

Все это полугодие, с момента своего появления в теле генерала Варенникова, он стремился именно к этому — получить реальные рычаги для изменения будущего.

— И что теперь, товарищ президент?

Его отражение в зеркале угрюмо усмехнулось. Мол, раз хотел, то получай. Главное, смотри, не надорвись.

— Теперь… А теперь будем действовать… Да, действовать, только еще,еще эффективнее… и жестче.

Эффективность и жесткость в достижении этой эффективности — это самое главное, что Варенников вынес из последних шести месяцев. Прошлое, настоящее, да и будущее показали, что договоры с красивыми и человеколюбивыми формулировками ничего не стоят и бумаги, на которой они подписаны. Любая бумажка — это всего лишь бумажка, и ничего больше. Если же за ней стоит сила и, главное, решимость применить эту силу, то тогда бумага становится серьезным аргументом. Это он и решил поставить во главу нового периода своей жизни.

— Больше никакой пустой болтовни, никаких жалких угроз, — с угрозой прошептал он в темноту. — Только действие, и тогда у нас будет шанс не просто на выживание, а развитие вперед, далеко вперед… Больше нельзя топтаться на одном месте, проедая все, что у нас есть. Нужно идти вперед, подниматься все выше и выше.

Размышляя, Варенников прекрасно понимал, что думает уже не просто о чем-то приземленном, обыденном — строительстве новых заводов, производстве автомобилей, прокладывании высокоскоростных магистралей, закладывании новых шахт и строительстве новых газо- и нефтепроводов. В его голове возникали мысли совершенно иного порядка — о новом технологическом и социальномрывке, об освоении космоса, о новых источниках энергии, об искусственном разуме. Это были мысли о настоящем будущем, где его страна и его народ шагнут далеко вперед.

— Это цель… Настоящая цель, а не просто сто сортов колбасы и новые автомобили с кондиционером и магнитолой, — скривился Варенников, вспоминая разговоры из своего прошлого. — Нам снова нужна цель, и тогда все получится.

Кровь застучала в висках. Обуревавшие его эмоции заставляли сердце биться сильнее. Он вспоминал, что уже было, и представлял, что будет.

— Когда мы верили в Цель, то шли вперед, ломали любые преграды.

Действительно, страна по-настоящему развивалась, а люди делали невозможные вещи только тогда, когда перед ними стояла грандиозная цель. Если же Цель скатывалась до банального потребления, а заграничные джинсы и американские доллары становились мерилом успеха и жизненного статуса, то со страной и ее народом все происходило с точностью до наоборот. И едва ли не вся история Союза была тому примером. В конце 20-х — 30-е годы разоренный войнами и революциями Союз смог (да, тысячу раз да, ценой жутких усилий) провести индустриализацию экономики, построить тысячи заводов, создать с нуля целые промышленные отрасли и производственные сектора. За какие-то месяцы в дремучих лесах, в голых степях возникали города, заводские корпуса, через горы и пропасти тянулись мосты и проходили железнодорожные пути. В 40-ые годы в тяжелейшей войне был разгромлен враг, который поставил под свои знамена всю Европу, все европейские государства и их народы. Вся европейская промышленность и научный потенциал работали на войну, но так ничего и не смогли сделать с людьми, у которых была Великая цель. В 60-е гений советских людей запустил первый космический спутник Земли, а потом и первого человека в космос. Казалось, еще немного, и Союз сделает гигантский шаг вперед, и все изменится.

— … Словно какая-то болезнь… В какой-то момент мы сами загоняем в гроб, сами себя начинаем пожирать, душить.

