Перевод LIBRISBOOKS

Для тех, кто просто хочет быть любимым… со всеми своими недостатками.

Это посвящается нам.

Хлоя

Я никогда особо не задумывалась о том, как умру. По крайней мере, не дальше тех мимолетных мыслей, которые посещают каждого.

Лучший сценарий? Старость. Худший? Автомобильная авария.

Уверена, мужчины, за которых выходила моя мать, никогда не думали, что испустят дух под ее крышей.

Ну, технически, первые два умерли во дворе.

Муж Номер Один упал с лестницы и проломил себе череп. Истек кровью на глазах у зрителей, все как положено. Красочное сияние рождественских гирлянд, которые он развешивал, мерцало в отражении лужи крови, разлившейся вокруг его головы.

Ужасный несчастный случай, так она это назвала. Мне тогда было девятнадцать, и я не особо по нему горевала. Пусть его душа никогда не узнает покоя, извращенец.

Мы все удивились, когда Муж Номер Два утонул в бассейне с соленой водой, который мама установила за лето до его кончины. Он отлично плавал, да и бассейн был не таким уж глубоким — всего шесть футов в самом глубоком месте. Он был добрых полфута выше толщи воды, забравшей его жизнь, не говоря уже о нескольких аквапалках для плавания, за которые он мог бы ухватиться ради поддержки. Мне тогда исполнилось двадцать три, они прожили в браке три года. Я еще удивлялась, как моя мать умудрилась так быстро найти парня после смерти первого мужа, не говоря уже о том, чтобы выскочить за него. И снова ублюдок? Боже. Ну и везенье.

Когда шесть лет спустя Муж Номер Три скончался от случайной передозировки своих сердечных лекарств, наш маленький городок начал подозревать неладное. Как и полицейский департамент. Точнее, один конкретный детектив, который никак не затыкался и продолжал связывать воедино совпадения, усеявшие историю моей матери.

Мудак.

Мой отец оказался самым везучим из всех. Он так и не женился на ней и смылся еще до моего рождения. По крайней мере, так мне говорит мать.

Возможно, именно с этого все у нее и началось. Желание гнаться за любовью, даже в самых грязных ее проявлениях.

У всех троих мужей блуждали глаза. У них были быстрые, тяжелые руки. Грубые слова и еще более грубые фантазии, которые они вымещали на нас обеих.

И все же, став свидетелем всех этих весьма изощренных способов отойти в мир иной, я никогда не представляла, как будет выглядеть мой собственный конец.

Уж точно не думала, что застану его в таком виде — лицом в грязевой яме, когда ядовитый плющ щекочет шею, а колония муравьев обустраивает гнездо в моих штанах.

Боже, как я, черт возьми, ненавижу муравьев.

Я провалялась на земле всего секунду, но уже чувствую, как они ползут внутри комбинезона, пробираясь к самым коленям.

Я упираюсь ладонями в жижу, приподнимаясь над землей, и вытираю руки о задницу, после чего пытаюсь протереть глаза. Куски грязи разлетаются по сторонам, пока я отряхиваю кисти, и я выплевываю коричневую слюну на лесную подстилку, прежде чем повернуться лицом к привязанному к дереву человеку, чьи ноги я, очевидно, плохо зафиксировала. Его ноги оказались длиннее, чем я рассчитывала, и он без колебаний пнул меня прямо в спину, стоило мне отвернуться, отправив лететь лицом прямиком в кучу дерьма.

Клянусь, на мгновение мне показалось, что я утону. Как позорно это было бы.

— Теперь, когда ты выпустил пар, — тяну я, продолжая кое-как оттирать глаза и рот такими же грязными руками.

— Ах ты чертова сука! — орет он. — Я убью тебя, убью!

Я не виню его за угрозы или за удар в позвоночник. Я поступила бы точно так же на его месте: привязанная к дереву бог знает где, под сенью темного лесного свода. Не говоря уже о дыре в его брюхе, из которой медленно вытекает жизнь.

Я достаю из кармана выкидной нож и щелкаю лезвием. Мне безумно хочется провести каждой стороной клинка по своему бедру, потому что это чертовски пугает их. Но вся моя передняя часть теперь облеплена грязью. Говнюк.

Его зрачки расширяются, когда лунный свет, пробивающийся сквозь листву нависающих деревьев, вспыхивает на лезвии, и с его лица сходит вся краска. Что ж, сойдет и так.

— Это был бы отличный план, но в нем нет необходимости. — Я обхожу дерево, к которому он привязан, стараясь держаться на приличном расстоянии, чтобы он не замахнулся на меня другой ногой. Урок усвоен.

— О чем... о чем ты говоришь? — Он начинает нервничать, лишившись возможности видеть мои действия, и изо всех сил пытается удержать ярость, одновременно подавляя страх. Он натягивает веревки, но я едва замечаю это по другую сторону гигантской секвойи. Она удивительно мощная. Весьма надежная для подобных ситуаций.

— Я собираюсь перерезать эту веревку, и тебе захочется бежать. Хорошо, Гэри? — Я жду ответа, прежде чем начать водить лезвием по перетирающемуся канату.

— Что за херня? Зачем? И кто, блять, такой Гэри? — Ой, черт. Уже забыла его имя. Плевать.

Я продолжаю пилить веревку своим ножом. Обычно я просто развязываю узел, но Стоун на выходных пытался научить нас всех новому рыбацкому узлу, и я сваляла дуру, опробовав его на Не Гэри. Теперь я не могу ослабить эту чертову штуку.

— Погоди! — кричит Не Гэри, чувствуя, как путы врезаются в его тело, когда я натягиваю их. — Я не Гэри, ты поймала не того парня!

Я не утруждаю себя объяснениями, что хоть имя я и перепутала, но уж точно схватила кого надо. Я очень серьезно отношусь к проверке подобных преступлений и никогда случайно не убила бы того, кто этого действительно не заслуживал. Просто не сочла нужным запоминать его имя, вот и все.

— Ладно, Гэ... то есть... Не Гэри. — Я перестаю пилить канат прямо перед тем, как он окончательно лопнет, и опускаю руки. — Так вот, насчет бега. Прямо перед тем, как ты очнулся, я включила запись звуков умирающего кролика. — Оглядываясь назад, понимаю, что именно это его и разбудило. Не стоило врубать звук так громко, но я использовала такую схему всего один раз, а сегодня у меня поджимают сроки. Я должна встретиться с девчонками в баре через... я прерываюсь, чтобы оттереть грязь с циферблата часов... один час.

— Ты сошла с ума, ты в курсе?

Я игнорирую его слова, потому что время на исходе. Он поворачивает голову в сторону, пытаясь разглядеть меня, пока я продолжаю говорить.

— Звуки этого умирающего кролика привлекли хищника, который ищет ужин. — Я поднимаю нож вдоль ствола дерева, указывая в сторону пумы, медленно крадущейся в нашем направлении. Ее золотистые глаза светятся в темноте, а нос дергается, улавливая запах его крови.

— Ох, черт, — тихо хрипит он в то самое мгновение, когда я перерубаю последнюю волокнистую прядь веревки.

— Беги, — шепчу я из-за дерева.

И, как последний кретин, он так и поступает, сбрасывая путы и бросаясь наутек в противоположную сторону. Я остаюсь в укрытии за стволом и наблюдаю, как пума, которую я назвала Венерой, тут же срывается в погоню. Сама я быстро шагаю в другую сторону, к своей машине. Она будет слишком увлечена им, чтобы беспокоиться обо мне, и я чувствую это негласное соглашение между нами: мной и самой вселенной. Я убираю из мира зло, совершая доброе дело и отдавая долг земле, а они принимают меня за свою.

Я достаю телефон и набираю Мейв, выходя из-под навеса деревьев к автомобилю, припаркованному у грунтовой дороги. Протягиваю руку, чтобы убрать охапку сосновых иголок с лобового стекла, и сбрасываю их на землю под трель гудков. Вопли и крики Не Гэри раздаются вдалеке, пока я обхожу капот.

— Я закончила, — сообщаю я, когда она снимает трубку. — И я опоздаю. — Я опираюсь на капот, морщась, когда ноющее место у основания позвоночника касается металла. — Черт, спина болит.

Я практически слышу, как Мейв закатывает глаза на том конце провода.

— Я отправлю Стоуна. И конечно же ты опозд... святое дерьмо, это Гарретт орет на заднем плане?

Гарретт. Вот как его звали? Я прокручиваю имя в голове. Нет, не думаю. Я оглядываюсь на чащу, из которой только что вышла, пока крики Гэри-Гарретта стихают, сменяясь тишиной.

Я издаю утвердительное мычание.

— Там остались веревка, следы шин и... о боже... — Мой взгляд натыкается на клочок серого меха, застрявший в куче сосновых иголок в стороне от машины.

— Что там? И почему у тебя болит спина?

Я неосознанно прижимаю ладонь к пояснице, шагая к крошечному неподвижному тельцу.

— Он пнул меня в спину. И это опоссум.

— Опоссум, — повторяет Мейв.

— Подарок от вселенной, — размышляю я, опускаясь на корточки, чтобы осмотреть этот маленький, безжизненный меховой комок.

— Ты просто поехавшая на всей этой эзотерике. Поторопись, ладно? Мне нужен чертов коктейль. — Она делает паузу, после чего добавляет: — И включи обратно геопозицию.

Я обещаю Мейв встретиться в «Sip & Spin» у Микки, после чего прячу телефон в задний карман комбинезона. Делаю мысленную пометку включить локацию, когда отъеду подальше от того, что теперь стало местом преступления. Я поднимаю опоссума из кучи иголок, которая, вероятно, стала бы его окончательным пристанищем. Думаю, это не самое плохое место для смерти. Лично я не хотела бы умереть в куче колких сосновых игл или в грязевой яме, как я уже успела выяснить на собственном опыте.

Я касаюсь подушечками пальцев подсыхающей грязи, размазанной по щекам и склеивающей выбившиеся пряди волос вокруг лица. Мейв убьет меня, потому что понадобится гораздо больше, чем быстрое ополаскивание, чтобы смыть это дерьмо.

Донеся опоссума до багажника, я откидываю борт и бережно укладываю тельце внутрь, обещая, что этот зверек не будет забыт в темном лесу. Он обретет вечную жизнь.

В моем логове.

Вообще-то я сама его так не называю, но Мейв и Стелла используют именно это слово. Должна признать, иногда оно звучит заманчиво.

На обратном пути в город я загоняю материнский Субурбан на грунтовую площадку заброшенного склада у шоссе и оставляю ключи внутри. Стоун заберет машину и вычистит ее до блеска, гарантируя отсутствие улик. Забрав опоссума из багажника, я пересаживаюсь за руль своего Жука и выезжаю на трассу.

Дорога домой в этот раз кажется длиннее, чем есть на самом деле. Я погружаюсь в чувство удовлетворения, пока густой лес вдоль темной трассы редеет, а извилистый асфальт выпрямляется по мере приближения к городу.

Прилив сил после убийства всегда накатывает, словно блаженное тепло после хорошей тренировки. Тело ощущается сильным и одновременно невесомым, сердце переполняют легкость и надежда. Еще один плохой парень исчез из этого мира, и он был действительно паршивым, как бы его там ни звали.

Зато я помню имя его жены. Лили. Она именно такая, какой ожидаешь увидеть лилию. Бледная, нежная. Чистая. И теперь, когда ее кошмарный муж стерт с лица земли, она сможет переродиться.

И получить выплату по его страховке.

Она и ее дети будут обеспечены до конца дней. Больше никаких поездок в больницу. Больше никакой необходимости оглядываться через плечо. И, пожалуй, самое главное — никаких приютов для жертв домашнего насилия.

Опыт моей матери в подобных убежищах во многом походил на то, через что прошла Лили.

Они чувствовали себя выброшенными на обочину. Одинокими.

Местоположение скрытое, безопасное, но они не ощущали себя защищенными. Приют не был домом. Не то чтобы дом на тот момент казался чем-то лучшим. Убежища были чем-то временным в мире, который и без того казался зыбким, потому что они дрожали за свои жизни. И моя мать, и Лили до боли ощущали каждый подобный момент.

У них имелся доступ к ресурсам. Они чувствовали прилив сил. Заводили новых друзей. Черт, я и сама обзавелась там парой подруг.

Но все это проваливалось в бездну, стоило нам вернуться домой без четкого плана. Причина нашего побега вновь обхватывала лодыжки своими холодными, костлявыми пальцами и тащила обратно в ад, откуда мы надеялись спастись.

Для нас все это было мимолетным. И прилив сил, и безопасность, и друзья. И в те моменты, когда нас волокли назад, я завидовала женщинам, у которых получилось выбраться. Тем, кто воспользовался планом безопасности, новыми связями и ресурсами, сумев обрести настоящую защищенность и успех. Я колотила кулаками по полу, пока ползла на животе, потому что хотела быть ими. Не нами. Не в этом аду.

Мы потеряли все. Мы потеряли себя. Мы были в шаге от того, чтобы лишиться самих жизней. Пока тот огонек ярости снова не вспыхнул в красивых глазах моей матери.

И Лили тоже вернет свой огонек. Все то, что она чувствует, покидая стены убежища — слабый маяк надежды впереди, обещающий, что в этот раз все будет иначе, — этот маяк станет для нее постоянным. Потому что ее муж только что превратился в корм для пумы, и ей больше никогда не придется бояться потерять себя из-за него.

Световое загрязнение моего маленького городка показывается на горизонте, когда я переваливаю через холм, возвращаясь в Девилс-Пик. Пока огни затуманивают ночное небо вдали, я сворачиваю налево в свой квартал на окраине, поднимаясь по извилистой дороге к тупику.

Я проезжаю мимо машины Барри Макгрегора, припаркованной у обочины. Заезжаю на свою дорожку, останавливаясь прямо у железных ворот, чтобы дойти до почтового ящика. Я уже привыкла возвращаться домой к толпе репортеров, торчащих у дома. Но Барри, похоже, остался единственным, чей интерес не угас, даже когда шумиха вокруг ареста моей матери в прессе поутихла.

Продолжая идти по дорожке, я думаю о мужчине, которого мне хотелось бы видеть припаркованным у моих ворот. О единственном мужчине, которого я не должна желать, но все равно хочу.

Трудно представить жизнь, где я действительно получу свой счастливый финал. Где мне удастся совместить жизнь, полную охоты и смерти, со счастьем и преданностью.

Я хочу балансировать на этой грани именно с человеком, который упрятал мою мать за решетку. Но он уже давно уехал, так что мне, похоже, не представится такой шанс.

Я практически физически помню его. Помню шероховатость его пальцев на моей коже, когда он прижимал мою спину к любой твердой поверхности, между которыми зажимал меня. Он приближал свои губы к моим, обещал найти улики, которые упрячут меня на всю жизнь, но я не могла отделаться от ощущения, что единственное, чем он занимался, — это защищал меня от всех. От репортеров. От косых взглядов. Он всегда вставал между мной и очередным доморощенным хищником, изображая презрение, а я чувствовала обжигающий жар в тех местах, где его кожа касалась моей.

Барри выбирается из машины и направляется в мою сторону. Расстояние между нами сокращается, пока я стою у почтового ящика и перебираю конверты, замечая его боковым зрением. Счета. Реклама.

Письмо от мамы из тюрьмы Фор-Пикс.

— Привет, Хлоя. — Барри застывает в стороне, пытаясь казаться равнодушным к содержимому моих рук. Он слегка подается вперед и приподнимает брови, явно стараясь разглядеть надписи на конвертах.

Я перекладываю материнское письмо в самый низ пачки. Его внимание тут же переключается на мой прикид, и я игнорирую этот взгляд. Барри заинтригован тем, почему я заявляюсь домой с дикой природой, размазанной по коже.

— Барри. — Развернувшись, я иду обратно к своей машине.

— Ты где была? — кричит он мне вслед, застряв у границы моего участка.

— Гуляла.

— Слышала новости? — снова выкрикивает он.

Мне не хочется позволять этому интересу взять верх. Ничто из того, что говорят местные репортеры, не должно меня волновать — а уж тем более слова того, кто шмякнул ненакрашенное лицо моей матери в оранжевой робе на первую полосу «The Peak». Того, кто целый год после ее ареста полоскал мое лицо на главных страницах с заголовками вроде «Действовала ли Черная вдова в одиночку?» и «Малышка-вдова обустраивается в Доме Убийств». Черт, там был даже один с надписью«Малышка-вдова выбралась за кофе». На первой полосе. Будто жителям Девилс-Пик больше нечем заняться, кроме как разглядывать фотки, где я заказываю, а потом потягиваю, блять, латте.

И сейчас он, вероятно, просто хочет щелкнуть меня, стоящую на дорожке в грязи, чтобы накатать заголовок для завтрашней газеты и снова поднять шумиху. «Малышка-вдова испачкалась, забирая почту».

Потрясающе.

Но есть что-то в том, как эти слова срываются с его губ, что заставляет меня проявить любопытство. Что-то такое, из-за чего кажется, будто я точно захочу это услышать. Я не могу удержаться и медленно поворачиваюсь к нему, оставаясь в безопасности своей дорожки. Его губы расплываются в улыбке. Он удерживает это знание еще на мгновение, без сомнения желая заставить меня помучиться. А затем произносит два слова. Они одновременно вбивают крупицы земли глубже в мои поры и полностью очищают мою душу от грязи.

— Он вернулся.

Колин

— С возвращением, Миллс. — Детектив Алекс Грейвс похлопал меня по плечу, проходя мимо к соседнему столу. Он устроился в кресле, разглядывая меня через узкое разделяющее нас пространство.

Я буркнул что-то вместо благодарности.

— Как твоя мама, держится? — продолжил он.

Я рассеянно кивнул, пробуя ввести пароль во второй раз. Ошибка.

— Сансет-Пик, верно?

Я шумно выдохнул, раздраженный неудачей, и набрал в точности те же символы, что вводил все это время. Я прекрасно помнил свой пароль перед уходом.

— Да. Сансет-Пик.

Меньше всего мне хотелось отвозить мать в этот дом престарелых для самостоятельного проживания в соседнем городке, но она так решила. И поскольку я старался поддерживать ее независимость, спорить не стал.

Экран моргнул при третьей и, очевидно, последней попытке, выдав сообщение о полной блокировке и необходимости связаться с IТ-отделом.

— Черт.

Алекс кивнул на мой ноутбук, озвучивая очевидное.

— Тебе придется звонить технарям, чтобы все восстановили. Тебя так долго не было, что они, небось, аннулировали учетную запись.

Я отодвинул от себя ноутбук и потер лицо ладонями.

— Да брось, Миллс, ничего страшного. На этом компе нет ничего такого, о чем я не мог бы рассказать тебе сам.

Алекс понимающе улыбнулся, откинулся на спинку стула и завел руки за голову. Пижонил. Он прекрасно знал, чего я хочу, и собирался заставить меня произнести это вслух. Мудак.

Вместо этого я набрал Мику, включил громкую связь и стал наблюдать, как он удаленно подключается к моему ноутбуку для активации учетных данных. Он не числился в IТ-отделе, но справлялся не хуже.

— Ладно, давай, сбрасывай пароль.

Я ввел комбинацию в четвертый раз, но снова получил отказ, теперь из-за того, что новый пароль не должен совпадать с предыдущим.

— Вы издеваетесь, блять?

— Остынь, Миллс. Просто придумай что-нибудь другое.

Мика давно привык к моему паршивому настроению, поэтому в большинстве случаев я предпочитал его помощь официальным звонкам в техподдержку. Он в одиночку тащил на себе весь отдел цифровой криминалистики в департаменте полиции Девилс-Пик, и нам чертовски повезло иметь такого специалиста. Мастер на все руки, причем в каждой из областей.

Алекс поглядывал на меня поверх своего экрана, в его глазах плясали смешинки, и я отвернулся, чтобы сообразить новую кодовую фразу.

— Это должно быть целое выражение, — напомнил Мика.

Я сжал кулак, чувствуя, как с каждой секундой тает терпение. Мне до безумия хотелось разузнать, чем она занималась все это время.

AlexGravessucksdonkeydick69#

Экран закрутился, обрабатывая запрос, и наконец явил пустой рабочий стол.

— Спасибо, Мика.

— Обращайся, Миллс. Надо как-нибудь пересечься.

Я согласно хмыкнул. Это был предел светской беседы, на которую я сейчас оставался способен. Мычание.

Поначалу мысль об отъезде из Девилс-Пик чертовски меня изводила, хотя причин для этого не имелось. Я упрятал за решетку убийцу мужей. Ту самую, которую пресса окрестила Черной вдовой. Благодаря мне она больше не могла забирать жизни невинных мужчин. Это должно было принести облегчение.

Но я продолжал подозревать Кэролайн Старк в отношении ее дочери, и, судя по всему, оставался единственным параноиком во всем департаменте.

Когда судмедэксперт провел вскрытие третьего покойного супруга Кэролайн, осознав, что лично препарировал и двух предыдущих, он зафиксировал подозрительную передозировку. Я возглавил молниеносное расследование, которое в итоге и привело Кэролайн в камеру.

Она слишком легко сдалась, оформив чистосердечное признание, но следствие по делу об убийстве строится не только на этом. Капитан велел закрыть дело, но мне требовались железобетонные улики, а не просто цепочка совпадений.

В моменты гибели каждого из мужей под крышей Старков проживали три человека, и я не верил в невиновность двух оставшихся в живых. Но эксперты установили, что в момент смерти последнего супруга дома находилась только Кэролайн Старк. И хотя этот факт должен был развеять мои сомнения насчет ее дочери, ничего подобного не произошло.

Мать могла быть непосредственным исполнителем, но Хлоя тоже вела нечистую игру. Я чуял это всеми фибрами души.

Я видел это в ее фальшивых слезах и неуместных улыбках. Замечал по тому, как легко она продолжала жить, ни капли не заботясь о мужчинах, которые испустили дух в ее доме и заменяли ей отцов.

Поэтому я преследовал ее, отчаянно выискивая доказательства того, что она представляет для улиц такую же опасность, как и ее мать. Я загонял ее в угол не один раз, зажимал между своим телом и кирпичными стенами. Мои действия настолько выбивались за рамки профессиональной этики детектива, что мне крупно повезло вообще сохранить значок.

Моя одержимость идеей уничтожить Хлою Старк просочилась в прессу, и вскоре таблоиды начали штамповать заголовки, заставившие горожан тоже призадуматься.

Я натравил на нее весь город. И пусть отъезд из Девилс-Пик звал во мне тревогу из-за брошенного неоконченного дела, теперь за ней следили около двадцати тысяч пар глаз. Возможно, это убережет кого-то от гибели, пока ее сообщница мотает срок.

Разумеется, никаких реальных доказательств сходства Хлои с матерью не существовало. Если не считать моего предчувствия, которое, к сожалению, к делу не присобачишь. Я уехал еще до того, как сумел откопать хоть что-то весомое для суда. Наверное, стоило просто сдаться, но у меня не получалось.

Вторым по значимости источником стресса стало осознание, что за год после ареста Кэролайн Старк я превратился в незнакомца. Одержимый. Импульсивный. Поглощенный желанием уничтожить Малышку-вдову.

И конечно, посреди всего этого безумия моя мать тяжело заболела. Ей требовалась помощь.

Тогда это казалось обузой. Спустя год разлуки я понял, что это была возможность. Шанс взять передышку. Дистанцироваться. Найти себя заново. Переключить внимание с Кэролайн Старк и ее невыносимо ускользающей дочери.

А главное — перестать думать о том, какими могут оказаться губы Хлои на моих губах. Вспомнить, что каждый раз, когда я прижимал ладонь к ее груди и ощущал трепет ее кожи, она смотрела на меня с таким видом, будто знала некий секрет. Из-за этого взгляда я едва не забывал, что она вообще-то враг.

Мне казалось, я не смогу спокойно уехать, но чем дальше за границы округа уносила меня машина, тем свободнее становилось дыхание. Тяжкий груз, месяцами давивший на грудную клетку, понемногу отступил, и по прибытии в Сансет-Пик я ощутил облегчение каждой клеточкой тела. Вселенная будто вмешалась в мою судьбу, подкинув обязательство, от которого невозможно отвернуться, — мою больную мать.

Я взял декретный отпуск по уходу за членом семьи. Переехал к ней, ухаживал, пока нагрузка не стала запредельной, потребовав профессионального вмешательства. Больше медсестер. Больше лекарств. Больше сострадания, избыток которого во мне полностью иссяк.

Если бы отец не бросил нас много лет назад, возможно, он разделил бы эту ношу. Мой подонок-брат тоже отказался помогать, слишком занятый своей успешной жизнью и симуляцией идеальной семьи на другом конце страны. Сестра не выпускает трубку из рук с тех пор, как подсела на нее пять лет назад, и уж точно не собиралась бросать своего метамфетаминового дилера ради ухода за женщиной, которая ее вырастила. Моей матери следовало отказаться от нее после всего того дерьма, через которое она нас провела.

Любое воспоминание об этой троице служило постоянным напоминанием, что люди никогда не раскрывают своего истинного лица. Даже те, кого ты обязан любить.

В итоге вся тяжесть легла на мои плечи, и я был на грани срыва.

Сейчас мама устроилась в очень хорошем пансионате всего в часе езды отсюда. Сансет-Пик крупнее, там лучше условия, и она сама изъявила желание остаться там. Как бы мне ни было больно оставлять ее, она настояла на моем возвращении к делам. Твердила, что мне это необходимо. Чтобы снова обрести цель. Смысл жизни, отличный от готовки и вечерней выдачи таблеток.

Когда позвонил Алекс и сообщил об исчезновении мужчин, я сразу понял, в чем заключается смысл.

Алекс наклонился над моим плечом, изучая монитор вместе со мной. Экран пестрил информацией о нескольких открытых делах по пропавшим без вести за последний месяц.

— Прежде чем ты начнешь, я тут немного покопал и не нашел абсолютно никакой связи с Хлоей Старк.

Немного покопал. Чтобы вытащить наружу то, что прячет Хлоя, тебе понадобится чертов экскаватор.

— Ничего общего, — добавил Алекс из-за спины, кивая на экран. — Разный возраст, разная степень облысения, — пошутил он, скрестив руки и привалившись к краю стола.

На первый взгляд сходства действительно не прослеживалось, но оно имелось, и я намеревался его отыскать. Я найду зацепку, ведущую к Хлое Старк, даже если это станет моим последним делом.

— Живо в переговорную. — Громовой голос капитана Барретта разрезал воздух, оборвав Алекса на начале сводки.

Я поднялся со стула слишком поспешно, сгорая от нетерпения узнать подробности расследования. Алекс оттолкнулся от стола и направился к выходу, махнув мне головой. Когда мы зашли в конференц-зал к остальной команде, начальник уже стоял перед маркерной доской с прикрепленными фотографиями пропавших.

— Миллс, с возвращением, — произнес капитан, заставив коллег обернуться и приветственно закивать. — Ты здесь исключительно на правах наблюдателя. К делу ты не подключен.

— Капитан...

— Если тебя это не устраивает, можешь катиться отсюда прямо сейчас.

Его тон не терпел возражений. Как бы мне ни хотелось поспорить, я решил придержать коней.

Пока что.

В памяти всплыли его напутственные слова перед моим уходом ради матери.

Туннельное зрение. Спутанность мыслей. Беспокойство за меня.

Это задело сильнее всего.

— Беспокойство за меня? А как насчет беспокойства о мужчинах, которые могут лишиться жизней, пока мы закрываем глаза на дьявольское отродие Кэролайн Старк? — Мой голос сорвался на крик в стенах его кабинета, привлекая внимание сотрудников в зале, которые принялись бросать на нас испуганные взгляды.

Капитан ошеломленно посмотрелна меня, постукивая ручкой по столу.

— Вот именно поэтому тебе пора уходить. Ты слишком увяз в этом деле.

— Капитан... — попытался вклиниться я.

— Доказательств нет! — рявкнул он, поднимаясь и нависая над столом.

Боковым зрением я заметил, как мои братья и сестры по оружию синхронно уткнулись в свои бумаги.

— И ты подведешь департамент под судебный иск. — Он разгладил пиджак и опустился обратно в кресло. — Твоей матери нужен сын. А тебе нужна пауза.

Это был приказ, замаскированный под заботу. Так что уход зависел не совсем от моего желания. Не думаю, что я сдался бы, не помаши он перед моим носом значком.

Но он оказался прав. Я подобрался слишком близко. Слишком близко к ней. Границы дозволенного стирались. Это была еще одна причина, заставившая меня уехать.

Я ответил тяжелым взглядом на каждый жалостливый выпад в переговорной, сжал кулаки и молча опустился на стул напротив доски.

— Алекс, — начал капитан, — докладывай.

Мой напарник вышел вперед и прокашлялся, указывая на снимок пожилого мужчины в очках с редеющими волосами.

— Ричард Соффетт, семьдесят лет, учитель истории в средней школе Литтл-Пик. Пропал чуть больше месяца назад. Никаких следов или выходов на связь. Мобильный телефон, бумажник и одежда не обнаружены.

Детективы и офицеры принялись засыпать Алекса вопросами.

— Кто заявил об исчезновении?

— Его дети, которые живут у Горы Ланс. Они не получали от отца вестей около двух недель, а когда спохватились, набрали 911.

Равнодушные родственники. Напоминает мою собственную семейку.

— Его коллега по школе, — Алекс замялся, сверяясь с записями на доске, — Ванда Стерлинг, сообщила, что в день исчезновения он собирался на прогулку в горы.

— Может, сорвался с обрыва, — подала голос Люси.

Она была новенькой в нашем отделе. Перевелась из округа Фор-Пикс всего месяц назад, судя по рассказам Алекса.

— Тогда где труп? — возразил ее напарник.

— Возможно, растерзали хищники. Месяца в дикой природе вполне достаточно, чтобы звери уничтожили тело.

— Вместе с одеждой, кошельком и мобильным? — вставил я.

Капитан предупреждающе зыркнул на меня. Алекс снова прочистил горло.

Люси задумчиво наклонила голову.

— Каким маршрутом он шел?

— Ванда не знает.

Это означало, что у нас нет отправной точки для прочесывания местности, кроме списка всех популярных троп в округе.

Люси снова заговорила, явно желая блеснуть на первом же задании.

— Может, он погиб от переохлаждения или нехватки воды.

Я плохо знал способности Люси. На первый взгляд она казалась сообразительной, но пока не видела картины дальше эйфории от перевода в новый отдел.

— Или, возможно, — произнес я, игнорируя багровеющее лицо капитана, — он встретил на тропе кого-то, кому якобы требовалась помощь. Кого-то, кто симулировал травму.

Вроде Хлои Старк.

— Почему мы вообще расследуем дело о пропавшем туристе? — раздраженно вмешался напарник Люси.

Он был прав, но я ни за что не признал бы этого из чистой неприязни.

Дэниел Бейкер. Мы вместе начинали патрульными, и он получил повышение до детектива вскоре после моего ухода в отпуск. Наш характер никогда не совпадал. Он вел себя заносчиво без всяких на то оснований. Дерзил, хотя такое право имелось у меня, отдавшего департаменту почти десяток лет и отпахавшего детективом больше пяти. Я не был уверен, что ему вообще нравится эта работа. Все, чем он занимался сейчас, — выводил бесконечные спирали в блокноте и спорил со своей новой напарницей.

Все присутствующие уставились на Алекса. Кроме Дэниела, чей взгляд намертво прилип к кругам, которые его ручка скрежетала по бумаге.

— В начале недели поступило заявление об исчезновении второго мужчины. — Папка с материалами с хлопком упала из рук Алекса на стол.

— Поскольку обстоятельства пропажи туманны, комиссар Лейн требует проверить версию о взаимосвязи этих дел и возможном криминальном характере, — подал голос капитан Барретт с задних рядов.

Алекс указал на соседнюю фотографию. На этот раз перед нами был профессиональный рабочий портрет симпатичного мужчины средних лет.

— Грейсон Тайлер. Тридцать восемь лет. Женат, есть дети.

Я покосился на капитана, не в силах сдерживать вопросы и пытаясь нащупать предел его терпения. Он хмурился, но сделал едва заметный кивок. Я шел по тонкому льду, но оставался первоклассным сыщиком, и он это ценил.

— Кто сообщил о пропаже? — спросил я, поворачиваясь к Алексу.

— Его работодатель из «West and Associates» забил тревогу в понедельник после обеда. Тот не вышел на смену, а связаться с супругой не удалось.

— А что насчет жены?

— Ее и двоих детей до сих пор не нашли.

— То есть они тоже числятся пропавшими?

— Технически, да.

Господи, Алекс, с этого и надо было начинать.

— Последний раз Грейсона видели на выходных в строительном магазине. — Напарник раскрыл папку и выкатил несколько увеличенных снимков в мою сторону.

Я принялся изучать кадры, пока его голос на заднем плане объяснял, что жену и детей видели садящимися в автобус до центра города.

Снимки Грейсона выглядели разгромными, учитывая контекст. Он был одет по-простому, лицо скрывал козырек черной бейсболки. Возле кассы стояла тележка, забитая вещами, идеальными для захоронения трупа. Или трех. Несколько мешков с грунтом, лопата, разные виды веревок, армированный скотч и огромная бочка справа от терминала.

— С кассиром кто-нибудь общался?

Алекс повернулся к Дэниелу, но тот даже не заметил вопроса, не поднимая глаз от стола.

— Дэниел? — прикрикнул капитан Барретт.

Бейкер даже не удостоил комнату взглядом.

— Я еще не доехал туда.

— Ты совсем страх потерял?

Я оттолкнул стул и вскочил с места, чувствуя, как внутри закипает ярость. Я рванул руку вперед, скомкал лист с его каракулями и швырнул в сторону. Это наконец вызвало у него реакцию. Он тоже вскочил, оказавшись со мной лицом к лицу. Ну, почти. Ростом он слегка не вышел, что заставило меня коротко усмехнуться. Он выпятил грудь, но я остался спокоен. Мне не нужно было ничего доказывать. Я прекрасно знал, что размажу его, и ждал только повода.

— Колин, — предостерег капитан Барретт, поднимаясь со своего места.

Я не сводил глаз с Дэниела, отвечая начальнику.

— Этот мудак просиживает штаны в кабинете и рисует кружочки, пока у нас числятся пропавшими пять человек, а он обязан допрашивать свидетелей. Ему нужен выговор с занесением.

Дэниел фыркнул, подойдя так близко, что его горячее дыхание коснулось моей шеи.

— Я оформлю ему выговор, — отрезал капитан, заставив Дэниела резко развернуться в его сторону. — А если ты не прикусишь язык, отправишься следом.

Я сжал челюсти до боли в зубах, удерживая позицию, пока Дэниел не сдался первым и не рухнул в кресло, словно обиженный детсадовец.

Я тоже сел, позволяя осторожному вопросу Люси отвлечь меня.

— Как они связаны? — спросила она Алекса, переводя взгляд с одного фото на другое.

— Мы пока не уверены, — признал тот, собирая снимки обратно в папку. — Почему бы тебе не заняться этим вопросом?

Люси просияла от возможности получить важное поручение и усердно закивала. Я промолчал, продолжая мрачно размышлять и пытаясь успокоиться за счет плотно сжатых зубов.

Пожилой школьный учитель, исчезнувший во время прогулки в горах. Пропавшая семья, глава которой напоследок закупал комплект заправского убийцы, пока его близкие бежали в неизвестном направлении. На первый взгляд дела казались абсолютно разными, но внутреннее чутье подсказывало, что Хлоя замешана и здесь.

Когда после собрания все начали расходиться, Алекс догнал меня в коридоре и снова хлопнул по плечу, наверняка почувствовав каменное напряжение в моих мышцах.

— Пойдем выпьем по пиву, — бросил он, уходя вперед.

Он скрылся за поворотом прежде, чем я успел возразить, хотя я бы и не стал. Мне требовался алкоголь и возможность переключить мысли.

— Эй. — Капитан Барретт застыл в дверях переговорной за моей спиной, вынуждая меня остановиться. — Не смей приближаться к Хлое Старк.

Я закатил глаза, развернулся и зашагал к своему рабочему месту.

— И не собирался, — соврал я.

Хлоя

Когда мы втроем заходим куда-нибудь вместе, это напоминает сцену из фильма, где популярные девчонки в замедленной съемке идут по школьному коридору, а их идеальные волосы развеваются от несуществующего ветра. Все вокруг глазеют, расступаются и шепотом обсуждают, какие они горячие штучки. Или все-таки о том, какие они стервы?

В этом определенно кроется мощный потенциал для поднятия самооценки.

Но в жизни «Трио Террора», — как окрестили нас некоторые местные жители, — это скорее вынос мозга. Мы популярны вовсе не потому, что красивы, милы или по выходным бесплатно помогаем в приюте для животных. Мы занимаемся подобными вещами, просто люди этого не замечают. Все пялятся и шушукаются по другой причине: каждая из нас так или иначе связана со смертью и убийствами. Окружающие панически боятся, что кто-то из нас сорвется следующим и они окажутся на пути нашего безумного погрома.

И ведь вполне могут оказаться, если они плохие люди.

Когда на нас глазеют, мы чаще всего не обращаем внимания. Мы обычные люди и тоже заслуживаем права веселиться и вести нормальную жизнь. Тот факт, что наше прошлое запятнано тьмой, вовсе не лишает нас возможности оставить тот мир позади.

Или, по крайней мере, сделать вид, будто именно так мы и поступаем.

Мне даже кажется, что некоторых особо сварливых горожан просто бесит наша попытка жить как ни в чем не бывало. Столько уверенности, улыбок и ни капли страха перед толпой ненавистников. Они наверняка проявили бы к нам больше сострадания и милосердия, будь мы кроткими и пугливыми. Но к черту это и к черту их самих. Мы делаем им одолжение и гордимся этим. В городе есть несколько человек, которые понимают и ценят нашу работу, и именно это заставляет нас улыбаться.

Стелла идет за мной к барной стойке, а Мейв отделяется, чтобы занять кабинку напротив нашей привычной дорожки для боулинга. Мы пропускаем мимо ушей шепотки двух молодых девиц чуть дальше по бару, которые резко отводят глаза при нашем приближении. Стелле удается поймать взгляд Микки, чтобы забронировать дорожку и сделать заказ.

«Sip & Spin» у Микки считается культовым местом для всего города. Это боулинг только для взрослых, где подают выпивку и закуски, расположенный в здании бывшего заброшенного аптечного склада с ободранными стенами.

Я поднимаю глаза на неоновые красные буквы, составляющие слово «Наркотики», которые висят на черном кирпиче позади барной стойки.

Оставив заказ, Стелла поворачивается ко мне и начинает рассказывать какую-то историю об их недавней поездке на север со Стоуном. На заднем плане грохочут шары, сбивающие кегли, но в ожидании напитков я почти не слышу этого шума. Мой взгляд гипнотизирует яркие цвета спелой крови буквы на стене, пока вывеска не превращается в жуткое зрелище, сочащееся и заливающее кровью кирпичную кладку и расставленные вокруг бутылки.

— Ты в порядке? — Голос Стеллы пробивает мое оцепенение.

Я могла бы признаться, что думаю о Колине. Сказать, что он вернулся. Но я заранее знаю, какой шквал упреков на меня обрушится, да и сами мысли об этом заставляют нервно дрожать, мешая произнести это вслух.

Впрочем, делать этого не приходится. Вибрация телефона в сумочке избавляет от необходимости отвечать. Я демонстрирую экран Стелле и подношу трубку к уху.

— Привет, Стоуни-Балони.

— Привет, Хло, — отзывается он, и глухой шум автострады заполняет динамик. — Ты как, в норме?

Каждый раз одно и то же. Короткое сообщение от меня после завершения дела, чтобы дать ему сигнал, что пришло его время блистать, и телефонный звонок от него после уборки, чтобы проверить мое эмоциональное состояние. Прямо рвотный рефлекс подступает. Будто истребление зла способно лишить меня ночного сна. Но он и Стелла знают на своем опыте, каково это — забрать чужую жизнь. И пусть я не страдаю бессонницей, невозможно отрицать тяжелое моральное бремя от осознания того, что это далеко не последнее зло на этой земле.

— Супер, — щебечу я. — Зависаем тут с твоей лучшей подружкой у Микки. Ты подтянешься? — Я приподнимаю брови, глядя на Стеллу, которая демонстративно отворачивается, пытаясь скрыть, что ловит каждое мое слово.

Когда мы с девчонками познакомились пару лет назад в этой чертовой группе поддержки для жертв психологических травм в подвале церкви, Стоун шел в комплекте со Стеллой. И мы все согласны, что это была лучшая сделка в истории человечества. Многие аспекты нашей деятельности оказались бы в разы сложнее без его мускулов и маниакального внимания к деталям.

И хотя они не показывают ничего, кроме крепкой дружбы, у меня есть стойкое ощущение, что Стелла выцарапает глаза любому, кто попытается превратить ее лучшего друга во что-то большее.

— Неа, я готовлю нас к следующему рейсу на север. — Я качаю головой Стелле. — Кстати об этом, — продолжает Стоун, — вижу, ты испробовала узел Гэри Мартина.

Я фыркаю от смеха.

— Мне показалось, его зовут Гэри. Это выглядело символично. И как это связано с твоей поездкой на север?

Микки выставляет перед нами бокалы с эспрессо-мартини. Я благодарно киваю и улыбаюсь, делая первый глоток и радуясь, что звонок Стоуна и алкоголь приятно согревают скованные нервы в желудке.

— Один из моих тамошних приятелей научил меня этому узлу. Ты отлично справилась.

— Ага, с завязыванием, — возражаю я. — Эта хрень никак не хотела развязываться.

В трубке раздается его низкий смех.

— Ну так это рыбацкий узел, Хло. Он и не должен легко поддаваться. — Он продолжает говорить прежде, чем я успеваю вставить свое «тогда зачем ты вообще меня этому учишь?». — Место чистое. Ни единого следа. Я отогнал твою машину, пока Барри отлучился на перерыв за кофе.

— Отлично, — бормочу я, скорее реагируя на напоминание о Барри, караулящем перед моим домом.

— Передай Стелле, что я заберу ее, как только она освободится.

— Обязательно, — напеваю я. — Спасибо за все.

— Выставлю тебе счет, — шутит он.

Я издаю короткий смешок и отключаюсь. Делаю глубокий вдох и выдох через нос, а затем залпом осушаю остаток бокала.

Стелла наблюдает за моим быстрым глотком и вскидывает бровь.

— Мой вопрос остается в силе, — подкалывает она, как всегда бдительный и внимательный цветочек. В ответ я широко скалюсь и заказываю еще порцию.

— Мейв не захочет такое пропустить, — оправдываюсь я, просто оттягивая неизбежный момент, когда придется выложить им обеим правду. Он вернулся.

По пути к нашей подруге я вздрагиваю от очередного оглушительного грохота сталкивающихся шаров и кеглей. Мейв бурно машет нам с дорожки, и мягкий свет круглых светильников над головой бликует на ее черных волосах. Я делаю еще один щедрый глоток из нового бокала, опускаю его на столик и протягиваю порцию Мейв.

Она отпивает, прикрывая глаза, пока смесь кофе и алкоголя растекается по венам.

— Каким же чертовым гением был человек, придумавший этот коктейль. — Зажмурившись, она прижимает свободную ладонь к груди. — Он наверняка стоял перед своей кофемашиной в семь утра и думал: «Господи, как бы мне хотелось добавить сюда водки».

Бог свидетель, я сама не раз чувствовала себя точно так же в семь утра. И наверняка почувствую завтра.

Я прохожу мимо нее прямо к возвращателю шаров, без промедления выбираю снаряд и вкладываю всю свою нервную энергию в бросок. Шар со свистом несется по дорожке и выбивает страйк, а следом еще один. Возвращаясь к диванам, я тону в мягких подушках и принимаюсь ковырять одну из золотистых мебельных заклепок, удерживающих черную ткань.

Следом к дорожке подскакивает Мейв. Она крутит шары, пока не находит нужный, просовывает пальцы в отверстия и поднимает его с лотка.

Я чувствую на себе пристальный взгляд Стеллы, но упорно пытаюсь сосредоточиться на Мейв, наблюдая, как она выстраивает позицию и подносит шар к лицу. Решительный шаг вперед, замах руки назад, и тринадцатифунтовый снаряд с грохотом несется по сосновому покрытию прямо к цели. Она подпрыгивает на месте, когда кегли разлетаются в идеальный страйк.

— Что с тобой происходит? — наконец спрашивает сидящая рядом Стелла.

— Ничего. — Ну, знаешь, просто думаю о том, как выглядит голым мужчина, который мечтает упечь меня за решетку до конца дней. И о том, что после его отъезда я уже не надеялась это узнать, но теперь он вернулся, так что шанс у меня появился.

Я перевожу взгляд на Стеллу, которая изо всех сил старается казаться терпеливой. Выдавливаю фальшивую улыбку, совершая очередную попытку оттянуть неизбежное.

Мы с Колином вместе учились в школе, так что мы не были чужими людьми, когда он допрашивал меня после смерти третьего отчима. Или когда наши взгляды пересеклись в зале суда, где мы потом провели несколько месяцев во время процесса над моей матерью. Но мы не виделись целую вечность, и в его глазах вспыхнул интригующий огонек тьмы, стоило ему заметить меня на первой скамье судебного зала.

То, как он смотрел на меня. Будто видел насквозь, но физически не мог отвернуться. Я практически воочию наблюдала, как вспыхивает его фиксация на мне, и это превратилось в опасное притяжение наших душ, которое я просто не в силах игнорировать.

Первые месяцы после ареста матери он преимущественно держался на расстоянии, но стоило судье огласить официальный приговор, как Колин переключил на меня лазерный прицел. Сидел часами караулом перед моим домом. Наблюдал со стоянки, как я нарезаю круг за кругом по стадиону. В школе я занималась бегом, и в первые месяцы после суда мне отчаянно требовался этот выброс адреналина. Спасение от прессы в виде горящих легких и ударов подошв о землю. На самом деле облегчение приходило только потому, что он находился рядом. Я так и не поняла, было ли это намеренной попыткой защитить меня от непрерывных вспышек камер, но он неизменно дежурил там, следя, чтобы ни один репортер не посмел ступить на красную дорожку стадиона вместе со мной. Чтобы защитить их, а не меня, как утверждал он сам. Я не верила ни единому слову.

Он даже не пытался скрывать свою одержимость, обещая во что бы то ни стало откопать улику, которая упрячет меня пожизненно.

Он был помешан. Хороший парень с восхитительной порочной чертой.

Я убиваю одержимых мужчин. Тех, кто выбирает женщину своей мишенью и преследует её. Кто жаждет обладать каждой каплей её существа, пока всё, что она видит, чувствует и осязает, не сузится до него одного. Такие мужчины заканчивают на изнанке несчастного случая, подстроенного по всем правилам. Споткнулся и упал. Загрызли животные. Инсценировка самоубийства или намеренно непреднамеренная передозировка. Точно так, как меня учили.

Но Колин Миллс не обычный безумец. Он одержим мной, и за это я в каком-то смысле его люблю.

Большинство репортеров со временем отступились, но некоторые до сих пор преследовали меня по городу. Фотографировали в самые уязвимые моменты. Донимали требованиями дать комментарий, тыча в мою сторону своими засаленными диктофонами.

Колин — единственный, кому хватило смелости перешагнуть реальные границы. Распускать руки. Нарушить собственный кодекс праведности. Он был настолько ослеплен тем, что подсказывало ему внутреннее чутье, что готов был едва ли не распрощаться со значком, лишь бы уничтожить меня. Пожертвовать карьерой в своей страстной охоте за возмездием.

И боже мой, как же сильно я хотела, чтобы он меня наказал.

Наверное, мне не следовало бы мечтать о поцелуе с человеком, который посадил мою мать в тюрьму, но я просто сгораю от желания выяснить, остается ли на его языке тот сладкий яд, что я вижу в его глазах.

Черт меня дери, я уверена, что это будет прекрасно и порочно во всех смыслах.

Колин не плохой человек. Он одновременно праведен и порочен — точно так же, как я.

Я ерзаю на месте, когда к нам возвращается Мейв.

— О боже, вы видели... — Ее улыбка гаснет, стоит ей сделать шаг внутрь напряженного кокона, окружившего нас со Стеллой. Напряженного, потому что Стелла видит меня как облупленную. И прямо сейчас я скорее предпочла бы вырвать собственные страницы и сжечь их дотла, чем признаться в том, что узнала сегодня. — Что случилось?

— С ней что-то не так, — отзывается Стелла, обращаясь к Мейв так, словно меня вообще нет в комнате, пока ее глаза остаются намертво прикованными к моему профилю.

— Со мной все в порядке, — фыркаю я, снова потянувшись к бокалу. Но Стелла перехватывает его раньше, уводя руку за спину.

— Никакой выпивки, пока не расколешься.

— Дело ведь не в Гэвине, да? Ты что, передумала в последний момент?

— Фу, нет. — Мое лицо кривится от отвращения. Я бы никогда не усомнилась в необходимости забрать жизнь того, кто это заслужил. Да и в любом случае махать кулаками после драки поздновато.

Я откидываюсь на кожаный диван и прикусываю край губы.

Я тут подумала, что если столкнусь с Колином первой, то смогу сама задать тон нашим дальнейшим отношениям. Скажу, что мне жаль, что я однажды проколола ему колесо. А он извинится за все те разы, когда торчал на парковке и караулил мой бег с таким видом, будто готов прикончить любого, кто посмеет ко мне присоединиться. А потом попросит прощения за тот случай, когда прижал меня к свежеокрашенной кирпичной стене, окончательно испортив новое платье от Lindsay LaRue, которое я надевала для визита к маме в тюрьму.

Вот видите? Список его грехов перевешивает мои с лихвой.

Несмотря на это, я проявлю благородство. Я извинюсь, и мы сможем мирно разойтись. И под «мирно разойтись» я имею в виду, что, возможно, мне удастся задержаться на его светлой стороне достаточно долго, чтобы распробовать этот привкус сумеречного токсина, который он прячет в глубине своего рта.

То есть — души.

— Ох, блять. Это Миллс, — раздается над моей головой голос Мейв, и мне мгновенно становится любопытно, как она вообще умудрилась прийти к такому выводу. Я вскидываю на нее глаза, но ее взгляд прикован к противоположному концу зала. Когда я оборачиваюсь, чтобы увидеть причину ее шока, ее фраза начинает крутиться в моей голове на повторе.

Это Миллс.

Что ж, дерьмо. Таймер на моем плане «столкнуться с ним первой» официально запущен.

Я не видела его целый год. Целый год я провела в догадках, почему он уехал. Куда подался. Как изменился. И думал ли он обо мне так же, как я думала о нем все это время.

Он выглядит точно так же, как в нашу последнюю встречу. Те же идеально растрепанные волосы, будто он каждое утро просыпается, укладывает их, а потом трахает свою девчонку, чтобы прическа выглядела небрежно в самом безупречном смысле этого слова. Чернила на его теле все еще опасно притягательны, преимущественно монохромные узоры обвивают предплечья, так и приглашая очертить их языком. Лицо украшает все то же недовольное выражение, брови раздраженно сдвинуты к переносице, а мягкие на вид губы застыли в паре миллиметров от откровенной гримасы. Идеальный угрюмый коп. Этот сердитый вид и поджатые губы ни капли не отменяют того факта, что они вечно кажутся мне созданными для поцелуев.

Мне до безумия хочется провести большим пальцем по его бровям и разгладить эту складку между ними.

Я уже отчетливо представляю, как выражение его лица меняется от злости к наслаждению, как перекатываются плечи и бицепсы под белой рубашкой, когда он прижимает меня к себе. Как его покрытые татуировками руки обвивают мои бедра, а полные губы скользят вверх по шее.

Он — единственный человек во всем этом чертовом заведении, который выглядит несчастным от того, что находится здесь. И я не могу перестать думать о том, какие чувства захлестнут его, когда он поймет, что я тоже здесь.

Я поворачиваюсь спиной к дверям и тяну Мейв за собой, заставляя сесть.

— Хватит пялиться, Мейв.

Она резко подается вперед, когда я усаживаю её между собой и Стеллой, и я шумно выдыхаю.

— Барри сказал мне, что он вернулся, — делюсь я новостью, перехватывая свой бокал с мартини из руки Стеллы, которая так и застыла в воздухе.

— Черт. У нас был отличный год, когда мы могли спокойно оставаться вне радаров, пока его не было. — Стелла с досадой откинулась на спинку дивана, выдав именно ту реакцию, которую я и ожидала.

— Я знаю... — начинаю я, — но...

— Ты рада его возвращению. — Взгляд Мейв, устремленный на меня, смягчается, в её зеленых глазах мерцает понимание.

Но слова Стеллы вмиг разрушают сочувствие, промелькнувшее на лице Мейв.

— Ты играешь с огнем.

— Да отстань ты от неё. — Мейв разворачивается вполоборота к Стелле. — Таким, как мы, вообще трудно найти любовь.

Я кручу в пальцах ножку бокала, покоящегося на колене, приготовившись слушать те же самые аргументы, которые вспыхивали между ними уже сотню раз.

Стелла подается вперед, чтобы заглянуть мне в глаза перед первой порцией нотаций.

— Любовь? — Она вскидывает руку, указывая, как я понимаю, в сторону Колина, и мне остается лишь надеяться, что он нас еще не заметил. — Этот человек упрятал твою мать в тюрьму, Хлоя. И тебя он тоже хочет посадить, если ты вдруг забыла. И он сделает это, если ты подпустишь его слишком близко. Он точно такой же, как те мужчины, которых мы всеми силами пытаемся уничтожить.

— Нет, он не такой, Стелла. — Я разгрызаю кофейное зернышко на зубах.

Это трудно объяснить, если наблюдать за ситуацией исключительно со стороны, но я вижу это в глазах Колина — он совсем меня не боится. Черт, возможно, он даже не до конца верит в мою опасность. Но какая-то его часть знает, кто я, и все равно желает меня. Готова поспорить, именно от этого он и обделывается от страха. Нелегко смириться с тем, что ты хороший парень, в чьих венах течет капля дурной крови, но у меня ушли годы, чтобы принять это в себе. Могу представить, как человеку вроде него, образцово-показательному детективу, приходится еще тяжелее. Но я покажу ему, что так бывает. Можно быть немного хорошим и немного плохим. Это не делает тебя гнилым.

Внешне он может казаться таким же скверным, как и те подонки, от которых мы избавляем эту землю. Но его одержимостью мной движет совсем другое.

Это не гордыня, не эго и не желание что-то доказать, как у всех тех выродков, что причиняют вред женщинам и детям. Это интуиция, стремление восстановить справедливость.

И его чутье не ошибается, просто он сам об этом не догадывается. Вернее, у него просто нет ни единой улики, чтобы это доказать. И не появится, потому что у нас троих и наших единомышленников отлажена чертовски надежная система.

— Я вообще не понимаю, зачем тебе то, что этот мужик может предложить. Он же свинья.

Мы с Мейв одновременно прыскаем от этой двусмысленности (Прим. пер.: На английском сленге pig («свинья») — это одновременно и оскорбление, и грубое презрительное прозвище полицейских), и Стелла бросает на нас выразительный взгляд.

Несмотря на резкость её слов, я не чувствую себя обиженной или задетой. Стелла заменяет нам троим мать. Она отчаянно пытается уберечь нас, чтобы каждый наш шаг и решение принимались с предельной осторожностью.

Когда тебе приходится пережить похищение, это накладывает свой отпечаток.

И она ведь не совсем не права. Как вообще кто-то может полюбить таких, как мы?

Тех, кто убивает и забирает жизни, пусть даже из благих намерений.

И уж тем более кто-то вроде Колина Миллса, чья верность правосудию и закону затмевает любую возможность увидеть, что иногда два преступления дают в сумме справедливость.

Он слишком поглощен своим долгом государственного служащего, чтобы тратить время на попытки построить нормальную жизнь и просто развлечься. Он женат на работе, и там, судя по всему, нет места для отношений или отдыха. Я даже не уверена, что он находит время на дружбу, если не считать дружеских отношений с коллегами по департаменту. Что вообще случилось с его семьей? И где он пропадал весь этот год?

— Я отойду в туалет, — бросаю я девчонкам, собирая со стола пустые бокалы, и несу их к барной стойке. Я изо всех сил подавляю желание оглядеться по сторонам и проверить, где обосновался Колин со своей компанией.

Пока я стою у бара в ожидании, когда Микки освободится с клиентом в другом конце стойки, чтобы заказать еду, рядом пристраивается какой-то парень. На его щеке появляется ямочка, когда он выдает кривоватую улыбку. Не могу понять, то ли он в курсе, кто я такая, и ему плевать, то ли просто напрашивается ко мне домой в надежде слить местному паблику «Peak» эксклюзивные кадры изнутри дома убийцы.

— Могу я угостить тебя выпивкой?

Я кошусь на него.

— Лучше не надо.

Я ловлю взгляд Микки, мысленно умоляя её поторопиться, но её глаза отчаянно сигналят мне совсем о другом, и мне требуется доля секунды, чтобы осознать причину.

Этот направленный на меня взгляд я узнаю где угодно.

— Проваливай от неё нахрен.

Я с трудом сглатываю подступивший к горлу ком, опираюсь локтем о стойку и поворачиваюсь к Колину. Он стоит в одиночестве в пяти футах позади меня. Я натягиваю на губы сладкую улыбку.

— Детектив. С возвращением.

— Детектив? — бормочет тип рядом со мной. Его взгляд падает на значок, закрепленный на бедре Колина, после чего он втягивает голову в плечи и поспешно ретируется без лишних слов.

Колин приваливается к барной стойке рядом со мной, скрестив руки на груди с таким видом, будто это единственное место во вселенной, где он сейчас обязан находиться.

— Решил пустить в ход тяжелую артиллерию? — Я разворачиваюсь к нему всем телом, приподнимаю брови и киваю на значок. — Похоже, ты готов на все, чтобы защитить меня, детектив. Я польщена.

Он издает короткий смешок.

— Не обольщайся, Старк. Я защищаю его.

Я притворно надуваю губы и отворачиваюсь обратно к стойке.

— Могу я угостить тебя выпивкой?

Прежде чем он успевает вставить слово, я демонстрирую Микки два пальца, давая понять, что нам нужны два шота. Спустя мгновение она подталкивает к нам две стопки с темной жидкостью.

— За твое возвращение. Может, в этот раз ты узнаешь для себя что-то новое, — произношу я тост, приподнимая стопку в направлении Колина.

Он хмыкает и берет свой шот, но демонстративно игнорирует мой жест. Это задевает сильнее, чем следовало бы, пока я наблюдаю, как он опрокидывает алкоголь в себя.

— Все еще бегаешь? — спрашивает он, поморщившись от обжигающего спиртного, и устремляет взгляд на пять красных букв над баром, точно так же, как до этого делала я.

Хотел бы ты знать, детектив?

Нет, я больше не бегаю. Как оказалось, я нашла другие способы давать выход своей ярости.

Я сглатываю, разглядывая его профиль, и это дается с трудом, потому что порой находиться рядом с Колином кажется чем-то до безумия естественным. Иногда возникает чувство, будто он мой друг, и именно за этим ощущением я постоянно гонюсь. Именно оно сбивает меня с пути самосохранения. Но пока он не найдет в себе смелости быть честным с самим собой и признать это вслух, мне приходится защищаться. Держать свои стены хотя бы наполовину возведенными.

— Пытаешься составить мое расписание? — Я выгибаю бровь, но он этого не замечает, оглядываясь по сторонам.

Люди, глазеющие на нас, а точнее на меня, поспешно отводят глаза, натыкаясь на его суровый встречный взгляд. Колин ощутимо каменеет, когда я придвигаюсь ближе, поднося губы почти к самому его уху. В груди проскакивает электрический разряд, когда я шепчу:

— Придется последовать за мной, чтобы выяснить.

Как и всегда. Я отталкиваюсь от стойки и оставляю его позади, направляясь по коридору в сторону дамской комнаты.

Ну, по крайней мере, я делала вид, что собираюсь оставить его позади.

Ладно, это не совсем правда. Я делала ставку на то, что он раб своих привычек.

И слава богу, что это так.

В полумраке коридора его горячая ладонь скользит по моему животу, перехватывает талию и резко прижимает меня спиной к его телу. Уверена, это задумывалось как демонстрация силы, но по моему телу проносится волна жара прежде, чем он выпускает меня и разворачивает лицом к себе. Он упирается ладонью мне в грудь, пригвождая к стене за спиной, его лицо оказывается в считанных дюймах от моего.

Именно этим обычно все и заканчивалось до его отъезда. Мы всегда словно стояли на краю обрыва, глядя друг другу в глаза и подначивая сделать этот прыжок.

Я чувствую это и сейчас по едва заметной заминке в его дыхании и по тому, как мимолетно его глаза вглядываются в мои. Он заговаривает до того, как позволяет себе увидеть во мне кого-то еще, кроме демона, которым меня считает.

— Знаешь, в чем твоя проблема, Старк? — Его слова звучат тихо, низко. Тембр этого голоса посылает вибрацию по его покрытому татуировками предплечью, до самых кончиков пальцев, и отдается в моей груди. Возможно, он не планировал, чтобы этот вопрос прозвучал так чертовски сексуально, но он паршиво скрывает свои настоящие чувства, и я практически физически слышу похоть, оплетающую каждое слово. Я почти чувствую вкус виски, все еще обжигающего его язык, и мне до безумия хочется скользнуть своим языком в его рот.

Я вопросительно наклоняю голову, приподнимая уголок губ и безмолвно подбадривая его. Ну давай, расскажи мне, в чем моя проблема, детектив.

— Ты оптическая иллюзия, — тихо произносит он, словно обращаясь к самому себе. — Издалека ты так прекрасна. — Мой желудок сжимается от этого признания, а отчаянное желание получить его похвалу и одобрение разливается внутри чистым шелком. Этот год разлуки явно сделал его смелее, ведь раньше он ни разу не баловал меня комплиментами, хотя у меня есть предчувствие, что сейчас пойдет порция дегтя. — Такая невинная на вид. Такая мягкая.

— Да? — хриплю я, и голос предательски дрожит, несмотря на все попытки казаться уверенной.

— Да, — подтверждает он, его карие глаза мечутся между моими, пока он придвигает лицо еще ближе. — Но вблизи я вижу твою чешую. Твою змеиную натуру. Ложь на твоих губах.

Его взгляд опускается к моему рту. Проходит секунда, а затем он спрашивает:

— Знаешь, почему я вернулся?

Я вздергиваю подбородок, приоткрывая губы для пущего эффекта, прежде чем ответить. Я замечаю, как его взгляд снова на мгновение прилипает к ним, прежде чем он заставляет себя сфокусироваться на моих глазах.

— Я даже не знаю, почему ты уехал. Слишком испугался признаться, что хочешь трахнуть меня?

Колин усмехается, на мгновение отводя глаза, будто пытается убедить самого себя, что в них нет ни капли сожаления.

— Пропадают мужчины, Старк. Хорошие мужчины. Учитель, отец семейства.

Мне требуются остатки всей моей силы воли, чтобы прикусить язык и не выдать, что ни в одном из этих пропавших не было ни единой капли хорошей крови.

Ну, или не осталось, я полагаю.

— Понятия не имею, какое отношение это имеет ко мне, — отрезаю я, упрямо задрав подбородок.

Уголок его рта приподнимается в подобии улыбки, обнажая безупречные белые зубы за этими благословенными богом губами.

Стелла права: этот человек хочет уничтожить меня, но все, о чем я способна думать, находясь так близко, — каково это, когда мои губы обхватят его наверняка идеальный член.

Черт. Неужели он думает о чем-то подобном, когда смотрит на меня? Или видит лишь то, что, по его мнению, скрывается под моей тщательно выстроенной толстой кожей?

Его запах полностью затуманивает разум, отвлекая от факта, что он пытается повесить на меня этих пропавших мужиков. Я подаюсь носом вперед, сокращая расстояние между нашими губами до минимума.

— Сменил одеколон, детектив?

Давление его ладони на мою грудь усиливается, и я готова поклясться, что чувствую смесь ненависти и вожделения под его пальцами. Его большой палец неосознанно скользит по моей коже, словно он впервые в жизни трогает чью-то ключицу.

— Ричард Соффетт. Грейсон Тайлер. Ничего не напоминает?

Грейсон. Вот оно что! Что ж, я была близка.

Я приподнимаю свободное от его руки плечо в невинном жесте.

— Не могу сказать, что да. Но вернемся к одеколону. Ты не похож на парня, который станет разгуливать по «Sephora» и вынюхивать пробники. Может, выписываешь журналы «Ulta»? Или закупаешься в парфюмерных отделах универмагов?

Я заношу руку к воротнику его рубашки, но он тут же перехватывает мое запястье и прижимает его к стене над моей головой.

Барри МакГрегор отдал бы душу за такой кадр. Я почти жалею, что его нет рядом с камерой. Я бы действительно не отказалась взглянуть на это со стороны.

Мгновение затягивается, прикосновение его кожи к моему запястью выжигает в сознании отчетливую картинку того, как он прижимает меня к простыням моего матраса.

— Детектив, — шепчу я. — Осторожнее. Твое желание лезет наружу.

Он тут же отпускает меня и делает шаг назад в этом узком полутемном коридоре.

— Давай проясним одну вещь, Старк. Единственное, чего я желаю, — это видеть, как ты гниешь в камере два на три метра до конца своих дней.

Он разворачивается и уходит, не давая мне вставить хоть слово. Да и вряд ли я нашлась бы что ответить, кроме того, что в итоге летит ему в спину по мере того, как он отдаляется.

— В твоей спальне, случайно?

Что ж, против такого наказания я бы точно не возражала.

Колин

— Ты уверен, что сможешь вести машину? — Алекс бросает на меня последний оценивающий взгляд, стоя у открытой дверцы своего автомобиля.

Я прохожу мимо него к своему грузовику, бормоча короткое «нормально», и быстро устраиваюсь на сиденье водителя.

