Почему начальник вызывает среди смены? Может, новое поручение? Или похвалит за последний проект — клиенты тогда остались довольны, я лично с ними работала, всё утрясла… Скоро узнаю. Старые задачи почти выполнены, отчёты сданы, график на следующую неделю составлен. В приподнятом настроении захожу к нему в кабинет, даже улыбаюсь про себя — может, наконец-то заметят мои старания, прибавят зарплату или хотя бы скажут спасибо.

Дверь тихо щёлкает за спиной. Начальник сидит за массивным столом, пальцы барабанят по столешнице — нервный жест, который я уже научилась распознавать. Поднимает глаза, и я сразу чувствую что-то неладное: его лицо хмурое, губы поджаты, взгляд тяжёлый, без привычной лёгкой усмешки.

— Пышкина, не буду ходить вокруг да около, скажу сразу: ты уволена, — произносит он ровным, почти бесстрастным голосом.

Эти слова выбивают весь воздух из лёгких. Я замираю на месте, будто меня ударили в грудь. Чувствую, как кровь отливает от лица, кожа становится холодной, а кончики пальцев слегка покалывает. В голове — пустота, абсолютная, оглушительная.

— Но как же… Я же… — не нахожу слов и мямлю, опустив взгляд в пол. Голос звучит жалко, будто не мой. — Всё выполняю быстро, с клиентами общаюсь, нахожу общий язык… Всегда на связи, даже в выходные помогала, когда срочно нужно было…

Начальник откидывается на спинку кресла, сцепляет пальцы в замок и смотрит на меня устало.

— Да, Варь, — говорит он уже мягче, почти по-отечески. — Ты девчонка хорошая, не спорю. Работящая, добрая, с людьми ладишь. Но ты… Извини, конечно, но у нас компания высокого уровня. Рекламное агентство, о котором знает множество городов! Все сотрудницы… они стро… — он осекается, прокашливается, будто поперхнулся словом. — Строгие. Да, а ты мягкая, слишком.

Но я понимаю, о чём он, и горько усмехаюсь. В груди всё сжимается, а в горле встаёт колючий ком, который невозможно проглотить.

— Понятно, — произношу, и голос звучит непривычно ровно. — Все стройные. Не стоило выкручиваться, Евгений Анатольевич.

Встаю, чуть покачнувшись — ноги вдруг становятся ватными, непослушными. Беру с его стола чистый листок бумаги, нахожу ручку, которая лежит рядом с блокнотом с золотыми уголками. Руки дрожат, но я заставляю себя писать чётко, без помарок: «Прошу уволить меня по собственному желанию…». Подписываю, ставлю дату — цифры прыгают перед глазами, но я всё же вывожу их ровно.

Кладу заявление перед ним, стараясь не смотреть в глаза.

— Варь, ну не рви душу, и так тошно… — Евгений Анатольевич откидывается на спинку кресла, проводит ладонью по лицу, будто пытаясь стереть чувство вины. — Я дам тебе лучшее рекомендательное письмо! Честное слово, тебя в любое место примут с руками и ногами! Прости… Но имидж компании, ты же понимаешь… Это не личная прихоть, просто… стандарты.

Я невольно всхлипываю, не сумев сдержать слёз. Они катятся по щекам — горячие, злые, обидные. Внутри всё клокочет: и боль, и гнев, и унижение, и какая-то отчаянная, беспомощная горечь.

— Не надо оправдываться, — говорю, стараясь говорить твёрдо, но голос всё равно дрожит. — Просила же…

Делаю шаг назад, упираюсь бедром в край стола. Взгляд невольно цепляется за фото в рамке — Евгений Анатольевич с женой и детьми на фоне моря, все улыбаются, счастливые, беззаботные. И от этого становится ещё обиднее: как легко он сейчас жертвует чьим-то спокойствием ради «имиджа». Как цинично...

— Я всё понимаю, — повторяю, и в этот раз голос звучит жёстче. — Я же не слепая! Даже у уборщицы ноги от ушей и фигура 90-60-90. А я… — замолкаю на мгновение, сглатываю, пытаясь унять гнев. — А я как паршивая овца в стаде. Вот, довольны?

Бросаю на стол заявление и иду к двери, твёрдо решив больше не оглядываться. Но в тот момент, когда я уже протягиваю руку к ручке, дверь внезапно распахивается — и на пороге появляется девушка. Кажется, Настя из соседнего отдела. Стройная милашка — длинные ноги, аккуратная причёска, идеально сидящая блузка. Настоящая богиня! Не то что я.

— Женечка, ты уже выгнал эту толстушку? Могу переносить свои вещи? — произносит она звонким, беззаботным голосом — и тут же замолкает, осознавая, что сказала. Её щёки мгновенно вспыхивают алым, глаза расширяются от ужаса. — Ой… Простите, я не хотела… То есть… Я не это имела в виду…

Я не отвечаю. Просто захлопываю дверь с грохотом, и быстрым шагом направляюсь к своему рабочему месту. В груди — горячая волна обиды, которая обжигает изнутри, а в ушах всё ещё звучит её фраза: «эту толстушку».

По пути сворачиваю в уборную — мне нужно прийти в себя хотя бы на пару минут. Захожу в кабинку, запираюсь, делаю несколько глубоких вдохов, но это не помогает. Дрожащими руками открываю кран, подставляю ладони под холодную воду, брызгаю в лицо. Потом поднимаю глаза к зеркалу — и замираю.

Жирная. Теперь ещё и с опухшими от слёз глазами, потёкшей тушью и безработная. Противно. Отражение кажется чужим: растрёпанные волосы, размазанная косметика, покрасневшие веки. Я провожу пальцами по лицу, стирая следы туши, но это только размазывается ещё сильнее.

«Ну и пусть, — дума, сжимая кулаки. — Пусть смотрят. Пусть говорят. Мне всё равно». Но внутри всё кричит от боли. Хочется выть от обиды...

Вытираю лицо бумажным полотенцем, делаю ещё один глубокий вдох и выхожу. Возвращаюсь к столу, где всё ещё горит экран монитора с открытым проектом — тем самым, который я доделывала вчера допоздна... Теперь он мне не нужен. Может, удалить, из вредности?

Нет, я не опущусь до такого уровня, просто не смогу. Ухожу, так ухожу, зачем пакостить?

В спешке собираю свои вещи: фото в рамке, где мы с мужем в горсаду — смеёмся, улыбаемся. Тогда не думала о том, какая я; любимую кружку с надписью «Кофе спасает мир»; блокнот с заметками и стикерами, которыми я отмечала важные задачи; пару ручек, которые вечно терялись и находились в самых неожиданных местах. Пальцы дрожат, предметы норовят выскользнуть из рук.

Выключаю компьютер — он тихо гудит, потом замолкает с коротким щелчком. Этот звук кажется каким-то финальным, окончательным. Окидываю офис взглядом в последний раз.

Такое всё знакомое, родное… Но уже не моё. Эти стены, где я провела столько лет... Кофе с коллегами, обсуждения проектов в переговорке, шутки в обеденном перерыве. Этот стол, за которым я столько раз засиживалась допоздна, до боли в спине и сухости в глазах. Всё это теперь останется здесь — а я ухожу.

С коробкой в руках делаю последний шаг к выходу. Рука на дверной ручке замирает на мгновение. Закрываю глаза, и мысленно говорю: «Прощай».

Открываю глаза, поворачиваю ручку и выхожу в коридор. Дверь за спиной закрывается с тихим щелчком — как будто перелистывается страница. Впереди — неизвестность.

— Варь, ты чего, что-то случилось? На тебе лица нет, — спрашивает Оля, моя подруга, вскакивая из-за стола и быстрым шагом подходя ко мне. Она берёт меня за локоть, заглядывает в глаза — в её взгляде тревога, искренняя, неподдельная. — Ты плакала? Кто-то умер?

Выдавливаю кривую усмешку, чувствую, как дрожат губы. Внутри всё ещё горит от унижения, а в ушах эхом отдаются слова Насти и начальника.

— Да, я умерла… — отвечаю голосом, полным сарказма, и смешок получается горьким, почти болезненным. — Ничего, всё нормально. Просто я, оказывается, порчу имидж компании. Жирным тут не место!

Оля на мгновение замирает, потом хмурится, сжимает губы.

— Кто тебе такое сказал? — резко спрашивает она. — Чего ты себе придумала, Варюш? Ты же лучшая в отделе по работе с клиентами! У тебя всегда самые высокие оценки от заказчиков!

— А ты у начальника спроси, — нервно дёргаю плечом, стараясь не смотреть подруге в глаза. — Он так деликатно объяснил, что я «слишком мягкая» для их высокого уровня. Но знаешь, что на самом деле? На моё место уже пристроили красотку. Видела её? Стройная, как модель, улыбается так, будто всю жизнь этому училась. А мне что? Пинок под зад, и всё! — выкрикиваю, но к концу фразы голос понижается почти до шёпота.

Несколько коллег оборачиваются в нашу сторону — кто-то с любопытством, кто-то с сочувствием. Марина из бухгалтерии приподнимает брови, Илья из IT бросает на меня обеспокоенный взгляд, но тут же отворачивается, будто боится попасть под горячую руку.

Я замечаю эти взгляды и чувствую, как краска стыда заливает лицо. Не хочу, чтобы меня жалели. Не хочу быть той самой обиженной сотрудницей, которая устраивает сцены на рабочем месте. И не буду, какой смысл?

— Не хочу об этом, — говорю, едва слышно, сглатывая комок в горле. — Извини, давай потом…

Подруга понимающе кивает, нахмурив брови. Она внимательно смотрит на меня, будто пытается прочесть все мои мысли, и мягко кладёт руку мне на плечо.

— Давай встретимся на днях, — предлагает она тихо, чуть понизив голос. — Поговорим по душам, выпьем чего-нибудь, может, в кафе сходим или ко мне заскочим. У меня как раз два дня выходных будет — время найдётся.

Молчу, глядя куда-то в сторону, на стену с корпоративным календарем, где до сих пор висит фото с прошлогоднего корпоратива — мы тогда все смеялись, позировали для общего снимка, и никто не подозревал, какие сюрпризы готовит будущее. В голове пустота...

А что я отвечу? Только «не знаю», поскольку теперь не уверена, что у меня будет настроение. Сейчас, например, мне хочется забиться в угол и сидеть, пока мне не скажут, что всё это дурной сон. Чтобы я проснулась в своей кровати, посмотрела на будильник, увидела, что ещё только семь утра, и поняла: никакого увольнения, никаких унизительных разговоров, никакого «имиджа компании» — ничего этого не было.

— Варюш, — зовёт Оля, слегка встряхивая меня за плечо. — Ты меня слышишь?

Вздрагиваю и перевожу взгляд на подругу.

— Да, слышу, — отвечаю, вздохнув. — Просто… не знаю, Оль. Сейчас мне так паршиво, что даже думать не хочется. Хочется просто исчезнуть на пару дней, отключиться от всего.

Она кивает, будто всё понимает без слов.

— Ладно, — говорит она мягче. — Не дави на себя. Отдохни, отлежись, если надо. Когда будешь готова — дай знать. Я всегда на связи, помнишь? Номер мой не менялся, да и я сама недалеко.

— Спасибо, — произношу, едва слышно. — Правда, спасибо. Просто… дай мне пару дней. Ладно?

Подруга согласно кивает.

Наконец-то я выхожу из офиса, который последние полчаса казался мне слишком душным, тесным, враждебным. Свежий воздух ударяет в лицо, и я делаю глубокий вдох — такой глубокий, что голова закружилась.

Как бы теперь про своё увольнение рассказать Сашке... В последнее время он нервный какой-то... Надеюсь, не сильно разозлится...

Иду на автобусную остановку. В голове всё ещё звучат слова начальника и Насти, а перед глазами — их лица.

И, как назло, не успеваю… Маршрутка, которую я так ждала, предательски быстро уезжает — буквально в паре метров от меня. Водитель даже не смотрит в мою сторону, просто нажимает на газ, и машина скрывается за поворотом, оставляя после себя облако выхлопных газов и ощущение полного провала.

Я, спеша, ещё и падаю. Подскальзываюсь на грязной жиже у края тротуара и плюхаюсь прямо в лужу — с характерным звуком, который, кажется, слышен на всю улицу. Шмяк! Холодная вода тут же пропитывает всю одежду.

— Что ж такое-то?! — выкрикиваю, и уже не сдерживаюсь. Слезы сами собой катятся по щекам, смешиваясь с каплями воды. Заплакала, слабачка. Внутри всё дрожит от обиды, злости на себя, на мир, на эту чёртову маршрутку, на начальника, на Настю…

Люди проходят мимо. Кому-то всё равно — они спешат по своим делам, уткнувшись в телефоны или глядя прямо перед собой. Кто-то бросает косой взгляд и отворачивается. А от кого-то я отчётливо слышу:

— Алкашка, что ли? С самого утра напилась, ноги не держат…

Прекрасно! Просто идеально. Как будто этого дня ещё не хватало для полной картины моего личного апокалипсиса.

Вдруг кто-то останавливается рядом. Опускаю глаза — вижу начищенные ботинки, край тёмного пальто, трость с резной ручкой. Поднимаю взгляд выше: пожилой мужчина с седыми усами и добрым лицом. Рядом с ним мальчик лет пяти — в яркой куртке с капюшоном, с рюкзаком в виде динозавра. Ребёнок смотрит на меня с неподдельным любопытством, чуть приоткрыв рот, ест мороженое.

— Красавица, тебе помочь? — задаёт вопрос старик, одной рукой держась за трость, а вторую протягивает мне. В его голосе столько искренней заботы, что на мгновение мне хочется согласиться, принять эту помощь, расплакаться ещё сильнее и рассказать ему всё: про увольнение, про унижение, про то, как больно чувствовать себя «не такой».

Но нет. Тут помощи не принимаю. Не хочу быть жалкой в глазах этого человека и его внука. Не хочу, чтобы меня жалели.

— Спасибо, но я сама, — отвечаю, вытирая нос рукавом — теперь уже грязным, мокрым. — И не надо, пожалуйста, лгать… Я не красавица. Я жирная… толстячка, которую только что выгнали с работы, потому что остальные сотрудницы стройные, как модели. А я — нет. И это, оказывается, важнее всего остального. Имидж компании...

Всхлипываю, дав себе мысленно подзатыльник. Хватит киснуть, слезами делу не поможешь… Глубоко вдыхаю, пытаясь унять дрожь в руках, и вытираю щёки. Но хуже всего не физическая дискомфорт, а ощущение собственной беспомощности, которое накрыло меня с головой.

— Зря ты так, девонька, — снова раздаётся рядом мягкий, чуть хрипловатый голос старика. Он не отступает, не обижается на мою резкость, а продолжает стоять рядом, опираясь на трость. — Будь я помоложе, побегал бы за тобой! А твой начальник… просто идиот. Никого не слушай. Просто знай, что ты — лучше всех. И люди к тебе потянутся. Послушай старика, дело говорю! И внук подтвердит, да, Лёшка?

Он переводит взгляд на мальчика, который всё это время стоял чуть позади. Он отрывается от лакомства, кивает с серьёзным видом, размазывает каплю мороженого по верхней губе и тоже выдаёт:

— Да, тётя, вы красивая! И глаза у вас большие!

Его слова, такие простые и искренние, бьют прямо в сердце. И мне становится до ужаса стыдно за своё поведение. Человек мне помочь хотел, проявил доброту, заботу, а я, как собака, огрызаться сразу. В груди разливается горячая волна стыда — ещё минуту назад я была полна горечи и обиды, а теперь чувствую себя неловко из-за собственной резкости.

«Какой же я стала колючей, — мелькает мысль. — Раньше я не отталкивала людей, не отвечала грубостью на доброту…»

— Спасибо… извините, не хотела вас обидеть. Очень неловко вышло, — произношу, отведя взгляд в сторону.

— Ничего, милочка. Всё понимаю, — мягко отвечает старик, и в его голосе столько теплоты, что внутри что-то оттаивает. Он чуть наклоняет голову, прищуривается, вглядываясь вдаль, — туда, где на остановке появляется силуэт подъезжающего автобуса. — О, а вот и наш автобус.

