Север. Ночь. Мороз такой, что воздух звенит как стекло, а дыхание превращается в иней, стоит только выдохнуть. На сотни верст вокруг пустота, только крохотные деревеньки, в которых живут либо самые несчастные подданные Империи — те, кто и хотел бы уехать, да не может; либо самые отчаянные и преданные.

Зимой здесь все становится белым и безмолвным, словно замерзшее море, и только редкие черные камни, торчащие кое-где из-под снега напоминают кости древних великанов. Кости, кстати, тоже можно найти: на берегу Северного моря легко увидеть остовы китов, тюленей и разного рода тварей, которых на земле и быть-то не должно. И хотя деревьев здесь много, птиц или зверей почти нет — сейчас для них слишком холодно, а когда не холодно — опасно, поскольку водятся тут существа пострашнее даже северных медведей. А ветер под Романовым-на-Муроме завывает так, словно зовет кого-то, стеная от грусти и боли.

На горизонте виднеются темные холмы, похожие на спины спящих великанов, а между ними — серый залив, который тут почему-то называют губой, и который почти никогда не замерзает, а потому всегда окутан паром, словно туманом. И посреди этого ледяного безмолвия зияет прорыв… свежий, только что раскрывшийся и потому — очень активный.

За три месяца пребывания здесь я уже успел повидать немало прорывов: они могли появляться на земле и быть похожими на трещину в породе; в море — и выглядеть так, словно Моисей раздвинул воду в стороны и приглашает демонов и других тварей войти в наш мир; или прямо в облаках... Этот висел в воздухе и выглядел так, словно кто-то попытался распороть небо, как тряпку, и теперь получившуюся “дыру” нужно было зашить.

Черный туман крутился вокруг прорыва, как вода вокруг воронки, а изнутри пробивался свет — бледный, какой-то неестественный, с красным отсветом и почему-то пульсирующий, словно кровь в висках. Зрелище завораживающее, но если смотреть на это шоу дольше пары минут, то начинает казаться, что свет живой, что он двигается и дышит. Не зря же говорят: если долго смотришь в бездну — будь готов, что она посмотрит на тебя в ответ.

Из разлома в наш мир пытаются выбраться твари — не много пока и далеко не самые страшные. Нечто, напоминающее людей, только вывернутых наизнанку. Слишком длинные конечности, белесые глаза без зрачков, светло серая кожа, искаженные формы... кривые и выцветшие, словно кто-то, кто никогда не видел живого человека, попытался собрать его по рассказам очевидцев: вроде похоже (две руки, две ноги, голова имеется), но выглядит жутко. Твари двигаются вразнобой, толкаются, топчут соплеменников, копошатся и следуют только одной цели — выбраться из прорыва в наш мир. Их здесь называют опустошами или опустошенными, хотя солдаты чаще используют слова «бледи» или «выбледки» (именно через “Е”, а не через “Я”, потому что они блеклые, слово выцветшие, а вовсе не потому, что похожи на падших женщин). Это низшая нечисть, выродки пограничных слоев реальности. Нет, не демоны — до демонов им как отсюда до Петрограда пешком (хотя дорасти могут, бывали случаи), но в большинстве своем они, как говорит генерал-губернатор Северного края Аркадий Львович Нечаев, «более на паразитов похожи, хотя каждая дрянь из себя Ивана Ивановича корчит».

Бледи не слишком опасны, но гадкие до ужаса. Ползают быстро, визжат, как чайник, и цепляются за все живое, будто ищут тепло. Если прорвались на землю — могут шататься по деревням неделями, скотину мучить, курей жрать и людей пугать, а еще могут мимикрировать — менять облик и становится похожими не только на людей, но и на животных, которых встречают. Если вовремя не угомонить такую зверушку — могут оставить ожоги, после которых у человека неделями болит душа, а не тело. В местных деревнях каждый ребенок знает: если опустошь до тебя дотронется — неделю не спишь, будто кусок души вырвали… Хотя, тут, на Севере, их уже не боятся. Суровый край, суровые методы.

Был случай, когда мы только приехали сюда, услышали на краю деревни вопли. Перепугались, подумали, очередной прорыв, бросились на крики вчетвером: я, Александр, Лиза и солдатик-новобранец, которого оставили нас охранять… Прибегаем, а на на пороге хаты местного кузнеца лежит размазанная по снегу тварь, над которой стоит Марфа — жена того самого кузнеца — вся в муке, в одной руке сковородка, а в другой ухват, и говорит:

— Да чего он, супостат, в дом лезет? У меня тесто поднимается, а он мне тут прорыв устраивает! Вот бледь!

И ведь правда, ушатала выбледка сковородой, а потом как ни в чем не бывало поставила самовар и еще полчаса угощала нас пирожками с морошкой — “ кушайте пока свеженькие”...

Сегодня из разлома штук двадцать бледей полезло: большая часть не успевала даже до земли добраться, тех же, кто все таки падал в снег, добивали имперские солдаты.

— Пошли, пошли! Барьер держим, не стоим столбом! — командовал своими солдатами Нечаев, перекрикивая гул разлома.

Солдаты стояли полукругом. В первом ряду те, кто работал с силой воздуха — той стихии, в которой произошел прорыв. Их главная задача — залатать разрыв в ткани мироздания, и хотя звучит это очень красиво, на деле выглядит так, словно маги штопают порвавшиеся штаны… Хотя нет, вру, выглядит это тоже красиво. Любой прорыв сначала нужно локализовать и делают это, как правило, пироманты. Маги огня работают с тонкими огненными жгутами из которых прямо в воздухе плетут нечто похожее на сеть и набрасывают ее на место разлома. Этот силок сдерживает опустошенных да и демонов, если те приходят, пока разрыв реальности не зашит. Вот и сейчас от магии огня все кипело, клубился туман, шипел лед, вспыхивали искры, воздух дрожал, словно натянутая струна, а земля под ногами звенела, будто гигантская поющая чаша. Солдаты без магических даров, кстати, тоже в работе с прорывами участвовали: из автоматов расстреливали выбледков, добравшихся до земли, благо твари были тупыми, собирались в группки, облегчая задачу защитникам севера…

Вдруг разлом задрожал. Воздух натянулся, словно перед грозой, и из красного света показалась когтистая лапа. Большая. Слишком большая. Пальцы — как черные копья, с когтями длиной с человеческую руку! Потом показалась вторая… И уже через секунду из тумана вынырнула морда — вытянутая, с костяными пластинами вместо шкуры, похожая не то на волка, не то на собаку, не то на кого-то еще. Тварь принюхалась, а потом, клянусь всеми четырьмя стихиями, заскулила. Глухо, протяжно, как зверь, который не может выбраться из капкана. Существо за чертой тянулось наружу, цеплялось за края раны в небе, растягивая ее и пытаясь вылезти из-под кожи мира.

— Живодер ее дери… — выдохнул Чагодаев. — Здоровенная-то какая!

— Вот же сука, не удержим… — проорал кто-то из магов.

— Удержим! — спокойный голос Нечаева прогремел над солдатами. — Подшивай!

— Господи-боже помоги, — взвыл кто-то из автоматчиков.

— На Бога надейся, а сам не плошай, — не смог отказать себе в удовольствии вставить идеально подходящую поговорку генерал-губернатор.

Маги воздуха вскинули ветряные жгуты. Они вились, словно живые, скручиваясь вокруг краев разлома и стягивая их. Каждый новый виток сопровождался грохотом, будто сжималась не дыра в небе, а карежился металл. Тварь за прорывом ревела, но сделать ничего не могла… Все это действо выглядело как смесь военной операции, мессы и катастрофы.