Я не пил ничего, кроме того шота, который заказала Хлоя. Да и его опрокинул лишь потому, что надеялся охладить пыл, когда осознал, что нахожусь в одном здании с Хлоей, мать её, Старк. Боже, вселенная будто вознаграждает меня за возвращение. Словно посылает знак, что я все делаю правильно, преследуя её.

Алекс тоже выпил не особо много, он был слишком увлечен попытками побить свой прошлый рекорд в автоматах у Микки. А Мика все еще оставался внутри, буркнув что-то о желании дождаться финала матчей местной лиги. Я долго смотрел на него, прежде чем понял, что он это серьезно, а потом сочувственно похлопал по спине, потому что какому вообще идиоту интересно, чем закончится игра в лиге боулинга?

Я дожидаюсь, пока Алекс уедет, и только тогда выбираюсь из кабины. Начинаю нажимать на кнопки чужого брелока в руке, пока в паре рядов от меня не моргает фарами нелепый Фольксваген Жук Хлои.

Пересекая парковку и крутя головой во все стороны, чтобы убедиться в отсутствии свидетелей, я приседаю у водительской двери, ныряю в салон и с размаху леплю магнитный GPS-трекер под сиденье. Затем вдавливаю ключ, который, как я полагаю, открывает её дом, в глиняную форму — Мика предупредил, что она понадобится для дубликата. Бросаю ключи на землю и возвращаюсь к грузовику.

Перед уходом я услышал, как какой-то парень, явно не знакомый с Трио Террора, заговорил с девчонками. Я воспользовался тем, что они отвлеклись, запустил пальцы в сумочку Хлои и выудил связку.

Обычно, когда мужчины пытаются заговорить с кем-то из них, в ответ летят только закатанные глаза и скрещенные на груди руки, но не в этот раз. Тот тип с приятелями бросил им вызов на игру, и девчонки согласились, так что у меня в запасе есть минимум полчаса, чтобы пробраться в её дом и убраться оттуда до её возвращения.

Хлоя проявила особый интерес к одному из парней, и эта мысль отзывается в теле незнакомым чувством. В желудке становится как-то пусто и трепетно, а мышцы мгновенно каменеют. Выезжая с парковки, я убеждаю себя, что это просто страх. Страх за жизнь того бедолаги.

Возможно, мне вообще не стоит уходить из её дома. Может, затаиться внутри на случай, если этому парню позже понадобится моя помощь.

Я еду по знакомому маршруту, паркуюсь у обочины и принимаю деловой вид, когда репортер из единственной стоявшей у дома машины выбирается наружу и направляется ко мне.

— Детектив Миллс. Рад снова вас видеть. — Тощий газетчик подходит к моему окну, протягивая руку.

Я сжимаю его сухую ладонь и киваю.

— Барри.

Мне следовало бы относиться к нему мягче, учитывая, что именно он накатал обо мне ту хвалебную статью в газете. Судя по заголовкам, я теперь самый завидный жених среди убойного отдела. Но репортеры меня бесят, к тому же этот придурок умудрился вставить туда пару строк о моей матери. О том, как я прохлаждался здесь, пока она угасала в соседнем городке.

— Вы по поводу тех пропавших без вести?

— Ты же знаешь, Барри, мы не обсуждаем детали следствия. — Я опираюсь ладонью на теплый металл капота, пытаясь казаться расслабленным. Внутри все так и зудит от желания выставить его отсюда и проскочить в дом.

Он ухмыляется, приоткрывая рот в полуулыбке, и мне безумно хочется переломать его черепаховые очки пополам. Он кивает в сторону дома Хлои, понижая голос и придвигаясь так близко, что я чувствую кислый запах лимонных леденцов, которые он вечно сосет.

— Думаете, она имеет к этому отношение?

Я с силой хлопаю его по плечу.

— Пора сматывать удочки, Барри. И прибери за собой этот мусор.

Я машу рукой в сторону целлофановых оберток, скопившихся на асфальте под окном его машины. Отворачиваюсь и открываю заднюю дверь своего грузовика. Чертов мусорщик.

— Мы имеем право здесь находиться, — спорит он.

Он прав, но, господи, неужели они никогда не уезжают? Разве у него нет семьи, которая ждет его к ужину? Или матча, который стоит посмотреть? Меня передергивает от мысли, что на заднем сиденье его колымаги наверняка скопились бутылки с мочой.

— А если она вернется со следующей потенциальной жертвой? Вы разве не хотите, чтобы я заснял такой кадр?

О, я как раз это и планирую.

Он противно цыкает зубом и переводит взгляд на подъездную дорожку Хлои.

Я выглядываю из-за дверцы машины, выдавая первое пришедшее в голову оправдание, лишь бы убрать его отсюда нахрен.

— Она уехала из города на выходные. До понедельника здесь ловить нечего.

Он одаривает меня разочарованным взглядом, но нехотя плетется к своей машине и заводит мотор.

Когда он исчезает, я осматриваю пустую улицу, проверяя, не завалялись ли поблизости другие фанаты. Хватаю сумку с заднего сиденья, быстро поднимаюсь по дорожке и обхожу дом сзади.

Я торчал возле её жилища достаточно часто, чтобы понять, что камер у неё, похоже, нет, так что риск выдать свое присутствие минимален.

Оказавшись у задней части дома, я поворачиваюсь спиной к жутковатому бирюзовому свечению подсвеченного бассейна и замираю перед стеклянными французскими дверями. Отражение воды дрожит на стенах и в окнах, уходящих под самую крышу.

Я вставляю отмычку в замочную скважину и аккуратно шевелю её, как учил Мика. Вожу острым куском металла, изо всех сил стараясь не думать о том, откуда Мика вообще столько знает о незаконной скрытой слежке, отмычках и слепках ключей.

Я доверяю ему. Он работает в департаменте, так что это наверняка просто опыт, накопленный за годы службы.

Почувствовав легкий щелчок внутри механизма, я сдвигаю засов, проскальзываю внутрь дома и тихо прикрываю за собой дверь.

Только сейчас до меня доходит, что я еще ни разу не был внутри дома Хлои.

Я следовал за ней в каждую кофейню и на каждую белковую дорожку в радиусе двадцати миль. Её ядовитые губы находились в считаных сантиметрах от моих, и все же я ни разу не переступал порог этого таинственного убежища.

Я еще не был детективом, когда погибли первые два мужа Кэролайн. И хотя расследование по поводу третьего вел именно я, места преступления как такового не осталось. К тому времени, как судмедэксперт сообщил нашему отделу о подозрительном характере смерти, Старки уже наняли адвокатов, а судья наотрез отказался подписывать ордер на обыск. Отсутствие веских улик — так аргументировал свое решение судья, и это дико злило меня, ведь веские улики это как раз то, что я надеялся отыскать после того невнятного признания Кэролайн.

Мои туфли бесшумно ступают по кафельному полу. Тень медленно скользит следом, пока я перемещаюсь по темному дому, залитому лунным светом и отсветами бассейна из огромных окон под высоким сводчатым потолком.

Снаружи дом, который она когда-то делила с матерью, выглядит как массивный современный мавзолей. Это единственное слово, которым я всегда мог его описать, особенно зная, сколько жизней унесли люди, обитающие в этих жестких стенах.

Внутри же её жилище кажется на удивление обжитым — нормальным человеком, а не психопаткой и убийцей из преисподней. Хотя я не позволяю этой иллюзии отвлечь меня от факта, что именно такой она и является.

Я сворачиваю налево в кухню, подмечая баночки со специями, рассыпанные на гранитной столешнице, и сковородки из нержавеющей стали в раковине, оставшиеся после вчерашнего ужина. Я подношу к носу баночку с надписью «чесночный порошок» и принюхиваюсь на тот маловероятный случай, если смогу обнаружить следы какого-нибудь яда, который она могла подсыпать в тарелку гостю.

Опустив сумку на кухонный пол, я оглядываюсь в поисках идеального места для первой камеры. Мой взгляд цепляется за искусственную зелень на верхних шкафах. Я достаю прибор из сумки, тянусь вверх и прячу крошечный черный квадрат между листьями. Делаю шаг назад, проверяя видимость под разными углами, чтобы убедиться, что его никто не заметит. Достаю телефон, запускаю приложение для мониторинга, пару раз машу рукой перед объективом и наблюдаю за собой на экране. Идеально. Картинка четкая.

Прячу мобильный в карман, подбираю сумку и двигаюсь дальше. Переступив порог гостиной, я замираю, изучая пространство. Белый пушистый диван расположился в уютной нише перед огромным телевизором на стене. На тумбе под экраном стоит игровая приставка. Я спускаюсь на пару ступеней вглубь ниши и подхожу к консоли. Присаживаюсь на корточки и замечаю толстый слой пыли на лежащем рядом контроллере. Никогда не думал, что Хлоя увлекается играми. Честно говоря, я вообще не представляю, чтобы Хлоя занималась чем-то, свойственным обычным людям. Всякий раз, когда я смотрю на неё, я вижу лишь опасную преступницу.

Ну, по большей части именно её. По крайней мере, я заставляю себя концентрироваться на этом. Хотя делать это тяжело, учитывая, что она вечно выглядит чертовски соблазнительно. Всплывающие против воли образы её губ на моих крадут мое внимание слишком надолго. Я усилием воли прогоняю этот призрачный морок и снова фокусируюсь на приставке. Если она не играет, то, возможно, никогда и не заметит маленькую черную камеру поблизости. С другой стороны, если она равнодушна к играм, зачем в её гостиной эта дорогущая консоль?

Я достаю из сумки очередной черный квадратик и креплю к нему липкую ленту, которую Мика прислал на всякий случай. Приклеиваю подглядывающее окошко к задней панели тумбы.

Звук проезжающей мимо машины заставляет меня подскочить и броситься к фасаду дома, чтобы глянуть сквозь белые жалюзи. Подъездная дорожка пуста, а опускающаяся дверь гаража соседа напротив немного успокаивает. Совсем чуть-чуть. Мне нужно завязывать с этой возней и убираться. Я открываю приложение трекера и проверяю статус — Жук Хлои по-прежнему стоит без движения на парковке у Микки.

Хватит терять время на мысли о губах Хлои. Или о том, каков её язык на вкус в моем рту. Или на моем члене.

Черт.

Я отхожу от окна, подхватываю сумку и взлетаю по широкой изогнутой лестнице на второй этаж, перешагивая через ступеньку. В доме есть еще одна зона, где мне позарез нужны глаза, но сперва необходимо закончить с намеченными точками. Я толкаю дверь комнаты, которая, судя по всему, принадлежит ей — я слишком часто видел, как она смотрит из этого окна на улицу.

Меня тут же сбивает с ног её запах. Тот самый аромат, который преследует меня в кошмарах. Который год назад вынудил меня сбежать из города. Я не мог скрыться от него, а мне это было необходимо, иначе я рисковал потерять себя окончательно.

Я делаю слабую попытку натянуть воротник футболки на нос, но это не спасает. Едва уловимый шлейф ванили с нотками ягод просачивается сквозь ткань. Я пытаюсь внушить себе, что эти ягоды наверняка ядовитые, и эта мысль подгоняет меня к большому белому комоду напротив кровати.

Взгляд намертво прилипает к постели с четырьмя столбиками, роскошному пышному одеялу, мягким белым подушкам и… о боже, это что, вибратор? Я игнорирую отчетливый импульс в паху и заставляю ноги оставаться на месте вместо того, чтобы подойти к этому фиолетовому дилдо и коснуться языком следов её засохшей смазки, которая наверняка там осталась.

Я заставляю себя осматривать остальную комнату: легкие занавески на окнах, нить мерцающих гирлянд на изголовье и настоящую тиару, водруженную на абажур прикроватной лампы.

Господи, она как принцесса. Порочная принцесса с манией убийства. Я не позволяю мыслям уходить дальше, хотя, поверьте, они пытаются. Я отворачиваюсь от кровати, пока не начал рисовать в голове, как она спит здесь. Или как её трахают раком, пока колени утопают в матрасе, а голова слегка повернута назад, чтобы наблюдать, как член входит в неё снова и снова.

Не мой член, разумеется. Чей-то чужой. И я стараюсь не давать этой мысли злить меня так сильно, как она пытается.

Чтобы отвлечься, я выуживаю телефон и снова проверяю трекер. Жук движется в эту сторону, но до него еще минут десять. Нужно сматываться, пока она не подкатила к дому и не заметила мой грузовик у обочины.

Убрав телефон в карман, я опускаю сумку на пол, достаю миниатюрную камеру и изучаю комод, уставленный фоторамками в окружении нитей жемчуга. Наклоняюсь, чтобы рассмотреть снимки поближе.

На первом фото красуется сама Черная Вдова. Её длинные светлые волосы убраны в хвост с той самой яркой резинкой, каких сейчас уже не встретишь. Она держит на руках маленького ребенка, в котором я угадываю Черную Вдову-младшую.

Пышные светлые кудряшки обрамляют детское личико, розовые губки приоткрыты в беззубой улыбке. Это было еще до того, как её отравили искаженные идеалы матери.

В нескольких дюймах стоит рамка, где Хлоя запечатлена уже рядом с матерью, их светлые волнистые волосы теперь одинаковой длины. И губы выкрашены в тот же алый цвет. Хлоя держит в руках школьный диплом, небрежно закинув руку на плечо матери. Обе статные, длинноногие, в похожих весенних платьях. Они стоят ровно на том месте, где со временем появится бассейн. Тот самый бассейн, где суждено будет умереть второму мужу Кэролайн. Я слегка наклоняю голову, изучая их лица. Они выглядят как обычные невинные мать и дочь. На этом снимке их вполне можно принять за сестер. Да даже за близнецов.

Эта мысль цепляет какой-то далекий фрагмент в моей памяти. Я пытаюсь выстроить логическую цепочку, но образ ускользает прежде, чем я успеваю его поймать.

На следующей фотографии они кажутся чуть старше, но ненамного. Они по-прежнему пугающе похожи, чего я никогда не замечал раньше. Возможно, потому что в детстве я почти не видел Кэролайн.

В те годы она была для меня лишь красивой загадкой. Загадкой с кучей денег, красавицей-дочерью, учившейся в моей школе, и особняком на вершине холма. Теперь-то я знаю, что эти богатства принесла ей журналистская деятельность, которой она занималась, когда Хлоя была маленькой. Расследования, которые помогли вскрыть общенациональную сеть торговли людьми и спасли тысячи женщин и детей, обеспечив ей место в криминальных подкастах, интервью и даже пару появлений в документалках про реальные преступления.

И все же я привык видеть Кэролайн Старк исключительно в тюремной робе и без капли макияжа. И хотя Хлоя являлась на судебные заседания матери одетой и накрашенной весьма скромно, разница между ними всегда оставалась значительной.

Этот снимок был сделан зимой, судя по тому, как сильно обе закутаны. Они прижимаются друг к другу, держа в руках дымящиеся кружки на фоне рождественских гирлянд.

Они выглядят такими нормальными.

Но к тому моменту они уже были опасны — по крайней мере, Кэролайн точно. Хлое было девятнадцать, когда убили её первого отчима. Мне на миг становится интересно, не он ли стоял за объективом. Я перевожу взгляд на дверь спальни, сквозь холл на задний двор, где, скорее всего, и было сделано это фото. Ровно на том месте, где её отчим скончается вскоре после этого.

Я силой возвращаю себя в настоящее. У меня еще будет уйма времени, чтобы пройтись по мрачным закоулкам памяти Хлои в другой раз. Быстро наношу еще один клейкий слой на заднюю часть черного квадрата в пальцах и вставляю его в замысловатый узор одной из фоторамок, что стоит чуть в глубине. Камеры плоские и гладкие, так что устройство сливается с декором. Пока Хлоя не устанет смотреть на этот снимок и не перевернет его лицом вниз, у меня будет идеальный обзор её кровати и любого ухажера, которого она притащит сюда с намерением причинить вред.

Не то чтобы все это пригодилось мне в суде, но по крайней мере я получу собственные доказательства её опасности, и это станет отправной точкой на пути к уликам, которые можно будет использовать на заседаниях. На выходе из комнаты я игнорирую мраморный пол прилегающей ванной, поскольку в камере там нет никакой нужды. Я не чертов извращенец, да и напоминание самому себе: я не хочу видеть Хлою Старк голой.

Спускаясь по лестнице, я проверяю её геолокацию — она слишком близко, так что на осмотр той части дома, которая меня манит сильнее всего, времени не остается. Гараж. А точнее, дверь в гараже, ведущая бог знает куда, где скрывается неизвестно что. Я видел её через гаражные окна во время своих многочисленных прошлых визитов и попыток выследить её. Ругаю себя за то, что не начал сегодня оттуда, но я всегда могу сделать эту зону приоритетной во время следующего взлома.

Выскользнув через заднюю дверь, я запираю ручку, захлопываю её и проверяю, нет ли повреждений на замке. Быстро обхожу дом сбоку, спускаюсь по дорожке, швыряю сумку в кузов грузовика и прыгаю на сиденье водителя, стараясь не газовать, чтобы не привлекать внимания. Снова открыв GPS-трекер, я наблюдаю, как синяя точка подбирается все ближе к дому Хлои, пока сам я уезжаю все дальше.

Я должен оказаться дома как раз вовремя, чтобы впервые по-настоящему взглянуть на то, кем является Хлоя Старк за закрытыми дверями.

Хлоя

К тому моменту, как я миновала железные ворота своих владений и свисающие с острых краев оранжевые гроздья кампсиса, приятное возбуждение от возможности утереть нос этим смазливым неудачникам окончательно улетучилось.

Когда они только подошли к нам, у нас не было ни малейшего желания разговаривать, впрочем, как и всегда с мужчинами. Ни одному из них нельзя доверять, даже если они чертовски хороши собой. Особенно если они хороши собой.

Но затем они вызвали нас на поединок. А помимо яростного духа соперничества, который объединял нас троих, мы также никогда не отказывались от выпивки, а именно её они и пообещали в случае нашей победы, которую мы в итоге и заполучили.

Мы же не предложили им взамен ничего.

Мы сыграли одну партию, затем вежливо разделили с ними по бокалу. И под словом «разделили» я имею в виду то, что мы залпом осушили их и покинули заведение Микки так стремительно, что на выходе наверняка оставили выжженные следы на полу.

И только оказавшись на улице, я осознала, что в сумочке нет ключей. А мгновение спустя заметила, что они сиротливо лежат на земле прямо у двери моей машины. Это заставило меня замереть на довольно долгое время. Болтовня Мейв о создании женской лиги боулинга заполняла ночной воздух, пока я полностью погрузилась в свои мысли. Я слишком отчетливо помнила, как сжимала пальцами связку в сумке, еще находясь внутри здания. Парень на соседней дорожке обращался со своей девушкой как с последним дерьмом, и мне безумно хотелось вогнать ключ от дома ему прямо в шею.

И вот теперь ключи валялись на асфальте, будто все это мне просто привиделось.

Мой взгляд упал на раскрытую ладонь, палец скользнул по бледнеющему отпечатку, оставшемуся от того, как сильно я стискивала металл больше часа назад.

Я заставила девчонок стоять на холодном воздухе в эту сорокаградусную ночь, пока сама тщательно обыскивала салон, проверяя, все ли вещи на месте. Не то чтобы я хранила там что-то особо ценное, но перед выходом из дома я спрятала мамино письмо в консоль, и оно покоилось ровно там, где я его оставила.

Так что можно представить мое изумление, когда я наконец припарковала свой Жук в гараже рядом с маминым Субурбаном, переступила порог дома и почувствовала, как в воздухе вокруг меня кружится этот волнующий новый парфюм детектива Колина Миллса.

Мои губы тронула улыбка, а глаза сузились в попытке разгадать, что бы это могло значить.

Его грузовика впереди дома не было, как и машины Барри, слава богу. Проведя быстрый осмотр обоих этажей, заглянув даже в гостевые комнаты на первом уровне и на мамину половину наверху, которую я почти не трогала с момента её ухода, я поняла, что запах едва уловим, чтобы он все еще находился здесь. Значит, он уже приходил и ушел. Но… ради чего?

Я спустилась по лестнице и вернулась на кухню, бросив мамин конверт на столешницу и мысленно ругая себя за то, что вообще задаюсь вопросом, зачем он забрался в мой дом.

Ему нужны улики.

Что ж, тут ему ловить нечего. В этих стенах он не найдет ни единого доказательства, связывающего меня хоть с одним пропавшим мужчиной во всем округе Фор-Пикс. Даже в моем логове.

Я принялась за уборку, наслаждаясь мыслью о том, что Колин мог прикасаться ко всем этим вещам, которых я сейчас касаюсь. Я представила, каково было бы жить здесь вместе, готовить ужин в этот самый момент. Или как он возвращается с работы и мимоходом целует меня в щеку, прежде чем отправиться в нашу спальню, чтобы принять душ.

Он единственный встреченный мною мужчина с добрым сердцем, пускай и с легким оттенком тьмы, и я хочу, чтобы он принадлежал только мне. Мне только нужно заставить его понять, что свет и тьма способны сосуществовать ради высшего блага.

Путь к справедливости не всегда бывает черным или белым. Порой он не имеет ничего общего даже с оттенками серого. Иногда он нежно-фиолетовый или лесной зеленый, совершенно неуловимый под пластами морали, которую общество так настойчиво навязывает сверху.

Я смахнула остатки вчерашнего ужина в мусорное ведро, оставив сковороду отмокать в мыльной воде, и перебралась на диван с маминым письмом в руках.

Сделав глубокий вдох, я провела пальцами по знакомому штампу обратного адреса исправительной колонии Фор-Пикс.

Название округа всегда вызывало у меня смешок, ведь на самом деле там всего одна горная вершина, а названием появилось благодаря четырем городкам, расположенным по разные стороны от нее.

Ближайший к нам — Сансет-Пик, он превосходит нас по численности населения на несколько тысяч и получил свое название из-за расположения на западном склоне горы. Напротив него раскинулся Иглс-Пик, второй по величине город в округе и пристанище для лагеря отдыха взрослых, где устраивают самые безумные вечерники на протяжении всего лета. Хоть и недавняя мрачная история этих мест слегка подпортила общую атмосферу безудержного веселья. Девилс-Пик находится на юге, обращенный к самой опасной стороне горы, при попытке покорить которую погибло немало людей. Сама же тюрьма расположена на бескрайних просторах между Сансет и Норт-Пик, самым крупным мегаполисом из всей четверки.

Вот уже два года я получаю послания от матери из-за решетки. Двадцать четыре письма. Трое мертвых мужей. Ноль апелляций. Вовсе не потому, что мы не хотим этого, и не потому, что у нее нет шансов на победу, просто недавно я окончательно решила, что сыта по горло ожиданиями новых улик для ее дела. Я подтолкнула ее адвоката использовать единственную вещь, которая удерживает ее в тюрьме и одновременно спасает меня от нее, чтобы даровать ей свободу.

Дело не в том, что я считаю ее абсолютно невинной. Каждый обитатель этого дома был в чем-то виноват на своем пути. Сама убийца. Та, что видела приближение финала. И те трое ужасных мужчин, чья вина была превыше всего.

Мне исполнилось восемнадцать, когда она встретила мужа номер один. Она выскочила за него замуж в течение полугода, и за все восемнадцать месяцев их отношений он куда чаще накачивал ее таблетками и пробирался в мою комнату после того, как она засыпала, чем вел себя как нормальный супруг или отчим. А я была такой наивной, такой слабой по сравнению с тем, какая я сейчас. Куда более готовой терпеть эту боль, лишь бы только сохранить ее в безопасности.

Я и сейчас сделаю все ради ее безопасности. Именно поэтому мне необходимо вести себя тише воды ниже травы теперь, когда Колин вернулся в город, и полностью сосредоточиться на ее апелляции.

Я запустила палец под край конверта, ведя им по бумаге, пока та не разорвалась неровными лоскутами. Точно так же, какими были мы сами после трех кругов адских браков.

Ее знакомый, слегка покосившийся почерк заполнял страницу, испещренную черными пятнами из-за того, что при письме она задевала графит ребром левой руки.

Я обвела пальцами строчки и смазанные следы, пытаясь представить ее в тот момент, когда она сочиняла это послание.

Пыталась вспомнить ее прежней. До этой казенной темно-синей робы, белых носков и туфель. Вместо этого я воскресила в памяти Рождество — то самое, что было прямо перед ее первым замужеством. Последнее Рождество, когда мы оставались только вдвоем, ведя безопасную, самую обычную жизнь. И то, как сложилась бы наша судьба, не встреть она моего первого отчима. Какими бы мы стали, если бы отец никогда не уходил.

В письме она умоляет меня поберечь себя. Не беспокоиться о ней. Не раскапывать то, что уже давно похоронено, уверяя, что придумает какой-нибудь другой выход. Но уже слишком поздно. Этот адвокат может сколько угодно представлять интересы моей матери, но у каждого есть своя цена, и я заплатила его цену за то, чтобы он задействовал ту видеозапись для ее освобождения.

Я перечитывала строки снова и снова, пока стрелки часов внезапно не доползли до одиннадцати вечера, а я все так же сидела в гостиной в полной тишине больше часа, воскрешая в памяти былые дни.

Сложив лист обратно и спрятав его в конверт, я опустила его на стеклянный журнальный столик и направилась наверх.

Не то чтобы я лично прикончила того парня, — Грейсона — сегодня, но мне пришлось потратить немало сил и энергии, перетаскивая его из маминого Субурбана к тому дереву в глуши, к которому я его привязала. И тот факт, что в этот раз я не доводила дело до конца, вовсе не означал, что это не опустошило меня эмоционально. Необходимость прокручивать в голове всю ту боль, что причинили эти мужчины, забирает ресурсы. Но этот упадок компенсируется эйфорией, приходящей после их кончины. В такие моменты я думаю обо всех тех прекрасных днях, что ждут их близких теперь, когда эти ничтожества стерты с лица земли.

Если добавить к этому возвращение Колина Миллса, который не стал терять ни секунды и сразу зажал меня в угол. А затем пошел еще дальше и пробрался в мой дом. В итоге эти противоречивые чувства боли, ненависти и страстного желания настигают меня слишком стремительно.

Я сбросила платье и колготки, в которых ходила на боулинг, сменив их на любимые шелковые пижамные шорты цвета яиц малиновки и подходящий топ.

В моей комнате аромат Колина ощущался еще отчетливее, чем во всем остальном доме, и на мгновение у меня промелькнула мысль: а вдруг он все еще здесь, а я просто проглядела его во время первого осмотра? Но после повторной проверки спальни я к своему разочарованию осознала, что его здесь нет. Он просто провел в этой комнате куда больше времени, чем в остальных уголках, и это осознание отозвалось трепетным уколом запретного вожделения между бедер.

Я поползла вверх от изножья кровати, точно так же, как ползла бы навстречу Колину, если бы он сидел, откинувшись на изголовье. Рухнула на спину, будучи не в силах устоять перед желанием дотянуться до своего вибратора.

Я прикрыла глаза и не торопясь расстегнула шелковый топ, подставляя обнаженную грудь прохладному воздуху и слегка сжимая сосок пальцами. Щелкнув выключателем игрушки, я повела ею вниз по центру груди, вдоль живота, забираясь под шортики. Я прижала тихонько жужжащего «кролика» к клитору, постепенно разжигая пламя, то лаская край соска, то скручивая затвердевшую вершинку пальцами.

Я держала глаза закрытыми, вбирая в себя аромат Колина и удерживая себя на грани, пока наконец не взорвалась мощным оргазмом отчаянного вожделения, после чего уснула с призрачным ощущением языка Колина на моих губах.

Колин

К моему одновременно облегчению и разочарованию, камеры исправно работают.

Жизнь Хлои за закрытыми дверями течет на удивление спокойно. В отсутствие свидетелей я ожидал, что у нее вырастут клыки или ее глаза из привычных медово-карих превратятся в ярко-желтые. Ну или она распахнет потайную дверь в глубине шкафа, выволочет скованного наручниками пленника и примется истязать его плетьми и побоями до самого рассвета.

Когда она только вошла в дом, мне показалось, будто она почуяла чужое присутствие. Она замерла на пороге, склонив голову набок, внимательно изучая комнату. Затем обошла все помещения и принялась мыть посуду в том самом дорогущем наряде, в котором щеголяла в боулинге.

Я заприметил ее там почти сразу. Ее трудно не заметить с этими длинными светлыми волосами и бесконечными ногами. С ее вычурной одеждой и звуками смеха, слетающими с губ. В этот раз она не смеялась, но я все равно его слышал. Ее смех преследовал меня в кошмарах, пока я был вдали отсюда. Своеобразный зов из глубины сознания. Угроза и дразнилка, упакованные в опасный, чертовски соблазнительный бантик.

Я не то чтобы лгал капитану, когда уверял, что не планирую приближаться к ней. Я действительно не собирался, по крайней мере, так скоро. Но когда я узнал человека, указывающего в мою сторону, а следом и затылок Хлои, сидевшей на диване рядом с ней, я снова ослеп. Ослеп ко всему миру, кроме Хлои Старк.

Покончив с посудой, она переместилась в гостиную. Из ракурса у тумбы под телевизором я наблюдал, как она сидела на диване с каким-то письмом в руках больше часа. Несколько раз мне казалось, что трансляция зависла, настолько неподвижной она оставалась. Разумеется, текст письма я разобрать не мог, но мне безумно хотелось узнать, что там написано и от кого оно.

Наконец она поднялась наверх, скрылась в ванной и минуту спустя появилась уже в шелковом пижамном комплекте. Если я и успел что-то усвоить о Хлое Старк к этому моменту, так это то, что она явно что-то скрывает, и она пафосная до мозга костей.

Видеозапись мелкая, но на удивление четкая. Когда она приближается к постели, струящийся по телу шелк выглядит дизайнерским и баснословно дорогим.

Все мое тело каменеет, когда она ползет по матрасу, словно пума на охоте в поисках очередной жертвы, а шортики обнажают изгибы ее ягодиц.

Она явно не притащила домой никого из тех парней из боулинга, так что никто не рискует расстаться с жизнью, по крайней мере сегодня ночью. И все же я не могу оторвать взгляд от экрана, когда она падает на спину, тянется к лежащему на кровати вибратору, а ее пальцы ложатся на пуговицы топа.

Одной рукой она выталкивает каждую пуговицу из петли с томительно медленной и такой знакомой точностью. Настолько не спеша, что каждая пуговица кажется очередным шансом выключить эту чертову камеру.

Но когда шелковая ткань, державшая ее грудь в плену, расходится в стороны, я окончательно теряю контроль. Мой член между ног каменеет настолько болезненно, что я пугаюсь, как бы не кончить без единого прикосновения. Позволить себе такого я никак не могу, поэтому запускаю руку под резинку спортивных штанов, обхватывая ствол. Я наблюдаю, как Хлоя ведет вибратор вниз по телу и проталкивает его между ног. Я медленно поглаживаю свой член, пока она сжимает сосок накрашенными ногтями, а ее бедра плавно двигаются навстречу фиолетовому вибратору, который досадно скрыт под тканью шорт.

Ее темп постоянно меняется, переходя от осознанных движений к хаотичному ритму. Мне требуется минута, чтобы осознать, что она намеренно удерживает себя на грани, но едва до меня доходит, я больше не могу ни о чем думать. Я повторяю движения ее тела, закрываю глаза и откидываю голову назад. Я сжимаю головку члена, а затем медленно провожу рукой до самого основания, подстраивая собственный темп под звуки стонов и приглушенных вздохов, которые слетают с губ Хлои, пока она терзает себя.

Приближая себя к оргазму с каждым сжатием кончика, я во всех красках представляю, как сам удерживаю Хлою на этой грани. Как ввожу пальцы внутрь нее до самого пика, а затем резко отстраняюсь. Как ласкаю языком ее мокрую киску, лишь бы снова подтолкнуть ее к краю. Ее бедра сжимают мое лицо, а дырочка буквально сочится для меня. Моя ладонь начинает казаться мне языком Хлои. Пока из динамика на заднем плане продолжают доноситься ее греховные попискивания, я позволяю себе вообразить, будто ее хорошенький ротик обхватил мой член, обильно смачивая его слюной и содрогаясь от рвотного рефлекса, когда он упирается ей в самое горло.

Горячие струи спермы начинают покрывать мою ладонь, и мои стоны сливаются воедино со звуками Хлои, которая в этот самый миг тоже доводит себя до разрядки.

А затем я привожу себя, ничтожество, в порядок и наблюдаю, как она засыпает с самой ядовитой, расслабленной улыбкой на лице.

Отправляясь в постель, я даю себе обещание на завтра.

Завтра я вернусь к прежнему отношению и буду обращаться с Хлоей как с дьяволом, коим она и является.

Все выходные Хлои стали продолжением той первой ночи, когда мне наконец удалось понаблюдать за ней в ее стенах.

По всем признакам, абсолютная рутина. Каждое утро она готовит один и тот же завтрак — тосты с авокадо, яичницу-болтунью и сыр. Затем занимается йогой на заднем дворе прямо у бассейна. Я смог увидеть это благодаря спонтанной идее пристроить последнюю камеру возле дверной рамы французских дверей. Ведь никогда не знаешь, кого она может притащить на свой задний двор.

И вовсе не потому, что у меня возникла нужда или желание увидеть ее в бикини.

Каждый день после йоги она перечитывала письмо, вскрытое еще в пятницу вечером. Я поймал себя на мысли, что мне стоит вернуться туда в ее отсутствие и прочесть его самому. Мне известно, что они с матерью поддерживают связь с момента вынесения приговора, а Хлоя особо ни с кем не общается вне своей узкой компании, так что от кого еще это могло быть?

Каждый день около полудня она уезжает за обедом в заведение под названием «Salad Peak», что мне известно благодаря GPS-трекеру на ее Жуке. Она подолгу разговаривает по телефону с Мейв и Стеллой, перемывая косточки соперникам по боулингу, упоминая кого-то по имени Стоун и обсуждая планы на грядущую неделю.

Я без понятия, чем собираются заняться Мейв и Стелла, но Хлоя не раз упоминала, что отправляется на охоту, вдобавок к нескольким волонтерским сменам в месте, название которого я не расслышал. Известие о ее планах поохотиться меня ничуть не удивило, но мне безумно захотелось проследовать за ней на эту вылазку.

А вот слова о волонтерстве меня поразили, поскольку это либо ее новый проект, либо я полностью упустил его из виду во время прошлой слежки. Или же это было шифром для чего-то другого.

Каждый вечер Хлоя завершала свиданием со своим фиолетовым вибратором, к которому во мне постепенно зрела зависть. В субботу я не позволил себе снова подстроить под нее график мастурбации. Но после наблюдения ее йоги на заднем дворе два утра подряд и того, как субботней ночью она кончила с моим именем на устах, я решил побаловать себя в воскресенье, ведь какой в этом вред? Мастурбация естественна, Хлоя роскошна, а я уже и не помню, когда в последний раз слышал, чтобы женщина произносила мое имя с такой неистовой страстью и чувством собственности. Это вызвало дикую вспышку в моем теле, которую просто невозможно было заглушить без разрядки.

Пока я вовлечен в это на расстоянии, пока мы находимся в двух совершенно разных зданиях, все будет в порядке.

Вне зависимости от ее скучного распорядка дня я уверен, что наблюдение за ней в итоге приблизит меня к весомым уликам того, что она что-то замышляет. Я просто пока не знаю, что именно.

Я слежу за зеленой точкой, которая удаляется от бара и движется обратно к дому Хлои, четко следуя ее привычному графику. Ей не нужно работать, и, насколько мне известно, она никогда этим не занималась, ведь ее мать была миллионершей, когда отправилась за решетку, выгодно инвестировав все деньги от раскрытой ею сети работорговли.

— Мы нашли Ричарда Соффета, — торопливый голос Алекса мгновенно отвлекает мое внимание от зеленой точки Хлои.

Он проносится мимо меня, срывая куртку со спинки стула, и его спешка заставляет меня тоже вскочить с места. Я следую за ним к лифту, который доставит нас с четвертого этажа на первый.

— Где? — спрашиваю я, когда мы заходим в кабину, и он вонзает палец в кнопку с буквой «Л».

— Вынесло на берег у «Пристань Дьявола». — Весьма символично, учитывая, что его прикончил сам дьявол в юбке.

До «Пристань Дьявола» примерно час езды отсюда. Стал бы Ричард тащиться целый час ради прогулки в окрестностях «Пристани»? Нормально ли это? Мне это неведомо, поскольку я ни разу в жизни не ходил в походы и понятия не имею, как далеко люди готовы зайти для активного отдыха.

На протяжении всей дороги к заповедной зоне «Пристань дьявола» я ловлю себя на том, что больше размышляю о собственном полном отсутствии представлений о веселье и приключениях, нежели о грядущей причине смерти Ричарда.

Хлоя

Стоун позвонил сообщить, что во время возвращения с его любимого рыбного места на Хребте Хасси заметил в поле гниющую оленью тушу. Так что вполне естественно, что сейчас я на пути к ней.

Не так уж часто тебе везет с другом, который при виде дохлого животного первым делом вспоминает о тебе, причем в заботливом ключе, а не в смысле «лучше бы она сама сдохла».

Стоун вызвался привезти тушу мне, поскольку у него есть грузовик и наверняка хватит сил поднять ее в одиночку, но мне нравится встречать своих животных там, где они обрели покой. Видеть окружение, из которого они пришли. Других зверей, разделявших с ними эти края. Мне просто необходимо побыть с ними в том пространстве, где они испустили дух, чтобы я могла представить их последние минуты и вернуть их к жизни не просто красивым, но и реалистичным способом.

Пожалуй, мне все же следовало попросить Стоуна задержаться и помочь погрузить находку в мой Жук. Я вовсе не боюсь замарать руки, но оседлать дохлого гниющего оленя — это то, к чему у меня нет абсолютно никакого интереса.

Как всегда говаривала моя мать, красота требует жертв. Так что я готова стерпеть участь испачкать пах оленьими потрохами для шанса подарить этому драгоценному рогачу заслуженное умиротворение.

Разумеется, отправляться за столь крупным животным на моем Жуке не совсем логично и практично. Обычно я бы так не поступила, но Стоун предостерег от использования Субурбана слишком скоро после того, как на нем перевозили этого хрена-как-там-его. Так что имеем то, что имеем.

Хребет Хасси находится к востоку от Девилс-Пик, поэтому я сворачиваю из своего квартала налево на шоссе, которое в итоге приведет меня через самый центр города на противоположную окраину.

Замерев на красном сигнале светофора у самого выезда, я бросаю взгляд на боковые улочки и замечаю не кого иного, как самого детектива Колина Миллса, направляющегося к своей машине на парковке позади полицейского управления.

В моей голове мгновенно вспыхивает множество мыслей. Во-первых, я влюблена в этого мужчину, так что при виде его шагающим по улицам Девилс-Пик я просто физически не могу удержаться от поездки в его сторону. Во-вторых, пускай я временно и приостановила свои внеклассные увлечения ради затишья для работы над маминой апелляцией, мне также хочется, чтобы Колин узнал меня настоящую. А какой способ подойдет лучше, чем приглашение составить компанию в поездке за гниющей тушей животного с последующей транспортировкой ее в мой подвал? Ну и в-третьих, мне действительно понадобится подмога, чтобы запихать оленя в салон, так что это идеальная возможность убить двух зайцев одним выстрелом.

Разумеется, я бы никогда не сделала этого в буквальном смысле. Но, сами понимаете, чисто теоретически.

Я резко закладываю руль под прямым углом, пересекаю полосу поворота и едва не задеваю минивэн, двигавшийся на свой зеленый свет.

— Извините! — кричу я сквозь закрытое стекло, пока водитель яростно жмет на клаксон и бьет по тормозам, пропуская меня. Этот шум заставляет Колина обернуться в мою сторону как раз в тот момент, когда я с визгом торможу у обочины возле огороженной парковки участка.

Я опускаю стекло и наклоняюсь над консолью, чтобы получше разглядеть его через площадь.

— Эй! Ты сейчас занят?

Его взгляд кажется одновременно абсолютно лишенным эмоций и полным изумления. Он застывает на месте, смотря на меня.

— Занят ли я сейчас? — откликается он сквозь металлические прутья ворот.

— Да, мне вроде как нужна услуга.

Он выглядит уставшим, ошарашенным, будто подозревает, что все это ему снится. Но все же направляется ко мне с внезапной решимостью, расправив плечи.

Подойдя к машине, он опирается предплечьем о край окна, а его глаза искрятся любопытством, оценивая мой наряд.

Комбинезон — моя неизменная классика, иду ли я на охоту за тушей или заманиваю какого-то неудачника на смерть. А поскольку мне вовсе не хочется пачкать оленьей кровью и кишками свои прекрасные светлые волосы, они собраны в тугой пучок на самой макушке.

— Что за услуга, Старк? — наконец выдавливает он.

— Я еду на охоту. Мне понадобится помощь, чтобы поднять тело.

Я широко улыбаюсь и подмигиваю ему, намеренно подбирая двусмысленные слова, ведь знаю, как сильно ему не терпится доказать мою причастность к криминалу.

К тому же я ни капли не вру, просто выражаюсь слегка туманно и обманчиво. И все это во имя любви.

Он одаривает меня пустым взглядом.

— Ты же понимаешь, что у меня есть наручники?

— Как самонадеянно с твоей стороны, детектив. Может, присядешь? Мы теряем световой день.

Я киваю в сторону садящегося солнца и щелкаю кнопкой разблокировки дверей.

Он колеблется, пытаясь отыскать в моих глазах ответ на вопрос, который так и не озвучил. Похоже, наперекор здравому смыслу и лишь потому, что любопытство не позволяет ему просто уйти, он отстраняется от машины, распахивает дверцу и с тяжелым вздохом опускается на пассажирское сиденье.

Я резко срываюсь с места и разворачиваюсь через двойную сплошную, возвращаясь на главную дорогу, ведущую к окраине и Хребта Хасси.

— Сколько это займет времени? — интересуется он, и его хватка на потолочной ручке слегка слабеет, когда мы выбираемся на трассу. Я немного убираю ногу с педали газа.

— Тебе есть куда спешить?

— Исключительно в безопасность собственного дома, подальше от тебя.

Я издаю короткий смешок.

— Именно поэтому ты вечно оказываешься там, где и я? — я бросаю на него мимолетный взгляд, подмечая напряженную линию челюсти. — Это займет пару часов, если ты готов остаться и увидеть весь процесс от начала до конца.

— Процесс, — как попугай повторяет он, не отрывая взгляда от моего профиля.

— Ну, мне, пожалуй, стоит выпустить ему кишки прямо в поле. Так его будет немного легче поднять. А дома мне нужно снять с него шкуру и затем просто опустить в бочку с теплой водой на несколько дней, пока не сойдут остатки тканей. Слышал когда-нибудь про мацерацию?

Глаза Колина округляются, а рот приоткрывается от дикого недоверия.

— Ты ведь шутишь, да?

Я заливаюсь смехом и тянусь к нему, чтобы ласково похлопать по бедру.

— Все встанет на свои места, когда мы приедем, малыш.

Он качает головой, уставившись вперед, пока линия деревьев смыкается вокруг нас, а дорога начинает петлять за городской чертой.

— Так где ты пропадал? — спрашиваю я.

— На задании.

— Ты вечно на задании, детектив. Я имею в виду весь прошлый год. Где ты был?

Краем глаза я вижу, как его голова поворачивается в мою сторону, и возникшая пауза перед ответом ощутимо повисает между нами. Он опасается доверять мне, поскольку толком меня не знает. Но я хочу, чтобы он узнал меня, настоящую меня, и то, что разжигает мое желание делать то, что я делаю. Мне остается лишь надеяться, что со временем он все поймет.

— Я был с матерью, — ровно произносит он, снова уставившись через лобовое стекло.

— Оу. В…

— Сансет-Пик.

— Почему?

Он переводит на меня абсолютно невозмутимый взгляд.

— Не твое дело, Старк.

Я пожимаю плечами, закрывая тему. Я готова потрудиться ради своего приза.

Я плавно переношу ногу с газа на тормоз, когда впереди показывается нужный поворот. От меня не укрывается то, как Колин цепляет взглядом милевой маркер при съезде с шоссе.

Любимые рыбные места Стоуна в большинстве своем представляют собой заброшенные тропы, не обслуживаемые никакими дорожными службами. По мере продвижения по безымянной дороге асфальт окончательно исчезает. Нас с Колином начинает швырять из стороны в сторону, пока Жук преодолевает грунтовку, испещренную выбоинами. Он снова хватается за ручку над окном, а его тело зажимается, пока солнце продолжает угасать у нас за спинами.

— К слову, у меня еще и пистолет при себе, — внезапно выдает он.

Я не могу сдержать вздоха и закатываю глаза.

— Господи, Колин. Я не собираюсь тебя убивать.

— Ты везешь нас в какую-то глухомань, судя по всему, для транспортировки трупа, Старк. — Его слова звучат слегка подрагивающе, пока мы переваливаемся через очередную неровность.

Я кошусь на него, замечая, как его костяшки побелели от того, с какой силой он вцепился в ручку, и решаю сжалиться над ним.

— Это чертова оленья туша, лунатик ты этакий.

Складка между его бровей становится лишь глубже, и он продолжает спорить.

— Мы везем дохлого оленя к тебе домой, чтобы ты сняла с него шкуру и засунула в бочку с водой на недели? И после этого лунатик здесь я?

— Это искусство.

Я полностью останавливаю Жук в тупике грунтовой дороги, выбираюсь наружу и обхожу машину, чтобы забрать инструменты из багажника.

— Пошли, детектив. Этот олень сам себя не выпотрошит. — Я закидываю рюкзак за плечо и уверенно шагаю в сторону поля.

— Я вообще-то не особо одет для подобных прогулок, Старк, — ворчит Колин у меня за спиной, отмахиваясь от назойливых комаров.

— Ты сам согласился поехать, — я притормаживаю и оборачиваюсь, ожидая, пока он перестанет жаловаться и нагонит меня. — Это ведь не твой любимый костюм?

— А если и так?

Он пристраивается рядом, а я пожимаю плечами, разглядывая его классическую белую рубашку с закатаными до локтей рукавами и черные брюки.

— Я куплю тебе новый.

После нескольких минут молчаливой ходьбы сквозь коленопреклоненную траву под едва слышное журчание протекающего неподалеку ручья Колин прочищает горло. Он перехватывает меня ладонью за бицепс, вынуждая остановиться.

— Хочешь знать, где я был сегодня?

Я слегка склоняю голову, разглядывая его. Ему явно не терпится выговориться, так что я решаю ублажить его интерес, пускай и так все знаю со слов Мейв.

— Где?

— Вытаскивал Ричарда Соффета из «Пристань Дьявола».

Я тщательно удерживаю лицо абсолютно безразличным, хотя и не уверена, что это самая правильная реакция. Возможно, мне следовало бы содрогнуться или пустить слезу, но я просто не способна выдавить из себя подобное для местного лидера той преступной сети работорговли, которую раскопала Стелла.

— Звучит жутко, — я разворачиваюсь и продолжаю путь по полю, пока Колин семенит следом, стараясь не отставать.

— У него осталось четверо детей. Шестеро внуков. Он преподавал в старшей школе.

Именно поэтому его соучастие в столь чудовищных злодеяниях выглядело еще более омерзительным. И именно поэтому я не почувствовала ни капли раскаяния, наблюдая, как он летит кубарем с того обрыва.

Он ведь притормозил помочь мне лишь потому, что посчитал меня раненой. И наверняка решил, что в такой дали от цивилизации я стану для него легкой добычей.

— Почему ты молчишь?

— А что ты хочешь от меня услышать, Колин? — хмыкаю я, не сбавляя шагу.

— Нормальный человек пришел бы в ужас от мысли, что чьего-то отца, чьего-то дедушку вынесло прямо к палаточному лагерю какой-то семьи, пока те обедали. Нормальный человек сказал бы «какая мерзость» или «боже мой, какая трагедия».

— Какая трагедия, — безжизненным тоном роняю я, оглядываясь по сторонам в поисках оленьих рогов, торчащих из травы.

Колин снова хватает меня за руку, заставляя повернуться к нему.

— Ты ведь не считаешь это трагедией. — Его глаза сканируют мое лицо в попытке разгадать, как я могу оставаться настолько холодной ко всему, что он говорит.

Мне искренне жаль ту семью, которой пришлось это увидеть. Правда жаль. Мне никогда не хотелось, чтобы мои поступки пагубно отражались на ком-то постороннем. Они ведь травмированы на всю жизнь, и в этом есть моя вина. В следующий раз нужно действовать осмотрительнее.

Мне так безумно хочется высказать ему, что я считаю настоящей трагедией. То, что Ричард Соффет каждый божий день стоял перед целым классом детей, будучи при этом убийцей. Он проводил свои летние дни, выискивая на улицах крупных городов женщин, опустившихся на самое дно из-за наркотиков и панели для банального выживания. Он крал детей из неблагополучных семей, зная, что их никто не будет искать. Он принуждал их ко всем мыслимым формам рабства, где они в итоге либо погибали, либо… собственно, судя по нашему расследованию, в конечном счете погибли абсолютно все.

Мне так отчаянно хочется сказать ему, что те женщины и дети никогда не знали, что такое безопасность. Что они никогда не испытывали чувства, каково это, засыпать в теплой уютной постели без ежесекундной угрозы. Вот это трагедия.

Но он пока не дошел до этого сам, и с моей стороны было бы крайне странно знать подобные детали раньше него. Поэтому вместо этого я произношу:

— Знаешь, о чем я всегда гадаю, когда люди умирают, Колин?

Он вопросительно вскидывает голову, его взгляд пылает от ярости из-за моего кажущегося бесчувствия, но одновременно горит и от любопытства.

— Я гадаю, почему.

— Чт…

— А вот и он.

Я срываюсь с места в направлении оленя, окруженного примятым кольцом травы. Я опускаюсь на корточки возле его раздутого тела, пока мухи с жужжанием кружат над открытыми ранами.

Мне еще никогда не доводилось подбирать оленей, но я навидалась предостаточно других дохлых гниющих зверей. Этот экземпляр пролежал здесь явно неделю, а то и больше.

Колин пристраивается рядом, прикрывая нос и рот сгибом локтя и глядя на нас сверху вниз.

— Да ни за что на свете я к этому не прикоснусь и не сяду в машину с этой штукой на обратном пути.

Я игнорирую его выпад, поднимаясь в полный рост, чтобы вместе осмотреть окрестности.

Здесь особенно прекрасно под лучами заходящего солнца. Все поле окрашено в нежно-желтые тона, а небо напоминает акварельный рисунок из переливов оранжевого и фиолетового. Гнездящиеся в соседних кустах птицы щебечут без умолку, пересказывая друг другу обо всех местах, где им удалось побывать за день. Неподалеку, у самой верхушки высокой сосны, пристроился дятел, занимающийся своим привычным делом. Я прикрываю глаза, чтобы лучше впитать эти звуки, и в сознание снова возвращается журчание ручья вместе с мягким топотом какого-то зверька вдалеке. Распахнув глаза, я замечаю на другом конце поля дикого кролика, настороженно замершего в мою сторону.

На долю секунды у меня мелькает мысль, а не испортит ли Колин этот момент, согнувшись пополам и вывернув свой обед прямо на траву. Но когда я перевожу на него взгляд, он точно так же изучает местность, впитывая краски и звуки, ставшие последним пристанищем для этого оленя.

— Разве это не прекрасно?

Он поворачивается ко мне с таким видом, будто лишь сейчас вспомнил о моем присутствии. Словно он был точно так же заворожен окружающим пейзажем, как и я. Его взгляд задерживается на моем лице на лишнюю секунду.

— Да.

Я дарю ему улыбку, после чего возвращаюсь на корточки к туше.

— А не проще ли забрать только голову? — доносится сверху голос Колина.

Я киваю оленю, соглашаясь, что это, пожалуй, самое разумное решение.

А затем я выхватываю мачете и устраиваю кровавое месиво.

Колин

Что, во имя всего святого, здесь происходит?

Хлоя Старк — это нечто особенное. Никогда в жизни я бы не подумал, что она собирает дохлых животных, чтобы препарировать их и выставлять напоказ, словно пятидесятилетний таксидермист.

Когда она обронила, что ей нужна помощь с транспортировкой тела, в моей голове пронеслась уйма мыслей. И самая главная из них заключалась в том, что она просто не может говорить это серьезно.

Она говорила серьезно. Просто совсем не в том смысле, какого я ожидал. Хотя, будь это человеческий труп, неужели она действительно пригласила бы меня поехать вместе с ней? И все же я сел в ее машину, ведь любой шанс провести время рядом с ней — это возможность отыскать нечто компрометирующее.

Мы ехали к ее дому с опущенными стеклами, пока оленья голова то и дело покачивалась на своих рогах из стороны в сторону. Потоки воздуха не спасали от запаха полностью, но становилось хоть немного легче.

— Тебе захочется это надеть, — Хлоя свободной рукой протянула мне противогаз. — У меня внизу работает очиститель воздуха, который удерживает большую часть вони под землей, но кое-что все еще… чувствуется.

Она настойчиво предлагала мне маску, пока я с любопытством разглядывал ее. Полнолицевой противогаз ради парочки дохлых зверей казался явным перебором, но откуда мне знать, каково это, когда они гниют в подвале? В конце концов я забрал его, наблюдая, как она опускает оленью голову за рог, чтобы нацепить собственную маску, а затем направляется к двери подвала.

Это была главная комната, в которую я мечтал изнутри взглянуть долгими месяцами. Годами, если быть точным.

Когда ее мать упекли в тюрьму, я несколько раз наведывался к этому дому в надежде поймать Хлою на горячем. Заглядывал в окна, кружил по периметру, стараясь не попасться на глаза. Я приметил эту дверь через окно гаража и убедил себя, что именно там вершатся ее злодеяния. Теперь же я постепенно осознавал, что на самом деле там происходит ее творческий процесс. Хотя, возможно, в этих глубинах исчезают далеко не только животные.

Хлоя прижала большой палец к сканеру отпечатков на ручке подвальной двери, пока тот не мигнул зеленым. Замок щелкнул, и я последовал за ней вниз по ступеням.

Когда минуту назад мы заехали в гараж, она припарковала свой нежно-голубой Жук вплотную к маминому Субурбану, который остался в моей памяти. Во все мои прошлые визиты его здесь не было, так что его появление застало меня врасплох. И заинтриговало. Я бережно переложил эту крупицу информации в мысленную папку с уликами на Хлою Старк. На эту колымагу мне тоже нужно будет повесить GPS-трекер.

По мере того как впереди показывались очертания подвала, Хлоя опустила оленью голову на металлический стол в центре комнаты, а мой взгляд двинулся дальше.

Бетонные стены были выкрашены в черный цвет, как и столы вдоль них. На одной из стен были закреплены разнообразные инструменты, больше напоминавшие стоматологические, мелкие, металлические и острые с одного или обоих концов. На противоположной стороне красовалась целая выставка из черепов животных. Выбеленные до хруста скелеты подсвечивались снизу маленькими лампами, отчего на стену позади них падали причудливые тени. Было бы трудно определить, кому именно они принадлежали, если бы не крошечные рисунки под каждым экспонатом, изображавшие этих зверей при жизни на фоне пейзажей, очень похожих на те, что мы видели сегодня.

Хлоя перемещалась где-то на периферии моего зрения, пока я приблизился к стене, изучая ближайший ко мне маленький череп. Он был продолговатым, с широким отверстием на месте носа, глазницами и рядом зубов с острыми клыками, выступающими из челюсти. Для меня этот зверь оставался абсолютно неузнаваемым, но, судя по маленькому холсту внизу, это был скунс. Причем я осознал, что это вовсе не фотография, а невероятно реалистичная картина.

Скунс был прорисован с такой детализацией, что можно было различить каждую шерстинку на его теле и каждую пору на крошечном розовом носу. Окружавшие его луга казались высокими и бескрайними, точь-в-точь как та трава, сквозь которую мы пробирались сегодня, а на заднем плане виднелись кусты с ягодами. Небо было написано так, словно это был рассвет, а не тот закат, который мы наблюдали этим вечером.

Картина дышала жизнью и реализмом. Каждая деталь окружения была учтена, от пробивающихся сквозь поле солнечных лучей до голубой сойки, парящей в вышине на заднем плане.

— Это твоя работа? — я указал на картину и повернулся к Хлое. Оленьей головы на столе уже не было, а ее место занял дохлый опоссум. Точнее то, что от него осталось.

— Это Мейв нарисовала, — отозвалась она, и ее голос прозвучал глухо из-за фильтра респиратора.

Она казалась полностью поглощенной животным перед собой, так что я воспользовался шансом побыть в ее личном пространстве и двинулся по комнате в поисках зацепок.

Здесь стояли бочки, точь-в-точь такие же, как та, которую Грейсон Тайлер покупал в строительном магазине. Из их задней части тянулись трубки, уходящие прямиком в слив посреди бетонного пола. Я приблизился к металлическим стеллажам у стены, разглядывая резиновые перчатки, чистящие средства и пучок новеньких зубных щеток, торчащих из банки. Я наклонился ближе, высматривая следы человеческих тканей или хотя бы волос.

Ничего.

Вернувшись на прежнее место, я прислонился спиной к столу у стены, пока Хлоя счищала остатки кожи и мышечных волокон с крошечного скелета.

Я наблюдал за ее глазами в процессе работы. Эти глубокие медовые переливы в ее радужке казались непривычно светлыми, озаренными предельной концентрацией, ведь она почти не моргала. Она обращалась с черепом с поразительной чуткостью, бережно и осторожно поворачивая его из стороны в сторону, пока зубная щетка проходилась по каждой грани, вычищая грязь. Ее руки оставались неподвижными, а голова время от времени склонялась набок, когда она оценивала чистоту костей со всех сторон.

И я просто не мог не заметить, как безупречно сидел на ней этот слитный комбинезон. Он подчеркивая каждый изгиб ее тела, будто они были выставлены напоказ точно так же, как и все окружавшие нас черепа. Мой взгляд жадно скользил по каждому дюйму ее фигуры, пока она склонялась над стальным столом, а плотная ткань обтягивала форму ее ягодиц и бедер, подчеркивая округлость груди.

Я отвернулся от ее работы, снова сосредоточившись на черепах и картинах на стене, даруя ей тишину для дальнейших усердных манипуляций у меня за спиной. Но сфокусироваться толком не получалось. Все мысли были заняты попытками вытолкнуть из головы воспоминание о том, как она выглядит во время мастурбации. И попытками убедить себя в том, что я вовсе не считаю сексуальным видеть ее с этой стороны. В своей стихии. За этим абсолютно безумным хобби, в котором она, очевидно, изрядно набила руку.

Вовсе это не сексуально, как она выстраивает в ряд инструменты, которые пригодятся ей в следующую минуту. И вовсе это не мило, как между ее бровей пролегает складка, заметная даже сквозь противогаз, когда она сосредоточенно проверяет, не осталось ли частичек кожи в крошечной трещинке на черепе. И нет ничего завораживающего в том, как она берет гниющую тушу животного и превращает ее в произведение искусства, увековечивая зверя и воссоздавая его первозданный облик в естественной среде.

Ничего из этого меня не трогает, продолжал я внушать себе. Ведь Хлоя Старк опасна.

Верно?

Спустя полчаса она издала глубокий стон, выпрямилась в полный рост и потянулась всем телом. Она опустила ладони на поясницу, прогибаясь назад и запрокидывая лицо к потолку. Я поймал себя на мысли, как мои пальцы скользят по коже ее шеи. Как они вплетаются в ее волосы и притягивают ее губы к моим. Как я ощущаю мягкое, влажное движение ее языка у себя во рту.

— Извини, — пробормотала она, бесцеремонно вторгаясь в мои фантазии. — Я и забыла, что ты здесь. Тебе, наверное, пора домой.

— Все в порядке.

Она смерила меня настороженным взглядом, а затем принялась быстро наводить порядок на рабочем месте. Отмыла руки до самых локтей и продезинфировала инструменты в глубокой промышленной раковине в дальнем конце комнаты, прежде чем вернуть каждую вещь на свое место.

Я потянулся за ней обратно по лестнице в гараж, повторяя ее движения, когда она сняла противогаз и повесила его на крючок у двери. Ее кожа раскраснелась, а на лице остались багровые следы от давления маски вокруг глаз, лба и носа. Она снова сполоснула руки в раковине прямо перед Субурбаном, а затем жестом предложила мне сделать то же самое. Стоило мне приняться вытирать ладони полотенцем, висевшим на вешалке рядом, как она стремительно обошла меня, защелкнула мои наручники на моих запястьях и пристегнула меня к этой самой стойке.

— Что за хрень, Старк? — прорычал я, дергая руками в попытке вырваться, но вешалка была намертво прикручена к стене. Она весело захихикала у меня за спиной, явно довольная собой.

— Не у тебя одного шустрые руки, детектив, — прошептала она у самого моего уха. По моему телу пробежала ощутимая дрожь, а аромат ее парфюма бесцеремонно вытеснил остатки здравого смысла. — Ты украл мои ключи из сумки в боулинге. Ты забрался в мой дом.

Я издал короткий смешок носом. Она не спрашивала напрямую, но я и не собирался выдавать ей больше того, на что она намекала. Я уж точно не собирался признаваться, что расставил камеры и все выходные наблюдал за тем, как она мастурбирует.

— Да, — выдохнул я вместо этого.

— Зачем?

Тот факт, что я стоял лицом к стене и не мог видеть выражения ее лица, изрядно нервировал. Но это не помешало мне ответить честно.

— Я искал улики, — признался я.

— Чего именно?

Я вывернул шею в попытке оглянуться на нее, но она оставалась вне поля зрения. Я мог различить лишь край ее рук, скрещенных на груди.

— Улики… преступной деятельности.

— И как, нашел что-нибудь?

Я недовольно крякнул, дернув скованными запястьями.

— Нет.

Она многозначительно хмыкнула, с явным сарказмом, будто этот ответ был ей известен заранее. Из-за спины донесся отчетливый звук длинной расстегивающейся молнии. Колесиком зрения я уловил, как она наклоняется, чтобы сбросить с себя комбинезон.

— Ты боишься меня, детектив? — тихо спросила она.

От этого вопроса волоски на моей шее встали дыбом. И вовсе не потому, что ответом было «да», а потому, что ее голос прозвучал настолько чертовски порочно и знойно, что все мое тело мгновенно пришло в полную боевую готовность. Мой член предательски запульсировал, стоило ей провести пальцем по линии моего позвоночника.

— Нет.

Она хмыкнула, на сей раз удовлетворенно, и в следующее мгновение оказалась прямо между мной и стеной, заглядывая мне в глаза снизу вверх, опустившись на колени.

— Давай сыграем в игру, — прошептала она, расслабляя ремень на моей талии и стягивая брюки вниз к лодыжкам. Она снова прыснула со смеху, когда стало очевидно, что под боксерами я тверд как камень. Я опять дернул наручники, отчаянно жаждая… я и сам толком не знал чего.

— Что ж, я пожалуй начну, — произнесла она, увлекая за собой и мои трусы к щиколоткам. Мой член буквально дернулся перед ее лицом, пока она проводила языком по губам с таким видом, словно собиралась поглотить меня без остатка. — И если захочешь, чтобы я прекратила, просто скажи «стоп», и я остановлюсь, идет?

— Старк, стоп, — скомандовал я незамедлительно, наперекор желаниям собственного члена.

— Правило номер один: нельзя остановить игру, которая еще не началась. Вот если ты захочешь прерваться после начала, тогда скажи, и я так и сделаю. Обещаю.

Она снизу вверх одарила меня хищно-сладкой улыбкой, невинно захлопав густыми ресницами. Я стиснул зубы, чувствуя себя абсолютно беспомощным в руках Хлои Старк, и, что самое раздражающее, ни капли не злился из-за этого, видя её под собой.

Из моих груди вырвался резкий вдох, когда она мазнула языком по головке моего члена, слизывая выступившую на кончике каплю смазки. Я позволил голове откинуться назад к потолку, пока она перехватила ладонью основание ствола и увлекла его к своим губам. Ее язык принялся очерчивать головку томительно медленными кругами.

Мои глаза закрылись сами собой, и все, что я мог видеть, это ее образ на кровати, с раздвинутыми ногами, вжимающуюся в свой вибратор и выкрикивающую мое имя в момент оргазма. Я не удержался и сам подался членом в ее ладонь. Ее пальцы сжались крепче, и она вобрала меня в свой теплый рот, принимая до самого горла.

— Блять, — простонал я.

Энергия, бушующая в моем теле без всякого выхода, заставила мои пальцы сжаться в кулаки, пока руки оставались вытянутыми перед собой вдоль стены. Она содрогнулась от рвотного рефлекса на самом кончике моего члена, втягивая щеки и заставляя мои ноги подкашиваться, пока ее рот скользил от основания к самой головке. Она отстранилась от меня с влажным шлепком, глядя вверх своими покрасневшими, припухшими губами, которые так гармонировали со следами от маски на ее лице.

— Хочешь, чтобы я остановилась, детектив?

— Продолжай, — потребовал я, встречая ее игривый взгляд своим. Она довольно ухмыльнулась и прильнула ртом к моему телу с явным торжеством на лице.

Я подавался бедрами ей навстречу, пока она раз за разом заглатывала меня на всю длину. Минуту спустя она вскинула руку в моем направлении. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы сообразить, что она держит ключи от моих наручников. Я вывернул запястье к металлу, буквально вырывая их из ее пальцев и пытаясь сосредоточиться на замке вместо того, чтобы растворяться в ощущениях от ее горячего, мокрого языка на нижней стороне моего члена.

Браслеты наконец поддались, и я позволил им вместе с ключами с грохотом рухнуть на пол. Одну ладонь я впечатал в стену, а второй свободной рукой потянулся к ее прическе, сдергивая резинку с ее пучка. Ее волосы рассыпались на свободу, и я запустил пальцы в эти светлые волны, сжимая в кулаке густую прядь и подстраивая свои движения под такт ее головы, пока она втягивала щеки вокруг моего ствола.