Он делает паузу, смотрит на меня внимательно, по-отечески, и продолжает:

— Не вешай нос. Просто поверь в себя, и что бы ни случилось, скажи себе, что ты молодец и со всем справишься. И внешность твоя замечательная — ты посмотри, какие у тебя глаза, как они светятся, даже сейчас, после всех этих переживаний! Найдётся тот, кто ещё за тобой побегает! И добиваться будет. Просто будь собой. Попомни моё слово!

Я киваю, не в силах вымолвить что-то ещё.

— Спасибо вам… за всё, — шепчу, едва слышно.

Они идут к автобусу. Мальчик машет мне рукой, а дед слегка кланяется на прощание. Через минуту их уже нет — автобус трогается, увозя этих двух добрых незнакомцев, а я остаюсь стоять на остановке, глядя вслед удаляющемуся транспорту.

Забавно, но слова старика меня действительно взбодрили.

Отряхнувшись от грязи, ищу домой, пешком, напевая мелодию любимой песни. Сорок минут? Ну и пусть. Может, хоть похудею?

По пути решила зайти в магазин — вдруг озарило: домой приду раньше обычного, почему бы Сашку не порадовать каким-нибудь вкусным ужином? Ради любимого мужа даже решилась зайти в супермаркет в таком нелепом виде.

Подхожу к стеклянным дверям супермаркета, и в отражение витрины вижу себя. Картина, прямо скажем, ужасная. После падения в лужу видок тот ещё, вся одежда в грязных брызгах. Волосы растрёпанные, выбились из хвоста, прилипли к щекам. И глаза… от слёз опухли, покраснели. В общем, вид у меня сейчас такой, что и бомж посмотрит с сочувствием.

Но сейчас мне всё равно. Пусть люди думают, что хотят. Мне-то какая разница? Ловить на себе косые взгляды я уже привыкла — по пути домой их было предостаточно. Кто-то морщил нос, кто-то удивлённо оглядывался, пара подростков даже захихикала, проходя мимо. Но я шла, высоко подняв голову, стиснув зубы, и уже почти не обращала на них внимания. Какая разница, что подумают незнакомцы? Главное — дома ждёт Сашка.

Автоматические двери с тихим шипением разъезжаются в стороны, впуская меня в тёплый, ярко освещённый зал. Тепло, сухо — резкий контраст с промозглой улицей. Оглядываюсь, привыкая к свету, и направляюсь к холодильникам с мясом.

Покупаю курочку — целую тушку, пухленькую. Представляю, как запеку её с травами и лимоном, как по дому поплывёт ароматный… Потом иду к фруктовому отделу. Яблоки беру сочные, красные, с лёгким румянцем — для шарлотки самое то. Рядом приглядываюсь к грушам и персикам, но останавливаюсь: нет, сегодня будет классика. Вишнёвый сок — уж очень я его люблю. Беру две упаковки: одну откроем сегодня, вторую оставим на потом.

Ещё хватаю пучок свежей петрушки, лимон, пачку сливочного масла — мелочи, без которых не обойтись. На кассе улыбаюсь кассиру, хотя чувствую, что улыбка выходит натянутой. Он, кажется, замечает моё состояние — взгляд задерживается на моём виде чуть дольше обычного, — но ничего не говорит, только вежливо желает хорошего вечера. Меня знают, я здесь постоянный покупатель.

Приготовлю курочку и шарлотку, отметим моё увольнение.

Рука сама потянулась к коробке с краской для волос, будто кто-то извне подтолкнул меня к этому решению. Надоело быть бледной, безликой, сливаться с фоном! Буду брюнеткой — тёмной, яркой, заметной. Думаю, Сашке это понравится. Он ведь всегда говорил, что ему нравятся девушки с выразительной внешностью… А то цвет волос был свой — тот самый, который я терпеть не могу с детства. Пшеничный, светло-русый, никакой. И структура такая… пушистая, непослушная — в сырость сразу превращается в некое подобие гнезда на голове.

Придя домой, замираю на мгновение перед зеркалом в прихожей. Смотрю на своё отражение: бледные брови, почти незаметные ресницы, волосы, которые даже при хорошей укладке выглядят так, будто я их забыла причесать. «Нет, — решаю твёрдо, — хватит. Сегодня всё меняется».

Первым делом принимаю долгий горячий душ. Вытираюсь мягким махровым полотенцем, надеваю любимую хлопковую футболку — просторную, уютную — и джинсы с эластичным поясом. Теперь можно и за дело.

Распаковываю коробку с краской — тёмно-каштановая, с лёгким шоколадным отливом. На этикетке изображена девушка с густыми блестящими волосами, и я ловлю себя на мысли: «А вдруг и у меня так получится?» Читаю инструкцию, готовлю всё необходимое: перчатки, кисточку, миску для смешивания. Запах аммиака слегка ударяет в нос, но я только улыбаюсь — это запах перемен.

Наношу состав аккуратно, прядь за прядью, стараясь не пропустить ни одного участка. Пальцы немного дрожат от волнения — а вдруг переборщу? Вдруг цвет ляжет неровно? Но я заставляю себя дышать ровно и продолжаю. Время тянется медленно, я включаю плейлист с бодрыми треками, чтобы отвлечься. Под ритмичную музыку процесс идёт веселее.

Когда положенное время истекает, смываю краску тёплой водой. Полотенца уже подготовлены — одно для головы, другое для рук. Осторожно промокаю волосы, потом беру фен и сушу их, одновременно укладывая. И вот он — результат.

Замираю перед зеркалом, не веря своим глазам. Волосы теперь глубокого шоколадного оттенка, густые, блестящие, с лёгким отливом на свету. Чёткие контуры лица стали выразительнее, глаза кажутся ярче, даже скулы как будто подчёркиваются новым цветом.

— Вот, теперь другое дело! — шепчу я, проводя рукой по гладкой пряди. Ощущение такое, будто я не просто сменила цвет волос, а освободилась от чего-то, что давно мешало.

Отхожу на шаг, рассматриваю себя со всех сторон. Поворот влево — красиво. Поворот вправо — ещё лучше. Улыбаюсь своему отражению, и улыбка получается искренней, без тени сомнений.

Возможно, старик был прав? И надо просто поверить в себя? Так и сделаю!

Может, и в спортзал записаться? А что, может, вес сброшу… И мне, и мужу приятно будет. Мысль оседает в голове, обрастает деталями: представляю себя через пару месяцев — подтянутую, с лёгким румянцем на щеках, в облегающем платье. Кто знает, может, и детишек заведём, а то всё никак не получается…

Достаю из шкафа новое платье — то самое, жёлтое, в чёрный горошек. Оно висит на плечиках, будто ждёт своего часа. Ткань приятная на ощупь, прохладная, с лёгким блеском. Прикладываю его к себе, смотрю в зеркало. Почему бы и нет? Жизнь с чистого листа — и с нового образа!

До самого вечера вожусь с готовкой. На кухне пахнет просто восхитительно! Хочу, чтобы этот вечер стал особенным.

Наряжаюсь. Платье садится идеально, подчёркивает талию, но не стесняет движений. Подбираю туфли на невысоком каблуке — удобные, но элегантные. Наношу лёгкий макияж: тушь, тени в тон платья, прозрачный блеск на губы. Улыбаюсь своему отражению. «Вот похудею, вообще будет прекрасно!» — думаю с лёгкой иронией, но в глубине души верю, что так и будет.

Сашка должен вернуться с минуты на минуты. Я расставляю тарелки, раскладываю приборы. Сажусь на диван, поглядываю на часы.

Но проходит час… Два… Три часа. И меня накрывает паника. Сначала это просто лёгкая тревога — может, задержался на работе? Потом она нарастает, как снежный ком.

Звоню ему, наверное, сотый раз за вечер. Гудки идут, идут… и механический голос сообщает: «Абонент по-прежнему вне зоны действия сети». Сердце сжимается. Сашка никогда не выключает телефон — даже ночью он лежит рядом с подушкой, на беззвучном режиме. Это не похоже на него. Совсем не похоже.

Встаю, начинаю ходить по комнате. Руки дрожат, дыхание сбивается. Подхожу к окну — на улице уже темно, фонари отбрасывают жёлтые круги на асфальт. Смотрю на телефон, и ещё один звонок — тот же результат.

Решаю написать сообщение — вдруг он увидит, когда появится сеть:

«Саш, ты где? Всё в порядке? Я волнуюсь. Позвони, как сможешь».

Отправляю, жду. Экран остаётся чёрным.

Сажусь обратно на диван, обхватываю себя руками. В комнате тихо, только тикают часы на стене оглушительно громко. Глубоко вздыхаю, пытаюсь успокоиться...

— Сашка, ты где? — говорю в пустоту, будто меня кто-то слышит...

ГЛАВА 5

Неужели что-то случилось? Эта мысль, как заноза, засела в голове и не даёт покоя. Я хватаюсь за телефон — пальцы чуть дрожат — и начинаю обзванивать его друзей. Один за другим: Дима, Лёша, Макс… В трубке то длинные гудки, то короткие «абонент недоступен», то чужие голоса, удивлённые и растерянные: «Нет, Сашку не видел… Что? Давно? Странно…»

Пробую на работу — там тоже тишина. Секретарша вежливо отвечает, что Александр ушёл ещё днём, около четырёх, и с тех пор никто его не видел.

Проходит ещё несколько часов. Сумерки сгущаются, превращаясь в настоящую ночь. Я встаю к окну, наблюдая за ливнем, который начался внезапно, будто небо прорвало. Струи воды хлещут по стеклу, стекают вниз, размывая огни уличных фонарей. Капли барабанят по карнизу, будто отсчитывают секунды — секунды, которых всё меньше, а ответа всё нет.

Сашка… И что мне сейчас делать? Паника подступает к горлу, сжимает его, мешает дышать. Снова хватаюсь за телефон. Прозваниваю больницы — одна, вторая, третья… Перечисляю приметы, имя, фамилию, жду ответа, затаив дыхание. Потом полиция — дежурный вежливо записывает данные, обещает проверить ориентировки. Даже морги. Но, к счастью, его там нет. Нигде нет.

Почти полночь. Волосы дыбом от разных мыслей — самых страшных, самых нелепых. В голове крутятся картинки: авария, незнакомые люди, тёмная улица, чей-то злой голос… Я трясу головой, отгоняя видения, но они возвращаются снова и снова.

Места себе не нахожу. Хожу по комнате из угла в угол, потом замираю у окна, потом снова хожу. Ковёр под ногами кажется слишком мягким, раздражает, диван — слишком неудобным, а тишина квартиры — слишком гнетущей. Все ногти изгрызла до мяса — не замечаю, как кусаю их, пока слушаю гудки или чужие равнодушные ответы.

Десятый раз завариваю чай с мелиссой — он должен успокоить, должен помочь, но не сейчас. Сейчас подошло бы что покрепче. Но я не могу — мне нужно быть в ясном уме.

Ставлю чашку на подоконник. За окном всё льёт и льёт. Вспоминаю, как мы с Сашкой в такой же ливень прятались под одним зонтом, хохотали, промокли до нитки, а потом пили горячий шоколад у камина. Где ты, Сашка? Куда ты пропал?

Телефон лежит на столе, экран тускло светится. Сажусь напротив, сжимаю руки, чтобы они не дрожали, и жду. Жду звонка, сообщения, какого-нибудь знака. И молюсь про себя, чтобы с ним всё было хорошо. Чтобы он просто забыл зарядить телефон, чтобы застрял в пробке, чтобы… Да что угодно, только бы он вернулся.

Когда я уже готова бежать на улицу и искать мужа — схватить зонт, выбежать под моросящий дождь и метаться по дворам, заглядывая в каждый тёмный угол, — раздаётся шуршание в замочной скважине. Звук такой отчётливый в тишине квартиры, что я замираю на полушаге, затаив дыхание. Дверь медленно открывается, и на пороге появляется Сашка.

— Сашка! — кричу, бросаясь ему на шею так порывисто, что чуть не сбиваю с ног. Обхватываю его плечи, прижимаюсь всем телом. Его куртка влажная от дождя, волосы слегка растрёпаны, но он здесь — живой, целый. — Ты где был? Я чуть с ума не сошла… На телефон не отвечаешь, на работе тебя нет, у друзей тоже…

Он не обнимает меня в ответ. Просто стоит, чуть отстранившись, и смотрит… как на ненормальную. В его взгляде что-то холодное, отчуждённое — с каким-то… презрением? Нет, не может быть, показалось. Наверное, просто устал.

Молча снимает ботинки — движения резкие, нервные. Потом замирает на мгновение, словно что-то обдумывает, и вдруг резко прижимает меня к стене, вжимая в холодную поверхность плечом. Его пальцы впиваются в мои предплечья, а взгляд становится ледяным — чужим, будто я вижу перед собой незнакомца.

— Достала, — цедит он сквозь зубы, и голос звучит так, будто каждое слово даётся ему с трудом, будто он еле сдерживается. — Ведёшь себя, как курица-наседка. Ну, задержался, и что с того? Я мужик. А мы, как коты. Радоваться должна, что вообще вернулся!

Я сглатываю, пытаясь собраться с мыслями. В груди всё сжимается от обиды и непонимания — как он может так со мной говорить? Ведь я просто волновалась…

— Но я… Саш… переживала, ужин приготовила… — запинаюсь на полуслове, и тут же получаю увесистую звонкую пощёчину. Удар такой резкий и неожиданный, что голова дёргается в сторону, а в ушах на мгновение звенит, заглушая все остальные звуки. Щека горит, будто её обожгли раскалённым железом.

— Заткнись! — рявкает он так, что я вздрагиваю всем телом, инстинктивно вжимая голову в плечи. Его лицо искажено яростью, вены на шее вздулись, кулаки сжаты. — Ещё раз узнаю, что всем названиваешь, язык вырву, с корнями, поняла? Дофига болтать стала! А ужин свой можешь в свою жирную задницу запихать. Всё, я в душ и спать.

Он резко разворачивается и уходит в сторону ванной, с такой силой хлопая дверью, что со стены чудом не падает картина — тот самый пейзаж, который мы вместе выбирали в галерее пару лет назад. Остаюсь стоять посреди комнаты, прижавшись спиной к стене. Дрожащей рукой вытираю слёзы — они текут по щекам, смешиваясь с болью от удара.

До чего же обидно… Почему? За что он со мной так? Чем я это заслужила? В голове крутятся вопросы, один за другим, но ответа нет. Может, проблемы на работе? Да, наверное… Саша просто устал. Перегружен. Вымотался. Завтра поговорим. Поспит, остынет — и всё будет хорошо…

Хотя… в последнее время он часто стал нервничать. Ещё месяц назад всё было иначе, а теперь — эти резкие вспышки гнева, долгие задержки на работе, отстранённый взгляд, будто он где-то далеко. Иногда я ловлю его взгляд — и вижу в нём что-то тёмное, незнакомое, будто Сашку подменили.

Наверное, ему пора в отпуск... Вытирая последние слёзы и пытаясь выровнять дыхание. — Завтра предложу. Мягко, осторожно. Скажу, что волнуюсь за него, что нам нужно отдохнуть вместе. Может, тогда он расслабится, станет прежним Сашкой — тем, кого я полюбила.

Но где-то глубоко внутри, под слоем надежды, шевелится тревожное предчувствие — что это не просто усталость. Что-то изменилось. И, возможно, это только начало.

ГЛАВА 6

К ужину Саша даже не притронулся — лишь брезгливо поморщил нос, будто от какого-то неприятного запаха, бросил короткий взгляд в мою сторону и молча, не говоря ни слова, поплелся в спальню, завалился спать. Я так и застыла с ложкой в руке, глядя ему вслед. Сказать ему про своё увольнение в тот момент я так и не решилась — страх сковал язык. А что, если он разозлится? Что, если начнёт упрекать? В голове крутились десятки «а если», и каждый вариант казался хуже предыдущего. А вдруг, снова ударит?

С утра я проснулась на час раньше обычного — солнце только-только начало подниматься, и я вместе с ним. Решив, что хороший завтрак может исправить вчерашнюю неловкость, я взялась за дело с удвоенным рвением. Приготовить что-то особенное для любимого — вот что сейчас нужно. Овсянка с ягодами, как он любит, пышные оладушки с мёдом, ароматный кофе с щепоткой корицы… Я еле открыла глаза после беспокойной ночи, но заставила себя встать, приняла прохладный душ — он немного взбодрил — и, накинув старый уютный халат, отправилась на кухню.