Лиза стояла рядом, Девчонка сжала кулаки, привставая на мысочки, и едва не рвалась с места, чтобы броситься на помощь солдатам:

— Надо помочь, — шептала она.

— Стой спокойно, — сказал я, держа ее за плечо. — Они без тебя справятся, они всегда справляются. Помнишь же, как демон три недели назад из губы вышел? Думали все, трындец, но справились же! Ты каждый раз говоришь, что без тебя никак, но за время нашего пребывания тут ни одного прорыва Нечаев еще не пропустил! А нам что сказано? Стоять. Наблюдать. Учиться. Не мешать.

— Но ты это чувствуешь? — ее голос дрогнул.

Я чувствовал. Холод под кожей, вибрацию в груди, ту самую, похожую на уже так хорошо знакомый мне ба-да-бум… Я чувствовал, и пульс прорыва совпадал с моим.

На помощь к отряду подтянулось еще несколько магов: они подняли руки, воздух завибрировал, новые воздушные жгуты полетели к прорыву, сплелись между собой, стягивая края рваной раны в небе друг к другу и запечатывая ее. С неба посыпался то ли снег, то ли пепел, уже трудно было понять. Земля задрожала. Напоследок из разрыва вывалилось пару мелких тварей: толи опустоши, то ли мелкие демоны. Одна сразу метнулась в темноту, растворяясь в метели, вторую прошила автоматная очередь. Тварь взвыла, вспыхнула и рассыпалась инеем. Ветер загудел еще сильнее, так, что заложило уши, и, наконец, прорыв схлопнулся с диким грохотом, а небо на мгновение стало абсолютно черным: без звезд, без луны, без ничего. Только чернота и тишина.

«Если вот это не конец света, то я даже боюсь представить, как он выглядит», — подумал я.

Северный ветер стихнет, наверное, только к утру, а мы добрались домой еще до рассвета. Снег под ногами хрустел, будто жаловался на судьбу, а встречавшиеся по дороге деревья — редкие и кривые, как старики, пережившие слишком много зим — пугали и казались то сбежавшим из прорыва выбледком, то замершим в нерешительности демоном, готовым напасть. Наш дом стоял чуть в стороне от города, на пригорке. Бревенчатый сруб, крыша под снегом, из трубы идет дым, свет лампы отражается в окне первого этажа.

Лиза шагнула на крыльцо, обернулась и посмотрела на меня и на Петра Чагодаева, который тащил автомат и ворчал что-то про «службу без премий». Внутри пахло чаем и хлебом. Александр сидел за столом, окруженный стопками книг, свитками, какими-то тетрадями… Он даже не поднял головы, когда мы вошли.

— Опять? — только и спросил он.

— Опять, — ответил я, отряхивая снег.

— Большой?

— Средний. Но все хорошо, не переживай…

Я сел за стол, а Лиза прошла на кухню, поставила чайник, потом подбросила дров в печь. Ее движения стали другими: увереннее, спокойнее. Здесь, на севере, она словно выросла. Хотя, тут кто угодно вырастет: шутка ли следить за прорывами, смотреть, как с той стороны лезут опустоши или твари пострашнее, и даже не морщиться.

— Второй за неделю, — сказал я, глядя на Александра. — И третий, если считать тот, что у устья.

— Считаю, — буркнул он. — И не нравится мне это. Разломы стали чаще. Что-то меняется.

Он закрыл одну из книг и устало потер глаза. На полях записи мелким почерком, какие-то схемы. Я уже не пытался их понять. С момента нашего прибытия в Романов-на-Муроме Альский вообще почти перестал общаться со мной и сильно изменился: он и раньше любил книги, а теперь вообще решил зарыться в местных свитках и гримуарах, даже на прорывы с нами не выходя. Нет, сначала, конечно, Саша ходил, но быстро понял что от потухшего пироманта там пользы нет и рассудил, что лучше будет тратить это время на обучение. Как и чему Альский учился, какие знания пытался почерпнуть из древних и не слишком трудов для меня оставалось загадкой.

— Как там генерал-губернатор? — спросил Саша.

— Кричал, потом хвалил, потом опять кричал. По классике.

Лиза поставила перед нами чашки с чаем. Я сделал глоток — уж не знаю, что местные женщины добавляют в чай, но вкус у него здесь уникальный: всегда с привкусом гари и апокалипсиса… Я сделал еще глоток, откинулся на спинку стула и зевнул.

— Мне кажется я стал лучше чувствовать всю эти материю, ее вибрации. Почти как слухом. Иногда даже вижу, где граница начинает «течь».

— Это ты сейчас хвалишься?

— Нет. Констатирую. Нечаев говорит, я теперь «некромант-инженер»: скоро разберу эти прорывы по винтикам и буду закрывать одним щелчком пальцев… Ну, во всяком случае ему бы хотелось в это верить.

Саша поднял бровь:

— Некромант-инженер звучит как диагноз.

— Ага. И лечится только спиртом, — сказал я и сделал глоток чая.

— Ты ж вроде решил не пить… — усмехнулся Александр.

— Решил, но спирт — это лекарство. — Я ж не просто так бухаю, между прочим.

— Ага, конечно, — протянул Саша. — И что же ты лечишь? Тоску по Петрограду?

— Дар, — ответил я, с самым серьезным видом. — Ну, точнее, помогаю ему... э-э... не загибаться.

Саша фыркнул, но я продолжил, решив, что пусть хоть кто-то в этом доме поймет, что я не просто алкаш, а человек творческий, пытающийся поймать вдохновение или что там надо ловить людям с магическим даром чтобы развить свой талант?

— Помнишь, когда мы с Лизой текилу уговорили тогда? — спросил я. — Я тогда впервые поднял дохлую мышь. Серьезно. Не на минуту, не как случайность, а прям стабильно, она ходила и хвостом двигала… До этого был комар еще в городе и, кстати, тоже под градусом!

— Очаровательно, — сухо сказал Саша. — Они напились и оживили мышь…

— Вот ты зря ерничаешь, — вздохнул я. — Я давно заметил странную закономерность: когда в крови хоть немного алкоголя все у меня идет лучше. Концентрация растет, приходит понимание того, что вообще я делаю, а энергия течет как будто ровнее. На трезвую иногда пытаюсь вон, — я кивнул в сторону стопки книг в темных кожаных переплетах, — читать их и вообще ничего не получается и не понимаю. Ни-че-го!

Саша посмотрел на меня долгим взглядом, как на человека, который только что признался, что лечит головную боль выстрелом в ногу.

— То есть мы все таки пришли к выводу, что бухло усиливает твой дар?

— Мы не просто пришли к выводу, мы проверили это на практике! — я покосился на Лизу, — и не раз.

Альский вздохнул и закатил глаза:

— Хорошо, что Лиза хотя бы не пьянеет…

— И правда хорошо, — согласился я. — А то пришлось бы мне бухать одному, как последнему алкашу! Ты же не пьешь…

Я сделал еще один глоток чая и поймав на себе насмешливый взгляд блондина, добавил про себя: “А может, я просто боюсь быть трезвым. Потому что трезвым я вообще никак не могу понять, как я вообще сюда попал. Этого не должно было произойти, я всю жизнь жил уверенный, что магии и призраков не существует, а тут на тебе. И если честно, каждый раз, когда я слишком долго остаюсь без выпивки, мне кажется, что мир вокруг просто развалится, как мираж”.

— Короче, — сказал я уже вслух, — я не пью, я просто поддерживаю стабильность вселенной. Иногда, когда я чуть под градусом, я прямо ощущаю свой дар, как будто в венах вместо крови ток течет.