Страна и ее народ, словно по заложенной программе, сходили с ума, отказывались от Цели и начинали рушить все, что с таким трудом строили их предки. Первый раз страна в 1914-ым году непонятно почему ввязались в первую мировую войну. Почему? Зачем? Ради болгар, ради сербов, ради французов? Ради чужих национальных интересов угробили империю, династию, потеряли тысячи квадратных километров территории, закопали в землю сотни тысяч мужчин. Зачем ввязались в безумную войну, в которой для России не было никакого толка. Что это была за безумие, поразившее нашу власть? Куда делось их благоразумие? Почему жизни простых россиян для той власти оказались менее ценными, чем интересы чужих государств? Второй раз безумие поразило страну в 1991-ой, когда люди начали ломать, разрушать свою жизнь ради чужих фантазий и сказок. Все вдруг уверовали в нового Бога — бога по имени Мамона, решили, что по-старому жить нельзя, что все хорошее и правильное только на Западе. Откуда в нас это преклонение перед чужими? Почему мы хаем своё и завидуем чужому? Что же это за болезнь такая?

— … И, главное, чему там завидовать? Сытости? Так мы тоже не нищенствуем! — спрашивал Варенников, и сам же отвечал. Его мысль все никак не могли остановиться, продолжая «бежать» вперед и вперед. Он уже не просто строил планы, он думал о глубинном. — Новым красивым шмоткам? Чистым улицам? Тогда не нужно скулить и жалеть себя, а нужно вставать и делать, вставать с дивана и работать!

Варенников, как и любой другой человек, много раз слышал эти разговоры о необыкновенной жизни Там, о застойном «болоте» здесь, в проклятом Совке. Работяги с заводов, преподаватели вузов, чиновники, студенты с придыханием в голосе и сверкающими глазами рассказывали о светлом Западе, где «цветущий сад», где царит закон и порядок, где неподкупные полицейские, где справедливые суды, где счастливые пенсионеры путешествуют по земному шару, где настоящая демократия. Идея о рае на Западе все сильнее и сильнее овладевала массами, отравляя жизнь здесь, на родине.

— … Мы верим во все эти россказни о прекрасной демократической Европе, о светлом Граде на Холме, и одновременно втаптываем в грязь свое, родное, — с горечью шептал генерал, вспоминая одурманенные лица парней и девушек на митингах. — Вы ведь даже не догадываетесь, что там творится на самом деле. Вы просто не представляете изнанку этой прекрасной западной жизни. Вы же видите красивый фантик, просто красивую бумажку, внутри которой нет ничего хорошего…

Было горько и страшно осознавать, что их собственные смыслы все больше и больше теряют свою ценность, и чужие смыслы, напротив, становятся сильнее, значительнее.

— Еще немного, и никакой войны не нужно. Мы сами все отдадим, причем сделаем это с большой радостью. Ведь тогда именно так все и произошло тогда…

Варенников прекрасно помнил, как все это было. Память тут же начала услужливо подбрасывать нужные образы. Вот подполковник Одинцов открывает массивную металлическую дверь архива ГРУ, святая святых, где десятилетиями хранились документы о тысячах и тысячах совершенно секретных специальных операций советских диверсантов по всему миру, и что же он видит? Он видит многозвездного американского генерала, развязно жующего жвачку и с довольным видом листавшего папку с документами. На соседних столах сидели другие военные США из какой-то очередной совместной комиссии, которой по совершенно дикой причине предоставили доступ в архив разведки. «Ради мирного сосуществования, ради развития взаимовыгодных отношений с Америкой» то и дело повторяли российские власти. Американские военные, совершенно не стесняясь, делали копии секретных документов, фотографировали карты, схемы укреплений, копались в патентах на новейшие образцы военной техники. Рядом с ними «прыгали на задних лапках» с глупыми улыбками наши чиновники от МИДа, администрации президента, министерства обороны, «чистые» дикари, за стеклянные бусы и банку кока-колы готовые продать родину, детей, родную мать. Звучали мантры о «новом этапе отношений с США», о «мире во всем мире», о «демократии», о «правах человека», о «международных правилах», но при этом откровенно пахло «гнилью» предательства и откровенной глупости.

— … Стыдно за нас, очень стыдно… Как последние безумцы поверили в глупейшую сказку, и сами все разрушили.