Запах поджаренного теста постепенно наполнил квартиру. Я аккуратно разложила ягоды поверх овсянки, полила оладушки сиропом, взбила молоко для капучино. В душе теплилась робкая надежда: может, сегодня всё наладится? Может, он увидит мои старания, улыбнётся, обнимет и скажет что-то тёплое?

Но всё снова пошло не так. Саша, появившись в коридоре, даже не взглянул на накрытый стол. Вместо того чтобы зайти на кухню, поесть или хотя бы извиниться за вчерашнее холодное поведение, он, едва бросив «я опаздываю», стремительно направился к двери. Хлопок захлопнувшегося замка прозвучал, как приговор. «Это что ещё такое? — пронеслось в голове. — Что с моим мужем? Почему он ведёт себя так отстранённо?» Руки сами собой опустились вдоль тела, а в груди разливалась тяжёлая, колючая пустота.

Но я не собиралась сдаваться. Немного придя в себя и решив не опускать руки, я придумала новый план: принести ему ланч на работу. «Может, еда растопит лёд?» — подумала я с горькой иронией. И принялась за готовку: нажарила румяных пирожков с картошкой и грибами, соорудила несколько пирожных «корзиночек» с заварным кремом, приготовила его любимый плов с курицей, — вдруг это поднимет настроение? А в термос налила вчерашних щей — они как раз настоялись и стали ещё вкуснее.

Собрав всё в красивую корзину, я с гордостью оглядела результат: выглядит аппетитно, пахнет умопомрачительно. «Покушать он любит, как любой мужчина, — мысленно подбадривала я себя. — Вдруг это поможет нам поговорить? Вдруг он хотя бы улыбнётся?»

Но, вот, незадача, пропуска-то у меня нет. И что делать?

— Ну, пропустите, пожалуйста! — умоляюще обратилась я к охраннику — пожилому мужчине с седыми висками. Он сидел за массивным столом у турникета, листая какой-то журнал, и на мой голос лишь слегка приподнял брови, не отрывая взгляда от страницы.

— Я ж не просто так, а к вашему начальнику, Александру Сивашову… — торопливо добавила я, стараясь вложить в голос как можно больше убедительности. — И вот, угощайтесь, — протянула ему пару пирожков.

Мужчина медленно поднял глаза, окинул меня оценивающим взглядом — от растрепавшихся волос до стоптанных туфель, в которых я бежала сюда через полгорода. Потом перевёл взгляд на угощение, помедлил ещё пару секунд и всё-таки взял. Откусил, задумчиво прожевал, и лицо его вдруг смягчилось. Уголки губ дрогнули в улыбке, он вздохнул, отложил журнал и посмотрел на меня уже по-доброму.

— Спасибо, красавица… — произнёс он с тёплой хрипотцой в голосе. — Но ты что-то путаешь. Начальник наш — Илья Валерьевич. А Сашка… Он, почитай, лет пять уже как менеджер по продажам, вроде. Как им был, так и остался. Ни повышения, ни продвижения — обычный сотрудник, как и все.

Я почувствовала, как кровь отливает от лица. Сашка мне врал? Но зачем? Зачем было говорить, что он занимает высокую должность, зачем хвастаться связями и возможностями, если всё это — просто пыль в глаза? В груди защемило от горького разочарования, но я постаралась не подать виду.

— Я… Извините, не так выразилась, — поспешно поправилась я, стараясь говорить ровно, хотя голос чуть не дрогнул. — Да, я именно к нему. Так пропустите? Пожалуйста… Ну, будьте человеком. Не зря же я такие сумки тащила через весь город… Пожалейте бедную женщину, а? — добавила я с лёгкой ноткой отчаяния и беспомощно улыбнулась.

Охранник замер на несколько секунд, задумчиво разглядывая меня. В воздухе повисла тишина. Я затаила дыхание, сжимая в руках корзину с ланчем.

И вдруг — короткий щелчок, и над турникетом загорается зелёный свет.

— Ладно, проходи, — махнул рукой охранник, откусывая ещё кусок пирожка. — Хорошая ты девка! А за пирожки спасибо, они просто замечательные! — он довольно замычал, смакуя, и это заставило меня покраснеть от смущения. — Тридцать второй кабинет, второй этаж, сразу направо!

Я кивнула, пробормотала слова благодарности и, едва сдерживая дрожь в коленях, шагнула вперёд — в просторный холл с мраморным полом и высокими потолками. Впереди ждал разговор, которого я боялась больше всего.

Поднимаюсь по лестнице на второй этаж, стараясь не обращать внимания на бешеное биение сердца. Ступени чуть слышно поскрипывают под ногами, а где-то вдалеке раздаётся заливистый смех — будто колокольчики, резкие и неуместные.

Навстречу спускаются две девушки — как всегда, стройные, с идеальными причёсками, в стильных блузках и узких юбках. Они оживлённо переговариваются, хихикают, бросая друг на друга заговорщицкие взгляды. Я невольно опускаю глаза, чувствуя себя неуклюжей и неуместной в своём простом платье, которое, кажется, уже вышло из моды. «Толстушек, что, вообще на работу нигде не берут?» — мелькает горькая мысль, но я тут же отгоняю её.

Одна из девушек, проходя мимо, бросает на меня быстрый, брезгливый взгляд — словно я какая-то помеха, случайный предмет на пути. Её голос, звонкий и самоуверенный, доносится до меня:

— Ой, да легко! Ещё пара денёчков, и он прибежит ко мне! Нужна ему, думаешь, эта корова? Вчера мне писал, что она достала его! И обещал решиться на большой шаг, вот и посмотрим! Тем более, я ему такой сюрприз сегодня преподнесла!

Они спускаются ниже, голоса становятся тише, но последние слова всё равно врезаются в сознание, как острые осколки. Вот же, зараза... Чьего-то мужика увести из семьи хочет, так разве можно?

Дохожу до тридцать второго кабинета, останавливаюсь на мгновение, собираясь с силами. Ладони чуть вспотели, в горле пересохло. «Сейчас или никогда», — решаю про себя и, коротко постучав, открываю дверь.

Сашка сидит за столом, склонившись над бумагами. При виде меня он на секунду замирает, потом слегка хмурится, будто не понимая, что я здесь делаю. Но я не даю ему времени на вопросы.

— Саш, а я тебе обед принесла! — выпаливаю слишком бодро, стараясь скрыть дрожь в голосе. Не дожидаясь ответа, ставлю корзину на стол, открываю её и начинаю выкладывать содержимое: пирожки, корзиночки с кремом, контейнер с пловом, термос с щами. Движения получаются чуть резкими, нервозными, но я заставляю себя не останавливаться.

— И меня уволили с работы, представляешь? — продолжаю на одном дыхании, пока не передумала. — Но я скоро найду новую, правда! Ты же не сердишься? Я просто хотела, чтобы ты знал…

В кабинете повисает тяжёлая тишина. Сашка смотрит на меня — не удивлённо, а с каким-то холодным, почти гневным выражением, будто испепелить готов! Его брови сведены к переносице, губы сжаты в тонкую линию.

И тут я слышу позади себя неловкое прокашливание. Замираю на полудвижении, чувствуя, как от лица отливает кровь. Медленно поворачиваюсь назад — в кресле у окна сидит мужчина в белой футболке и тёмных джинсах. Он смотрит на меня с вежливым недоумением, явно не зная, как реагировать на эту неожиданную сцену.

«Ой-ой…» — проносится в голове. Воздух будто сгущается, становится тяжёлым и колючим. Сашка медленно переводит взгляд с меня на гостя, потом обратно, и его лицо искажается от раздражения.

«Сашка меня теперь точно прибьёт…» — с тоскливой ясностью понимаю, чувствуя, как подгибаются колени. Но отступать уже поздно. Всё сказано. Остаётся только ждать, что будет дальше..

— Извините… — шепчу, заливаясь краской и судорожно оглядываясь по сторонам в поисках хоть какого-то укрытия. — Я не знала, что тут кто-то есть, кроме Саши…

Незнакомец мягко улыбается, и в его глазах мелькает что-то вроде сочувствия. Он бросает взгляд на стол, уставленный домашней выпечкой: румяные пирожки выстроились в ряд рядом с пирожными.

— Ничего ужасного не случилось, — произносит он спокойно, чуть понизив голос. — А пирожные выглядят просто восхитительно. И пирожки тоже! — Он кивает в сторону стола, и его взгляд задерживается на десертах чуть дольше, чем нужно.

— Угощайтесь, пожалуйста, тут на всех хватит… — бормочу, стараясь не смотреть ему в глаза. — Ну, я тогда пойду?

Саша, до этого молча сидевший в кресле, резко вскидывает голову. Он кивает, машинально потирая переносицу, будто пытается унять нарастающее раздражение.

— Иди уже… — цедит он сквозь зубы, едва шевеля губами. — Вот припёрлась же, дура… Вечером поговорим, — добавляет он почти шёпотом, но я всё равно слышу каждое слово. Его взгляд, тяжёлый и колючий, прожигает меня насквозь.

А незнакомец, словно не замечая этой напряжённой атмосферы, берёт с тарелки одно из пирожных — то самое, что я испекла сегодня утром, вкладывая в него всю душу. Он откусывает небольшой кусочек, на мгновение замирает, а затем на его лице появляется искреннее удивление, смешанное с неподдельным восхищением.

— Божественно, — тихо произносит он, медленно проглатывая десерт. — Честно говоря, не хуже, чем в самом изысканном ресторане. Если вдруг ищете работу, у меня как раз есть неплохая вакансия — кондитер в новом кафе. Зарплата достойная, коллектив дружный… Будет. Я пока набираю, — он делает паузу, внимательно изучая мою реакцию.

Молча мотаю головой, не в силах вымолвить ни слова. В груди что-то сжимается — одновременно от гордости за похвалу и от острой горечи.

Не проронив больше ни звука, разворачиваюсь и выхожу из кабинета, аккуратно прикрывая за собой дверь. Невежливо? Да, наверное. Но если бы я задержалась ещё хоть на секунду, Саша, с его патологической ревностью, точно нашёл бы способ выплеснуть на меня весь свой гнев.

В коридоре я на мгновение останавливаюсь, прислоняясь к прохладной стене. Хоть кто-то оценил мои старания… Но почему это оказался совсем не тот мужчина, чьего одобрения я так отчаянно ждала? От этой мысли на душе становится ещё тяжелее, а в горле встаёт горький комок.

Иду домой привычным маршрутом — мимо ярких витрин магазинов, за которыми кипит своя, чужая жизнь. Неоновые вывески мигают, манят скидками и новинками сезона, но мне всё это кажется таким далёким, почти нереальным. В голове только одна мысль: какой смысл сегодня что-то особенное готовить на вечер? Всё равно всё закончится одним и тем же — очередным скандалом, упрёками, тяжёлым молчанием…

У овощной палатки замедляю шаг. Взгляд цепляется за большие мешки с семечками — крупными, блестящими, с золотистой кожурой. Недолго думая, покупаю пару упаковок.

Парк встречает меня тишиной и прохладной тенью старых лип. Листья шелестят над головой, будто перешёптываются о чём-то своём. Иду к знакомой скамейке у пруда, достаю семечки. Бросаю первую горсть — и тут же со всех сторон слетаются голуби. Они толкаются, переступают лапками, воркуют, жадно подбирая угощение. Их суетливое оживление неожиданно вызывает у меня улыбку — впервые за весь день.

— Значит, не только я люблю подкармливать птиц? — раздаётся за спиной низкий, приятный голос.

От неожиданности вздрагиваю и резко оборачиваюсь. Это он — тот самый незнакомец из офиса Саши. В руках у него несколько пакетов: один с зерном, другой с раскрошенным хлебом. Он улыбается — спокойно, без тени насмешки, и от этого становится ещё неуютнее.

— Да, это… успокаивает, — отвечаю, стараясь говорить ровно, и бросаю очередную порцию семечек. Птицы тут же бросаются к ним, создавая небольшой переполох.

Достаю телефон, чтобы взглянуть на время, но незнакомец неожиданно делает шаг ближе и мягко забирает гаджет из моих рук. Я замираю, не успев даже сообразить, что происходит. Он быстро набирает какой-то номер и возвращает смартфон мне.

— Я не шучу про работу, — говорит он твёрдо, но без напора. — Звоните в любое время. Как будет желание — обсудим условия.

— Хорошо, спасибо, — машинально отвечаю, но внутри всё сжимается от смеси раздражения и растерянности. Какой же он… наглый. Назойливый. Как муха, которая никак не отстанет, сколько ни отгоняй.

— Если что, меня Степаном зовут, — добавляет он, поправляя воротник куртки. — А вас?

— Варя, — отвечаю прежде, чем успеваю подумать. Почему-то не получается соврать или просто промолчать.

— Приятно познакомиться, Варвара, красивое имя, русское — кивает он. — Надеюсь, вы всё-таки решите позвонить.

— Извините, но мне пора, — торопливо говорю, поднимаясь со скамейки, высыпав остатки семечек.

Разворачиваюсь и иду прочь, ускоряя шаг.

Я дома. Телефон вибрирует на столе — раз, другой. На экране высвечивается имя подруги: «Оля». Вздыхаю и принимаю вызов, хотя совсем не в настроении ни с кем разговаривать.

— Алло… — отвечаю я тихо, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Варя? — голос Оли тут же становится настороженным. — Что случилось? Опять Саша что-то отчудил?

Я лишь глухо угукаю в ответ, и в трубке раздаётся тяжёлый вздох подруги.

— Варька, ну сколько можно терпеть? — её голос звучит резко, почти сердито. — Не будь ты дурой. Бросай этого придурка, пусть сам на себя орёт. Сколько раз я тебе говорила: ты достойна лучшего! Или, он снова тебя ударил? Придушу, гада!

Внутри всё сжимается. Я знаю, что она права. Но…

— Никто меня не бил... Давай только без этого сейчас, ладно? — перебиваю, стараясь говорить спокойно, но голос всё равно дрожит. — Поговорим потом, хорошо?

В трубке повисает короткая пауза. Слышу, как Оля шумно выдыхает — то ли от раздражения, то ли от бессилия.

— Ладно, — наконец отвечает она, и я отчётливо слышу усмешку в её голосе. — Как скажешь. Но ты подумай, Варя. По-настоящему подумай.

Она сбрасывает вызов, не дожидаясь моего ответа. Я откладываю телефон на стол и замираю, уставившись в одну точку. Психанула. А вот я так не могу… Не умею выплескивать эмоции, не умею резко обрывать разговоры, не умею ставить ультиматумы.

Поднимаю руку и провожу пальцами по волосам, пытаясь собраться с мыслями. Кому я такая нужна, кроме Сашки? Неуверенная, вечно оправдывающаяся, готовая терпеть его вспышки гнева ради призрачного ощущения «семьи»? Уйди от него… Сказать проще, чем сделать. Страшно. Страшно остаться одной, страшно начать всё сначала, страшно признать, что годы, потраченные на эти отношения, были ошибкой.

Взгляд невольно падает на экран телефона. В списке последних вызовов светится один незнакомый номер — тот самый, что появился там после встречи в парке. «Самоуверенный мистер зануда», — мысленно окрестила я его тогда. Так и запишем. Но зачем он вообще мне нужен?

Отгоняю эти мысли и встаю из-за стола. Пора готовить ужин. Дубль два. На этот раз всё делаю почти на автомате: нарезаю овощи, ставлю сковороду на огонь, мешаю соус, не особо вдумываясь в процесс. Движения отработанные, привычные — как будто тело помнит ритуал, а вот душа давно в нём не участвует.

Наконец всё готово. Аромат тушёного мяса с травами наполняет кухню, но мне не хочется есть. Просто стою у окна, глядя на темнеющее небо. Часы на стене тикают слишком громко, отсчитывая минуты.