Саша закатил глаза, но уголок его губ дрогнул.

— Ну, — сказал он. — Если твоя магия держится на спирте, Империя действительно в опасности.

— Так и живем, — кивнул я. — Я как дизельный двигатель: без топлива не заведусь.

Мы замолчали. Над северными сопками уже поднимался рассвет, Альский отложил книгу, которую читал и устало потер глаза.

— Поспать бы надо, хоть немного… — пробормотал он.

— Кстати, — вставила Лиза. — Марфа приходила. Просила, чтобы я посмотрела ее курицу.

— А что с ее курицей? Выбледок чтоли? — насторожился я.

— Нет. Настоящая курица. Просто что-то с ней не так, говорит, “видно, сглазили”.

— Ага, и ты тут причем?

— Не знаю. Но я схожу, — пожала плечами Лиза, — она же просила… Как раз сейчас и пойду, пока вы отсыпаться будете.

Мы с блондином как-то синхронно кивнули, Лиза просияла, нацепила куртку и быстро выскочила за дверь.

— Странно это как-то, — Саша посмотрел вслед вышедшей за дверь девчонке. — Чего это она к Марфе зачастила… Они ж даже поговорить нормально не могут, она ж ее не слышит: с трудом представляю себе, как жена кузнеца читает записки, которые Лизавета пишет ей в ответ на ее вопросы… Она вообще умеет читать?

— Да вы вообще странные, — подал голос Чагодаев, все это время сидевший на диване в гостиной. — Я вот тоже княжну вашу не слышу и когда вы с ней разговариваете полное ощущение что у вас кукушка отлетела напрочь… Когда вдвоем еще куда не шло, а когда кто-то один совсем плохо. А если к этому еще и ваши разговоры про спирт добавить, прямо полное ощущение что придурочная по вам двоим горькими слезами плачет.

Повисла пауза.

Хотя за последние три месяца мы несколько продвинулись в отношении княжны: по мне она стала куда более живой, чем была в Петрограде и могла, например, уже значительно дальше отходить от меня и дольше находиться со мной не рядом, завершить ритуал пока так и не удалось. Слышать ее голос могли только я и Альский, с остальными нежить общалась либо через нас, либо корябая слова в блокноте, который постоянно носила с собой.

Мы же трое могли не только свободно общаться, но и научились как-то чувствовать друг друга что ли… Не даром гримуар еще в летнем доме Императора сказал, что теперь мы связаны.

Кстати об императоре — Алексей III вот уже полтора месяца рвался приехать сюда, проведать нас, но пока у него все время находились куда более важные дела, чем морозить царский зад на севере. Но уж тут, как говориться, сто процентов понимания — ноль процентов осуждения. Была бы моя воля — я бы тоже убрался отсюда в более теплые регионы, но пока возможности такой не было. Во-первых, в Романове-на Муроме Святой Орден действительно почему-то обо мне забыл и пока меня не нашел, а во-вторых, Риттих, еще в столице утверждавший, что энергия прорывов имеет нечто общее с природой моей темной силы, судя по всему, оказался прав. Здесь мое обучение пошло значительно быстрее, я научился, как говориться, “слышать дар”, вот только вместе с ним я слышал еще и прорывы и чувствовал что рано или поздно мне придется познакомиться с ними ближе…

Альский встал, потянулся, и посмотрев на поднимающееся из-за горизонта солнце, сказал:

— Ну что ж, я посплю пожалуй. Спокойной ночи…

Я усмехнулся и тоже поднялся, подошел к окну. На горизонте в лучах восходящего солнца, в небесах все еще виднелся тонкий след — остаток прорыва. Сейчас он казался почти красивым.

Утро, а точнее уже день, после прорыва был мрачным. Небо низкое, серое, будто само переваривает то, что ночью вывалилось из недр мироздания. Снег вялый, как старое ватное одеяло, деревья блестят под коркой льда. Тихо, но не спокойно… Мы с Сашей проснулись поздно. Я с ощущением, будто меня всю ночь били мешками по голове, он — с таким лицом, каким обычно смотрят на квитанции из налоговой… Лиза где-то шастала с утра, в доме было тихо. Только Олег — старый слуга Альского, без которого тот отказался покидать Петроград — возился на кухне, тихо ругаясь на чайник, который упорно отказывался кипеть.

— Как ты? Совсем хреново? — спросил Саша, разглядывая мою помятую физиономию.

— Если честно, то как труп на утренней перекличке, — ответил я, потирая виски. — Но буду делать вид что все ок, ведь в здоровом теле должен быть здоровый дух. — передразнил я Нечаева.

Не успел я даже попросить кофе, как в дверь постучали. Заглянул Петр, уже в шинели:

— Некромант, шевелись. Аркадий Львович собирает планерку.

— Ну конечно. У Империи, видать, выходных не бывает.

— Хорош гундеть, пошли! — поручик и хлопнул дверью и звук отдался у меня в голове.

Кабинет генерал-губернатора напоминал одновременно штаб, церковь и питейную: на стене икона, под ней — карта прорывов, на столе бутылка со спиртом и железная кружка. Сам Аркадий Львович сидел за столом, опершись на локти, и мял в руках какую-то папку, как кот мышь перед ужином.

— Ну что, господа, — сказал он, не поднимая головы. — Чем труднее дело, тем выше честь! А мы вчера с честью закрыли очередной прорыв.

Мы уселись: я, Чагодаев, пара офицеров. Нечаев разложил на столе карту, взял карандаш и обвел небольшой сектор у границы городка:

— После вчерашнего бала с демонами, — начал генерал, — в лесу, недалеко от города, открылась пара расщелин. Небольшие, сами уже захлопнулись, но, как всегда, мусор из-за порога высыпался.

— Опустоши? — уточнил Чагодаев.

— Ага. Пара выбледков точно. Может, еще кто. Детишки видели несколько тварей, когда за хворостом шастали. Один до сих пор под кроватью от страха сидит, второй на отца с вилами кинулся — принял за тварь. Весело живем. — Нечаев поднял глаза, и в них сверкнул знакомый огонек: что-то вроде азарта: — Короче, надо проверить. Почистить. Пущай эти твари мелкие, но так и маленькое дело лучше большого безделья.

Мы кивнули.

— А как далеко в лес?

— Версты три, к северу. Следы там видели. Виктор, ты с Чагодаевым пойдешь.

— Почему я?

— Ну а как? Ты ж у нас, сынок, должен стать специалистом по “всякому трупьему и непотребному”. — Нечаев улыбнулся краешком рта.

Я скривился:

— Ну так не стал же еще специалистом-то, Аркадий Львович…

— Дык не учась и лаптя не сплетешь, — парировал генерал-губернатор. — И не станешь, если учиться не будешь.

— То есть отдых отменяется?

— Отдыхать будем в гробах, если опустоши да демоны расплодятся.

Он перевел взгляд на карту, ткнул пальцем в район леса.

— Тут, у старого проселка. Проверьте все по кругу. Если найдете — зачистить. Не найдете — искать, пока не попадуться. Понял?

— Понял, — уныло отозвался я.

— Вот и славно.

Совещание продолжилось, но мы с поручиком не стали оставаться до конца сего мероприятия — чего сидеть и слушать, если нам дело уже определили? Мы вышли из штаба, ветер тут же влепил мне в лицо пригоршню снега. Я выругался и втянул голову в воротник.

— Нечаев — это прям ходячий сборник пословиц, — сказал я. — За ним можно записывать, а потом издавать “Евангелие от губернатора”.