Тот тихий голосок в моей голове, который обычно бодрствовал и без умолку твердил, что Хлоя опасна, — что она психопатка и серийная убийца, что она что-то скрывает, — сейчас полностью проиграл другому голосу. Тому, что уверял меня, будто она просто слегка сдвинутая по фазе. И что она выглядит чертовски сексуально, когда ее губы обхватывают мой член.

— Ты выглядишь просто охренительно красиво, — процедил я сквозь стиснутые зубы, окончательно завороженный слюной, стекающей из уголков ее рта, и тем, как ее красная помада размазывалась все сильнее с каждым моим толчком. Она застонала в ответ на мои слова, и вибрация ее горла ощутимо отозвалась на моей коже.

Она то заглатывала меня целиком до самого основания, то переключалась исключительно на головку, крепко сжимая ствол ладонью, пока мои ноги не заходили ходуном. Из моей груди вырвались громкие стоны, и я принялся пульсировать порциями спермы прямо ей в рот, пока ее темп замедлялся, а хватка слабела.

Я дернулся всем телом, когда она выпустила кончик из губ, поднялась во весь рост и сплюнула мою сперму в раковину рядом с нами.

Она подхватила ключи от своего Жука и подбросила их в воздух в мою сторону.

Проведя большим пальцем по контуру губ с легкой усмешкой, она стерла размазавшуюся помаду.

— Довезешь себя сам обратно. Я без сил.

Она развернулась и скрылась за дверью, ведущей в дом, оставив меня стоять посреди гаража со спущенными штанами и опадающим членом, в полном оцепенении от всего, что только что произошло.

Колин

— Какого хрена Жук Хлои Старк торчит на улице всю ночь?

Капитан Барретт ворвался сквозь двери участка подобно человеку, ведомому чертовой миссией. Он адресовал свой вопрос сразу всему помещению, но сузил глаза конкретно в моем направлении.

— А откуда ты знаешь, что это машина Хлои? — полюбопытствовала Люси.

Люси еще не работала здесь, когда закрутилась вся эта чертовщина с Черной Вдовой, но та история красовалась на первых полосах газет по всей стране на протяжении большей части судебного процесса над Кэролайн. Если ты не слышал о суде над Черной Вдовой, значит, ты жил под каким-то глухим камнем.

— Потому что никто больше в этом городе не водит тачку такого же цвета, как любимая девчонка-суперкрошка моей внучки, — он решительно направился к моему столу, швыряя передо мной клочок бумаги. — И на этом штрафе за парковку написано ее имя.

Дерьмо.

Хлоя прислала мне сообщение прошлым вечером, и до меня до сих пор не доходило, откуда у нее мой номер. Она написала, что Мейв или Стелла подбросят ее в город сегодня утром, чтобы она могла забрать свою машину. Единственная причина, по которой я бросил легковушку именно на том месте, куда она подъехала вчера, заключалась в моей уверенности, что капитан записан к врачу и появится только после полудня. И вот он здесь. А ее машина, судя по всему, так там и осталась.

Я демонстративно покрутил бумажкой в руке.

— Я понятия не имею, какое отношение это имеет ко мне.

— Живо в мой кабинет, — рявкнул он, разворачиваясь от моего стола. — Сейчас же!

Я сжал челюсти и поднялся со своего места, шагая следом за ним. Я вовсе не собирался пресмыкаться, хотя мне, пожалуй, следовало бы проявить осторожность, учитывая его прошлую угрозу отобрать у меня значок, если я еще хоть раз слишком близко подберусь к Хлое. Знай он, что ее губы были обхвачены моим членом менее двадцати четырех часов назад, от моего жетона уже осталась бы лишь горстка оплавленного блестящего металла.

Разумеется, я не просил ее о минете. По крайней мере, поначалу.

— Закрой дверь, — скомандовал капитан Барретт, устраиваясь за своим столом, — и садись.

Я повиновался, плотно притворив за собой дверь и опускаясь в кресло напротив него.

— Я правда не знаю, о че…

— Рене видела, как ты уехал вместе с Хлоей прошлым вечером, — ровным тоном перебил он. Он указал пальцем на дверь кабинета у меня за спиной, четко выговаривая каждое слово. — Она видела, как ты пересек парковку, сел в ее машину и укатил с ней в неизвестном направлении.

Я прочистил горло, стойко выдерживая его тяжелый взгляд.

— Что я тебе, блять, говорил, Колин?

— Капитан…

Он с силой обрушил кулак на махагоновую столешницу, отчего все предметы вокруг его массивной ладони ощутимо подпрыгнули, давая мне понять, что вопрос был риторическим.

— Ты ничему не научился за то время, что провел в отстранении? Ты должен был проветрить голову. Очистить свои мозги от Кэролайн Старк. От Хлои Старк. Выбить из своей упрямой башки дурь о том, что она что-то скрывает. Ты хоть понимаешь, что ее мать угрожала завалить участок исками о преследовании? Кэролайн Старк грозилась подать в суд на нас, на тебя лично. И у нее достаточно денег и влияния, чтобы уничтожить нас, даже находясь за решеткой. Ты это осознаешь?

Я с трудом сглотнул, в горле мгновенно пересохло, будто там насыпали наждачной бумаги. Я понятия не имел, что Кэролайн заходила так далеко.

Изменило бы это что-то для меня? Тоже без понятия.

Хлоя лишала меня разума. Рядом с ней я просто терял способность здраво мыслить, и все же я оставался не в силах держаться от нее в стороне.

— Я спас твою задницу, отослав тебя подальше. Больше я этого делать не стану, — тишина в комнате затянулась тяжелой паузой, пока он наконец не спросил. — Куда вы ездили?

Я снова прочистил горло, слегка заерзав в кресле.

— На Хребет Хасси.

— За каким хреном, Колин? Выкладывай уже.

Я внезапно осознал, насколько безумно это сейчас прозвучит, и совершенно не представлял, как облечь это в слова.

— Она… ходила на прогулку.

— На прогулку.

— Она коллекционирует… черепа животных.

— Ты думаешь, это чертова шутка?

— Нет, сэр. Она притормозила возле участка и сказала, что ей нужна услуга.

— И ты, ее преданный фанат, тут же вызвался ей помочь?

Короткий стук в дверь избавил меня от необходимости продолжать эти нелепые оправдания, в которые пришлось бы вплести отпиливание головы дохлого оленя посреди поля, транспортировку ее в подвал Хлои и то, как она отсасывала мне в своем гараже.

Алекс просунул голову в дверной проем, настороженно оглядывая нас двоих.

— Что там еще? — грубо поинтересовался капитан Барретт, не сводя с меня глаз в немом приказе сидеть на месте и не рыпаться.

— Вам стоит на это взглянуть, — Алекс полностью перешагнул порог, удерживая в руке картонную папку, после чего протянул ее в сторону Барретта. — Тело Грейсона Тайлера только что обнаружили в часе езды отсюда, в районе Кедрового ручья на землях Бюро по управлению землями. Все указывает на нападение дикого зверя.

— Что за чертовщина творится в этих краях? — пробормотал капитан себе под нос, листая бумаги.

— Его жена и дети в безопасности. Соседка позвонила и сообщила, что видела, как они вернулись домой рано утром.

Это известие вызвало облегченный вздох в моей груди. Я изрядно переживал за судьбу пропавшей женщины и ее малышей, но мне все равно хотелось бы взглянуть на них лично. Убедиться в их безопасности, а заодно проверить, не скрывает ли супруга Грейсона какую-то причастность к безвременной кончине своего муженька.

Я подался вперед, пытаясь рассмотреть документы, которые изучал мой начальник, хотя отсюда было не разобрать деталей.

— Свидетели неподалеку от мест происшествия с Ричардом и Грейсоном сообщают, что видели черный Субурбан примерно в то время, когда погибших видели живыми в последний раз, — пояснил Алекс.

Мороз пробежал по моей спине, а голова метнулась в сторону Алекса с такой скоростью, что шею едва не заклинило.

— Кэролайн Старк ездила на черном Субурбане.

— Миллс, — грозно прикрикнул на меня капитан.

— Я серьезно, — гнул я свое. — У Хлои прямо сейчас один такой припаркован в гараже. Я видел его вчера ночью.

Папка выскользнула из рук капитана и шмякнулась на стол, пока он уставился на меня с абсолютным недоверием в глазах.

— Ты был у нее дома?

— Ей понадобилась моя помощь, чтобы привезти… — я покосился на Алекса, который вообще не понимал, в какое дерьмо он только что вляпался, — …оленью голову к ней домой.

— Оленью голову? — прошептал Алекс, и на его лице отразилось крайнее недоумение.

Капитан Барретт ничего мне не ответил. Он повернулся к Алексу, возвращая ему папку с документами.

— Что за черный Субурбан?

— Оба свидетеля утверждают, что это модель конца девяностых, возможно, Шевроле.

Точь-в-точь как у Кэролайн.

— И сколько подобных колымаг насчитывается в нашем округе?

Я прекрасно знал ответ на этот вопрос, поскольку проверял базу данных еще во время расследования дела Кэролайн, но предпочел промолчать. Очевидно, что именно так мне и следовало поступить в сложившейся ситуации.

— Тысячи, — тихо подтвердил Алекс.

Капитан Барретт продолжал буравить меня взглядом через стол, словно весь этот разговор велся исключительно ради того, чтобы доказать мне мою неправоту. В округе Фор-Пикс действительно числились тысячи черных Шевроле Субурбан. Сотни в самом Девилс-Пик, а значит, шансы на то, что это была именно машина Кэролайн, оставались ничтожно малы. И все же…

— Вам не кажется это слишком странным совпадением? — спросил я их.

— Нам никто не даст наводку на обыск на основании этого, Колин. И ни один суд не примет это в качестве улики.

Он произнес это не как вызов, но я, естественно, воспринял его слова именно так. Капитан Барретт отвернулся к своему компьютеру, всем своим видом демонстрируя, что аудиенция окончена.

— Отправляйся побеседовать с женой Грейсона, — бросил он Алексу. — И Колин, — окликнул он меня, когда я уже замер в дверях позади коллеги. Я обернулся к нему, хотя заранее знал, что сорвется с его губ. — Не заставляй меня повторять дважды.

Мне, пожалуй, следовало заглянуть в здание суда и оплатить этот штраф за Хлою. Не то чтобы ее прокол лежал целиком на моей совести, ведь она действительно обещала приехать и забрать машину, но я невольно ощущал себя виноватым. С тем же успехом я мог просто бросить легковушку за воротами служебной парковки участка, полностью исключив малейший риск получить квитанцию.

Однако теперь меня переполняла ярость. После того минета и зрелища, как Хлоя трудится в подвале над своими черепами, я уже был готов убедить себя, что все мои подозрения в ее адрес оказались ложными. Что она ни в чем не замешана и ничего не скрывает, являясь обычной, непонятой окружающими женщиной, которая пытается справиться с нормальной жизнью после череды жутких трагедий.

Но стоило услышать от Алекса, что не один, а сразу два свидетеля заметили черный Субурбан на обоих местах преступлений, как моя ненависть вспыхнула с новой силой. Серьезно, каковы вообще шансы подобного совпадения?

У Хлои в гараже стоит именно такой внедорожник ее матери. Двое очевидцев докладывают о похожем автомобиле неподалеку от мест, где Ричард Соффетт улетел с обрыва, а Грейсон Тайлер подвергся нападению чертовой пумы. Вдобавок ко всему, локации, где они встретили смерть, находятся более чем в часе езды друг от друга.

Когда ребята из отдела сокрушались по поводу расследования исчезновения двух людей, которые не казались связанными между собой и уж тем более не походили на жертв убийств, я разделял их скептицизм. Теперь же, когда между ними пролегла очевидная связь, в моей голове мгновенно сложился единый пазл.

Да и к тому же в отчетах, которые Алекс притащил в кабинет капитана Барретта, содержались прямые намеки на насильственный характер смерти Грейсона. И пускай причиной его гибели официально признали несчастный случай, судмедэксперты упомянули в бумагах, что на руках мужчины остались странные следы от пут, которые могли свидетельствовать о его насильственном удержании.

В моих мыслях идея о том, что Хлоя способна провернуть подобное, больше не выглядела притянутой за уши. Кэролайн в свое время сошли с рук два убийства, изначально списанные на трагические случайности. Только когда ее третий супруг скончался от передозировки, коронер забил тревогу. Мое нутро подсказывало, что смерти Ричарда и Грейсона тоже не были делом случая.

За всем этим стояла Хлоя Старк.

И еще прошлым вечером ее губы сжимали мой член. От одного лишь воспоминания он дернулся в штанах, приводя меня в бешенство, ведь подобная мысль должна пугать до смерти. Но страха не было.

— Привет, Мика, — я прислонился к дверному косяку его кабинета, бегло оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться в отсутствии лишних ушей, а затем приблизился к столу.

— Как дела, Миллс? — он расслабленно улыбнулся, откидываясь на спинку кресла с максимально невозмутимым видом.

— Нормально, да. Слушай, мне нужна еще одна услуга.

— Говори.

Я понятия не имел, почему он с такой готовностью помогает мне шпионить за Хлоей. Он не был моим должником, но я просто радовался любой поддержке, поэтому не лез с лишними вопросами.

— Мне нужен еще один GPS-трекер.

Я и без того планировал раздобыть маячок для внедорожника Кэролайн, но теперь, зная, что именно на этой машине Хлоя может совершать свои преступления, прибор требовался мне незамедлительно.

— Да без проблем, — он запустил руку в карман за ключом от картотечного шкафа, отпер замок и извлек оттуда очередной черный прямоугольник так буднично, будто это самая обыкновенная вещь на свете. Он протянул его мне.

— Спасибо, — пробормотал я, забирая находку.

Мика до сих пор ни разу не осудил меня, к тому же именно он снабдил меня скрытыми камерами для ее дома и научил взламывать замки. И все же озвучивать подобные просьбы вслух оставалось чертовски неуютно. Как служитель закона я обязан соответствовать высоким стандартам. От меня ждут правомерных действий и верности долгу, а я сейчас самым наглым образом пересекал черту.

И далеко не одну.

Уже неоднократно.

Я прочистил горло, стараясь придать голосу максимум безразличия, хотя мои руки оставались скрещенными на груди, а по коже пробегал противный зуд от сильного дискомфорта.

— И еще я хотел узнать, есть ли способ… взломать ее телефон. Чтобы слушать, о чем она говорит, активировать камеру и все в таком духе.

Мика развернулся к экрану.

— Проще простого, — отозвался он, принимаясь усердно стучать по клавишам.

В моей голове промелькнула мысль, что это его рабочий компьютер, и помимо легкости, с которой ему давались методы хакерства и слежки, он совершенно не колеблясь задействовал для этого профессиональные инструменты.

— Какой у нее номер?

Я продиктовал цифры, наблюдая за тем, как по монитору побежали бесконечные строчки кодов, не значащие для меня ровным счетом ничего. Он молча колдовал над программами, пока не повернулся ко мне и не попросил мой мобильный. Мика подключил его к системному блоку, где аппарат пробыл меньше минуты, после чего вернул устройство мне с довольной улыбкой.

— Перехватывать телефонные звонки напрямую у тебя не выйдет, но вот это, — он подался вперед и ткнул пальцем в свежее приложение, появившееся на моем дисплее, — активирует Bluetooth на ее устройстве с твоего конца, позволяя расслышать абсолютно все, что происходит вокруг нее. Еще ты сможешь запускать камеру, которая, сам понимаешь, покажет ее действия в любой конкретный момент.

Он сделал паузу, прослеживая за моей реакцией.

— Тебе придется подойти к ее телефону на расстояние ближе двадцати футов для первичного сопряжения, а дальше дело в шляпе.

Я медленно кивнул, не сводя глаз с экрана.

— А если я все-таки захочу прослушать сами звонки?

Лицо Мики расплылось в широкой ухмылке.

— Не думаю, что ты готов к такому, детектив.

Я нахмурился, его реплика сбила меня с толку.

— Что ты имеешь в виду?

Под татуировками на его шее на мгновение проступил едва заметный румянец, который тут же исчез. Парень качнул головой, удерживая на губах неизменную улыбку.

— Ну, я просто о женщинах, сам понимаешь. Нам, мужикам, порой лучше вообще не слышать весь тот бред, о котором они судачат между собой.

Я постоял молча несколько секунд, внутренне соглашаясь, что в его словах есть доля правды. В конце концов, я смогу разобрать хотя бы одну сторону ее телефонных бесед, если они будут происходить дома неподалеку от расставленных камер.

— Спасибо, — произнес я, слегка приподнимая мобильник.

— Обращайся, детектив, — он подмигнул мне, пока я продолжал топтаться у его стола, разглядывая его фигуру и размышляя, стоит ли задать вопрос, который мучил меня все это время.

— Откуда ты вообще все это умеешь? Ты за кем-то… — слово «шпионишь» я так и не произнес.

Его улыбка стала еще шире. Он глубже откинулся на сиденье, ни капли не смутившись из-за моего любопытства.

— Ты действительно хочешь это знать?

Я призадумался, и пускай детективу внутри меня следовало бы докопаться до истины, мне на самом деле было плевать. У меня и без того хватало дерьма, о котором нужно было беспокоиться.

Я глухо ухнул и кивнул, отступая назад и бросая ему напоследок слова благодарности, после чего покинул кабинет и отправился вниз на встречу с Алексом.

Капитан Барретт четко дал понять, что я отстранен от данного расследования, но он не запрещал мне прямым текстом составить компанию Алексу во время допроса жены Грейсона. И мое чутье подсказывало, что знание о ее местонахождении в момент убийства мужа приблизит меня еще на один шаг к подтверждению связи Хлои со всей этой чертовщиной, и я намерен выяснить правду любым путем.

Хлоя

— Ты серьезно отсосала ему? — Стелла уставилась на меня со своего места на диване рядом со Стоуном, из последних сил, но безуспешно пытаясь скрыть осуждение в голосе.

Я отвела взгляд и принялась тыкать в экран телефона, пока не заиграла музыка, и знакомые мотивы любимого классического рока моей матери не полились из динамиков. Раз уж мы заговорили о Колине, мне необходим какой-то фоновый шум, чтобы заглушить причитания Стеллы, пускай даже продиктованные благими намерениями.

— Я планирую зайти гораздо дальше этого, детка.

Она закатила глаза, скрестила руки на груди и с тяжелым вздохом откинулась на спинку дивана.

— Ты же понимаешь, что на данном этапе буквально напрашиваешься на то, чтобы тебя поймали?

На сей раз я промолчала. Не потому, что упреки задели меня, а потому, что быть пойманной всегда входило в мои планы. По крайней мере, пойманной именно Колином. Просто мои ожидания в финале этой истории простираются гораздо дальше тюремной камеры.

Возможно, я тешу себя иллюзиями, будто Колин примет меня со всем моим багажом, как только осознает мои истинные мотивы. Но посмотрите на него. Он строит из себя праведника, а сам забирается в мой дом, выслеживает меня и сыплет угрозами. На мне тоже есть грех, но и его собственная честь изрядно запятнана сомнительными поступками.

— Он не станет любить тебя, Хлоя, когда узнает всю правду. Он упечет тебя за решетку, как и обещал с самого начала. Я без понятия, какой еще финал ты сочинила в своей голове, но этому не бывать, — Стоун мягко сжал бедро Стеллы, призывая ее остыть, а я адресовала ему благодарную, но говорящую о ненужности этого жеста улыбку.

Стелла имела полное право злиться. Своим стремлением завоевать Колина я подставляла под удар не только себя. В конечном счете мы все можем пойти на дно, и с моей стороны было бы глупо считать свои мотивы эгоистичными.

Я прикусила изнутри нижнюю губу и затихла, в надежде, что негромкие звуки музыки успокоят меня, но эффект оказался прямо противоположным. В конечностях заструилось покалывание неопределенности. Как бы мне хотелось, чтобы Мейв сейчас была здесь и ринулась на мою защиту.

Когда Стелла говорит подобные вещи, они звучат чертовски логично, и я мысленно соглашаюсь с ней по всем пунктам. Как я могу ожидать, что человек его полета полюбит такую, как я? Коп и убийца? Худшего союза и представить нельзя.

Но когда он оказывается рядом, когда раз за разом заявляется ко мне со всей своей суровостью, когда не может удержать руки и тянется своими губами к моим, в его глазах отражается вовсе не ненависть. Он просто боится признаться, что его влечет ко мне нечто большее, нежели простое желание упечь меня за решетку, и наверняка презирает себя за эту слабость.

Он не раскопал ни единой улики против меня, но интуиция твердит ему, что я замешана в грязных делах. И его чутье не ошибается. Оно вступает в яростный конфликт с вожделением к моему телу. Я отчетливо ощутила это, когда его пальцы впились в мои волосы, пока я стояла перед ним на коленях, а он хрипло требовал продолжать.

Он жаждет не просто арестовать меня, он хочет обладать мной. И я вижу, как его стремление упрятать меня за решетку борется с первобытным инстинктом уложить меня в постель.

И мы могли бы стать чем-то гораздо большим.

Ведь мы оба одержимы одной целью — справедливостью. Просто мой путь к справедливому возмездию выглядит совершенно иначе. Но внутри мы одинаковы, и ему необходимо это понять. Он просто обязан это увидеть.

Входная дверь отворилась и захлопнулась. В комнату вихрем влетела Мейв, с разбегу опускаясь на диван рядом со мной.

— Со свидетелями покончено, — щебечущим тоном произнесла она, подмигнув. Я приподняла брови, безмолвно выпрашивая подробности этого дела.

Мы со Стеллой готовы зайти на сколько угодно далеко ради прекращения кругов пыток и насилия, но Мейв всегда идеальнее всего справлялась со своей многолетней ролью, обеспечивая административную поддержку. Да и Стоун, хоть и берет на себя львиную долю подготовки и последующей уборки дерьма после наших со Стеллой выходок, обычно старается не пачкать руки слишком сильно. По крайней мере, насколько мне известно.

Мейв небрежно повела плечом, а на ее губах заиграла лукавая усмешка.

— Ни один из них теперь не уверен, кого именно видел за рулем. Особенно после того, как я заявила, что тоже находилась там в тот день и готова поклясться, что это была какая-то байкерша с бритой головой и жутковатым парнем на пассажирском сиденье.

Я коротко прыснула, ведь это описание ни капли не походило ни на одну из нас. Даже если свидетели изначально разглядели кого-то, похожего на меня, теперь они, весьма вероятно, изменят свои первоначальные показания, что в глазах судебной системы выставит их абсолютно ненадежными.

— Ты тащилась в такую даль только ради того, чтобы запудрить мозги свидетелям?

Она прижала ладонь к груди, притворно оскорбившись.

— Ты говоришь так, будто я не способна на подобное, — она выдала мне наглую улыбку. — Но вообще-то не только ради этого. Там неподалеку был один мост, который мне давно хотелось посетить. Поговаривали, туда недавно забрела одна художница, так что мне захотелось оценить ее мазню и оставить там скромное напоминание о себе.

— Убила двух зайцев одним выстрелом, — безучастно подал голос Стоун.

— Именно.

Настроение Мейв мгновенно переменилось, стоило ей уловить витающее в комнате напряжение. Ее обеспокоенный взгляд заметался между нами троими.

— Что стряслось?

— Хлоя пристегнула Колина наручниками в своем гараже, — просветил ее Стоун. Мейв резко крутанула головой в направлении двери гаража, округлив глаза.

— Я его отпустила, — поспешила заверить ее я.

— После того, как отсосала ему, — вставила Стелла, отчего Мейв запрокинула голову и залилась звонким хохотом.

— Вообще-то, это случилось прямо в процессе, — попыталась возразить я.

— Ты просто сошла с ума, — беззлобно поддразнила меня Мейв.

— Это не смешно, Мейв, — строго осадила ее Стелла. — Он буквально собирается упрятать нас всех за решетку. А нам со Стоуном предстоит еще уйма работы, — она покосилась на Стоуна, и тот подбадривающе сжал ее плечо.

Я видела, что Мейв не терпится выудить из меня пикантные подробности моей интрижки с Колином, но она послушно сползла с дивана, обогнула журнальный столик и опустилась на колени перед Стеллой.

— Детка, — произнесла она, бережно перехватывая ладони Стеллы в свои. — Никто не сядет в тюрьму. Хлоя никогда в жизни не сделает ничего, что могло бы подвергнуть нас опасности. Верно, Хло? — она повернула шею в мою сторону, глядя на меня мягким взглядом. Я встретилась с затуманенным слезами взглядом Стеллы, пересела поближе, устраиваясь между ней и Стоуном, и крепко обняла ее за плечи, притягивая к себе.

— Ну конечно. Никогда в жизни. Я скорее прикончу любого, кто посмеет хотя бы задуматься о том, чтобы причинить вред кому-то из нас.

Стелла тихонько рассмеялась, что было добрым знаком, свидетельствующим о том, что подступающие слезы отступили.

— Технически, это нарушает наши правила.

— К черту правила, — отшутилась я.

Колин может пытаться упрятать меня в тюрьму сколько его душе угодно. Если дело дойдет до крайностей, я самолично преподнесу себя ему на серебряном блюдечке. Я уже вовсю обдумывала план, как гарантировать Мейв, Стелле и Стоуну полную неприкосновенность, если мне все же придется пойти на дно. Мы ввязались в это вместе, каждый следовал своим зацепкам, но большая часть нашей недавней активности крутилась именно вокруг меня и моих дел. Я просто не позволю им расплачиваться за это.

И само собой, я никогда не смогу поднять руку на того, кто этого не заслужил. В моих венах не течет настолько дурная кровь.

Громкий грохот со стороны гаража заставил нас одновременно вздрогнуть. Я поднялась с дивана, сверля глазами дверь на кухне.

— Ты уверена, что его там след простыл? — шепотом спросила Мейв у Стоуна.

— Может, зверушки решили ожить, — шепнул он в ответ, принимаясь щекотать ее колено, пока та не начала извиваться и хихикать.

— Сидите здесь, — велела я им, направляясь к двери гаража и скрываясь за ней.

Улыбка сама собой поползла по моему лицу, когда я застала Колина, копающегося внутри маминого Субурбана. Я бесшумно подобралась к нему со спины и резко ущипнула за бока, пугая до чертиков.

— Вернулся за добавкой? — поддразнила я его.

Его глаза мгновенно заволокло опасной тьмой. Он мертвой хваткой вцепился пальцами в мое горло, толкая меня назад, пока затылок не встретился со стеной.

Я дерзко ухмыльнулась, невзирая на его железную хватку. Тот минет определенно сделал его чертовски вспыльчивым.

— Есть свидетели, — прорычал он.

— Свидетели чего? — пискнула я.

— Того, что ты была там. На местах преступлений. На этой самой машине, — он мотнул головой в сторону маминой машины.

Неужели он надеялся отыскать там хоть какие-то зацепки? Зная, насколько скрупулезно трудится Стоун и как серьезно он относится к своим обязанностям в нашей компании, я сильно сомневалась, что детективу улыбнется удача.

— Исключено, — прошептала я, не разрывая зрительного контакта. — Почему бы тебе не признаться, зачем ты пришел на самом деле?

Я с трудом сглотнула, когда его ладонь сместилась к основанию челюсти, а большой палец поддел подбородок, заставляя меня задрать голову еще выше.

— Ты просто не в силах держаться от меня подальше, детектив, — продолжала подначивать я. — Расскажи, почему?

Он надавил пальцем сильнее, выгибая мою шею и приближая мои губы вплотную к своим, пока в его светлых глазах бушевала буря внутренних противоречий.

— Ну же. Сделай это.

Слова сорвались с моих губ тихим, отчаянным требованием. Он едва заметно дрогнул, и эта мимолетная ненависть мгновенно растворилась на заднем плане, уступая место кристально чистому взгляду, в котором читалось все то, что он так упорно пытался скрыть. Просто сделай это наконец, черт тебя дери.

Стоун нарочито громко и неловко покашлял со стороны дверного проема, заставив Колина выпустить меня и резко отступить на приличное расстояние. Проклятье.

— Мои друзья здесь, — процедила я сквозь зубы.

Он одарил свирепым взглядом троих моих приятелей, застывших в дверях.

— Я уже заметил.

— Не стесняйся нас, — съязвила Мейв. — Все только начало становиться по-настоящему интригующим.

Он перевел свой яростный взгляд на меня, угрожающе ткнув пальцем в мою сторону.

— Из города ни ногой, — потребовал он перед тем, как вылететь вон тем же путем, каким и пришел.

— Ну вот видите, — повернулась я к Стелле, возвращаясь в дом и падая на диван. — Он любит меня.

— Ты абсолютно ненормальная, — отозвалась она. — Но… я отчасти понимаю, о чем ты. Со стороны действительно казалось, будто он собирается тебя поцеловать.

— Знаю. Безумие какое-то.

Мейв опустилась рядом со мной, принимаясь перебирать пальцами мои волосы.

— Что ж, этой ночью ему точно не придется переживать о твоем побеге, потому что мы отправляемся на вечеринку.

Стоун потянул Стеллу к выходу, объясняя, что им нужно закончить кое-какие дела, после чего они вернутся и заберут меня.

— Хочешь заняться покраской опоссума? — спросила Мейв, направляясь к шкафчику у входа за художественными принадлежностями.

Я продолжала лежать на диване с закрытыми глазами, со всеми красками представляя, каковы были бы на вкус губы Колина.

Они находились так близко. Мы были на волосок от этого. Что произошло бы, окажись мы наедине? Если бы эта натянутая до предела струна между нами наконец лопнула, заставляя нас раствориться друг в друге. Я погрузилась в эти грезы так глубоко и надолго, что совершенно позабыла о присутствии Мейв. Музыка в динамиках затихла, сменяясь первыми тяжелыми гитарными аккордами следующего трека, от которых внутри разлилось тревожное предвкушение.

— Хло?

Она уже устроилась в прихожей, водрузив крошечный холст на массивный мольберт и взобравшись на высокий табурет. Помимо сближения на почве общих психологических травм и последующей за ними общей тьмы, нас с Мейв всегда связывала страсть к искусству.

Если мой стиль тяготел к классической живописи, то работы Мейв отличались совершенно уникальной динамикой. Ее излюбленным инструментом оставались баллончики со спреем. Яркие, дерзкие цвета. Сумасшедшие линии. С этого все обычно начиналось, пока она не завершала картину и не отступала на шаг назад. В этот миг перед глазами вырастал гигантский мурал от пола до самого потолка. Не раз я ловила себя на мысли, что сквозь него можно пройти прямиком в иной мир, где трава окрашена в розовый цвет, а облака сияют синевой.

— Не опоссума, — выдохнула я. — Того оленя из Хребта Хасси.

Мне порой казалось, будто она губит свой талант, выписывая для меня эти крошечные реалистичные пейзажи. Но сама она упрямо твердила, что подобное творчество помогает ей заземлиться, и всегда настаивала на своем участии в процессе. Под моей кистью эти звери никогда не оживали так, как под ее руками.

— Какое это было время суток?

— Закат, — отозвалась я, после чего уточнила. — Самое его начало.

С противоположного конца дивана донеслось тихое постукивание соприкасающихся кистей, пока она раскладывала свои инструменты, а затем в комнате воцарилось молчание. На протяжении следующих десяти минут тишину нарушали лишь звуки музыки, шуршание влажной кисти Мейв по полотну и мое задумчивое дыхание, уносившее меня обратно в наше с Колином приключение.

— Что ты планируешь делать с ним дальше? — поинтересовалась она спустя время, словно все это время находилась в моих мыслях — там, посреди высокой травы, наедине с дикой природой и прохладным воздухом, ласкающим кожу.

Я заставила себя оторвать голову от подушки и перегнулась через спинку дивана, наблюдая за ее работой. Она подалась вперед, сосредоточенно прорисовывая тонкими пальцами соломенные стебли травы. Небо на маленьком холсте рождалось точной копией того, каким оно запомнилось мне вчерашним вечером. Золотистые оттенки и оранжевые росчерки облаков плавно перетекали в синеву. Меня поражало, как ей удается уместить столько деталей на таком крошечном клочке ткани.

— Буду умолять. Ну или отсосу еще раз.

Мейв коротко прыснула, покосившись в мою сторону, а затем выпрямилась, чтобы размять затекшую спину.

— Я имею в виду расследование. Мы не рассчитывали, что этого учителя обнаружат, да еще так быстро.

— Да уж, — уныло протянула я, принявшись ковырять нитку на обивке дивана. — Не рассчитывали.

— Как думаешь, сколько времени ему понадобится, чтобы связать все ниточки воедино? — она переключила внимание на картину, избавляя меня от необходимости смотреть ей в глаза.

— Без понятия, — честно призналась я. — Надеюсь, к тому моменту он уже будет по уши влюблен в меня.

Она ласково улыбнулась холсту, одновременно доводя работу до идеала и пытаясь утешить свою лучшую подругу.

— В этом мире просто нет других вариантов, детка.

Вечеринка. Прелестно.

Последний раз я находилась в окружении такого количества людей одновременно в зале суда, где проходил процесс по делу об убийстве, совершенном моей матерью. Да и туда я явилась полудобровольно.

От пребывания в толпе мое сердце начинает бешено колотиться. Особенно если вокруг полно незнакомцев, ведь кто-нибудь обязательно меня узнает, а это дерьмо просто выводит меня из себя. Все, что их в итоге интересует, сводится к одному: кто из нас на самом деле совершил убийство — я или моя мать — и способна ли я расписать им во всех леденящих душу подробностях, как выглядели трупы. Ни одну из этих тем я, само собой, обсуждать не желаю.

Стелла заметно повзрослела со времен той яростной шумихи в прессе, которая вытолкнула ее под прицел всеобщего внимания. Прохожие теперь узнают ее гораздо реже, и она частенько пользуется этим преимуществом. И хотя шумиха вокруг Мейв еле-еле утихла, ее волосы теперь стали гораздо темнее, отчего люди никак не могут сопоставить ее лицо смутно знакомого человека со старыми заголовками.

Моя же драма еще слишком свежа в памяти каждого. В особенности после того, как успешная апелляция моей матери снова заполонила первые полосы газет.

Пока что меня никто не узнал. Ну или, по крайней мере, не подал виду.

Я удивилась, узнав, что Мейв продолжила общаться с одним из тех парней, чьи задницы мы надрали в боулинге на днях. Мейв не из тех, кто легко открывается людям, но она чуть более склонна к доверию, чем мы со Стеллой, и это вызывало определенные опасения.

Высокий блондин, к которому она, судя по всему, проявила особый интерес, по-хозяйски закинул руку ей на плечо, и теперь они вдвоем топтались у камина с красными пластиковыми стаканчиками в руках. Я окинула взглядом комнату со своего места возле кухни, задаваясь вопросом, неужели все вечеринки в наши дни выглядят именно так.

Неподалеку от дивана, где устроилась Стелла, вовсю шла игра в пив-понг, а рядом с ней застыл Стоун, увлеченно болтая с компанией каких-то парней, с которыми он явно был знаком. Активная жестикуляция его рук недвусмысленно намекала на очередную байку о рыбалке. Из колонки в углу гремели оглушительные басы. Какая-то парочка как раз уединилась наверху, что заставило меня искренне усмехнуться. Все это выглядело донельзя стереотипно для старшей школы, вот только каждому присутствующему здесь уже перевалило за тридцать, прямо как и мне. Мы уже слишком стары для подобного дерьма.

Разве мы не должны собираться на званые ужины с изысканным вином, сидеть вокруг стеклянного уличного очага и предаваться воспоминаниям о былых деньках?

К тому же на дворе середина недели. Какой идиот устраивает тусовки в чертов вторник?

В школьные годы я переходила на бесчисленное множество вечеринок. Я пользовалась популярностью, потому что была милой, хорошенькой и возглавляла команду черлидерш. Ну и еще потому, что моя мамочка являлась миллионершей. На парочке тех тусовок я видела Колина. В те времена, когда служба в полиции оставалась его заветной мечтой. Об этом я знала благодаря его докладу, который он с гордостью зачитал перед всем классом на выпускном курсе.

— Привет, — один из тех парней из боулинга внезапно появился рядом со мной, протягивая в мою сторону наполненный стакан.

Я подозрительно покосилась на напиток в его руке. Его привлекательная внешность не способна была усыпить мою бдительность. Я не доверяла абсолютно никому.

Янтарная жидкость в стакане слабо пенилась, пузырьки медленно таяли на поверхности. Я действительно планировала выпить в какой-то момент, учитывая, что Стоун обещал подбросить меня домой, ведь мой Жук все еще сиротливо торчал возле полицейского участка по причине моей безответственности. Но у меня хватало сообразительности не принимать угощения от незнакомца, когда я не видела сам процесс разлива.

— Привет, — отозвалась я, переводя взгляд на переполненную комнату.

— Макс, — представился он, напоминая о себе.

— Я помню.

Он рассмеялся, продолжая стоять рядом с занятыми руками и упорно игнорируя намек, что сейчас я увлечена им куда меньше, чем тогда в боулинге.

— Твое лицо кажется мне знакомым, — протянул он, принимаясь пристально разглядывать меня.

Чертовски здорово. Эта вечеринка только что превратилась из паршивой в невыносимую.

— Мы случайно не учились в одной школе? — продолжил он свои расспросы.

Я повернулась к нему, изрядно удивленная тем, с каким местом он пытается меня связать. Я принялась изучать его черты, судорожно копаясь в закоулках памяти в попытках отыскать хоть какое-то воспоминание о нем.

— Я ходил на физику к мистеру Глейду, — попытался помочь он мне с подсказкой.

— Я тоже, — ответила я, хотя совершенно не помнила его среди одноклассников.

Он пододвинул стакан ближе ко мне, и когда я опять не сделала ни единого движения, чтобы принять его, он усмехнулся, припал губами сначала к одному стакану, делая глоток, а затем проделал то же самое со вторым.

— Можешь брать любой, — резюмировал он. — Я только что налил их вон из того бочонка.

Я проследила за направлением его кивка, указывающего на кухню у меня за спиной, где на столешнице высился блестящий серебристый кег с пивом.

Я перехватила у него стакан, поднося его к носу, словно надеялась по запаху определить наличие посторонних примесей. Я отыскала глазами Мейв и Стеллу на другом конце комнаты. Обе преспокойно потягивали свое пиво и выглядели вполне нормально. Прижав пластиковый край к губам, я осторожно пригубила напиток.

— Ты всегда такая… — Макс осекся на полуслове, внимательно наблюдая за стаканом в моей руке.

— Осторожная?

— Я собирался сказать параноидальная, но да, пускай будет так.

Мой взгляд медленно скользнул по его фигуре снизу вверх.

— Всегда. Особенно когда дело касается незнакомых мужчин, предлагающих выпивку одиноким женщинам.

Его губы расплылись в непринужденной улыбке, и он сделал еще один глоток из своего стакана.

— Справедливо. В других ситуациях это действительно могло стать плохой идеей, но мы ведь с тобой не совсем чужие люди. Вы умудрились знатно навалять нам в боулинге на днях.

Все трое наших соперников по игре в тот вечер отличались примечательной привлекательностью. Высокие, статные, с ямочками на щеках, волевыми подбородками и открытыми улыбками. Вот только мое сердце и глаза принадлежали Колину Миллсу.

— Твои подруги, похоже, отлично проводят время, — Макс приложил заметные усилия, чтобы продлить наш диалог. Он качнул стаканом в сторону гостиной.

Мейв уж точно веселилась на полную катушку. Парень, чья рука еще минуту назад покоилась на ее плече, теперь стоял возле нее, пока они готовились вступить в игру в пив-понг в качестве напарников, а с ее лица не сходила широкая улыбка. Стелла со своего места на диване слегка подалась лицом к компании, с которой беседовал Стоун, улыбаясь и кивая в знак активного участия в разговоре, хотя я отчетливо видела сквозящую в ее глазах отстраненность.

И только я замерла здесь, мрачно размышляя в одиночестве, подобно сторожевому псу, оберегающему свою кость.

— А я, по-твоему, нет? — поинтересовалась я у Макса, поскольку именно на это намекала его реплика.

Он пожал плечами.

— Если шумные сборища тебе не по душе, мы могли бы выйти на задний двор и посидеть у бассейна. Там гораздо спокойнее.

Я перевела взгляд на своих друзей, не решаясь оставить их без присмотра. С другой стороны, глоток свежего воздуха сейчас пришелся бы как нельзя кстати. Ровно как и тишина. Поймав на себе взгляд Стеллы, я коротким жестом дала ей понять, что ненадолго отлучусь на улицу. Она понимающе кивнула, после чего я последовала за Максом в направлении бассейна.

Колин

— Мы очень соболезнуем вашей утрате, миссис Тайлер, — уже второй раз произносит Алекс, обращаясь к Лили. Та шмыгает носом, опустив взгляд на руки, лежащие на коленях. Она попросила нас прийти после восьми, чтобы успеть уложить детей, и хотя это время суток урезает мой час слежки за Хлоей, мы здесь — сообщаем о смерти.

Мы сказали ей, что ее муж, судя по всему, погиб в результате нападения пумы. В нашем округе подобного не случалось уже несколько десятилетий. Такое случалось, так что это не совсем исключено, просто от подобного у меня пробуждается профессиональное чутьё.

— Ваш муж часто бывал в тех местах?

Лили пожимает плечами. С тех пор как мы сели на диван, она почти не смотрела нам в глаза, но я не упустил из виду бледнеющий синяк на ее скуле. Как и многочисленные небрежные латки на гипсокартоне по всему дому.

— Он бегун. Бегает в основном по тропам, — объясняет она. — Я не очень хорошо знаю его маршруты.

Мы с Алексом переглядываемся, потому что это как минимум немного странно. Какая супруга не знает, где обычно бегает ее партнер?

— Начальник вашего мужа заявил о его пропаже, — мягко говорю я. — Когда мы начали проверку по этому заявлению, нам было трудно вас найти.

Я вспоминаю видеозапись, на которой Лили с детьми садится в автобус, курсирующий по разным районам города.

Лили кивает, по-прежнему глядя на свои колени.

— Мы с детьми были в «Доме Надежды», — произносит она так тихо, что я едва разбираю слова.

Я снова переглядываюсь с Алексом. «Дом Надежды» — это местный приют для жертв домашнего насилия.

На фотографии с места работы, которую предоставил начальник Грейсона, тот выглядел как типичный примерный семьянин. Под сорок, красавец, профессионал. Снимок может рассказать о многом, и мне он ни слова не говорил о том, что этот человек был тираном. Но за время моей службы сначала в полиции, а затем в детективах я понял, что, глядя со стороны, не всегда видишь полную картину. Иногда замечаешь лишь то, что люди хотят тебе показать.

То, как Лили избегает визуального контакта, ковыряя ногтевое ложе, ее поза, ее поведение — все это кричит о нерешительности. Но есть и кое-что еще, что я улавливаю в том, как ее плечи расслабляются с каждым выдохом. Что-то похожее на предвкушение безопасности, которая наконец-то оказалась близко.

Я подталкиваю картонную папку по журнальному столику в ее сторону, открывая фотографии ее мужа в строительном магазине. Когда они оказываются перед ней, из ее груди вырывается тихий стон, и я полагаю, это из-за того, что до нее дошло кое-что другое: тот факт, что он, возможно, планировал убить ее и детей.

— Вы знаете, зачем вашему мужу понадобилось собирать такие вещи? — спрашивает Алекс, хотя на данном этапе все довольно очевидно. Лили тяжело сглатывает, протягивает руку и осторожно перебирает фотографии, рассматривая их со всех ракурсов. Каждая из них — очередное подтверждение участи, которой ей удалось избежать, потому что ее муж теперь мертв.

Она качает головой, но мы все всё понимаем.

— Вы сказали, что вы детективы из отдела убийств?

Мы оба киваем, позволяя ей молча переварить то, что мы перед ней разложили.

— Тогда почему вы расследуете нападение животного? — Она поднимает на нас глаза, пытаясь понять то, чего мы ей еще не открыли.

— У нас есть основания полагать, что нападение не было... случайным.

Она недоуменно хмурит брови.

— Вы думаете, на него напали... намеренно?

— Мы думаем, что кто-то мог подстроить это нападение.

Лили резко втягивает воздух, и в этот же момент мой телефон издает сигнал неопознанного уведомления. Я достаю трубку и наблюдаю за маленькой точкой, обозначающей телефон Хлои, которая перемещается в неизвестном месте. Похоже, у меня есть еще несколько пропущенных уведомлений. «Жук» Хлои по-прежнему припаркован у полицейского участка, но ее телефон покинул дом тридцать минут назад, и уже пятнадцать минут она неподвижно находится в каком-то доме примерно в двадцати минутах езды от дома Лили Тайлер.

— Это звучит... сложно для организации, — говорит Лили, возвращая мое внимание к себе. Она права, и я признаю, что наша теория кажется притянутой за уши. Но, имея улики того, что Грейсон мог быть связан в часы и минуты, предшествовавшие его смерти, мы держимся за эту версию, особенно учитывая, что за последний месяц произошла еще одна якобы случайная смерть.

Экспертам удалось обнаружить край обрыва, откуда учитель истории мог упасть в воду. На такой высоте в горах места не самые проходимые, и там нашли частичный отпечаток подошвы, совпавший с обувью, которая была на нем, когда тело прибило к берегу. По словам экспертов, характер отпечатка указывал на то, что он, возможно, полетел с обрыва так, словно его толкнули, а не просто оступился.

Как только мы подтвердим, что Лили находилась в «Доме Надежды» во время исчезновения мужа, мы сможем официально вычеркнуть ее имя из списка подозреваемых, хотя я и так ее таковой не считаю. Она определенно не выглядит достаточно сильной, чтобы одолеть и учителя истории. Тот хоть и был старше, но оставался крупным мужчиной. И мы до сих пор не выяснили, какая связь может быть между ним и Грейсоном.

— Мы понимаем, что все это слишком внезапно, — произносит Алекс. — И понимаем, что вам с детьми сейчас приходится нелегко. — Его взгляд перемещается на лестницу за спиной Лили, и его мысли, вероятно, идут в том же направлении, что и мои. Была ли Лили единственной, кого Грейсон истязал под этой крышей?

— Если вы вспомните что-нибудь о днях или неделях, предшествовавших его исчезновению, что угодно, что показалось странным или о чем, по-вашему мнению, нам нужно знать... — он пододвигает карточку по журнальному столику в ее сторону, закрывая папку с фотографиями и притягивая ее обратно к себе, —...без колебаний звоните нам.

Она кивает, зажимая карточку Алекса между пальцев. Когда мы поднимаемся с дивана, у нее вырывается рыдание, и я замечаю, что оно гораздо больше похоже на всхлип облегчения, чем на плач от горя. Я выхожу из дома Лили со смутным чувством, которое не могу объяснить.

— Это какая-то чертовщина, — бормочет Алекс рядом со мной, когда мы подходим к машинам, припаркованным у обочины. — Напомни еще раз, почему капитан считает это убийством?

— Это комиссар Лейн так считает.

— Точно. — Он тяжело вздыхает и хлопает меня по спине. — Как думаешь, он это заслужил? — спрашивает он, заставая меня врасплох.

— Что за вопрос?

Он пожимает плечами, пятясь к своему автомобилю.

— Я просто подумал, знаешь, может, эта пума спасла ей жизнь.

Он разворачивается и идет к машине, не давая мне возможности ответить, садится внутрь и уезжает, оставляя меня размышлять над его словами.

Я бросаю взгляд на ночное небо, на яркие звезды, мерцающие так, словно все они причастны к какому-то секрету, в который меня не посвятили.

Грейсон издевался над женой. Возможно, над детьми. Судя по всему, он готовил план по убийству всех троих. Заслуживал ли он смерти?

Профессиональный долг перед работой не позволяет мне копаться в своих чувствах, чтобы ответить на этот вопрос.

Но рад ли я, что пума добралась до него раньше, чем он до своей семьи? Да, пожалуй, рад.

Когда я смотрю вверх на черное небо, во мне просыпается еще кое-что. Кое-что из слов Хлои о том, что она задается вопросом «почему», когда люди умирают. Была ли смерть Грейсона от лап пумы случайностью, или кто-то защищал его семью — и кто? Почему?

Я сажусь в свой пикап, проверяю местоположение Хлои в последний раз и направляюсь в ее сторону.

Хлоя не кажется мне любительницей вечеринок, поэтому, когда я подъезжаю к дому, где вся подъездная дорожка забита машинами, я удивляюсь.

Возможно, она вышла на охоту за следующей жертвой.

Я знаю, что ее «Жук» все еще стоит у участка, так что даже не утруждаю себя его поисками. Если она оставила его там с целью сделать так, чтобы я думал о ней каждый раз, когда вижу эту машину, то зря старалась. Я и так ни на секунду не перестаю думать о ней.

Я паркую свой пикап параллельно между двумя другими машинами у обочины прямо перед домом и разглядываю людей, которых видно через передние окна. Ее среди них нет.

Я осматриваю каждую машину, заполонившую округу, в поисках одной из тех, что видел у нее на подъездной дорожке, когда уезжал из ее дома сегодня днем. Я был настолько ослеплен туннельным зрением — зная, что свидетели зафиксировали автомобиль, предположительно принадлежащий ее матери, на обоих местах преступлений, а также понимая, что мне нужно приблизиться к ней вплотную для активации Bluetooth-соединения, — что не придал значения машинам на ее подъездной дорожке, которые указывали на то, что в доме с ней могли быть другие люди.

Эту ошибку я больше не повторю.

Ее друзья — если не считать того, что я и к ним отношусь с легким подозрением, — кажутся довольно безобидными. Но то, как я коснулся Хлои, обхватив рукой ее горло и удерживая ее заложницей у стены на ее собственной территории, настолько выходит за рамки профессионального поведения, что это даже смешно. Меньше всего мне нужно, чтобы кто-то еще из ближнего круга Хлои пригрозил подать на меня в суд. Или довел до сведения моего капитана, что я вовсе не оставляю Хлою в покое, как слабо пообещал.

Пикап передо мной выглядит точь-в-точь как тот, что стоял у дома Хлои сегодня днем, поэтому я возвращаюсь к осмотру окон, высматривая кого-то, кто подходил бы под описание Мейв или Стеллы, или того парня Стоуна, который, похоже, пробил барьер Трио Террора и внедрился в их мужененавистническую группу. Их я тоже не вижу.

Я открываю приложение, которое Мика установил на мой телефон сегодня днем, и нажимаю кнопку, которая, как я предполагаю, должна включить камеру Хлои. Почти сразу из динамика раздается незнакомый мужской голос.

— Ты помнишь меня по школе? — спрашивает он приглушенно. Экран черный, так что, скорее всего, ее телефон спрятан в сумочке или кармане. — Я сидел прямо за тобой на физике, — настаивает он.

Учитывая, что мы с Хлоей учились в одной школе, вполне возможно, что я тоже знаю этого человека.

— Не особо, — наконец отвечает Хлоя, растягивая слова.

Она что-то мычит, пока я уставлюсь в черный экран, который вдруг загорается, и я вижу ее лицо: она жмурится от яркого дисплея. На заднем плане виден фасад дома, и я поднимаю голову, глядя на здание перед собой и сравнивая цвета и детали. Когда я снова перевожу взгляд на телефон, Хлоя выглядит заторможенной, ее глаза словно не могут сфокусироваться на экране.

Что-то злое начинает грызть меня под ложечкой.

Мне приходит в голову, что я никогда прежде не видел Хлою пьяной. Даже тогда в боулинге, когда я точно знал, что она выпила, она не казалась хмельной — если не считать той обычной кипучей энергии, которая всегда от нее исходит.

Я оставляю звук работать в фоновом режиме и перехожу к записям с камер в ее доме, отматывая ползунок к моменту своего ухода. Мейв говорит, что они собираются на вечеринку, а затем Стоун и Стелла уходят, обещая вернуться и забрать ее. Мейв рисует картину, где мы с Хлоей нашли оленя, но на протяжении всей записи их голоса заглушаются шипящей музыкой, играющей в комнате. Так что подслушать ее разговоры не удалось.

В последующие часы Хлоя порхает по дому: принимает душ, одевается, укладывает волосы. Ни в один из моментов она не выглядит так, будто выпивает перед выходом, а согласно GPS-трекеру на ее телефоне, на этой вечеринке она находится всего час.

Так как же она успела так сильно опьянеть?

Я переключаюсь обратно на камеру Хлои.

— Который час? — бормочет она.

— Не думай об этом, — произносит безликий мужчина, и в кадре появляется его рука, убирающая прядь волос ей за плечо.

Я шагаю по лужайке прежде, чем успеваю это осознать, мои ноги вытаптывают тропинку в траве, пока я прохожу мимо фасада дома к боковой калитке. Детали передней и задней части дома выглядят одинаково, и поскольку я не вижу Хлою и этого загадочного мужчину нигде впереди, я предполагаю, что они на заднем дворе.

Я выхожу из-за угла так быстро, что мужчина вздрагивает при виде меня. Его глаза округляются от испуга, словно он рассчитывал, что Хлоя в обозримом будущем будет принадлежать только ему.

Голова Хлои покачивается, когда она медленно поворачивается в мою сторону. Ей требуется пара секунд, чтобы узнать меня, но когда это происходит, ее лицо озаряется, а губы расплываются в улыбке.

— Колин, — шепчет она.

— Ты еще кто такой, блять? — рычит мужчина, когда я пересекаю двор и поднимаю Хлою с места, где они сидели у края бассейна.

— Это мой друг, — напевает Хлоя, отчего мне почти хочется рассмеяться, потому что никакие мы не друзья. — Он д...

— Трезвый водитель, — перебиваю я.

— Мы вообще-то разговаривали, — возражает мужчина, пока я тащу Хлою за запястье к двери в задней части дома.

— Разговор окончен.

Наши руки вытянуты до предела, так как Хлоя с трудом поспевает за моим шагом. Я даже толком не знаю, что планировал делать, когда дойду до этой точки, но не мог проигнорировать тихий голос в голове, который твердил мне, что что-то не так и Хлоя в беде. Независимо от того, как я к ней отношусь, ни одна женщина не заслуживает того, чтобы ее беспомощностью воспользовались. Я не мог просто сидеть сложа руки и позволить чему-то случиться.

Если только... Я останавливаюсь и поворачиваюсь к ней. Она притворяется?

Я кладу руки ей на плечи, немного наклоняя голову, чтобы поймать ее взгляд.

— Сколько ты выпила, Хлоя?

Она ахает, ее глаза расширяются.

— Я не слышала, чтобы ты называл меня по имени со времен старшей школы.

Удивленный ее ответом, я ослабляю хватку на ее плечах и снова выпрямляюсь.

— Отвечай на вопрос.

Она вяло пожимает плечами, ее веки снова опускаются.

— Что здесь происходит? — Я перевожу взгляд с Хлои на Стеллу, которая смотрит на меня так, словно желает мне сгореть на месте за то, что я прикоснулся к ее лучшей подруге.

— Я забираю ее домой.

— Черта с два, — цедит Стелла. За ее спиной в мгновение ока вырастает Стоун, демонстрируя всю свою готовность защищать: он выпрямляется во весь рост и свирепо смотрит на меня.

— Миллс? — к группе с непринужденной улыбкой подходит Мика, его глаза скрыты за солнцезащитными очками, несмотря на то что сейчас ночь и мы все находимся в помещении.

— Что ты здесь делаешь? — грубо спрашиваю я.

— Да так, тусуюсь, — отвечает он, поднимая стакан в воздух, и его расслабленная улыбка становится глуповатой.

— Да, детектив, мы тусуемся! — пьяно тянет Хлоя у меня за спиной, но в ее голосе нет той энергии, которую она, уверен, пыталась показать.

Градус напряжения в воздухе немного спадает, когда рядом со Стеллой появляется Мейв, хотя Стелла тут же наклоняется к ней и что-то шепчет на ухо. Что бы ни ответила Мейв, это, похоже, успокаивает ее подругу, и Мейв поворачивается ко мне: в ее зеленых глазах читаются одновременно и доверие, и нерешительность.

— Доставь ее домой в безопасности, — требует Мейв. Я киваю, между нами устанавливается молчаливое согласие. Стелла уходит, Стоун следует прямо за ней.

Я снова беру Хлою за руку, удерживая ее в устойчивом положении, и наклоняюсь к Мике.

— Думаю, ей что-то подсыпали, — говорю я ему. — Присмотришь, чтобы ее подруги добрались до дома нормально?

Он выглядит совершенно невозмутимым из-за моих подозрений, лениво салютует мне и обещает присмотреть за Мейв и Стеллой, хотя Стоун, похоже, и сам с этим справляется.

После того как я устраиваю Хлою на пассажирском сиденье, что оказывается куда более трудной задачей, чем я ожидал, Мика окликает меня по имени и подбегает, держа в руках небольшой чехол.

— Здесь набор для взятия крови, — говорит он, протягивая чехол мне.

— Зачем мне набор для крови?

Он впихивает мне сумку, заставляя взять ее.

— Возьми у нее образец. Я попрошу Линдси проверить его в лаборатории.

Я беру маленькую черную сумку из его рук, не до конца осознавая, что именно он говорит.

— Взять обра... — начинаю я, но он уже отходит от меня, скрываясь обратно в доме.

Я качаю головой, обхожу свой пикап спереди, сажусь внутрь и выезжаю на улицу в направлении дома Хлои.

Когда заезжаю на её улицу, я игнорирую машину Барри у обочины и паркуюсь на подъездной дорожке Хлои, не обращая внимания на то, как он окликает меня с края ее участка. Он по-прежнему находится в самом низу моего списка приоритетных тревог, но я замечаю вспышку его камеры и мысль, промелькнувшую в моей голове: завтра это окажется на первой полосе, и мой капитан, скорее всего, это увидит.

Хлоя становится все более беспомощной с каждой минутой, а ведь прошло всего около двадцати с тех пор, как я забрал ее с заднего двора дома, где шла вечеринка.

Когда мы наконец поднимаемся по лестнице — моя рука обхватывает ее талию, а ее рука безвольно свисает через мое плечо, — она отстраняется от меня и заваливается на свою мягкую кровать.

— Тебе нужно... переодеться? — спрашиваю я, переводя взгляд на ее обтягивающее платье. Этот вопрос абсолютно невинен, потому что, ладно, возможно, на данном этапе я готов признать, что хочу увидеть Хлою Старк обнаженной, несмотря на то что она возглавляет мой список подозреваемых в инсценировке несчастных случаев со смертельным исходом. Но я бы не стал пользоваться ее нынешним состоянием. Ни одна женщина этого не заслуживает.

Она слабо улыбается, но так и не отвечает.

Я медленно пересекаю ее комнату, наблюдая за вздыманием и опусканием ее груди. Приложив большой палец к ее нижней губе, я слегка оттягиваю ее вниз, наслаждаясь ощущением ее мягкой кожи под своим пальцем.

Интересно, будет ли поцелуй с Хлоей таким же приятным, каким я его себе представлял.

Опрометчивым. Насыщенным. Опьяняющим.

Я провожу костяшками пальцев по ее скуле, ее ресницы трепещут под моими пальцами, и у меня возникает внезапное желание прильнуть своими губами к ее. Попробовать ее на вкус без каких-либо последствий. В глубине сознания кричит какой-то чужой, незнакомый мне голос: «Она твоя! Заяви на нее права прямо сейчас!»

Я убираю руку от ее лица прежде, чем поддамся ему.

Я никогда не видел ее такой... во-первых, такой тихой. Но еще и такой невинной на вид. Такой уязвимой. И я снова задаюсь вопросом: неужели я ошибся на ее счет?

Или, может быть, я не понимаю самого себя. Неужели именно ненависть заставляет меня возвращаться к ней снова и снова, или что-то совсем другое?

Я спускаюсь обратно, чтобы забрать сумку, которую мне дал Мика, возвращаюсь к ней и опускаюсь на колени у края кровати, где она мирно спит. Я читаю инструкцию, прилагаемую к приспособлению из иглы и пробирки, — и слава богу, что там есть иллюстрации.

За последний год я сделал своей матери бесчисленное количество уколов, так что с иглами я знаком. Но кровь из вены я никогда не брал, поэтому повторяю то, что видел в фильмах в исполнении медсестер. Я ищу на прикроватной тумбочке Хлои что-нибудь, чем можно перетянуть ей руку, натыкаюсь на резинку для волос, натягиваю ее на запястье и поднимаю к бицепсу. Она обхватывает ее подтянутую руку, и вена на сгибе локтя медленно проступает. Я провожу по ней пальцем, завороженный мыслью о том, что Хлоя сейчас так беспомощна.

Я смотрю на ее лицо — она остается неподвижной. Она слегка морщится, когда я ввожу тонкую иглу в вену, но продолжает крепко спать. Я тяну поршень назад и наблюдаю, как маленький контейнер наполняется ее кровью, после чего щелкаю клапаном, чтобы остановить кровоток, как показано на схеме. Собрав все инструменты, я прижимаю ватный тампон к ее руке.

Отойдя от постели, я выключаю свет у двери и поворачиваюсь, чтобы посмотреть на ее дыхание, пока гирлянда мягко мерцает над ее головой.

А затем я выхожу из комнаты и обыскиваю ее дом сверху донизу в поисках зацепок, которые необходимы мне, чтобы доказать самому себе, что она именно та, кем я ее считаю.

Хлоя

Когда солнце пытается пробиться сквозь закрытые ламели жалюзи на окне моей спальни, я все еще нахожусь во власти эротического сна о Колине.

Его теплые руки обхватывают мои лодыжки, медленно скользят вверх по ногам и сжимают бедра. Я ерзаю под его пальцами, а он ухмыляется, перемещая руку мне между ног. Я раздвигаю их навстречу, потому что, ну как иначе.

Он толкает в меня два пальца, его лицо нависает над моим. В его глазах вспыхивает вожделение и... что-то еще. Что-то, что кажется гораздо глубже похоти и томления. Словно он наконец позволил себе выпустить наружу те чувства, которые, я знаю, живут у него внутри. Словно он видит меня насквозь и все равно выбирает меня, пока его пальцы сжимаются во мне, приближая к пику блаженства.

— Все не так, как кажется, — произносит он, и это сбивает меня с толку, потому что движение его губ не совпадает со звуком голоса. — Ей что-то подсыпали, — звучит его приглушенный шепот. Я окончательно просыпаюсь и резко сажусь в постели, из-за чего в голове все мгновенно поплыло.

Глухой голос Колина доносится снизу, проникая сквозь открытую дверь моей спальни, и каждое слово ложится на кожу как очередной поцелуй.

— Я помогал ей добраться до дома, капитан. Вы ждали, что я буду просто стоять в сторонке и смотреть, как ей причинят вред?

От его слов мое сердце сладко сжимается. Он не хотел, чтобы мне причинили вред. Я без понятия, о чем именно идет речь, но то, что он признал это вслух, вызывает бурю радости, которая отзывается покалыванием в пальцах ног и в миг затапливает все тело.

Я откидываю одеяло и бросаю взгляд на свое платье. Зачем я легла спать прямо в нем? И почему Колин у меня в доме?

На прикроватной тумбочке стоят бутылка воды и упаковка адвила. Я высыпаю пару таблеток на ладонь, потому что, черт возьми, голова трещит немилосердно. Следом я проверяю геолокацию своих подруг — обе, судя по всему, в безопасности у себя дома. От этого становится легче, но туман в голове никуда не девается.

Я заново прокручиваю в памяти события вчерашнего вечера, пока выбираюсь из постели и переодеваюсь в шорты и безразмерную футболку.

Я была здесь, у себя, вместе с девчонками, пытаясь убедить Стеллу, что в своей охоте за Колином не позволю пострадать ни ей, ни кому-либо из них. А потом появился он, изо всех сил стараясь удержаться от поцелуя со мной, пока подруги наблюдали за этим со стороны.

Мейв говорила, что мы идем на вечеринку, и проснулась я определенно в подобающем наряде, но никак не могу пробиться сквозь пелену в мыслях, которая становится плотнее как раз на том моменте, когда я вчера начала собираться.

Я спускаюсь по лестнице, запуская руку в волосы, пока в поле зрения возле дивана не появляется Колин. Его глаза округляются — он хоть и находится в моем доме, но совсем не ожидал меня увидеть. Он прижимает телефон к уху, его тело напряжено, а из трубки доносится металлический звук чьего-то крика на том конце провода.

— Нет, — говорит он, не отрывая от меня взгляда. — Вы не увидите мой пикап на ее подъездной дорожке, если поедете мимо.

Я удивленно приподнимаю брови на его ложь и прохожу на кухню. Там на тарелке меня ждут пышный скрэмбл на тосте с авокадо, а рядом дымится кружка кофе. Я подношу ее к губам, делаю глоток и блаженно стону, потому что он приготовлен в точности так, как я люблю.

Может, он приготовил его для себя, но теперь он мой.

Когда его телефонный разговор заканчивается, он обходит кухню и останавливается по ту сторону высокой стойки над раковиной.

— Ты соврал, — приветствую я его, делая еще один глоток кофе и разглядывая его поверх края кружки.

— Я не врал. Он не увидит мой пикап на твоей дорожке, потому что я загнал его в гараж.

— Туше.

Письмо моей матери лежит прямо там, где его рука опирается на край столешницы. Разводы и косые строчки выставлены напоказ, хотя я точно помню, что убрала это письмо обратно в конверт и прикрепила магнитом к холодильнику.

— Ты прочитал мое письмо.

— Прочел, — признается он, и в его тоне нет ни капли раскаяния. Впрочем, мне плевать. Это письмо перечитала куча народу еще до того, как оно покинуло исправительное учреждение. Там все равно нет ничего откровенно криминального.

— А это что? — Я указываю на крошечный флакон рядом с письмом, темная жидкость в котором доходит почти до самого верха.

Колин переводит взгляд туда, куда указывает мой палец, переминается с ноги на ногу и откашливается.

— Это... — он снова прочищает горло, явно с трудом выдерживая мой любопытный взгляд. — Твоя кровь.

— Моя кровь?

Он кивает.

— Я думаю, вчера на вечеринке тебе что-то подсыпали.

Ага, значит, на вечеринку я все-таки попала.

— И ты взял мою кровь для...

— Для доказательства.

Я прижимаю ладонь к груди, и внутри меня разливается тепло.