И вот — долгожданный звук: щёлкает замок, поворачивается ключ, скрипит дверь. На четыре часа позже, чем нужно. На дворе уже ночь, улица за окном погрузилась в темноту, фонари отбрасывают жёлтые круги света на асфальт. Но я промолчу. Не стану упрекать, не стану выяснять, где он был. Наверное, Саша прав — я должна радоваться, что он вообще пришёл. Что не бросил меня одну в этой пустой квартире, где даже стены будто шепчут: «Ты никому не нужна».

Натягиваю на лицо привычную фальшивую улыбку — ту самую, которую уже выучила наизусть за годы жизни с Сашей, — и иду к двери. Шаги звучат глухо, почти неслышно.

Но когда дверь распахивается, от улыбки не остаётся и следа. Она тает в одно мгновение, словно её и не было.

— Проходи, Сонечка, — произносит Саша приторно-сладким голосом, от которого у меня внутри всё сжимается. — Теперь ты живёшь тут.

Его слова бьют точно в солнечное сплетение, вышибая весь воздух из лёгких. Рядом с ним стоит та самая девушка — та, что сегодня днём встретила меня в коридоре офиса и с ухмылкой рассказывала подруге, что уводит кого-то из семьи. Моего Сашу?

Он делает шаг вперёд, вплотную подходит ко мне и сверлит ненавидящим взглядом — таким холодным, что по спине пробегает ледяной озноб.

— А ты, жирная корова, проваливай, — шипит он, и каждое слово режет, как нож. — Разведёмся завтра же. Чего смотришь? — его голос звучит жёстко, почти издевательски.

Я открываю рот, пытаюсь что-то сказать, но лишь беззвучно ловлю воздух, как выброшенная на берег рыба. В груди всё сжимается, а в горле встаёт колючий ком.

— Но… Как… — мямлю я, чувствуя, как на глазах наворачиваются слёзы. Они собираются в уголках глаз, обжигают кожу, но я ещё держусь — не даю им пролиться.

Саша усмехается — криво, зло, с откровенным презрением.

— А так, — он делает паузу, наслаждаясь моей болью. — Ты никогда мне не была нужна. Знаешь, я женился-то на тебе на спор, по пьяни. И из жалости. Но всё, хватит. Шуруй, тебе десять минут на сборы. А Сонечка беременна, представляешь? Ты даже залететь не могла. Никчёмная баба. Толку-то от тебя? Даже наследника не смогла родить! И работу профукала.

Его слова обрушиваются лавиной, сметая последние остатки иллюзий. Стою, как вкопанная, чувствуя, как мир вокруг рушится, рассыпается на мелкие осколки. Мои розовые очки лопаются с тихим хрустом — вот она, реальность. Горькая, жестокая, беспощадная.

Слёзы всё-таки прорываются — горячие, солёные, они катятся по щекам, оставляя мокрые дорожки. Внутри всё дрожит, но я заставляю себя собраться. Глубоко вдыхаю, задерживаю дыхание на секунду, а потом медленно выдыхаю.

Собрав всю волю в кулак, вытираю слёзы тыльной стороной ладони. Пальцы дрожат, но я сжимаю их в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в кожу. Разворачиваюсь, выхожу из квартиры.

Хлопаю дверью так громко, что звук отдаётся эхом в пустом подъезде. Сбегаю по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, но падаю, разбив коленку, плевать. Влетаю на улицу. Воздух снаружи кажется густым и тяжёлым — я хватаю его ртом, пытаясь отдышаться, но лёгкие будто сжаты тисками.

И тут, по злой иронии судьбы, небо разражается грозой. Первые капли падают на лицо — холодные, колючие. Через мгновение начинается ливень, настоящий потоп, который за считанные секунды промокает меня до нитки. Волосы прилипают ко лбу, платье тяжелеет от воды, домашние тапочки хлюпают по лужам.

— Прекрасно, — произношу с горькой усмешкой, запрокидывая голову к небу. — Только этого мне сейчас не хватало!

Весь мир будто ополчился против меня. Почему? За что?!

Иду по улице, не разбирая дороги. Ноги сами несут меня вперёд, шаг за шагом, будто у них есть какой-то свой план, неведомый мне. Выхожу на проезжую часть и шагаю вдоль обочины — машинально, без цели, сама не знаю, куда.

Фары машин вспыхивают в темноте, выхватывая из мрака мокрые тротуары и размытые силуэты деревьев. Водители сигналят, кто-то громко матерится из открытого окна, другой просто пролетает мимо, с размаху обливая меня грязной водой из глубокой лужи. Брызги летят в лицо, но я даже не вздрагиваю — уже не обращаю внимания ни на промозглый ветер, пронизывающий до костей, ни на то, что промокла насквозь.

Достаю из кармана телефон — экран мерцает тусклым светом в темноте. Пальцы дрожат так сильно, что едва удаётся разблокировать устройство. Нахожу в контактах имя «Оля» и нажимаю вызов. Гудок… второй… третий… В динамике раздаётся лишь равнодушное «абонент не отвечает или находится вне зоны действия сети».

«Занята? — мелькает мысль. — Или спит? А может, всё-таки обиделась после нашего разговора?..» Внутри всё сжимается от одиночества.

Меня начинает бить крупная дрожь — то ли от холода, то ли от нервного потрясения. Зубы стучат, тело сводит судорогой. Оглядываюсь по сторонам в поисках укрытия и замечаю остановку с облезлой лавочкой под навесом. Ноги едва держат — кажется, ещё пара шагов, и я просто рухну на асфальт.

Медленно подхожу, сажусь на холодную деревянную скамью и обнимаю себя руками, пытаясь хоть как-то согреться. Плечи дрожат, спина прилипает к мокрой стене остановки. Прислоняюсь к ней затылком, закрываю глаза и просто облокачиваюсь, ни о чём не думая. Ни о Саше, ни о его словах, ни о том, куда идти дальше.

Постепенно становится теплее. Странное, обманчивое тепло разливается по телу, убаюкивает, расслабляет. «Это, наверное, плохо…» — мелькает вялая мысль где-то на краю сознания. Но сопротивляться уже нет сил. Веки тяжелеют, дыхание выравнивается. Чувствую, как сознание постепенно ускользает, будто уплывает куда-то. Я засыпаю — медленно, неохотно, но всё же проваливаюсь в эту спасительную пустоту.

Так хорошо… Тишина, покой, никаких упрёков, никаких унижений. Почти удаётся окончательно провалиться в объятия тьмы, раствориться в ней без остатка.

Но вдруг кто-то осторожно теребит меня за плечо.

С трудом открываю глаза. Вновь накатывает волна ледяного холода, пронизывающего до самых костей. Зубы начинают стучать ещё сильнее, тело содрогается от крупной дрожи. Перед глазами расплывается силуэт человека — размытый, неясный в свете уличного фонаря.

— Ты чего тут делаешь? — слышу будто сквозь толщу воды знакомый голос. Звук доносится издалека, словно пробивается через вязкий туман, окутавший сознание.

Медленно фокусирую взгляд. Перед глазами всё ещё плывёт, но постепенно очертания человека напротив становятся чётче. Высокий, в тёмном пиджаке...

— О, мистер зануда… — произношу, пытаясь натянуть улыбку, которая выходит жалкой и кривой. — Тоже решили позлорадствовать, посмеяться над жирной коровой? Давайте, сегодня всем можно ржать над Варей!

Громко икаю — так бывает, когда совсем перемёрзнешь. «Прекрасно, — мелькает отчаянная мысль. — Теперь он точно подумает, что я пьяная. Ещё один повод для презрения». Хотя, моя голова не соображает от слова «совсем»: мысли путаются, слипаются.

Мужчина хмурится, внимательно вглядывается в моё лицо. Потом осторожно протягивает руку и трогает мой лоб.

— Ты бредишь… — тихо говорит он, и в его голосе звучит неподдельное беспокойство. — Горячая, как печка. Пойдём-ка.

Он быстро снимает свой пиджак — и накидывает мне на плечи. Ткань тяжёлая, ещё хранящая его тепло, окутывает меня, словно кокон.

— Я же вся мокрая… — бормочу, пытаясь оттолкнуть его руку. Пальцы дрожат, движения получаются вялыми, неуверенными. — Вы сами вымокнете, оно вам надо? Куда вы меня тащите?

— И что с того? — твёрдо отвечает он, поддерживая меня под локоть. — Главное, что жива. Воспаление лёгких хочешь схлопотать? Это не самое приятное, поверь. Куда тебя отвезти? Домой?

Я мотаю головой, и от этого простого движения мир вокруг слегка покачивается.

— Нет, — шепчу, вздохнув. — Нет у меня больше дома… Я бомж, понимаете? Просто бомж без крыши над головой. И без работы...

Степан (я вдруг вспоминаю, как его зовут) на мгновение замирает, но тут же берёт себя в руки.

— Ну, тогда поедем ко мне, — решает он. — Не знаю, что у тебя стряслось, но ночевать тебе где-то надо. Нельзя тебе на улице оставаться — ты еле на ногах стоишь.

Хочу снова возразить, сказать, что не стану его обременять, но сил сопротивляться больше нет. Ноги подкашиваются, в теле — свинцовая тяжесть. Он бережно ведёт меня к машине, и я покорно плетусь следом.

Сажусь в здоровенный чёрный внедорожник. Кожаные сиденья пахнут новой машиной, в салоне — тепло и сухо. Степан садится за руль, поворачивает ключ зажигания.

— Печку включил, сейчас согреешься, — говорит он, бросая на меня быстрый взгляд в зеркало заднего вида. — Потерпи, приедем домой, скорую вызову — надо проверить, нет ли переохлаждения.

— Спасибо, — произношу еле слышно, почти беззвучно.

Мотор заурчал ровно и убаюкивающе, машина плавно тронулась с места. Я прижимаюсь лбом к прохладному стеклу, наблюдая, как за окном мелькают размытые огни уличных фонарей, витрины магазинов, силуэты домов. Дождь всё ещё идёт.

Чувствую, как дрожь понемногу отпускает. Пальцы, до этого скрюченные от холода, начинают согреваться. Тепло проникает в каждую клеточку тела, расслабляет мышцы, снимает напряжение.

Глаза сами собой закрываются. Я засыпаю — но уже не так, как на остановке: не в отчаянии, не в пустоте, не в ледяном оцепенении. Сейчас на душе… не то чтобы легко, но хотя бы не так паршиво. Где-то глубоко внутри просыпается робкая, почти забытая надежда.

Оказывается, мир не без добрых людей…

Чьи-то голоса прорываются сквозь пелену сна — я вздрагиваю всем телом и резко сажусь на кровати, инстинктивно вцепившись пальцами в край одеяла. В висках тут же отдаёт тупой болью, а глаза режет от ослепительного света, льющегося с люстры. Морщусь, прикрывая лицо ладонью, и делаю несколько глубоких вдохов, пытаясь прийти в себя.

Стоп… Где я?

Оглядываюсь по сторонам с нарастающей тревогой. Комната совершенно незнакомая: светлые стены с едва заметным геометрическим узором, массивный деревянный шкаф у стены, на подоконнике — несколько горшков с почти засохшими цветами. Спальня? Да, похоже на то… Но чья? В голове пустота, словно кто-то стёр последние несколько часов моей жизни.

Обрывки воспоминаний вспыхивают, как кадры из плохо смонтированного фильма: Саша, его ледяное лицо, когда он пришёл с любовницей; потом — холодная улица, промозглый ветер, забирающийся под куртку; остановка, где я простояла, кажется, целую вечность, дрожа от холода и обиды. А потом… Потом меня подобрал Степан. Я помню, как села в его машину, как он что-то говорил, машина...

Как я оказалась здесь? Не нёс же он меня на руках… Я не пушинка, в конце концов.

В этот момент дверь бесшумно открывается, и в комнату входит он — Степан, мой спаситель и одновременно мистер зануда, как я его про себя называю. За ним следуют двое врачей в форме скорой помощи, с сумками и приборами.

— Я дал ей жаропонижающее, — отчётливо произносит Степан, глядя прямо на доктора. — Температура была высокая, почти тридцать девять. Больше ничего не предпринимал.

Доктор кивает, быстро записывая что-то в блокнот.

— Правильно поступили, — бросает он, подходя ближе ко мне. Его взгляд становится внимательным, профессиональным. — Сейчас посмотрим, что с девушкой. Как вы себя чувствуете? Голова не кружится, не болит? Может, кашель, тяжело дышать или ещё какие-то жалобы?

Я прислушиваюсь к своему телу, к ощущениям. В груди что-то неприятно покалывает, во рту сухость, но в целом…

— Вроде нормально, — начинаю, но не успеваю закончить фразу.

Лёгкие вдруг разрывает приступ кашля — резкого, глубокого, такого сильного, что кажется, будто сейчас разорвётся горло. Я сгибаюсь пополам, хватая ртом воздух, а в ушах стучит кровь.

Меня внимательно осматривают — доктор мягко прощупывает грудную клетку, прислушивается к дыханию через стетоскоп, просит несколько раз глубоко вдохнуть и выдохнуть. Я стараюсь не морщиться от неприятных ощущений.

— Воспаления лёгких нет, — наконец констатирует врач, откладывая стетоскоп. — Но вот это… — его палец осторожно касается моего запястья, и я невольно вздрагиваю. — Синяки довольно свежие. Кто это с вами так? Муж? — он бросает короткий взгляд в сторону Степана, который стоит у окна, скрестив руки на груди.

Я на мгновение замираю, лихорадочно пытаясь подобрать слова.

— Да… Нет… Ну, то есть… Да, муж, — шепчу я, запинаясь. — Но не Степан. С ним мы мало знакомы… Просто он… помог мне...

Доктор на секунду теряет профессиональное самообладание — его брови удивлённо ползут вверх, лицо вытягивается, но он тут же берёт себя в руки, лишь коротко кивает и делает пометку в карте.

После недолгих расспросов и ещё одного осмотра диагноз оказывается на удивление простым: обычная простуда, переохлаждение. Ничего серьёзного, обещают врачи: пара дней постельного режима, обильное питьё, и я буду как новенькая. Скорая помощь собирается уезжать, фельдшер аккуратно складывает инструменты в сумку, доктор даёт напоследок несколько рекомендаций и, попрощавшись, выходит вслед за напарником.

Степан возвращается в комнату через пару минут — в руках у него чашка, от которой поднимается ароматный пар. Он подходит ко мне, ставит напиток на прикроватную тумбочку и слегка улыбается.

— Вот, выпей. Это чай с малиной и мятой. Горлу станет легче, поверь. Я сам его заваривал — по бабушкиному рецепту.

— Спасибо… — я беру чашку дрожащими пальцами, чувствуя, как тепло от керамики проникает в кожу. Делаю осторожный глоток — напиток и правда чудесный: сладкий, с лёгкой мятной свежестью и терпким привкусом малины.

— А я… У вас дома? — осторожно спрашиваю, поднимая глаза на Степана.

Он кивает, присаживаясь на край кровати — не слишком близко, соблюдая дистанцию.

— Да, у меня. Ты спала, когда я довёз тебя сюда, и очень крепко.

— Но... Как вы меня дотащили? Я же тяжёлая... — чувствую, как мои щёки запылали от неловкости.

— Ерунда, на руках донёс, — спокойно отвечает Степан, слегка пожав плечами. — И чего ты взяла, что ты прям толстушка? Откуда такие комплексы? В тебе и восьмидесяти кило нет, наверное. Так что ты не толстая. Ты… пышная. И это тебя не портит.

Я чуть не давлюсь глотком чая — он обжигающе горячий, и я поспешно ставлю чашку на тумбочку, прикрывая рот ладонью. Щеки снова заливает краской, и я отчаянно пытаюсь скрыть смущение, уставившись в узор на фарфоре.

— Хотите, чтобы я захлебнулась? — выдавливаю, стараясь придать голосу лёгкость, но голос предательски дрожит. — И это не комплекс, а чистая правда. Я толстая, не надо меня успокаивать, ладно?

Степан чуть наклоняет голову, изучает меня взглядом — не насмешливо, а скорее задумчиво.

— Как скажешь, Варвара, — мягко произносит он. — Думай, как угодно. А пока отдыхай. Комната в твоём распоряжении. Можешь принять душ — там уже подготовлены щётка с полотенцем, и ещё одна рубаха, — он кивает на аккуратно сложенную одежду на краю кровати: льняная рубашка светлого оттенка, сложенная вдвое. — Уж чем богаты. Роста ты невысокого, так что, думаю, чуть ли не до колен будет. Всё лучше, чем мокрая одежда, правда?