В памяти «всплыла» история, которую он вычитал еще в своем времени. На каком-то интернет-портале, который случайно открылся, генерал наткнулся взглядом на странное название материала — «А они верили, что мы освоили Космос». В статье говорилось о том, как в 2017 году в Новосибирские вскрыли капсулу времени, заложенную пятьдесят два года назад. Там было послание к потомкам с очень характерным текстом, от которого сводило скулы и начинало щипать глаза. «… Дорогие потомки, сегодня у вас необыкновенный день — столетие советской власти… Мы верим, что вы превосходно оборудовали нашу прекрасную планету земля, освоили Луну и высадились на Марсе, что вы продолжаете штурм Космоса, и ваши корабли давно уже бороздят просторы Галактики. Верим, что вы ведете переговоры о научном и культурном сотрудничестве с представителями других, иноземных цивилизаций…».

— И ведь они правда в это еще верили, по-настоящему, верили… А мы… мы все это прожрали, просрали, продали.

Горько так, что сердце щемило. И вдвойне горче от того, что люди перестали видеть в этом трагедию, страшную беду. Нас оболванили, приучили к духовному фастфуду, и отучили мечтать по-настоящему.

— … И при чем тут враги, причем Запад? Америка ни в чем не виновата, ни капли! Они просто делали то, что должны были делать, чтобы их страна развивалась, шла вперед, и дальше втаптывала в грязь своих противников! С чего им заботиться о нашей безопасности? Зачем им помогать нам становиться сильнее? Ради общего мира на земле? Глупость! Страшная глупость, в которую нас заставили поверить! Земля — несмотря на свои размеры, крошечный шар, на котором чрезвычайно тесно, и с каждым годов все будет только ухудшаться. Все страны, все народы явные или неявные конкуренты между собой за землю, за природные ископаемые, за людей, за научные идеи, за смыслы. В обозримом будущем просто невозможно создать рай на земле, где бы текли молочные реки вдоль кисельных берегов для всех и каждого. Такое просто физически невозможно. Всегда будут Первые, Лучшие, Избранные, Главные, и этого не изменить.

— Нужно раз и навсегда понять эту простую истину — никто там нас не ждет, и никому там мы не нужны! Если кто-то красиво говорит об обратном, то он нагло врет!

Варенников еще какое-то время не мог унять разбушевавшийся поток мыслей, уносивший его то в далекое прошлое, то, наоборот, — в далекое будущее. Он спорил сам с собой, доказывал себе одно, затем второе. Ругался, смеялся. Сегодня можно было, сегодня была его ночь — ночь, когда его прошлая жизнь заканчивалась и начиналась совершенно новая жизнь. Еще вчера многие события будущего были ему знакомы и понятны, но уже завтра будущее вновь становилось зыбким, неясным.

— Ну, товарищ генерал, хватит, — наконец, усмехнулся, резко встав со стула. — Хватит этих своих бормотаний. Хватит болтать. Завтра начнем действовать по-настоящему, по-военному…

Решил однозначно и бесповоротно, что больше не будет медлить, осторожничать, не будет ни на кого оглядываться и спрашивать разрешения. Он даст стране такого пинка, что она не просто пойдет, а полетит вперед с космической скоростью.

— Мы сами, своими собственными руками построим такую страну, такой мир, в котором не стыдно жить…

За этими громкими словами и эмоциями стояли не только мысли, не только пустые фантазии. Последние полгода генерал вынашивал полноценный План с четкими пунктами, шагами, целями. В не было сумасбродных солдафонских мечтаний о мытье солдатских кирзовых сапог в водах Средиземного моря или Индийского океана. Не было грёз о великих военных похода на Запад или Восток, где небо темнеет от ракет, армады танков пересекают континенты, а стаю атомных подводных крейсеров топят вражеские авианосные группы. Впереди Варенников «видел» технологическое будущее, в котором с помощью науки и современных технологий удастся совершить гигантский рывок вперед.

— … Как там пели в одной песне? — тихо хохотнул он, выходя в коридор. — И на Марсе буду яблони цвести… Будут, обязательно будут цвести и яблони, и груши, и вишни… Ведь, я знаю, что нужно делать, и куда нужно идти.