— Это самый милый поступок, который кто-либо совершал ради меня, — изливаю я свои чувства. Я вообще не помню, как была на этой вечеринке. И кстати, какой ублюдок меня опоил? Убью его.

Я приподнимаю кружку в руке и киваю на тарелку с едой перед собой.

— Это твое?

— Твое, — сухо отрезает он.

— Откуда ты знаешь, какой кофе я люблю?

— «Малышка-вдова отправляется за кофе», — произносит он, показывая пальцами воздушные кавычки. Я смеюсь. Это была очень подробная статья о моих кофейных привычках. Потрясающе увлекательная информация, надо полагать.

— «Выбирается», — поправляю я.

— Точно. — Он кивает и опускается на стул по ту сторону стойки.

— Как ты узнал, что я на вечеринке?

— Ты всегда так много болтаешь с утра? — Как мило, он уходит от ответа.

Я качаю головой с улыбкой, отставляю кофе и беру тост. Колин наблюдает за тем, как я ем. Я замечаю, что его глаза выглядят уставшими, а волосы изрядно взъерошены, но он ничуть не теряет в своей привлекательности, даже несмотря на то, что его белая рубашка слегка помята после сна.

— С кем ты разговаривал? — спрашиваю я с набитым ртом, прожевывая идеально приготовленное яйцо и спелое авокадо.

— Со своим боссом, — бросает он.

— Он недоволен, что ты отвез меня домой? — Мне абсолютно все равно, что босс злится. Каждое его слово — это еще одна галочка в моем списке причин, доказывающих, что Колин на самом деле меня не ненавидит.

— Он велел мне держаться от тебя подальше.

— Потому что считает меня опасной?

Колин усмехается и качает головой.

— Потому что он считает, что ты вообще не опасна.

— А ты считаешь иначе.

— Разумеется, — говорит он, хмуря брови, хотя в его голосе уже нет прежней непоколебимой уверенности. — Тебя саму разве не возмущает, что кто-то пытался накачать тебя наркотиками? — спрашивает он, переводя тему.

— Ну, судя по всему, они не просто пытались. — Я киваю на флакон с кровью, думая о том, что не помню ни черта из вчерашней ночи. — И с чего мне возмущаться? Ты ведь меня защитил.

Он наклоняет голову, изучая меня так, словно я — деталь пазла, которую он никак не может пристроить к общей картине.

— Зачем ты это сделал, кстати?

— Сделал что?

— Защитил меня. — Я отправляю в рот еще один кусочек еды и слизываю языком упавшую на губу крошку.

— Не люблю, когда пользуются беспомощностью женщин.

— Даже таких женщин, как я?

— Таких, как ты? — повторяет он, не улавливая мысли.

— Ну, знаешь, — я кручу пальцами в воздухе, заговорщически шепча с сарказмом, — опасных преступниц.

Это вызывает у него ухмылку.

— Даже таких, как ты.

— Любопытно, — напеваю я, постукивая пальцем по столешнице. Я в таком восторге, что в груди все трепещет. Мне приходится заставлять себя сохранять спокойствие и сидеть смирно, потому что от всего, что я узнала этим утром, руки и ноги так и чешутся прийти в движение.

Отодвинув остатки завтрака, я собираюсь с духом и запрыгиваю прямо на кухонную стойку.

— Итак, чем мы займемся сегодня?

— Ты о чем вообще?

— Похоже, все это между нами становится довольно серьезным. Может, нам сходить на настоящее свидание? На пикник, например?

Он фыркает, едва сдерживая улыбку, готовую сорваться с его губ.

— Все не настолько серьезно, Старк.

Я скептически кривлю лицо.

— Ты выследил меня на вечеринке, спас от изнасилования на свидании, взял мою кровь, — я снова указываю на флакон, — и приготовил мне завтрак. — Я машу рукой в сторону крошек на тарелке рядом со мной. — Как по мне, звучит очень даже серьезно.

Колин хмыкает, поднимается со стула и отходит от стойки. Направляясь в прихожую, он бросает через плечо:

— Мне пора на работу.

— Подожди! — Я соскакиваю со стойки и бегу за ним, хватая его за предплечье и заставляя повернуться ко мне. В месте, где наша кожа соприкасается, мгновенно вспыхивает электрический разряд, прошивающий меня насквозь. Мне требуется немало усилий, чтобы оторвать взгляд от черных татуировок под моими пальцами и поднять глаза к его лицу. Он смотрит на меня с немым вопросом. — У меня сегодня есть одно дело, и ты наверняка сможешь убедить своего босса, что оно относится к твоим рабочим обязанностям.

Поиск того, кто меня опоил, тоже входит в мой список дел, но я подожду, пока Колин уйдет.

В его глазах читается сомнение, но я знаю, что он мне не откажет. Ему слишком любопытно, чем я занимаюсь в свободное время, а для меня это чистая победа, ведь так он сможет узнать меня получше.

— Поедем на твоей машине, — щебечу я, когда вопрос в его взгляде сменяется покорностью. — Мне нужно только собраться.

Я снова взлетаю по лестнице, проигнорировав донесшийся вдогонку крик Колина:

— Быстрее!

Я сдавливаю переносицу, и резкая боль, которая все утро пульсировала у меня в голове, медленно отступает.

Я не говорю Колину, куда именно мы едем, лишь подсказываю, где притормозить, а где повернуть. Это его явно раздражает: я знаю, что он любит все контролировать.

Когда мы подъезжаем к «Дому Надежды», на его лице отражается удивление. Он переводит рычаг пикапа в режим парковки и смотрит на меня с водительского сиденья.

— Это шутка?

Его резкие слова застают меня врасплох, и я впервые ловлю себя на том, что колеблюсь с ответом.

— С чего бы это было шуткой?

Он всматривается в мои черты, пытаясь что-то отыскать — что именно, я не знаю.

Я отстегиваю ремень безопасности и выбираюсь из пикапа, глядя на него, пока он продолжает сидеть на месте.

— Давай же, — поторапливаю я. — Мы не кусаемся. — Я мягко улыбаюсь и закрываю дверцу, дожидаясь его перед машиной. Наконец он выходит и поспевает за мной, когда мы направляемся к охраняемому входу.

«Дом Надежды» на совсем короткий период времени стал моим временным пристанищем. Двухэтажное П-образное здание уютно расположилось на поляне среди высоких сосен, так идеально вписываясь в пейзаж, словно ему изначально суждено было здесь стоять. На заднем плане высится гора Фор-Пикс, которая кажется нарисованной на фоне синего неба. Эта величавая вершина будто гарантирует безопасность от любых чужаков, пытающихся проникнуть в теплый кокон, коим является эта территория.

Сегодня здесь тихо, как и обычно. Хотя временами тишину нарушает топот детских ножек по всему дому или приглушенные разговоры постоялиц, между которыми завязываются ценные узы, персонал очень серьезно относится к своей задаче — создавать спокойную обстановку без хаоса, способствующую внутреннему росту и исцелению.

Я прижимаю палец к кнопке звонка и жду, когда из динамика раздастся голос Ванды.

— Это Хло, — говорю я ей. — И со мной сегодня детектив Колин Миллс.

— Прекрасно, — отвечает она. Калитка щелкает и отпирается. Я открываю перед ним дверь, пропуская его вперед, и слежу, чтобы она плотно захлопнулась за мной.

Я заранее позвонила Ванде из своей спальни и спросила, можно ли Колину побыть сегодня со мной в качестве волонтера. Она ответила, что никогда не откажется от лишних рук — по крайней мере, от человека, чью честность легко проверить, как в случае с Колином.

Ванда преподает естественные науки в старшей школе и координирует работу волонтеров в «Доме Надежды». Она не раз говорила, что найти людей, которым можно доверить волонтерство в приюте для жертв домашнего насилия, очень непросто, и я знаю это не понаслышке, ведь занимаюсь этим уже много лет.

Я веду Колина через внутренний дворик к главному офису, мимо затихшего фонтана, из центра которого растет цветущий японский клен.

Комнаты, выходящие во дворик, — это в основном офисы, а сами жилые помещения расположены в глубине территории, подальше от повседневной суеты. Сейчас я нечасто там бываю, но подростком приезжала сюда с матерью, и мы жили в одной из квартир.

Из каждого жилого блока открывается потрясающий вид на Фор-Пикс. Помню, как на следующий день после приезда мы сидели с матерью на балконе: она пила кофе, а мы обе смотрели на массивные утесы и думали, не привиделись ли нам последние семнадцать месяцев нашей жизни.

Это было незадолго до смерти Мужа Номер Один.

Готова поспорить, каждая женщина, прошедшая через эти стены за последнее десятилетие, чувствовала то же самое. Надежду на то, что все это и впрямь было лишь сном. Что их настоящая жизнь — вот она: безопасная, мирная и спокойная.

Пусть даже временно.

— Ты бывал здесь раньше? — спрашиваю я Колина, который молча осматривается вокруг.

— Несколько раз по работе, — говорит он. — А ты?

Я киваю, толкая дверь офиса.

— Я помогаю здесь с давних времен. Побудь тут. — Я оставляю его возле стульев у входа в офис и направляюсь к столу, за которым сидит Ванда. Она встречает меня улыбкой.

— Как дела в школе? — тихо спрашиваю я ее.

— Сказка, — отвечает она, протягивая руку и сжимая мою ладонь в своей.

— А Лили?

— Дома.

— В безопасности, — подтверждаю я.

— Именно.

Я несколько раз киваю, и на меня снова накатывает вся тяжесть этой ситуации.

Когда Лили только появилась в приюте, у нее был свежий синяк под глазом и кровоподтеки на шее. У детей на руках виднелись синяки в форме отпечатков пальцев. Все трое были заметно напуганы, но ради детей Лили надела свою броню: она держала голову высоко, прижимая малышей к себе. Я отвлекла их игрушками и угощениями, пока куратор по приему помогала Лили заполнить анкеты в другой комнате, разбирая события последних нескольких дней.

Для них всех это был чистый ужас. Разбитое стекло. Дыры в стенах. Пощечины, удары кулаками и пинки.

Позже я незаметно зашла в приемную и просмотрела ее документы. Каждое слово на бумаге отзывалось ударом под дых. Очередным спертым дыханием. Очередной пролитой слезой о еще одной женщине, которая заслуживала безопасности. Чьи дети заслуживали знать, что такое покой. Как выяснилось, ее семья была далеко не единственной, кто страдал от террора Грейсона Тайлера. Он и Ричард Соффетт прекрасно знали друг друга.

Стоун сделал первый ход ради меня: он увез Грейсона в какое-то тайное место, о котором знали только они со Стеллой, а потом бросил машину моей матери у склада, оставив его внутри наедине со своей участью. И с Венерой.

Я поворачиваюсь к Колину, который издалека наблюдает за нами с Вандой, и его лицо так и сквозит недоверием.

— Как думаешь, девочки не будут против его присутствия?

Ванда уже дала понять, что все в порядке, но я знаю, каково это — иметь дело с копами, когда ты уже сталкивалась с ними сотни раз, и все для того, чтобы в итоге остаться без малейшей защиты.

Это не совсем их вина. Они делают что могут. Сажают мужа за решетку, разводят их на пару ночей, скидываются деньгами, чтобы найти семье безопасное место, пока не утихнет буря.

Вот только буря утихает крайне редко.

— Все будет хорошо, — успокаивает она меня, оценивающе глядя на Колина поверх стола. — Ему полезно будет увидеть изнанку вещей. — Она переводит взгляд на свой ежедневник, открывая сегодняшнюю дату. — Мисти должна была провести урок рисования для детей. Может, вы двое могли бы взять это на себя?

Колин

Я думал, что Хлоя издевалась надо мной, когда она привезла нас прямиком к приюту, где жили Лили и ее дети, пока ее муж умирал.

Кто-то помогал ей подключиться к моему телефону, как я сделал с ее? Она подслушивала мои разговоры?

Однако выражение ее лица, когда я спросил, не шутка ли это, подсказало мне, что нет.

Это предположение застало ее врасплох, даже оскорбило. Но и я был ошеломлен еще одной странной связью между Хлоей Старк и мертвецом.

И мало того: женщиной за стойкой в «Доме Надежды» оказалась Ванда Стерлинг, коллега Ричарда, которую опрашивал Алекс и которая рассказала ему, что Ричард, насколько известно, ушел в поход перед тем, как сорваться насмерть.

Все они каким-то таинственным образом вплетены в паутину Хлои.

Хлоя выводит меня обратно из офиса и ведет через внутренний дворик к комнате, которая выглядит как изостудия. Маленькие пластиковые стулья стоят напротив чистых холстов на мольбертах, а на столе с одной стороны комнаты разбросаны стаканчики с кистями и тюбики с краской. Впереди, лицом к холстам, стоит один-единственный стул, где, по всей видимости, сидит учитель и наблюдает за всеми.

— Ты когда-нибудь вел уроки рисования? — спрашивает меня Хлоя, направляясь к первому ряду и присматривая перепачканный краской фартук. Она накидывает его через голову и завязывает за спиной, защищая свои серый свитер и джинсы от разноцветных брызг.

— Я похож на человека, который когда-нибудь вел уроки рисования?

Она осматривает мою одежду — ту самую, в которой я хожу уже больше суток, потому что так и не ушел из ее дома после того, как уложил ее в постель. Я не смог заставить себя уйти, слишком переживая, что ублюдок, который ее опоил, выследил нас до дома, или что кто-то воспользуется ее беспомощным состоянием.

Она тянется к другому испачканному краской фартуку на стене и с улыбкой протягивает его мне:

— Надень это. — Наши пальцы соприкасаются, когда я забираю его, и неугасимый огонь между нашей кожей обжигает меня, даже несмотря на новое знание о том, как далеко раскинулась ее паутина.

— И повеселей, — требует она. — На улице ты, может, и крутой коп, но здесь ты чужак. Дети должны тебе доверять.

Я сглатываю, натягивая фартук через голову и завязывая его сзади.

Я чувствую себя невероятно не в своей тарелке. Я не общаюсь с детьми. Я не рисую. И я никогда не бывал в приютах для жертв домашнего насилия, за исключением тех нескольких раз, когда еще патрульным приезжал сюда принимать заявления.

Женщины относились к нам с опаской, да и наши возможности были сильно ограничены. Я всегда уходил с чувством, будто подвел их и их детей.

— Мисс Хлоя! — В двери вваливается гурьба ребятишек, они бегут через комнату, размахивая руками, и облепляют Хлою за талию.

— О боже, — восклицает Хлоя, обнимая их за спины. — Я так по вам соскучилась! Вы готовы рисовать?

В воздухе разносится хор радостных криков, дети прыгают от восторга. Они разбегаются по комнате в поисках стульев и натягивают фартуки, развешанные на спинках.

В комнату медленно проходят несколько женщин, бросая на меня подозрительные взгляды, пока я неловко стою в сторонке. Большинство из них выглядят абсолютно изможденными: темные круги под глазами, тела от запястий до лодыжек скрыты свитерами и леггинсами. Я думаю о том, что этот приют, скорее всего, стал для них первой возможностью нормально выспаться за долгое время.

— Это мой друг, Колин, — объявляет Хлоя на всю комнату, выделяя слово «друг», вероятно, для женщин в задних рядах. — Он детектив, — напевает она детям, что вызывает кучу восторженных вздохов среди маленькой толпы, и мои губы сами собой трогает улыбка. Я машу группе и посылаю свой самый дружелюбный и безобидный кивок матерям, расположившимся в конце комнаты.

— Сегодня мы будем рисовать две вещи. — Хлоя подходит к столу с кистями и красками, жестом приглашая меня следовать за ней. Она всучивает мне в руки кое-какие принадлежности и подталкивает к группе, параллельно объясняя, что они будут рисовать.

— Колин, — говорит она из начала комнаты, — какое твое любимое животное?

Я замираю, чувствуя себя застигнутым врасплох.

— Эм, панда.

Хлоя запрокидывает голову и заливается смехом, дети в комнате тоже хихикают — все явно удивлены моим ответом.

— А твой любимый цветок?

— Мой любимый цветок, — повторяю я. Дети смотрят на меня во все глаза, замерев в ожидании того, что я скажу дальше. — Одуванчик.

В этот раз она не смеется, но я вижу, что ей хочется: ее медовые глаза искрятся от предвкушения.

— Панда и одуванчик. Выйдет очень милое сочетание, вам не кажется? — спрашивает она детей, и те наперебой соглашаются.

Затем она переключает внимание на класс.

— Лейни, какое твое любимое животное?

Маленькая девочка с копной каштановых кудряшек вскакивает со своего места в первом ряду:

— Жаба!

Я не могу сдержать улыбку, когда комната взрывается хихиканьем и парой брезгливых возгласов.

— А мой любимый цветок — роза! — кричит Лейни.

— Блестяще! — подхватывает Хлоя. — А у тебя, Ноа?

Я следую за взглядом Хлои к мальчику в конце класса, который делится своим выбором гораздо тише, чем Лейни.

— Лев, — говорит он. — Но цветы я не особо люблю. — Он морщит нос. — У мамы на кухне растет колючий кактус, вот это мое любимое растение.

— Отлично, — заверяет его Хлоя. И так проходят следующие пять минут урока. Хлоя обращается к каждому ребенку по имени, дает им рассказать о своих любимых вещах, после чего командует всем приступать к рисованию.

— И вам тоже, детектив, — шепчет она, толкая меня локтем и увлекая к мольберту рядом со своим в первом ряду.

Я усаживаюсь на свой стул перед чистым холстом. Кисти так и манят взять их, но я теряюсь, не зная, с чего начать. Я оглядываюсь по сторонам и вижу, как Хлоя опустилась на колени рядом с одним из малышей и помогает ему выдавить нужные цвета на бумажную тарелку.

Она проделывает это с каждым. Что-то шепчет им, хихикает вместе с ними, время от времени щекоча за бока. Дойдя до четвертого ребенка, она поднимает голову и ловит мой взгляд. Улыбнувшись, она кивает на мой холст, призывая начать.

Я тянусь к краскам на маленьком столике между мной и Лейни, выдавливая на свою тарелку немного черного, белого, серого и зеленого.

Художник из меня никакой. В начальной школе все ходили на рисование, и в старших классах я тоже выбрал его как предмет по выбору, думая, что это будет легко. Но это было не так. Я чувствовал себя настолько не в своей тарелке, что это было даже стыдно, и именно это ощущение возвращается ко мне сейчас, пусть даже я нахожусь в комнате, полной детей.

Обмакнув кончик кисти в черную краску, я размазываю большой круг прямо посреди холста — это станет моей попыткой изобразить панду. Если бы я знал, что все так обернется, то, наверное, соврал бы и сказал, что мое любимое животное — тюлень. Шлепнул бы серое пятно на холст, пририсовал усы и дело с концом.

Я оглядываюсь на Ноа, завидуя тому, что он назвал своим любимым растением кактус. Нарисовать его кажется проще простого.

В конце концов Хлоя садится на свой стул передо мной, частично скрывшись за холстом. Я заставляю себя сосредоточиться на своем рисунке и не отвлекаться на эту мягкую, веселую сторону ее характера, которую никогда прежде не видел. Даже когда она отмывала череп опоссума у себя в подвале.

Мой взгляд то и дело возвращается к ней. То, как она наклоняет шею, отрываясь от своего рисунка, чтобы оценить то, что уже сделано. Она прикусывает нижнюю губу, а затем проводит кончиком кисти по ее контуру.

Она не замечает, что я наблюдаю за ней, когда отводит взгляд от холста и осматривает комнату. Дети сидят со сдвинутыми бровями и высунутыми от усердия языками, полностью погруженные в свои картины — точно так же, как я погружен в нее.

Я возвращаюсь к своему холсту.

В комнате воцаряется тишина, пока мы все отдаем безраздельное внимание своим шедеврам.

Наконец Хлоя потягивается, поднимается со стула и начинает бродить по комнате, проверяя успехи каждого. Я чувствую момент, когда она нацеливается на меня: энергия в воздухе меняется, когда она подходит со спины и опускает предплечья мне на плечи, упираясь подбородком в запястье. Ее лицо так близко к моему, что я чувствую щекочущее прикосновение ее кожи к своему уху. Я поворачиваю голову к ней, и мы оказываемся щека к щеке.

— Что думаешь?

Она тихонько смеется, и теплый воздух вместе с ее неизменным ароматом ягод касается моих губ.

— Идеально, — бормочет она. Она просто вежлива, потому что это определенно далеко от идеала. Каждая часть тела у бедной панды вышла перекошенной. У меня даже не получилось сделать так, чтобы его глаза смотрели в одну сторону, хотя все, что требовалось — поставить по маленькой точке посреди каждого круга. Впрочем, одуванчик в его лапе выглядит не так уж плохо.

Но сам этот момент кажется идеальным. Что само по себе... странно.

В этом месте, в окружении детей, я не могу быть резким с Хлоей. Не могу прижать ее к стене или обхватить рукой ее горло. Не могу угрожать ей. И уж точно не могу обвинять ее в том, что она злобная психопатка — особенно после того, как увидел, как она относится к этим женщинам и детям.

Я впервые вижу ее в хорошем свете, и у меня появляется гнетущее чувство, что это был далеко не первый раз — просто я пропускал их все мимо ушей или отказывался замечать.

Я каменею под тяжестью тела Хлои, прильнувшего к моему, чувствуя себя ничем не лучше тех мужчин, от которых бегут эти семьи.

Хлоя отстраняется, кажется, не заметив внезапного напряжения в моем теле.

— Пошли посмотрим мой.

Лейни со своего стула переводит взгляд на мой холст.

— Какая прелесть, — говорит она, и это звучит настолько искренне и невинно, что я готов умереть от ее похвалы. Я смотрю на ее холст в ответ. Ей на вид не больше шести-семи лет, но художник она куда лучший, чем я. Ее зеленый с коричневыми пупырышками жаб сидит на вершине огромной распустившейся розы. Его зрачки — скучающие щелочки, длинные лапы утопают между розовыми лепестками цветка, а язык тянется через весь холст, чтобы поймать муху.

— Спасибо, Лейни. У тебя тоже очень здорово получилось. — Она признательно улыбается, возвращаясь к своему рисунку.

Я поднимаюсь со стула, почему-то нервничая из-за того, что сейчас увижу на холсте Хлои. Она стоит перед своей картиной, сложив руки на спинке стула, а я останавливаюсь позади нее, разглядывая ее любимое животное и цветок, и то, как она их изобразила.

Белый лебедь плывет по бирюзовой глади, и мерцание воды реалистично отражает его движения на поверхности. У птицы заметный черный нарост на оранжевом клюве, ее глаза мягко прикрыты, а шея изогнута к воде, навстречу отражению.

— Что это? — спрашиваю я, протягивая руку и касаясь тонких розовых и оранжевых лепестков цветочной короны, нарисованной на голове лебедя.

— Пионы. Любимые цветы моей мамы.

Моя рука падает вдоль тела, а все слова, которые я готовил, застревают в горле.

Ни одно из них не способно передать красоту картины.

«Красиво» — слишком блеклое слово, чтобы описать птицу, которую Хлоя нарисовала с таким изяществом. Я практически кожей чувствую эмоции, исходящие от холста, чувствую прерывистый стук сердца Хлои, пока стою грудью к ее спине. Я почти физически ощущаю трепет, пробегающий по ее телу, пока она молча смотрит вперед, а я изучаю каждый дюйм цвета, деталей и глубины перед нами.

— Тебе нравится? — наконец спрашивает она, поворачивая голову и глядя на меня снизу вверх.

Я отрываю взгляд от картины, чтобы встретиться с ее глазами. Ее зрачки расширены, а губы приоткрыты в ожидании моего ответа. Моего одобрения.

— У меня нет слов, Хлоя.

Колин

— Погоди, панда.

Я спешу вперед Хлои к своему пикапу, слыша за спиной щелчок замка охранных ворот, а затем стук ее шагов по асфальту — она догоняет меня. Я берусь за ручку пассажирской двери, распахиваю ее и поворачиваюсь, ожидая у машины, пока она сядет внутрь.

Она наклоняется с застывшей на лице улыбкой, аккуратно кладет подсохшие картины на сиденье, после чего снова выпрямляется и пристально смотрит на меня.

— Что не так? — спрашивает она, и ее улыбка тает, а голова наклоняется на бок, пока она изучает меня. Пытается понять, как можно не улыбаться после целого дня с самыми милыми и чудесными детьми во всем округе Фор-Пикс.

Светлые кудри выбились из небрежного пучка, в который она собрала волосы после урока рисования и перед тем, как мы пообедали с детьми. У большинства матерей во время обеденного перерыва было свое занятие, поэтому Хлоя взяла всех девятерых ребятишек на себя, собрав их во внутреннем дворике и накормив сэндвичами и закусками. Все они покидали дворик с усами от красного сока, сытыми животами и без малейшего страха в душе.

Я же ушел с этого обеда с образом вишнево-красных губ Хлои перед глазами и тяжелым камнем под ложечкой.

— Ничего. — Я нетерпеливо киваю на машину, призывая ее сесть. Она не двигается с места.

Она скрещивает руки на груди, выставляет бедро и прищуривается, словно пытается просветить мои мысли рентгеном. Я тянусь к ее руке, чтобы усадить в машину, но резко замираю. Громкий голос в моей голове, который твердил: «Трогай ее, трогай как хочешь, потому что она не человек, она чудовище», — пугающе затих. Вместо него из самых глубин моего разума, будто эхо из колодца, который высох целую вечность назад, доносится едва различимый голос: «Она не заслуживает, чтобы с ней так обращались».

Она прослеживает за моим оборвавшимся движением, и я снова опускаю руку, продолжая держать дверь открытой.

— Садись в машину.

— Нет, — упрямо отрезает она. — Тебе что, не понравилось?

Я усмехаюсь, переводя взгляд на синее небо и белые облака, окутавшие гору вдали.

— Садись в машину, Хлоя.

Она отворачивается от меня и шагает к шоссе, выходит на велосипедную дорожку и целеустремленно идет вдоль дороги. Я крепко сжимаю челюсти, захлопываю дверь и спешу за ней.

— Куда ты пошла? — Я прибавляю шагу, чтобы не отставать, но ее длинные ноги мелькают быстро, увеличивая расстояние между нами. Ее обувь с каждым шагом хрустит по мелкому гравию, и я оглядываюсь назад, замечая вдали фуру, которая едет в нашем направлении.

— Домой.

— Я собирался тебя подвезти.

— Не утруждайся, — бросает она, и ее слова тонут в гуле приближающегося грузовика.

Я пробегаю вперед, перехватываю ее за руку и за плечо утягиваю дальше от шоссе, пока мимо нас проносится фура, обдавая вихрем воздуха, который растрепал ее свободные кудри.

— Господи, Хлоя, — бормочу я, отпуская ее. — Ты можешь быть аккуратнее?

— А ты можешь быть честным? — цедит она, снова скрещивая руки на груди.

Я развожу руками:

— Мне понравилось. Это ты хотела услышать? Теперь ты сядешь в машину?

Она задерживает на мне взгляд, ее тело самую малость расслабляется.

— И что ты при этом почувствовал?

Я качаю головой от того, что начинает напоминать спонтанный сеанс психотерапии на обочине шоссе. Что я почувствовал?

Себя чувствовал мудаком, вот что.

Каждый мазок моей кисти по холсту, каждый взгляд на Хлою, пока она рисовала или возилась с детьми, был очередным гвоздем в крышку гроба, который я сам себе невольно сколотил. Тесное, душное, темное пространство сомнений сжималось вокруг меня, потому что все, что я, как мне казалось, знал о ней, начало таять, а все, что я знал о себе, проступило с болезненной четкостью.

Ее требование быть честным эхом отдается в мозгу, пока я провожу рукой по волосам.

— Зашатался, — говорю я ей.

— Почему? — тут же пасует она назад, не теряя ни секунды.

Я раздраженно выдыхаю, потому что знаю: она понимает, почему я запутался. Ей мало просто оставить все как есть. Ей нужно услышать это от меня.

Она ждет, и в ее глазах читается невыносимо много надежды и терпения, пока позади нее в отдалении появляется еще одна машина. Из-за того, что она стоит слишком близко к полосе движения, у меня в груди вспыхивает волна паники.

— Я думал, что полностью тебя раскусил, — обреченно и со страхом признаюсь я, надеясь, что чем быстрее это выговорю, тем быстрее уберу ее с обочины. Я киваю рукой в сторону «Дома Надежды» у нее за спиной. — А оказалось... совсем не так.

Ее губы приоткрываются, и в глазах вспыхивает эта чертова надежда.

— Все иначе, — наконец выдавливаю я. — То, как ты вела себя с ними, это было...

Машина позади нее сбрасывает скорость и сворачивает с шоссе, позволяя напряжению в моей груди наконец утихнуть.

Ее взгляд мечется между моими глазами в ожидании слова, которое должно сорваться с моих губ. Она опускает глаза к моему рту, словно уже видит, как оно формируется. Это слово. Трещина в моей броне.

В какой-то момент во время обеда одна из матерей выбежала из комнаты, где они все сидели; ее волосы были растрепаны, а глаза блестели от слез. Хлоя вмиг оказалась рядом, обняла ее за плечи и увела в более тихое место, подальше от детского гомона и смеха, который казался там неуместным.

Думаю, именно в тот момент молот внутри меня забил последний гвоздь, окончательно подтвердив, что я и впрямь мудак. Хлоя Старк, возможно, хороший человек, а я только и делал, что смешивал ее имя с грязью. Швырял пригоршни земли в ее и без того подпорченную репутацию вместо того, чтобы попытаться разглядеть, что скрывается за печально известной девичьей фамилией ее матери.

— Просто все иначе, ясно? — Я сглатываю застрявший в горле комок, отчего в горле становится болезненно сухо и першит.

Она всматривается в меня секунду, и невысказанные слова зависают в прохладном воздухе между нами.

— Хорошо, — тихо произносит она, отворачивается и направляется обратно к парковке, к моему пикапу.

— Хорошо? — Я завороженно стою на обочине шоссе, прежде чем пойти за ней. Я догоняю ее у машины и снова распахиваю дверь.

Она молча забирается внутрь и устраивается на пассажирском сиденье. Я закрываю дверь, обхожу пикап, чувствуя глухое, иррациональное раздражение на холсты, которые разделяют нас.

— Ты где пропадал? — Алекс поднимает на меня глаза, когда я пересекаю кабинет и направляюсь к нему.

— В «Доме Надежды», — ворчу я, усаживаясь за свой стол и открывая ноутбук, просто чтобы на что-то отвлечься.

— Проводил опросы?

— Вроде того.

Я открываю дела по без вести пропавшим — а теперь уже мертвым — надеясь найти какую-то новую зацепку, которая свяжет Хлою с этими мужчинами и напомнит мне, почему ей нельзя верить. Почему я ее ненавижу.

Но там ничего нет, и от этого я сильнее чувствую себя полным дерьмом.

Я захлопываю ноутбук и одновременно отталкиваюсь от стола, когда из своего кабинета выходит капитан Барретт с таким выражением лица, будто он тояно знает, чем я занимался все утро.

Я ведь предупредил его, что поеду в «Доме Надежды». Хлоя была права: само по себе присутствие там можно списать на профессиональную необходимость. Но я не могу заглушить вспыхнувший в теле укол страха от мысли, что он в курсе, как я там сидел и рисовал пальцами панду вместе со своей главной подозреваемой.

Или, по крайней мере, той, кем она была раньше.

Капитан швыряет в мою сторону еще один клочок бумаги. Вместо того чтобы ловить его на лету, я просто смотрю, как он опускается на мой стол.

— Почему? — это все, что он спрашивает, требуя объяснить, какого черта «Жук» Хлои все еще собирает парковочные талоны перед нашим управлением. Мне даже в голову не пришло привезти ее сюда, чтобы она забрала машину, вместо того чтобы везти ее домой. Сама она тоже об этом не заикалась, но она ведь не заперта там. У нее есть другой автомобиль, который она могла бы использовать при необходимости — машина ее матери, в которой теперь стоит точно такой же трекер.

— Я разберусь с этим, — бормочу я, зажимая пальцами тонкую желтую бумажку.

— Постарайся, — бросает он сухо и снова скрывается в своем кабинете. Это первый раз с тех пор, как я вернулся — да и вообще за все время, — когда он не потребовал от меня держаться от нее подальше.

Алекс в ответ на эту сцену удивленно вскидывает брови, но молчит.

Из конференц-зала в конце коридора высовывается Дэниел и зовет нас, говоря, что мы «должны на это взглянуть». Мы переглядываемся с Алексом, и я иду за ним в зал. Мой взгляд тут же приковывает доска впереди, на которой висят фотографии Ричарда и Грейсона. Между их снимками натянута тонкая красная нить, обозначающая связь, и при виде этого я невольно усмехаюсь. Люси сгорбилась над открытой папкой, ведя пальцем по строчке среди стены текста.

Вообще-то у нас нет никакой красной нити. Я почти уверен, что такое бывает только в кино. Я имею в виду, что для рисования линий существуют маркеры для досок. Видимо, Люси специально пошла и купила ее, воодушевленная тем, что напала на след в своем первом настоящем деле.

— Мы нашли, — говорит Дэниел, выглядя запыхавшимся и слегка безумным. Рубашка у него выбилась из брюк, волосы немного растрепаны. Он подходит к доске и тычет пальцем в фотографию Ричарда.

— Он нашел, — поправляет Люси с поникшим видом.

— И у тебя будет свой прорыв, — заверяю я ее с улыбкой и перевожу внимание на доску.

— Я думаю, они оба были замешаны в сети торговли людьми, — объясняет Дэниел, переводя взгляд с фотографий на нас с Алексом. — Женщины, дети. Тянется отсюда и до горы Ланс. — Его палец ведет по другой красной нити к грубому рисунку заснеженной горы в стороне, обозначающей самый крупный город в штате, почти в трехстах милях отсюда.

— С чего ты это взял? — спрашивает его Алекс, опираясь на стол и скрестив руки на груди. Дэниел подходит к папке перед Люси и забирает ее, отчего та с обиженным вздохом откидывается на спинку стула.

— Семья учителя живет там. — Он перелистывает папку, достает лист и протягивает нам. Я забираю его. Это показания детей Ричарда — показания, до которых он наконец-то добрался и снял. — Они сказали, что он приезжал каждое лето, но проводил с ними мало времени. Уходил до того, как они просыпались, и возвращался вечером, чаще всего после ужина. Говорили, что он был раздражительным, а один из детей упомянул, что его внук нашел в его сумке кучу визиток.

Алекс берет следующий лист, который протягивает Дэниел, и я заглядываю ему через плечо. На одной странице отсканировано несколько визитных карточек, и все названия — это те или иные вариации приютов для женщин или кризисных центров.

— Ну и я обзвонил их, — говорит Дэниел, указывая рукой на бумагу в руках Алекса. — Все они сообщили, что за последние пять лет из их учреждений пропадали женщины и дети.

Алекс пожимает плечами, действуя осторожно.

— В этом нет ничего необычного, — осторожничает он. Он указывает на одно из отсканированных изображений визитки. — Этот приют — временное жилье для восстанавливающихся женщин. Иногда они бросают лечение раньше срока. Возвращаются к старым привычкам и исчезают еще на пару месяцев. — Или навсегда.

Алекс переводит палец на другое изображение.

— А это кризисный центр для сбежавших подростков. Они вырастают. Оказываются на улице...

— Нет. — Дэниел яростно мотает головой. — Эти приюты другие. Люди, которые там работают, заявляют, что никогда не теряют связь с теми, кто проходит через их двери. У них работает мощная система ведения клиентов. Они поддерживают контакт годами, даже если те решают покинуть учреждение. Эти приюты параллельно служат научно-исследовательскими базами. Какое-то социоэкономическое исследование, которое длится уже десятилетиями.

Я беру новую стопку бумаг, которую Дэниел сует мне. На верхнем листе в левом верхнем углу вытиснен логотип. Курсивные буквы складываются в название «Обитель Святого Михаила» вокруг наброска сложенных в молитве рук.

— Как и сказал Алекс, — вмешивается Люси, — наркоманы и беглецы — люди ненадежные. Так ли странно, что некоторые из них упорхнули?

Я согласно киваю, думая о своей сестре. За эти годы она перебывала в бесчисленных реабилитационных центрах и социальных приютах. Я даже не могу с уверенностью сказать, где она находится прямо сейчас.

Дэниел с громким хлопком роняет закрытую картонную папку на стол перед собой, его поза выражает полную уверенность, несмотря на все наши возражения.

— Вот только пропадали они исключительно летом, когда Ричард бывал в городе.

Я скрещиваю руки на груди, заинтригованный этой кроличьей норой, в которую провалился Дэниел.

Я не стал спрашивать его, сколько он уже не спал, потому что порой именно так и устроена эта детективная игра. Долгие ночи, где кофе и вопросов куда больше, чем сна.

— А Грейсон? — спрашиваю я, гадая, как в эту схему вписывается фальшивый примерный семьянин.

Дэниел возвращается к доске, поворачивается к нам спиной и смотрит на фотографию Грейсона Тайлера.

— Его тоже замечали в том районе, и тоже исключительно летом. — Он поворачивается к нам, уперев руки в бока. — Свидетелей, которые видели бы их вместе, нет, но совпадение весьма занятное, вам не кажется?

— Я все еще отрабатываю эту зацепку, — говорит Люси.

Мы с Алексом синхронно киваем, переваривая информацию.

— Это отличное начало, — говорит он им. — Теперь выясните, кому была выгодна их смерть.

Хлоя

— Оппа!

Я подпрыгиваю на месте, когда мой шар с грохотом сбивает кегли, отправляя всю десятку в темноту.

— Напомни-ка еще раз, почему мы до сих пор не записались в лигу боулинга? — спрашивает Мейв, когда я возвращаюсь к компании.

Стелла вскидывает брови, глядя на Мейв с явным отвращением.

— Потому что лиги боулинга — это для стариков.

— Рыбалка тоже, — парирует Мэв, выразительно посмотрев на Стоуна.

— А вот и нет, Мев, — спорит он. — Но даже если бы это было так, меня это не обижает. Я нахожу покой на воде. В отличие от Хлои, которая находит покой с дохлыми животными.

За этот выпад я награждаю его ударом кулака по руке. Боже, у нас тут прямо цепная реакция из недовольных взглядов и обвинений.

— Чего вы все такие напряженные? — спрашиваю я.

Стелла встряхивает волосами и скрещивает руки на груди.

— Мы просто волнуемся.

— О чем?

— О том, что тебя опоили, Хлоя, — заявляет она с наездом в голосе.

Я небрежно машу на нее рукой.

— Это дела давно минувших дней. И со мной все в порядке. — Вообще-то это было только вчера вечером, но после того, как я провела полдня с Колином и услышала от него, что его отношение ко мне изменилось, это кажется делом столетней давности.

Ладно, выразился он не совсем так, но суть та же, и с тех пор я витаю в облаках.

Стоун поднимается с диванчика и идет к дорожке, ожидая, пока автомат выставит кегли в конце ряда. На редкость терпеливый мужчина. Я бы на его месте уже запустила свой шар по чужой дорожке.

— Единственная причина, по которой с тобой все в порядке, — это то, что твой парень-детектив убедился, что ты благополучно добралась до дома, — мягко возражает Мейв, потянувшись к моей руке.

Я рассеянно киваю, задумываясь о том, что произошло бы, если бы Колин не знал, где я. Если подумать, он ведь так и не сказал, откуда ему было известно, что я там. Или что я на заднем дворе. Или с чего он вообще взял, что меня опоили. Хм.

Но Мейв в нашей компании самая беззаботная, так что если уж она тревожится, возможно, мне стоит отнестись к этому немного серьезнее.

Все трое очень отчетливо помнят, как я взяла выпивку из рук Макса, одного из парней, с которыми мы познакомились в боулинге на прошлой неделе. Они помнят, как я исчезла с ним на заднем дворе, и Стелла как раз собиралась пойти проверить, как мы, когда — судя по всему — Колин ворвался через заднюю дверь, сцапал меня и уволок в безопасное место.

Довольно странно выслушивать от третьих лиц о том, что происходило во время этого черного провала в моей памяти. Я на мгновение заставила себя задуматься, не натворил ли Колин чего-нибудь этакого, пока тащил меня с вечеринки и укладывал в постель, и от мыслей о его прикосновениях у меня в животе проскочила молния.

— Ты ведь больше не общаешься с его другом? — спрашиваю я Мейв. Все трое парней из той компании кажутся не разлей вода, так что если один из них способен опоить женщину и воспользоваться ее состоянием, я бы не стала ручаться за остальных.

— Абсолютно точно нет.

— Она бы не смогла, даже если бы захотела, — добавляет Стоун, снова присоединяясь к нам после двух бросков в желоб. — Все трое испарились после вечеринки.

— Серьезно? — Черт. А я-то надеялась еще повеселиться.

— Мы продолжим искать, — обещает Стелла. — Просто... будь осторожна.

Наша милая Стелла, вечная паникерша. Она всегда твердит нам быть осторожными. Следить за тем, что происходит вокруг.

Но от того, как именно она говорит это в этот раз, вдоль каждого позвонка закручивается спираль тревоги. Может, дело в том, что я не знаю, какой именно мотив был у Макса.

Возможно, он обычный серийный насильник, подсыпающий наркотики на свиданиях. Но тогда, по логике вещей, он нашел бы способ опоить самый первый бокал, который я с ним разделила. И если он теперь пропал, переключится ли он просто на другую жертву? Более уязвимую, к которой на выручку не придет рыцарь в сияющих доспехах?

Я отгоняю мысль, засевшую на подкорке, которая шепчет мне, что хищник сам превратился в добычу.

— Как прошел твой день с Колином? — неожиданно спрашивает Стелла.

Я забираюсь с ногами на диван, поджав их под себя, опираюсь на подушку и подпираю голову рукой.

— Он меня любит, — мечтательно произношу я.

Она фыркает:

— Ну надо же. А если серьезно, как все прошло?

Я пожимая плечами, переходя на серьезный тон.

— Все было отлично. Я взяла его с собой поволонтерить в приют. Мы вместе провели урок рисования — ну, точнее, вела его я. Но он нарисовал довольно милую панду.

Мейв недоверчиво уставилась на меня.

— Я вообще не могу представить этого человека, рисующего панду.

— Вот и я о том же! Оказывается, это его любимое животное.

Надо будет не забыть спросить у него почему. Это последнее, что я ожидала услышать из его уст. Я имею в виду, медведь — еще куда ни шло. Но панда?

Детектив Колин Миллс совсем не похож на любителя панд. С другой стороны, возможно, я и сама знаю его не так хорошо, как мне кажется.

— И как он вел себя с детьми? — спрашивает Мейв.

— Отлично. Тихий, ну вы его знаете, но добрый. Они были в полном восторге от того, что к ним пришел настоящий детектив.

Подруги кивают, и вечная тревожная гримаса Стеллы немного смягчается.

— Как успехи у вас двоих? — спрашиваю я Стеллу и Стоуна, которые обмениваются быстрыми взглядами.

Мы с Мейв и Стеллой познакомились вскоре после ареста моей матери, когда ее адвокат посоветовал мне пойти на терапию. Сказал, что это пойдет на пользу во время суда, хотя я ума не приложу как. Меня это ни капли не интересовало, но я нашла прекрасную группу поддержки для жертв психологических травм — прекрасную лишь потому, что она привела в мою жизнь Мейв и Стеллу. После той встречи, на которой мы познакомились, мы в группу больше не возвращались, отыскав мгновенную связь и общую цель друг в друге, а не в затхлых стенах и дрянном кофе в подвале церкви.

Стоун шел по пятам за Стеллой — и это так же верно сегодня, как было и тогда. Они выросли вместе, и именно он нашел ее на волоске от смерти. Они были лучшими друзьями с самого детства, и Стелла никогда не выходит на охоту без него. Большую часть времени они проводят за пределами города, карая тех, кто причинил ей зло.

— Не особо, — шепчет Стелла, ее слова звучат отрывисто и горько.

— Мы найдем их, — тихо обещает ей Стоун, и мы все согласно киваем.

— Ладно, мне срочно нужно вздремнуть. Кто-нибудь подбросит меня к машине?

Стоун предлагает подвезти, и мы расходимся, пообещав друг другу увидеться позже на этой неделе.

Я смотрю в окно пикапа Стоуна, когда мы выезжаем на главную улицу центра, думая только о том, как же чертовски приятно будет завалиться в постель.

— Мы со Стеллой планируем быструю вылазку к горе Ланс, — говорит Стоун, ведя машину одной рукой на руле.

Я бросаю на него взгляд.

— Я знаю, она сказала, что вам не особо везет, но хоть что-то есть? — Он выглядит таким спокойным и невозмутимым, его глаза скрыты за синими зеркальными очками, но на его виске тут же проступает напряжение.

— Последний парень, которого мы нашли, напугал остальных. Все они уехали из этого района или залегли на дно.

Я снова поворачиваюсь к окну, понимая их разочарование, учитывая, что Макс и его друзья, похоже, тоже подались в бега.

— Похоже на поведение людей, которые знают, что их загнали в угол. Когда они понимают, что им почти крышка.

— Ну, они не ошибаются. Просто от этого все становится немного опаснее.

— Почему? — спрашиваю я, поворачиваясь к нему.

Он бросает на меня мимолетный взгляд, после чего снова концентрируется на дороге:

— Загнанный в угол зверь всегда пытается атаковать.

Мне кажется, я замечаю, как его губы трогает едва заметная ухмылка, и, если бы я не знала его лучше, я бы подумала, что Стоуни-Болоуни нравится, когда загнанный в угол зверь пытается атаковать.

— В общем, просто хотел предупредить, что нас не будет в городе. Если тебе что-то понадобится, у меня тут неподалеку есть друг, который сможет помочь.

— Со мной все будет в порядке, — обещаю я.

Остаток короткой поездки проходит в тишине. Когда пикап Стоуна притормаживает рядом с моим «Жуком», я не спешу выходить и снова поворачиваюсь к нему.

— Я знаю, что Стелла думает обо всем этом, — начинаю я, чувствуя внезапный укол вины за то, какой опасности могут подвергаться все мои друзья из-за меня. — А ты что думаешь?

В ответ я получаю непринужденный смешок.

— Любовь — штука сложная, Хло. Я это знаю. Ты должна делать то, что должна.

— О как? И что же делаешь ты из того, что «должен»?

Стоун смеется, перетягивается через меня и дергает за ручку, распахивая дверь.

— Езжу в город по нескольку раз в месяц, хотя я, черт возьми, ненавижу это место, — легко бросает он. А затем кивает мне, чтобы я проваливала. Я вместо этого прищуриваюсь, потому что так и знала. После этого я выпрыгиваю из пикапа и хлопаю ладонью по борту, пока он машет мне на прощание и уезжает.

На моем драгоценном синем «Жуке» нет никаких штрафов, но Колин говорил, что за то время, пока он тут стоял, мне выписали кучу квитанций. Хотя я без понятия, куда мне нужно идти, чтобы со всем этим разобраться.

Возможно, это прозвучит удивительно, но я в своей жизни вообще ни разу не получала никаких штрафов. Потому что я, может, и безответственная, но я безответственный ангел, спасибо большое. И я стараюсь держаться как можно дальше от копов. Кроме Колина.

От своей машины на тротуаре я вижу его пикап, припаркованный на стоянке управления. Я подумываю зайти в участок, но его начальник потребовал, чтобы он держался от меня подальше, а я не хочу устраивать ему проблемы на работе.

Открывая дверь, чтобы наконец поехать на моей крошке домой, я замираю как вкопанная, заметив, как мне кажется, затылок Макса, заворачивающий за угол в конце улицы.

Я с силой захлопываю дверь, спешу в его направлении и оглядываюсь по сторонам в поисках свидетелей на случай, если мне придется пырнуть его и обставить все так, будто он упал на собственный нож. Звучит же правдоподобно, да?

Обычно эту часть работы берет на себя Стоун — скрутить их, вколоть наркотик и все такое. Но пока я продолжаю идти по тротуару к переулку, в котором скрылся Макс, я убеждаю себя, что могу хотя бы проследить за ним. Выяснить, где он и его друзья прячутся, чтобы мы хотя бы знали, где начинать поиски.

Я сворачиваю за угол в переулок и тут же получаю кулаком в лицо.

Голова ударяется о землю, и холодные руки обхватывают мои лодыжки, утягивая мое тело вглубь кирпичного коридора. Грубый асфальт царапает спину, так как мой свитер задрался, и острые края камней впиваются в кожу.

— Сука, — бормочет кто-то, хотя я не могу быть уверена, обращается ли он к кому-то еще или ко мне.

Любые воспоминания о том, как я здесь оказалась, улетучиваются, когда моя голова бьется о твердую землю, и дневной свет гаснет перед глазами.

— Подними ее. — Приказ звучит поспешно, как будто издалека и невнятно, словно доносится из-под воды. Кто бы они ни были, они в панике.

Или это я в панике?

Я заставляю себя попытаться сосредоточиться, но мир кружится вокруг, пока я пытаюсь открыть глаза.

Мои лодыжки опускаются на землю. Холодные руки обхватывают запястья и тянут меня вперед, пока моя потяжелевшая на тысячу фунтов голова бессильно откидывается назад.

Где-то вдалеке воет сирена. Звучит как предупреждение о приближающихся ордах зомби. Это был бы интересный поворот событий.

— Шевелись быстрее, — шипит кто-то.

— Эй! Полиция!

Шаги. Быстрые и тяжелые. Глухой удар.

Я снова падаю на землю, перекатываясь на бок и чувствуя асфальт под пальцами. Зрение никак не возвращается в норму. Я зажмуриваю глаза, голова раскалывается. Где-то в стороне слышны новые удары. Тяжелое дыхание.

— Колин, стой! — кричит кто-то, и мое сердце едва не выпрыгивает из груди. Где он? Я хочу, чтобы он был здесь. Моя ладонь скользит по земле, вытягиваясь вперед, хотя я не уверена, что тянусь в правильном направлении.

Глаза закатываются, пока я предпринимаю еще одну попытку осознать, что происходит вокруг.

Я чувствую, что проваливаюсь в небытие, и в голове всплывают мысли о том, как Мейв нарисовала бы эту сцену на холсте под моей черепушкой.

Кирпичные стены. Потасовка. Мусорный бак. Отлично. Эта сцена только что вытеснила грязную яму с первого места в моем списке «Мест, где я бы ни за что не хотела умереть».

Один. Два. Три. Четыре шага в мою сторону. Тень. Мое имя. Рука на моей щеке.

И я отключаюсь.

Боль непрерывно бьет по моему черепу. Воспоминания приходят вспышками.

Все начинается как повтор моего любимого утешительного сериала, перерастая по ходу действия в версию шоу, которую я не помню. Актеры становятся неузнаваемыми, сменившись двойниками, чьи голоса совсем не похожи на прежние.

Рисование. Боулинг. Удары кулаком. Перетаскивание.

Снова удары. Новые люди. Разговоры. Сирены.

Фонарик в лицо. Манжета тонометра на моей руке.

Громкий спор. Не трогай ее. Тихое предупреждение. Ты слишком близко к этому делу.

Знакомое ощущение моей мягкой постели под телом. Трепет ресниц. Колин в кресле в углу, освещенный лишь ярко-синим свечением своего ноутбука, пока остальная комната тонет во тьме.

Постель прогибается рядом со мной, шепот слов скользит по одеялу и забирается ко мне под покрывало.

— Ты хаос, Старк.

Мне кажется, я бормочу в ответ:

— Я твой хаос.

И мне кажется, я слышу его ответ:

— Возможно.

Хлоя

Я поплотнее кутаю плечи в одеяло, не желая полностью просыпаться.

Метроном боли, который слишком долго и мерно стучал в моей голове, замедлился до тупой ломоты, почти совпадая по ритму с маяком, вращающимся между сушей и морем.

То четко, то смазанно. Пропадет, а потом возвращается снова.

Шторы задернуты поверх закрытых ставней, но это все равно не имело бы значения, потому что в комнату не проникает ни единого лучика света.

Снизу раздается тихий стук, и мгновение спустя открывается дверь. Мне требуется секунда, чтобы осознать: кто-то впустил гостя в мой дом.

— Она все еще в отключке, — произносит Колин напряженным голосом.

Следом звучит женский голос, мягкий, но настойчивый:

— Мы должны взять у нее показания, Колин. — Звук цокающих по мраморному полу каблуков разносится эхом, а затем сменяется приглушенным стуком шагов по лестнице.

Я открываю глаза и смотрю на дверь спальни: щель расширяется, пропуская свет из коридора в комнату. Я прикрываю глаза рукой и переворачиваюсь на спину.

— Извини, — бормочет Колин, притворяя за собой дверь, и пересекает комнату, подходя к моей постели. Я поворачиваюсь к нему лицом. Он стоит у самого края кровати, его пальцы слегка вздрагивают, словно он хочет протянуть руку и дотронуться до меня, но сдерживается.

Я переплетаю свои пальцы с его. Я вижу, что он пытается заставить себя не сжимать мою ладонь в ответ, но не может.

Он — единственное, что имеет смысл в этот момент, когда последние сорок восемь часов моей жизни кажутся сплошным туманом, и я хочу за это удержаться.

— Где ты был, панда? — шепчу я, поглаживая большим пальцем его руку. Шероховатость под моими пальцами заставляет меня опустить взгляд. Его костяшки покраснели и покрыты порезами. Они выглядят распухшими, воспаленными, но он не морщится и не убирает руку.

— Здесь, — тихо говорит он, опускаясь на край матраса и поворачиваясь ко мне.

— Почему? — Скажи, почему ты так печешься обо мне. Скажи, что я тебе небезразлична.

Его лицо скрыто в полумраке комнаты, лишь полоска лунного света из окна прорезает пространство и подсвечивает зеленые всполохи в его радужке, пока он молча изучает меня, не отвечая.

Я разъединяю наши пальцы, перемещаю его руку к своему лицу, прижимаю его ладонь к своей щеке и снова позволяю глазам закрыться. От ощущения его кожи на моей по телу пробегает электрический разряд, устремляясь от его большого пальца у уголка моего рта бурным потоком энергии прямо в низ живота.

Он боится прикасаться ко мне после нашей поездки в «Дом Надежды». Я видела это по тому, как он колебался, прежде чем усадить меня в свой пикап, а на его лице промелькнуло что-то похожее на смесь стыда и неуверенности.

Но я хочу чувствовать его кожу на своей, он должен это понимать. Я никогда не избегала его прикосновений, будь то скрытая нежность или откровенная грубость. Мне нужен он весь, точно так же, как мне нужно, чтобы он хотел меня всю.

Большой палец Колина медленно очерчивает мои приоткрытые губы; его рука едва весомо лежит на моем лице, бережно касаясь чувствительной кожи под ладонью. Каждое движение его пальца по моему рту разжигает этот заряд с новой силой, и мои бедра сжимаются от мысли, что мы, черт возьми, наконец-то куда-то продвигаемся. Пусть даже для этого мне пришлось получить дозу наркотика и удар кулаком в лицо.

Я открываю глаза и вижу, как он изучает мои губы, словно я научный эксперимент, который вот-вот взорвется; его взгляд пристально прикован к следу, который прокладывает его палец, будто он запоминает этот маршрут на случай, если придется пройти по нему снова.

— Ты когда-нибудь думаешь о том, чтобы поцеловать меня? — вырывается у меня полушепотом.

— Да, — отвечает он без раздумий. Он не вздрагивает и не выглядит застигнутым врасплох, вроде только об этом и думал. Ждал, когда я задам этот вопрос. Но в следующий миг он убирает руку, откашливается, и его тепло ускользает из-под моей кожи, оставляя на своем месте тоскливый холод.

— Здесь моя коллега, — говорит он. — Им нужно, чтобы ты дала показания о том, что случилось. На вечеринке, а потом... — он умолкает, его челюсть напрягается. — Если ты неважно себя чувствуешь...

— Все нормально. Я давала кучу показаний.

С его губ срывается короткий смешок. Он прекрасно знаком с моими показаниями. Именно он допрашивал меня, когда судмедэксперт завершил автопсию Мужа Номер Три и пометил его смерть как подозрительную.

— Что подозрительного в случайной передозировке? — спросила я его тогда, включив режим защиты, чтобы оградить мать.

Его палец постукивал по металлическому столу — мерный, повторяющийся звук, который говорил больше, чем он сам в тот момент. Мой взгляд был прикован к этому тихому стуку пальца по столу. Это был угрожающий звук. Звук с подтекстом, в котором крылось обещание правосудия. Но его глаза, пусть и стальные, не могли полностью скрыть вспышку интриги, пока он пытался раскусить меня по другую сторону разделявшей нас холодной поверхности.

Со временем он стал говорить куда больше. И делать куда больше.

Каждое его слово и действие были очередной ложью самому себе — ложью о том, что он одержим мной лишь потому, что идет по следу.

Колин понял, что я в чем-то виновна, едва я села в то кресло в допросной. Возможно, он считал мою мать главарем, но меня он видел ее верной напарницей. И какая-то часть его не придавала этому значения. Я видела это в его глазах.

И я уже видела этот взгляд прежде в чьих-то других глазах.

Он хотел защитить нас. Защитить меня. Потому что знал, что погибшие мужчины были чудовищами и получили то, что заслужили в свой судный день. Но он не мог в этом признаться, ведь он должен был быть человеком закона.

В дверь спальни тихонько стучат костяшками пальцев, заставляя Колина резко подняться с кровати. Он пересекает комнату и упирается ладонью в закрытую дверь, чтобы человек по ту сторону не смог ее открыть.

— Господи, Люси. Мы спустимся через секунду.

Он оберегает меня. Мое пространство. Кто вообще такая, блять, Люси?

Колин медлит у двери, пока шаги на той стороне не удаляются, снова затихая на лестнице.

Я приподнимаю свои отяжелевшие конечности с постели, наклоняюсь над краем и пытаюсь прийти в себя, делая глубокие вдохи, пока голова не перестает кружиться.

— Сделай мне одолжение, — шепчу я в темноту. Он не отвечает, но уже двигается в моем направлении и останавливается прямо передо мной. Вскинув на него глаза, я снова тянусь к его руке, боясь, что если не привяжу его к себе прямо сейчас, он сбежит. — Просто сделай это. Отбрось притворство хоть на секунду и просто поцелуй меня.

Без колебаний он подносит ладонь к моему лицу. Это прикосновение кажется настолько, черт возьми, нежным и одновременно сдержанным, что я готова взорваться. Его большой палец, этот его чертов палец, который мне хочется взять в рот и прикусить, ведет по контуру моих губ. И Боже, я просто хочу, чтобы он...

— Может, ты меня ненавидишь. Это нормально, Колин. Но ты только что сказал, что думал об этом. Ты знаешь, что я об этом думала. Не заставляй меня просить тебя дваж...

Он наклоняется вперед, и его губы накрывают мои прежде, чем я успеваю сделать очередной вдох, — и вот они здесь. Сладкие, как конфета, и невесомые, как пух одуванчика, его губы изучают, каково это — быть моими. А затем поцелуй становится требовательным, до боли, когда он запускает руку в мои волосы, сжимая затылок. Он заявляет свои права, когда его язык проникает за контур моих губ, и я открываю ему полный доступ, обхватывая его губы своими и обвивая руками его шею, пока он удерживает наши тела на весу над кроватью, держа ладони по обе стороны моего лица.

Это именно то, чего я ждала, и в то же время совсем не то, чего ожидала. Это глоток ледяной воды в самый жаркий летний день. Это самый яркий костер, пылающий на фоне ясного неба в самый холодный день в году. Это чувство вспыхивает на кончиках моих пальцев. В моей груди. Оно сжигает каждый волосок на моей голове, когда его тело прижимается к моему, и я чувствую каждую точку нашего соприкосновения.

А затем он отстраняется, тихо застонав мне в губы, и прижимается своим лбом к моему.

— Блять, Хлоя. Это была... — Он с трудом выдыхает носом, и этот звук кажется отчаянным и взвинченным. — Ужасная идея.

— Вовсе нет, — спорю я.

Он слегка отстраняется, его взгляд мечется между моими глазами.

— При том, что внизу Люси? Черт, я не хочу останавливаться, Хлоя. — Его ладони скользят по обеим сторонам моего лица, мягко убирая волосы назад; это движение такое нежное, что я готова расплакаться.

Я закрываю глаза. Мне хочется остаться здесь навсегда. За этой пеленой тумана, где все так предельно ясно. Где он честен, открыт и принадлежит мне. Но время было выбрано намеренно. Ему нужно было чувствовать, что у него есть путь к отступлению, иначе он не позволил бы себе этого. Но мне нужно было подтолкнуть нас к этому. Ближе к точке невозврата.

Запечатлев последний нежный поцелуй на его идеальных губах, я отстраняюсь.

— Я сейчас спущусь, — говорю я ему, и он кивает, проводит рукой по губам и нехотя направляется к двери, после чего исчезает за ней.

Холодный воздух, покалывающий кожу, становится болезненным напоминанием о его отсутствии, и мраморный пол в ванной ничуть не помогает. Первым делом я обуваю тапочки у раковины, а затем поворачиваюсь к своему отражению в зеркале.

Я прижимаю подушечки пальцев к болезненному красному пятну, расцветающему на скуле. Надавливаю сильнее, сдерживая рвущийся из горла стон, и наблюдаю, как кожа под пальцами бледнеет от давления.

Сукин сын.

Я в шаге от того, чтобы завоевать доверие Колина, а этот неудачник со своими дружками собирается все испортить.

Мои пальцы перемещаются ко рту, едва касаясь губ, очерчивая места, где только что были губы Колина, и путь, который проделал вспыхнувший между нами огонь.

Расчесав запутавшиеся волосы, я собираю их в пучок на макушке и накидываю короткий шелковый халат. У меня осталось смутное воспоминание о том, как Колин помогал мне переодеться, когда привез домой — опять. В первый раз он оставил меня спать в праздничном платье, но на этот раз помог переодеться в фланелевые шорты и майку.

Тепло снова приливает к бедрам, когда воспоминание о его прикосновениях затапливает мозг. Я веду кончиками пальцев по коже там, где проходили его руки, и мой взгляд задерживается на груди — там же, где задерживался его взгляд, когда он помогал мне натянуть майку через голову. Это определенно не было сугубо платоническим жестом, но он изо всех сил старался скрыть свое желание присвоить меня. И все же я видела это, даже сквозь туман в голове.

Я выхожу из комнаты, спускаюсь по лестнице и сажусь на диван напротив коллеги Колина, которая одета в серый брючный костюм и черные туфли на каблуках. Ее темные волосы собраны в тугой пучок, и я не могу подавить укол ревности, вспыхивающий в крови при мысли о том, что они целыми днями торчат вместе в своем управлении, изучая показания свидетелей или фотографии с мест преступлений. Их пальцы соприкасаются, когда они перебирают документы. Поздние ночи, когда время становится иллюзией, а напряжение совместного раскрытия преступления перерастает в тоску друг по другу.

Мне хочется придушить ее без всякой веской причины, просто из-за одной мысли, что она может попытаться подкатить к моему мужчине.

Она откашливается, сидя передо мной, и я заговариваю первой, не давая ей вставить ни слова:

— Колин предложил вам что-нибудь выпить? — Я заявляю свои права, пытаясь показать, что это его дом в той же мере, что и мой. Он принадлежит мне, ведьма.

Она бросает взгляд на Колина, стоящего спиной к нам, глядя через застекленные двери на бассейн. Жутковатое свечение воды мерцает вокруг него, и он не поворачивается в нашу сторону.

— Предложил, — заверяет она меня. Хороший мальчик. — Я ценю, что вы нашли время пообщаться со мной, — продолжает она, выкладывая папку из рук на кофейный столик между нами.

— Разумеется. Я сделаю все, чтобы помочь найти ублюдка, который это сделал. — Чтобы я могла выколоть ему глаза.

— Я Люси. — Она мягко улыбается, пытаясь растопить лед. Я киваю, призывая ее переходить ближе к делу, чтобы я снова могла остаться наедине с Колином. — Вы можете рассказать мне, что произошло в ночь вечеринки?

Я закидываю голую ногу на ногу и натягиваю шелковую ткань халата чуть повыше на бедре. Люси провожает это движение взглядом. Колин поворачивается со своего места у двери позади Люси, и она не видит, что он тоже следит за каждым моим движением, медленно ведя глазами вверх по моим ногам, пока его взгляд не теряется в темноте, скрытой под халатом. Он еще крепче обхватывает руками свои бицепсы, зажав их на груди, и снова отворачивается.

— Я мало что помню, — честно отвечаю я ей.

— Расскажите то, что помните. — Я перевожу взгляд на Колина за ее спиной, из-за чего она оборачивается, оценивающе смотрит на него, а затем снова поворачивается ко мне.

— Вам было бы комфортнее, если бы он вышел?

— Нет, — быстро выпаливаю я. Мне было бы комфортнее, если бы вышла ты.

— Я знаю, что детектив Миллс помог вам добраться до дома в ту ночь. И парамедик, который брал у вас кровь, сообщил, что вы были сильно дезориентированы.

— Парамедик, — повторяю я, чувствуя себя так, словно мной пытаются манипулировать.

Люси кивает, открывает папку перед собой и пододвигает мне лист бумаги. Я беру его со стола, отрывая взгляд от спины Колина, чтобы прочитать рапорт парамедика, выезжавшего на вызов по поводу возможного введения наркотических веществ на вечеринке. Я слышу об этом впервые, и мои глаза жадно впиваются в каждую строчку.

Согласно рапорту, звонок медикам поступил напрямую в диспетчерский центр, минуя службу 911. Они прибыли на место в течение нескольких минут и обнаружили нас с Колином на обочине перед домом, сняли мои показания жизнедеятельности и взяли кровь, после чего разрешили Колину забрать меня домой. В графе «заявитель» значится имя Майка Винтерса, а рядом от руки приписано: «сотрудник департамента полиции Девилс-Пик».

Единственная проблема в том, что я почти уверена: все это чистой воды фальшивка. Я опускаю бумагу обратно на кофейный столик и откидываюсь на спинку дивана.