— Да… Наверное… — бормочу, чувствуя, как ком подступает к горлу. — Степан, правда, спасибо… Я завтра же уйду, утром. Позвоню подруге, она меня заберёт…

Он делает шаг к двери, но на мгновение замирает, оборачивается.

— Посмотрим, — говорит он спокойно, без нажима. — Оставайся, сколько нужно. А пока — отдыхай.

Дверь тихо щёлкает за ним, и в комнате наступает тишина.

И только сейчас я осознаю, что переодета в сухую рубаху. Рукава закатаны до локтей, подол действительно почти до колен, как он и сказал.

Ой, мамочки… Неужели… меня переодевал он? Позор-то какой… Незнакомый человек. Зажимаю рот рукой, чувствуя, как жар приливает к лицу — теперь уже не от температуры, а от стыда. Вспоминаю, как была без сознания, как, должно быть, беспомощно висела на его руках, пока он… ужас какой...

Беру телефон с тумбочки. Экран загорается тусклым светом, и я невольно щурюсь: десятки пропущенных вызовов от Оли мерцают красным, а под ними — целая россыпь непрочитанных сообщений. Телефон всё это время был на беззвучном режиме — вот почему я не слышала, как она пыталась до меня дозвониться.

Бросаю взгляд на часы: первый час ночи. Поздний час, но я точно знаю — Оля всё равно не спит. Она вечно засиживается допоздна: то сериалы смотрит, то листает соцсети, то пишет кому-то длинные душещипательные сообщения. Решаюсь и набираю её номер. Гудки звучат всего пару секунд — подруга отвечает почти сразу, и в трубке раздаётся её взволнованный голос:

— Варька, что случилось? Звоню тебе, звоню… Я уже места себе не нахожу! Ты в порядке?

Вздыхаю, прикрыв глаза, и прислоняюсь к изголовью кровати.

— Ничего особенного, просто ты была права, и Саша меня бросил. Выгнал на улицу, представляешь? Притащил в дом любовницу прямо при мне… Я чуть не замёрзла на остановке, но меня подобрал мистер зануда…

— Так, стоп! — резко обрывает меня Оля, и я буквально вижу, как она выпрямляется на диване, навострив уши. — А с этого места — подробнее! Что за мистер такой? Красивый? Ты его знаешь? Он богатый? Машина у него какая? Варька, не молчи, я же с ума сойду от любопытства!

Мысленно бью себя по губам. Вот же болтушка… Кто за язык тянул? Ну, придётся всё рассказывать…

— Офигеть… Подфартило тебе, Варюш! — протягивает подруга нараспев, и в её голосе звучит столько неподдельного восторга, что я невольно улыбаюсь, хоть ситуация и кажется мне совсем не такой радужной. — А тебя точно забирать надо? — продолжает она, чуть понизив голос, будто делится какой-то великой тайной. — А то останься у своего мистера Зануды, бери быка за рога, пока момент не упущен! А то упустишь же мужика, Варя, ну серьёзно!

— Оль, отстань, — хрипло отвечаю, внезапно закашливаюсь и поспешно прикрываю рот ладонью. Глотнув остывшего чая из кружки — он уже не такой ароматный, как полчаса назад. Стараюсь собраться с мыслями и вернуться к разговору. — Конечно, надо! Приезжай завтра утром. Адрес… — я на секунду замираю, пытаясь вспомнить точные ориентиры, — я уточню и напишу его тебе в мессенджере, ладно? Всё, спокойной ночи!

Не дожидаясь очередного потока вопросов — знаю Ольгу: ещё пара секунд, и она начнёт допытываться про «мистера Зануду» во всех подробностях, — быстро сбрасываю вызов и шумно выдыхаю, словно сбросила с плеч невидимую тяжесть. Телефон ложится на столик рядом с недопитой кружкой, а я на мгновение замираю, глядя в окно: за стеклом всё ещё моросит мелкий дождь. Он вообще кончится?

Встаю, медленно разминаю затекшую шею и выхожу из комнаты. Надо в душ, однозначно — это сейчас самое нужное. Чувствую тяжесть в ногах, да и во всём теле, будто дождь пропитал не только одежду, но и меня саму насквозь. Вода, горячая почти до красноты кожи, смывает остатки напряжения: струйки бегут по спине, унося с собой тревоги и лишние мысли.

Выхожу из ванной, обтираюсь пушистым полотенцем, натягиваю рубаху. Ложусь, не включая свет, и буквально не успеваю дотронуться до подушки, как усталость берёт своё. Мысли путаются, растворяются в полудрёме, и я проваливаюсь в глубокий, безмятежный сон — такой редкий в последнее время.

Утро наступило слишком быстро. Открываю глаза, моргаю несколько раз, привыкая к сероватому свету, пробивающемуся сквозь неплотно задёрнутые шторы, и с удивлением понимаю: чувствую себя на удивление бодро, будто и не простыла накануне. Тело не ломит, голова ясная, а в груди — лёгкость, которую редко ощущаешь после болезни.

Потягиваюсь, чувствуя, как приятно хрустят суставы, и решаю, что горячий душ станет идеальным началом дня. Вода льётся тёплой, почти горячей струёй, обволакивает кожу, пробуждает окончательно.

Не успеваю выйти из ванной, как в нос ударяет резкий запах чего-то горелого. Сердце ёкает, и я, забыв про всё на свете, бегу к источнику аромата.

На кухне картина, достойная комедийного фильма: Степан стоит у открытого окна и энергично размахивает кухонным полотенцем, пытаясь разогнать клубы густого серого дыма, которые упорно не хотят покидать помещение. На плите, сиротливо дымясь, стоит сковородка — от неё идёт едкий запах пригоревшего масла и чего-то, что когда-то, видимо, было яичницей.

— Думал приготовить завтрак, но не вышло, — усмехается он, неловко почёсывая голову. В глазах — смесь вины и смущения, но уголки губ всё равно чуть подрагивают в попытке сдержать улыбку. На нём простая футболка и спортивные штаны, волосы взъерошены так, будто он только что проснулся (что, скорее всего, и произошло).

Мотаю головой, стараясь не рассмеяться вслух — ситуация настолько нелепая, что иначе и не отреагируешь. Подхожу к плите, осторожно приподнимаю сковородку за ручку (она ещё горячая) и, не раздумывая, заливаю содержимое прохладной водой из-под крана. Шипение, лёгкий пар — и угроза пожара ликвидирована. Выбрасываю пригоревшую массу в мусорное ведро, мою сковородку,

— Давайте я приготовлю, — говорю, поворачиваясь к Степану. — И не думайте возражать. Вы меня вчера выручили — приютили, обогрели, дали выспаться как следует. Теперь я просто обязана хоть как-то сказать «спасибо».

Степан хочет что-то возразить, открывает рот, но я поднимаю руку в останавливающем жесте и уже достаю из холодильника свежие яйца, молоко и пучок зелени.

— Без споров, — добавляю мягче, и наконец позволяю себе улыбнуться. — Сегодня завтрак — моя забота. А вы пока… ну, например, заварите нам кофе. Идёт?

Он смотрит на меня пару секунд, потом пожимает плечами и всё-таки улыбается в ответ.

— Ладно, — кивает. — Кофе я варить умею.

— Кстати, да, какой адрес? — спохватываюсь я, вытирая руки о кухонное полотенце. — Моя подруга, Оля, заедет за мной.

— Парковая, тринадцать, — отвечает Степан, опираясь плечом о дверной косяк. Его взгляд скользит по кухне, задерживается на сковородке в моих руках, потом снова возвращается ко мне. — Ну, раз уж зашёл разговор… Пойдёшь ко мне в кафе? Пекарем-кондитером. Зарплата достойная, график обсудим — могу подстроить под тебя, если нужно. Толкового помощника тяжело найти, а я… — он делает паузу и криво усмехается, — ну, сам понимаешь. Если я начну готовить десерты в собственном кафе, то, как минимум, всех клиентов распугаю. Ну, или спалю помещение к чёртовой матери.

Замираю на мгновение, ложка застывает в воздухе над сковородкой. Внутри что-то ёкает — то ли от неожиданности, то ли от смутной тревоги перед чем-то новым. Быстро прогоняю это чувство, выдавливаю улыбку и отвечаю:

— Ну… Давайте попробуем. Раньше я кроме как для себя и мужа не готовила…

— Ну и отлично, — Степан заметно оживляется, расправляет плечи. — Телефон мой есть, позвони, как сможешь приступить. Надо будет к открытию кофейни разработать меню — у нас через пару недель уже запуск. Твои корзиночки там точно будут, я их вчера попробовал — это что-то невероятное.

Киваю, чувствуя, как внутри зарождается робкое предвкушение. Домываю сковородку под струёй тёплой воды, тщательно протираю губкой, ставлю на плиту, чтобы просохла. Разбиваю яйца — скорлупа хрустит под пальцами, желтки падают в миску, яркие, солнечные. Добавляю нарезанные кубиками помидоры, веточки свежей зелени, тонкие полоски бекона. Аромат начинает наполнять кухню, смешиваясь с запахом свежесваренного кофе.

Степан внимательно наблюдает за моими движениями — как я ловко орудую ножом, как аккуратно выкладываю ингредиенты на разогретую сковородку. Он подходит ближе, заглядывает через плечо, и я чувствую его дыхание у виска.

Когда завтрак готов, он берёт вилку, аккуратно подцепляет кусочек, пробует — и тут же мычит от удовольствия, прикрывая глаза.

— Потрясающе… Вот это я понимаю, мастерство! — произносит он с искренним восхищением.

Мои щёки тут же вспыхивают румянцем — то ли от тепла плиты, то ли от похвалы. Я неловко отвожу взгляд, пряча улыбку.

Спустя двадцать минут раздаётся короткий гудок автомобильного сигнала — Оля приехала, ждёт у подъезда. Я бросаю взгляд в окно: её ярко-красная машина припаркована у бордюра, сама она сидит за рулём, нетерпеливо постукивает пальцами по рулю и смотрит на часы.

— Спасибо ещё раз, — говорю Степану, беря телефон. — Если бы не вы… рубашку вашу постираю и верну, а насчёт работы — могу приступить завтра. Скиньте адрес кафе сообщением, хорошо? До встречи на работе!

— Да, да, мистер зануда будет тебя ждать, — усмехается он, подмигивая.

И мои щёки снова вспыхивают — он запомнил... Я качаю головой и направляюсь к двери.

— До завтра, — бросаю через плечо, выходя на лестничную клетку.

— До завтра, — доносится из квартиры его голос, и я слышу, как он тихо добавляет: — Наконец-то в кафе появится настоящий мастер десертов.

Спускаюсь по лестнице, чувствуя, как внутри разливается непривычное, но приятное волнение. Завтра начнётся что-то новое — и, кажется, это будет интересно!

Выйдя из подъезда, я почти бегу к машине подруги — утренний ветерок пробирает до костей, несмотря на то, что день обещает быть тёплым. Оля припарковалась прямо у бордюра: её ярко-красная малолитражка блестит на солнце, словно только что из салона. Она замечает меня ещё издалека — и её глаза буквально вылезают на лоб, когда она оценивает мой наряд: мятая мужская рубашка на несколько размеров больше, рукава закатаны до локтей, а верхние пуговицы расстёгнуты чуть больше, чем следовало бы.

— Варька… — произносит подруга, замерев. Её брови ползут вверх, а губы растягиваются в многозначительной ухмылке. — И ты будешь мне говорить, что у вас ничего не было? Признавайся, он разорвал на тебе одежду в порыве страсти? И потом великодушно дал свою рубаху? Выглядишь очень… аппетитно в ней, должна сказать!

Она нарочито медленно оглядывает меня с ног до головы, задерживая взгляд на расстёгнутых пуговицах, и подмигивает.

— Оль, ну хватит уже, а? — чувствую, как щёки заливает горячий румянец, и поспешно застёгиваю ещё одну пуговицу. — Ничего не было. Просто он меня подобрал вчера на улице, когда я промокла до нитки, и не дал замёрзнуть. Отвёз к себе, дал сухую одежду, приютил на ночь… Вот и всё.

— Ну да, ну да… — тянет Оля, скептически покачивая головой. — Так всех и везут к себе домой, Варя. Особенно в дорогих районах, в шикарных домах. Смотри-ка, твой мистер Зануда не бедный. Вон, в самом центре квартирка, да ещё в каком доме! Видела я такие — там, поди, и консьерж есть, и охрана, и лифт с зеркалами…

Она кивает в сторону многоэтажки за моей спиной — элегантного здания с фасадом из тёмного кирпича и большими окнами. Я невольно оборачиваюсь: в утреннем свете дом и правда выглядит впечатляюще — строгие линии, стильные балконы, ухоженная территория с клумбами и аккуратными кустарниками.

Я промолчала, опустив взгляд на свои ноги. В тапочках домашних выгляжу нелепо, конечно... Про то, что буду работать у Степана, говорить не стала — знала, что иначе начнётся новый раунд допроса. Опять пойдут лишние вопросы: «А что за кафе?», «А сколько платят?», «А он точно не пытается тебя к себе привязать?», «А вдруг это всё хитрый план?».

— Поехали, — коротко говорю, прикрыв глаза и откинув голову на сидение.

Оля, не переставая улыбаться, заводит двигатель. Машина плавно трогается с места, и я бросаю последний взгляд на подъезд дома Степана.

— Кстати, — вдруг оборачивается ко мне Оля, едва мы выезжаем на проспект. — А рубашка-то недешёвая, фирменная!

Я только закатываю глаза и смеюсь, чувствуя, как напряжение последних минут тает. С Олей по-другому и не бывает.

Бывало, что я ночевала у подруги, когда Сашка был… не в духе. В такие дни дом превращался в минное поле: одно неверное слово — и взрыв неизбежен. Тогда я собирала в сумку самое необходимое, кидала в неё зубную щётку, сменную футболку и, стараясь не шуметь, уходила к Оле — там всегда было спокойно, уютно.

Но сейчас, пока мы едем в машине, мне всё больше кажется, что я её стесняю. И не зря, как выясняется.

Мы подъезжаем к знакомому дому — девятиэтажке с облупившейся краской на фасаде и клумбами, которые Оля каждый год пытается привести в порядок. Поднимаемся на четвёртый этаж, лифт дребезжит, как старый трамвай, а я уже чувствую: что-то не так. Оля слишком оживлённо болтает о пустяках, слишком часто бросает на меня взгляды — будто пытается отвлечь.

Дверь открывается, и меня ждёт сюрприз. Прямо в прихожей, прислонившись к дверному косяку, стоит Лёшка — брат подруги. С голым торсом, растрёпанными ото сна волосами, в спортивных штанах с обвисшими коленками и с чашкой кофе в руках. На губах — полусонная улыбка, в глазах — искреннее изумление.

— Ты ли это, Варька?! — спрашивает он, чуть не расплескав кофе.

Мне хочется провалиться сквозь землю, сквозь паркет, сквозь все этажи вниз, куда угодно — лишь бы не стоять здесь и не чувствовать, как кровь приливает к щекам. Я сверлю Олю взглядом.

— Предупредить не могла?! — шиплю, стараясь говорить тихо, чтобы не выдать своё смущение.

Оля пожимает плечами, скидывает туфли и небрежно бросает сумку на тумбу.

— Ну, Лёшке надо же где-то перекантоваться, — говорит она, как будто это самое очевидное объяснение на свете. — Он всего на недельку. К тому же, скажи я тебе про него, ты бы точно не приехала. Варюш, забудь ты уже детские обиды. Все уже давно выросли, да, братец?

Она переводит взгляд на Лёшку, и тот, будто по команде, улыбается — той самой улыбкой, от которой в школе сходили с ума все девчонки из параллельного класса. Только теперь в ней нет ни капли насмешки, что немного настораживает.

— Да ладно тебе, Варь, — произносит он, делая глоток кофе. — Мы ж не чужие. Сколько лет прошло? Десять? Пятнадцать? Давай без заморочек, окей?

Мотаю головой, отступив на шаг назад.