— Он многое повидал, — хмыкнул Петр. — Солдат старой школы. У него каждое утро начинается словами “встали — уже победа”.

— Если бы он видел, как я встаю, так бы не говорил, — буркнул я.

Мы свернули к конюшне, взяли оружие и рюкзак.

— Думаешь, это серьезно? — спросил я.

— Не знаю. — Петр пожал плечами. — Не думаю, была бы там какая большая тварь, мальцы бы домой живыми не вернулись. Но такие расщелины не просто так шипят. Иногда, если не зачистить вовремя, они потом повторно открываются и через них лезет что-то посерьезнее чем бледи.

Я кивнул.

— Открываются, закрываются сами, но след-то остается…

«Ага, как рана, которая вроде затянулась, а потом опять гноиться начинает», — мелькнуло в голове. Петр кивнул, будто услышал мою мысль:

— Вот и посмотрим, что там…

Мы направились к заснеженному тракту. Лес впереди стоял серый, холодный, и мне казалось что сегодня в нем есть что-то неправильное: слишком тихо, слишком спокойно. Хотя я уже и на прорывы, и на расщелины выходил не раз, все никак не могу отделаться от ощущения тягучей тревоги, сопровождающей каждый разрыв ткани мироздания.

— Чует мое сердце, — сказал Петр, — день будет длинный.

— А мое чует, что холодный, — ответил я и поправил ружье за плечом.

Мы шли молча. Петр шел впереди — сосредоточенно, уверенно, словно старый охотник, который прямо носом чует в какой стороне его добыча. Я — следом, держа ружье наперевес. Иногда Чагодаев приседал, трогал снег, поднимал голову, как охотничья собака, и кивал себе под нос — мне все эти охотничьи премудрости пока были не доступны, да я и не стремился в них разобраться: шляться по лесам за тварями мне не то чтобы совсем не нравилось, но своего призвания я в этом так и не нашел. Но, с другой стороны, некромант же и не должен за демонами бегать? Мое дело сесть где-нибудь на тихом уютном погосте, поднять из земли десятка два скелетов да зомбаков, а дальше — пусть они бегают. Но пока такая роскошь мне была недоступна приходилось бегать самому…

— След свежий, — голос поручика выдернул меня из размышлений. — Вон там, видишь?

Я пригляделся. Сначала показалось, что просто сугроб смят, а потом я заметил отпечатки: неправильные, вытянутые, с несколькими пальцами и проваленной серединой. Следы тянулись цепочкой и собирались в группу…

— Опустоши.

— Ага. Три, может четыре. Но дальше... — он нахмурился. — Что-то еще есть, странный какой-то след.

Мы двинулись дальше, осторожно. Где-то впереди послышалось тихое потрескивание, будто кто-то ломает сухие ветки на костер. Я поднял руку, Петр замер. Через мгновение из-за ели показалась тень. Длинная, сгорбленная, бледная. Один из выбледков. Он двигался рывками, как марионетка, дергаясь на невидимых нитях. Я вскинул ружье и выстрелил.

Грохот разнесся по лесу, эхо вернулось с запозданием. Тварь отлетела, рухнула в снег, зашипела, дергая конечностями и через пару секунд рассыпалась инеем.

— Минус один, — сказал я.

— Смотри внимательней, — буркнул Петр. — Они тут группой, значит не ходят поодиночке.

И действительно: справа послышался визг. Второй выбледок прыгнул на меня сбоку, и только то что я рефлекторно отскочил в сторону спасло мое лицо от его не то рук, не то лап, но с весьма неприятными когтями. Он вцепился в ружье, снова заорал прямо в ухо — визг, от которого череп затрещал, а на глазах выступили слезы.

— Сукааааа, — простонал я, пытаясь вырваться, но не отпуская ружье. Несколько секунд мы с тварью пытались отобрать оружие друг у друга, пока я не изловчился и не ударил его прикладом, а потом сразу же выхватил нож и кольнул выбледка наугад. Попал в шею. Тварь дернулась, зашипела и рухнула на бок, вытянувшись, как выброшенная на берег рыба, а потом рассыпалась…

— Живой? — крикнул Петр.

— Пока да, — я утерся рукавом, пытаясь вытереть слюни или что так бывает у выбледков, которыми он забрызгал меня всего, пока орал и свистел… — Чего-то сегодня прям бодро пошло.

Петр не ответил. Он стоял, глядя куда-то в глубину леса.

— Виктор… — тихо сказал он. — Аккуратно. Кажется, мы нашли его.

И я сразу понял: «он» это не опустошь. Пригляделся в направлении взгляда поручика и рефлекторно сглотнул. Воздух впереди дрожал, будто над костром, а между деревьев виднелось нечто темное, живое. И когда оно вышло на свет стало ясно, что это демон. Маленький, но все равно демон. Ростом с теленка, с вытянутым телом и пастью, из которой сочился пар. Глаза как два уголька, горящие изнутри…

— Ну зачем, — прошептал я. — Ну так же хорошо все начиналось…

Петр мое нытье понял верно: в битве с демоном я был практически бесполезен. Пули и нож ему не страшны, как, впрочем, и другое человеческое оружие. Хотя, конечно, если пальнуть в него фугасом да так, чтобы его разорвало на сотни кусочков, скорее всего он не сможет собраться обратно в целую и живую тварь, хотя, кто его знает… Победить демона проще всего было магией, а со своей пока был еще в слишком натянутых отношениях, чтобы экспериментировать на подобных тварях.

— Спокойно, — сказал Петр. — Ты работаешь с тем, с чем можешь. По мелочи. Этого я на себя беру.

Он поднял руки, и воздух вокруг него изменился: стал влажным, тяжелым, будто над болотом. Из снега под ногами начали подниматься тонкие струи воды, собираясь в шары. Я даже не понял, откуда он берет влагу — вокруг же все замерзло. Петр махнул рукой, и вода с силой рванулась вперед, ударив в демона. Тот взревел, но не от боли, от злости, и ринулся прямо на нас.

— Назад! — крикнул Чагодаев.

Я не сдержался, вскинул ружье и выстрелил. Пуля попала твари в шею, рванула клок черной плоти, будто грязный лед, но демон казалось даже не заметил этого. Петр выдохнул, сделал шаг вперед. Вода, что заливала сугробы, вдруг застыла, схватывая демона в ледяные цепи. Он поднял руку и щелкнул пальцами — лед взорвался изнутри, осколки брызнули в стороны, демон закрутился на месте, явно получив неплохой магический удар, но устоял.

— Круто, — выдохнул я, — но он живой.

— Сейчас будет неживой, — сквозь зубы ответил Петр.

Он вытянул обе руки, и я увидел, как между его пальцами мелькнуло голубое свечение. Воздух вокруг нас похолодел еще сильнее, а между ладонями поручика стал собираться водяной пузырь или шар.

И в этот момент, пока Петр удерживал внимание на демоне, сбоку вынырнула еще одна тварь — выбледок. Шел на четвереньках, вытянувшись, как паук, и двигался чертовски быстро. Но не на меня — на Петра.

— Ишь ты, какой умный, — выругался я. — Решил демона прикрыть, да?

Я рванулся вперед, вскинул ружье и выстрелил. Опустошь завизжал, выгнулся, засучил лапами и рассыпался снежными искрами.

Тем временем водяной шар в руках поручика рос, собирая влагу из снега, из замерзших деревьев, даже из воздуха мне казалось…

— Это не вода, — сказал Чагодаев. — Это сила. Что вода, что тьма — одно и то же, Виктор. Это просто поток. Главное, не сопротивляйся ему. Не пытайся управлять им, просто направляй в нужную тебе сторону…

Я запомнил. Кивнул. Демон дернулся, рванулся к нам и в ту же секунду Петр сделал резкий жест, от чего водяной шар словно сжался в точку и из этой точки в сторону твари хлынула волна инея. Демон застыл на месте, на полпути в прыжке. Еще миг и он рассыпался, как роза, которую опустили в жидкий азот.