— Я совершенно не помню, чтобы меня опоили. Я вообще не помню эту вечеринку, — говорю я Люси. Она переводит взгляд на зажатый в руке блокнот и что-то записывает.

— Что вы делали на следующий день? — спрашивает она, снова глядя на меня.

— Волонтерила, как и каждую среду.

— Где?

— В «Доме Надежды».

Люси на секунду задерживает на мне взгляд, и я вижу, что ей хочется повернуться к Колину — вероятно, зная, что он тоже там был. Но она сдерживается. Просто делает пометку в блокноте.

— А после этого?

— А после этого я пошла играть в боулинг с друзьями.

— Вы видели Макса в боулинге?

— Не в тот день, — отвечаю я. Она вопросительно смотрит на меня. — Первый раз я встретила его в боулинге в прошлые выходные. Он вызвал нас с друзьями на игру. Они проиграли. — Я улыбаюсь, вспоминая нашу победу.

— И затем вы ушли из боулинга...

— Да. Подруга подбросила меня к моей машине, которая, как вы, возможно, уже знаете, несколько дней простояла возле вашего участка. — Она кивает, но ничего не говорит, молча побуждая меня продолжать. — Я увидела человека, который, как мне показалось, и был тем парнем, что опоил меня на вечеринке, и...

— Мне казалось, вы сказали, что не помните, как вас опоили. — Люси наклоняет голову, занеся ручку над бумагой.

— Я перефразирую, — говорю я, наклоняя голову в ответ с нарастающим раздражением. — Мне показалось, что я увидела парня, с которым, по словам моих друзей, я общалась на вечеринке. Человека, который, по их мнению, меня опоил.

— Макса, — произносит она.

— Верно. Ну вот, я пошла за ним в переулок, и...

— Что вы планировали сделать, когда догоните его? — Пырнуть ножом, разумеется.

Колин поворачивается от двери, по-прежнему молча стоя за ее спиной, но по его лицу я вижу, что ему тоже чертовски интересно услышать мой ответ.

Я прищуриваюсь, глядя на Люси.

— Вы сами попросили меня изложить хронологию событий. Есть какая-то причина, по которой вы постоянно меня перебиваете?

Ее глаза слегка округляются, она явно опешила от моего резкого тона.

— Простите, — смиренно произносит она. Сучка. — Продолжайте.

— Когда я завернула за угол в переулок, он ударил меня кулаком. — Я провожу рукой возле скулы, привлекая ее внимание к доказательству на моем лице. — Он в тюрьме?

— Он в больнице, — говорит Люси, заставляя меня прийти в замешательство во второй раз за вечер.

— В больнице? — повторяю я.

Колин отворачивается от нас, снова уставившись на задний двор, и Люси бросает на него быстрый взгляд, прежде чем снова посмотреть на меня.

— Детектив Миллс... обезвредил его.

Мой разум тут же возвращает меня к воспоминанию о том, как я гладила его костяшки у себя в комнате. Ссадины на его распухших пальцах. Он защитил меня. Снова.

Он сделал больше, чем просто защитил. Он уложил человека на больничную койку за то, что тот посмел меня тронуть. И это говорит о его чувствах ко мне громче, чем любые слова, которые он когда-либо произносил.

— Он был один? — спрашиваю я, вспоминая чей-то приказ «поднять меня».

— Нет. Были еще двое, им удалось сбежать. Нашим офицерам пока не удалось выйти на их след, — говорит она с явным сожалением.

Я перевожу взгляд на Колина, на его широкую напряженную спину позади Люси. Вот почему он не ушел. Он волнуется за меня, и это знание роняет зерно в мое сердце, пуская ростки надежды в моем теле. То, что он здесь — все это заходит куда дальше обычного страстного поцелуя. Мужчину не отправляют в больницу ради женщины, которую ты просто хочешь трахнуть.

— Ваш анализ крови дал положительный результат на оксибутират. А Макс... — Люси запинается, переводя взгляд с меня на свой блокнот. — Его ДНК совпала с уликами по нескольким преступлениям, совершенным в этом районе за последнее время, так что в обозримом будущем, как только его выпишут из больницы, он отправится за решетку.

— Преступлениям? — Мое сердце тяжело ударяет в грудную клетку, а мысли начинают путаться, принося с собой очередное предчувствие фальсификации.

— Убийствам.

— Кого? — спрашиваю я слишком поспешно. Колин снова отходит от двери и направляется к нам, но останавливается по другую сторону дивана. Он опирается на спинку мебели, вцепившись руками в каркас, и пристально смотрит мне в глаза, желая увидеть мою реакцию на то, что, как я знаю, Люси сейчас произнесет.

— Ричарда Соффетта и Грейсона Тайлера.

Хлоя

— Доброе утро, панда, — приветствую я Колина, обходя кухонный остров и приближаясь к нему. Он снова стоит перед очередным великолепным завтраком.

Он смеется, и этот звук, рождающийся где-то в глубине его груди, затапливает меня теплом. Я не так уж часто слышала его смех, во всяком случае — не таким легким и искренним.

— Ты когда-нибудь перестанешь меня так звать?

Я пожимаю плечами, тянусь к тосту с авокадо и откусываю кусочек.

— Навряд ли, — бубню я с набитым ртом.

Мне удалось прижать его к кухонной столешнице; я стою так близко, что при каждом легком движении наши тела соприкасаются. Он наблюдает за тем, как я ем, совсем как в прошлый раз — слегка нахмурив брови и то и дело бросая взгляд на то, как двигаются мои губы.

После нашего поцелуя он снова воздвиг свои стены. Сделал несколько шагов назад, в тень привычного, вместо того чтобы позволить себе почувствовать, каково это — оказаться в великолепных лучах принятия.

Когда я заканчиваю жевать, он поднимает со столешницы кружку с кофе, подносит ее к губам, а затем протягивает мне.

— Попробуй.

Я удерживаю его взгляд, забирая у него чашку, и место, где соприкоснулись наши пальцы, отзывается покалыванием на коже, когда мои губы ложатся туда же, где только что были его. Его кадык дергается от глотка, пока я пробую напиток.

— Идеально, — говорю я ему, растворяясь во вкусе его губ на краю кружки. Растворяясь в цвете его глаз, которые в утреннем свете кажутся скорее золотыми, чем зелеными, — и на этот раз они светятся благоговением, а не подозрением.

В моем пространстве нечасто бывают мужчины — не бывало со времен тех чудовищ, чьи имена не стоит произносить вслух.

Каждый раз, когда я представляю это, меня пробирает дрожь отвращения — вместе с воспоминаниями о том, как все было в прошлом. О том, чего это мне стоило.

Но здесь, в этот миг рядом с Колином, острая боль расцветает в моих легких, лишая меня воздуха. Я пристально смотрю на него, оплакивая потерю чего-то, что никогда мне не принадлежало. Мысль о том, что он никогда не полюбит меня в ответ, что я окажусь недостаточно хорошей, слишком испорченной, впивается в мои кости как тупой топор, скалывая кусочки уверенности, будто ей изначально не было там места.

— У тебя закончились привычные ингредиенты, так что пришлось проявить фантазию.

Я заставляю свои губы растянуться в улыбке, и Колин, кажется, чувствует, как напряглись мои мышцы. Он слегка склоняет голову, откидываясь назад на столешницу и опираясь ладонями о ее край, прежде чем продолжить:

— Я заеду в магазин по дороге обратно.

Я хмурю брови.

— Ты уезжаешь?

— Всего на несколько часов, — обещает он. — И с тобой побудет Мейв.

— Да?

Колин откашливается и качает головой.

— Ну, точнее, я предполагаю, что побудет.

Я изучающе смотрю на него, гадая, с чего бы ему это предполагать. Но он протягивает руку и мягко касается ладонью моей щеки, отвлекая меня от любых подозрений, которые пытались растревожить мою интуицию. Я прижимаюсь головой к его руке, и мои веки сами собой закрываются.

— Ты этого не заслужила, — шепчет он едва слышно, словно самому себе, пока его большой палец нежно поглаживает болезненный синяк на моей скуле.

Я открываю глаза и смотрю на него, на его светлые глаза, в которых сейчас мелькает опасная темнота, будто он видит все это наяву.

— Не заслужила?

Колин качает головой, его челюсть напряженно ходит желваками, а палец продолжает скользить по моей коже.

— Нет.

Стук в парадную дверь прерывает нас, и он отпускает мое лицо с явным сожалением во взгляде.

— Это, скорее всего, она, — говорит он, отворачиваясь от меня и тем самым разрушая наш уединенный кокон.

Я оставляю его на кухне и иду открывать. На пороге стоит Мейв с яркой улыбкой на лице, на плече у нее висит сумка с ноутбуком. Ее улыбка угасает, когда я застываю в дверях, гадая, не чудится ли она мне.

— Ты выглядишь удивленной, — осторожно замечает она. — Я же написала тебе, что приеду.

Я качаю головой, делая шаг назад, чтобы освободить ей проход.

— Я еще не проверяла телефон сегодня утром.

Не смотря на застывшую на ее губах улыбку, я кожей чувствую, как от нее волнами исходит нервное напряжение, когда она переступает порог. Мне становится интересно, что же так сильно выбило ее из колеи.

Из-за угла выходит Колин; он приветствует Мейв коротким кивком и забирает свой ноутбук со столика у двери.

— Я вернусь позже, — бросает он и выходит наружу, даже не поцеловав меня на прощание в лоб. Ну вот.

Проводив Мэв на кухню, я возвращаюсь к своему кофе, пока она открывает ноутбук на столешнице напротив меня, а на ее губах играет многозначительная ухмылка.

— Похоже, вы двое играете в семью, — поддразнивает она, кивая на тарелку с едой передо мной.

Я фыркаю и закатываю глаза.

— Ага, разве что как разведенные родители. Он три дня только и делал, что спал на моем диване, — жалуюсь я, взмахивая рукой в сторону гостиной.

— Скукотища.

Я согласно киваю, а затем указываю на ее ноутбук.

— Ну так что тебе удалось выяснить?

— Включи какую-нибудь музыку, — просит она, переводя все внимание на экран. — Для этого шоу нам нужно что-то легкое и веселое.

Она устраивается на стуле напротив меня и начинает стучать по клавишам.

Сделав глубокий вдох, я копаюсь в телефоне, пока не поет музыка, и переключаю вывод звука из гостиной на кухонные колонки. Начинает играть плейлист с поп-хитами, и мне становится немного спокойнее. Классический рок заставлял меня дергаться, а от этого «шоу», которое Мейв собирается на меня вывалить, мои нервы и так уже на пределе.

Я просила ее разузнать насчет фальшивого рапорта скорой помощи, а также выяснить, что за странное имя у сотрудника полиции, который его оформил. Мика Винтерс.

Я и так знаю, что кровь у меня брал Колин. Он сам мне об этом сказал. Так откуда взялся тот рапорт и зачем?

Мейв разворачивает ноутбук экраном ко мне, заглядывая из-за угла на мужчину, чей снимок открыт на дисплее.

— Мика Винтерс, — начинает она, пока я изучаю его лицо. — Он был на той вечеринке.

Мы на мгновение переглядываемся, после чего я снова утыкаюсь в экран, а она объясняет:

— Я помню, что видела его, хотя он скорее просто ошивался неподалеку. И было непохоже, что он там вообще кого-то знает.

Первое, что бросается мне в глаза, — это татуировки, поднимающиеся по его шее; чернила комично контрастируют с форменным поло, в котором он сфотографирован для личного дела. Он хорош собой: черные волосы, яркие голубые глаза и еще более яркая улыбка. Но эта кривоватая ухмылка не способна скрыть то, что я и так отчетливо вижу в его притягательных голубых радужках: он далеко не ангел.

— Он работает в отделе криминалистики. Конкретно — занимается цифровой экспертизой, — добавляет она, продолжая вместе со мной изучать его фото со скрещенными на груди руками. Я ничего не говорю, просто жду продолжения, пытаясь выудить как можно больше информации из одного-единственного официального снимка на экране.

— Я позвонила в диспетчерскую и убедила девицу на том конце провода, что я адвокат и мне нужен этот рапорт для предстоящего судебного процесса. — Она переводит взгляд на меня и качает головой. — Его не существует.

— Но я же сама его видела, — возражаю я. Текст рапорта всплывает в моей памяти, когда я мысленно возвращаюсь к тому вечеру, когда Люси приходила за моими показаниями.

Мейв пожимает руками, разворачивая ноутбук обратно к себе.

— Я мало что могу найти о нем в сети, кроме этого фото на сайте департамента, но держу пари, Колин сфабриковал этот рапорт, чтобы прикрыть себя. Как еще он объяснил бы, откуда у него твоя кровь? Он ведь не может заявить, что взял ее сам.

Кивнув, я в задумчивости прикусываю нижнюю губу, глядя на заднюю панель ноутбука Мейв.

— И он вписал туда имя этого парня? Почему не свое?

Мейв снова дергает плечом, давая понять, что зашла в тупик и просто строит догадки, пытаясь объяснить этот странный рапорт. Версия звучит правдоподобно, но это все равно заставляет меня задуматься, а я ведь так и не спросила об этом Колина после ухода Люси.

— Чтобы обезопасить себя. Разве ты не говорила, что его начальник запретил ему приближаться к тебе? — Она снова пожимает плечом, поджимая губы. — Я правда не знаю.

Я шумно выдыхаю и опускаю кружку на столешницу.

— А что насчет ДНК? Кто ее подбросил? — спрашивает меня Мэв, словно я должна это знать.

— Колин не стал бы этого делать, — отвечаю я ей. Он все это время был убежден, что виновна именно я — и он прав. И пусть я почувствовала в нем легкую перемену после нашего волонтерства в «Доме Надежды», пусть он и пошел мне навстречу, наплевав на знак «Поцелуи запрещены», я не думаю, что он уже готов принять меня целиком и полностью. Если бы он знал, что я стою за смертями Ричарда и Грейсона, то не стал бы меня покрывать. Во всяком случае, не сейчас.

Но кто-то ведь это делает.

Я делаю еще один глоток кофе, переводя тему.

— Что насчет Макса и его друзей?

Стелла и Стоун первыми выяснили, что Ричард и Грейсон были связаны с сетью торговли людьми, которая базировалась у горы Ланс. Несколько месяцев назад они были на севере, выслеживая зацепку для самой Стеллы, и случайно наткнулись на знакомое лицо возле детского дома для приемных детей. Стелла узнала его: этот человек учился в нашей местной старшей школе. Ее заинтересовал дружелюбный на вид учитель, который проводил слишком много времени сомнительного характера рядом с подростками в период своего официального летнего отпуска.

Они следили за ним несколько дней, отметив, что он выходил на улицу рано утром и прочесывал кварталы неподалеку от детских домов. Она разглядела, что крылось за его попытками казаться полезным и невинным, и заметила голодный блеск в его глазах, когда он видел подростка, который выглядел особенно уязвимым и оторванным от остальной группы.

Дальше за дело взялась Мейв: она связала его с еще одним местным жителем Девилс-Пик, который, как выяснилось, тоже проводил кучу времени у горы Ланс в летний период. След из исчезнувших женщин и детей за их спинами стал слишком очевидным. Как и тот факт, что в отличие от Ричарда, Грейсон, похоже, приносил свой кошмар домой — вымещая его на жене и детях, когда возвращался на выходные.

Выражение лица Мейв снова меняется, и та тревога, которую я заметила, когда она только переступила порог моего дома, вновь отчетливо проступает на ее лице.

— Макс и его друзья на самом деле... братья, — объясняет она, снова разворачивая ноутбук, чтобы показать мне три улыбающихся лица парней, которых мы встретили в боулинге. На профессиональных портретах на экране они выглядят как самые обычные мужчины; но знание правды, скрывающейся за их фальшивыми ухмылками и глубокими ямочками на щеках, заставляет меня содрогнуться от отвращения.

Я бы ни за что не подумала, что они братья. У них у всех разный цвет волос: у Макса — черные, у остальных двух — блондин и шатен, но эти одинаковые ямочки и голубые глаза делают это очевидным, стоит только Мейв произнести это вслух.

— Они все работают на организацию «Дома Святого Михаила», — продолжает она, двигая мышкой. Экран прокручивается до их анкет на сайте этого некоммерческого фонда, и мои глаза быстро пробегают по строчкам, выхватывая слова и фразы о том, что все трое сами вышли из неблагополучных, зависимых семей — хотя кто знает, правда ли это.

Она поворачивает ноутбук к себе, делает пару кликов и снова разворачивает его ко мне, демонстрируя схему связей, которую ей удалось составить.

— Это директор «Дома Святого Михаила», — говорит она, указывая на фото мужчины средних лет над Максом и его братьями.

— Он главарь?

— Не думаю. — Она наклоняется над ноутбуком, изучая экран вместе со мной. — Но он определенно в деле. Через его личные и деловые счета проходят крупные суммы, и это тянется примерно последние пять лет. — Она указывает на белый квадрат над фото директора, где вместо снимка стоит знак вопроса. — Кто бы это ни был, я думаю, именно он здесь всем заправляет.

— И они открыли на меня охоту, потому что я убираю их людей, — прихожу я к выводу.

Мейв пожимает руками, но кивает, и в ее поведении проступает все больше неуверенности.

— Думаю, да.

— Ну, значит, нам просто придется убрать их всех, — говорю я с улыбкой, делая еще один глоток кофе.

Мейв шумно втягивает воздух, поджимая губы.

— Что? — спрашиваю я в недоумении.

— Возможно, кто-то уже над этим работает... — тихо произносит она, и я вопросительно склоняю голову. — Я залезла в базу данных департамента, чтобы найти тот рапорт скорой и отчет по ДНК Макса. — Ее слова звучат размеренно и сдержанно, и мое сердце начинает гулко биться в груди в ожидании продолжения. — Это фото с места преступления было сделано несколько часов назад. — Она сглатывает, снова поворачивая экран, пока перед моими глазами не оказывается снимок блондина, с которым Мейв общалась в боулинге — и, полагаю, на вечеринке тоже, просто я этого не помню.

Я подношу руку ко рту, уставившись на фотографию светловолосого мужчины, подвешенного за руки между двумя деревьями. Приблизившись к экрану, я прищуриваюсь, изучая, как именно он закреплен на стволах. И тут до меня доходит: он не подвешен — он прибит. Его ладони безжизненно обмякли, и в центре каждой руки отчетливо видна толстая шляпка гвоздя. Голова мужчины опущена к земле; он полностью обнажен, его тело покрыто волдырями и царапинами. Кровь стекает практически по каждому дюйму его тела.

— Что за чертовщина, Мейв? — шепчу я, глядя в экран. — Они теперь убирают собственных людей? В этом же нет никакого смысла.

Я не могу оторвать взгляд от экрана, проводя пальцем по его животу, очерчивая крупное, едва разборчивое слово, вырезанное на коже мужчины.

— Что там написано? — спрашиваю я ее.

Она молчит несколько секунд, прежде чем прошептать:

— Это мое имя.

Колин

Капитан Барретт выглядит в высшей степени взбешенным, созерцая маркерную доску со скрещенными на груди руками. Остальные сидят за столами по всей конференц-комнате. Люси и Дэниел опустили глаза в свои парты, боясь того, что начнется, когда капитан Барретт обрушит свой гнев на комнату, а это неизбежно произойдет.

К доске, рядом с фотографиями Ричарда и Грейсона, добавились еще три снимка — очередная красная нить, связывающая их всех вместе. Люси удалось выяснить, что все трое парней, которых Трио Террора встретила в боулинге, тоже связаны с сетью работорговли.

По какой-то причине верхушка ополчилась на своих рабочих лошадок, отправив Макса и компанию на юг, чтобы убрать тех двух мужчин, которые последние пять лет помогали сплавлять женщин и детей в темные щели их мира.

Впрочем, для этой троицы ветер, похоже, тоже переменился: Макс сидит за решеткой, а еще одного парня, Логана, только что нашли прибитым к дереву неподалеку от хижины, где они, судя по всему, обустроили свое логово. Его снимок тоже прикреплен к доске, хотя это его официальное фото из «Дома Святого Михаила», а не тот снимок с места преступления, во всей его кровавой красе, который мы все увидели, когда я пришел сегодня утром в офис. Третий, Чейз, все еще в бегах.

Мы фактически закрыли дело по убитым учителю и примерному семьянину, поскольку ДНК Макса подтвердила, что местным жителям больше не угрожают «случайные смерти».

И подтвердила мне, что Хлоя Старк на самом деле не стояла за всем этим.

Теперь появилась новая загадка, которую нужно распутать, и она все еще связана с женщиной, поймавшей меня в свои сети так крепко, что чем больше ясности я, как мне кажется, нахожу, тем сильнее запутываюсь в ее шелке.

— Хлоя этого не делала, — говорю я в спину своему капитану, и его тело сотрясается от недоверчивого смеха, прежде чем он поворачивается к нам лицом.

— Конечно же, она, блять, этого не делала, Миллс. Как бы она смогла, если ты три чертовых дня безвылазно торчал у нее дома, занимаясь бог знает чем?

С тех пор как в том переулке я переступил очередную черту, отправив в больницу со сломанной челюстью парня, напавшего на Хлою, капитан, кажется, почуял, что мои чувства к ней эволюционировали от «я, блять, сам ее убью» до «я, блять, убью любого, кто до нее дотронется».

Или так было всегда?.. Так или иначе, по какой-то причине это бесит моего капитана уже не так сильно, пусть даже я по-прежнему оставляю за собой кучу дров везде, где следую по ее стопам.

Проигнорировав его риторический вопрос и косые взгляды коллег, я сообщаю группе:

— Мейв сегодня утром тоже была у нее дома. Она не выглядела растрепанной или так, будто недавно занималась чем-то подобным. — Я вскидываю руку в сторону вполне себе живого портрета мужчины, который на самом деле уже мертв и прибит к дереву.

Криминалисты все еще осматривают место происшествия, но уже подтвердили, что смерть наступила сегодня рано утром. И помимо того, что Мейв не была испачкана кровью, когда заявилась к Хлое, она к тому же не выглядит достаточно сильной, чтобы одолеть взрослого мужчину, не говоря уже о том, чтобы прибить его к дереву. Хотя Хлоя тоже такой не выглядит, что никогда не мешало мне подозревать ее.

— Тогда почему ее имя вырезано у него на животе? — спрашивает Люси, поморщившись, вероятно, вспоминая врезавшуюся в память каждого из нас картину: эти четыре буквы, высеченные на его прессе.

— Вот это нам и нужно выяснить. — Алекс поднимается из-за стола и встает рядом с капитаном Барреттом; оба выглядят мрачнее некуда. — Мы будем работать все выходные, — говорит Алекс.

— Не могу, — отрезаю я. — Я еду навестить мать. И кому-то нужно присмотреть за Мейв, потому что Хлоя едет со мной. — Капитан Барретт закатывает глаза и после моих слов пулей вылетает из комнаты. — Никто из них не в безопасности, пока третий парень не пойман.

Остальные двое друзей Хлои, Стоун и Стелла, судя по всему, последние двадцать четыре часа вообще находились за пределами округа, что Мика подтвердил мне, когда я поинтересовался, не могла ли грубая сила этой компании помочь девчонкам подвесить этого парня.

Мика без труда засек их местоположение: они сидели без движения в глухом лесозаготовительном городке к востоку от горы Ланс. Так что все четверо вне моих подозрений, хотя я никак не могу понять, как именно они связаны с этой сетью работорговли, хоть для меня и очевидно, что связь есть.

— Ладно, — соглашается Алекс. — Мы с Люси займемся этим. Дэниел, ты пасешь Мейв.

Дэниел фыркает, явно раздосадованный тем, что ему досталась скучная работа, но она важна, и именно это я говорю ему, поднимаясь и направляясь в его сторону. Я наклоняюсь над столом, пока он не встречается со мной взглядом.

— Она в опасности, Бейкер. И ты должен ее защитить. — Я подбадривающе киваю ему, и раздражение в его глазах сменяется пониманием, после чего он кивает мне в ответ.

— И мы ждем, что по возвращении ты сразу включишься в процесс, — летит мне в спину голос Алекса, пока я выхожу из комнаты. — Хватит миловаться со своей подружкой.

Я усмехаюсь, продолжая идти по коридору, потому что Хлоя мне не подружка, но это чертовски начинает на то походить. Особенно после того поцелуя в ее спальне. В ее постели. Блять.

Воспоминание о ее губах на моих, о ее языке в моем рту пробуждает глубоко внутри желание, которое, кажется, долго зрело и копилось, дожидаясь, пока его обнаружат. Дожидаясь, пока его пробудят от сна, в который я сам же его и загнал.

«Сделай мне одолжение...» Черт возьми. В тот миг я бы сделал для нее все что угодно. И я понятия не имел, как докатился до такой жизни. На нее вели охоту. Она была уязвима. Она была совсем не похожа на тот образ, который я нарисовал себе в голове. И это заставляло меня яростно защищать ее. Именно поэтому я не оставлю ее в Девилс-Пик, пока сам буду в Сансет-Пик навещать мать.

— Ты хочешь познакомить меня со своей мамой? — Хлоя откидывается на спинку дивана, ее глаза так и светятся от удивления.

Я сказал не совсем это, но она не так уж далека от истины.

Какого черта я хочу познакомить ее с матерью, если еще неделю назад клялся, что она хладнокровная убийца, — убей, не пойму. Возможно, потому, что мама — самый важный человек в моей жизни, а до меня постепенно доходит: я преследовал Хлою все это время вовсе не потому, что она была в моем списке подозреваемых.

— Тебе небезопасно оставаться здесь одной, пока Чейз все еще на свободе.

— И моя безопасность волнует тебя, потому что…

Я фыркаю со смеху, стоя у противоположной стены прихожей.

— Ну почему с тобой вечно все так сложно?

— Это с тобой все сложно, детектив, — парирует она, не отрывая от меня взгляда и по-прежнему опираясь ладонями о край дивана позади себя.

Я знаю, она просто хочет, чтобы я это произнес. Что я чувствую к ней гораздо больше, чем показываю. Что все это время меня тянуло к ней не только подозрение. Что то скрытое напряжение, которое живет и процветает между нами с тех самых пор, как я давным-давно брал у нее показания, — это нечто большее, чем просто недоверие.

Что с того самого дня, как я допрашивал ее после смерти отчима, я уже не раз мысленно примерял отпечаток ее губ, оставленный на пенопластовом стаканчике из-под кофе, к собственному телу. Слишком много раз, если уж быть честным.

Просто я никак не могу заставить себя сказать это вслух. Не сейчас. Потому что у меня все еще нет полной картины того, кто она такая, а бросаться в омут с головой без этого мне слишком страшно.

— Меньше всего на свете я хочу, чтобы ты закончила жизнь как тот ушлепок — прибитой к дереву, с чьим-то вырезанным именем на животе, ясно? — Не с моим.

Это напоминание словно сгоняет с нее благоговейную дымку, ее глаза округляются, и теперь в них читается неподдельная тревога.

— Но Мейв тоже в опасности.

— За ней присмотрит мой коллега, — говорю я, радуясь смене темы.

Она прищуривается.

— Та шалава?

— Шалава? — переспрашиваю я, хмуря брови, пока до меня не доходит, что она имеет в виду Люси. И тут меня осеняет: она ревнует к Люси. Что, в общем-то, неудивительно — пару вечеров назад, когда Люси приходила за показаниями, Хлоя весь дежурный разговор на диване смотрела на нее так, будто мечтала перерезать ей глотку. — Нет. Его зовут Дэниел. Он хороший детектив. — Ну, нормальный детектив. Он заработал плюсик в моих глазах, когда оторвал задницу от стула и раскопал недостающие кусочки мозаики, благодаря чему мы наконец закрыли дело, по которому я так упорно пытался упечь Хлою.

— Иди собирай вещи, — командую я, поворачиваясь к ней спиной. — Мы останемся там на ночь.

Позади раздается ее радостный писк, который заставляет меня улыбнуться. Можно подумать, мы и так не ночевали вместе последнее время, пусть и на разных этажах.

Я ухожу в машину, сажусь за руль и наблюдаю за ней через камеру в ее спальне, пока она собирает вещи. Хлоя что-то шепчет себе под нос, перебирая платья, время от времени вытаскивая какое-нибудь и прикладывая к себе.

— Очень рада знакомству, мисс Миллс, — говорит она своему отражению в зеркале, и на ее губах играет милая улыбка, лишенная всякого яда, который, как мне уже начинает казаться, я раньше просто сам себе придумывал.

Через двадцать минут мы уже держим путь в Сансет-Пик.

Первую половину дороги она проводит в удивительном молчании, ее пальцы так и летают по экрану — строчит кому-то сообщения, скорее всего, Мейв. Когда до города остается минут тридцать, она подается вперед, убирает телефон в сумочку, складывает руки на коленях и начинает ерзать — так сильно она не нервничала за весь тот год, что я за ней следил. Да я вообще никогда не видел, чтобы она нервничала. Она всегда излучала такую зубодробительную уверенность в себе, какую никак не ожидаешь от женщины, которую преследует полицейский, подозревающий ее в серии убийств.

Я кошусь на нее краем глаза. Она заправляет непослушную прядь за ухо, остальные ее светлые локоны волнами спадают на грудь. Синее платье, которое она выбрала, задралось выше бедер; ее гладкая кожа практически умоляет меня протянуть руку и прикоснуться к ней.

Я знаю, что это не то платье, в котором она планирует предстать перед моей матерью, потому что то самое она прикладывала к телу и шептала: «Вот это будет идеально», прежде чем аккуратно сложить его в сумку, которую она определенно перегрузила для одной-единственной ночевки вне дома.

— Я забыла надушиться дезодорантом, — выпаливает она, утыкаясь носом в подмышку.

Я принюхиваюсь, но чувствую лишь ее сладкий аромат ягод и ванили.

— Уверен, все в порядке, — успокаиваю я ее, пытаясь скрыть лезущую наружу улыбку.

Ее пальцы впиваются в край платья, обнажая еще один кусочек кожи, который грозит отвлечь меня от дороги и утянуть в кювет. Я представляю, как ее ногти впиваются в мою спину точно так же, как сейчас они впиваются в ее бедра, пока наши тела плавятся от близости. Мои руки обхватывают ее лицо, когда я снова накрываю ее губы своими. Призрачное ощущение ее губ на моих отзывается волной жара вдоль позвоночника, и я спешу заговорить, пока не затормозил на обочине и не воплотил свои мысли в жизнь.

— Чего ты так нервничаешь? — спрашиваю я, и она тут же резко поворачивает голову в мою сторону.

— Я вообще-то еду знакомиться со свекровью, Колин.

Я усмехаюсь, но смешок получается вымученным, особенно когда я перевожу взгляд и вижу абсолютно серьезное лицо Хлои. Она смотрит на меня так пристально, что я невольно ерзаю на сиденье. Перехватив руль поудобнее, я сжимаю пальцы, но образ, который ее слова рисуют в моей голове, уже не развидеть: наша тихая семейная жизнь, мои руки, обнимающие ее на кухне, я утыкаюсь лицом в изгиб ее шеи и чувствую, как ее улыбка касается моего виска. Это кажется чем-то чужим и одновременно до боли знакомым.

Вопрос, который я хотел задать ей месяцами, так и крутится на языке.

Почему она так уверена во мне?

Как она умудрилась разглядеть то, что я сам осознал только несколько дней назад? Откуда в ней была эта стопроцентная уверенность, что между нами есть нечто большее, чем казалось со стороны? Озлобленный мужик с вендеттой против самой красивой девушки в городе, у которого за душой не было ничего, кроме слепого чутья.

Я все еще не до конца уверен, что она не причастна к смертям своих отчимов, но тогда она была моложе, едва перешагнула порог совершеннолетия. И если она была замешана, я виню во всем ее мать. Несладко, должно быть, расти в одном доме с убийцей, и я даже представить не могу, как это могло отразиться на ее психике.

Но я пропускаю мимо ушей ее намек на то, что она станет моей женой, и вместо этого решаю задать другой вопрос, который не дает мне покоя.

— Как думаешь, почему эти парни охотятся за тобой и твоими друзьями?

Помимо того случая с наркотиками на вечеринке и нападения в переулке, я выложил ей довольно много деталей о смерти Логана, потому что не хотел оставлять ее или Мейв в полном неведении относительно новой опасности, готовой ворваться в их жизни.

Она выглядит немного застигнутой врасплох такой резкой сменой темы, но быстро берет себя в руки: маска уверенности возвращается на ее лицо, а уголок накрашенных красной помадой губ ползет вверх.

— Вы меня допрашиваете, детектив?

Я слегка веду плечом, потому что, возможно, так оно и есть. Одной своей частью я никак не могу смириться с тем, что мои подозрения в ее адрес были абсолютно беспочвенными, в то время как другая моя часть криком кричит принять эту правду как факт и жить дальше.

Но я все еще детектив. И мне нужно понять, как именно она связана с этой группировкой.

Она отворачивается к лобовому стеклу, не дожидаясь ответа.

— Ты сказал, они занимаются торговлей людьми?

— Да. На севере.

Она кивает, задумчиво поджимая губы.

— Может, мы их следующие жертвы. Три хорошенькие девушки вроде нас — идеальные мишени. — Из нее вырывается тихий смешок, будто она и сама не до конца верит в то, что говорит вслух. — В этом ведь есть смысл, правда? — спрашивает она, поворачиваясь ко мне.

Меня никак не отпускает ощущение, что она пытается меня убедить, но затем я мысленно качаю головой, силясь вытряхнуть из себя остатки недоверия к ней, которое так естественно текло по моим венам последние пару лет, и позволяю правде окончательно осесть в голове.

Она невиновна. Все это было лишь моим воображением.

— Да, в этом есть смысл.

Хлоя

— Две кровати.

Я резко поворачиваю голову к Колину, в абсолютном неверии хмуря брови.

— Что? — Я снова поворачиваюсь к дружелюбной, но явно растерянной девушке на ресепшене: — Одну кровать.

Я только что, черт возьми, заявила на него свои законные права как жена. Мы не будем спать на разных кроватях.

Администратор выжидающе смотрит на Колина, зажав его кредитку между пальцев.

— Ладно, — ворчит он. — Одну кровать.

Я улыбаюсь и весело киваю юной девушке.

Я предлагала Колину завести меня сюда в наручниках, чтобы заставить всех тут знатно поахать, но он был против этой идеи.

Может, в следующий раз.

Он закидывает мою сумку на плечо, перехватывает в руку свою, куда более скромных размеров, и, отойдя от стойки, направляется к выходу из лобби, придерживая для меня дверь.

— Четыреста восемнадцатый, — напоминает он, кивая в сторону открытого коридора.

Я иду впереди него, ведя пальцем по дверям, пока мы наконец не утыкаемся в ту, что станет нашей на эту ночь. Он прикладывает пластиковую карту к сенсору, пока не загорается зеленый свет и замок не щелкает.

Я часто бывала в Сансет-Пик, хотя раньше у меня никогда не возникало необходимости останавливаться в отеле. Комната чистая, белые простыни и одеяло выглядят пышными и аккуратно заправлены. Не моя постель, но на одну ночь сойдет — особенно потому, что я наконец-то смогу уснуть рядом с мужчиной, который последние три ночи с поразительным упорством предпочитал мне диван.

Прямо напротив кровати висит телевизор, а в углу у окна стоит стол с двумя задвинутыми под него стульями. Колин опускает наши сумки и открывает на столе свой ноутбук. Я подхожу к нему и захлопываю крышку.

— Никакой работы.

Он прищуривается, складывая пальцы домиком на столешнице.

— Мужчину только что нашли убитым с именем Мейв, вырезанным на животе.

— И? Что ты собираешься с этим делать за пятьдесят миль отсюда?

Он стискивает челюсти, но все же уступает, даже не пытаясь снова открыть компьютер.

— К тому же, — продолжаю я, падая навзничь на кровать и закидывая руки за голову. — В твоем полном распоряжении женщина, которую ты преследовал целый год. Разве это не интереснее какого-то покойника?

Он издает напряженный смешок — возможно, из-за моего прямолинейного напоминания о том, что он далеко не такой праведник, каким пытается казаться. Его взгляд опускается туда, где мое платье задралось выше бедер, и под его удушающим взором я мгновенно чувствую, как между ними разливается тепло.

— Почему две кровати? — спрашиваю я его.

Его глаза тут же взлетают к моим, их свет вспыхивает ярким пламенем, а зрачки расширяются. Он отворачивается от меня, загружая себя бессмысленными делами у стола: то поправляет положение ноутбука, то выкладывает на поверхность свои туалетные принадлежности, хотя им там вообще не место.

— Я подумал, так будет лучше, — отрывисто бросает он.

— Для кого?

— Так профессиональнее, — говорит он, не совсем отвечая на мой вопрос.

— По-моему, мы это уже переросли, детектив, — шепчу я с кровати. Он на долю секунды замирает, но заставляет себя продолжить возиться. Собрав свои вещи со стола, он уносит их в небольшую, выложенную плиткой ванную.

То, как он меня избегает, раздражает. Бесит, если честно. Я заставляю себя закрыть глаза и задержать дыхание, мысленно считаю до пяти, а затем шумно выдыхаю. Напитавшись теми крохами терпения, что дало мне это дыхательное упражнение, я подтягиваюсь повыше на кровати. Устроившись на подушке и закинув руки за голову, я наблюдаю, как Колин тратит свою взвинченную энергию на разбор вещей.

Он молча опустошает сумку, вешает в шкаф одежду на завтра. Из ванной доносятся звуки того, как он расставляет и переставляет свои баночки на полке. Я тихо лежу на постели, пока у него окончательно не заканчиваются дела и ему не приходится повернуться лицом к неизбежному.

Он подходит ко мне и опускается на ту половину кровати, которую я мысленно уже отвела под его сторону, прислоняясь головой к стене.

— Ты устал? — спрашиваю я, поворачиваясь на бок лицом к нему и подкладывая ладони под щеку. Я смотрю на него снизу вверх: на его длинные темные ресницы, которые сейчас слегка прикрыты. На его розовые, мягкие губы, которые наконец расслабились, и на вечернюю щетину, покрывающую его резкую, четкую челюсть. Мой взгляд перемещается на его руки, лежащие на животе, — на ту самую руку, которой он скрутил Макса, и на ссадины, покрывающие его разбитые костяшки.

— Немного. А ты?

За задернутыми шторами уже село солнце. И хотя сейчас еще совсем не то время, когда я обычно ухожу в свою спальню, моя голова раскалывается от всей той информации, которую на меня вывалила Мейв, и от целого дня тревог за нее, не говоря уже о волнении из-за завтрашнего знакомства с матерью Колина.

— Немного, — эхом отзываюсь я. Выждав секундную паузу, я спрашиваю: — Почему панда?

Его губы растягиваются в улыбке, он издает стон и поворачивает голову в мою сторону.

— Ты мне теперь это до конца жизни припоминать будешь, да?

— Ты шутишь? — Я сажусь на кровати лицом к нему, подогнув под себя ноги, и слегка передразниваю его, надуваясь, как горилла: — Большой и грозный детектив Колин Миллс обожает панд? Кто бы мог подумать?

В его глазах вспыхивают искорки веселья, пока он наблюдает за мной, из последних сил сдерживая улыбку на своих идеальных губах.

— Я не большой и не грозный.

Я закатываю глаза.

— Прости, ворчливый и грубый, — поправляю я.

Искры веселья тут же тухнут, в его зрачках вспыхивает темное пламя, и в следующее мгновение он бросается на меня, опрокидывая обратно на кровать и шутливо вонзая пальцы мне в бока. Я тут же начинаю извиваться, визжа и задыхаясь от щекотки.

— Возьми свои слова назад, — командует он, напряженно сдерживая смех, пока я хихикаю и кручусь под ним.

— Никогда! — кричу я. Наконец он избавляет меня от этой пытки смехом, откатывается в сторону и, оперевшись на локоть, смотрит на меня сверху вниз. — И не переводи тему.

Колин тяжело вздыхает, подпирая голову рукой, и искренняя улыбка на его лице сменяется серьезностью.

— В детстве у меня было мало друзей, поэтому мама подарила мне маленького плюшевого панду. Она сказала, что он станет моим другом и научит меня заводить других друзей. Она говорила, что панды символизируют дружбу.

— И он помог? — спрашиваю я, мысленно рисуя себе маленькую копию этого мужчины — грустного, одинокого мальчишку, который просто хотел, чтобы его любили.

Он рассеянно кивает. Тогда я спрашиваю:

— А одуванчик?

Эта вымученная улыбка на его губах наконец уходит в сторону, на щеке прорезается ямочка, а глаза словно загораются счастливыми воспоминаниями.

— Она сорвала его для меня на следующий день. Сказала загадать желание. Я прижал к себе своего маленького панду и загадал, чтобы он принес мне друзей. Чтобы я стал как другие дети, которые ходят друг к другу с ночевкой и собираются стайками на переменах. — Он замолкает, пока в его голове проносятся счастливые — и, возможно, грустные — воспоминания. — Это было как магия. Дальше я помню только то, как напрочь забыл, что когда-то вообще хотел иметь друзей. Забыл, что в моей жизни было время, когда у меня их не было.

— Сейчас у тебя их тоже немного, как я погляжу, — замечаю я, легонько щелкая его по носу.

— Я был кое-чем занят.

— Чем же?

— Мамой, — говорит он. — И… — Он откашливается, видимо, не желая признавать, что я тоже была его главным объектом занятости.

Я мягко улыбаюсь, глядя на него снизу вверх, пока его взгляд снова не фокусируется на моем лице.

— Расскажи мне о ней.

Кажется, его удивляет эта смена темы. Он изучающе смотрит мне в глаза, а затем переворачивается на спину рядом со мной, так что наши головы оказываются у изножья кровати. Я ложусь на бок и наблюдаю, как напрягаются его черты лица, пока он гипнотизирует потолок. Его губы приоткрываются, но он медлит; пауза затягивается настолько, что мне начинает казаться, будто он вообще забыл о моем вопросе.

Видя, что он молчит, я подталкиваю его:

— Она больна, — озвучиваю я свою догадку. Когда он помогал мне с головой оленя, то обмолвился, что весь последний год провел с ней. И уехал он так внезапно, что я могу лишь предположить: что-то случилось.

Он кивает.

— У нее болезнь костей. — Его кадык дергается от глотка, а мышцы шеи напрягаются, словно ее сдавливают слезы, которые он пытается сдержать. — Год назад она упала. Падение было несильным, да и возраст у нее не тот, чтобы это имело такие тяжелые последствия, но она сломала обе кости на руке. — Он рассеянно ведет пальцем вдоль своей руки от локтя до запястья. — Я уехал из города, чтобы помогать ей после того, как ей поставили диагноз.

— Ей сейчас лучше? — спрашиваю я, а мои пальцы так и чешутся потянуться к его руке и переплести со своими.

Он качает головой, снова сглатывая.

— Я переехал к ней, чтобы первое время помогать по дому. Но в итоге ей потребовался такой уход, какой я сам обеспечить уже не мог. Мы перевезли ее в пансионат для пожилых людей с самостоятельным проживанием. У нее там свой отдельный домик на территории комплекса, но при этом есть легкий доступ ко всем процедурам, которые необходимы для ее лечения. Бассейн, тренажерный зал, врачи. Персонал на связи двадцать четыре на семь на случай, если ей понадобится помощь. — На последнем слове Колин вздрагивает, и на его лице отчетливо проступает чувство вины за то, что он ее оставил. За то, что не смог сам дать ей всю необходимую заботу.

Мне знаком этот взгляд, потому что я чувствовала то же самое по отношению к своей матери: полное бессилие.

Я слишком много лет наблюдала за тем, как мужчины один за другим появлялись в ее жизни и лишали ее независимости, пока от нее не осталась лишь бледная тень той матери, которую я когда-то знала. Она ломалась, а я теряла контроль над ситуацией и больше не могла ее защитить.

— А как же остальная семья? — спрашиваю я, внимательно вглядываясь в его лицо, которое он упорно держит отвернутым от меня. В этой истории фигурируют только он и его мать, хотя по школе я помню, что у него был вполне дееспособный отец, а также брат и сестра.

Из него вырывается смешок, полный горькой досады, а челюсть сжимается так сильно, что, кажется, сейчас треснет. Он молчит, но взгляд его резко становится отрешенным, будто все, что произошло с его семьей, проносится перед его глазами болезненными вспышками воспоминаний. Я протягиваю руку и провожу тыльной стороной пальца по его челюсти, молча умоляя его вернуться ко мне.

Его челюсть расслабляется, когда он силой выталкивает воздух сквозь губы.

— Отец ушел от матери к другой женщине сразу после того, как я окончил школу. — В его словах сквозит неприкрытая горечь, до прощения тут еще очень далеко. — Я с тех пор с ним не разговаривал.

— А брат с сестрой? — подталкиваю я, снова убирая руку под голову.

— Брата больше волнует собственная семья. — Он делает паузу. — За что мне, наверное, не стоит его винить, но я виню, потому что он дерьмовый человек, которому на жену с детьми плевать еще больше, чем на дом, в котором он вырос. — Он хмыкает, после чего добавляет: — А сестра — наркоманка.

Он не пускается в подробности, просто позволяет этой болезненной правде на мгновение отразиться на его лице, прежде чем она исчезает без следа. Он поворачивается ко мне, силой вытряхивая эти воспоминания из головы.

— А твоя мать?

Я переворачиваюсь на спину, копируя его позу, и утыкаюсь взглядом в желтоватое водяное пятно на потолке:

— А что моя мать?

— Вы же общаетесь, — говорит он, будто это его удивляет.

— Конечно общаемся. А почему бы и нет? — Мои брови съезжаются к переносице, глаза раз за разом очерчивают этот неровный круг подтопленного потолка надо мной.

— Ты ее не винишь?

Он вздрагивает, когда я резко поворачиваю голову в его сторону.

— Виню ее? За то, что она сделала все необходимое, чтобы защитить свою семью? — Я заставляю себя снова отвернуться к потолку, моя челюсть мучительно сжимается. — Эти мужчины… — Мой голос срывается при воспоминании о той боли, которую мы обе терпели от рук тех, кто должен был ее любить. Должен был любить нас. — Они были чудовищами, Колин. И если бы ты продолжил свое расследование вместо того, чтобы пойти по пути легкого ареста, ты бы это знал.

Я не могу сдержать горький привкус обвинения, что застыл у меня на языке. Пусть я и без ума от этого человека, но он все еще тот самый полицейский, который упек мою мать за решетку, и какая-то часть меня ненавидит его за это. Ненавидит за то, что он не разглядел то, о чем мы всегда боялись сказать вслух. Нам нужен был спаситель, и у нас не оставалось иного выбора, кроме как стать им самим для себя.

Адвокат моей матери ясно дал понять в дни, предшествовавшие ее аресту: в той череде убийств из нашего прошлого было двое подозреваемых — я и она. Именно видеозапись, зафиксировавшая меня в городе в то время, когда, по оценкам криминалистов, погиб Муж Номер Три, окончательно решила дело для департамента, оставив мою мать единственной возможной виновной на столе.

Я видела эту запись. Я еще тогда спорила, что мы должны использовать ее для ее защиты, но она во всем призналась полиции. В суде она заявила о невиновности, но наотрез отказалась предоставлять улики в свою защиту. Полностью отстранив меня от этого решения.

И это та самая улика, за представление которой в апелляционном суде я заплатила ее адвокату.

Они не смогут доказать, что это была я, а не она. И даже если извлечение этой улики сделает меня уязвимой для ареста, оно того стоит. Она не заслужила сидеть за решеткой за то, что защищала нас, и я готова пойти на дно, чтобы защитить ее.

Колин откашливается рядом со мной, его глаза прикованы к моему профилю, а повисшее между нами неловкое напряжение оглушает своими немыми обвинениями.

— А твой отец? — тихо прощупывает он почву. — Если мы собираемся пожениться, не должен ли я попросить у него твоей руки?

Я фыркаю, перевожу взгляд с потолка на него и вижу, как его мягкие губы растягиваются в извиняющейся улыбке. Он просто хотел разрядить обстановку. Я слышу это непроизнесенное «прости», хотя ему и не нужно извиняться. Во мне говорит обида, но я знаю, что он просто делал свою работу.

В его глазах пляшут искорки, пока я на него смотрю.

— Если выяснишь, кто он такой, — милости прошу.

Колин

Мы с Хлоей стоим перед пансионатом. Трехэтажный жилой комплекс возвышается перед нами, и мы смотрим на него снизу вверх, как на здание суда в ожидании пожизненного приговора.

Ну, во всяком случае, именно так на него смотрит она. Я же до сих пор заворожен тем, как она прекрасна: мои глаза очерчивают мягкие изгибы ее бедер и напоминающий сердечко контур ее накрашенных красной помадой губ. Блестящие черные армейские ботинки на ее ногах не должны сочетаться с этим платьем, но на ней они выглядят так, будто их создали друг для друга.

— Готова?

Она переводит взгляд на меня, а затем разглаживает ладонями ткань на животе — на темно-синем платьем с крошечными пуговками от подола до груди. Ткань плотно облегает ее грудь и бедра, спускаясь до самых голеней. Ее волосы наполовину убраны назад, и густые золотистые волны каскадом спадают по спине.

— Я нормально выгляжу?

Я улыбаюсь во весь рот, просто не в силах сдержаться, и ее глаза загораются, когда она в ответ изучает контур моих губ.

— Ты потрясающая, Хлоя. Как и всегда. — Я переплетаю свои пальцы с ее и веду ее к зданию.

Первым делом мы заходим в администрацию, чтобы отметиться у женщин за стойкой ресепшена. Они дружелюбно приветствуют меня и тут же попадают под испепеляющий взгляд Хлои. Я тихонько усмехаюсь про себя, крепче сжимая ее ладонь, чтобы она знала: я смотрю только на нее.

— Детектив, — приветствует меня рыжеволосая девушка за стойкой. Я узнаю в ней Эмили — одну из сотрудниц, которые помогали моей маме обустроиться, когда мы только перевезли ее сюда.

— Как она себя чувствует? — спрашиваю я в ответ.

Она широко улыбается, делает Хлое едва заметный приветственный кивок, а затем снова переключает все внимание на меня.

— Все в порядке, — тепло говорит Эмили, и хотя ее улыбка остается яркой, в голосе проскальзывают нотки беспокойства. — В последнее время она утомляется чуть сильнее обычного, но все равно посещает большинство своих развивающих занятий. — Она протягивает мне папку через стойку, и я отпускаю руку Хлои, чтобы пролистать бумаги. Каждое слово на странице отзывается острой болью, словно бритвой по коже, — крошечные, жалящие порезы на моем теле, когда в голове с новой силой вспыхивает сожаление о том, что я оставил мать так далеко от себя.

Эмили продолжает говорить, пока я изучаю отчеты персонала за последние несколько недель. Пропустила плавание на прошлой неделе. Почти всю позапрошлую неделю провела в постели. За последние пару дней пропустила несколько приемов пищи.

— Вера — это медсестра, которая навещает ее чаще всего. Вопреки тому, что вы видите там, — Эмили кивает на отчеты, чувствуя, как меня затапливает тревога, — Вера отмечает, что Элизабет чаще всего пребывает в прекрасном расположении духа и ясном уме.

Я рассеянно киваю, глядя на папку перед собой; заверения Эмили помогают слабо, и у меня внутри все переворачивается. Хлоя опускает ладонь мне на бедро, и тепло ее пальцев, проникающее сквозь ткань джинсов, заземляет меня — пусть и где-то на периферии сознания.

— А это кто? — спрашивает Хлоя, указывая на листовку на стене позади Эмили. На бумаге напечатано лицо пожилой женщины, которую я не знаю; скорее всего, это еще одна местная жительница, судя по тому, что она улыбается из инвалидного кресла, а ее ярко-белые волосы доходят до плеч.

Эмили оборачивается к листовке, а затем снова поворачивается к нам, ее улыбка сменяется грустной гримасой.

— Диана. Она скончалась на прошлой неделе, — негромко, медленно и торжественно объясняет Эмили. — На следующей неделе у нас будут поминки в ее честь. Все жильцы ее просто обожали. — Она снова отворачивается к листовке, где указаны подробности поминальной службы, и на какое-то время застывает, глядя на нее.

— А что случилось? — спрашивает Хлоя, и в этой ее прямолинейности и легкой бестактности есть нечто такое, отчего из моей груди невольно вырывается тихий смешок.

Повернувшись к нам, Эмили подается вперед и переходит на шепот, словно собирается посплетничать о смерти бедной женщины.

— Мы не совсем уверены, — говорит она, переводя взгляд из стороны в сторону. — У нее бывали какие-то приступы, немного странные для нее, но в остальном она была в порядке. Здорова. Карина нашла ее в постели без сознания на прошлой неделе, когда та не пришла на завтрак.

Я сглатываю подступивший к горлу ком, ощущая, как в животе закручивается тугой узел нервного напряжения, хотя и не могу объяснить почему. Возможно, это просто напоминание о том, что жизнь быстротечна и непредсказуема. Мысль о том, что на этой листовке следующим может оказаться лицо моей матери, отчетливо вспыхивает в моем мозгу, пусть даже ее болезнь костей и не должна свести ее в могилу раньше времени.

И все же, когда я видел ее в последний раз, она была полна жизни. Радовалась новому месту и всем тем мероприятиям, которыми хвастался пансионат. Она с нетерпением ждала возможности оказаться среди людей, способных ее понять, людей, которые могли бы найти общий язык и вместе красиво стареть в кругу единомышленников.

Так почему же она пропускает приемы пищи? Проводит в постели целую неделю?

— Она будет рада тебя видеть, — говорит Эмили, и ее голос возвращает меня к реальности. Ее яркая, теплая улыбка возвращается, но она совсем не утешает. Я тяну Хлою за руку к свежему воздуху; я жадно вдыхаю его, пока мы идем по первому этажу к квартире моей матери.

Сопротивление заставляет меня затормозить, я останавливаюсь и оглядываюсь на Хлою, которая буквально вросла своими армейскими ботинками в землю.

— Ты напряжен, — замечает она, и я позволяю застрявшему в груди дыханию вырваться наружу. — Она это почувствует.

Она делает шаг ближе, поднимает руку к моему лицу и прижимает ладонь к моей щеке. Я не могу противиться желанию прижаться к ее руке, пытаясь отыскать хоть каплю покоя в этот миг, который кажется пропитанным неопределенностью. Я киваю, не убирая лица от ее ладони и удерживая ее взгляд, гадая, как я вообще умудрялся видеть хоть каплю зла в этих ярких золотистых радужках, что смотрят на меня. Сходящий фиолетовый синяк сидит высоко на ее скуле, его края уже пожелтели и окончательно сливаются с кремовым оттенком ее бледной кожи.

Когда-то я назвал ее оптической иллюзией, и сейчас я чувствую это как никогда остро; загадка того, что именно ты получишь, глядя на нее издалека или в упор. Ее нежная, красивая кожа, переходящая в этот уродливый синяк. Блестящие, поношенные ботинки, целующие край ее летящего платья. Ее безмолвное требование расслабиться и мягкое прикосновение к моей коже. Она — ходячее, хаотичное противоречие, и каким-то образом ей постоянно удается меня успокоить.

Она говорит все это своими глазами, ее губы слегка приоткрываются, словно она пытается вести меня за собой в дыхательном упражнении. Еще один вдох с шумом покидает мои легкие, унося с собой остатки напряжения из моих плеч.

Отвернувшись от нее к двери, я слегка стучу костяшками пальцев по дереву, а затем поворачиваю ручку и толкаю дверь. Прохладный воздух маминой квартиры тут же заставляет мою кожу покрыться мурашками.

— Привет, мам.

Я направляюсь к матери, которая сидит на диване посреди комнаты. Ее взгляд медленно переводится с экрана телевизора на меня; глаза кажутся немного отсутствующими, отчего у меня снова сжимается в груди. Она выглядит отрешенной, но улыбается при виде меня и протягивает руки, когда я подхожу ближе. Ее пальцы кажутся горячими, когда я беру их в свои. Я наклоняюсь, чтобы поцеловать ее в щеку, а затем отстраняюсь. Ее волосы убраны назад, открывая лицо, и несмотря на эту ее мысленную отстраненность, выглядит она опрятно — на лице немного косметики, и одета так, будто планирует сегодня выйти из дома, а это хороший знак.

— Это Хлоя. — Я осторожно подтягиваю Хлою вперед. Ее взгляд мечется между нами, на ее лице на мгновение мелькает какое-то нечитаемое выражение, после чего она натягивает на губы улыбку — фальшивую улыбку, ведь я прекрасно знаю, как они у нее выглядят. Она переключает внимание на мою мать, протягивая руки, чтобы взять одну из маминых ладоней в свои.

— Хлоя Старк, — задумчиво произносит моя мать, глядя на нее снизу вверх. Ее улыбка становится шире, а в оливково-зеленых глазах загорается обожание.

Очевидно, мать в курсе моей работы. Прекрасно знает о моем участии в аресте Кэролайн Старк. И, возможно, смутно догадывается о моей фиксации на Хлое в последующие месяцы и годы, ведь я не мог прямым текстом сказать ей, что преследую женщину, которую теперь считаю практически невиновной.

Но на лице моей матери читается скорее интрига и благоговение, нежели удивление, которое я ожидал увидеть, когда она узнает, что я привел с собой дочь убийцы, которую сам же и упек за решетку.

— Очень рада знакомству, мисс Миллс, — говорит Хлоя, повторяя ту самую фразу, которую я слышал в ее исполнении вчера дома перед зеркалом. Она отпускает мамину руку и снова разглаживает платье, скорее всего, вытирая вспотевшие ладони — я и сам почувствовал эту влагу, когда держал их.

Мама машет на нее рукой.

— Пожалуйста, зови меня Элизабет. — Снова протянув руки в мою сторону, она позволяет мне помочь ей подняться. Ей требуется минута, чтобы поймать равновесие, после чего она направляется в сторону кухни.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашиваю я ее, оглядывая квартиру. Перед моим уездом мы вместе распаковывали все ее вещи, но сейчас ее квартира кажется еще более обжитой. На каминной полке расставлены фотографии меня, моего брата и сестры; я подавляю желание закатить глаза при виде брата с сестрой, которые гордо улыбаются из своих рамок, будто им есть хоть какое-то дело до немощной женщины, от которой они открестились.

Шторы на окнах плотно задернуты, что меня не удивляет, ведь от некоторых привычных лекарств, которые принимает мама, у нее время от времени режет глаза от яркого света. Ее любимая лампа Тиффани в форме кошки мягко светится на столике возле дивана, и разноцветные витражные стекла отбрасывают мягкие блики на стену позади.

Несмотря на всю эту уютную атмосферу, внутри меня нарастает странное предчувствие. Ощущение неопределенности, которое я не могу объяснить, будто что-то здесь... не так. Но что?

— Устала, — доносится голос матери откуда-то из глубины квартиры.

Я иду за ней по пятам, а Хлоя следует за мной; мы проходим в соседнюю комнату и останавливаемся у кухонной стойки.

— Ты горячая.

Очень горячая, при том что в ее квартире абсолютный дубак. Раньше она вечно мерзла, постоянно требовала либо разжечь камин, либо врубить обогреватель на полную мощность. А иногда и все вместе.

— Меня бросает в жар от таблеток, — объясняет она, аккуратно перемещаясь по кухне. Ее рука почти зажила после того падения, что случилось какое-то время назад. Оно и стало катализатором нашего переезда сюда, но ее процедуры как раз и направлены на то, чтобы укрепить кости и стимулировать рост новой костной ткани.

И все же она двигается очень осторожно, следя за тем, чтобы ее шаги были размеренными и выверенными, боясь повторного падения. В остальном она здорова; ну, во всяком случае, должна быть.

Ей было всего шестьдесят семь, когда ей поставили диагноз, и доктор заверил нас обоих, что лечение поможет. Она каждый день принимает таблетки, а когда мы еще жили вдвоем в ее доме, я раз в месяц делал ей уколы. От них она никогда не становилась такой. Вся дрожит. Худая как щепка. А выражение лица какое-то... блеклое. Ясный ум и прекрасное настроение, как же, держи карман шире.

— И давно это началось?

Раньше от лекарств ее в жар не бросало, а я буквально минуту назад просмотрел весь список препаратов в ее карте.

Она переходит от шкафчика к раковине, и как бы мне ни хотелось перехватить инициативу и сделать все за нее, ее это всегда раздражает. Она не хочет чувствовать, что теряет независимость, а я бы никогда не стал у нее ее отнимать.

Наполнив три стакана водой и пододвинув два из них через стойку нам с Хлоей, мать опирается на столешницу, ее костлявые пальцы безжизненно лежат на поверхности.

— Хватит обо мне, Колин, — журит она меня. — Я не видела тебя несколько недель, и ты заявляешься с девушкой? Это куда интереснее, чем моя температура. — Ее глаза искрятся весельем, когда она разглядывает Хлою, и она делает жест, приглашая нас вернуться к дивану, что мы и делаем. Я помогаю ей сесть, а сам устраиваюсь с Хлоей на просторном двухместном кресле по соседству.

— Малышка-вдова, — напевает моя мать, не отрывая взгляда от Хлои, а ее губы растягиваются в какой-то лукавой усмешке. Меня так и передергивает изнутри от этих слов — именно так ее окрестила местная газета, когда они только начали лепить ее лицо на главную страницу, после того как я весьма недвусмысленно дал понять, что подозреваю ее.

Но когда я кошусь на Хлою, она не выглядит оскорбленной. На ее лице играет легкая улыбка, она закидывает ногу на ногу.

— Как поживает твоя мать? — спрашивает моя мама, и этот вопрос застает меня настолько врасплох, что я буквально отпрядываю, а слова бьют меня по лицу, точно пощечина.

— Мам... — начинаю я, но Хлоя прерывает меня, мягко опустив ладонь мне на колено.

— Нам разрешено говорить о ней, Колин, — мягко произносит Хлоя. И это заявление прилетает мне хлесткой пощечиной уже по другой щеке, а внутри разливается густая, горячая краска стыда.

Вопрос моей матери вполне логичен, наверное. Кэролайн сидит в тюрьме уже два года, и проявить участие, поинтересовавшись, как у нее дела, было бы просто человеческим жестом. Но она ведь убийца. С какой стати моей матери должно быть не все равно?

— У нее все хорошо, — отвечает Хлоя, возвращая все внимание моей маме. — Мы переписываемся каждые несколько недель. Мы как раз выиграли апелляцию и надеемся, что все пройдет гладко.

Я выпрямляюсь, хотя новость об апелляции не стала для меня сюрпризом. Я видел это в газетах и по телевизору. Слышал слухи в департаменте. Напоминание о том, что именно я упек мать Хлои за решетку, ложится на плечи тяжелым грузом — этот багаж кажется слишком сложным, чтобы мы смогли разобрать его вместе, если... если все это перерастет во что-то серьезное. Хочу ли я этого? Особенно если она сама была как-то замешана в смертях своих отчимов?

Моя мать цыкает, откидываясь на спинку дивана. Она рассеянно ведет пальцем вверх по предплечью, массируя место у локтя, которое раньше причиняло ей больше всего боли.

— Рада за нее, — говорит она. — Надеюсь, она победит.

Что ж, похоже, сегодня просто мой день для порки. Она бросает этот комментарий с таким видом, будто не ее собственный сын упек ту женщину за решетку, и неужели она... намекает, что считает это ошибкой?

Я стискиваю челюсти, откидываясь на подушку позади себя. Мне хочется вмешаться, защитить себя, но сейчас явно не лучший момент.

— Те мужчины были ужасными людьми, — продолжает она, и Хлоя рядом со мной медленно кивает, прикусывая нижнюю губу. В моей голове эхом отдаются ее вчерашние слова.

Они были чудовищами, Колин. И если бы ты продолжил свое расследование вместо того, чтобы пойти по пути легкого ареста, ты бы это знал.

Я ведь хотел копать дальше. Расследовать. Это моя работа, черт возьми. Я не был уверен, кто именно из них виновен. Я не был убежден, что один сделал это вместо другого — или, возможно, они причастны оба. Но когда Кэролайн во всем призналась, капитан велел мне отступить, пригрозив вышвырнуть меня из департамента, если я не подчинюсь.

А потом появилась та видеозапись, которая доказывала, что Хлои не было дома в момент убийства третьего отчима. Это должно было поставить точку, но я никак не мог заглушить навязчивый голос в глубине души, твердивший, что это какая-то подстава...

И как раз в тот момент, когда я собираюсь ворваться в этот разговор, от которого у меня уже раскалывается голова, и спросить мать, откуда ей вообще знать, какими были те мужчины, она продолжает:

— Это было видно по их глазам.

И эти слова окончательно погружают меня в пучину замешательства и стыда. А разговор тем временем сворачивает в другое русло.

— Ты ведь здесь не против своей воли, Хлоя? — Моя мать шутит, ее взгляд перемещается с одного из нас на другого, а на губах играет тень улыбки. — Я знаю, что мой сын был весьма одержим мыслью о тебе... в тюрьме, на первой полосе газеты, в наручниках. — Мама подмигивает мне, отчего мое лицо заливает краской, как у пристыженного подростка. Ну фу, мам. — Что ж, похоже, он просто одержим мыслью о тебе, Хлоя. Он ведь не угрожал твоей жизни, чтобы ты приехала сюда сегодня?

Я фыркаю, закидывая руку за спинку кресла позади Хлои, пока та хихикает.

— Перестанешь уже? Все с ней нормально, — говорю я, но все равно перевожу взгляд на Хлою в поисках подтверждения. Она сидит расслабленно, несмотря на все то волнение, что терзало ее перед этим знакомством. — Она в опасности, я взял ее с собой, чтобы... — Слова застревают у меня в горле, потому что, хоть изначально моей целью и была ее защита, сейчас кажется, что эта цель вылетела в трубу где-то по дороге между Сансет и Девилс-Пик.

— Ох. — Мама подносит руку к собственной скуле, мягко прикасаясь подушечками пальцев к тому месту, где на лице Хлои виднеются остатки синяка. — Так вот о какой опасности ты говоришь? Кто-то распустил руки?