— Варюх, не парься, — Лёша делает шаг ко мне, ухмыляясь так самодовольно, что у меня сразу сжимаются кулаки. — Теперь у меня точно язык не повернётся тебя толстухой назвать! Ты теперь очень даже аппетитная пышечка!

Он подходит вплотную — слишком близко и, прежде чем я успеваю отреагировать, шлёпает меня по попе. Я вздрагиваю от неожиданности и инстинктивно отшатываюсь назад. В тот же миг чашка с кофе, которую он всё ещё держал в руке, опрокидывается — тёмная жидкость льётся ему прямо на макушку, стекает по волосам, капает на плечи.

— Ай! — он отпрыгивает, выронив чашку. Та с глухим стуком падает на пол и раскалывается на несколько частей. Кофе растекается по полу тёмной лужицей.

— Нечего тут свои руки распускать! — рявкаю, закипая от злости. Кровь приливает к лицу, в висках стучит. Сам виноват!

Бросаю взгляд на Олю. Она стоит рядом, прижав ладонь ко рту, и, кажется, едва сдерживает смех. Плечи её подрагивают, глаза искрятся весельем — ей, видите ли, весело…

Наверное, она забыла, что её брат — враг номер один! При чём, с самого детства.

Наконец-то завтра настало! Утро выдалось на удивление ясным — солнечные лучи пробивались сквозь тонкие занавески, рисуя на полу интересные узоры. Солнечные зайчики мне сегда поднимали настроение! Я проснулась бодрячком, с непривычной лёгкостью в теле и трепетом в груди. Никогда ещё день не ждал меня с таким нетерпением — словно сама вселенная подталкивала вперёд, к чему-то новому.

А вот Лёша со своими подколками за вчерашний вечер весь мозг вынес. Даже когда легла спать, покоя не было. Залезаю под одеяло — а там крошки на простыне. Вот же гад! Наверняка нарочно, в отместку за тот случай с кофе на голове. Так до утра и провертелась, с боку на бок, то проваливаясь в полудрёму, то снова просыпаясь от раздражения, ожидая очередного подвоха. В голове крутились обрывки мыслей: «Ну почему он не может просто вести себя нормально?», «Почему обязательно надо всё испортить?», а потом вдруг — неожиданный проблеск: «А может, он просто так проявляет внимание?» От этой мысли я даже села, потрясла головой, отгоняя её. Нет уж, хватит искать оправдания его выходкам.

Умывшись и приняв душ — вода помогла смыть остатки сна и тревоги, — я тихонько собираюсь. Подруга и её брат ещё спят: из комнаты Оли доносится её пыхтение и сонное бормотание, а из гостиной, где устроился Лёша, — тихое похрапывание. Стараюсь двигаться бесшумно. На кухне оставляю записку: «Ушла на новую работу. Потом расскажу всё подробно. Спасибо за ночлег! Целую, Варя».

Выскальзываю из квартиры, тихо прикрываю дверь, спускаюсь по лестнице — и вот я уже на улице, вдыхаю свежий утренний воздух. Маршрутка приходит удивительно быстро, даже ждать не пришлось — словно сама судьба сегодня на моей стороне. Сажусь у окна, прижимаю пакет к груди и улыбаюсь. Никто грязью из лужи не облил, никто не толкнул в спину, я не поймала на себе даже привычных косых взглядов — всё складывается как нельзя лучше. «Наверное, сегодня мой день!» — мысленно отмечаю, чувствуя, как внутри разливается приятное предвкушение.

Дорога до кафе занимает чуть больше получаса. В окне мелькают городские пейзажи: спешащие на работу люди, витрины магазинов, уже открывающих свои двери, первые кофейни с ароматным дымом из труб. Я ловлю себя на мысли, что улыбаюсь всё шире — будто сама жизнь наконец-то даёт мне шанс начать что-то новое.

Вот он, адрес, верный — небольшая вывеска с названием висит над дверью. Захожу, и тут же приветственно звенит колокольчик, подвешенный над проёмом. Оглядываюсь по сторонам — и невольно замираю от восхищения.

Уютно. Очень уютно. Всё в сдержанных тонах: стены окрашены в мягкий серо-бежевый, мебель из светлого дерева, на столах — простые, но стильные скатерти в клетку. Минимализм, но без холодности: на подоконниках стоят горшки с живыми цветами, на стенах — несколько картин с абстрактными узорами. Воздух наполнен тонким ароматом свежемолотого кофе, и у меня тут же просыпается аппетит.

— О, Варвара! Ну, привет! — произносит Степан, неожиданно выглянув из-за угла. В руках у него стопка блокнотов для меню, но он тут же откладывает их на ближайший столик. — Смотрю, ты пташка ранняя. Кофейку?

— Здравствуйте… — слегка смущаюсь, чувствуя, как кончики ушей теплеют. — Да, от кофе не отказалась бы. Только не спрашивайте, какой — я в этом совсем не разбираюсь, — сажусь за столик у окна, аккуратно ставлю рядом пакет с рубашкой и окидываю взглядом помещение. Утренний свет льётся сквозь большие окна, подчёркивая тёплые оттенки дерева на стенах и мебели.

Мужчина, кивнув, идёт к профессиональной кофемашине у стойки. Нажимает пару кнопок, запускает процесс — и сразу же помещение наполняет насыщенный, глубокий аромат свежемолотых зёрен. Я невольно втягиваю носом этот запах, чувствуя, как просыпаюсь окончательно.

Степан ловко орудует инструментами: засыпает зёрна, утрамбовывает их, устанавливает рожок. Через пару минут передо мной появляется чашка идеального кофе — с ровной, бархатистой пенкой, на которой с помощью какао мастерски нарисовано маленькое солнышко. Рисунок получился аккуратным: лучи расходятся симметрично, а центр — чуть более тёмный, будто настоящий диск светила.

Этот маленький жест сразу поднимает настроение — кажется, будто день и правда начинается с улыбки.

— Спасибо… — тихо говор, невольно улыбаясь. — Можно было и попроще, такой кофе, наверное, дорогой…

— Ерунда, — машет рукой Степан, присаживаясь напротив. — Для хорошего начала дня ничего не жалко. Тем более с таким сотрудником. Для тебя напитки в безлимите.

— Кстати, да, вот ваша рубашка, — протягиваю пакет, стараясь не выдать волнения. — Постирала, погладила, как смогла. Надеюсь, ничего не испортила…

Степан берёт пакет, заглядывает внутрь, достаёт рубашку — она аккуратно сложена, ткань выглядит свежей и гладкой. Он проводит рукой по рукаву, удовлетворённо кивает.

— Можно было и не возвращать... Но спасибо, что позаботилась. Это очень по-доброму.

Он откладывает пакет в сторону и смотрит на меня.

— Попьёшь, и начнём работу, — продолжает он. — Сначала обсудим меню, потом покажу кухню — она у нас небольшая, но оборудованная по последнему слову техники. А потом, может, попробуем что-то приготовить вместе. Что скажешь?

Отпиваю глоток кофе — он идеальный!

— Божественно! — я делаю ещё один глоток, закрываю глаза от удовольствия и невольно улыбаюсь. — Похоже, теперь я люблю кофе! Раньше только растворимый пила…

— Какой ужас, — Степан морщится так выразительно, что я не могу сдержать смешок. — У растворимого вообще вкуса нет. Да и ничего общего с кофе, в принципе. Это как… — он задумывается на секунду, подбирая сравнение, — как слушать запись концерта через динамик телефона вместо того, чтобы оказаться в зале вживую. Разница колоссальная! А кофе капучино, это так, на всякий случай.

Киваю, наслаждаясь и напитком, и этой лёгкой беседой. Кофе действительно потрясающий.

Потом экскурсия по рабочему месту, и разработка меню. Ну, привет, работа!

Какой же у меня начальник вредный оказался! Бесит до трясучки — серьёзно, иногда хочется схватить блокнот с набросками меню и швырнуть его в сторону, лишь бы прекратить этот бесконечный допрос. Составлять с ним меню — это самое настоящее испытание на прочность, будто не десерт-кафе открываем, а проходим многоуровневый квест с ловушками.

То ему состав не нравится: «А почему тут три грамма разрыхлителя, а не два с половиной? Ты точно проверяла пропорции?» То начинается допрос с пристрастием про ингредиенты: «Почему маргарин, а не сливочное масло в выпечке? Ты же понимаешь, что это влияет на текстуру? А на вкус? А на срок хранения?» И так — десятки глупых, на мой взгляд, вопросов, каждый из которых он задаёт с видом профессора кондитерского искусства, а я чувствую себя школьницей, не выучившей урок. Эксперт нашёлся!

— А я предлагаю в меню закуски добавить, — произносит Степан, задумчиво почёсывая подбородок и глядя куда-то в пространство за моим плечом. — Ланчи. Со временем. Сначала проверим спрос, потом расширим ассортимент. В холодильнике есть заготовка, вот и попробуешь, скажешь, понравится или нет.

Я сдерживаю тяжёлый вздох и киваю — а что мне остаётся? Отказаться? Начать спорить? В этой ситуации проще согласиться, чем объяснять, почему я считаю, что закуски пока не нужны, а фокус должен быть на десертах с кофе Будь кафе моё, я бы так ни стала делать.

Степан решительно направляется к холодильнику, достаёт контейнер с заготовкой, ставит на стол. И — что выводит меня из себя ещё сильнее — начинает готовить сам. Аккуратно выкладывает ингредиенты, что-то смешивает, пробует на вкус, хмурится, добавляет щепотку соли… А меня даже близко не подпускает.

Я стою в паре шагов, стискивая пальцы в кулаки, и чувствую, как раздражение поднимается внутри горячей волной. Руки буквально чешутся — так хочется вмешаться, взять ложку, попробовать, предложить свой вариант заправки, добавить каплю лимонного сока или щепотку специй. Я же пекарь, кондитер, человек, который чувствует вкус пищи на уровне интуиции — а тут стою, как посторонняя, и смотрю, как он возится с блюдом, которое я могла бы сделать лучше.

В голове крутятся мысли: «Ну дай же мне попробовать! Почему ты всё делаешь сам? Ты позвал меня на работу, так доверяй!» Но вслух я, конечно, ничего не говорю — только сжимаю челюсти и стараюсь дышать ровнее.

— Ну хоть что-нибудь могу сделать? Могу же помочь, я хорошо готовлю… Лучше, чем вы… — шепчу чуть слышно, мысленно добавляя «мистер зануда». Слова вырываются сами собой — слишком уж сильно меня задело его пренебрежительное отношение, слишком сильно хочется доказать, что я чего-то стою в этой кухне.

Степан на секунду замирает, поворачивает ко мне голову — брови приподняты, в глазах лёгкая насмешка, но без злобы. Он вытирает руки о фартук, отступает на шаг от разделочной доски и произносит с абсолютно невозмутимым видом:

— Ладно, если уж так хочешь, можешь помять мне яйца.

В этот момент у меня внутри всё обрывается. От лица отливает кровь, я чувствую, как щёки сначала бледнеют, а потом резко заливаются краской. В отражении блестящей варочной панели вижу своё искажённое смущением лицо — глаза широко раскрыты, губы сжаты в тонкую линию.

— Ну, знаете! — кричу я, и, не сдержавшись, даю ему звонкую пощёчину. Звук получается неожиданно громким в тишине кухни. — Как такое вообще предлагать можно? Я же со всей душой! С желанием помочь, а вы…

Степан резко отшатывается, отложив нож в сторону. Он смотрит на меня в полном недоумении, будто не понимает, что только что произошло. Его рука касается щеки — там, куда пришёлся удар, — и в глазах мелькает искреннее замешательство.

Пауза тянется несколько секунд — долгих, мучительных. А потом он вдруг начинает громко смеяться. Сначала тихо, сдерживаясь, но уже через мгновение — во весь голос, уперевшись руками в столешницу, чуть ли не сгибаясь пополам. Ничего не понимаю...

— Варвара, ну как можно быть такой извращенкой? — сквозь смех произносит он. — Я же про варёные яйца, в салат! Понимаешь? Мы же его в меню добавить собирались…

Он снова заливается смехом, уже схватившись за живот, плечи трясутся, на глазах выступают слёзы.

А я стою, застыв на месте, и не знаю, куда деться. Хочется провалиться сквозь землю, исчезнуть, испариться — лишь бы не чувствовать этот жгучий стыд, который разливается по всему телу. Щеки горят так, что, кажется, можно поджарить на них тост.

— Боже… — выдавливаю я, закрывая лицо руками. — Как стыдно… Ну что я, ну в самом деле?!

— Да ладно тебе, Варь, — Степан наконец успокаивается, вытирает слёзы смеха и делает шаг ко мне. — Это же просто недоразумение. Зато теперь я точно знаю: ты очень эмоциональная и искренняя. И это здорово.

Он улыбается — уже без насмешки, по-доброму, — и протягивает мне миску с очищенными варёными яйцами и толкушку.

— Вот, держи. Теперь точно никаких двусмысленностей. Помнёшь?

Киваю, отведя взгляд в сторону. Это же надо было так опрофаниться...

Вечер, и, наконец-то, могу выдохнуть — пусть и ненадолго. Воздух кажется чуть легче, кухня уже не давит своими требованиями и бесконечными вопросами, а мягкий свет подвесных ламп создаёт иллюзию уюта. Но стоит только представить, что снова увижу Лёху… и по спине пробегает неприятный холодок, плечи невольно передёргиваются.

Я машинально протираю столешницу, провожу тряпкой по краю стола — движения автоматические, а мысли где-то далеко. В голове снова всплывают его ухмылки, двусмысленные шутки, неловкие ситуации, которые он так ловко создаёт. И почему Оля до сих пор считает, что мы просто «не поняли друг друга»?

— Вот, держи, — раздаётся голос Степана за спиной, и я вздрагиваю, возвращаясь в реальность. Он протягивает мне связку ключей с маленьким брелоком в виде кофейного зерна. — Ключи от кофейни. Может, я опоздаю, или ты раньше придёшь — так никому не придётся ждать на улице.

Беру ключи, ощущая в ладони их приятную тяжесть. Металл чуть холодит пальцы, а брелок качается, будто подмигивая.

— А, да, спасибо, — отвечаю, стараясь говорить ровно. — Вы идите, я тут всё протру, столы проверю и всё закрою.

Стараюсь не смотреть ему в глаза — боюсь, что он заметит ложь. На самом деле мне просто нужно задержаться, привести мысли в порядок.

Степан кивает, но на секунду задерживает на мне взгляд — будто пытается что-то прочесть в моём лице. Потом, видимо, решает не докапываться до причин и просто улыбается.

— Хорошо, — говорит он, доставая из портфеля несколько скреплённых листов и конверт. — Вот, договор и аванс оставлю на столе. Если всё устроит, подпишешь завтра. А сейчас я, пожалуй, побегу — у меня важная встреча, уже опаздываю.

Он бросает взгляд на наручные часы, чертыхается вполголоса и подхватывает сумку.

— Всё, я побежал. До завтра, Варь!

— До завтра, — успеваю только кивнуть я и бросить короткое «до завтра», но он уже почти у двери.

Хлопок — и Степан исчезает за дверью, оставив после себя лишь лёгкий аромат кофе и цитрусового одеколона. Я остаюсь одна.

— Куда же вы так спешите, мистер зануда? — бросаю я ему вслед, невольно улыбаясь.

Впервые за всё время нашего знакомства он широко, искренне улыбался. И мне на мгновение становится жарко: эта улыбка совершенно меняет его лицо. Исчезает привычная строгость, разглаживаются морщинки у глаз, а в уголках появляются едва заметные ямочки. И почему он так редко это делает? Ему очень идёт. Зачем ему эта вечная серьёзность, эта маска невозмутимого босса? Не понимаю…

И тут в голову приходит мысль: а почему бы не переночевать здесь, в кафе? В подсобке есть небольшой диванчик — узкий, но вполне удобный. Всё лучше, чем снова стеснять Олю, занимать её диван, слушать её разговоры с братом за стеной. И уж точно лучше, чем видеть этого самого братца — Лёшу, с его вечными подколками и двусмысленными шуточками. Выслушивая его «приколы», я каждый раз чувствую, как закипаю изнутри, а сегодня сил на это уже просто нет.