Тишина. Только пар изо рта, и где-то далеко завывает ветер.

— Ну что, — сказал я. — Минус три выбледка и один демон.

— Угу, — кивнул Петр. — Бывает и хуже.

— Например?

— Например, когда демон не один…

Мы замолчали, а потом Чагодаев добавил:

— У тебя, кстати, уже получается.

— Что именно?

— Не паниковать. Раньше бы орал, наверное.

— Я и сейчас готов был разораться, — ответил я. — Просто устал очень, даже паниковать лень…

Мы переглянулись и почти одновременно рассмеялись. Смех прозвучал громко и неестественно в этом холодном лесу, но лучше уж смех, чем тишина. Я глянул на замерзшее место, где только что стоял демон.

— Ну что, проверим по кругу и домой?

— Проверим, — кивнул Петр.

Мы двинулись дальше, не оглядываясь. Снег хрустел под ногами, и где-то вдалеке мне казалось, что за нами кто-то наблюдает. Может, просто показалось. А может и нет…

Мы вернулись уже к вечеру. Все о чем я мечтал — это скорее войти в дом, погреться у печки, выпить чего-то горячего и завалиться спать, но, кажется, у провидения были на мой счет другие планы. Едва мы переступили порог, нас встретил Саша — бледный, взъерошенный, с таким лицом, будто ему только что сообщили какую-то ужасную новость.

— Лизу не видели? — спросил он. — Она не с вами?

— Нет, — удивился я. — Так она же у Марфы была.

Альский покачал головой.

— Нет и не было ее там. Марфа час назад заходила, пироги принесла. Я спросил, где Лиза, а она на меня так вытаращилась: мол, с чего бы мне знать? Я сказал ей про курицу, которую Лиза уже несколько дней к ней лечить ходит, а Марфа смотрит на меня и смеется: “да у меня курица как генерал-поручик — здорова и зла, не звала я ее, милок, ни сегодня, ни вчера”.

Я моргнул. Слова не сразу сложились в предложение.

— Погоди… Это что получается? Она соврала?

— Похоже на то, — мрачно ответил Саша.

— Надо же, нежить может врать… да еще и хозяину, — пробормотал я, хотя вроде уже не раз убеждались, что я ей не господин, но хоть какие-то правила ж должны соблюдаться. — Это как вообще?..

— Да откуда я знаю! — огрызнулся Альский. — Может не хотела рассказывать, куда пошла! Хотя, к кому ей тут ходить и, главное, зачем скрывать? Или, может, помогает кому-то… Или… заблудилась…

— Заблудилась, — повторил я, будто пробуя слово на вкус. — Здесь? В городке на шесть улиц и одну церковь?

Тишина. Альский не знал, что мне ответить. Хотя, если поразмыслить, то, конечно, заблудиться здесь было можно: и лес рядом, и губа… И снегу намело…

— Ладно, с враньем потом разберемся, — буркнул я, натягивая обратно куртку. — Надо ее искать.

Мы вышли на улицу. Воздух был густой, холодный, солнце уже почти ушло за горизонт.

— С утра ее никто не видел, — сказал Саша, идя рядом. — В лавке была — взяла мясо и ушла. Я подумал, она с вами с Петром увязалась в лес…

— Ага, с мясом… — пробормотал я.

На какое-то время мы оба замолчали. Где-то в глубине сознания шевельнулась знакомая тревога: я уже чувствовал ее тогда, в поместье Паленов, когда с опозданием сообразил, что оставил Лизу одну и ушел и без меня она почти потеряла всю жизненную силу. Всетаки, она не классическая “нежить”, а что-то куда более тонкое и уязвимое. Тогда я едва успел вернуться к ней. А сейчас?

— Она сильнее стала, — произнес я вслух, будто сам себя убеждая. — Не раз уходила, бывало, на весь день. Возвращалась уставшая, но целая. Главное, понять, куда пошла. Может, просто далеко ушла, не рассчитала время.

— Может, — глухо сказал Саша.

Мое воображение уже рисовало перед глазами все самое худшее: снежное поле или лес, следы, уходящие в пустоту. Зачем бы княжне тащиться туда паника объяснять не трудилось, но этого и требовалось, я уже представил себе ее, лежащую в снегу, бледную и практически бездыханную…

— Не паникуй, — сказал Альский, видя как перекосило мое лицо. — Найдем!

Мы пошли по улице, опрашивая людей. Никто ничего не знал, никто ее не видел, никто не говорил с ней с утра… Зато через несколько минут к нам начали присоединяться люди: одни видели, как утром она шла по направлению к старому складу, другие сказали что вроде мелькала у околицы. Но никто не был ни в чем уверен.

Скоро весь Романов-на-Муроме стоял на ушах. Солдаты Нечаева собрали людей, разделили по секторам. Кто-то пошел в сторону леса, кто-то — вдоль берега губы, кто-то проверял старые терема на окраине. Снег скрипел под сапогами, люди звали ее по имени:

— Лиза! Елизавета Федровна! Лиза! Лизонька! — слышались голоса и эхом уходили в туман. Ответа не было.

Мы прочесывали город, дворы, мостки, сугробы… заглядывали в сараи и заброшенные дома. Все безрезультатно.

— Как сквозь землю провалилась, — выдохнул я.

Саша молча кивнул. Его руки дрожали.

Я посмотрел на небо — темное, без единой звезды.

— Она вернется, — сказал я, не зная, кому это говорю: ему, себе или тому, кто мог слышать нас там, наверху. Но внутри все холодело, потому что сейчас я вообще не был уверен в том, что говорю правду.

Лиза вышла из дома совсем рано: солнце только-только поднималось из-за горизонта, и его лучи придавали снегу золотистый оттенок. Девушка шла по главной улице Романова, оставляя за собой аккуратную цепочку следов и улыбалась в предвкушении чего-то невероятного… Она заглянула в лавку — благо, местный магазинчик работал едва ли не круглосуточно и миловидная продавщица-хохотушка, заметив княжну, заулыбалась:

— Доброе утро, барышня! Лиза кивнула и улыбнулась в ответ. Местные жители уже привыкли к тому, что княжна не разговаривает и считали ее немой, а потому, даже самые болтливые из них как правило лишних вопросов не задавали: а чего спрашивать-то, если все равно ответа не будет? Хотя любопытство, конечно, их распирало… Лиза купила кусок свежего мяса, аккуратно завернула его в бумагу, сунула в сумку и отправилась дальше.

Улицы были еще пусты. Снег скрипел под сапогами, словно сахар. Она шла быстро, как будто опаздывала на встречу: прошла по главной улице; свернула в сторону околицы; а у самой окраины свернула на тропинку, ведущую к старому амбару. Тот стоял на отшибе, первый этаж каменный, второй — деревянный, с потемневшими от времени досками, со слегка покосившейся, но все еще добротной крышей и железным засовом на двери. Когда-то давно это здание принадлежало местному купцу: внизу у него был склад, где хранились товары, на втором этаже жил сам купец, его жена и дети. Но дела не шли (или, наоборот, шли слишком хорошо) и семья уехала из Романова-на-Муроме куда-то поближе к столице, а дом остался без присмотра. Удивительно, но старая постройка активно использовалась и сегодня (причем, неизвестно, был ли в курсе этого законный владелец амбара): местные жители хранили здесь сено, запасаемое на зиму. А что? Стоял дом-амбар практически на поле, тащить далеко траву не нужно, стены — есть, крыша — есть, а что еще надо?