Его план основывался на знании будущего, на знании технологий и изобретений, которые в ближайшее десятилетие начнут кардинально менять мир. Варенников не был гениальным ученым и изобретателем, но он знал направление пути, по которому вскоре пойдет весь мир. Это цифровизация всего и вся через сеть интернет с перспективой выхода на технологии искусственного интеллекта.

— … Это дорога, по которой все идут, а мы должны по ней бежать со всех ног.

Сейчас только он смотрел на будущее так, как на него не смотрел никто другой. Живущие сейчас основатели IT-корпораций, технологических гигантов, будущие миллиардеры — Стив Джобс, Бил Гейтс, Пол Аллен, Стив Возняк и другие — даже не догадывались, как менялся и с какой скоростью менялся мир и жизнь вокруг нас. Будущее они все еще мерили мощностями компьютеров и других персональных устройств.

— … Чертовски странное чувство… Видеть и знать, что произойдет.

Варенников решил уже сейчас делать ставку на технологическую революцию. Пример Китая, сумевшего за какие-то несколько десятилетий, превратиться не просто в первую экономику мира, но и настоящего техногиганта мирового масштаба. Благодаря прозорливости и энергии китайского руководства, именно в этой стране все сверхсовременные новации с невероятной скоростью внедрялись обычную жизнь. Время от никому неизвестного технического стартапа до всенационального бренда сократилось до нескольких месяцев, когда в других странах этот процесс затягивался на годы.

— Им удалось, удастся и нам. Тем более мы сейчас находимся в лучших условиях… Нужно лишь принять решение, и жестко отслеживать его выполнение.

В Союзе уже был огромный задел в компьютеризации, значительный потенциал для развития своей собственной сети интернет, глубокие разработки в сфере всеобщей автоматизации. Одна только система «Периметр», иногда называемая системой «Мертвая рука», была прообразом искусственного интеллекта, где на местной технологической базе был достигнут высочайший уровень автоматизации. Аналогом интернета с серьезной степенью защиты являлась система ОГАС — общегосударственная автоматизированная система, которая уже в 1962 году была технически готова полностью автоматизировать систему управления экономикой. Это был проект по полной цифровизации и автоматизации управленческих процессов, что позволило снизить бюрократические издержки управления огромной страной до долей процента. Просто невероятные показатели, которые и сейчас едва ли достижимы.

— … Создадим единый всесоюзный центр по технологической модернизации с филиалами по всей стране и статусом отдельного министерства… Поднимем все старые наработки, купим нужные нам иностранные патенты, украдем, если это понадобиться… Как этим занимались наши узкоглазые друзья, мы прекрасно помним…

В аналитическом центре ГРУ, где в своем будущем работал Варенников, часто повторяли, что моделью успеха Китая были копирование, воспроизведение и замещение чужих изобретений и инновационных технологий. В рамках государственной программы Китай массово вербовал уникальных иностранных специалистов, покупал секретные научные сведения у информаторов, обрабатывал украденные технологии, откровенно воровал данные с помощью хаккеров.

— Кто мешает делать также? Китай пытался заниматься всем, до чего только мог дотянуться. Он терял время, хватая все — нужное и не нужное, полезное и откровенно дерьмовое. Я же точно знаю, откуда начинается дорога в будущее…

Для него будущее — это сотни тысяч километров высокоскоростных железнодорожных магистралей, автобанов, которые опутывают страну, словно паутиной. Это тысячи высокотехнологичных заводов и предприятий, где доля роботизированного труда стремится к ста процентам. Это уютные села, поселки и города, лишенные мрачных человейников, полные зелени, красивых и многофункциональных общественных пространств. Это максимально технократическая власть, где чиновники служат, а не «зарабатывают деньги». Это массовое внедрение в практическую жизнь «умных» технологических систем, которые делают жизнь насыщеннее, комфортнее, проще и безопаснее. Это служении большой и правильной Цели, которое наполняет жизнь людей настоящими смыслами.

— Вот это и есть настоящее будущее, а не это… сегодняшнее болото.

Nota bene

Книга предоставленаЦокольным этажом , где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, черезAmnezia VPN : -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть: 1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее. 2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Диктатор 2