К тому же тут есть всё необходимое: в подсобке стоит небольшой шкафчик с полотенцами, рядом — раковина, где можно умыться. Даже чайник есть — можно утром выпить кофе прямо здесь, не тратя время на дорогу.

Решительно киваю сама себе — да, так и сделаю. Это даже звучит как приключение: ночь в кофейне, вдали от чужих проблем и неловких ситуаций.

Начинаю наводить порядок: протираю столы, складываю стулья, выключаю лишние лампы. Проверяю кассу, запираю витрину с десертами, аккуратно раскладываю меню на стойке. Каждое действие успокаивает, помогает привести мысли в порядок.

Читаю договор — медленно, внимательно, строчку за строчкой. Глаза скользят по юридическим формулировкам, пунктам обязанностей, графику работы… И вдруг взгляд замирает на сумме зарплаты. Мои брови сами собой взлетают вверх так высоко, что, кажется, вот-вот сольются с линией волос.

— Ты и правда такой щедрый, мистер зануда? — тихо произношу, обращаясь в пустоту полутёмного кафе. Голос звучит чуть хрипловато от удивления. — Или мне ждать подвоха? Может, в конце месяца окажется, что половину вычтут за «использование воздуха заведения» или «износ кофемолки»?

Перечитываю ещё раз — нет, всё чётко прописано: оклад, плюс процент от продаж десертов, плюс бонусы за особые заказы. Сумма выходит вдвое больше, чем я рассчитывала, даже с учётом того, что город не самый дешёвый.

Заглянув в конверт, вижу аванс — несколько купюр, аккуратно сложенных пополам. Не мало… даже совсем не мало. Пальцы невольно сжимают бумагу — такая ощутимая, реальная поддержка. Но тратить пока не буду, только по минимуму. Мало ли что: вдруг что-то пойдёт не так, вдруг я не справлюсь, или Степан передумает… Лучше пусть лежит, как подушка безопасности.

Решаюсь и набираю номер Оли. Гудки тянутся долго, и я нервно постукиваю пальцами по столешнице.

Звоню подруге, вру, что нашла комнату недорого и теперь живу там. Возмущается, но ничего. Зато теперь я ни от кого не завишу.

Теперь главное не спалиться перед начальством...

Диван в подсобке оказался на удивление удобным — с мягким матрасом, который не прогибался до пола, и спинкой, достаточно высокой, чтобы можно было удобно устроиться полусидя с книгой или телефоном. Почти неделю я жила здесь, и всё шло гладко.

Каждое утро заводила будильник на час раньше начала рабочего дня — этого времени хватало с запасом. Успевала не просто проснуться, а по-настоящему прийти в себя: умыться над маленькой раковиной в подсобке, причесаться перед зеркалом над ней же, подкрасить ресницы, переодеться в чистую рабочую форму. Потом заваривала себе чашку кофе, делала пару глубоких вдохов и выходила в зал — бодрая, собранная, готовая к новому дню.

Но сегодня разбудил меня совсем не будильник.

Резкий скрип открывающейся двери, шаги — тяжёлые, уверенные — и голос Степана прямо надо мной:

— Варвара, ты чего тут делаешь?

Я вздрагиваю, пытаюсь разомкнуть слипшиеся после сна веки. Ещё глаза не открылись толком, и первая мысль — что это сон. Может, мне снится, будто Степан стоит надо мной в своём строгом сером пиджаке, с кофейной кружкой в руке, и хмуро смотрит сверху вниз? Но запах свежесваренного эспрессо пробивается сквозь дремоту, а голос звучит слишком отчётливо. Я резко сажусь, натягивая на себя плед, и окончательно прихожу в себя.

— Ты ночевала в кафе? — продолжает он, и в его тоне смешиваются недоумение и беспокойство. — Зачем, Варь?

— Ой… Я… — начинаю мямлить, лихорадочно ища оправдание. Хочу соврать что-нибудь про «задержалась допоздна с меню» или «решила проверить новый рецепт ночью», но какой смысл? Я поймана с поличным: в той же одежде, что вчера, с отпечатком подушки на щеке, с растрёпанными волосами. — Да, извините…

Степан ставит кружку на полку, проводит рукой по своим волосам и садится на край дивана — осторожно, будто боится, что я в любой момент сорвусь с места и убегу.

— Почему? — спрашивает он уже мягче. — Ты же говорила, что у подруги живёшь. Или мне показалось?

Я опускаю взгляд на свои руки, нервно теребя край пледа. Как объяснить, не раскрывая всей правды? Не говорить же, что сбежала от брата подруги, который превращает каждый день в испытание на прочность своими подколками и двусмысленными шутками…

— Живу… Ну, то есть жила у подруги, пока к ней не приехал её братец-придурок… — запинаюсь на последнем слове, чувствуя, как щёки мгновенно запылали. Отвожу взгляд в сторону, разглядываю трещинку на стене подсобки — лишь бы не встречаться глазами со Степаном. — Пришлось искать другое место…

Сажусь на диване, поплотнее закутываюсь в плед — будто он может защитить меня от этого неловкого разговора. Степан хмурит брови, его взгляд становится серьёзным, почти строгим. Он встаёт, делает два шага по комнате, потом разворачивается ко мне.

— Но это же не дело, Варвара, — говорит он твёрдо, но без осуждения. — Жить в подсобке — это не жизнь. А знаешь, у меня есть предложение: будешь моим личным поваром? Жильё предоставляется — переедешь ко мне. Зарплата, разумеется, обсуждается, и будет выше, чем по текущему договору. У меня большая квартира, огромная кухня — сможешь экспериментировать сколько угодно с готовкой. И главное — условия для работы будут идеальные.

Замираю, не веря своим ушам. В голове мешаются мысли: «Он серьёзно?», «А не подвох ли это?», «Что вообще происходит?».

— Но… Это как-то странно… Наверное, — отвечаю в полной растерянности, комкая край пледа пальцами. — Мы же не знакомы почти… Я даже не знаю, какой вы человек вне работы…

Степан слегка улыбается — впервые за весь разговор, и эта улыбка делает его лицо мягче, человечнее.

— А не странно жить в подсобке, извини за прямоту, как собака бездомная? — возражает он. — Надо себя ценить, Варвара. Ты талантливый кондитер, у тебя золотые руки — и ты заслуживаешь нормальных условий. К тому же, я не какой-то незнакомец: мы уже неделю работаем вместе, ты видела, какой я в деле. И, кстати, да — завтра открытие кофейни, очень ответственный день. Сегодня будет приёмка продуктов, привезут всё необходимое, ты подготовишь заготовки на завтра. А вечером… поедем ко мне. Так что просыпайся, пей кофе и за работу — её немало!

Молчу, переваривая услышанное.

— А я разве согласилась? Ну, переехать к вам? А вы уже всё решили… — хмурюсь, скрещиваю руки на груди и смотрю на Степана с вызовом.

Он замирает на секунду, потом откидывается на спинку стула, скрещивает ноги и смотрит на меня с лёгкой усмешкой.

— А у тебя есть выбор? — спрашивает он, приподнимая бровь. — Босс против, чтобы ты жила тут, в подсобке. Это, во-первых, нарушение техники безопасности. Во-вторых, санитарных норм. В-третьих… — он делает паузу и выразительно оглядывает скромное убранство подсобки: узкий диван, полку с полотенцами, раковину в углу, — …просто неуважение к себе. Ты заслуживаешь большего.

Я открываю рот, чтобы возразить — может, я и сама не против такого временного решения, может, мне тут даже уютно, — но он продолжает, не давая мне вставить слово:

— К тому же, — его голос становится почти умоляющим, — мне надоело жить на перекусах. Ты же помнишь, как я чуть не спалил квартиру, пытаясь пожарить яйца? — он смеётся, и в этом смехе звучит искренняя самоирония. — Выручай, или помру с голоду. Сжалься надо мной, Варя.

Я невольно улыбаюсь. Да, тот случай я помню отлично...

— Обещаю, никаких приставаний, — он поднимает обе руки, будто сдаётся. — Если сама не захочешь, — добавляет он тихо, почти шёпотом, и тут же усмехается, будто думая, что я не расслышала последнее.

Я краснею, но стараюсь не подавать виду.

Киваю. Ладно, рискнём... А что ещё остаётся?

Народу в кофейне полно — с самого утра поток не прекращается. За столиками смеются компании друзей, у стойки толпятся офисные работники с ноутбуками, пара студентов расположилась у окна с тетрадями и чашками капучино. Я еле успеваю печь заказы: руки в муке, фартук заляпан каплями крема, но я двигаюсь в ритме, который уже почти стал привычным. Степан за стойкой виртуозно орудует кофемашиной — вспенивает молоко, рисует латте-арт, ловко перекидывает чашки. А Лиза, официантка, бедняга, бегает между столами без остановки: в одной руке блокнот с заказами, в другой — поднос с десертами, волосы выбились из пучка, но она улыбается каждому гостю.

— Варвара Игоревна, — Лиза подбегает ко мне, чуть не сбивая с ног, её голос дрожит от напряжения. — Там какой-то неадекватный мужчина жалуется, что заказ слишком долго готовится. И требует позвать главного… А Степан Афонасьевич отошёл по каким-то срочным делам, я не знаю, как быть…

Бросаю взгляд на таймер — прошло всего восемь минут с момента оформления заказа. Но некоторые гости, видимо, считают, что десерты материализуются по щелчку пальцев.

— Хорошо, сейчас выйду, — киваю, отряхиваю руки, они все в муке. Быстро споласкиваю их под краном, вытираю о полотенце и бегу в зал, на ходу поправляя фартук.

Выхожу в зал, стараюсь улыбнуться как можно дружелюбнее, подхожу к столику недовольного гостя.

— Добрый день, подскажите, пожалуйста, что вас не устраивает? — начинаю я вежливо. — Время приготовления заказа — пятнадцать минут, а прошло всего восемь…

Но обрываюсь на полуслове, когда поднимаю глаза. За столом сидят Саша и Соня — мой бывший со своей любовницей. Саша развалился на стуле, закинув ногу на ногу, на лице — привычное высокомерное выражение. Соня рядом с ним, в платье с цветочным принтом, она нервно теребит салфетку.

И я растерялась.

— О, Варька? В такое приличное заведение берут таких, как ты? Убогих жирных неудачниц? — спрашивает бывший муж, усмехаясь. Его голос звучит громко, нарочито отчётливо — так, чтобы услышали окружающие. Смотрит на меня с тем самым выражением превосходства, которое я так хорошо запомнила за годы брака.

Замираю, чувствуя, как кровь отливает от лица. В зале повисает неловкая тишина — гости оборачиваются, Лиза у стойки застывает с подносом в руках.

— Я… Но ты… — запинаюсь, слова застревают в горле. Внутри всё сжимается от знакомой смеси обиды и злости.

В этот момент на мою талию ложатся чьи-то тёплые руки. Я вздрагиваю, поворачиваюсь — и вижу Степана. Он вернулся, в руках — несколько пакетиков с ванильным сахаром, на лице — лёгкая улыбка, будто ничего необычного не происходит.

— Варюш, купил, как ты просила, — произносит он громко и отчётливо, целует меня в щёку. — Извини, что так долго. Пробки на центральной улице — кошмар.

Потом чуть наклоняется и шепчет мне на ухо:

— Подыграй, ну же.

Я на секунду замираю, пытаясь осознать происходящее. Мозг лихорадочно обрабатывает информацию: его рука на моей талии, запах одеколона, уверенный тон… И вдруг до меня доходит. Облегчение накрывает волной — мысленно выдыхаю, плечи расслабляются.

— Спасибо, Стёп. Что бы я без тебя делала, — мои щёки тут же заливает румянец, и я невольно опускаю взгляд, разглядывая крошки муки на фартуке. Но когда увидела выражение лица Саши — растерянное, обескураженное, с этой смешной складкой между бровей, — во мне будто вселился дух уверенности! Впервые за долгое время я почувствовала, что больше не боюсь его насмешек, не трясусь от его взгляда. И я, наконец-то, улыбнулась — искренне, широко, без тени стеснения.

— Какие-то проблемы? — спрашивает Степан моего бывшего. Его голос звучит ровно, без вызова, но в нём чувствуется стальная уверенность человека, который знает себе цену и готов защищать то, что ему дорого.

Саша и не знает, что сказать. Он мотает головой, а сам краснеет от злости — я вижу, как на шее проступают вены, как сжимаются кулаки. Он явно не ожидал такого поворота: вместо растерянной Вари, которую можно было унизить парой слов, он увидел женщину, которую кто-то готов поддержать. Про Соню вообще молчу: она сидит, вжавшись в стул, нервно теребит салфетку и бросает на меня виноватые взгляды.

— Ну и хорошо, — кивает Степан, будто завершая неприятный разговор. — Пойдём, Варюш. Кстати, напеки мне вечером блинчиков, как домой придём. Я их просто обожаю!

После этих слов Саша давится кофе, который только что отпил. Кашляет, хватается за салфетку, а Соня хлопает его по спине. Спектакль удался на славу!

Мы с Степаном проходим на кухню, и я еле сдерживаю смех. Отхожу к столу, чтобы скрыть лицо, и только там позволяю себе тихо хихикнуть, прикрыв рот рукой.

— Спасибо… Вы меня спасли… Правда, большое спасибо, вы очень хорошо сыграли, — говорю, отвожу взгляд и открываю духовой шкаф — он как раз пропищал об окончании приготовления. Хочу вытащить противень с эклерами, но Степан меня опережает: ловко подхватывает его прихватками, ставит на подставку.

— А может, я и не подыгрывал? — бросает он через плечо, аккуратно снимая один эклер с противня.

Замираю, смотрю ему в спину, не понимая, шутит он или всерьёз. Сердце делает странный кульбит — то ли от неожиданности, то ли от чего-то ещё...

Вечер. Кафе закрывается — я выключаю вывеску, проверяю, всё ли в порядке: столы аккуратно расставлены, полы вымыты, витрины пусты, кофемашина прочищена. Вокруг тишина, только далёкий гул города за окнами напоминает, что жизнь продолжается. И я жутко волнуюсь… Как я могла согласиться переехать к Степану? Мысль крутилась в голове весь день, то заставляя улыбаться, то вызывая приступ паники. Но отступать… Нет, это не моё. Я никогда не бежала от вызовов — и сейчас не стану.

Степан ждёт у машины — чёрной, солидной, с тонированными стёклами. Он галантно открывает передо мной дверь:

— Прошу, — слегка кланяется, будто мы на светском приёме, а не после изматывающего рабочего дня.

Я залезаю внутрь, стараюсь сесть как можно аккуратнее, чтобы не задеть ничего. Степан обходит машину, садится за руль, бросает на меня быстрый взгляд.

— Варвара, успокойся, — говорит он мягко, но уверенно. — Всё будет нормально. Что ты вся как на иголках? Не буду домогаться. Я же обещал.

— А я и не переживаю… — опускаю глаза вниз, разглядывая свои пальцы, нервно теребящие край фартука. — Просто… неудобно. Плохая идея… Наверное… Вам мешать буду…

Он вздыхает, поворачивается ко мне всем корпусом:

— Глупости, — твёрдо говорит он. — Хватит, Варь. Лично я хочу домой и отдохнуть. Денёк был чокнутый: то поставки не те привезли, то Лиза перепутала заказы, то этот тип… ну, ты помнишь. Так что давай без самокопания. Ты не будешь мне мешать. Наоборот — с тобой будет… уютнее.

Киваю, но всё ещё чувствую себя не в своей тарелке.

В этот момент звонит его телефон. Степан бросает взгляд на экран, хмурится и отвечает:

— Да, слушаю… — его голос сразу становится деловым, собранным. — Что случилось? Понял. Уже еду, спасибо. Полчаса, и я на месте, сделайте всё возможное. Спасибо.

Он сбрасывает звонок и запускает двигатель. Машина заурчала, мягко вибрируя под нами, и мы срываемся с места, резко выруливая на оживлённую вечернюю улицу.

— Варь, у меня отец попал в больницу, с сердцем… Надо ехать, — произносит Степан глухо, запустив руки в волосы. Его пальцы нервно перебирают пряди, плечи напряжены, а в глазах — тревога, которую он даже не пытается скрыть. Он резко надавливает на педаль газа, и машина рывком набирает скорость.