Лиза подошла к тяжелым деревянным дверям и оглянулась — никого не было. Сняла засов, тихо приоткрыла дверь. Петли жалобно скрипнули. Внутри было тепло: пахло сеном, деревом и чем-то еще теплым, непонятным. Утренний свет пробивался внутрь сквозь узкие окна, пылинки кружились в воздухе. Княжна скользнула в амбар, закрыла за собой дверь и негромко позвала:

— Эй… ты где? Иди сюда, малыш. Кис-кис-кис…

Сначала было тихо. Потом где-то в дальнем углу что-то шевельнулось и из кучи сена показалась крошечная мордочка. Маленькая, смешная, с вытянутым носом, странными висячими ушами и умными темными глазками. Зверек наклонил голову на бок, внимательно наблюдая за Лизаветой несколько секунд, потом фыркнул и показался целиком. Короткие лапки, вытянутое тельце, блестящая шерстка странного окраса: основной цвет коричневый, но по всей шкурке раскиданы разного размера и формы пятна серовато-зеленого оттенка, хвост, чуть длиннее положенного… Как будто кто-то в процессе создания этой тварюшки все никак не мог решить, кого же он все таки делает — крысу, собачку или дракона? Да еще и этот неведомый создатель ясно периодически отвлекался на банальный кабачок-цукини, ведь тельце зверя и его окрас явно были вдохновлены именно этим овощем.

Кабачок с хвостом выбрался из сена, отряхнулся — прямо как собака, мотая головой из стороны в сторону — поморщился и громко чихнул. Лиза засмеялась.

— Фыркаешь, значит? Ну, привет, фырчалка.

Она присела на пол, протянула ладонь. Демон не испугался. Медленно подошел, понюхал руку, ткнулся мордочкой и неожиданно завилял хвостом — быстро и радостно, прямо по-собачьи. Лиза рассмеялась, сняла перчатку и почесала его за ухом. Тварюшка блаженно прикрыла глаза, замерев…

— Вот ты какой! Маленький, страшненький… но такой хорошенький.

Княжна достала мясо, чем вызвала у демоненка настоящий ажиотаж: пока девушка нарезала говядину ножом и ставила на пол миску, зверь нетерпеливо крутился вокруг, лез под руки, намереваясь схватить кусок прямо так, целиком, и даже поскуливал. Когда же миска оказалась перед его мордочкой, содержимое кормушки исчезло настолько быстро, что Лиза и глазом моргнуть не успела. Демон ел фыркая и чавкая, будто давно ждал завтрака.

— Мало? — как-то растерянно сказала Лиза. — Завтра больше принесу! Конечно, ты проголодался, маленький! И замерз…

Княжна дождалась, пока зверь дожует угощение, а потом взяла его на руки. Демон и правда был крошечным — не больше кошки на вид и по весу, даже деревенские собаки были раза в два-три его крупнее. Его тельце было теплым и тяжелым, от него пахло чем-то… странным — как от старой книги.

— А я думала, демоны должны костром пахнуть… или серой… — улыбнулась Лиза, прижимаясь лицом к шерстке зверя. Тварь в ответ посмотрела на нее очень внимательно, можно сказать, даже осознанно, и недовольно фыркнула, словно желая уточнить “с чего бы?”

Лиза не ответила. Зверек уютно устроился клубком у нее на коленях и блаженно щурился, пока княжна гладила его странную, но весьма приятную на ощупь, шкурку.

— Ты на крыску похожа… — произнесла она. — А фыркаешь как кот! Я тебя назову Фрыса. Должно же у тебя быть имя, раз ты теперь домашний?

Демон фыркнул, словно соглашаясь.

Лиза улыбнулась и устроилась поудобнее на куче сена. За каменной кладкой тихо шумел ветер, где-то далеко кричала ворона. Мир вокруг будто выдохнул: новый день начался и пока не успел принести с собой никаких прорывов, никаких тревог. Лиза провела пальцами по голове тварюшки.

— Видишь, все не так страшно, как кажется… Вчера когда прорыв был, я испугалась, думала, что если ты решишь туда бежать? Что если тебя солдаты увидят? Ты, пожалуйста, так не делай! Там опасно… — произнесла она, поглаживая Фрысу по голове.

Та даже не пошевелилась. Лиза прятала ее здесь — в амбаре — уже около недели: видимо, крохотный демон вывалился на землю из прошлого прорыва или выскочил из одной из расщелин, открывшихся после него в лесу. Княжна именно там его и нашла: под каким-то заснеженным кустом, замерзшего, свернувшегося в клубок и даже немного припорошенного снегом… Притащила сюда, отогрела. Каждый день прибегала покормить, проверить, все ли с тварью в порядке… За несколько дней Фрыса освоилась, акклиматизировалась, привыкла к девушке и теперь вела себя как ручная собачка.

Лиза не заметила, как усталость, накопленная за последние дни, накрыла ее. Голова опустилась на руку, глаза закрылись. Фрыса свернулась клубочком у нее на коленях, фыркнула пару раз и заснула следом. Сколько времени прошло — несколько минут или часов — Лиза не знала. Проснулась она от голосов снаружи: кто-то открыл дверь и морозный воздух ворвался внутрь.

— Господи, да вот же она! Княжна! Елизавета Федоровна! — запричитал кто-то от входа в амбар, а дальше крикнул уже куда-то в темноту: — Нашлась! Нашлась княжна! Жива!

Фрыса вздрогнула и мгновенно нырнула обратно в сено. Лиза подняла голову, сонная, не сразу понимая, где она и что происходит.

Когда закричали, мы с Сашей сорвались с места так, будто нам под ноги бросили гранату. “Нашлась!” донеслось от старого амбара, и у меня внутри будто что-то щелкнуло: сердце сначала остановилось на секунду, а потом рвануло вперед с бешеной скоростью и мы с Альским тоже рванули. Бежали что было сил, снег летел из-под сапог, воздух резал легкие, воздуха не хватало, но даже возглас “Жива!” донесший следом не заставил нас сбросить темп.

Амбар стоял на отшибе, старый, чуть покосившийся… Кой черт ее сюда понес? Что она тут делала? Сейчас у дверей толпились люди. Кто-то держал фонарь, кто-то лез вперед от любопытства, все перекрикивали друг друга.

— Разойдитесь! — гаркнул Саша, пробиваясь вперед. Я за ним.

Внутри пахло сеном, пылью и... чем-то еще странным, а посреди старого сеновала на полу сидела Лиза. Она выглядела как-то странно: растрепанная, сонная, с соломой в волосах — будто только что проснулась. А щеки чуть розовые и губы — яркие. Живая. Живее чем обычно! У меня от сердца отлегло.

— Ты живая, — выдохнул я, хотя и сам слышал, как глупо это прозвучало.

Лиза моргнула и посмотрела на нас растерянно.

— Я... просто заснула, — едва слышно сказала она.

Саша уже опустился перед ней на колени, проверил руки, плечи.

— Ты нас всех перепугала, — тихо сказал он.

— Я не хотела…

В амбар набилось едва ли не все население Романова-на-Муроме: мужики, бабы, даже дети… Всем было интересно, кто-то помогал искать княжну, кто-то прибежал сейчас, стараясь не пропустить последние городские новости. Вот в дверь просунулся здоровенный мужик из местных с собакой на поводке: огромной, серой, натренированной искать демонов и выбледков. В этот раз она помогала искать Лизу.