Хлоя повторяет мамин жест, ведя пальцем от виска к носу.

— Издержки профессии, — отшучивается Хлоя, а затем подается вперед, меняя тему. — Как вы поживаете? — спрашивает она мою маму, протягивая руку через разделяющее их пространство и опуская ее маме на колени, чтобы взять ее за руку. — Девочки на ресепшене сказали, что вы плохо едите. И что пропускаете свои занятия.

Мое внимание намертво приковывается к тому, как большой палец Хлои поглаживает костяшки пальцев моей матери. Это прикосновение и само движение кажутся настолько интимными, что я застываю в полном ошеломлении от этой картины. Они разговаривают так, словно они старые подруги, словно они знают друг друга. И как бы это ни было запутанно, зрелище разжигает в моей груди тепло, которое стремительно разносится по всему телу, окончательно испепеляя последние крупицы подозрения в моей крови. Моя рука инстинктивно ложится на спину Хлои; благодарность, которую я испытываю к ней в этот миг, заглушает любое другое чувство, что пыталось бы пробиться сквозь мою кожу.

Даже дети моей матери не ведут себя с ней так мягко, с таким участием. Они вообще сюда не приходят. И вот Хлоя — женщина, которой я устроил сладкую жизнь после того, как упек ее мать за решетку, — искренне переживает из-за нынешнего состояния моей матери.

Да уж. Ну и дерьмо же я.

Хлоя

Странные вещи происходят, когда ты оказываешься поблизости от серийного убийцы, особенно когда этот серийный убийца — ты сама.

Во-первых, мое сердце пропустило удар в тот самый миг, когда рыжеволосая на ресепшене сказала, что они не совсем уверены в причинах смерти милой Дианы, которую на прошлой неделе нашли в постели без сознания. Во-вторых — когда мать Колина призналась, что не принимает никаких рецептурных обезболивающих, хотя ее зрачки оставались самыми узкими из всех, что я когда-либо видела. Я отчетливо замечала признаки беспокойства во всей фигуре Колина, в его напряженных движениях и резких вопросах о лекарствах, от которых ее вдруг стало бросать в жар, и о кондиционере, работающем на полную мощность, несмотря на довольно прохладную погоду за окном. Уверена, он тоже заметил ее зрачки — во-первых, потому что он коп, а во-вторых, потому что сам сказал, что его сестра — наркоманка. Пожалуй, он получше многих знает побочные эффекты от употребления веществ, даже если бы предпочел об этом не знать.

Моя интуиция забила тревогу в ту секунду, когда я увидела очаровательную Элизабет Миллс. Точнее, когда я поймала взгляд Колина, подтвердивший, что его мать не была настолько больна, когда они виделись в прошлый раз — всего несколько недель назад. Тревога, отпечатавшаяся на его лице, была видна за версту, как бы усердно он ни пытался скрыть ее ради матери.

Я дико нервничала перед встречей с матерью Колина. Мне хотелось ей понравиться. Хотелось, чтобы она полюбила меня ради своего сына. Но все мое волнение испарилось, стоило мне увидеть ее лицо, когда мы обменялись рукопожатиями и она назвала меня по имени и фамилии. Она прекрасно знала, кто я такая, и не отшатнулась от меня. Более того, то, как она спросила про мою мать и высказалась о мужчинах, чья смерть упекла ее в тюрьму, навело меня на мысль, что ей известно о нас куда больше, чем самому Колину.

Возможно, в какой-то прошлой жизни у нее тоже был свой злобный отчим. Или муж.

Спустя час нашего визита, когда в комнату вошла сиделка Элизабет, Вера, поведение Элизабет мгновенно изменилось: из блеклой, но разговорчивой она превратилась в собранную, тихую и взвинченную. Каждая крошечная волосинка на моем теле встала дыбом.

Вера явно удивилась, застав нас с Колином, но умело это скрыла, быстро перейдя к знакомству и сообщив, что найдет чем заняться, пока мы заканчиваем навещать маму. Если до этого мое тело еще не покалывало от предчувствия беды, то это произошло в ту самую секунду, когда Вера объявила, что подождет нашего ухода, прежде чем дать Элизабет лекарства.

Колин рассказывал мне, что с момента постановки диагноза он сам занимался распределением маминых лекарств, и Вера должна быть в курсе. Из чего я могу сделать только один вывод: в своей передвижной тележке с препаратами она прячет то, чего нам видеть не следует.

— Элизабет, вы не против, если я воспользуюсь вашей ванной?

Мать Колина слабо улыбается, указывая рукой в сторону спальни.

— Это прямо там.

Мое сердце сжимается за эту женщину, сидящую на диване — такую маленькую и бесцветную, хотя я отчетливо вижу искру огня в ее глазах, точь-в-точь как у Колина. Она пламенная, но ее огонь потушили, и мне это не нравится.

Я киваю и оставляю их в компании друг друга, мимоходом косясь на Веру. Та слишком уж усердно пытается смотреть куда угодно, только не на меня. По пути к ванной, которая мне на самом деле не нужна, я останавливаюсь у прикроватной тумбочки. На поверхности валяются несколько оранжевых рецептурных флаконов, а также различные безрецептурные таблетки и витамины. Наклоняя каждую баночку, я одну за другой изучаю этикетки. Ибупрофен повышенной прочности. Пятнадцать миллиграммов Мелоксикама. Пепсид. Слабительное. Витамин D. Очередное подтверждение: ни одна из этих таблеток на ее тумбочке не могла повлиять на размер зрачков.

Пройдя в ванную, я достаю телефон и быстро набрасываю эсэмэску Мейв, пересылая имя, которое успела разглядеть на бейджике медсестры, болтающемся на украшенном стразами зажиме.

Вера Брайан.

Мы с Колином движемся в нужном мне направлении так быстро, что я, пожалуй, могу сделать перерыв в своем собственном творческом отпуске, чтобы спасти его мать от верной смерти, которая, как мне подсказывает шестое чувство, ей предначертана.

Вера может быть плохой в самом худшем смысле этого слова, но я все равно узнаю это из тысячи: эту жажду чужого избавления в глазах.

Спустив воду в унитазе, я выхожу из ванной и возвращаюсь к остальным, снова устраиваясь на двухместном кресле рядом с Колином, пока он с матерью обсуждает, что еда здесь оказалась не такой вкусной, как она рассчитывала.

— Мы побудем здесь еще какое-то время, — обращаюсь я к Вере, которая на мгновение замирает, перебирая лекарства в тележке. — Не стесняйтесь, дайте Элизабет ее препараты, чтобы не тратить на нас свой день. — Я невинно улыбаюсь, хотя что-то мне подсказывает, что она видит меня насквозь. Колин удивленно приподнимает бровь, подозрительно — или, возможно, с признательностью — оценивая то, как успешно я вживаюсь в роль заботливой невестки.

Вера улыбается в ответ, натягивая губы в попытке показаться милой и благодарной — будто мне вообще есть дело до ее расписания, — но я вижу, насколько эта улыбка напряженная и вымученная. Она коротко кивает нам и принимается готовить лекарство к выдаче.

Черные волосы Веры заглажены назад в тугой пучок у основания шеи. И пока я на автомате фиксирую общие черты ее внешности, все мое внимание приковано к ее движениям и поведению.

На вид ей около сорока, ботокс удерживает ее симпатичную кожу от морщин. Губы накрашены красным, как и у меня, а длинные темные ресницы прикрывают океански-голубые глаза. Она роскошна, и я ловлю себя на ненависти к ней за то, что она использует свою ангельскую внешность, чтобы наживаться на невинных старушках. На моей будущей свекрови, между прочим.

Чуть раньше Колин казался ошарашенным тем, как быстро и легко мы с его матерью нашли общий язык. Сейчас он выглядит еще более потерянным, поскольку я забираю на себя куда больше пространства в комнате, чем сделала бы в обычной ситуации — если бы не почувствовала злой умысел, затаившийся с нами в одной комнате.

— А это что за лекарство? — спрашиваю я Веру, когда она набирает прозрачную жидкость из крошечной ампулы через кончик иглы. Она натянуто улыбается, но я смотрю не на изгиб ее губ, а на то, как напрягаются мышцы ее рук, замечая тонус бицепсов, когда она поднимает ампулу со шприцем в воздух. На форму ее ладони и пальцев, которые выглядят так, словно за всю жизнь не знали ни единого дня тяжелого физического труда.

В это время в моей голове эхом отдается голос Стоуна, его советы о том, как одолеть противника, который в итоге окажется сильнее меня или на которого не подействуют его транквилизаторы. Целься в уязвимые места: горло, грудь, глаза. Удар ладонью. Бей по яйцам. Ну, последнее сейчас не совсем к месту, но, вероятно, все еще эффективно.

Вера чеканит название препарата, которое мне ни о чем не говорит, но я на всякий случай откладываю его в памяти.

— Это стимулятор роста костной ткани, — объясняет она. — Она принимает его ежедневно.

— Это что-то новое, — отзывается Колин рядом со мной. — Я не видел этого в ее карте назначений, — продолжает он, и в его голосе звучит обычное любопытство по поводу смены лекарства, в то время как от его слов кровь начинает бешено пульсировать у меня в висках и у горла. Его рука покоится у меня за спиной, и тепло его тела подпитывает мою дерзость, пока Вера проходит между нами и опускается на колени перед Элизабет.

Мое сердце едва не останавливается совсем, когда отсутствующий взгляд Элизабет встречается с моим. Пусть ее глаза и кажутся безжизненными, но ужас в ее расширяющихся зрачках настолько заряжен, что я чувствую, как этот разряд прошивает каждый сантиметр моей кожи. И когда мой взгляд опускается на ее руку, лежащую на коленях, и она воспроизводит международный сигнал бедствия — накрывает четырьмя пальцами большой, согнутый к ладони, а затем снова раскрывает руку, — мое внимание взлетает обратно к ее глазам так быстро, что они, кажется, сейчас выскочат из орбит. Прежде чем я успеваю себя остановить, моя рука выстреливает вперед и намертво обхватывает запястье Веры, блокируя движение шприца, готового проколоть кожу Элизабет.

— Пропустите этот укол, — требую я, как можно тише, хотя мой пульс колотит по всему телу.

Вера застигнута врасплох моим прикосновением, я понимаю это по тому, как она каменеет, едва я касаюсь ее холодной кожи. Ее взгляд медленно переводится с места, где мои пальцы впиваются в ее запястье, и встречается с моим испепеляющим взором.

— Хлоя, — вмешивается Колин, подаваясь вперед, его взгляд прикован к месту, где я зажала руку сиделки. Но я его игнорирую. Я должна.

Удерживая угрожающий взгляд Веры, я спрашиваю Элизабет:

— Вы хотите этот укол?

И мне достаточно увидеть боковым зрением, как голова Элизабет едва заметно качается из стороны в сторону, чтобы моя хватка на запястье медсестры сжалась еще сильнее, не давая ей продвинуться ни на миллиметр.

— Это ее лекарство, — бросает мне Вера, отвечая на мой тяжелый взгляд.

— И это ее тело, — выплевываю я в ответ. — Одну дозу можно и пропустить.

Вера фыркает, после чего резко вырывает запястье из моих пальцев и быстро поднимается с колен. Она надевает колпачок на иглу и прячет ампулу с жидкостью обратно в кармашек на тележке. Поджав губы, она возится у металлической каталки, пока застрявший в моих легких воздух наконец позволяет мне снова сделать вдох.

— Мне придется сообщить об этом врачу, — цедит она сквозь зубы.

Мне настолько насрать, что словами не передать. Воздух в комнате заряжен напряжением, что, кажется, от этого здесь действительно становится теплее. Колин пристально смотрит на мать, на то, как она сжимается в комок в присутствии Веры, и на облегчение, сквозящее в ее дрожащих выдохах от того, что она пропустила дозу чего-то, что, я практически уверена, не имело никакого отношения к стимуляции роста костей.

— Я не против сам поговорить с врачом, — произносит Колин, переводя взгляд с Веры на меня, и в его ярких глазах читается абсолютная солидарность. Вера на заднем плане шумно и неловко откашливается, и мы с Колином отводим взгляды друг от друга, возвращаясь к этой злобной медсестре, которой я официально не намерена позволять жить дольше необходимого. Она поджимает губы.

— Все в порядке, — заверяет она нас, явно проклиная мысль о том, что мы начнем разбираться, ведь никакого врача она вводить в курс дела и не собиралась. — Одну дозу можно и пропустить.

Хлоя

— Я люблю ее! — взвизгиваю я, вприпрыжку направляясь через парковку к пикапу Колина. — Нам нужно перевезти ее поближе.

Он посмеивается позади меня, его шаги медленные и уверенные, пока он идет за мной следом.

— Похоже, ты ей тоже приглянулась, — отзывается он.

Добежав до машины, я прижимаюсь спиной к прохладному металлу его пикапа и позволяю ему подойти вплотную. Его глаза искрятся любопытством, когда он сокращает расстояние между нами так, что моя грудь оказывается на расстоянии одного вдоха от его.

— Вы раньше не встречались? — Он наклоняет голову, его взгляд мечется между моими глазами.

— Нет, — выдыхаю я. — Но это ведь казалось судьбой, правда? — Мои легкие сжимаются от отчаянного желания услышать от него: «Да, Хлоя, ты будто создана для моей жизни», и это чувство тянет меня за края сердца.

Я никогда не видела ее раньше, но она знает меня. И я знаю ее — в каждой женщине, которую пыталась спасти до этого.

— Да, — говорит он на выдохе, и этого единственного слога мне более чем достаточно.

Мои губы зудят от желания прикоснуться к его губам, покалывая воспоминанием о нашем поцелуе, снова ощутить мягкую кожу его рта на своем. Воздух между нами кажется живым как никогда: крошечные, наэлектризованные молекулы целуют его кожу, а затем с легким треском потенциального разряда переносятся на мою.

Но мне нужно знать, заметил ли он то же, что и я там, внутри.

— Эта сиделка была какой-то странной, тебе не кажется?

Он изучает мое лицо, пока я смотрю на него снизу вверх; его взгляд перескакивает с моих глаз на губы, затем к бьющейся жилке на шее и обратно. Возможно, он мысленно прокручивает все заново, гадая, почему я повела себя так дерзко. Почему я встала между его матерью и лекарством, которое ей так необходимо, чтобы поправиться и оставаться здоровой.

Я и сама сейчас вижу все это со стороны — всю безрассудность своих действий, теперь, когда адреналин схлынул. Но ей нужна была моя помощь, она попросила о помощи. Она безмолвно умоляла о защите, и ни одна клетка моего тела не смогла бы закрыть на это глаза, даже когда прямо со мной рядом сидел детектив, который, возможно, мечтает упечь меня за решетку, а возможно, и нет.

Колин прикусывает губу, выглядя растерянным и запутавшимся. Он прижимает ладонь ко рту, а затем сжимает подбородок в кулаке.

— Да, — выдыхает он. — Какая-то странная. — Бросив взгляд назад на жилой комплекс, он упирается ладонью в пикап рядом с моей головой. — Я позвоню ее врачу, узнаю, можно ли сменить сиделку.

У меня есть идея получше.

— Хочешь прогуляться?

— Прогуляться? — повторяет Колин, отклоняясь корпусом назад, застигнутый врасплох таким предложением.

— Поохотиться, — продолжаю я, кивая через его плечо в сторону бескрайнего поля высокой травы и леса у него за спиной.

Он оборачивается туда, затем снова смотрит на меня, оценивающе опуская взгляд на мое платье — вероятно, думая, что никто из нас не одет для подобных прогулок, но я выставляю вперед ногу в ботинке.

— Как думаешь, зачем я их надела? — Я ухмыляюсь и обхожу его, задевая плечом. Моя кожа буквально взрывается в месте нашего касания, облако энергии формируется в точке контакта и расширяется по груди, точно буря, готовая обрушиться на землю — влажная, капризная и неистовая.

Я разворачиваюсь к нему лицом, пятясь назад, а мои ботинки с вызовом пружинят по земле.

— Всегда будь готов! — кричу я, после чего разворачиваюсь и бегу к виднеющейся вдали стене деревьев, пока свободный подол моего платья бьется по ногам, унося меня от него.

Мне не нужно оборачиваться, чтобы знать, что он бежит за мной, я чувствую это. Он бросился в погоню в ту же секунду, как я рванула с места, и его шаги грохочут по асфальту позади.

Через несколько десятков шагов земля под моими ботинками меняется с грубой и твердой на мягкую и хрустящую. Высокая трава щекочет и колет мне ноги, пока я на бешеной скорости проношусь сквозь нее. Я хихикаю, безумная энергия этого бега поглощает все мои мысли, оставляя лишь одну, бьющуюся в голове: «Быстрее».

Сердце колотится, а волосы диким, непослушным потоком летят за мной, когда я влетаю под свод деревьев, мгновенно погружаясь в тень.

Колин — типичный городской неженка. Человек в костюме и галстуке, который терпеть не может пачкать обувь. И я обожаю его за это, но здесь — моя стихия. Дикая природа. Охота. Он научится это любить. Он научится находить меня здесь.

Здесь нет протоптанной тропы, под ногами только слои мха, сосновых иголок и веток. Я торопливо оглядываюсь по сторонам, выискивая наиболее удобный путь, хотя мое тело продолжает нестись вперед напролом.

Это непростая для меня охота. Я не рассчитываю найти в этом лесу одинокий скелет. Скорее, это он охотится на меня, а я — охочусь за его сердцем.

Дыхание Колина позади становится частым и тяжелым, его длинные ноги стремительно сокращают расстояние между нами. В животе все и трепещет от предвкушения, точно я медленно вползаю на вершину американских горок в ожидании того самого падения, от которого перехватит дыхание и внутренности ухнут куда-то в небо. И тут я резко ухожу влево, перемахивая через поваленное дерево. Впереди небольшой склон, по которому я наполовину съезжаю вниз, после чего прижимаюсь спиной к широкому стволу секвойи. Шаги Колина замедляются, он осматривает местность в моих поисках.

Тишина. Вой ветра в кронах деревьев.

Прерывистые вдохи дрожью отдаются в груди, пока мои пальцы сильнее прижимаются к коре позади меня. Я закидываю голову к небу, мое тело бьет крупная дрожь от возбуждения. Хруст на лесной подстилке позади меня заставляет голубую сойку испуганно закричать и вспорхнуть с ветки над головой; она проносится между деревьями и планирует на другой насест, откуда открывается лучший обзор на нас.

Скажи мне, мистер Сойка, он близко?

Он найдет меня?

Ему понравится то, что он увидит?

Она пронзительно кричит.

— Хлоя, — вкрадчиво зовет Колин сквозь деревья. — Мне вот интересно, какая часть тебе нравится больше: погоня или поимка?

Я сглатываю, мое дыхание учащается, а в животе сладко покалывает от того, как мягко его голос разносится по ветру.

— Сам я сказать не могу, — рассуждает он, и его голос доносится со всех сторон вокруг меня. Медленный, тихий хруст его шагов раздается совсем близко. — Но в самом азарте охоты определенно что-то есть.

Тишина. Не слышно ничего, кроме шума крови в моих ушах, пока я готовлюсь снова бежать.

— Но вот поимка... — Рука Колина резко вылетает из-за дерева, обхватывая мое запястье. Но если он думает, что я сдамся без боя, он ошибается. Я вырываюсь из его хватки и бросаюсь вниз по остатку склона, перепрыгивая через очередное дерево, пока бабочки в моем животе устраивают безумный танец.

Не успевают мои ноги коснуться земли, как руки Колина смыкаются вокруг моего тела в мертвой хватке. Я вскрикиваю, когда он порывисто ловит меня; от инерции его тела нас обоих ведет вперед, но он удерживает равновесие, разворачивает меня и вжимает спиной в одно из сотен деревьев вокруг.

Мы запыхались, его грудь тяжело вздымается напротив моей, кожа горит, на губах играют легкие улыбки. Он смотрит мне в глаза, а я завороженно смотрю в его, чувствуя, как идеально и красиво его искреннее счастье ложится на его черты лица. Будто для этого угрюмого детектива не существовало ничего более правильного, чем этот веселый азарт погони. Возможность забыть обо всем на свете на мгновение и просто бежать.

— На мне нет трусиков, — выдыхаю я.

Он запрокидывает голову, начинает смеяться, и я наблюдаю, как двигаются мышцы на его горле, подстраиваясь под этот непривычный для него звук, а может, и под непривычное чувство. Затем его взгляд снова возвращается к моему лицу, его пальцы запускаются в мои волосы у основания черепа, прижимая мою шею к грубой коре дерева.

— Ну еще бы, — стонет он.

Его вторая ладонь с силой проходится по моей щеке; тепло его руки — властное, заявляющее свои права — фиксирует мое лицо. Его большой палец скользит по моей губе, сперва грубо, словно он не до конца контролирует себя, и в его расширенных зрачках разгорается дикая, первобытная ярость. Затем это движение становится мягче, он оттягивает мою нижнюю губу вниз; я чувствую прохладный воздух на зубах перед тем, как она встает на место.

Я сжимаю в кулаке ткань его рубашки, от ощущения его руки в моих волосах мое тело натягивается как струна, готовая вот-вот лопнуть — совсем как те чувства, вокруг которых он кружил все то время, что я его знаю. Моя вторая рука нащупывает пуговицу и ширинку его джинсов; его твердый член невозможно пропустить, и когда я освобождаю его из тесноты ткани, он дергается в моей ладони от поглаживаний.

— Безрассудная, — шепчет он со стоном, щекоча своими губами мои.

От этого мимолетного касания жар в моей груди падает все ниже, ниже, ниже, целуя теплую дорожку между затвердевшими сосками, прошивая огнем весь мой живот и закручиваясь в опасный водоворот между бедрами. Я выгибаюсь, отрывая спину от дерева, мои нервы взвинчены от вожделения; он убирает руку из моих волос и сжимает мою талию пальцами.

— Хаотичная. — Он утыкается лицом мне в шею, и я вытягиваюсь, давая ему полный доступ, смакуя ощущение его кожи, пока его губы осыпают мое горло невесомыми поцелуями. — Опасная, — шипит он, и кажется, будто он озвучивает мне те оглушительные сигналы тревоги, что вспыхивают сейчас в его собственном мозгу.

Он толкается бедрами в мои, его член пульсирует сквозь ткань моего платья, прижимаясь к клитору, который отчаянно жаждет трения. Жаждет его.

— Да, — стону я в подтверждение, пусть мне и страшно.

Все это именно так. Я — воплощение всего этого. И для него это шанс повернуться и уйти, хотя он до сих пор до конца не осознает, от чего именно отказывается. Я чувствую легкий укол совести из-за того, что он не совсем понимает, во что ввязывается. Подчеркиваю: легкий.

Потому что мое тело вспыхивает везде, где он меня касается, а его глаза горят полным безразличием к тому факту, что он считает меня порочной и безумной. Я — непокорный, сбивающий с толку танец энергии вокруг его тщательно выстроенного фундамента морали, и он все равно протягивает мне руку, соглашаясь присоединиться к этому танцу, пусть движения его души и кажутся более скованными, более сдержанными. Едва-едва.

Он тянется к подолу моего платья, его рука исчезает под тканью, пока он снова не выпрямляется, а его пальцы уже ласкают мои половые губы.

Колин с трудом выталкивает воздух сквозь напряженные губы.

— Блять, Хлоя. Ты такая мокрая.

Его губы снова опускаются к моей шее, пока пальцы медленно исчезают внутри меня. И они подходят мне просто идеально.

— Значит, тебе все-таки больше нравится погоня?

Я вскрикиваю и сильнее сжимаю ткань его рубашки в руках, когда его пальцы сгибаются внутри меня. Движения ускоряются, заставляя меня дрожать всем телом, прижимаясь к нему. Я никак не могу сообразить, риторический это вопрос или нет, потому что моя киска буквально исходит соком, а сама я словно парю над землей.

— М-м-м? — подталкивает он.

Не риторический. Поняла.

— Погоня, да, — заикаюсь я между рваными вдохами, хватая его за плечи и закидывая ногу ему за бедро.

— Да? — Он лениво водит пальцами туда-сюда; это движение — чистая пытка, он балансирует на самой грани того, чтобы дать мне желаемое. — Думаешь о том, как сбежать, или о том, что случится, когда тебя поймают?

Прежде чем я успеваю ответить, его пальцы снова сгибаются внутри меня, заставляя меня издать прерывистый стон.

— Ты можешь бежать как угодно далеко и быстро, Хлоя. Ни в одном из миров не будет так, чтобы я не пошел за тобой. Ни в одном мире я тебя не упущу.

Вспышка — и его руки исчезают, он опускается на колени, а моя киска буквально горит в ожидании разрядки, пока он смотрит на меня снизу вверх потемневшим, затуманенным взглядом. Я прикусываю губу, крепко сжимая бедра, и наблюдаю, как его ладони медленно скользят вверх по моим ногам, под платье, оглаживая внутреннюю сторону бедер, пока мой клитор не начинает пульсировать от жажды, а пустота внутри не становится мучительно очевидной. Все мое тело бьет крупная дрожь, когда он поднимается во весь рост и собирает тонкое платье у меня на бедрах.

Его движения становятся резкими; он ударяет своими бедрами в мои и снова подтягивает мою ногу к себе на бедро, вонзаясь твердым членом в мою обнаженную, истекающую соком киску. Мы соприкасаемся кожа к коже, и моя пизда отчаянно жаждет наполниться им, чувствовать, как его член до упора входит в меня. Моя голова падает назад на дерево, грубая кора цепляет волосы и врезается в спину, но я этого почти не замечаю. Все, что я чувствую — это его горящие глаза, скользящие по моей раскрасневшейся коже, и его крепкую хватку, оставляющую синяки на моем бедре.

— Мы падаем. — Его шепот у моих губ звучит как предупреждение, возможно, мне. А возможно — больше самому себе.

И все же я прекрасно понимаю, о чем он: о пропасти. О нависающем крае. О невесомом падении вниз, где не видно земли. Где нет никакого красного крестика с надписью «Место назначения» или «Приземлитесь здесь, чтобы избежать верной гибели».

Знак у самого края крутого обрыва, откуда вниз осыпаются камни и галька, гласит: «Последний шанс повернуть назад». И буквы на нем золотисто-зеленые, точь-в-точь как всполохи в горящем взгляде Колина. А сам столб перекошен в земле, прямо как его напряженное тело, прижатое к моему.

Но я слишком долго ждала у этого обрыва. Пинала камешки вниз и смотрела, как они летят в бездну. С вызовом смотрела на этот знак и ныла: Не хочу я поворачивать назад, болван, я хочу, чтобы он нашел меня именно здесь.

— Мы выберемся, — обещаю я, хотя и не могу быть уверена. Но ему этого достаточно, и когда он с силой входит в меня, я вскидываю голову, ударяясь о грубую кору позади, а из моего горла вырывается дрожащий, неистовый стон.

— Колин, Боже мой, — цежу я сквозь зубы. Он вонзает зубы мне в шею.

— Твоя киска создана для меня, Хлоя, — хрипит он, медленно — невыносимо, черт возьми, медленно — толкаясь бедрами вперед и назад. Я растягиваюсь, его размеры буквально разрывают меня изнутри в этих блаженных толчках, пока мои ногти впиваются в его плечи.

Я все еще не могу привыкнуть к тому, что он вообще называет меня по имени, я ведь так привыкла слышать от него это емкое «Старк». Но то, как он произносит его сейчас — будто это самое сладкое имя, что он когда-либо пробовал на вкус, будто каждая буква на его языке — это молитва, которую он забывал возносить к небесам по ночам, — это дает мне силы. Пробуждает меня к жизни так, как я и не думала, что смогу жить, и я подаюсь бедрами навстречу, отчаянно нуждаясь в глубине.

Подхватив мою ногу в сгиб своего локтя, он дает мне именно то, что нужно, задевая внутри точку, к которой, кажется, никто никогда не прикасался. Или, возможно, точку, которую суждено было отыскать только ему. Он утыкается лицом мне в шею, пока трахает меня, стонет, рычит и шепчет мне в кожу всякие нежности, пока его большой палец находит мой клитор и кружит по нему плавными, скользкими движениями.

— Каждый раз, когда я шел за тобой, когда касался тебя, я думал только об этом. О том, каково это — насадить твою аккуратную маленькую киску на мой член.

Мои соски твердеют под тканью платья, становясь мучительно чувствительными от каждого тугого натяжения тонкого хлопка.

— Это попахивает конфликтом интересов, детектив, — поддразниваю я его. Мои слова выходят прерывистыми и хриплыми, но, кажется, они лишь подстегивают его. Его темп становится сокрушительным, и эта царапающая кора за спиной? О да, теперь я ее чувствую. Каждое трение о мою кожу продвигает меня все ближе и ближе к оргазму, пока Колин наматывает мои волосы на кулак и силой заставляет меня прижаться лбом к его лбу.

— Смотри на меня, пока я довожу тебя до оргазма, — требует он. Он резко дергает мою голову, когда мои глаза начинают закатываться. — Смотри на меня, детка, и кончай на мой член как хорошая девочка.

И о Боже мой, я, черт возьми, делаю это. Когда оргазм взрывается внутри меня, я не в силах сдержаться — глаза сами крепко зажмуриваются, а из горла вырывается крик. Птицы на деревьях вокруг нас в испуге срываются с мест и улетают, а Колин продолжает крепко держать меня за волосы, изливаясь с финальным стоном, который так стремительно и гулко отдается в моих барабанных перепонках, что я чувствую эту вибрацию в самом низу живота.

Я ощущаю каждый сантиметр его члена внутри себя, пока моя киска судорожно сжимается вокруг.

И когда мои ноги наконец снова касаются земли, я впиваюсь своими губами в его губы.

Это все меняет. Этот мужчина будет доводить меня до оргазма всю оставшуюся жизнь.

Колин

— Хорошо провели медовый месяц?

— У моей матери все в порядке, спасибо, что спросил.

По шее капитана багровой волной разливается краска, но тут же исчезает.

— Извини, Колин. — Он неловко переминается в кресле. — Как она?

Я решаю сменить гнев на милость, потому что прекрасно знаю, как сильно треплю ему нервы — от того он и ведёт себя как козел. Откашлявшись, я киваю.

— Она... нормально.

У меня язык не поворачивается сказать, что она в полном порядке. Но и признать, что дела у нее так себе, я тоже не могу: каким бы я был сыном, если бы снова развернулся и уехал от нее? Увидел собственными глазами, что с ней что-то не так, но все равно оставил ее там? Эта мысль острым лезвием скребет по стенкам желудка, колет легкие, отдаваясь болью в таких местах, о существовании которых я раньше и не подозревал.

Вся эта поездка оставила послевкусие какого-то эффекта домино из сплошного дерьма.

Если не считать... всего, что связано с Хлоей. Рядом с ней все становилось... лучше. Сноснее.

Я был сам не свой, когда узнал о недавней смерти в мамином пансионате. Это стало ударом под дых, напоминанием о том, что завтра ее может не стать или ей понадобится помощь, а мне до нее добираться целый час. Но Хлоя почувствовала, как во мне все переменилось, ощутила это напряжение, из-за которого я шел к маминой квартире с тяжелым сердцем, где тревога и страх заглушали любую радость от предстоящей встречи. И Хлоя оказалась права — мать бы все заметила. Или нет? Ведь когда я наконец увидел ее и почувствовал, как отпустило зажатую грудь от осознания, что она по крайней мере жива, внутри все снова скрутилось узлом при виде ее состояния — этих отсутствующих глаз и призрачного вида.

А тут еще эта гребаная медсестра, Вера. Ей что, заняться было нечем? У нее не горели дела, не нужно было разносить лекарства и заполнять карты по всему зданию? Так почему ей так приспичило дождаться нашего с Хлоей ухода, чтобы выдать матери таблетки? Мои инстинкты копа тогда среагировали вскользь — слишком уж я был поглощен Хлоей, матерью и их странным общением.

А потом Хлоя вдруг бросилась защищать мою мать как львица. И хотя я сам опешил от того, как бесцеремонно она вмешалась в работу Веры, это заставило меня остро почувствовать повисшее в воздухе напряжение. Тело Хлои тогда окаменело. Я видел, как бешено колотился пульс у нее на шее. Вера в миг превратилась из дружелюбной и покладистой в колючую и холодную. А моя мать...

Мысль Хлои о том, чтобы перевезти маму поближе ко мне, не выходит у меня из головы с самого возвращения в Девилс-Пик. Сегодня утром я уже созвонился с ее лечащим врачом, чтобы узнать насчет того нового препарата, который сиделка пыталась ей вколоть, и доктор была растеряна не меньше меня. Сказала, что во всем разберется, но мне от этого легче не стало.

— Итак, на каком мы этапе по делу о торговле людьми? — спрашиваю я капитана Барретта. До смешного доходит: когда я вернулся в город и пришел в департамент, он твердил, что меня от этого дела отстранили. Правда, за это требование он особо не цеплялся, потому что я по-прежнему по уши в него погружен, а капитан только и делает, что вставляет мне палки в колеса.

Он откидывается на спинку кресла, опирается локтями на подлокотники и смотрит на меня с обреченным видом.

— Макса отпустили под залог, — медленно произносит он, прекрасно понимая, что эти слова подействуют на меня как спичка, брошенная в бензин.

Ярость мгновенно вскипает в груди, и я кожей чувствую, как мое лицо заливает жар.

— Отпустили? Его арестовали по обвинению в убийстве. Что значит «отпустили»?

— Под залог, — повторяет капитан, словно это что-то меняет. Этот ублюдок разгуливает на свободе и представляет угрозу для Хлои. — У него хороший адвокат, Колин. Плюс чистая биография и тесные связи с очень активной некоммерческой организацией.

— И его ДНК нашли на двух местах убийств.

— Он и не отрицает, что знал Ричарда и Грейсона. В документах «Святого Михаила» они числятся у них на зарплате как консультанты.

Я хмыкаю так тяжело, что перехватывает дыхание.

— Консультанты по торговле людьми?

— Предполагаемой, — возражает капитан Барретт, и я понимаю, что он цитирует аргументы, которые адвокат Макса приводит перед судьей. Мои пальцы сильнее сжимаются на подлокотниках кресла, все тело напрягается от одной мысли о том, что Хлоя сейчас уязвима перед ним. После паузы, которая кажется вечностью, пока в моей голове проносятся жуткие картины с раненой или мертвой Хлоей, капитан добавляет: — Мика организовал круглосуточное наблюдение за Мейв и ее подругами. Они в безопасности.

Я заставляю себя сделать глубокий, размеренный вдох через нос, удерживая воздух в легких до давящей боли в груди, а затем шумно выдыхаю. Мика не первый раз ставит слежку, и, как и всегда, я доверяю ему и качеству его работы.

Капитан выжидающе смотрит на меня, пока не понимает, что мой пульс пришел в норму, после чего продолжает вводить меня в курс дела:

— Третий, Чейз, все еще в бегах. В хижине, где прятались эти люди, до сих пор работают криминалисты. Там обнаружили четыре уникальных образца ДНК: два из них совпали с теми, о ком мы уже знаем, — Максом и Логаном. Третий, как мы предполагаем, принадлежит Чейзу, а вот четвертый пока не опознан. Эксперты крутили его все выходные, но безрезультатно. Однако, — продолжает он, — все четыре образца указывают на близкое кровное родство.

— Кровное родство, — повторяю я, переваривая информацию.

— Братья, — предполагает капитан. — Или родитель и дети. Как только сможем подтвердить личности оставшихся двух, у нас будет более четкое понимание их связей.

Я неопределенно мычу, а внутри разгорается тревога от осознания, что Чейз — далеко не единственный, от кого мне нужно защищать Хлою. Теперь на горизонте снова маячит Макс, да еще и какой-то неопознанный четвертый человек. Они охотятся на Хлою и ее подруг, или же это мнимое семейство Макса взрывается изнутри?

— Мы связались с коллегами из Маунт-Лэнс, — продолжает он, и его голос заметно напрягается, будто он готовится выложить плохие новости. — Дело принимает серьезный оборот, Колин. Маунт-Лэнс уже подключили Государственное бюро расследований. Сегодня у нас с ними селекторное совещание, и на этой неделе они пришлют к нам своих людей.

Что ж, для кого-то в нашей команде это, может, и плохая новость, но я знаю, что Алекс, я и Мика только обрадуемся дополнительным ресурсам и поддержке.

— Местная полиция там так и не предприняла никаких шагов против директора «Святого Михаила», а наша группа здесь раскопала кукловода рангом повыше, который и дергает за ниточки во всем этом балагане. — Капитан проводит тяжелой ладонью по лицу, усталость отчетливо проступает в глубоких морщинках у его поджатых губ, а светло-карие глаза темнеют от забот. — Все это слишком сильно вышло из-под контроля, — бормочет он.

— А когда бывает иначе? — бросаю я вслух, чувствуя, как под кожей зудит смесь обреченности и раздражения.

Расследования почти никогда не идут по намеченному плану. Они никогда не бывают простыми, очевидными или раскрываемыми по щелчку пальцев. А в таком маленьком городке, как наш, где ожидаешь столкнуться разве что с мелкими кражами и ненасильственными преступлениями, последние несколько лет нас буквально захлестывают сложные дела. Серийная убийца собственных мужей, а теперь еще и сеть по торговле людьми, оставляющая за собой шлейф из убийств и нападений? Куда уж запутаннее.

Эта мысль вытягивает на поверхность другую, слишком хорошо мне знакомую: связь Хлои с обоими этими расследованиями. Я и раньше думал об этом — о том, как странно эта красивая, загадочная, неуловимая женщина оказывается вплетена в обе истории. Но я никогда не шел дальше и не задавался вопросом... а не связаны ли эти два преступления между собой?

И одновременно в памяти всплывают слова Хлои о том, что ей всегда интересно, почему кто-то умирает. Какое странное это было замечание, а теперь поглядите — все эти люди оказываются по уши завязаны в кровавой бойне. Откуда она могла знать? Или все-таки знала?

Я качаю головой. Капитан хмурится, заметив, судя по всему, мою внутреннюю дилемму.

— Что? — спрашивает он.

Я снова качаю головой, пытаясь избавиться от прежнего хода мыслей, продиктованного старой одержимостью и инстинктом, притупившимся без практики.

Но, несмотря на все выговоры и закатывания глаз, которые я получал от него каждый раз, стоило зайти речи о ней, я решаю быть честным. Он не идиот. Он уже предупреждал меня, когда Алексу пришлось буквально оттаскивать меня от Макса в том переулке. Когда Хлоя лежала на земле, и меня захлестнуло дикое желание броситься к ней, но я не мог оторваться от ублюдка, который причинил ей боль.

Тогда его предупреждение прозвучало мягче, чем обычно. Его рука на моем плече лежала без прежней жесткости, а в глазах читалась забота, а не злость. Ты слишком близко все принимаешь, Колин.

Я всегда был слишком близко ко всему этому. К ней.

И как бы глубоко меня ни затягивали ее темные, но тихие воды, мне в них спокойно. Я просто держусь на плаву. Не сопротивляюсь, хотя каждая клетка моего тела твердит, что должен.

— Я просто думал о... Хлое, — произношу я, и мой голос слегка ломается на ее имени. Я все еще привыкаю произносить его вслух без примеси глухого раздражения.

Капитан Барретт руководит мной уже около десяти лет, и наша работа — не сахар. Он видел меня в самые хмурые дни, но всегда умудрялся относиться ко мне с достоинством и уважением — когда я того заслуживал. В каком-то смысле он стал для меня отцом, которого мне всегда не хватало.

Я продолжаю прежде, чем он успевает что-то вставить:

— О том, что я ведь всегда считал ее как-то причастной к делу ее матери.

Губы капитана сжимаются в тонкую линию, но он кивает, призывая меня продолжать, и на секунду прикрывает глаза. Я выравниваю дыхание.

— А теперь это дело... с мужчинами, которые преследовали Хлою, и именем ее подруги, вырезанным на животе того парня. Как думаешь... — Я запинаюсь, чувствуя укол стыда за то, что озвучиваю это, ведь мы с Хлоей — наши отношения — так сильно изменились за последние недели. Я увидел ее с другой стороны, с той стороны, в существование которой я все это время отказывался верить. Я был неправ. И вот я снова здесь, никак не могу избавиться от привычки обвинять ее.

— Ты перешел с ней черту, — ровно произносит он, но без привычной язвительности. Он не ругает меня и не приказывает отступить. Это скорее констатация факта, и он ждет от меня подтверждения. Я киваю, давая ему ответ и сглатывая подступивший к горлу ком. — Ты сам себе больше не веришь, Колин. Брось это. Не теряй веру в свою интуицию. Так ты думаешь, что все это связано?

Тяжелый вздох с шумом вырывается у меня из груди.

— Еще пару недель назад я бы сказал «да, черт возьми, абсолютно». Сегодня? Возможно.

— Что изменилось?

Я переминаюсь в кресле, косясь через стекло на коллег, которые о чем-то болтают между собой или сидят за столами, уткнувшись в ноутбуки. Никто не обращает на меня внимания, но мне все равно становится жарко от того, что приходится вслух признаваться в своих чувствах к ней.

— Она... другая. С детьми и мамочками в «Доме надежды» она была такой мягкой, чуткой, будто рождена для работы с малышами, пережившими травму. И с моей матерью она была заботливой. Нежной. Но потом... — Я прокашливаюсь, вспоминая, как эта нежность Хлои мгновенно испарилась, сменившись холодом и жесткостью, стоило появиться сиделке Вере. Перед глазами вспыхивают обрывки воспоминаний прошлых лет — ее дерзкое, ледяное отношение ко всему. То, с каким безразличием она выслушала меня, когда Ричарда Соффета выловили из воды прямо во время семейного обеда. Как быстро она перешагнула через смерти собственных отчимов.

И тут же — как загораются ее глаза, когда она чистит один из своих черепов или расставляет их на стене в подвале. И как она искренне радуется, когда возится с детьми, и в ней нет ни капли этого безразличия.

Как эти две разные стороны могут уживаться в одной женщине?

— Ты умный парень, Колин, — произносит капитан, прерывая мои мысли, но я не могу избавиться от ощущения внезапного головокружения от этого разговора, будто он все это время не отчитывал меня за то, что я к ней приближаюсь.

— Думаешь, мне стоит копать дальше? Что изменилось для тебя? Ты же все это время дышал мне в спину, требуя держаться от нее подальше.

Не буду скрывать, меня это слегка задевает. Он мой начальник: если бы он велел мне копать дальше, я бы копал. Но угроза Кэролайн Старк засудить департамент — засудить меня, — если я не отстану, связывала ему руки, и я не могу его в этом винить.

Капитан Барретт выпрямляется в кресле, изучая меня так, словно читает мои мысли и сам не знает, как относиться к увиденному. Борьба. Неуверенность. Он кашляет в кулак — жест, призванный, кажется, лишь заполнить тишину, прежде чем сказать:

— Думаю, тебе пора решить, какая из этих ее сторон имеет для тебя большее значение.

Хлоя

— Это Хло и Колин, — говорю я в динамик. Я практически чувствую улыбку Ванды сквозь потрескивание серебристой коробочки интеркома перед тем, как ворота с жужжанием открываются. На этот раз Колин придерживает мне дверь, пропуская вперед, и проверяет, чтобы замок за нами защелкнулся. Он берет меня за руку и ведет к кабинету, где за своим столом нас уже ждет Ванда.

— Где мы нужны сегодня? — спрашивает ее Колин, пока мы идем через кабинет, а я просто не могу оторвать от него восхищенного взгляда. Он оборачивается, на его щеке обозначается ямочка от улыбки, а затем снова переводит внимание на Ванду, которая листает свой планер.

— Если вы двое не против опять взять на себя уроки рисования и обед, то это полностью ваше. Дети на прошлой неделе были от вас в абсолютном восторге. Потом еще несколько дней только и говорили что о детективе. — Ванда шевелит пальцами в воздухе и выжидающе смотрит на нас. Колин поворачивается ко мне с немым вопросом во взгляде и готовым сорваться смехом, на что я улыбаюсь и пожимая плечами: мне без разницы, чем заниматься, лишь бы вместе с ним.

В мгновение ока мы снова оказываемся за дверью. Колин мягко увлекает меня за собой через внутренний дворик в кабинет рисования, и в этот же момент со второго этажа доносится топот маленьких ножек — дети уже бегут к нам.

— Малыши обожают рисовать, но если мы захотим заняться чем-то еще... — Я прохожу вперед к столу, стоящему в стороне, и провожу пальцем по его гладкой поверхности. На столе разложены самые разные материалы для творчества: краски и кисти, цветная бумага и ножницы, листы для коллажей, стопка чистых масок для украшения, коробки с глиной и мелки всех цветов, какие только можно вообразить. Комната уже подготовлена к рисованию — повсюду расставлены мольберты и стулья, но все это несложно убрать и переставить.

Я поворачиваюсь спиной к столу и опираюсь на него, разглядывая Колина, пока он изучает разложенные за мной вещи. Когда его взгляд сталкивается с моим, в груди вспыхивает та самая теплая буря, растекаясь, как чернила в воде: сперва густо и тяжело в самом центре тела, а затем горячие ветви расползаются к рукам и ногам, от чего их начинает покалывать от томительного желания, чтобы ко мне прикоснулись.

Словно почувствовав эту потребность, он подходит ближе. Я прикрываю глаза, когда он подносит палец к моему лицу, прочерчивая невидимую линию от виска к челюсти.

— Как насчет того, чтобы ты просто присела и в этот раз не беспокоилась об уроке?

Мои глаза тут же распахиваются, и я снова сталкиваюсь с ним взглядом, из последних сил стараясь не рассмеяться.

— Ты собираешься сам вести урок?

Колин слегка разворачивается, теперь уже полностью обнимая ладонью мою щеку, а его взгляд мечется между моими глазами и губами.

— А что? Разве я не похож на человека, который уже вел уроки рисования?

Я фыркаю, прижимаясь щекой к его ладони, прежде чем снова поймать его взгляд.

— Если только раскрашивал мое тело своим...

— Мисс Хлоя!

Колин делает медленный шаг назад, отрывая свой горячий взгляд от моего, когда в класс шумной гурьбой влетают дети. На этот раз они полностью игнорируют меня и облепляют Колина, засыпая вопросами про его значок и плохих парней и дергая его за руки и за ноги, будто он какой-то научный экспонат.

— А можно посмотреть на наручники? Вы когда-нибудь надевали их на кого-то?

Я прикусываю губу, сдерживая смех, когда вспоминаю тот случай, когда сама надела на него его же наручники.

— А вы сажали кого-нибудь в тюрьму?

— А вас когда-нибудь били?

Лейни проводит пальцем по блестящему значку, закрепленному у него на поясе, пока группа засыпает его перекрестными вопросами, и он отбивает их один за другим. Да. Да. Да. Да.

Он бросает на меня многозначительный взгляд, когда достает наручники и качает ими в воздухе; дети тут же замолкают и смотрят на них как загипнотизированные.

— А пистолет покажете?

— Так, ладно, — вмешиваюсь я, отправляя малышню к их местам. — Давайте-ка творить шедевры!

— Да, — соглашается Колин, помогая мне распределить детей по местам; он провожает меня к стулу перед классом и настойчиво просит сесть. — Ну и как вы смотрите на то, чтобы в этот раз урок провел я? — спрашивает он детей, едва я сажусь. Я приподнимаю брови и разворачиваюсь к ребятам, желая подогреть их интерес, но в этом нет нужды — дети уже вовсю улюлюкают, прыгают и визжат от восторга. Колину удается утихомирить их парой коротких движений ладонями в воздухе, словно он дирижирует оркестром.

Он прохаживается взад-вперед перед классом, задумчиво потирая подбородок и опустив взгляд в пол. Он уже выглядит куда увереннее, чем в прошлый раз, когда мы были здесь вместе, и мы все предвкушающе наблюдаем за ним, ловя каждый его шаг.

— Лейни, — наконец зовет он, останавливаясь и поворачиваясь к нам. Я перевожу взгляд на нее: она смотрит на него, а ее густые волосы собраны в пышное облако каштановых кудряшек, которые подпрыгивают при каждом ее согласном кивке.

— Какое твое любимое время года? — спрашивает он, и ее глаза загораются. Видно, что ей стоит огромных усилий усидеть на стуле, и мне хочется сказать ей, что это необязательно. Необязательно сдерживать свой восторг или приглушать эмоции. Она должна проживать все это, и проживать глубоко, как она обычно и делает.

Я мысленно обещаю себе сказать ей об этом позже.

— Весна, — напевает она.

— А-а-а, — в тон ей отзывается Колин. — И почему же?

В ответ она пожимает плечами, задумчиво надувая розовые губки.

— Мне нравится, как поют птицы, когда встает солнце.

— Мне тоже, — соглашается он. — И что ты чувствуешь весной?

— Чувствую? — переспрашивает она, наклоняя голову набок и хмуря бровки. Колин подбадривающе кивает, позволяя тишине направить ее мысли. — Счастье! — наконец взвизгивает она, подпрыгивая на месте.

— А где именно? — пасует ей Колин, и она без колебаний вскидывает руки.

— Вот тут. — Ее маленькие указательные пальчики касаются ушей, а затем она переносит один к губам и снова надувает их. — И вот тут, потому что я люблю петь вместе с птичками.

— Это очень мило, Лейни, — говорю я ей. Она отвечает мне робкой улыбкой, и ее щеки слегка розовеют, когда она возвращается на свое место.

— Хлоя. — Колин переводит внимание на меня, и мое сердце пускается в пляс, а щеки вспыхивают под его пристальным взглядом. — Любимое время года, — подталкивает он.

Я обвожу глазами класс: все дети смотрят на меня с ожиданием, их глаза широко распахнуты, а у некоторых даже приоткрыты рты от волнения.

— Зима. — Я перевожу взгляд на Колина. Он слегка наклоняет голову, пряча руки в карманы. Это движение выглядит настолько естественным — одновременно уютным и властным, что мне отчаянно хочется ему угодить.

— Почему? — То, с какой серьезностью он подходит к своим обязанностям учителя, выглядит одновременно забавно и трогательно.

— Мне нравится холод. — Мы не отрываем глаз друг от друга; я смутно слышу, как вокруг нас перешептываются дети, не соглашаясь с моим выбором, но Колин сосредоточен только на мне. Я не могу думать ни о чем, кроме того, как его пристальный взгляд зажигает все мое тело.

Честно говоря, в каждом времени года есть то, что я люблю. Как и Лейни, я обожаю весну, когда распускаются цветы и поют птицы, когда каждый день кажется новым началом. Я люблю жаркое лето и то ощущение, когда прохладная вода скользит по коже во время плавания. Да и кто не любит осень? Когда меняются листья, жара спадает, а природа напоминает тебе, что все сбрасывает старое и умирает лишь для того, чтобы вернуться вновь, возможно, еще лучше, чем прежде. Но зима...

— Она заставляет меня чувствовать себя живой.

— А где именно?

Я сглатываю, разрывая зрительный контакт, прежде чем поднести ладони к щекам.

— Здесь, — хриплю я, физически ощущая то фантомное тепло на щеках, когда их согревает солнце в холодный декабрьский день. — И здесь. — Я убираю руки от лица и растопыриваю пальцы, шевеля ими в воздухе, словно чувствуя жар от костра на кончиках пальцев темной, морозной ночью. Затем я направляю эти шевелящиеся пальцы на сидящего рядом Иеремию, принимаясь щекотать его за бока, пока весь класс не заходится в общем копошении и хохоте.

— Так, ладно, ладно, — призывает Колин, привлекая наше внимание обратно к себе. — Я хочу, чтобы вы нарисовали то, что заставляет вас чувствовать ваше любимое время года. Это не обязательно должно быть что-то конкретное вроде цветка или снежинки. Это может быть смесь цветов, это могут быть фигуры и линии — все, что вы чувствуете, когда думаете об этом. — Он хлопает в ладоши и подходит к столу с красками, начиная раскладывать материалы и раздавать их детям.

Я пытаюсь помочь, но он останавливает меня, перехватив за запястье и требуя сесть.

Как будто я какая-то собака.

Но, черт возьми, ради него я готова на все. Так что я покорно усаживаюсь на место и жду, пока он принесет мне холст и краски, после чего утыкаюсь в свой холст, пока он устраивается на своем стуле прямо напротив меня.

Я стараюсь сосредоточиться на задаче, но его присутствие на периферии зрения меня отвлекает. Я тихонько усмехаюсь, вспомнив его подсказку о том, что рисунок может быть просто смесью цветов. Это отличная идея, и я уверена, что в итоге получится много красивых абстракций, но также уверена, что он просто хотел избавить себя от необходимости рисовать что-то реалистичное — вроде той его грустной панды.

Время от времени он отрывает взгляд от своей работы, чтобы понаблюдать за детьми. Поймав мой взгляд, он открыто улыбается и приподнимает бровь, а затем снова возвращается к тому, что рисует. Мне интересно, какое у него любимое время года и что оно заставляет его чувствовать; я заставляю себя выплескивать собственные эмоции на белую шероховатую поверхность перед собой.

В какой-то момент в комнату заглядывает Ванда, беззвучно давая нам с Колином понять, что она начинает собирать матерей на их обеденное занятие. Некоторое время спустя Колин поднимается со своего места и начинает прохаживаться по классу, тихо переговариваясь с детьми о том, что они нарисовали и почему.

Моя кожа начинает покалывать, когда он исчезает у меня за спиной; я прислушиваюсь к его голосу, который становится все отчетливее по мере того, как он переходит от одного ребенка к другому. Наконец я чувствую исходящее от него тепло прямо у себя за спиной и выпрямляюсь, чтобы ощутить легкое касание его груди к моим лопаткам.

— Расскажи мне о нем. — Его требование звучит тихо, а в словах сквозит завороженность. Я протягиваю руку к холсту, едва касаясь кончиками пальцев подсыхающей краски, размазывая полосы темных тонов по светлым.

Большая часть картины представляет собой какое-то переплетение тьмы и света. В центре холста — размытый круг желтого и золотого цветов, окруженный серым и черным, как тенью, а ближе к краям все расходится в серебристый и белый.

— Это как смотреть в окно, — говорю я ему. — Внутри тепло и тихо. Единственный свет — от свечей. — Я вытягиваю шею, чтобы оглянуться на него, и он кивает, побуждая продолжать. Я снова поворачиваюсь к холсту и веду пальцами от центра к окружающей его темной тени. — По краям обзора все черное, потому что глаза еще не привыкли к контрасту. К темноте. — Я сглатываю, мои пальцы невидяще перемещаются с черного цвета на серебристые и белые края, заполняющие углы. — Но позади тебя так ярко. Идет снег, и луна светит на мягкий белый ковер. — Откашлявшись, я опускаю руку на колени, растирая пятна краски между пальцами. — Это непривычно. Возможно, пугающе. Но... уютно и безопасно.

Он молчит за моей спиной, и все, что я чувствую — это мерное движение его груди, прижимающейся к моей спине, пока он дышит и изучает холст. Изучает меня. В ушах стоит стук моего сердца, хотя вокруг шумят дети, рассматривая рисунки друг друга.

— Понимаешь? — наконец спрашиваю я.

Его ответ звучит настолько тихо, что я едва улавливаю это короткое:

— Да.

— Идем посмотришь на мой, — говорит он уже громче, подталкивая меня плечом, чтобы я шла за ним.

Прежде чем отойти, я поворачиваюсь к Иеремии — самому старшему мальчику в группе — и возлагаю на него ответственную миссию: проследить, чтобы все приготовились к обеду во внутреннем дворике. Дети с шумом и радостными криками гурьбой высыпают за дверь.

Внизу живота и на кончиках пальцев ног вспыхивает нервная дрожь, когда я поворачиваюсь к Колину и делаю несколько шагов к его холсту. Он опускает руку мне на плечо, пока я стою перед ним и разглядываю его картину; кожа его пальцев оставляет теплый след на моей ключице.

Надо признать, в абстрактном искусстве Колин преуспел куда больше, чем в реализме. Его картина — это настоящий взрыв цвета, где контуры тьмы очерчивают каждый яркий оттенок на холсте. Небесно-голубой окаймлен глубоким темно-синим, пастельно-лиловый, напоминающий мне о Пасхе, затенен благородным королевским пурпуром. Цвета волнами и завитками переливаются по всей поверхности, складываясь в размытый узор, похожий на закат от верха до самого низа.

Колин тянется из-за моей спины и проводит пальцем по верхнему краю холста, где черная краска напоминает ночное небо, усыпанное звездами.

— Это предрассветный холод, — говорит он. Мое тело пробирает дрожь, словно я физически ощущаю ту самую утреннюю прохладу, о которой он говорит. До того, как взойдет солнце. До того, как проснутся птицы и прежде чем исчезнут последние звезды. — Безграничный. Неизведанный.

Его палец продолжает путь вниз по холсту, сквозь сменяющие друг друга светлые и темные оттенки.

— Это уютный день, — шепчет он почти отрешенно, его палец задерживается на желтых и золотых полосах цвета. — Абсолютно идеальная погода, — говорит он у меня за спиной, и его голос заметно теплеет; я невольно улыбаюсь, проникаясь его описанием. — Та погода, которая заставляет тебя чувствовать себя свободной. Будто ты можешь взяться за что угодно и преуспеть. Будто весь мир принадлежит тебе.

Мое сердце сжимается от его слов, от того, насколько сильно он растворился в своем искусстве. Его рука движется дальше к нижней части холста, к оранжевому и красному, которые снова переходят в завихрения черного и синего. Он приближает губы к моему уху.

— Это океан, — шепчет он. В животе все сжимается; я готова полностью закрыть глаза и позволить ему убаюкать меня этой мысленной прогулкой по морю. — Полный жизни. Полный тайн. Одновременно глубокий и мелкий. Холодный и теплый.

В глазах покалывает от нахлынувших слез, поток эмоций подступает к сердцу и опускается ниже, между бедер.

Колин впускает меня в свой разум. В свои мысли и душу. То, чего он до сих пор упорно не желал делать. Мы балансировали на этой черте; я пыталась пробиться силой, а он грубо выталкивал меня обратно на мою сторону. Он не хотел признавать, что наше место — по одну сторону баррикад. Но вот оно — граница между нами тает прямо у меня на глазах.

Он медленно перемещает руку, обхватывая мою шею сзади жадным и властным движением, пока его пальцы не оказываются под моим подбородком, приподнимая его вверх.

— Какое это время года? — шепчу я.

Тишина между нами растягивается и заполняет все пространство, когда он снова опускает губы к моему лицу; его рот едва касается кожи моей разгоряченной щеки, когда он произносит:

— Это ты.

Хлоя

Барри — этот назойливый репортер — ошивается у границы моих владений, щелкая затвором и выкрикивая вопросы нам с Колином, пока мы стоим у подъездной дорожки.

— Хлоя! Прокомментируете апелляцию вашей матери? Как думаете, ее выпустят? — Щелчок. Вспышка.

— Колин, вы встречаетесь с Малышкой-вдовой? — Щелчок. Вспышка.

Колин морщится, едва это прозвище долетает до его ушей, и смотрит на меня взглядом, в котором так и читается сожаление. Я уже вижу завтрашний заголовок, пока Колин переплетает свои пальцы с моими: «Малышка-вдова ждет ребенка от самого завидного холостяка среди убийц».

Я опускаю взгляд на наши руки и тихонько усмехаюсь.

— Что? — спрашивает Колин, наклоняя голову, чтобы поймать мой взгляд.

Качнув головой, я снова поднимаю глаза и смотрю на него.

— Ничего. Просто подумала о завтрашнем заголовке.

— «Самый завидный холостяк среди убийц делает предложение Малышке-Вдове»?

— Я думала про «ждет ребенка». — Я смеюсь, видя, как округляются глаза Колина. — Ладно, — я нервно прокашливаюсь, — хорошего тебе остатка дня.

Он отпускает мою руку и поднимает с земли холсты, прислоненные к входной двери.

— Не выходи из дома.

Я забираю картины из его рук, надеясь отвлечь его движением и напускной невинностью.

— У меня планы с Мейв и Стеллой, — лгу я. Интересно, что бы он сказал, узнай он, что мне нужно спасать жизни. И забирать их.

Я делала это тысячу раз, напоминаю я себе. Выслеживала, лгала, заметала следы. Но сейчас все по-другому. Мне еще никогда не приходилось лгать человеку, которому я по-настоящему дорога. Мейв, Стелле — им мне никогда не приходилось лгать. Они видели меня всякой. В грязи, в крови, в гневе и в боли. Но эта ложь, каждое слово, слетающее с губ, отзывается острой болью в груди.

Не отрывая взгляда от наших картин, я слегка наклоняю голову, заставляя мышцы расслабиться, а улыбку — оставаться приклеенной к лицу. Конечно, она на месте, потому что я действительно предвкушаю, как вытащу Веру и защищу мать Колина, хотя Колин, надеюсь, думает, что дело в шедеврах, которые мы создали.

Свет и тьма. В нас обоих. Как я всегда и говорила.

К тому же Колин коп. Детектив. Обученный и очень хороший специалист, а это значит, что он умеет чувствовать, когда человек лжет.

— Где? — резко спрашивает он.

— В Сансет Пик, — легкомысленно отвечаю я, отрывая взгляд от картин. Нет смысла врать о том, где я буду, раз за всеми нами следят — досадная помеха, с которой придется разобраться позже. — У Стеллы там встреча, так что мы планируем провести там весь вечер. Поужинаем, выпьем. Вернемся завтра. — Мои губы напряженно сжимаются, и улыбка начинает казаться пластиковой, вынужденной.

Жвалы на челюсти Колина медленно перекатываются, а взгляд темнеет от борющихся в нем чувств.

— Мне это не нравится.

Я шутливо закатываю глаза.

— Все со мной будет в порядке, детектив. Ты же в курсе, что мы как-то справлялись сами, пока не появились ты и твои друзья? — Улыбка на моих губах становится чуть более естественной, и я кладу ладонь Колину на грудь.

— Ты еще никогда не была в такой опасности. — Его глаза вспыхивают на этих словах, и мои губы растягиваются в очередной улыбке, на этот раз грустной.

— Ты забываешь, кто мы, Колин. — Трио Террора, — не произношу я вслух, потому что в этом нет нужды. Я вижу понимание в его глазах. Три заголовка о трех женщинах, которые никогда об этом не просили. — Опасность преследует нас. Так было всегда. — И, БЕЗ «возможно», мы ответим ей тем же.

Я пару раз хлопаю его по груди.

— Мы вернемся ни свет ни заря, и я буду тебя ждать. — Я подмигиваю ему и поворачиваюсь к двери, скрываясь внутри прежде, чем он успеет снова начать спорить. Потому что у меня нет выбора: мне нужно спасти ее, пока не стало слишком поздно, а часы тикают уже непозволительно долго.

Вера, блять, Брайан. Тридцать семь лет. Никогда не была замужем. Ни детей, ни питомцев.

Одинокая маленькая сука.

Хотя, пожалуй, по таким меркам меня тоже можно считать одинокой маленькой сукой.

Я сижу на водительском сиденье маминого «Субурбана», закинув ногу в ботинке на панель рядом с рулем. Потянув за рычаг сбоку, я откидываю спинку на пару дюймов назад, устраиваясь поудобнее.

По пути в город я заскочила в несколько мест. Я не так уж часто охочусь без помощи Стоуна, поэтому обычно у меня нет возможности долго выслеживать цель. Мне не хотелось забивать в навигатор адрес Веры, который мне дала Мейв, на случай если ее исчезновение каким-то образом свяжут со мной. Вместо этого я заглянула в «Stiff Peaks», выпила латте с четырьмя порциями эспрессо и ванильным сиропом и спросила у приветливой девочки-бариста за стойкой, как проехать к жилому комплексу «Твайлайт Фоллс». Затем я бесцельно кружила по этому огромному району, пока не заметила грустного йорка, тявкающего за забором чьего-то палисадника, и именно в этот момент я решила, что для этой миссии мне нужен напарник.

Я просто сцапала собачонку со двора и ходила с ней по району Веры, пока не нашла нужный номер дома. Я рассудила, что с этой милой крохой на руках не буду выглядеть подозрительно, а она так уютно устроилась у меня на сгибе локтя, что я просто забыла вернуть ее обратно. В какой-то момент я решила, что вообще никогда ее не верну.

В конце концов, песик выглядел болезненным. Уверена, я спасла ему жизнь.

— Как думаешь, Ру, Колин простит меня за это? — спрашиваю я ее. На ее жетоне написано «Бренда», но что это, черт возьми, за имя для собаки? На имя Ру она отзывается вполне охотно, так что теперь я зову ее так — в честь моего любимого дизайнера, который как раз выпустил милейшую коллекцию свитеров для собак, в которых Ру будет выглядеть просто очаровательно.

В ответ она тявкает, а затем издает тонкий скулёж, и поскольку это звучит чертовски похоже на «конечно Колин тебя простит, подружка», я выуживаю картофелину фри из пакета с фастфудом, лежащего между нами, и наблюдаю, как она исчезает в ее крошечной пасти.

Согласно информации, которую Мейв собрала на Веру, та работает в пансионате для престарелых Сансет Пик уже почти год. За это время скончались два человека, которые, по документам, находились под ее опекой.

Мейв отследила ее историю трудоустройства за последние десять лет и обнаружила, что Вера не задерживается ни в одном городе дольше года. До Сансет Пик она была в Норт Пик. Городок чуть побольше, там легче затеряться. Три человека умерли, пока она за ними ухаживала. В графе «причина смерти» у всех значится «естественные причины», однако Мейв заметила одну общую деталь в каждом токсикологическом отчете: морфин.

Некоторые семьи настаивали на вскрытии, и судмедэксперт отмечал этот препарат в организме, но на этом все и заканчивалось. Никаких вопросов о том, почему в их крови оказался морфин, если его не было в листах назначений, и никто не связал эти смерти между собой.

С Верой эти смертельные случаи тоже никто не связал, потому что она перебиралась в следующий город до того, как кто-то успевал заметить след из трупов за ее тележкой с лекарствами.