— Можете не продолжать, конечно, поехали!

Он коротко кивает, не говоря ни слова. Я ловлю его взгляд — благодарный, но всё ещё потерянный

Мы едем в тишине. По себе знаю, каково это, когда близкий человек в тяжёлом состоянии. Вспоминаю, как несколько лет назад мама попала в больницу с пневмонией — я тогда сутки не отходила от её палаты, пила бесконечные чашки кофе и молилась, чтобы всё обошлось. Эти часы ожидания, эти минуты между обследованиями, когда не знаешь, что будет дальше… Всё это отзывается в груди тупой болью сочувствия.

Степан ведёт машину сосредоточенно, резко, но аккуратно. Мы мчимся по вечерним улицам — огни витрин, светофоров, вывесок мелькают за окном, сливаясь в разноцветные полосы. Он едет на предельной скорости, но не превышает, что удивительно. Видно, что он изо всех сил старается держать себя в руках: челюсти сжаты, на шее пульсирует вена, пальцы так крепко сжимают руль так, что костяшки белеют.

В больнице мы уже через двадцать минут. Степан паркуется, выключает двигатель. Мы выходим из машины, и я иду рядом с ним — не слишком близко, чтобы не мешать, но и не отставая.

Заходим внутрь. Просторное фойе с мраморным полом, стойки регистратуры, указатели направлений. Воздух пахнет антисептиком и чем-то неуловимо больничным. Степан сразу направляется к нужной палате — она на втором этаже. Наверное, ему ещё по телефону сообщили, где находится отец.

Палата 45. Мы входим. В палате полумрак, пахнет лекарствами и антисептиком, тихо гудит медицинское оборудование. У окна стоит капельница, рядом с кроватью — монитор с ритмично мигающей линией пульса.

И на кровати, рядом с пожилым мужчиной, сидит мальчик лет пяти. Он поднимает взгляд — и я узнаю его сразу. А он узнаёт меня.

— Тётя, я тебя помню! — вскрикивает мальчик, спрыгивает с кровати и бросается к Степану, тот подхватывает его на руки. И мальчик начинает тихо плакать. Понятное дело, испугался.

— Вы знакомы? — спрашивает мой босс, и я киваю.

Подхожу ближе к кровати. Да, это тот самый старик, что поддержал меня в трудную минуту. Тот самый старик...

— Тётя упала, а дедушка помог ей встать, — говорит мальчик, немного успокоившись. Его голос всё ещё дрожит, но паника уже отступает — он видит, что взрослые рядом, и это придаёт ему уверенности. Степан спускает его на пол, и мальчик с деловым видом подходит ко мне и протягивает руку — совсем как взрослый, с важным выражением лица:

— Приятно познакомиться, Алексей.

— А я Варя, — представляюсь ему, слегка улыбаюсь и аккуратно пожимаю его маленькую ладошку. Такой маленький, а уж такой серьёзный — в нём чувствуется какая-то внутренняя собранность, будто он привык брать на себя ответственность даже в свои пять лет. — Очень рада знакомству, Лёша.

Он кивает, словно подтверждая, что формальности соблюдены, и поворачивается к кровати, где лежит его дедушка. Тот всё ещё с закрытыми глазами, дышит ровно, но лицо бледное, под глазами тёмные круги. Рядом тихо гудит монитор, отслеживающий пульс.

Степан, извинившись, уходит к врачу — узнать, что же произошло, какие прогнозы, когда можно будет перевести пациента в обычную палату. Перед уходом он бросает на нас с Лёшей короткий взгляд, будто убеждаясь, что мы справимся вдвоём, и тихо прикрывает дверь.

Мы остаёмся наедине. Лёша подходит ближе к кровати, осторожно берёт дедушку за руку — совсем не так, как делают дети, которые боятся чего-то непонятного. Его пальцы мягко сжимают старческую ладонь, и он шепчет:

— Дедушка, ты поправишься, да? Я буду помогать тебе. Буду приносить конфеты, читать книжки…

Переводит взгляд на меня.

— Он же поправится?

Подхожу и сажусь на стул рядом с кроватью, чуть позади мальчика.

— Конечно поправится, — тихо говорю. — Врачи здесь хорошие, всё сделают, чтобы ему стало лучше. А ты можешь помогать просто тем, что будешь рядом. Дедушка это чувствует.

Лёша кивает, не отрывая взгляда от лица старика.

Остаётся только ждать... Надеюсь, с ним всё будет в порядке...

Говорят, беда сближает людей… И это правда. Отец Степана, Иван Петрович, был в тяжёлом состоянии — после приступа ему требовался постоянный уход и надзор. Врачи настаивали на тщательном наблюдении: контролировать давление, вовремя давать лекарства, следить за показаниями приборов.

Мы со Степаном быстро выработали негласный график — менялись сменами. То он оставался с отцом на ночь, то я. Поначалу было непривычно: я никогда раньше не ухаживала за тяжелобольными, но быстро освоилась. Научилась считывать показания мониторов, аккуратно менять положение тела пациента, чтобы избежать пролежней.

Степан брал на себя ночные смены — говорил, что так ему проще, он всё равно плохо спит. А я приходила днём: приносила свежие фрукты, которые ел Лёшка, протирала пыль, проветривала палату, чтобы не стоял этот удушливый больничный запах. Иногда просто сидела рядом и читала вслух — Степан говорил, что Иван Петрович любил классику, поэтому я взяла в библиотеке томик Чехова. Его короткие рассказы подходили идеально: можно было остановиться на любой странице, а потом продолжить с того же места.

И вот, спустя несколько дней, случилось то, чего мы так ждали. Я как раз сидела рядом, читала рассказ «Хамелеон», стараясь придать голосу нужную интонацию — чтобы было не скучно, но и не слишком эмоционально. Иван Петрович лежал с закрытыми глазами, дыхание было ровным, монитор показывал стабильные показатели.

Вдруг приборы резко запищали — пронзительно, тревожно. Я вздрогнула, сердце ухнуло куда-то вниз. Руки задрожали, в голове пронеслось: «Только не это…»

Но в тот же момент Иван Петрович открыл глаза. Медленно, с усилием, будто каждое движение давалось ему с огромным трудом. Он посмотрел на меня — взгляд был мутный, но осознанный. Попытался что-то сказать, губы зашевелились, но вышел только слабый хрип.

— Сейчас, сейчас, — забормотала я, вскакивая с места. — Я позову врача!

Бегом вылетела в коридор, на ходу доставая телефон. Набираю номер Степана — гудки тянутся мучительно долго.

— Алло, Варя? — его голос звучит напряжённо, будто он уже чувствует неладное.

— Степан, ваш отец пришёл в себя! Но тут что-то запищало на приборах, я побежала за врачом…

— Еду, — коротко бросает он.

В отделении уже суета: медсестра бежит к палате, следом — врач в белом халате. Всё происходит так стремительно, что я едва успеваю осознать происходящее. Проверяют давление, смотрят показатели, задают Ивану Петровичу вопросы. Тот кивает, пытается отвечать — пока ещё слабо, но уже осмысленно.

— Не переживайте так, — успокаивает меня врач, когда суета немного стихает. — Он будет жить. Самое сложное позади. Восстановление будет долгим, но прогноз благоприятный.

Я выдыхаю — только сейчас понимаю, как сильно напряжены были все мышцы. Руки всё ещё слегка дрожат.

— А что это было с приборами? — не унимаюсь я. — Почему они запищали? Это опасно? А как часто нужно проверять давление? А если он устанет — можно ли давать ему отдыхать подольше?

Доктор терпеливо отвечает на каждый вопрос, объясняет режим приёма лекарств, даёт рекомендации по питанию и физической активности. Я запоминаю всё до мелочей.

Когда врач уходит, я возвращаюсь к кровати. Иван Петрович смотрит на меня и улыбается — слабо, но искренне.

— Боевая ты девушка. Только как так совпало, что ты рядом со мной, около больничной койки? Сразу говорю, в случайности не верю, — Иван Петрович смотрит на меня внимательно, чуть прищурившись, но в глазах — явная симпатия и любопытство. Его голос всё ещё слабый, с хрипотцой, но интонация — живая, цепкая, будто он привык сразу видеть суть вещей.

Киваю, чувствуя, как щёки запылали — краска заливает лицо от шеи до самых ушей. Неловко от его проницательности, от того, как точно он подметил странное стечение обстоятельств.

— Ну, я… работаю у Степана, вашего сына, — начинаю, подбирая слова. — Кондитером в его кофейне. А потом… ну, так получилось, что я осталась без жилья, и Степан предложил пожить у него. Ну и… в общем, долгая история.

Старик кивает, и на его лице появляется улыбка — тёплая, понимающая, с лёгкой хитринкой. Он откидывается на подушки, устраивается поудобнее, насколько позволяет состояние.

— Стёпка весь в меня. У нас вкусы схожие, — произносит он, и в голосе звучит не просто самодовольство, а скорее гордость за сына. — Я же говорил, ты — красавица!

— Это не то, о чём вы подумали, — мотаю головой я поспешно, чувствуя, что краснею ещё сильнее. — Между нами ничего такого нет. Просто… он помог мне в трудную минуту, как и вы когда-то.

В этот момент в палату вбегает Лёша — запыхавшийся, с раскрасневшимися щеками, в руках — плюшевый медведь, которого он прижимает к груди.

— Дедушка! — кричит мальчик, бросаясь к кровати. — Ты проснулся! Я принёс тебе мишку, чтобы тебе не было скучно!

Иван Петрович расплывается в улыбке, протягивает руку и гладит внука по голове.

— Привет, мой хороший, — хрипловато говорит он. — Спасибо за мишку. Он очень кстати.

Лёша забирается на стул рядом с кроватью, ставит медведя на покрывало и поворачивается ко мне:

— Варя, а ты научишь меня печь печенье? Дедушка поправится, и мы устроим праздник!

Я невольно улыбаюсь:

— Конечно научу, Лёш. Но сначала дедушка должен набраться сил. А мы будем ему помогать.

Иван Петрович переводит взгляд с внука на меня, потом снова на внука, и в его глазах мелькает что-то вроде понимания.

— Значит, вы теперь команда? — спрашивает он мягко.

— Да! — радостно кивает Лёша. — Варя будет учить меня всему, а я буду ей помогать. И мы будем печь самые вкусные торты на свете!

— Самые вкусные, — соглашается старик. — А ты, Варя, правда не против?

Я смотрю на них — на серьёзного мальчика, который так хочет помочь дедушке, на пожилого мужчину, в глазах которого читается благодарность, и понимаю, что уже не могу отказаться.

— Конечно не против, — отвечаю ему. — Мы сделаем всё, чтобы дедушка поскорее поправился. И печенье испечём, и торт, и что ещё захотите.

Иван Петрович кивает, прикрывает глаза на секунду, потом снова смотрит на меня:

— Спасибо, Варенька. Ты не просто боевая. Ты добрая. И сердце у тебя большое. Это редкость.

В палате становится тихо. Слышно только, как тикают часы на стене да гудит монитор, отслеживающий пульс. Лёша берёт дедушку за руку, я сажусь на стул рядом, и мы просто сидим так — втроём, — чувствуя, как между нами возникает что-то новое: не просто знакомство, а связь, которая крепче слов.

Степан, незаметно вошедший в палату минуту назад, стоит в дверях, наблюдает за этой сценой и улыбается — впервые за много дней по-настоящему спокойно. Он не спешит прерывать тишину, просто наслаждается моментом, в котором так много тепла и надежды.

Вовремя пришёл Лёшка… Спас меня от неловкого разговора… Ну, это я так думала…

Я уже было выдохнула с облегчением — вот он, маленький спаситель, который переключил внимание Ивана Петровича на что-то более безобидное, чем мои запутанные отношения со Степаном. Но детская непосредственность, как всегда, оказалась непредсказуемой.

— Дядь Стёп, а вы с Варей поженитесь? И она будет моей тётей? — спрашивает мальчик, глядя на нас широко раскрытыми глазами, полными искреннего любопытства.

Я бледнею, потом, наверное, краснею — чувствую, как кровь приливает к лицу, а в горле пересыхает. Взгляд невольно метнулся к Степану, потом к Ивану Петровичу — тот едва заметно улыбается в усы, явно наслаждаясь ситуацией.

— Ну, мы ещё об этом не говорили, — спокойно усмехается Степан, но я замечаю, как на секунду его пальцы, лежащие на спинке стула, чуть сжимаются. Он старается сохранить невозмутимость.

— А почему? — Лёша искренне недоумевает, наклоняет голову набок, и его волосы падают на лоб. — Вы же живёте вместе! В чём проблема? Варя красивая, ты тоже… Я в кино видел, что так всегда бывает!

Иван Петрович не выдерживает и тихо смеётся, тут же морщась от лёгкого дискомфорта — видимо, ещё не до конца оправился.

— Ох, молодёжь… — бормочет он.

— Меньше надо смотреть телевизор, Лёх, — Степан слегка взъерошивает волосы мальчика, стараясь перевести всё в шутку. — Но мы подумаем над твоим предложением, да, Варь?

Я киваю, отведя взгляд в сторону, и невольно разглядываю узор на больничной занавеске — какие-то синие цветы на белом фоне. Внутри всё смешалось: смущение, лёгкая паника и где-то глубоко — странное, неуместное тепло от его интонации.

— Ну вот и договорились! — радостно хлопает в ладоши Лёша.

Как раз в этот момент мне позвонили, и я тут же ответила, даже не посмотрев, кто это.

Как оказалось, Сашка... услышав его голос, невольно поморщилась.

— Ну, привет, коровушка, — усмехается, и мне становится не по себе, сразу чувствую себя униженной и беспомощной, полным ничтожеством.

— Чего тебе надо, Саш? — спрашиваю, и он цокает языком.

— Ух, какие мы стали. В кафе это что было? Спектакль? С тем мужиком. Не могла же ты размер ему понравится?

Вздрагиваю, почувствовав, как на море плечо ложится рука Степана. Наверное, он всё слышал...

Лицо серьёзное, а в глазах проскакивают озорные искорки. Что задумал? Он жестом показывает, чтобы я передала ему телефон, так и делаю, отпивая из бутылки воду, в горле мгновенно пересохло.

— Ну, здравствуй, бывший Вари. Хотел спросить, когда уже развод дашь? А то мы с Варюшей расписаться хотим, а из-за того, что ты такой тормоз, пока не можем.

Давлюсь водой. Кажется, мои глаза сейчас вылезут из орбит.

— Завтра, чтобы был в ЗАГСе, с документами. Я обо всём договорюсь. Усёк? И только попробуй не прийти, из-под земли достану, и притащу за шкирку. До связи.

Сбрасывает вызов. Смотрю на него, открыв рот.

Перевожу взгляд на его отца, а вот гордо улыбается.

— Молодец сынок, моя порода! Вот сразу бы так! За женщину надо бороться!

Молчу. Секунда, две, три... и Степан не сводит с меня глаз, и первым нарушает тишину.

— Приоделся нам жениться. На зло твоему бывшему... — притягивает меня к себе, обняв за талию. — Ну и потому что ты мне безумно нравишься. Согласна?

— Я? А... не знаю... это сейчас шутка? — запинаюсь, но мужчина мотает головой.

— С такими вещами не шутят, Варь. Выйдешь за меня? — достаёт из кармана кольцо, и взяв мою руку, одевает его мне на палец, сняв старое.

Замираю, не зная, что и ответить. Это какой-то абсурд...

— Тик ток согласна? — спрашивает отец Степана. И я машинально киваю.

— Да... наверное... — шепчу, и Лёшка захлопал в ладоши.

— Ура! Тили-тили-тесто, жених и невеста! А теперь можете целоваться! — кричит мальчик, и я не успеваю сообразить, как губы Стёпы накрывают мои. Сначала жадно, потом уже нежно...

Как я смогла согласиться? Хотя, кого я обманываю? С этим мужчиной мне спокойно, и, как ни странно, кажется, я влюбилась. Наверное, слишком быстро. Правильно поступили или нет, покажет время. А теперь... надо похвалить себе быть счастливой, по-настоящему!