— Мы с поисками шли, — сказал мужик, оправдываясь. — Так собака сюда тянет, ну точно чует что-то. Может, след остался от твари какой…

Собака и правда тянула повод, скребла лапами пол и глухо рычала. Лиза дернулась, взгляд метнулся куда-то в сено.

— Эй, спокойно, — сказал я, поднимая руку. — Тут княжна, пес твой наверно ее чует…

Справедливости ради надо заметить, что местные не в курсе были, что княжна у нас, как бы это сказать, не совсем живая. То что заколдованная — да, но вот то что она нежить генерал-губернатор решил народу не говорить. “Люди у нас простые и к нечисти всякой относятся просто” — сказал тогда он нам, и добавил, что лучше сказать что Лизавета у нас пострадала от магии, но осталась человеком: “Гора с горой не сходится, а человек с человеком всегда сойдется”. Мы с ним тогда согласились и получилось что всю правду в городке знали от силы 3–4 человека…

— Княжну то он нашел, — подал голос хозяин собаки, выдергивая меня из раздумий, — Тока не княжну он чует…

Пес и правда не успокаивался: громко рычал и скулил и тянул мужика к куче сена в дальнем углу.

— Да там, может, кошка, — хихикнул кто-то. — Может ты, Игнат, давно не кормил его?

— Не кошка там, — обиженно буркнул хозяин. — Он никогда не ошибается.

И видимо, чтобы доказать горожанам что они не правы и нечего наводить поклеп на рабочую собаку, хозяин отпустил поводок… Псина метнулась в угол амбара и тут из сена, как из-под земли, выскочило нечто маленькое. Я даже не сразу понял, что вижу: кошка — не кошка, щенок — не щенок… Лапы, хвост, глаза. И бросилось это нечто прямо к Лизе. Она успела поймать его на руки раньше, чем собака снова прыгнула.

— Не трогайте! — закричала она так, что даже не слышащим ее горожанам было понятно, что именно она говорит…

Игнат схватил пса за ошейник, тот зарычал еще громче, поднимаясь на задние лапы и захлебываясь лаем. Люди закричали, кто-то потянулся за оружием:

— Тварь! — сказал один мужик.

— Демон мелкий, видишь?

— Убить надо.

Лиза вскочила на ноги, прижимая существо к себе и заорала:

— Только попробуйте! — глаза ее засветились, ярко, не по-человечески…

Я испугался, что сейчас произойдет непоправимое, бросился к девчонке, вставая между ней и толпой, поднял руки вверх в успокоительном жесте и вдруг увидел, как по щеке Лизы катится слеза. Настоящая, тяжелая, оставляющая за собой мокрую дорожку… а потом еще одна и еще одна. Она плакала.

Горожане оторопели.

— Он не злой! — пробормотала Лиза. — Он не злой, он… мой!

Все застыли. Даже собака, будто почувствовав что-то, села и только поскуливала. Тварюшка прижалась к ее груди, фыркнула и тихо заурчала, свернувшись в колечко.

— Лиза говорит это не злая тварь, — поспешил озвучить ее слова Саша, но надежды на то, что это заверение успокоит северян, привыкших вопросы с демонами и выбледками решать быстро и кардинально, было мало…

Я повернулся к Лизе, вгляделся: девчонка держала на руках что-то вроде крыски на коротких лапках, длинный хвост и глаза, как бусины. Совсем мелкий. Не больше кота. И ведь правда, не кидается на людей, не агрессирует, просто жмется к ней и все…

— Мелкий какой, — послышался голос из толпы. — Я мельче хорошей собаки никогда демона не видел…

— Может вырастет еще? Может это детеныш?

— Бывают вообще детеныши у демонов?

— Вы посмотрите, — добавил кто-то сзади. — Он же ее слушается.

— Или просто нас боится, супостат…

— Демон — это демон и есть! Тварь надо кончать…

— Да может и не демон то вовсе, ты видал таких раньше? Вот тото же — никто не видал…

Пока толпа гудела, обсуждая увиденное, Лиза просто стояла, прижимаясь лицом к твари и упрямо повторяя себе под нос: “Не отдам! Не бойся, я тебя не отдам!” Я повернулся к толпе, пытаясь их успокоить — куда там.

А потом произошло то, чего никто не ожидал: пара детишек, которых видимо излишне любопытные мамки притащили с собой в амбар, боясь пропустить последние новости и оказаться не в курсе городских сплетен, оказавшись без присмотра подошли ближе к княжне и тихо, как будто не желая спугнуть протянули руки.

— Можно?

— Ванька! Не надо! — одна из мамаш, сообразившая что чадо уже не подле нее, вскрикнула, но не успела.

Мальчик коснулся зверька и тот просто фыркнул, как кот. Без агрессии, без страха, не нанеся ребенку никакого вреда… Мальчишка засмеялся:

— Щекотно!

В амбаре повисла тишина. Если тварбшку можно трогать — значит, это не опустошь, вреда не наносит. Да и демоны ведут себя обычно иначе: гонимые постоянным чувством голода они просто не могут долго противиться инстинкту и не трогать никого, а тут — добыча сама шла в лапы, а тварь не напала… Хотя, с другой стороны, а как бы ему напасть, если мальчик был раз в шесть больше тварюшки?

— Ты смотри, — покачал головой кто-то из толпы. — Трогать можно…

Молодой мужчина подошел ближе к Лизе и тоже опасливо протянул руку. Среди горожан кто-то хмыкнул:

— Что ж это, Савва, пятилетка смелее тебя? Боишься неведомую зверушку погладить?

Люди начали перешептываться, кто-то рассмеялся, а пристыженный Савва, набравшись смелости, всетаки дотронулся до зверька. И снова ничего не произошло. Следующие минут 20–30 жители Романова-на-Муроме развлекались тем, что знакомились с той тварью, что нашла Лиза. Княжна же крепко держала зверька на руках, категорически отказываясь отпускать, и постоянно повторяя что “Фрыса хорошая и никому ничего плохого не сделала!”

Мы с Сашей озвучивали эту мысль горожанам и, кажется, толпа сменила гнев на милость:

— Ну, если мелочь беззлобная, — буркнул хозяин собаки. — Пусть уж живет, коли княжна так просит…

— Ну а что, — хихикнул кто-то, — Некромант же у нас в городе живет? Пусть и демон ручной будет! У кого еще такое есть?

Я только выдохнул, чувствуя, как уходит напряжение. Саша тихо сказал мне:

— Теперь у нас дома будет жить демон?

— Вероятно, — ответил я. — Маленький и фыркающий… Будет гонять кота, которого Петр прикармливает…

— Вот он обрадуется, — хмыкнул Саша, представляя себе лицо Чагодаева…

Спойлер — поручик не обрадовался.

Дом встретил нас теплом и запахом дров. Печь потрескивала, а тот самый кот, про которого мы уже вспомнили, тихо посапывал в углу и ему, видимо, было вообще все равно — принесли мы домой демона или ведро воды. Лиза вошла первой, неся на руках своего нового питомца. Маленькая тварь, почувствовав тепло от печки, зевнула и, кажется, даже фыркнула от удовольствия.

— Она будет жить со мной, — уверенно сказала княжна, проходя мимо нас.

— С тобой? — переспросил я. — В смысле, в твоей комнате?

Лиза кивнула, будто это самое очевидное решение на свете.

Саша посмотрел на меня, я на него, а Чагодаев, который уже успел прослышать про демона и пришел домой даже раньше нас, стоял с таким выражением лица, на котором отражалась смесь растерянности, усталости и молчаливого вопроса: “Это вообще законно?”