Если ее прошлое хоть как-то предсказывает будущее, Вера планирует сделать Элизабет Миллс своей последней жертвой перед тем, как двинуться в следующий город.

Этого не случится.

Я поочередно разглядываю то свои ногти, то служебный вход в жилой комплекс Элизабет, ожидая окончания смены Веры. Я заходила проведать Элизабет и заодно передала девушкам на стойке регистрации, что Колин просил больше не выдавать ей никаких лекарств без присутствия свидетелей. Они ответили, что он уже звонил и озвучил именно это требование. От этого мое сердце затрепетало от восторга: его точно так же вывело из себя поведение этой медсестры, как и меня.

К тому же я заходила туда, чтобы стащить немного морфина с тележки Веры.

Я зажимаю маленький стеклянный флакон между большим и указательным пальцами, слегка встряхиваю его и наслаждаюсь мыслью о том, что сегодня — и до конца своей жизни после сегодняшней ночи — моя будущая свекровь в безопасности.

— Ты когда-нибудь пробовала морфин? — спрашиваю я Ру. Она моргает. — Я тоже нет.

Фонари вокруг здания вспыхивают через пятнадцать минут после того, как солнце начинает садиться. Спустя два часа я ловлю себя на том, что засмотрелась на контраст между темной парковкой, где я прячусь в тени, и ярким свечением окон, усыпавших стену дома. Ру уже какое-то время назад свернулась в крошечный клубок: сытая картошкой фри и согретая вниманием.

Я перевожу взгляд на еще более темную стену деревьев в стороне. Воспоминание о нашей с Колином пробежке по лесу, когда мы охотились за сердцами друг друга, оживает в теле, пробегая покалывающими мурашками вверх по шее.

На краю моего поля зрения распахивается служебная дверь, и Вера быстрым шагом направляется через парковку к своей машине. Одной рукой она придерживает объемную сумку на плече, а другой стягивает резинку с волос, позволяя черным волнам рассыпаться по спине. Я провожаю ее прищуренным взглядом, пока она проходит перед моей машиной, ни разу не посмотрев по сторонам — только прямо перед собой. Меня бесит, что она живет так беззаботно и без малейшего чувства вины, пока пытается убить мать мужчины всей моей жизни.

Она и не подозревает, что у нее больше нет права на беззаботность, ведь в этой истории она больше не хищник.

Выпрямившись, я снова дергаю за рычаг, чтобы вернуть сиденье в исходное положение.

Когда чуть раньше я бродила по району Веры, у меня был один план, но затем я подумала, что обычная передозировка морфином — слишком мягкое наказание для женщины, которая пытается забрать самую важную женщину из жизни моего будущего мужа.

Пока я сидела в засаде, до меня донесся далекий грохот поезда. Пронзительный гудок где-то там, в обволакивающей нас бескрайней темноте. И именно тогда я решила, что смерть Веры должна стать показательной. Чем-то, на что я смогу указать в следующий раз, если кто-то посмеет тронуть мою семью. Что-то, что будет кричать: «Видите, какая катастрофа вас ждет, если вы причините боль тому, что принадлежит мне?»

Я выезжаю с парковочного места, как только вспыхивают фары Веры, и успеваю встать в короткую очередь на выезд к шоссе прямо перед ней, включив поворотник. Она пристраивается сразу за мной, а все остальные машины из очереди уходят в противоположную сторону — чертовское везение, лучшего и желать нельзя.

Через милю пути по шоссе в поле зрения появляются красные огни проходящего поезда. Я резко кручу руль, виляя из стороны в сторону по дороге, после чего с визгом торможу на обочине, поднимая клубы пыли, и в спешке выбираюсь из машины. Я сгибаюсь пополам, прижав руку к груди в надежде, что у Веры сработают ее гребаные инстинкты сиделки. Боковым зрением я вижу, как ее машина замедляет ход — и правда, сработали. Она останавливается позади моего автомобиля, выходит и бежит в мою сторону, пока гул проносящегося поезда разносится ветром вокруг нас.

— Девушка, — зовет она ровным голосом, опуская ладонь мне на спину. — Вы в порядке? Вы подавились? — В стрессовых ситуациях она ведет себя как рыба в воде. Я яростно мотаю головой, не поднимая лица, так что волосы полностью его закрывают.

Вера наклоняется, пытаясь поймать мой взгляд. В тот момент, когда я выпрямляюсь, на ее лице успевает промелькнуть вспышка узнавания — а в следующую секунду я лучезарно улыбаюсь и вонзаю иглу с морфином ей в шею, вкалывая смертельную дозу.

Стоун предупреждал меня, что если уколоть не напрямую в кровоток, эффекта придется ждать дольше. Но я решила пойти на этот риск ради удовольствия увидеть, как ее тело разнесет в щепки.

Расплата — жестокая штука, детка.

Она вскидывает руку к месту укола на шее и начинает медленно пятиться, после чего разворачивается и быстро идет обратно к своей машине. Но, видите ли, у меня было полно времени, чтобы подготовить сцену. Я набрала целую коллекцию камней, которые идеально ложились в ладонь. Бросившись за ней, я наклоняюсь, чтобы подхватить один с земли, и как только оказываюсь на расстоянии вытянутой руки, замахиваюсь — и камень с хрустом врезается в ее череп.

Гудок поезда затихает вдали, хвост огромного состава проносится мимо, и шлагбаумы, преграждавшие путь машинам, поднимаются. Размеренный перезвон предупреждающих сигналов смолкает, и воздух вокруг нас погружается в тишину, такую же густую, как и деревья в нескольких сотнях футов от дороги.

Тяжело дыша, я смотрю сверху вниз на замершее тело Веры и позволяю камню выскользнуть из руки на землю.

Ру с пассажирского сиденья тявкает на меня, поторапливая.

— Я пытаюсь!

Наклонившись к неподвижному телу Веры, я тащу ее к ее машине. С кряхтением приподнимаю обмякшее тело и усаживаю ее на пассажирское сиденье. Разместив ее, я бегу обратно к «Субурбану», быстро отгоняю его подальше от дороги и прячу в темноте у кромки леса. Мейв предупреждала, что на железной дороге часто стоят камеры, и меньше всего мне нужно, чтобы эту машину снова связали с местом преступления.

Схватив Ру с пассажирского сиденья, я бегу с ней обратно к машине Веры, съезжаю на обочину и разворачиваюсь параллельно путям. Я везу нас дальше вглубь темного леса вдоль железнодорожной дороги и в итоге паркую ее автомобиль так, чтобы он стоял перпендикулярно рельсам.

А теперь мы ждем.

Я не пристегиваю ремень безопасности и оставляю водительскую дверь приоткрытой, чтобы избежать одной из тех ужасных ситуаций, когда вдали покажется свет поезда, а мы с Ру внезапно окажемся заперты внутри. Вера тихо дышит на пассажирском сиденье, ее обмякшая шея повернута так, что лицо обращено ко мне; его тускло освещает лишь желтый огонек салонного плафона.

Дозы морфина, которую я ей вколола, достаточно, чтобы убить ее, так что вряд ли она придет в себя до того, как врежется поезд. А зная ее, у нее дома наверняка куча разных трофеев, которые найдут власти, списав передозировку и столкновение с поездом на самоубийство из-за чувства вины.

И все же мне бы хотелось, чтобы она очнулась. Чтобы я могла увидеть выражение ее лица, когда скажу ей, что целиться в Элизабет Миллс было самой большой ошибкой в ее жизни. И что она больше никогда никому не причинит вреда.

Далекий пронзительный гудок поезда вырывает меня из транса. Я хватаю Ру с заднего сиденья и выбираюсь из машины, унося ее вглубь деревьев, растущих вдоль путей. Мне нужно отойти достаточно далеко, чтобы нас не задело летящими обломками, но я просто обязана это увидеть.

Спрятавшись за деревом примерно на расстоянии футбольного поля, мы с Ру наблюдаем, как свет фар поезда мелькает между стволами, пока состав несется на машину Веры. В животе становится так легко, будто я могу взлететь, а в пальцах покалывает от волнения и адреналина, пока я смотрю, как огромная махина приближается к ней.

И тут это происходит. Звук удара металла о металл и скрежет колес по рельсам бьют по ушам; я прикрываю крошечную голову Ру, отворачивая нас от места крушения. Но перед этим я успеваю увидеть взрыв искр и света, взметнувшихся в небо. Успеваю увидеть, как Вера и ее раздолбанная машинка разлетаются на тысячи осколков во все стороны.

Эта катастрофа длится, кажется, целую вечность: звук сходящих с рельсов и отрывающихся друг от друга вагонов громом разносится в ночной тишине. Пока, наконец, все вокруг снова не затапливает безмолвие.

— Охренеть, Ру, — выдыхаю я. — Это влетит кому-то в копеечку.

Упс.

Затем я перехватываю ее поудобнее под мышкой и бегу обратно к своей машине, готовая возвращаться и строить совместную жизнь с сыном женщины, чью жизнь я только что спасла.

Колин

«Кое-что тебе сделала. Оставила у тебя на столе, когда уезжала из города. До завтра, панда».

ㅤㅤㅤㅤ

Я перечитываю сообщение в сотый раз, а затем убираю телефон и разглядываю череп опоссума, который обнаружил прямо на своем ноутбуке, когда пришел в участок. После того как уехал от Хлои, я заскочил домой быстро принять душ, и каждая минута вдали от нее была мучительной.

И пусть от этой дистанции у меня кожа идет морозом и кажется слишком тесной для собственного тела, Хлоя права. Она и ее подруги прекрасно справлялись сами задолго до моего появления. Черт, да половину этого времени они защищались от меня самого.

Череп опоссума — тусклого, желтовато-белого цвета, с острыми клыками, выступающими из челюсти, и зияющими дырами на месте глаз. Издалека казалось, что он оклеен обоями: крошечный, повторяющийся, неразличимый узор покрывал каждый его дюйм. Вблизи нарисованный орнамент становился понятен. Одуванчики. Я не смог сдержать улыбку — и тепло, потянувшее за сердце, — когда впервые это осознал. Не могу сдержать и сейчас, переводя взгляд с маленького черепа на список адресов, где потенциально мог затаиться Чейз, — адресов, которые уже вычеркнуты, потому что команда так или иначе их исключила.

Я сижу в конференц-зале один, оставшись на хозяйстве, пока остальные ушли на перекур и за кофе. После смерти Логана мы с Алексом, Дэниелом, Люси, а иногда и капитан Барретт с Микой, превратили это пространство в наше основное рабочее место. Маркерная доска все еще на месте: на ней пестрят фотографии, нити и наброски, сделанные разным почерком всякий раз, когда кому-то из нас приходила в голову очередная мысль. По длинным столам разбросаны картонные папки — какие-то закрыты, какие-то распахнуты, демонстрируя свое содержимое. Из одной такой открытой папки виднеются снимки изуродованных частей тела Грейсона, а также крупные планы странгуляционных борозд и следов от зубов животного, которое на него напало.

Пожалуй, эту папку стоило бы закрыть. Жутко, что мы все настолько притерпелись к жестокости его смерти, что это нас больше не беспокоит. Хотя Люси все же поморщилась, когда проходила мимо по пути на перерыв, так что не все потеряно.

Покосившись на открытую папку, я вспоминаю слова Алекса, которые он сказал у дома вдовы Грейсона после нашего опроса.

Как думаешь, он это заслужил?

Тогда мы еще не знали, насколько глубоко он увяз в сети работорговли. Не знали, что он похищал женщин и детей, отправляя их в сущий ад, где их накачивали наркотиками, насиловали и убивали.

Он казался просто семейным человеком. Нет, не просто семейным человеком, напоминаю я себе. Даже не зная о его причастности к сети, в ту ночь мы выяснили, что он избивал жену и детей. Возможно, планировал их убить. И та пума…

Может, эта пума спасла ей жизнь.

В дальнем конце коридора за дверью конференц-зала раздаются тяжелые, поспешные шаги. Я выныриваю из своих мыслей, напоследок мельком признав: да, Грейсон Тайлер это заслужил.

Фотографии Лили Тайлер, подгоняющей детей к автобусу, разложены на другом столе. Они притягивают меня с самого первого дня, как я их увидел. Какая-то едва уловимая интуитивная нить настойчиво сверлила мне мозг, но мне никак не удавалось нащупать правильный путь.

Как бы то ни было, Грейсон заслуживал смерти, а пума спасла Лили Тайлер жизнь.

Алекс влетает в дверь и направляется ко мне, держа в пальцах один-единственный лист бумаги.

— Ты ни за что в это не поверишь.

Что бы там ни было, это приятная встряска. Я не могу корить себя за мысль о том, что кто-то заслужил смерть, — мне просто позарез нужно отвлечься от того, что Хлои нет рядом. Ее нет уже шесть часов. И единственное, что приносит мне облегчение, — это тот факт, что я могу отследить ее перемещения. Хотя я этого еще не делал, потому что пытаюсь дать ей немного личного пространства.

Возможно, мне вообще не стоит больше этого делать или, по крайней мере, надо ей сказать, но и за это я не могу себя винить. Особенно сейчас, когда Макс вышел под залог, а Чейз все еще в бегах.

Алекс швыряет лист бумаги на стол передо мной, и я узнаю в нем отчет ДНК. Этот отчет представляет собой серию черных полос, указывающих на совпадение профилей ДНК или на его отсутствие. В данном случае, похоже, второе.

— ДНК Макса, — запыхавшись, произносит он, — не совпадает.

Перед глазами все плывет, пока я вглядываюсь в колонки темных мелких штрихов. Головой я понимаю, о чем он говорит. Я работаю с Алексом достаточно давно, чтобы понимать его тон, когда он натыкается на что-то крупное. Чтобы знать каждое движение на его лице, когда в деле появляется зацепка: как одновременно сдвигаются и взлетают его брови, а губы растягиваются в удовлетворенной улыбке. Но если ДНК Макса не совпадает с ДНК, найденной на местах преступлений, это значит, что здесь замешано нечто гораздо более масштабное. То, к чему мои разум и сердце просто не готовы.

Поэтому, хоть и понимаю, на что он намекает, я все равно спрашиваю:

— С чем не совпадает?

Он тычет пальцем в бумагу и говорит медленно, чтобы до меня точно дошел смысл:

— ДНК Макса не совпадает с образцами с мест преступлений. Кто-то подбросил ее туда, Миллс.

Я пытаюсь сглотнуть, но ком в горле становится настолько огромным, что сделать это невозможно. Кажется, если я не найду способ протолкнуть его, мне просто не хватит воздуха.

— Миллс? — голос Алекса эхом отдается в комнате, а вокруг меня все кружится. Где-то на периферии чувств я ощущаю, как мои пальцы упираются в стол, но на самом деле все, что я чувствую — это тело Хлои, прижатое к дереву в лесу. То, как ее волосы обвивают мои пальцы. И все, что я слышу — это голос Хлои, когда она ходит по тому классу рисования, занимается с детьми и их картинами.

Все, что я вижу — это ее медовые глаза и полные губы, растянутые в улыбке, приторно-сладкой и… ядовитой.

Совпадение ДНК Макса исключило Хлою из числа подозреваемых. Но раз это была инсценировка… это знание заставляет мою кровь вскипеть и оживляет целую лавину подозрений, и даже больше.

В то же время в мыслях снова всплывают снимки Лили. Что-то в них умоляет меня сложить этот пазл. Что-то перекликается с теми подозрениями, которые закрадывались ко мне давным-давно.

Рука Алекса сжимает мое плечо, и это прикосновение мгновенно приводит меня в чувство.

— Кто ее подбросил? — спрашиваю я. Мой голос звучит чуждо. Алекс пристально смотрит на меня, вероятно, гадая, куда я провалился на эту секунду.

— Не знаю. Это Люси обнаружила, что совпадения нет. Она целый день торчала в лаборатории, донимая эксперта, чтобы тот все перепроверил.

— Наконец-то и ей улыбнулась удача, — рассеянно бормочу я, не отрывая взгляда от отчета.

— Что? — Алекс переводит взгляд с меня на отчет под моими пальцами. Он пытается разгадать то, о чем я умалчиваю, хотя на самом деле я просто пытаюсь оттянуть момент, когда мне придется окончательно в это поверить.

Качнув головой, я прокашливаюсь, заставляя себя сосредоточиться. Я поднимаюсь из-за стола и подхожу к картонным папкам, пробегая глазами по фотографиям с мест убийств Ричарда, Грейсона и Логана. Мой взгляд снова натыкается на снимок Лили Тайлер, подталкивающую своих детей в спины, торопя в автобус. Сумка, свисающая с ее плеча, длинные рукава кофты, почти полностью скрывающие ладони. Ее волосы рассыпаны по плечам и спине, но когда я прищуриваюсь и подношу снимок ближе к лицу, чтобы рассмотреть получше, я вижу это — едва заметный контур синяка на шее, фиолетовое пятно, расползающееся по скуле.

И тут меня осеняет с такой силой, что я едва не теряю равновесие.

— Поезжай и опроси Лили еще раз, — говорю я Алексу, заставляя голос звучать ровно.

— Что? Зачем?

— Просто сделай это, — практически кричу я на него. Никакой необходимости опрашивать ее нет, но мне нужно выставить его отсюда. Мне нужно проверить то, что я мог упустить несколько лет назад, и сделать это так, чтобы никто не стоял у меня над душой. — Возьми с собой Люси. Ей нужен опыт. — Мне удается добавить в голос уверенности, когда я продолжаю: — Лили может знать что-то, что поможет нам закрыть это дело. Она единственный нормальный свидетель, который у нас есть. — И эта часть — правда. У Ричарда Соффетта нет близких родственников, Чейз пропал, а адвокат Макса не подпустит нас к нему и на тысячу футов. Лили — единственная, через чью зацепку мы можем попытаться пойти.

— Спроси ее еще раз про дни до исчезновения мужа.

Мы уже проходили это, и пусть повторные расспросы могут навести Алекса на след, к которому я не хочу его подпускать, это единственное, что приходит мне в голову, чтобы заставить его уйти. Он достает телефон и звонит Люси, сообщая, что заберет ее из лаборатории по пути к Лили. Когда его подозрительный взгляд гаснет и он наконец выходит из конференц-зала, мне кажется, что я наконец-то могу вздохнуть.

Я выхватываю фотографию Лили со стола и выхожу в коридор, направляясь к кабинету Мики.

Когда я появляюсь в дверях, он вскидывает на меня глаза.

— Как успехи, детектив?

Я прохожу внутрь, кладу снимок перед ним на стол и наблюдаю, как его взгляд опускается на фото, а затем снова поднимается на меня.

— За какой период мы можем поднять записи с уличных камер? — спрашиваю я его.

Мика расплывается в широкой, глупой улыбке, от которой мне хочется врезать ему, потому что неужели он не видит, насколько все срочно?

— Мы или я?

— Мика. За какой период?

Его улыбка исчезает: он понимает, что мое терпение на исходе и его практически не осталось.

— Я могу поднять за любой период, какой тебе нужен. — Он отворачивается от меня к компьютеру, вбивает несколько команд и снова поворачивается ко мне. — Что именно ты хочешь увидеть?

— Для начала я хочу увидеть фотографии Хлои, которые обеспечили ей алиби. Стоп-кадры с видеокамер в городе.

Вообще-то у меня есть к ним доступ в материалах дела, но я уже здесь, к тому же сомневаюсь, что мои руки сейчас достаточно тверды, чтобы справиться с мышкой и клавиатурой.

Мика изучает меня взглядом, который длится чуть дольше, чем того требует приличие. Наконец он утыкается в монитор, щелкает пару раз, и стоящий на столе принтер оживает, с гулом выплевывая два листа формата А4.

Развернувшись на стуле, Мика забирает их из лотка и протягивает мне.

Эти стоп-кадры с видеозаписей должны были принадлежать Хлое Старк. Именно они уберегли ее от тюрьмы и упекли за решетку ее мать, послужив доказательством того, что Хлои не было дома в момент убийства ее третьего отчима. Я разглядывал эти стоп-кадры месяцами — до, во время и после суда.

Я прищуривался, рассматривал их под разным освещением, чтобы поймать лучший ракурс. Подносил к самому лицу и отводил на расстояние вытянутой руки. Сейчас мне ничего этого делать не нужно. Эти кадры буквально выжжены у меня в памяти.

Мика молча сидит в кресле, наблюдая, как я раскладываю снимки на его столе, а затем кладу рядом фото Лили. Задний план на них совпадает. На фотографиях Хлои видны кусты живой изгороди, точно такие же, как и на фото Лили. Стоп-кадры зафиксировали Хлою в движении, ее ноги замерли в шаге. И эти снимки идентичны в том, что Хлоя идет к тому же самому автобусу, в который садилась Лили, чтобы уехать с детьми в «Дом Надежды».

На ее груди виднеется бледный синяк, которого я раньше не замечал. Багрово-красный след, который берет начало у ее изящной ключицы и тянется к шее.

Я провожу пальцем по фотографии Хлои, вспоминая ее слова в гостиничном номере, когда мы ездили в Сансет Пик.

Они были плохими людьми, Колин. И если бы ты продолжил расследование вместо того, чтобы пойти по пути легкого ареста, ты бы это знал.

Она бежала от своего мучителя. Отчим причинял ей боль, а ее мать… убила его, чтобы защитить дочь? Вот почему Кэролайн созналась. Она защитила Хлою, убив ее отчимов, и защитила снова, позволив себя арестовать без лишнего шума. Сделав так, чтобы на Хлою никогда не пало подозрение.

— О чем ты думаешь? — спрашивает Мика так, словно видит меня насквозь и хочет вклиниться в разговор.

Я отрываю взгляд от стола, оставляя ладони лежать по обе стороны от беспорядочной стопки фотографий.

— Отчимы Хлои издевались над ней. Вот почему Кэролайн Старк убила их.

Мика даже не вздрагивает. Вообще никак не реагирует, лишь откидывается на спинку кресла, кладет локти на подлокотники и переплетает пальцы на животе.

— Хм.

— Разве это не логично? — мои слова напоминают мне о той поездке в Сансет Пик, когда Хлоя будто пыталась убедить меня в том, почему Макс со своими друзьями могут охотиться за ней и ее близкими.

Мика лениво пожимает плечами.

— В какой-то степени.

Снова переведя взгляд на фотографии, я продолжаю тянуть за нитку, которая, кажется, ускользает и тает между пальцами, стоит мне потянуть сильнее.

Я изучаю снимки, пытаясь взглянуть на них по-другому. Пытаясь увидеть то, чего никогда не замечал раньше.

И когда я это замечаю, мое тело обдает обжигающим жаром. Сердце бешено колотится в черепной коробке. В шее. В каждом кончике пальца. Я не могу оторвать глаз от фотографий, пока приказываю Мике поднять записи с того же места, сделанные во время первого и второго убийств.

На заднем плане раздается стук его пальцев по клавиатуре, а в моей голове все кружится с такой опасной скоростью, что мне кажется, что этот стук галлюцинацией синхронизируется с моим сердцебиением. Принтер снова недовольно оживает, механический звук аппарата затягивает бумагу и медленно выплевывает ее наружу, покрытую чернилами. Все происходит как в замедленной съемке.

— Это примерно за неделю до каждого из первых двух убийств.

Мика пододвигает новую порцию фотографий на стол прямо передо мной, и я внезапно переношусь в ту ночь, когда забрался в дом Хлои и установил камеры. Я снова изучаю фотографии на ее прикроватной тумбочке. Размышляю о том, насколько сильно они похожи с матерью, и пытаюсь ухватиться за мысль, которая пронеслась в голове смазанным пятном. Но она пролетела мимо, держа путь куда-то еще. Словно она путешествовала во времени и приземлилась в будущем — прямо в этом моменте, когда до меня доходит, что ни на одном из этих снимков нет Хлои.

На них Кэролайн Старк.

Колин

К тому времени как я уехал из участка, почти все уже давно разошлись.

Алекс и Люси так и не вернулись после той бессмысленной поездки, в которую я их отправил.

Привычный оживленный гул в рабочем зале утих, сменившись гудением спящих компьютеров и одиноким синим свечением из кабинета Мики. Я так долго неподвижно гипнотизировал фотографию Лили, что свет в конференц-зале отключился автоматически, и я не стал ничего делать, чтобы он загорелся снова.

После того как осознание впечаталось в меня, как товарный поезд, я медленно, дрожащими руками собрал фотографии Кэролайн Старк в аккуратную стопку и протянул Мике. Избавься от них, — сказал я ему, и он согласился коротким кивком, забрав у меня снимки и позволив шредеру сожрать их с яростным скрежетом.

Я покинул участок в полночь. Заехал в круглосуточный тренажерный зал, чтобы поколотить тяжелую грушу. Там же принял холодный душ.

Я не собирался спать, но и возвращаться домой тоже не хотел. Одевшись, я прислонился спиной к шкафчикам, пару раз стукнулся затылком о тонкий холодный металл и сполз на жесткий пол, пытаясь расшифровать, что именно я сейчас чувствую. Это была буря эмоций. Буря, которая меня пугала.

Я чувствовал ярость. Ярость от того, что все это чертово время я был прав, и от ощущения, будто меня, блять, обвели вокруг пальца. Ну, технически я, наверное, ошибался. Хлоя не просто «имела какое-то отношение» к смертям своих отчимов — она несет за них полную ответственность. Кэролайн не защищала Хлою. Это Хлоя защищала свою мать, и это знание пробудило во мне нечто мощное. Нечто очень похожее на сострадание. Потому что я сам не знаю, на что бы пошел, чтобы защитить собственную мать. Чтобы защитить себя. У меня разрывалось сердце при мысли о том, что именно происходило в тех стенах, раз это заставило Хлою действовать так безрассудно, так дико.

Другим чувством, которое переполняло меня и разрывало на части, была неопределенность. Мне была дорога Хлоя. Я по-прежнему изводил себя мыслями о том, что она где-то там, пока те мужчины гуляют на свободе и, возможно, охотятся за ней. Сидя на жестком полу раздевалки, я невольно усмехнулся. Кусочки пазла посыпались с потолка и разлетелись вокруг меня, а затем идеально сложились в полную картину. Картину Хлои Старк. Способной, расчетливой Хлои Старк.

Она убила своих отчимов. Она убила Ричарда. Она убила Грейсона. В этом я был уверен на сто процентов.

Кого еще она убила? Кого еще она убьет?

Кроме того, меня тревожил тот факт, что вчера вечером Хлоя поехала в Сансет Пик. К тому моменту, как я проверил историю ее геолокации, выяснилось, что она часами караулила у жилого комплекса моей матери, после чего трекер, похоже, отключился. Короткий звонок на стойку регистрации успокоил меня — с мамой все в полном порядке, но зачем Хлоя туда ездила? И где, блять, носит ту группу наблюдения, которая должна была следить за ней и ее подругами?

И последним чувством, которое растекалось по моему телу и с которым было особенно трудно смириться, было безразличие.

Я не просто трахал Малышку-вдову, я по уши влюблялся в нее, и из-за этого был готов закрыть на все глаза. А ведь это полная противоположность тому, что я обещал, когда десять лет назад стоял перед трибуной и принимал присягу.

Закрыть глаза — это полная противоположность тому, что я снова обещал, когда получал звание детектива.

Служить и защищать. Вот какую клятву я давал.

Но внезапно я перестал понимать, кого именно должен служить и защищать. Потому что, очевидно, все это время я пытался защитить не тех людей. Жертв, которые изначально не были жертвами. Мужчин, которые в той или иной степени являлись монстрами.

И все же не неопределенность и не безразличие привели меня к дому Хлои.

Это была ярость.

Проснувшись на полу раздевалки, я заставил себя подняться. Заставил переставлять ноги до самой машины. Солнце уже взошло. Вокруг суетились люди. В кофейне по соседству переворачивали табличку и зажигали свет. Мужчина у газетного киоска на улице раскладывал свежую прессу, и мое внимание привлек заголовок, который, я и так знал, принадлежал перу Барри Макгрегора.

«Ангел милосердия забрал последнюю жизнь под колесами поезда».

Любопытный заголовок. Настолько любопытный, что я на автопилоте подошел к киоску, достал из кармана пятидолларовую купюру и сунул ее продавцу в обмен на серые листы тонкой бумаги. Я сжал газету в руке и пошел обратно к грузовику, даже не взглянув на статью, потому что уже все понимал.

Гараж Хлои открыт, и черный «Субурбан» ее матери припаркован внутри прямо рядом с ее маленьким синим «Жуком». Не знаю, сколько времени я разглядываю эти две машины, находя в них еще один разительный контраст между двумя сторонами ее личности.

Яркой, жизнерадостной стороной. И темной, смертоносной.

В конце концов я выхожу из машины и иду по дорожке к дому, и каждый шаг приносит мне больше ясности, но вместе с тем и больше внутренней борьбы.

Я прохожу в дом через дверь гаража без стука, и она поворачивается ко мне с лучезарной улыбкой.

— Панда, — напевает она, протягивая ко мне руки из кухни. Я в несколько широких шагов преодолеваю расстояние между нами и прижимаю ее к себе, позволяя ей обнять меня за плечи. Я вдыхаю ее запах — эту ядовитую, гипнотическую смесь сладких ягод, исходящую от ее волос и кожи. — Ты рано.

— Ты тоже рано, — отвечаю я, утыкаясь щекой в ее макушку и удерживая этот момент еще хоть ненадолго, пока все окончательно не рухнуло. — Во сколько вы вернулись?

Она отстраняется и опирается спиной о кухонную стойку, подносит чашку с дымящимся кофе к алым губам и делает долгий глоток, прежде чем ответить.

Этим утром я настроен на нее как никогда чутко. Ловлю любую ложь и полуправду. Ищу зацепки в том, как подергиваются ее губы или бегают глаза. С поличным ее поймать трудно, но когда ее взгляд задерживается на моем на секунду дольше положенного, и она больше не пьет из чашки, а просто держит ее у рта, я мгновенно понимаю: она тянет время.

Она отводит глаза в сторону и ставит кофе на столешницу.

— Примерно час назад. — Ложь. Трекер в машине ее матери ожил как раз вовремя, чтобы показать, что она приехала домой в час ночи. — Сделать тебе кофе?

Качнув головой, я отказываюсь.

— Значит, в шесть утра вы уже были в дороге?

Она наклоняет голову, оценивающе глядя на меня, возможно, гадая, к чему эти поспешные расспросы. Может, она и чувствует себя загнанным в угол зверем, но не выглядит ни растерянной, ни испуганной.

— Около шести, да, — наконец произносит она и приподнимает чашку в мою сторону. — Точно не хочешь? Ты какой-то… не такой. Ты вообще пил сегодня кофе?

Эта улыбка. Очаровательная, обезоруживающая. Непринужденная. Прекрасная.

Я издаю искренний смешок. «Не такой» — это еще мягко сказано. Я чувствую себя, блять, ходячим ядерным взрывом, но в то же время остаюсь настолько безумно холодным и собранным, что самому становится жутко.

Машину Веры Брайан вчера в полночь разнес в щепки неуправляемый товарный поезд. Сейчас семь утра, и рабочие все еще разгребают обломки. И наверняка проведут за этим следующие несколько дней, если не недель. Железнодорожные пути, по которым шел состав, разделяют Сансет Пик и Девилс Пик. Это единственный прямой маршрут, иначе пришлось бы делать крюк по шоссе Фор Пикс через Норт Пик и Иглс Пик, а это заняло бы несколько часов.

Когда всего десять минут назад я парковался у дома Хлои, в новостях передавали, что дорогу перекрыли сразу после ночной аварии, и она останется закрытой как минимум до конца дня. Водителей просили планировать маршруты в обход.

Хлоя никак не могла выехать из Сансет Пик в шесть утра и уже быть здесь — если только она не пересекла пути еще до полуночи. Но с чего бы ей это делать, если только она не знала заранее, что застрянет на той стороне?

— Мне не нужен кофе. — Я подхожу к ней, разворачиваю спиной к себе, заставляя наклониться над холодным мрамором столешницы, и вжимаюсь бедрами в ее ягодицы. Она стонет, роняя голову вперед, и сильнее прижимается ко мне, пока ее пальцы веером расходятся по поверхности стола под грудью.

— Что же тебе тогда нужно, детектив? — шепчет она, поворачивая голову в бок, чтобы попытаться взглянуть на меня.

Я веду шершавой ладонью по ее гладкому бедру, забираясь под платье и огибая изгиб бедра. Впиваясь пальцами в ее тазовую кость, второй рукой я высвобождаю свой напряженный член и принимаюсь ласкать себя, пока она покачивает бедрами прямо передо мной.

— Ты мне нужна, — хриплю я, нависая над ее спиной. Одним плавным движением я сдвигаю в сторону ее белье и вонзаюсь в ее жар. — Я скучал по тебе, — стону я, скользя внутри ее влажного лона, чувствуя, как сжимаются внутренние стенки вокруг моего члена, пока она вздыхает и приподнимает бедра чуть выше.

Я действительно скучал. И это лишь одна шелковая ниточка в той запутанной паутине, в которую она меня поймала. Там еще сотни других нитей, может, даже больше. Но они переплетены так туго, что я не могу разобрать, где заканчивается одна и начинается другая.

Не могу отличить громкую правду от тихих тайн.

— Я тоже скучала, — стонет она в ответ, и это меня только злит. Хоть что-то из этого вообще реально?

Я резко вбиваюсь в нее, позволяя ее тонким стонам и вскрикам растекаться по моим венам подобно льду. Ненависть. Похоть. Злость. Подозрение. Надежда. Мое наваждение. Внутри меня все это завязалось в безумный, удушающий узел, который разрастется во что-то такое, чего я, уверен, сам не узнаю, когда оно вырвется наружу. Черт, да я уже себя едва узнаю.

Какого хера я трахаю ее, если собирался приехать сюда и упечь ее за решетку?

Касаясь губами края ее уха при каждом толчке, я провожу языком по ее коже.

— Ты мне нужна, — повторяю я и вижу, как уголок ее губ дергается в усмешке. Я сжимаю ладонью ее ягодицу, а вторую руку перемещаю вверх по шее, перехватывая челюсть и заставляя ее выпрямиться, прижавшись затылком к моей груди.

— Я вся твоя, Колин.

— Ты мне нужна. — Толчок. — Чтобы сказать мне правду. — Толчок.

А затем я достаю из заднего кармана свернутую газету и швыряю ее на столешницу прямо перед нами.

Я сильнее сжимаю пальцы на ее челюсти, удерживая ее голову у своей груди. Могу только догадываться, насколько тяжело ей рассмотреть текст под таким углом, но я точно знаю: она все видит. Ее киска сжимается от моей грубости. От рычания в моем голосе. Она зажата между моим телом и холодным мрамором. Зажата между моей страстью и моей ненавистью к ней. Впрочем, если подумать, она всегда там и находилась.

— Правду, — выдыхает она, накрывая своей мягкой ладонью мою руку у себя на горле.

— Да, малышка. Правду. — Мы прижимаемся щекой к щеке, и это напоминает мне о том, как она смотрела через мое плечо на моего дурацкого нарисованного панду. — Сколько?

Ее дыхание становится частым и прерывистым, я замедляю движения, лениво покачивая бедрами вперед и назад, слишком растворяясь в ощущении мягкого давления сжимающих меня стенок. Но я не выпускаю ее лицо. Я продолжаю крепко удерживать ее щеки пальцами, заставляя себя вспомнить, зачем я сюда пришел — пусть даже сейчас я по самые яйца нахожусь внутри убийцы.

— Сколько? — я скалю зубы у ее виска, пока пальцы другой руки впиваются в плоть ее ягодицы. — Сколько, Старк?

— Я сейчас кончу, — вскрикивает она, выгибая шею в моей хватке. Блять. Я тоже, и это так паршиво и извращенно.

Отпустив ее лицо, я подаюсь вперед и выхожу из нее, хоть и не хочу этого делать, хоть и знаю, что должен бы хотеть. Головка моего члена дразнит ее вход, я едва протискиваюсь внутрь и тут же снова выхожу.

— Говори, — требую я. Она оглядывается на меня через плечо, ее медовые глаза блестят, а полные губы растянуты в улыбке. В этом взгляде смешались раздражение и порочное веселье. Я переношу пальцы к ее лону, позволяя им скрыться в скользкой глубине, а затем вынимаю их и начинаю тереть круговыми движениями ее влажный, чувствительный клитор. От этого прикосновения она стонет, снова роняя лицо вперед, пока ее бедра дергаются навстречу моим пальцам. — Скажи мне, сколько людей ты убила, и я дам тебе кончить.

Повисает долгая пауза. Вокруг нас воцаряется тяжелая тишина, которую нарушают лишь звуки моих скользящих по клитору пальцев и ее отчаянные, тихие стоны.

— А это имеет значение? — приглушенно вздыхает она.

Нет.

— Да.

И тут это происходит. Едва слышный шепот. Один слог.

— Десять.

Я снова вбиваю свой член в нее, перехватив ее бедра руками, и мощно толкаюсь, пока она не начинает кричать, а ее пальцы не белеют от того, с какой силой она цепляется за столешницу, сминая серую газету. Пока моя челюсть не сжимается так сильно, что я чувствую, как сводит мышцы на щеке.

Это подтверждение проносится по моим венам, подхватывает оргазм и взрывается в каждом дюйме моего тела, когда мое семя горячими струями изливается в нее.

Я всегда был прав. Она опасна.

Ее киска пульсирует вокруг моего члена, когда она тоже кончает, и я наматываю ее волосы на кулак, дергая шею назад и продолжая двигаться внутри нее, пока ее стоны не затихают, а тело не начинает обмякать.

Несколькими быстрыми движениями я отстраняюсь от нее, заправляю член в брюки и достаю наручники, защелкивая одно кольцо на ее запястье, а второе — на металлической ручке кухонного ящика перед ней.

Она именно там, где я всегда хотел ее видеть.

Теперь осталось только придумать, что мне с ней делать.

Колин

Я делаю несколько шагов назад, разглядывая ее, пока она поворачивается ко мне. Ее волосы растрепаны, кожа на груди покраснела и пошла пятнами. Но глаза блестят, когда она смотрит на меня. Ее алые губы приоткрыты, и она медленно проводит языком по нижней губе. Ее руки дрожат, и я, блять, так благодарен за этот намек на то, что она вообще человек. Что она хоть что-то чувствует. Не могу понять, нервничает она или в ужасе, но подтверждение того, что она не робот, постоянно имитирующий любые эмоции, болезненно отзывается где-то у меня в груди. В месте, в которое я боюсь заглядывать слишком глубоко.

Она переводит взгляд на серебряный браслет на своем запястье, а затем на меня.

— И на что ты рассчитывала? — мои слова звучат настолько пресно, настолько безэмоционально, что это удивляет даже меня. Я прислоняюсь спиной к холодильнику, вдруг испугавшись, что больше не смогу удерживаться на ногах.

— Ты не идеален, — тихо говорит она, удерживая мой взгляд с такой свирепостью, что мне становится не по себе.

— Я не убиваю людей! — слова с трудом вырываются из горла, будто наказывая меня за то, что я наказываю ее. Мои руки сжимаются в болезненно тугие кулаки по бокам. Мне хочется развернуться, ухватиться за ручку этого холодильника и выдрать его к чертям из ниши в стене. Буря гнева в груди грозит взорваться и разлететься по всем стенам. Я чувствую, как бешено бьется пульс на шее.

— Нет. Всего лишь сталкеришь, — ее голос звучит легко, издевательски, и она кивает в сторону гаража. Мой взгляд следует за этим движением, пока до меня не доходит, о чем она. GPS-трекеры. Я заставляю себя сглотнуть, и она не продолжает, пока я снова не смотрю на нее. — Шпионишь. — Кивок в сторону камеры в листьях на верхних шкафчиках. — Нападаешь.

— Я никогда не нападал на тебя, Хлоя. — Смех, сорвавшийся с ее губ, звучит ядовито. Слишком натянуто.

— Смотря кого спросить. Меня? — наручники звенят, когда она пытается указать на себя прикованной рукой. — Я бы так не сказала. Но твой капитан? Он вполне мог бы.

Я прищуриваюсь:

— Ты мне угрожаешь?

— Нет! — ящик с треском приоткрывается, когда ее запястье дергает за ручку. Она закрывает глаза, делает медленный глубокий вдох через нос, затем выдыхает через рот и снова находит мой взгляд. — Я пытаюсь заставить тебя понять, что… мы одинаковые.

— Одинаковые? — я сокращаю расстояние между нами, прижимая ее тело к жесткому краю столешницы, и встречаю ее яростный взгляд своим. Я не могу удержаться и снова хватаю ее за челюсть, запрокидывая ее голову и приближая губы к своим.

Это уже привычка. Потребность прикасаться к ней. Жажда ощутить этот разряд энергии, постоянно блуждающий по ее коже. Почувствовать, как он проникает в меня и возвращает к жизни.

— Ты меня не пугаешь, — выдыхает она, и ее взгляд падает на мои губы. И, черт возьми, я не должен хотеть поцеловать ее прямо сейчас.

— Тебя вообще ничего не пугает, — шепчу я, наклоняясь и трусь носом о ее нос. — Потому что ты монстр, — рычу я. В ее глазах вспыхивает обида, и я жалею о сказанном в ту же секунду, как замечаю эту боль в ее золотистых радужках. Но я не должен жалеть. Это ведь правда. Разве нет?

— Хочешь знать, кто здесь настоящие монстры, детектив? — это звание слетает с ее языка с таким сильным отвращением, что это звучит оскорбительно. Ее глаза ни на секунду не отрываются от моих. Руки больше не дрожат, но голос колеблется, когда она произносит: — Хочешь знать, что они со мной делали?

Мне следовало бы убрать руку, но я опускаю ее на теплую кожу ее груди. Мне следовало бы сделать шаг назад, развернуться, поехать к капитану. Но я, блять, не могу заставить себя сдвинуться с места. Часть меня отчаянно жаждет услышать то, что она скажет. Что те мужчины заслужили это. Что она сделала то, что должна была. Что они получили по заслугам, пусть даже подобные мысли совсем не те, что должны приходить мне в голову. Они бесконечно далеки от убеждений, которые обязаны соответствовать моей морали и обязанностям офицера закона. И все же… все, за что я, как мне казалось, боролся, рушится под моими неустойчивыми ногами, угрожая подкоситься и увлечь меня за собой. Я почти физически ощущаю этот спазм в желудке и подступающую к горлу желчь.

Это похоже на то, что я чувствовал, когда влюблялся в Хлою, только страшнее. Опаснее. Сбивает с толку.

Опустив взгляд в пол, она выдерживает паузу, подбирая слова. А затем говорит:

— Они творили все, что им, блять, вздумается. — Ее голос срывается, и если бы в комнате хоть немного гудел какой-нибудь прибор, я бы вообще не услышал ее слов, настолько тихо это было сказано. — Каждую ночь, — продолжает она. Ее глаза наполняются слезами, готовыми сорваться с ресниц, и я не могу удержаться — протягиваю руку и провожу большим пальцем по ее веку. — Они напивались в стельку, избивали мою мать, накачивали ее наркотиками и забавлялись со мной каждую ночь. — Ее голова откидывается назад, и она издает недоверчивый, надрывный смешок. — Представляешь? Не один, а сразу несколько ублюдков. Какая же нам привалила удача, а?

Я прижимаюсь своим лбом к ее, обхватив ее лицо ладонями, а затем касаюсь губами ее кожи.

Я и не знал, что можно чувствовать себя настолько опустошенным и одновременно настолько переполненным яростью и горечью, что кажется, будто ты вот-вот разлетишься на миллион осколков.

Если бы те мужчины не были уже мертвы, я бы убил их сам.

К черту значок.

Я бы выдрал каждый волосок на их телах. Ногти. Кожу. Конечности. Чтобы от них ничего не осталось. Я бы засунул их в бочки Хлои в подвале и дал им сочиться прямо в землю.

Никто не смеет трогать ее. Никто не смеет трогать то, что принадлежит мне.

И все же я пытаюсь вести эту внутреннюю битву. Отстраняюсь от нее и смотрю ей в глаза.

— Для этого и существует полиция, Хлоя. Судебная система, — мягко возражаю я, но уверенность в моем голосе звучит фальшиво.

— Судебная система? Ты хоть знаешь, сколько раз мы обращались к судебной системе за помощью? — мои руки опускаются по швам, и я наконец делаю шаг назад, чувствуя, как меня накрывает сожаление. Потому что я и есть судебная система, и я подвел ее. — Слишком много, блять, раз, — выплевывает она, снова дергая за наручник на запястье. — Сними это, Колин.

Мне хочется это сделать.

— Не могу.

— Колин. — Она делает шаг вперед, насколько позволяет цепочка, натягивая ее за собой. Другую руку она прижимает к моей щеке, и это нежное прикосновение кажется одновременно ударом под дых и самым уютным причалом, который я когда-либо находил.

Кто эта женщина? Утешает меня после всего, через что прошла сама?

Мой инстинкт, мой разум, мое сердце — все они ведут ожесточенную войну между всем тем, что, как мне казалось, я знал. О ней. О себе. О правильном и неправильном.

Но ведь я с самого начала был прав насчет нее. Я был прав, когда подозревал ее. Когда думал, что люди в опасности рядом с ней. Но с другой стороны… я никогда не чувствую себя более живым, чем когда она рядом, когда она болтает о своих черепах или тащит меня на эти чертовы уроки рисования. И что-то глубоко в подсознании шепчет мне, что она не так опасна, как я считал.

Я чувствую, как эта бьющая током жизнь ускользает прямо сквозь пальцы, когда делаю шаг назад, вырываясь из ее рук, и позволяю ярости вспыхнуть во мне с новой силой. Она остается стоять, потянувшись в мою сторону, пытаясь отыскать что-то в моих глазах. Связь, возможно, или доверие.

— Ты убила сиделку моей матери.

— Колин, — цедит Хлоя сквозь зубы, будто копание в этих деталях для нее — досадная помеха. — Она убивала твою мать. Разве ты не поступил бы так же?

— Я бы пошел в полицию! — кричу я, широко разводя руками. Но в то же время я ловлю себя на мысли: а пошел бы? Облегчение, которое я чувствую от ее смерти, благодарность Хлое за то, что она вмешалась и защитила мою мать, когда это должен был сделать я — все это отчаянно рвется наружу.

Но жар гнева внутри меня разливается по груди, поднимается к шее и заливает лицо. Я чувствую раздражение каждой луковицей волос на своей голове от того, что Хлоя довела нас до этой точки. От того, что мы были так близки к тому, чтобы двигаться дальше и строить что-то вместе…

Она именно такая, какой я ее и считал, и я, блять, ненавижу ее за это. Ненавижу то, во что этот мир ее превратил.

— О господи, Колин! — она отворачивается и запускает руку в волосы, ее пальцы напряжены от досады, когда она перебирает свои дикие светлые пряди. — Она убила одиннадцать человек! Твоя мать должна была стать двенадцатой! И она бы уехала в следующий город абсолютно безнаказанной!

— Ты не можешь этого знать, Хлоя, — спорю я, на этот раз твердо. — Мы могли бы сдать ее. Она могла бы сесть в тюрьму до конца своих дней.

— Или нет, — возражает она. — А этим я рисковать никогда не стану.

— Твои действия нанесли ущерб на миллионы долларов, Хлоя. Сотни людей, ехавших по этому шоссе, пострадали из-за того, что ты натворила. Мог пострадать кто-то еще.

Она приподнимает брови, и мне кажется, что на ее лице проскальзывает тень понимания.

— Я признаю, что то, что я сделала, было чуточку чересчур, но уверяю тебя, что никто, кроме Веры, никогда не был в опасности.

— Чуточку чересчур, — саркастически повторяю я. Уперев руки в бока, я поворачиваюсь к окну в передней части дома и вижу, как притормаживает машина Барри. — А Макс? — спрашиваю я, снова поворачиваясь к Хлое. — Как вам с подружками удалось подбросить его ДНК?

Ее глаза вспыхивают от возмущения, она делает еще один короткий шаг в мою сторону, и наручники за ее спиной звенят.

— Не приплетай сюда моих подруг, — предупреждает она. — Ничего я не подбрасывала. — Она с досадой качает головой, глядя в сторону. — Я бы лучше убила его. И знаешь, где он сейчас, Колин? М-м? — она снова поворачивается ко мне, ее глаза горят триумфом.

Я не отвечаю. Я полностью отворачиваюсь от нее, потому что ее глаза смотрят широко и дико. И обвиняюще. Вопрос кажется риторическим, и я уже чувствую, какими жалкими будут мои объяснения про судебную систему. Уже чувствую стыд от того, что все, что она сейчас скажет, просто подтвердит ее правоту.

— На Кубе, — наконец говорит она мне в профиль, и я сжимаю челюсть. — Он уехал. Твоя судебная система отпустила его, и теперь в мире стало на одного, блять, монстра больше.

Возвращаясь к привычному, все, чему меня учили на службе, подступает к языку. Я разворачиваюсь к ней так стремительно, что застаю ее врасплох, и она вздрагивает, когда я хватаю ее за бицепсы и заставляю попятиться.

— Нельзя просто так убивать людей потому, что они плохие, Хлоя! О чем ты думаешь? Что с тобой не так?

Она просто смотрит на меня. Ее губы растягиваются в порочной ухмылке, брови взлетают вверх.

— Что со мной не так? Панда, — говорит она, понижая голос до покровительственного тона. — Ты установил трекеры в мои машины. Ты ворвался в мой дом и понатыкал камер в моей спальне.

— Я никого не убивал, Хлоя, — рычу я, наблюдая, как ее взгляд медленно перемещается с моих рук на ее бицепсах к моему лицу, когда я отпускаю ее и делаю шаг назад.

— Так вот где проходит черта?

— Разумеется, здесь!

Она тихо смеется, и в этом смехе слышится одновременно разочарование и усталость.

— Ты такой же больной, как и я, если действительно веришь в это, Колин. Веришь, что во всем, что делал ты, нет ничего плохого, а все, что делала я — во всем этом виновата только я. Во всем, что мне пришлось сделать. — Она скрещивает одну руку на груди, уперев другую в бок. Я изучаю ее позу, то, как она закрывается, пытается защититься. Давление в груди нарастает, подступает к горлу, перекрывая воздух.

Я не хочу, чтобы она закрывалась. Не хочу, чтобы ей приходилось прятаться. Но это… это уже слишком. Это… неправильно.

— А Макс? — тихо спрашивает она, уставившись в пол, отчего это давящее чувство во мне становится еще сильнее и болезненнее.

— Что с ним? — выдавливаю я.

— Ты отправил его в больницу. Твоему коллеге пришлось оттаскивать тебя от него. Как думаешь, ты зашел слишком далеко? Ты жалеешь об этом? — она наконец смотрит на меня, и я вижу это в ее глазах. Настоящий вопрос. Она всегда хочет, чтобы я это произнес. Сказал ей, что не считаю, что зашел слишком далеко. Что я считаю, будто сделал недостаточно. Что я ни о чем, блять, не жалею, кроме того, что не забил его до полусмерти в ту ночь, когда нашел ее с ним у бассейна.

Вместо этого, потому что я гребаный трус, я говорю:

— Я не могу, — разворачиваюсь и направляюсь к выходу.

— Колин! — кричит она мне вслед. — Не смей, черт возьми, оставлять меня здесь прикованной как собаку! Колин!

А затем из дома доносится протяжный, оглушительный крик, когда я закрываю за собой дверь, заглушая этот звук, и шагаю к своей машине.

Я не собираюсь оставлять ее там навсегда. Но мне нужно подумать.

Она преступница. Убийца. И я не подонок из-за того, что оставил ее на цепи.

Я оглядываюсь на дом, чувствуя, что все это чушь собачья и что я самый большой подонок на этой планете.

Затем я сажусь в грузовик и съезжаю с дорожки.

Я притормаживаю, когда равняюсь с машиной Барри у обочины. Он неторопливо направляется ко мне, и я опускаю стекло, пока он кивает в сторону дома, вопросительно приподняв брови. Даже здесь, в самом конце дорожки, через опущенное стекло мне все еще слышны ее крики. Столько в них злости. Неистовства. И мне страшно представить, что будет, если я сниму с нее наручники.

— У нее тяжелый день, — говорю я Барри, пытаясь изобразить улыбку, которая выглядела бы одновременно грустной и обнадеживающей. Уверен, вышло хреново. У меня так пересохло во рту, что я удивлен, почему из него не идет пыль, пока я говорю. — У нее умер кот.

Он вскидывает бровь, достает блокнот и что-то записывает.

— Не знал, что у нее есть кот.

Господи. И это люди сегодня считают новостями.

— Слушай, ты не мог бы просто… — я замолкаю, переводя взгляд на дом Хлои. Ее крики, кажется, утихли, дом погрузился в тишину, и, честно говоря, от этого сердцу становится еще больнее, чем от ее криков. Она никогда не молчит. Только если что-то случилось.

Но, черт. Мне просто нужно подумать.

Я колеблюсь, а затем поступаю так же, как и раньше — краду ее покой, потому что я кусок дерьма.

— Ты не мог бы дать мне знать, если увидишь, что она уходит?

Он внимательно смотрит на меня, возможно, гадая, какого хера, если мы с Хлоей явно перешагнули черту личных отношений, я снова втягиваю его в ее дела? А затем он коротко кивает, и я игнорирую осуждающий взгляд в его глазах, потому что какого хера, Барри? Не тебе меня судить, приятель.

Отъезжая от него и направляясь дальше по дороге, я беру телефон с консоли и набираю номер капитана. Он отвечает после первого же гудка.

— Вы в участке? — спрашиваю я. Для него еще рановато быть на работе, но я надеюсь, что что-то подняло его с постели пораньше. Не знаю, скольким я собираюсь поделиться, но мне нужно обсудить кое-какие гипотетические сценарии с кем-то, и он один из немногих знакомых мне людей, кому хватит мудрости помочь мне во всем этом разобраться.

— Скоро буду, — отвечает он. От этих слов у меня перехватывает горло, и та тяжесть в груди возвращается. Возможно, он сейчас дома, пьет вторую чашку кофе. Возможно, жена только что поставила перед ним тарелку с яичницей. Возможно, его внук сонный спускается по лестнице после ночевки у них, а он готов бросить все это, чтобы помочь мне.

А я только что оставил женщину, в которую влюбляюсь, прикованной наручниками на ее кухне.

— Спасибо. — Я завершаю звонок и чуть сильнее давлю на газ.

Долгое время я отчетливо представлял себе Хлою, гниющую в тюремной камере. Это было тем, чего я желал. Но спустя время эти картины размылись, сменяясь кадрами, где она спит рядом со мной. Это все, что я способен видеть в последнее время. Ее светлые волосы, рассыпанные по моей подушке. Ее алые губы, оставляющие следы на каждой моей чашке.

Прямо сейчас я не уверен, какое из этих видений станет реальностью.

Хлоя

Я никогда не забуду выражение лица моего отчима, когда я вскинула ногу и выбила эту лестницу у него из-под ног. Могу поспорить, оно было похоже на то выражение, которое он видел на моем лице всякий раз, когда пробирался в мою комнату и удерживал меня, пока я кричала о помощи, которая никогда бы не пришла, потому что моя мать была в отключке на другом конце дома.

Мы пробыли дома после возвращения из «Дома Надежды» меньше часа, когда безвкусное золотое кольцо на его пальце рассекло ей щеку. Ее взгляд встретился с моим так же быстро, как ее ладонь прижалась к окровавленному, покрывающемуся синяками лицу. Думаю, в тот момент она поняла, что с нас хватит. Сейчас или никогда. Я знаю, она видела, что меня трясет от ярости. Я вернулась из приюта с глубочайшим желанием навсегда сохранить тот покой, который мы там ощутили. Уверена, она чувствовала жар, исходящий от моего тела, потому что мне казалось, что я вот-вот вспыхну пламенем, пока этот ублюдок отряхивал руку и скрывался на заднем дворе как ни в чем не бывало.

А потом он просто упал.

— Ужасный несчастный случай, — прошептала мама рядом со мной, сжимая мою руку своей теплой ладонью, пока мы смотрели, как эти красивые огоньки отражаются в темно-красной луже крови, растекающейся вокруг его проломленного черепа.

Несчастный случай. Это была наша история. Тогда и во все последующие разы.

Что касается моего следующего отчима, который — о чудо! — оказался точно таким же, как и первый, то мне скорее даже понравилось наблюдать, как его веки становятся все тяжелее и тяжелее, пока он разглядывал меня в бикини у бассейна, а снотворное начинало действовать — пока он не упал лицом в воду и не утонул во сне.

Единственное, что я ненавижу больше своего третьего отчима, это тот факт, что его смерть запустила цепочку событий, из-за которых моя мать оказалась в тюрьме.

Или, может быть, это сделала я.

Он никогда не прикасался ко мне, потому что я уже не была маленькой девочкой. Я не была выпускницей школы. Я не была тихой, податливой и напуганной.

Я ожесточилась из-за того, что сделали со мной два предыдущих, из-за того, что они сделали с ней, и я больше не боялась.

Как только он понял, что я не позволю ему смотреть на меня так, как ему вздумается, он возненавидел сам факт моего постоянного присутствия. То, что он не мог причинить вред моей матери и остаться безнаказанным. Но с какой стати мне было уезжать, если в моем распоряжении было целое крыло дома? Если оставить ее означало оставить ее беззащитной?

Немой приговор в моих глазах был очевиден всякий раз, когда наши взгляды встречались, и он был идиотом, раз думал, что это пустая угроза: тронешь мою мать — и ты труп.

Как только полиция начала задавать вопросы, мы наняли адвокатов. Мама провела своими мягкими ладонями по обеим сторонам моего лица, прижимаясь губами к моему лбу. От этого я снова почувствовала себя ребенком, хотя мне было уже без малого тридцать.

— Ты защищала меня, — прошептала она. — И мы защитим тебя, чтобы ты могла и дальше защищать других. Ты им нужна, Хло. Мы больше не подпустим их так близко. — Она отстранилась с блестящими от слез глазами, и я попыталась возразить. Попыталась сказать, что фотографии и видео можно истолковать двояко, но она была непреклонна. Мы используем это как мое алиби, и она отсидит срок за мои преступления.

И я не забуду тот факт, что вместо того, чтобы ворваться сюда, защелкнуть наручники на моих запястьях и упечь меня за решетку, Колин вошел в эту дверь тихо, медленно, нагнул меня на моей кухне и трахнул, требуя сказать ему, сколько людей я убила.

Он кончил в меня после того, как услышал, сколько именно жизней я отняла.

Это со стопроцентной уверенностью подсказало мне, что он не собирается меня арестовывать, несмотря на то, что он приковал меня к чертовому кухонному ящику и оставил здесь подыхать.

Он боялся своего безразличия ко всему, что я совершила, и это пугало его сильнее, чем я сама. Я чувствовала это при каждом великолепном толчке его бедер в мою задницу. В каждом движении его руки, сжимающей мою челюсть. Он вымещал на мне свою ненависть к самому себе, и это нормально. Я позволяла ему делать это последние пару лет, терпеливо ожидая, пока он придет в себя.

Сейчас он близок к этому. Мне просто нужно переждать еще немного — но он сошел с ума, если думает, что я буду делать это молча на холодном полу своей кухни.

Я бы прождала здесь по меньшей мере час, бог знает, я заслуживаю хотя бы небольшого наказания, но когда я слышу приглушенный звук уведомления из сумочки на столешнице, я не могу не задаться вопросом: а вдруг это он? Вдруг он пишет, чтобы сказать, что совершил ошибку и уже едет обратно? Что ему плевать, что я сделала и кто я такая?

Бабочки оживают в моем животе при мысли о том, что он снова ворвется в эту дверь, а позади него будет сиять яркий свет и в комнату клубами повалит дым.

— Ру! — Должно быть, я до смерти напугала ее своими прежними криками. Скорее всего, она свернулась в испуганный маленький клубок на диване или прячется под моей кроватью.

Не услышав привычного цоканья лап по мраморному полу, я зову ее снова, на этот раз мягче и ласковее.

— Ру, детка, иди сюда.

Тишина, а затем несмелое постукивание когтей по полу.

— Да, детка, иди сюда. — Я издаю призывные звуки поцелуев, пока не вижу, как ее мордочка показывается из-за кухонных шкафов. Протянув свободную руку, я шевелю пальцами, чтобы подманить ее ближе. Я чешу ее за ушами, как только она оказывается в пределах досягаемости, и она радостно повизгивает, а ее тревога из-за моих прошлых криков мгновенно забывается.

— Хочешь печеньку, Ру Ру? — Ее уши приподнимаются, и она смотрит на меня, а в ее темных глазах вспыхивает явное узнавание слова «печенька». — Печеньки! — шепчу-кричу я. — Да! Разве это не здорово? — В ответ она нетерпеливо перебирает лапами.

Подхватив ее под мышку, я собираю все силы, чтобы удержать равновесие и приподнять нас над землей, пока моя вторая рука все еще прикована к ящику, а затем усаживаю ее на столешницу и указываю на сумочку, которая лежит вне досягаемости как моей свободной руки, так и ног.

— Подвинь это ко мне, детка, и я дам тебе печеньку. — Уши пушистого щеночка снова взлетают вверх, и она провожает взглядом направление моего пальца в сторону сумки, а затем снова смотрит мне в глаза, не совсем понимая, что нужно делать.

Я подаюсь вперед, вставая на цыпочки и вытягивая руку еще дальше к сумке.

— Там печеньки! Ты можешь… — Черт. У меня ведь никогда раньше не было собаки. В голове полная пустота насчет того, чему их обычно учат. — Ты можешь принести это, Ру? Печеньки. — Я шевелю рукой в сторону сумки, когда говорю «печеньки», и она переводит взгляд с меня на сумку, делая пару шагов к ней. — Да! Умница, Ру. — Еще несколько шагов. — Да, да. Неси сюда. — Она останавливается у моей сумки и оглядывается на меня. — Неси сюда, Ру Ру. Ты можешь… апорт? — Я указываю на сумку перед ней и маню ее к себе. — Апорт, Ру. Неси сюда.

Мой телефон снова подает сигнал из сумки, привлекая внимание собаки. Он начинает звонить, и Ру медленно крутит головой из стороны в сторону, прислушиваясь к музыке. Мое терпение на исходе, мне хочется все разнести, но я знаю, что это разрушит мои шансы заставить ее принести телефон. Когда музыка стихает, она наклоняется и снова толкает сумку носом, и та слегка сдвигается в мою сторону.

— Да! — говорю я ей, и она повторяет это. Она делает это снова и снова, пока я едва не касаюсь кожаного ремешка кончиками пальцев, после чего хватаю его и притягиваю сумку к себе по столешнице.

Я не лгала — у меня там действительно были печеньки. Первым делом я достаю пакет и высыпаю немного на столешницу, чтобы она могла похрустеть, пока я выуживаю телефон.

— Умница, Ру! — говорю я ей, а затем переключаю внимание на экран телефона. Он снова начинает звонить, и мое сердце уходит в пятки, когда на экране высвечивается не имя Колина, а Мейв. Мы были на связи всю ночь, и когда в час ночи я добралась до дома, мы пожелали друг другу спокойной ночи, и я поблагодарила ее за то, что она проверила расписание поездов и подтвердила, что внутри не будет машиниста. Возможно, я и нанесла кучу ущерба, но я крайне серьезна в своем желании оставлять невиновных людей в безопасности.

— Привет, дорогая…

— Хло, — шепчет она в трубку, ее голос дрожит.

Сердце пропускает удар, ее тихий голос буквально кричит о беде.

— Что случилось?

— Ты получила мое сообщение?

Я убираю телефон от уха и вижу маленький значок конверта — уведомление о сообщении, пришедшем минуту назад.

— Нет, я… — Я перевожу взгляд на наручники. — Я тут немного связана в данный момент.

— Хлоя, — всхлипывает она, а затем звук ее крика отдаляется, и к разговору подключается новый голос.

— Хлоя, — напевает он. — А ты времени даром не теряла.

— Кто это? — Я кладу телефон и включаю громкую связь, шаря в сумочке в поисках ключа от наручников, который я купила в интернете — потому что у меня просто было предчувствие, что рано или поздно я окажусь в подобной ситуации.

Мужчина усмехается в трубку, явно оскорбленный тем, что я не узнаю его голос. Он кажется смутно знакомым, я слышала его, может, раз или два в жизни, но, к моему раздражению, никак не могу вспомнить, чей он.

— Малышка Мейв много значит для тебя, — говорит он. Я представляю, как он смотрит на нее, оценивая ее хрупкое тело, сжавшееся где-нибудь в углу. Она тоже прикована, как и я? Ей больно? — Вопрос в том, — продолжает он издевательским тоном, — насколько много?

— Сейчас узнаешь, — цежу я сквозь зубы.

Я в ярости от того, что он использует ее против меня. Она такая невиновная, лучшее, что есть во мне и Стелле. Она не заслуживает того, во что я ее втянула. Мое лицо горит, пока я заставляю себя продолжать дышать и копаться в сумке.

Наконец я нахожу ключ от наручников, и мои руки дрожат, когда я пытаюсь попасть в крошечную замочную скважину из-за бурлящих во мне гнева и адреналина. С четвертой попытки мне удается вставить его, я поворачиваю ключ до щелчка и снимаю уродливый серебряный браслет со своего запястья.

— Где вы? — спрашиваю я мужчину, сгребая со стола Ру и свою сумочку. Я предполагаю, что он забрал Мейв, потому что ему нужна я, и следующий логичный шаг — выманить меня к ней. Это отличная стратегия, потому что мои подруги, как и моя мать — это весь мой мир. Я сделаю все, чтобы защитить их, и кто-то ударил по моему самому слабому месту.

Они об этом пожалеют.

— На складе, — отвечает мужчина. Я прекрасно понимаю, о чем идет речь. Быстрая проверка геолокации Мейв подтверждает, что она находится на складе, где я обычно оставляю «Субурбан» моей матери, чтобы Стоун забрал его и почистил. Кем бы он ни был, он следил за нами.

Я-то думала, что это я таюсь в тени, наблюдая за плохими парнями. И — сюрприз, сюрприз — плохие парни таились еще глубже, наблюдая за мной в ответ.

— Буду через двадцать минут.

Распахнув дверцу своего «Жука», я завершаю звонок и швыряю телефон на пассажирское сиденье, а следом и сумочку. Я сажусь на водительское место и устраиваю Ру рядом с собой. Наклонившись вперед, я ощупываю пространство под сиденьем Ру, а затем под своим собственным, испытывая триумф, когда моя рука натыкается на что-то чужеродное. Вытащив маленькую черную коробочку из-под своего сиденья, я поднимаю в воздух трекер с мигающим зеленым огоньком. Он выглядит точно так же, как тот, что я нашла в машине матери и отключила перед тем, как уехать от жилого комплекса его мамы.

Я знала, что он выслеживает меня. Наблюдает за мной.

Проверка моего дома после того, как туда ворвался Колин, действительно принесла плоды. Эта игровая консоль стоит у меня в доме не для того, чтобы собирать чертову пыль. Я видела, как его черно-белый, призрачный силуэт опустился на колени перед моим домашним кинотеатром и достал что-то из своей сумки, и мне потребовалось ноль секунд, чтобы заметить это, когда я глянула в ту сторону. Не составило труда заметить и блик света, отражавшийся от фоторамки в моей спальне, которой там никогда раньше не было.

И хотя он ни разу об этом не сказал, не нужно быть гением, чтобы понять, откуда он точно знал, где я находилась в ночь вечеринки.

Все в порядке. Я хотела, чтобы он наблюдал за мной. Чтобы продолжал погружаться в свою одержимость мной. Ему нужно было увидеть и эту мою сторону тоже.

Но ему не нужно было слышать то, что происходило за закрытыми дверями. Это оставалось только моим.

Я выбрасываю маленькую коробочку трекера в окно и завожу машину.

— Пристегнись, Ру Ру. Мы снова идем разносить все к чертям.

Колин

— Где Мика? — Алекс вздрагивает, когда я захожу в переговорную и направляюсь к месту, где прошлым вечером сидел, уйдя в себя. Я беру со стола фотографию Лили, задерживаясь ровно на столько, чтобы бросить взгляд на напарника.

— Взял больничный.

— Больничный? — Сколько я знаю Мику, он никогда не болел. Я надеялся перехватить его до прихода капитана Барретта и сначала обсудить гипотетический сценарий с ним, потому что к этому моменту он единственный человек — помимо Хлои, — кто видел мою оборотную сторону. Мою темную сторону, и он никогда меня не судил.

Допустим, ты узнал, что кое-кто — убийца. Ты годами пытался найти доказательства, а потом случайно влюбился в этого человека и вдобавок получил его признание. Как бы ты поступил?

Именно такой гипотетический вопрос я и планировал задать Мике. Возможно, его ответ стал бы решающим фактором в том, пойду ли я вообще с этим к капитану. Теперь об этом можно забыть. Гипотетический сценарий, который я преподнесу капитану, придется подвергнуть чуть большей цензуре.

Алекс пожимает плечами, снова переключая внимание на свой ноутбук.

Я осматриваю комнату, замечая отсутствие еще двоих коллег.

— А где Дэниел и Люси?

— Дэниел взял перерыв. Люси, судя по всему, отрабатывает зацепку, которая, как она уверена, выведет ее на Чейза.

— Одна?

Очередной кивок, но он отрывает взгляд от экрана.

— Как по мне, дохлый номер. И это далеко не так важно, как вот это. — Он кивает на ноутбук.

— И что там? — нетерпеливо спрашиваю я.

— Думаю, у нас в управлении завелась крыса. — Позвоночник сводит спазмом, потому что вопрос с подброшенной ДНК Макса все еще открыт, а Хлоя утверждает, что это не ее рук дело. Я пересекаю комнату, встаю за его стулом и пристально смотрю на экран, где открыт обычный документ с какими-то записями.

— Объясни, Алекс, — поторапливаю я его. Нервы на пределе, по телу пробегает дрожь от нетерпения и замешательства.

Такое ощущение, будто мне скармливают историю по кускам. Словно каждый знает какую-то одну деталь, но никто не видит картину целиком. Ни у кого нет всех улик, чтобы разгадать эту тайну, и именно я собираю подсказки, пытаясь свести концы с концами.

Я делаю шаг назад, когда он разворачивается на стуле лицом ко мне.

— Просто, когда я выяснил, что ДНК была подброшена, и мы с Люси снова допросили Лили, мне показался этот допрос пустой тратой времени. Но в том, как она отвечала на наши вопросы, было что-то такое, что не давало мне покоя. Помнишь тот вечер, когда мы с тобой ездили к ней? Она была сама не своя. К моменту нашего ухода я заметил, что ей стало чуть легче, будто исчезновение мужа разом решило кучу проблем для нее и детей. Будто она поняла, что теперь в безопасности.

Я приподнимаю брови.

— И?

— И когда мы пришли с Люси, она не выглядела спокойной. Она по-прежнему казалась… — он умолкает, проводя ладонью по лицу. — Не знаю. Напуганной? Нервной? Она упомянула, что за несколько дней до исчезновения Грейсона кто-то приходил и звонил в дверь. Муж открыл раньше, чем успела она, и погнал ее прочь от входа, но она успела заметить троих мужчин на крыльце и женщину в машине.

— Ладно. Похоже на наших парней, но кто эта женщина? И почему ты думаешь, что это указывает на крысу в команде? — Я снова скашиваю глаза на его экран, пытаясь разобрать мелкие буквы в документе и понять, о чем он умалчивает.

— Сначала я думал только на тех троих мужчин, но Лили обмолвилась, что один из этих четырех человек показался ей смутно знакомым. Сказала, что вроде бы видела кого-то из них в какой-то криминальной заметке, которую управление давало в газету в последний месяц или около того.

— В «Peak» каждую неделю выходит криминальная колонка.

— Нет. — Он качает головой, поворачивается к ноутбуку и открывает другую вкладку, где загружен сайт онлайн-архива газеты «Peak». — Она сказала, что этот человек был в форме.

В кармане вибрирует телефон. Я достаю его и читаю сообщение от капитана: он будет через пять минут.

— Я сейчас вернусь, — бросаю я Алексу. Мне любопытно, за какую ниточку он тянет, но прямо сейчас у меня есть другие, раздирающие меня на части приоритеты, и паутина лжи Хлои имеет первостепенное значение.

Выйдя из переговорной и проходя через общий офис, я перевожу взгляд с одной рабочей кабинки на другую, задаваясь вопросом: неужели кто-то, сидящий за одной из этих перегородок, играет со мной? Играет со всеми нами. Подбрасывает улики и пускает нас по ложному следу. Но зачем?

Дверь в кабинет капитана Барретта приоткрыта, и я толкаю ее, замедляя шаг, когда вхожу в прохладное помещение. Кровь у меня кипит, так что холодный воздух приходится как нельзя кстати. Я кладу фотографию Лили на стол капитана и наклоняюсь над ней, закрыв глаза и опустив голову.

На мгновение мне пришла мысль, что, возможно, крыса — это Мика. У него есть все инструменты и нужный уровень навыков, чтобы проворачивать фокусы с уликами. Но какой у него мотив?

Все это связано с сетью торговцев людьми из Маунт-Лэнс. Все закрутилось, когда Ричарда Соффета столкнули с того обрыва чуть больше месяца назад. Лили Тайлер сказала, что видела в газете публикацию управления примерно в это же время. Что произошло месяц назад? Меня тогда даже в городе еще не было.

Я зажмуриваюсь еще крепче, пытаясь затормозить бег мыслей и разложить по полочкам все детали в своей перегруженной голове.

Пока мы не знали, что ДНК Макса была подброшена, мы полагали, что он со своими приятелями приехал сюда, чтобы убрать Ричарда и Грейсона. Мы знаем, что все они связаны с этой сетью. Но что если… Макс, Логан и Чейз явились сюда, чтобы помешать Хлое устранить их людей? Хлоя внушала мне, что они охотятся за ней и ее подругами, потому что те стали их следующими целями, и теперь я понимаю, что она вешала мне лапшу на уши. Она прекрасно знала, почему они за ней охотятся, и надеялась ликвидировать их первой.

Но кто-то ведь все равно убил Логана и подбросил ДНК Макса.

Я шумно выдыхаю через нос и открываю глаза. Вглядываюсь в фотографию Лили, и перед мысленным взором встают снимки Каролины. Те самые, на которых, как я был убежден, запечатлена Хлоя.

И тут мой взгляд соскальзывает с фотографии на край бумаги, торчащий из стопки папок. Что-то в нем кажется знакомым, и я, сам того не замечая, обхожу стол и вытягиваю лист из-под стопки.

Это письмо, состоящее из нескольких страниц, со следами сгибов, будто его долго держали сложенным в конверте. Слова на бумаге написаны с наклоном, и весь лист усеян черными смазанными следами.

Внимание разрывается в дюжине разных направлений, пока я лихорадочно впитываю строчки письма. В комнате становится жарче, стены начинают давить, а воротничок рубашки туго сдавливает шею.

Дата, выведенная в верхнем правом углу, совпадает со временем, когда Кэролайн Старк приговорили к тюремному заключению. Я узнаю этот почерк — это почерк Кэролайн, я видел его в ее письме к Хлое. Она левша и при письме задевает ребром ладони невысохшие чернила, размазывая их.

Капитан Барретт упоминал, что Кэролайн Старк угрожала подать на меня жалобу за домогательства. Возможно, она сделала это в письме на его имя. Но по мере того, как я читаю дальше, пол уходит у меня из-под ног.

Сквозь чернильные разводы отчетливо проступают два слова. Два слова, из-за которых у меня пересыхают глаза, потому что я впиваюсь в них взглядом слишком долго. Я не могу заставить себя даже моргнуть, боясь, что письмо испарится прямо у меня из рук.

Наша дочь.

Наконец я моргаю, но письмо никуда не исчезает. Я моргаю снова и снова, проверяя, не снится ли все это мне. И пока осознание затапливает меня, в голове бьется один вопрос: почему оно здесь?

«Теперь ты ее единственный шанс. Она хороший человек. Ты должен защитить ее».

Дверь кабинета с щелчком закрывается, и этот тихий звук эхом отдается во всем моем теле. Я медленно отрываю голову от бумаги и перевожу взгляд на капитана Барретта, застывшего у порога.

— Она не плохой человек.

Я внутренне подтягиваюсь, от слов капитана по спине пробегает пронизывающий холод. В ответ я качаю головой, отказываясь верить, снова утыкаюсь взглядом в стол и начинаю бесцельно перекладывать бумаги перед собой, надеясь, что я просто неверно все истолковал, и если поменять их местами, они сложатся в какой-то другой смысл.

— Я не понимаю, — бормочу я, но эта ложь кажется сладкой на вкус. Она отдает Хлоей. Словно все, что связано с ней, наконец обретает четкие контуры. Или словно все это и так было предельно ясно с самого начала, а я просто закрывал глаза.

В кармане вибрирует телефон, и я кое-как вытаскиваю его, отчаянно нуждаясь в поводе отвлечься. На экране высвечивается имя Барри, но я не нахожу в себе сил ответить, хотя сам велел ему позвонить, если Хлоя выйдет из дома. Вполне ожидаемо, что она вырвет ящик из кухонного гарнитура с корнем и пойдет бродить по Девилс-Пик с этой деревяшкой на руке.

Сейчас мне, кажется, плевать.

— Колин… — тихо произносит капитан Барретт.

Я сжимаю телефон в руке так, что костяшки опасно белеют.

— Вы издеваетесь надо мной? — рычу я, не в силах поднять глаз и посмотреть на него.

— Мне жаль, — говорит он, хотя в его голосе нет ни капли сожаления. Я резко вскидываю голову, чтобы наконец встретиться с ним взглядом.

— О какой именно части вы жалеете? О том, что покрывали свою дочь, когда она хладнокровно убила троих мужчин? Или о том, что имели мне мозг, пока я тратил целый год своей жизни, пытаясь это доказать?

— Я защищал ее.

— Вы служите в правоохранительных органах почти двадцать лет, и вы преступник? На чьей вы вообще стороне? — Я выпрямляюсь, заставляя себя сохранять внешнее спокойствие, но со всей силы швыряю телефон через кабинет. Капитан Барретт даже не вздрагивает, когда мобильник оставляет вмятину на стене позади него. Мои пальцы сминают страницы письма, разложенного под руками, а дыхание в груди катастрофически не хватает для того объема кислорода, который необходим мне, чтобы просто не упасть.

— Я на стороне жертв, Колин. — Он поднимает ладони, как будто перед ним дикий зверь, которого он готовится усмирить.

Я издаю сухой смешок, этот звук скребет горло, готовый сорваться в истерический хохот.

— Жертвы мертвы! А вы отпустили их убийцу разгуливать на свободе! Кто вы такой вообще? — Эти слова слетают с моих губ, хотя, зная теперь, что эти люди с ней вытворяли, я бы едва ли назвал их жертвами.

— Ты знаешь меня, Колин. Так же, как знал Хлою. Ты с самого начала понимал, кто она такая…

— И вы увели меня с ее следа! Вы отослали меня из города, чтобы я перестал копать, потому что знали: рано или поздно я найду то, что упечет ее за решетку!

За окнами, окружающими кабинет, люди начинают отрывать головы от столов; коллеги недоумевают, почему я стою за столом капитана и ору на него. Я отворачиваюсь от них и запускаю руки в волосы.

— Вы заставили меня поверить, что я сошел с ума. Угрожали отобрать у меня значок, если я не прекращу расследование.

— Я должен был защитить ее, — настаивает он, подходя к столу и упираясь в него руками.

— От кого?

— От тебя! — гремит он, его лицо багровеет. — От них! — Он опускает взгляд на стол, делает глубокий вдох и снова выпрямляется, разглаживая руками полы пиджака, чтобы вернуть самообладание. — Наша работа… она сложная, Колин. Ты сам знаешь. Мы не всегда побеждаем. Хорошие парни выигрывают далеко не всегда. Но в ее случае…

— Что? — Я вскидываю руки. — Мы теперь сотрудничаем с преступниками? Может, нам нанять мафию, чтобы она помогла нам разобраться с местными наркоторговцами?

— В ее случае, — с нажимом повторяет он, проигнорировав мою саркастическую издевку, — люди получают справедливость. Люди остаются в безопасности. С такими, как Хлоя, рамки нашей судебной системы становятся гибкими.

Из моей груди вырывается смех, я прижимаю ладонь к лицу, сдавливая щеки в надежде, что это давление поможет мне прийти в себя. Но мозг горит, мысли проносятся со скоростью миллион миль в минуту, и я понятия не имею, западня ли это или я просто умер и попал в ад.

Прижав кончики пальцев к бешено бьющейся пульсовой жиле на шее, я закрываю глаза, пытаясь успокоить сердцебиение после того, как убеждаюсь, что все еще жив.

— Колин…

— Помолчите, — отрезаю я.

— Следи за языком, — требует капитан Барретт, обходя стол и вставая прямо передо мной. Наши взгляды сталкиваются, каждый борется за доминирование, и ни один не намерен уступать. И впервые в жизни я это замечаю. У нее его глаза.

Каждый раз, когда он ругал меня. Каждый раз, когда в них вспыхивал гнев или тревога. Все это было из-за нее, но совсем не так, как я думал.

Я годами смотрел правде прямо в лицо и не замечал ее.

— Она не причиняет вреда хорошим людям, Колин.

Я отвожу от него взгляд, понимая и веря в самой глубине души, что он прав, но я так, блять, зол, что просто не могу этого принять.

— Я шел сюда, чтобы спросить у вас совета, — бормочу я, по-прежнему не поворачивая головы, больше не в силах смотреть ему в глаза. В ее глаза. — А вы бы накормили меня очередным дерьмом, чтобы уберечь ее от тюрьмы. Чтобы сохранить ее в безопасности.

— Так бы я и поступил, — признается он. — Она мой приоритет, и я скажу что угодно — сделаю что угодно, — чтобы защитить ее.

От его слов волоски на моей шее встают дыбом. Я снова встречаюсь с ним взглядом, эти слова крутятся у меня в голове на повторе, пока все окончательно не сходится.

— Это вы подбросили ДНК.

Медленный кивок в знак подтверждения.

— У меня не было выбора.

На другом конце комнаты на полу вибрирует мой телефон. Я резко прохожу мимо плеча капитана Барретта и поднимаю его. На экране снова высвечивается имя Барри, и на этот раз я отвечаю. Он начинает говорить прежде, чем я успеваю открыть рот.

— Детектив, она уехала из дома. Я поехал за ней. Мы в двадцати минутах езды от города.

— Господи Иисусе, Барри. Ради сенсации ты на все готов, да?

Я кошусь на капитана, который разглаживает измятое письмо Кэролайн и аккуратно складывает его обратно в стопку.

— Дело не в этом, — говорит Барри, заставляя меня снова сосредоточиться на его словах. — Я… мне кажется, она в беде.

От его слов у меня стынет кровь. В его голосе слышится настоящий страх, и это пугает меня до чертиков.

Я оставил ее прикованной в доме, не зная, с чем к ней вернусь. С ордером на арест? С ордером на обыск? С направлением в камеру три на четыре метра с ее именем на двери?

В этот момент, при мысли о том, что она в опасности, я понимаю, что никогда не желал для нее ничего подобного. И я осознаю с пугающей ясностью: мой капитан прав. Она не представляет опасности для тех, кто этого не заслужил. Она заслуживает того, чтобы кто-то был на ее стороне, потому что сама она все это время была на нашей, просто я этого не понимал. Черт, я вообще не думал, что сторон может быть больше двух.

Я считал, что есть сторона добра и сторона зла. Но существует эта узкая полоса посередине, где эти две стороны сталкиваются, и именно там Хлоя чувствует себя как дома.

— Где она? — рычу я, и жесткий, требовательный тон собственного голоса удивляет меня самого.

Капитан краем глаза улавливает мою перемену и подтягивается, а я переключаю звонок Барри на громкую связь.

— Склад у шоссе. В сторону от Кедрового ручья. Хлоя зашла туда минут пять назад, и ладно — я думал, тут намечается горячий материал. Я заглянул в окна, а там ее подруга, Мейв, лежит связанная в углу, без сознания. И там какой-то мужчина, один из тех типов, которых выслеживала ваша команда. И женщина…

Алекс стучит в дверь кабинета капитана и, не дожидаясь ответа, толкает ее и заходит внутрь. Он держит в руках распечатанную новостную статью с улыбающимся женским лицом — вся при полном параде в своей новой полицейской форме Девилс-Пик, во время съемки на официальное фото при приеме на работу месяц назад.

— Это Люси.

Хлоя

Я сдавала назад по подъездной дорожке так быстро, что сама удивляюсь, как не съехала с газона и не снесла своим «Жуком» кованый забор. А затем умчалась с таким оглушительным визгом шин, что на асфальте наверняка остались следы, а от покрышек, возможно, даже отлетели куски резины.

Я заметила, как Барри развернулся на тупиковой развилке и догнал меня как раз в тот момент, когда я выезжала на шоссе, ведущее в сторону того района, где всего несколько недель назад погиб Грейсон.

Но когда я въезжаю на грунтовую парковку у склада, меня затапливает чувство облегчения от того, что Барри поехал за мной. Я притормаживаю и останавливаюсь перед большим металлическим зданием, а Барри, помедлив на шоссе, заезжает прямо за ворота и замирает, думая, что я его не увидела, хотя на дворе белый день.

Мне хочется побить себя за то, что я выбросила тот трекер. Я сделала это назло, но теперь, шагая прямо в то, что представляет собой какую-то ловушку — абсолютно без плана и без оружия, — я не уверена, что все закончится хорошо, и жалею, что Колин не знает, где я. Так что я благодарна Барри за то, что он сел мне на хвост: я уверена, что он либо передаст мои координаты властям, либо, по крайней мере, напишет в «Peak» блестящую статью, которая полностью обелит мое имя, когда я стану не более чем серой фотографией в колонке некрологов.

По дороге сюда я звонила Стелле, но она и Стоун слишком далеко, чтобы чем-то помочь. Стоун ответил на звонок с ее телефона и включил громкую связь, пока на заднем плане разносились вопли человека, которого прямо в этот момент подвергали пыткам.

— Мы двинемся обратно, как только сможем, — пообещала она, и в ее голосе сквозило беспокойство.

— Не делай глупостей, Хло, — потребовал Стоун.

— У меня нет плана, — заныла я. Мысли о том, что Мейв причиняют боль, крутились в голове, приводя меня в панику и затуманивая рассудок.

— Эй. — Голос Стоуна пробился сквозь мою паническую спираль, и его слова заземлили меня — точно так же, как, по словам Стеллы, они действуют на нее. — Ты прекрасно знаешь, что делать, — сказал он, и в его голосе звучала такая чертова уверенность во мне, что у меня просто не осталось выбора, кроме как поверить ему. — Спаси ее.

Сейчас середина дня, но небо затянуто облаками, и это море темных туч над головой окрашивает все вокруг в более тусклые тона. Лес, окружающий здание, добавляет всему зловещий, серый оттенок. Никаких других машин, кроме моей и машины Барри, я не вижу. Скрежет металла о металл, доносящийся изнутри здания, и медленно мигающий красный огонек в стороне наводят на мысль, что это какое-то действующее предприятие, но за все те разы, что я заезжала сюда оставить машину, здесь было совершенно безлюдно, как в городе-призраке.

Пока слова Стоуна отдаются эхом в моем мозге, я велю Ру оставаться на месте и вести себя тихо. Я выбираюсь из машины и направляюсь к массивному зданию, которое освещается лишь отблесками света из окон.

Металлическая дверная ручка обжигает пальцы холодом, и я бросаю последний взгляд назад, через парковку, на Барри, желая получить хоть какое-то подтверждение тому, что я не попала в какую-то параллельную реальность.

Подтверждения нет.

Возможно, мне следовало обойти здание по периметру, разведать обстановку, но мои планы всегда были несколько хаотичными, а жизнь Мейв в опасности, так что у меня сейчас просто нет ни терпения, ни времени на выработку правильной стратегии.

Когда я толкаю дверь, меня сбивает с ног запах древесных опилок. Он настолько сильный, что я прижимаю руку к лицу, уткнувшись носом в изгиб локтя, и, прищурившись, прохожу дальше в открытое пространство. В помещении пусто, если не считать Мейв, которая свернулась калачиком в углу на боку.

Я срываюсь на бег, падаю перед ней на колени и обхватываю ее теплое лицо ладонями. Ее щеки покраснели, и это зрелище возвращает меня в реальность; из-за густого воздуха огромная комната вдруг кажется в десять раз меньше. По ее лбу стекают капли пота, пряди влажных черных волос прилипли к лицу.

— О Господи, Мейв, — шепчу я сквозь слезы. — Детка, проснись. — Я качаю ее голову в своих руках, но она совершенно обмякла. Зелень ее радужек едва проглядывает сквозь полуприкрытые веки. Я прижимаю кончики пальцев к слабому пульсу на ее шее, оглядывая склад.

Через всю комнату тянется конвейерная лента; она пыхтит, но работает вхолостую, потому что на ней ничего нет. С потолка свисают старые цепи, покачиваясь лишь от легкого ветерка. Слева высятся стопки фанеры, а справа — гигантская штабель бревен, сложенная до самого потолка на прицепе; кажется, она еще десять лет назад должна была рухнуть, и удерживает ее на месте старый, заржавевший металл подъемного борта.

Из темного коридора на другом конце комнаты доносятся два голоса, занятые чем-то вроде спора, и я резко поднимаюсь, прыжком скрываюсь за углом и прижимаюсь спиной к прохладному камню. Я зажмуриваюсь, пытаясь придумать план, но мои глаза резко распахиваются, когда к моему рту прижимается теплая, крепкая ладонь.

— Ш-ш-ш. — Мужчина передо мной прижимает палец к губам. Его лицо скрыто почти в полной темноте, но его яркие голубые глаза блестят. — Ты знаешь, кто я?

Я сглатываю и медленно киваю.

— Я не причиню тебе вреда, — шепчет он, и я верю ему. Под его ладонью мои напряженные мускулы постепенно расслабляются. Он держит руку у моего лица, слегка подается корпусом, чтобы заглянуть за угол, а затем снова встречается со мной взглядом и отпускает.

— Мика Винтерс, — выдыхаю я, разглядывая его черты и сравнивая их с той единственной официальной фотографией, которую мы с Мейв видели на сайте полицейского управления Девилс-Пик. На нем синее поло, выданное ведомством, воротничок облегает цветную татуировку на шее. — Я не понимаю, — продолжаю я. — Почему ты здесь?

Он вскидывает руки, призывая меня к тишине, и я бы обиделась, если бы не ситуация, в которой мы оказались. Звуки далекого спора стихают, оставляя после себя один голос, глухо бормочущий по ту сторону стены.

— Если ты их отвлечешь, я смогу вытащить ее отсюда. — Он кивает на стену за моей спиной, где по ту сторону лежит беспомощная и затихшая Мейв. Его слова удивляют меня, но между нашими взглядами что-то происходит. Похоже, он привязан к Мейв так же сильно, как и я. Я вижу это в его бушующих, ледяных глазах — он понимает, как сильно я хочу защитить ее, а по тому, как в его взгляде вспыхивает пугающая смесь ярости и страха, я осознаю, что по какой-то причине он хочет того же самого. — Я вернусь и помогу тебе.

В моей памяти всплывает то, что я видела в его глазах на той служебной фотографии. Он не ангел. Он не предлагает вернуться, чтобы защитить меня. Он предлагает вернуться, чтобы помочь мне прикончить этих людей. Он такой же, как я.

— Нет, — ловлю я себя на слове. — Просто вытащи ее. Увези отсюда.

— Хлоя, — возражает он, прижимая ладонь к стене позади меня. Этот жест кажется до странности интимным, и я чувствую, как мой позвоночник выпрямляется под его пристальным взглядом. Кажется, что он знает нас много лет, что он просто член нашей банды, который явился, чтобы помочь разобраться с делами. — Колин убьет меня, если…

Я прижимаю ладони к его груди, заставляя замолчать и мягко отталкивая его.

— Не думай о Колине и не думай обо мне. Думай о Мейв.

На его лице отражается внутренняя борьба, и после минутного колебания он лезет в задний карман, достает выкидной нож и протягивает его мне. Я киваю, забирая нож из его руки, и он кивает в ответ. Скользнув за угол, я бегу в сторону мужчины, который ходит взад-вперед по комнате.

Я застала его врасплох. Я вижу это по тому, как он замирает и медленно поворачивается в мою сторону, на мгновение опешив от того, что врагом оказалась я. Но уже слишком поздно: я пересекаю комнату, на ходу выбрасываю лезвие ножа и врезаюсь в него, вбивая одну руку ему в плечо, а другой вонзая нож ему в живот.

— Сука! — Пистолет, который он держал — и который я заметила только сейчас, — выпадает из его руки, и он прижимает пальцы к месту, откуда я только что вытащила острый металл. — Тварь! — кричит он. Он отрывает окровавленную руку от живота и наотмашь бьет меня по лицу. Я отлетаю назад, с размаху ударяясь спиной о металлический подъемный борт, удерживающий штабель шатающихся бревен.

Я оглушена, но когда чернота отступает от краев моего зрения, я бросаю взгляд на место, где лежала Мейв, и ее там нет. И, честно говоря, мне плевать, что будет дальше.

Я устала от этого. От надежды, что кто-то меня увидит. Надежды, что кто-то сможет разглядеть во тьме внутри меня приглушенный свет.

Мейв в безопасности, и с осознанием того, что кто-то еще защищает ее так же яростно, как я, я позволяю своему телу обмякнуть, опираясь на холодный металл за спиной, пока не сползаю на пол.

— А ты с характером, знаешь об этом? — хрипит мужчина, возвращая мое внимание к себе. Он медленно наклоняется за своим пистолетом на полу, прижимая другую руку к темно-красному кругу, расплывающемуся на его футболке.

— Мне говорили, — бормочу я.

Раньше я не могла вспомнить его голос, но видя его лицо, я понимаю, что он третий парень из компании Макса. Тот самый, который был в бегах последние пару недель. Он был там, в боулинге, в тот вечер, когда они вызвали нас на игру. Я помню его голос из боулинга, когда Макс вырубил меня; это он призывал Макса забрать меня. Я предполагаю, что он также был на той вечеринке, но я все еще ничего не помню о той ночи.

Направив пистолет в мою сторону, он делает слабый шаг ко мне, кровь отливает от его лица, устремляясь к ране в животе.

— Ты убирала наших лучших парней. Ты рушишь…

— Стоять!

Я вздрагиваю от звука женского голоса справа и резко поворачиваю голову в ее сторону, отчего в мозгу все содрогается. Направив пистолет на Чейза, она медленно продвигается вперед, ее глаза на мгновение переключаются на меня.

— Ты как? — спрашивает она, и мне удается выдать шаткий кивок.

Ее я тоже узнаю — это женщина, которая приезжала ко мне домой и брала показания после нападения Макса. Это Люси, коллега Колина, которую я назвала ведьмой и была с ней немного неприветлива, потому что приревновала ее к своему мужчине.

Ну и дела. Чувствую себя полной дурой.

— Опусти оружие, Чейз. — Дуло ее пистолета остается направленным на него, пока она делает еще один медленный, уверенный шаг вперед.

— Ты шутишь, да? — парирует Чейз, не сводя с меня пистолета.

А затем раздается двойной выстрел, заставший меня врасплох. На мгновение я думаю, что это конец, что мое время пришло, но затем Чейз падает на колени на другом конце комнаты, на его лице застывает шок, после чего его тело с тяжелым стуком валится на пол.

— Охренеть, — выдыхаю я.

— Идиоты-братья, — бормочет Люси, вытаскивая магазин из пистолета, с лязгом вбивает его обратно и передергивает затвор. — А ведь он прав, знаешь ли, — говорит она ровным голосом, разглядывая пистолет в руке, прежде чем опустить его вдоль тела и встретиться со мной взглядом через комнату.

— В чем… именно? — спрашиваю я. Мое бешено колотящееся сердце замедляет ход, и я упираюсь ладонями в холодный пол позади себя, жалея, что не могу опереться на что-то спиной. Но подъемный борт находится на фут выше моей головы, и лучшее, что я могу сделать, — это перенести вес на ладони.

Люси подходит к Чейзу, пинком отбрасывает его пистолет и присаживается на корточки. Она протягивает руку, прижимая кончики пальцев к его шее, и на мгновение мне кажется, что она проверяет, жив ли он. Наблюдая за ее неторопливыми движениями, я задаюсь вопросом, почему она так спокойна. Почему она не достает рацию и не вызывает скорую. Почему пистолет просто болтается в ее руке, а не убран обратно в кобуру на бедре.

Она поворачивает лицо в мою сторону и улыбается, поднимаясь во весь рост.

— В том, что ты все, блять, испортила.

— Я? Пош…

— Ты знаешь, что Ричард был нашим лучшим человеком? — прерывает она, наклонив голову. Ее улыбка становится шире, когда до меня доходит суть, и мое тело пронизывает невыносимый холод. Она одна из них. — Боже, — продолжает она, — когда я услышала, что он пропал, я была по-настоящему расстроена. Он так хорошо с ними справлялся, понимаешь? Будучи учителем и вообще. — Она изучает пистолет в своей руке так, словно разглядывает ногти, — беспечно и небрежно. — Потрясающе обезоруживающее поведение. Ему так легко верили.

Я сглатываю подступивший к горлу ком, а мои глаза мечутся по комнате. В какой-то момент, возможно, когда Чейз ударил меня, я выронила нож. Он лежит ближе к его телу, чем к моему, но до него не так уж невозможно добраться, если двигаться достаточно быстро.

Правда, я не быстрее пули, так что тут без вариантов.

— У меня просто было предчувствие, понимаешь? — Она продолжает говорить, хотя разговор остается односторонним. — Что он не просто пропал, а что кто-то причинил ему вред. И надо же. — Ее улыбка исчезает в один миг, и холодное выражение ее лица смывает остатки моей стратегии. — Кто-то действительно причинил ему вред. Ты.

Люси бросается вперед, и я отшатываюсь назад, пока она скользит на коленях, оказываясь прямо передо мной, и прижимает дуло пистолета к моей щеке.

— Ты хоть знаешь, как давно я этим занимаюсь? — цедит она. Я зажмуриваюсь и отворачиваю голову от оружия, но это бесполезно. Холодный, твердый металл врезается в плоть так сильно, что я практически уже вижу, как мои зубы и мозги разлетаются по серебристому металлу подъемного борта, нависшего прямо над нами.

— Достаточно долго, чтобы стать настолько хладнокровной и убить собственного брата? — огрызаюсь я. — Двоих братьев, если учесть, что другого ты, блять, прибила к дереву.

Улыбка на ее лице медленно расплывается, и дуло еще сильнее вдавливается в мою скулу.

— Я не убивала Логана, но сделала бы это. Он получил то, что заслужил. И, как видишь, у Макса тоже не хватило яиц остаться и защищать нашу империю. — Она убирает пистолет от моего лица и машет им в воздухе, словно указывая в сторону Кубы — именно туда его выследила Мейв.

Ведьма отходит от меня назад, по бетонному полу склада, прежде чем у меня появляется хоть какой-то шанс попытаться перехватить ее оружие. Я просто рада, что оно больше не упирается мне прямо в лицо, а с пистолетами я особо не дружу, так что все равно не знала бы, что с ним делать. Придется поработать над этим навыком, если я выберусь отсюда живой.

В воздухе не слышно ничего, кроме затихающего гула старого конвейера и звяканья цепей, пока Люси не спрашивает:

— У тебя есть братья, Хлоя?

Я растираю подушечками пальцев скулу, на которой снова проступает синяк, затягивая с ответом и пытаясь сохранить хоть какое-то подобие контроля над ситуацией.

— Что-то мне подсказывает, что ты уже знаешь ответ.

Повернувшись ко мне лицом, она снова улыбается.

— Тебе повезло. Они тупые. Бесполезные. — Она пинает носком обуви обмякшую руку брата. — Очевидно, — бормочет она. Она снова поднимает пистолет в моем направлении. — Я построила эту систему с нуля, Хлоя. Ты хоть знаешь, как это было тяжело? Сколько крови, пота и слез я вложила в этих людей, в эти отношения, чтобы теперь ты всему угрожала?

— Не больше крови и пота, чем у твоих жертв. Не больше слез, чем у их семей.

Из уст Люси вырывается зловещий смех, она снова ловит мой взгляд.

— Семей? Уверяю тебя, Хлоя, никто по ним не скучал. Точно так же, как никто не будет скучать по тебе. Даже тот милый детектив, которого тебе удалось обвести вокруг пальца.

Возможно, в этом она права. Возможно, Колин не стал бы по мне скучать. Возможно, я приношу слишком много хаоса в его жизнь, в жизнь моей матери и моих друзей. Но насчет своих жертв она ошибается — я по ним скучаю. По жизням, которые она оборвала. Возможно, я не знала их лично, но они — это я. Они — это моя мать, Мейв и Стелла. Они — это Элизабет и Венера, они — это опоссум и солнце в зимний день. И они заслуживают быть здесь. Возможно, это я здесь лишняя.

Минуту назад, после удара Чейза, я была готова встретиться со своим создателем. После того как раздался выстрел и я на мгновение подумала, что стрелял Чейз. Но теперь, глядя в дуло пистолета и ощущая свою смертность во всей ее полноте и болезненности, в моей голове вспыхивает лицо Колина, и я не могу сдержать слезы, подступающие к глазам, как бы слабо это ни выглядело со стороны.

Но у меня все еще слишком мало сил, чтобы это волновало.

Он бросил меня. Он сделал свой выбор. И, к несчастью для меня, это тот самый выбор, на который я надеялась, что он не пойдет. Я убедила себя, что он одумается, что поймет наше сходство. Что его тьма узнает мою и он увидит, что во мне тоже есть свет. Свет, который сиял и горел, когда он был рядом. Я не была эмоционально готова к тому, каково это — быть отвергнутой. К тому, что почувствует мое сердце, когда он отвергнет его.

И то, как это неприятие раскалывает мою грудь, выедая края того, что осталось от моего сердца, причиняет больше боли, чем, думаю, причинила бы пуля.

В этот момент я понимаю, что все, что я могла бы добавить в свой список «Мест, где я бы возненавидела умереть», никогда не сравнится с этим. Это место занимает первую строчку. Я бы предпочла умереть в грязевой яме. В переулке у мусорного бака. Черт, я бы лучше под поезд попала, чем умерла с пониманием того, что мое сердце недостаточно хорошо для него.

Но имеем то, что имеем.

Так что я просто закрываю свои чертовы глаза и готовлюсь умереть.

Колин

Боже, как она раздражает.

Почему ее глаза закрыты? Почему она выглядит так, будто сдалась, когда должна ползти за этим ножом посреди пола?

Я ожидал прийти сюда и увидеть, что с Люси уже покончено, увидеть ее безжизненное тело и услышать, как сладкий голос Хлои списывает все на какой-нибудь несчастный случай, хотя это уже не имело бы значения. К этому моменту Хлоя могла бы убить Люси в целях самообороны, и ей снова сошло бы с рук убийство.

Но нет, она сидит там с закрытыми глазами, пряди светлых волос выбились из ее небрежного пучка, а на лице застыло самое раздражающее блаженное выражение, будто она смирилась со своей участью. Будто она готова умереть здесь.

Но я нет. И никогда не буду.

Я остаюсь в укрытии еще на мгновение, пока соображаю план. Люси разглагольствует перед Хлоей о том, как та все испортила. О том, что ей пришлось тащиться сюда из-за белобрысой фифы, которая не умеет совать нос в чужие дела.

Но эта белобрысая фифа оказалась сообразительнее и быстрее, чем люди Люси. И эта белобрысая фифа — моя.

Хлоя сидит на полу практически под металлическим подъемным бортом, который вот-вот рухнет, и если это не поднимает ураган тревоги в моей груди, то пистолет, направленный в ее сторону, точно это делает. Но деталь с подъемным бортом наталкивает меня на мысль; пробуждает во мне возможность, которую я вряд ли бы рассмотрел, если бы не узнал Хлою так глубоко.

Шагнув из тени, я поднимаю пистолет в сторону Люси, и глаза Хлои резко распахиваются, когда она слышит движение рядом с собой.

— Опусти оружие, — говорю я Люси, которая выглядит не менее удивленной, увидев меня. Ее рука на мгновение ослабляет хватку на пистолете, но затем она сжимает его крепче и продолжает целиться в Хлою.

— Детектив Миллс, — напевает она, и по ее лицу расплывается больная улыбка. — Еще одна беспомощная жертва в паутине Малышки-вдовы. — Ее губы кривятся в гримасе. — Какая жалость. У нее столько людей в этом чертовом управлении обмотано вокруг ее больного мизинца.

— Колин, уходи отсюда, — шепчет Хлоя с пола рядом со мной. — Пожалуйста. — Я кошусь на нее и вижу страх, светящийся в ее глазах. Она не боялась потерять свою жизнь, но она боится, что я потеряю свою.

— Заткнись, Старк. — Я никуда не уйду.

Я встаю перед ней, прямо на линию прицела Люси. Мне следовало бы выстрелить в нее.

Мне следовало бы нажать на спусковой крючок и убить Люси, потому что я знаю, что это сочтут оправданным. Пару недель назад, окажись я в таком положении, я бы так и сделал. Но Хлое нужно знать, что дело не просто в ее спасении. Дело не в том, чтобы поступить правильно.

Дело в том, чтобы доказать ей: во мне тоже есть немного тьмы, как и в ней, и что в нас все еще есть свет. Ей нужно знать, что я вижу ее.

Быстро, насколько могу, я опускаю пистолет и с силой бью по рычагу фиксатора подъемного борта, бросая свое тело на пол и перекатывая нас с Хлоей под прицеп.

Это один из самых больших рисков в моей жизни, но любить ее — такой же риск. И я намерен пойти и на него тоже.

Существовал ничтожный шанс, что борт слишком старый и намертво заржавел. Облегчение затапливает меня, когда это оказывается не так. Металлический борт с грохотом бьется о пол, и оглушительный звук лавины бревен, сыплющихся с грузовика, грохочет вокруг нас, сотрясая прицеп и — надеюсь — снося тело Люси на другом конце комнаты.

С широко распахнутыми от удивления и восторга глазами Хлоя смотрит на меня снизу вверх, сжимая пальцами мои бока. Ее тело такое теплое под моим, хотя я чувствую холод ее рук сквозь ткань своей рубашки. И эти ее красные губы, такие идеальные и полные. Они приоткрываются, когда мой взгляд перемещается на них, пока катящиеся бревна над нами затихают.

Я впиваюсь губами в ее губы, проникая языком за их контур, в ее теплый рот. Ее язык переплетается с моим, руки скользят вверх по моему телу и запускаются в мои волосы, и блять, я мог бы достать свой член и трахнуть ее прямо здесь.

Вместо этого я отрываю лицо от ее губ, и мы оба тяжело дышим, ее золотистые глаза блестят, а губы растягиваются в улыбке.

— Это был несчастный случай, — шепчет она, и я опускаю свой лоб на ее, кивая.

— Несчастный случай.

Я сижу на стуле у края больничной койки Хлои, дописывая отчет о событиях сегодняшнего дня. Аппарат по другую сторону кровати издает ровные, ритмичные звуки на фоне моего стука по клавишам, и время от времени мимо двери палаты проходит медсестра или кто-то из посетителей, с любопытством поглядывая в нашу сторону, прежде чем продолжить свой путь.

А еще на диване позади меня, свернувшись калачиком, спит крошечная собачонка. На ее жетоне металлическими царапинами перечеркнуто имя Бренда, а рядом печатными буквами выведено имя Ру. Почему эта собака спала в «Жуке» Хлои — еще одна тайна, из которых и состоит Хлоя Старк. Тайна, ради которой Хлоя понизила голос, прежде чем сказать, что «объяснит позже».

Что-то мне подсказывает, что в нашем будущем я буду слышать это часто.

Когда Алекс понял, что Люси и была той самой змеей в управлении, капитан Барретт порывался поехать с нами на склад, куда, по словам Барри, он выследил Хлою, но я потребовал, чтобы он оставался на месте. Я все еще был зол на него, и какое наказание для него — и награда для меня — могло быть лучше, чем заставить его разбираться со своей огромной ошибкой: наймом детектива, которая подделала все свои прошлые послужные списки и награды в полиции. И кто бы мог подумать, что эта женщина, казавшаяся невинным новичком, на самом деле была старшей из четырех братьев и сестер, заправлявших сетью торговцев людьми. Когда я понял, что она, скорее всего, нацелилась на Хлою за то, что та вставляла палки в колеса ее тщательно выстроенной сети, я добрался до старой лесопилки в рекордные сроки.

Я уже бывал на этом складе раньше. Мой отец работал там, когда я учился в старшей школе, когда лесопилка еще действовала и работала. Она закрыта уже больше десяти лет — почти так же долго, как отец закрыл для себя роль моего отца.

Я хотел пойти туда один, потому что понятия не имел, во что мы ввязываемся. Я не хотел, чтобы Алекс увидел что-то, что могло бы скомпрометировать Хлою. Она могла убить Люси в целях самообороны, но, зная ее, она, вероятно, зашла бы слишком далеко, сделав это настолько непохожим на самооборону, что мы бы потом ни за что не отмазались.

Я отправил Алекса в обход; сказал ему, что мы зачистим каждый свою сторону и встретимся в центре. Мика уже прислал сообщение, что двери с западной стороны здания наглухо заклинило. У меня не было ни времени, ни сил раздумывать, откуда и почему он это знает.

Но благодаря этой информации я понимал, что Алексу потребуется гораздо больше времени, чтобы пробраться внутрь — и, как оказалось, мне пригодилась каждая последняя секунда этого времени. Алекс зашел с моей стороны здания как раз в тот момент, когда я закатил Хлою под прицеп. Когда мы наконец выбрались, мы втроем пробирались по неровному нагромождению бревен к руке Люси, которая торчала прямо между двумя огромными кусками дерева.

— Этот подъемный борт сорвался, — сказал я Алексу, глядя на черный лак на сломанных ногтях Люси.

Краем глаза я увидел, как Алекс пожал плечами, и его голос звучал обыденно, когда он произнес:

— Ну да, что ж, уверен, она это заслужила. — А затем он поднял голову, встретился со мной взглядом и хлопнул рукой по моему плечу. — Этот подъемный борт спас вам жизни, парень. — Мы пару секунд смотрели друг другу в глаза, а потом он рассмеялся и отвернулся, балансируя разведенными в стороны руками, пока шел обратно по куче бревен.

Хлоя ворчала, когда парамедики везли ее в больницу, жалуясь на то, что в прошлый раз ей не пришлось ложиться в больницу, хотя удар Макса был куда сильнее. Но доктор беспокоился из-за множественных травм головы, которые она получила за последние несколько недель, и хотел оставить ее как минимум на несколько часов для наблюдения.

Я понизил голос, когда говорил медсестре, что у Хлои очень высокая переносимость обезболивающих, и, поскольку медсестру явно раздражало непрекращающееся брюзжание Хлои с тех пор, как мы устроились в палате, она понимающе посмотрела на меня. Я практически уверен, что она вкатила ей как минимум половину дополнительной дозы лекарства, чтобы вырубить ее к чертям собачьим.

Закончив с отчетом, я закрываю крышку ноутбука и откладываю его на диван позади себя, переводя взгляд на женщину, которую так долго считал невероятно сложной и опасной. Позволяя себе на мгновение полностью воспринять ее в этом новом свете, я понимаю, что она вовсе не сложная. И не опасная.

Она преданная. Она беззаветно защищает людей, которых любит. Она посвящает всю свою жизнь защите тех, кто, возможно, еще недостаточно силен, чтобы защитить себя, потому что сама знает, каково это. И она знает, что, получив шанс, эти люди могут научиться вырастать в тех, кем смогут гордиться. В тех, кого их опыт одновременно ожесточил и смягчил. В тех, кто чувствует каждую эмоцию — гнев, печаль, ликование — так же сильно, как и любой другой.

Точно так же, как она.

Хлоя Старк не сложная. Она никогда такой не была. Просто я слишком боялся снять все ее защитные слои, потому что знал, что в процессе обнажатся и мои собственные, а это было то, к встрече с чем я никогда не чувствовал себя готовым.

Хлоя просто хотела быть любимой, а я просто хотел любить ее.

Мой капитан был прав: работа в правоохранительных органах — штука сложная. Она тяжелая. Она невероятно выматывает, особенно когда преступник уходит. Когда мы уходим из приюта для жертв домашнего насилия без какого-либо четкого решения для семей, которые рассчитывают, что мы им его дадим. Когда рамки законов и кодексов, направляющих нашу работу, становятся удушающими, наши руки связаны, а люди, нуждающиеся в нашей защите, ее не получают.

Процесс примирения с тем, что у тебя есть значок, но сам ты при этом не то чтобы образец добродетели, для меня уже начался.

Мы с Хлоей, каждый по-своему, делаем этот мир чуточку безопаснее. А вместе, я просто не вижу причин, почему бы нам не покорить этот мир целиком.

Движение у входа в палату привлекает мое внимание, и я поднимаю глаза: капитан Барретт тихо закрывает за собой дверь, медленно подходит к койке Хлои и смотрит сверху вниз на ее затихшую, спящую фигуру.

— Она нечасто бывает такой, — шучу я, наблюдая за ней.

— Да, — тихо отвечает он, слегка усмехнувшись. — Нечасто.

Тишина поглощает палату, пока мы смотрим на нее. Пока мы соображаем, как выстраивать наши собственные отношения друг с другом — как начальника и подчиненного, как сообщников Хлои в ее хаотичных преступных авантюрах.

— Я был так молод, — наконец произносит он, и его голос звучит напряженно. — Я не был готов стать отцом.

Я продолжаю смотреть на нее, пока он медлит, прежде чем продолжить, и задаюсь вопросом, кем бы она была сегодня, если бы он никогда не уходил.

Прочистив горло, он берет ее руку в свою, и она шевелится от прикосновения, но не просыпается.

— Моя собственная мать, когда узнала, что Кэролайн беременна, увезла нас отсюда. Она думала, что если нам не придется сталкиваться с этим каждый день, то этого как будто и не существует. Но в конце концов я вернулся, я должен был. — Его большой палец бесцельно поглаживает тыльную сторону ладони Хлои. — Когда они были вдвоем, они процветали. Так что я просто наблюдал издалека. Я не хотел разрушать то, что они строили вместе. Кэролайн была успешной, Хлоя была счастлива…

— Когда ее мать позвонила после того, первого. Когда она рассказала мне, что этот человек вытворял с ними. С ней… — Его голос срывается, но он берет себя в руки, снова прочищает горло и выпрямляется. — Я возблагодарил любого Бога, какой только есть на небесах, за то, что Хлоя не полоснула того человека ножом по горлу. Что все в итоге выглядело как ужасный несчастный случай.

Глаза капитана Барретта темнеют, когда он поворачивается ко мне и признается:

— Это я приказал Кэролайн говорить, что это был несчастный случай. Сказать, что ни одной из них не было на заднем дворе, когда он упал. Это было меньшее, что я мог сделать после того, как не оказался рядом с ними. Это была моя вина, что они вообще там очутились. А через несколько лет, когда появился следующий паршивец, она и с тем сделала так, что все выглядело как несчастный случай.

— Капитан…

— Просто послушай, Колин, — умоляет он, и я подчиняюсь. — Я не мог это остановить. Я лучше предпочту видеть этих мужчин мертвыми, чем позволяю им и дальше причинять вред моим девочкам. Хлоя делала то, что должна была делать, и я не виню ее за это. Я сделал все, что мог, когда коронер вытащил тот третий отчет, но мои руки были связаны. Другие люди начали замечать. Мы с Кэролайн приняли решение, что она возьмет вину на себя, пока мы не найдем выход для них обеих.

Я понимающе киваю. У меня нет детей. У меня нет семьи, которую я оставил. Я не знаю, как бы я поступил, окажись я в такой же ситуации. Руководитель в полиции, имеющий возможность разворачивать расследования ради защиты своего ребенка. Ребенка, перед которым, как мне казалось, я был в долгу. Ребенка, который, как я думал, был бы в безопасности, прими я тогда смелое, но пугающее решение остаться.

Возможно, я поступил бы точно так же, как он.

Черт, да я, по сути, так и поступаю, только ради женщины, которую люблю.

Выпустив ее руку, капитан Барретт снова выпрямляется, в последний раз прочищает горло и убирает руку от тела Хлои, сдерживая слезы, которые готовы были подступить к глазам.

— Мне жаль, что мои действия затронули тебя. Я никогда не хотел причинить тебе боль, Колин. Я… я люблю тебя. Мы долго работаем вместе. Ты проницательный, ты невероятный коп, и я так горжусь тобой. Мне жаль, что я никогда этого не говорил. Мне жаль, что ты думал, что я никогда в тебя не верил.

Я качаю головой, пытаясь прогнать слезы, но одна из них обжигающей влажной дорожкой скатывается по моей щеке. Прошло много времени с тех пор, как кто-то говорил мне, что гордится мной, и я не сознавал, как сильно хотел это услышать. Как сильно мне нужно было услышать, что я не сошел с ума, что я на правильном пути.

Капитан Барретт протягивает мне руку, и я поднимаюсь, пожимая ее в ответ.

— Она не плохой человек, — говорю я ему. — И вы тоже.

Хлоя

Месяц спустя

В детстве я всегда мечтала, чтобы у меня был папа, как у других детей. Даже в восемнадцать лет я была согласна примириться хотя бы с отчимом.

Когда он упал с той лестницы и мама велела мне говорить, что это был несчастный случай, она призналась, что это была идея моего настоящего отца. Что он хороший человек и поможет нам.

Капитан Генри Барретт оказался единственным сотрудником полиции, который приехал на вызов к телу, плавающему в нашем бассейне, и в то мгновение я сразу поняла: это он.

Я не виню его за решение уйти. Это дела давно прошедших дней, на которых я не вижу смысла зацикливаться, к тому же он с лихвой все искупил. Хотя я и не рассчитываю на его помощь.

Сейчас у него своя семья. Жена, дети, внуки, и я бы никогда не приняла его поддержку, если бы это означало, что он рискует всем, что сумел построить.

Я могла бы мечтать о такой жизни. Но кто тогда ценил бы все то, что построила я?

Он всегда где-то на заднем плане, делает все возможное, чтобы все заканчивалось хорошо, а также защищает мою мать, так что, с моей точки зрения, ему даровано право на жизнь.

Я шучу.

Я заканчиваю натягивать нежно-голубой свитер от Lindsey LaRue на лапы Ру, а затем поднимаю ее на руки и несу через весь первый этаж дома к гостевому крылу, проходя по коридору под лестницей. Там расположены спальня, ванная, прачечная и даже небольшая кухонная зона.

Моя мать строила этот дом на заказ: половина верхнего этажа принадлежит мне, половина — ей. Она всегда говорила, что все жизненно важные удобства должны быть на первом этаже, на случай если произойдет что-то, из-за чего ты не сможешь пользоваться лестницей.

Когда я подхожу к дверям комнаты Элизабет Миллс, ее глаза загораются при виде меня и Ру, и я мысленно благодарю мать за ее нескончаемую мудрость.

Кожа Элизабет выглядит свежее, глаза — счастливее, а зелень в них ярче, чем у Колина. И хотя она все еще двигается осторожно, чтобы избежать падений, в ее походке, когда она перемещается по комнате, появилась заметная легкость, от которой мое сердце наполняется теплом, — особенно когда она лукаво подмигивает мне, что очень похоже на «спасибо».

— Так, ладно, Ру не будет есть до шести, но она любит погрызть болгарский перец перед ужином.

Я поднимаю крошечного йорка в воздух и морщу нос, утыкаясь лицом в ее мягкую шерстку.

— Но она терпеть не может желтый, давайте ей только красный. И обычно она ходит в туалет сразу после еды, так что просто проверяйте, закрыта ли калитка, когда открываете заднюю дверь.

Опустив Ру на пол, я снова выпрямляюсь и встречаю каверзный взгляд Элизабет.

— О, и еще…

— Хло, мы идем в боулинг. Вернемся через пару часов. — Рука Колина ложится на мою шею сзади, слегка сжимая ее и посылая стайку мурашек по коже.

— Я все поняла, — вмешивается мать Колина, поднимая Ру с пола и устраивая ее под мышкой. — У детей в детстве были собаки.

Мой взгляд смягчается, когда я вижу, как Ру утыкается мордочкой в ладонь Элизабет, требуя, чтобы та продолжала ее гладить.

— Везет же.

Я всегда хотела собаку или кошку. Я была бы согласна на кого угодно, честное слово, хоть на птицу или змею. Но мать в моем детстве постоянно пропадала в разъездах и клялась всеми святыми, что я буду забывать их кормить. По сей день я яростно отрицаю, что такое могло случиться.

— Ну ладно тогда. — Я наклоняюсь и быстро целую Ру в пушистую мордашку. — Веди себя хорошо с бабушкой, ладно?

Колин берет меня за руку и уводит от двери спальни своей матери. В конце коридора он кружит меня и крепко прижимает к своему телу, заставляя меня пискнуть.

— Готов надрать кому-нибудь задницу, детектив? — шепчу я, утыкаясь своим носом в его нос.

— Всегда готов, Старк. — Он прижимает свои губы к моим, так нежно и одновременно властно. Когда он отстраняется и улыбается мне затуманенным взглядом, я чувствую безумную жажду получить больше, но при этом полную удовлетворенность.

На этот раз я тяну его за собой, за входную дверь и к его пикапу, пока мы не пристегиваемся и не отправляемся к Микки на наш первый турнир лиги боулинга.

Солнце садится вдалеке, окрашивая небо вокруг нас в водоворот розового и оранжевого.

— Как думаешь, твоей маме здесь понравится? — Я сцепляю пальцы на коленях, продолжая смотреть в окно, но чувствую, как Колин поворачивается ко мне с водительского сиденья. Он протягивает руку и мягко накрывает ладонью мои ладони, выжидая, пока я повернусь к нему лицом.

— Ей здесь очень понравится. — Я не спросила то, что хотела спросить, но он все равно меня услышал. Я расслабляю пальцы, переплетая их с его пальцами, и держу его руку у себя на коленях всю дорогу до боулинг-клуба.

Стоун уже выставил батарею напитков на столик перед нашей дорожкой, а Стелла и Мейв увлечены разговором на кожаном диване рядом с ним. Они с Колином обмениваются рукопожатием, когда мы подходим к компании и занимаем места, ожидая начала турнира.

Нам не хватает одного человека, но судьи разрешают нам играть командой из пяти человек, пока мы не найдем шестого.

— Как думаешь, Мика вернется к следующему турниру? — спрашивает Мейв у Колина, и ее глаза округляются от надежды. Она прикусывает нижнюю губу, и я вижу, как сильно она старается не показывать свой интерес.

После того как он вынес ее без сознания со склада, он повез ее прямиком в больницу. В ту самую, где полоумная медсестра накачала меня лишней дозой обезболивающих и вырубила на несколько часов. На следующий же день Мика взял отпуск в управлении и больше не возвращался. Колин думает, что его вообще больше нет в городе, и говорит, что не поддерживал с ним связь, но добавил, что его уход не окончательный и в итоге он должен вернуться.

Его отсутствие вызывает любопытство, особенно потому, что я видела выражение его глаз, когда мы говорили о спасении Мейв. Он выглядел так, будто готов был озвереть ради нее, хотя до этого даже ни разу ее не видел. Конечно, я рассказала об этом Мейв, и теперь ей очень не терпится познакомиться с красавцем в татуировках, который спас ей жизнь.

Колин пытается изобразить одновременно грустную и обнадеживающую улыбку, но это он делает хреново. Он берет мою руку в свою, прежде чем ответить Мейв.

— Может быть, — говорит он, пожимая плечами. Я пинаю его по лодыжке, и он быстро меняет тон. — Да, — выдает он высоким голосом, потому что лжец из него тоже хреновый. Он слишком быстро кивает. — Он вернется.

— Так, судя по всему, нельзя кричать «разрази меня гром», когда выбиваешь страйк, — произносит Стелла приглушенным голосом, наклоняясь к нам и зачитывая правила местной лиги боулинга.

— Да ладно, не может быть такого в правилах! — спорю я. — Это же моя фишка. Как люди узнают, что я выбила страйк?

Она сдвигает брови, всматриваясь в экран телефона и перечитывая правила, которые Микки прислала нам на выходных.

— Это дурной тон, Хло. Никаких чрезмерных празднований.

— Да это же не настолько серьезно, Господи Иисусе. — Я закатываю глаза, разглядывая другие команды на дорожках. Как мы и спорили раньше, в основном это старики.

Голос Микки раздается из динамиков, когда она объявляет команды, и участники на каждой дорожке по очереди машут руками, когда называют их название. Все были согласны с названием команды, кроме Колина, но большинство побеждает.

Мы вчетвером ликуем — и я силой вскидываю руку Колина в воздух, — когда Микки выкрикивает: «Закон и Ужас», растягивая вторую половину названия под эхо своей барабанной дроби по барной стойке.

Десять минут спустя, когда подходит моя очередь бросать шар, я хлопаю ладонями по бедрам, шумно выдыхая при подготовке, прежде чем встать. Теплая рука Колина перехватывает мое запястье, прежде чем я успеваю отстраниться. Он тянет меня обратно к себе, заставляя наклониться вперед и опереться руками о его бедра для равновесия.

— Ты знаешь, в чем твое оружие? — шепчет он.

Я наклоняю голову, глядя на него сверху вниз, и не могу удержаться от того, чтобы не перевести взгляд с его глаз на его губы и обратно.

— В чем?

— Издалека ты такая красивая. Выглядишь такой невинной. Они ни за что не поймут, что их ждет. — Он подмигивает и кивает мне, чтобы я шла, но я медлю, чувствуя, как по телу разливается невесомость.

— А вблизи?

— Вблизи? — повторяет он, протягивая руку и заправляя выбивающуюся прядь мне за ухо. Его голос опускается до приглушенного шепота, который касается моих губ, когда он произносит: — Опасно ослепительна.

А затем он мягко подталкивает меня в сторону дорожки — надрать кому-нибудь задницу.

«Peak»

Черная Вдова выигрывает апелляцию, Малышка-вдова отправляется в медовый месяц

Интервью с Колином Миллсом и Хлоей Миллс (в девичестве Старк) провел Барри Макгрегор

Мика

— Ты когда-нибудь бывал в летнем лагере для взрослых?

Я выделяю эти слова интонацией, словно беру их в кавычки, но мужчина этого не замечает.

Клокочущий стон, который я получаю в ответ, говорит о том, что мое время с ним почти на исходе, и я, скорее всего, никогда не узнаю, бывал он в летнем лагере или нет.

— Я тоже. Никогда о таком даже не слышал. — Я цыкаю языком, отворачиваясь от его подвешенного тела. — Хотя некоторые могли бы посчитать детские дома, в которых я вырос, своего рода вечным летним лагерем. — Я сухо усмехаюсь и на мгновение поворачиваюсь к мужчине, но он все так же просто висит там. — Боже, мужик. Я же пошутил. — Тяжелая публика.

В моем представлении летний лагерь — даже его версия для взрослых — это теплое и счастливое место. Бурлящее энергией. Сплошной хаос и веселье.

Детские дома, из которых я в итоге выпустился по возрасту, были совсем не такими.

Сплошной хаос? Бурлящий энергией, как смесь нитроглицерина? О да, черт возьми.

Теплое, счастливое и веселое место? Ни единого гребаного шанса.

— Что ж, жаль, что тебе так и не довелось туда съездить… — Я поворачиваюсь к мужчине лицом и тянусь за его бумажником у подножия дерева, рядом с его обмякшим телом. — Логан Уилер, — размышляю я вслух, крутя удостоверение в руке. — Может, в следующей жизни тебе повезет попасть в лагерь, а?

Я легким щелчком, как фрисби, зашвыриваю удостоверение в лесную чащу своими пальцами в черных латексных перчатках. Мне правда наплевать, что с ним будет.

Длинная струйка красной слюны тянется со рта мужчины к земле, пока его голова бессильно свисает вперед. Честно говоря, я удивлен, что эти гвозди так хорошо его удерживают. Я разглядываю засохшую, покрывшуюся коркой кровь по краям его ладони, вспоминая, какой же сукой было вообще затащить его туда.

Ноль из десяти, не рекомендую. Процесс оказался довольно топорным.

Ладно, может, пять из десяти, потому что, когда моя работа здесь будет завершена, финальная картина окажется великолепной, я в этом уверен.

— Но, может, в следующей жизни тебе стоит не быть торговцем людьми, идет? — Я продолжаю двигаться вокруг него, укладывая свои вещи обратно в спортивную сумку.

Мне чисто повезло наткнуться на человека, которого я хотел убить, и он в итоге оказался чудовищем. Хотя не могу сказать, что меня бы это остановило, выясни я, что он гражданин года или типа того.

Люди, которые оказываются на моей плохой стороне, делятся на две категории. Первая категория — это убийцы.

Этот же истекающий кровью человек, прибитый к дереву, относится ко второй категории.

— Ты нарушил главное правило мужского кодекса, чувак. — Я качаю головой, глядя на строительный пистолет, и убираю его обратно в черную сумку. — Ты тронул мою девочку.

Бросив на мужчину многозначительный взгляд, я жду, когда на его лице промелькнет хоть малейший намек на сожаление. Справедливости ради, он выразил его сполна за те часы, что предшествовали этому.

— Она бывала в летнем лагере. Она рассказала тебе об этом за те пару часов, что ты расхаживал на той вечеринке, закинув свою гребанную руку ей на плечо? Держу пари, что нет. Она больше не говорит о летнем лагере. Не возвращалась туда годами. — Я делаю паузу, давая ему последний шанс поддержать разговор. — Но она туда возвращается. — Мужчина судорожно ловит ртом воздух, хотя что-то мне подсказывает, что это не добровольная реакция на мои слова. — Знаю, я тоже удивился. Особенно после того, что случилось в прошлый раз, понимаешь? Об этом трубили во всех новостях, ты не мог не видеть.

Застегнув молнию на сумке, я достаю из кармана нож и поворачиваюсь к мужчине в последний раз. Я наклоняюсь перед ним, приблизив лицо к его уже окровавленному животу, и вырезаю на его коже свои любимые пять букв. Он уже настолько плох, что даже никак не реагирует на острый металл, впивающийся в слои мышц и жира.

— Но моему Июньскому Жучку в этот раз не нужно волноваться, — бормочу я, стараясь сосредоточиться на том, чтобы буквы выходили ровными. — Знаешь почему?

На последней букве мою руку сводит судорога, но я превозмогаю ее, делая финальное движение лезвием по его животу. Сложив нож, я выпрямляюсь, убираю его обратно в карман и отступаю на пару шагов назад, чтобы получше рассмотреть работу.

Великолепно, как я и думал. Вырезать ее имя на его животе было спонтанным решением. Я просто подумал: мне действительно нужно преподать ему урок о том, что нельзя трогать вещи, которые ему не принадлежат. И какой способ может быть лучше, чем заявить на нее права на виду у всего мира?

— Потому что я буду там вместе с ней.

Я поворачиваюсь к мужчине спиной, закидываю сумку за плечо и начинаю свой обратный путь через лес к Джипу.

Я предвкушаю этот летний лагерь. В детстве я всегда хотел туда поехать, но для меня это было неосуществимо. Впрочем, большинство ребят, с которыми я вырос, были нормальными, так что, думаю, это компенсирует упущенное.

И помимо предвкушения лагеря в целом, я по-настоящему жду возможности побыть там ради моей девочки. Ей придется тяжело — возвращаться туда спустя столько времени. Ей нужно, чтобы я был рядом. И я желаю этого больше всего на свете — быть рядом с ней.

Я наконец-то готов сделать свой ход. Есть только одно дело, с которым мне нужно разобраться в первую очередь, а затем…

До встречи в летнем лагере, Мейв.

ㅤㅤㅤㅤㅤ

КОНЕЦ.