— Ну… — начал я осторожно. — Если он на прорывы не реагирует, то пусть живет…

— Не реагирует, — отрезала Лиза. — На вчерашний не реагировал…

— Погоди, а ты сколько уже эту тварь прикармливаешь, — вырвалось у Саши. — Я думал ты его вчера нашла.

— Немного раньше, — отозвалась Лиза. — И это не тварь. Это Фрыса! С этими словами она направилась в свою комнату, а мы втроем остались стоять в гостиной. Петр прислонился к стене, провел рукой по лицу.

— Мужики, — сказал он.

— Что?

— У нас в доме демон…

— У нас в доме княжна, которая не спит и не ест; огневик, который уже тучу лет не может даже спичку поджечь и некромант, который воскресить может только мышь и только с бодуна! Демон — это уже мелочи.

Петр усмехнулся и, покачав головой, пошел в кухню. Я хотел было пойти за ним следом, но Саша меня остановил.

— Ты заметил? Она плакала…

— Заметил, — ответил я. — Это странно. Я думал она чем дальше от меня тем мертвее, а тут на тебе…

Лиза тем временем вернулась: переоделась, видимо, сходила умыться. Фрысу так и держала на руках и животинка, кажется, даже задремала.

— Ей холодно было, — сказала Лиза, садясь в кресло. — А теперь тепло.

Мы с Сашей переглянулись.

— Лиза… — осторожно начал я. — Ты ведь понимаешь, кто она? Это не зверушка. Это тварь из прорыва.

— Понимаю, — спокойно ответила княжна. — Но она не злая.

— Так не бывает, — я сел напротив.

— Тогда, может, она просто другая, — тихо сказала Лиза, и ее голос вдруг прозвучал очень мягко. — Я ведь тоже “другая”, но вы же меня не боитесь?

Ответить мне было нечего.

Фрыса зевнула и снова фыркнула, будто соглашаясь с хозяйкой.

Саша покачал головой, направился к двери.

— Я схожу к Нечаеву, скажу ему что мы Лизу нашли, — пробормотал он. — Пусть хоть выдохнет.

— Подожди, — остановил я. — Уже поздно, утром все ему скажешь.

Но утра, похоже, ждать не придется: уже через минуту в дверь постучали. На пороге — один из новобранцев, уставший солдатик, в шинели занесенной снегом.

— Господин Демидов, господин Альский, — произнес он, вытянувшись. — По приказу генерала-губернатора. Вас обоих ждут в штабе. Вместе с княжной. По делу найденного… гм… существа.

Фрыса подняла голову и тихо фыркнула, словно поняла, что речь идет о ней.

Откосить от разговора с Аркадием Львовичем не удалось. Максимум, что мы смогли — это отсрочить “казнь”, отложив неприятный диалог до утра.

Ночь оказалась долгой, никто толком не спал. Лиза сидела у камина, наблюдая за тем, как спит Фрыса, свернувшись клубком у огня. Мы с Сашей заявили, что спать тоже не хотим и обосновались в гостиной: он — с книгой, я — с бокалом, и в итоге оба всю ночь следили за княжной, опасаясь, как бы ее новый питомец не напал на девушку. Справедливости ради, нужно отметить, что Фрыса вообще не проявляла никакой агрессии — складывалось полное ощущение, что ей вообще все пофиг: тепло, уютно и еду дают, что еще нужно для счастья? Под утро Саша начал ворчать, что генерал-губернатор нас сегодня точно вздернет, мне тоже идти никуда не хотелось, но деваться было некуда — штаб ждал…

Кабинет губернатора встретил нас непривычной тишиной — только тихонько потрескивали дрова в печи да шуршали бумаги под рукой дежурного писаря. В окнах стоял морозный свет, а сам Нечаев сидел за столом, ровный, собранный, в мундире застегнутом на все пуговицы и без единой складки, что не предвещало ничего хорошего. Когда мы вошли, он не поднялся и не поздоровался, просто отложил перо, посмотрел поверх очков и сказал:

— Значит, вы притащили в город порождение прорыва. Правильно я понимаю?

— Не совсем, — тихо сказал я. — Это не совсем демон…

— А что же это тогда, Демидов? — голос у Аркадия Львовича был ровный, без угрозы, но в нем чувствовалось недовольство и усталость. — Это не корова и не курица… Не зверек с ярмарки…

Саша кашлянул, будто пытаясь смягчить обстановку:

— Существо мелкое, мирное. Мы проверили, оно не проявляет агрессии. Княжна… — он замялся, — нашла его во время прорыва и, видимо, каким-то образом подчинила…

— Подчинила, говоришь… — генерал нахмурился. — Хорошо бы вы сначала подумали, что за этим “каким-то образом” может стоять, а уж потом действовали!

Он посмотрел на Лизу. Та стояла спокойно, руки сложены перед собой, подбородок чуть приподнят. Глаза с фиолетовым отсветом очень внимательно следят за губернатором.

— А вы, княжна, — обратился к ней Нечаев, — вы-то хоть осознаете, что натворили?

— Я спасла живое существо, — отрезала нежить. — Он там замерзал…

Мне даже не понадобилось озвучивать генерал-губернатору, что Лиза ответила на его слова — ему в принципе ее ответ был не интересен:

— Мы ее Фрысой назвали… — пробормотал я.

— Из прорыва вышло, значит — это демон. Как ни назови его! — рявкнул Нечаев. — Я, многоуважаемый господин Демидов, много чего на своем веку повидал и спасать мне приходилось много кого: от собак до еретиков. Но я служу Империи, и служу не первый год. Когда мне говорят: “принимай в город некроманта”, я молчу и делаю. Когда говорят: “береги княжну”, — я снова делаю. Но когда мне докладывают, что в моем городе на одной территории с женщинами и детьми живет тварь из прорыва, вот тут уж простите. Кто у огня играет, тот без бровей останется!

— Мы не хотели создавать проблем, — тихо сказал Саша.

— А выходит, что создали, — раздраженно и твердо ответил генерал-губернатор. — Я вас понимаю, правда понимаю. Молодые, сердцем живете, а не инструкцией. Но и вы поймите меня: у меня тут не пансион, а пограничный гарнизон. На западе за границей земли иностранные и иностранные маги, от которых сам черт не знает чего ждать; а за прорывами этот самый черт и есть, там даже не люди, а тьма. И я каждый день отвечаю за каждого, кто находится на моей земле: за детей, за стариков, за город целиком...

Он встал, опершись ладонями о стол.

— Поэтому решение одно: сообщаем в Петроград. Выписываем из города священника. Пусть осмотрит тварь, определит, что это вообще такое.

— Священник? — я шагнул ближе. — Они же все служители Ордена! А если донесут Патриарху? Если он узнает, то все наши усилия пойдут прахом…

— А если не сообщим и не вызовем, — отрезал генерал, — завтра весь север загудит, что Нечаев крышует нечисть. Этого я не могу себе позволить. Кто слухом живет — тот от сплетен и погибает.

— Но Святой Орден…

— Демидов, — вздохнул Аркадий Львович, — я ж не из соседнего прихода предлагаю пастыря звать, пусть Император сам решает. Я думаю, у Империи есть доверенные священнослужители, которые смогут помочь нам в этом деликатном деле… А ты, если хочешь жить тихо — так не зови беду в дом… Наступила тишина. Только писарь закончил строчить донесение в имперскую канцелярию и со словами “готово” передал его генерал-губернатору на подпись. Тот поставил свой размашистый автограф внизу страницы.

— Значит так, — продолжил он, уже мягче. — До прибытия священника демон останется под наблюдением. Без самодеятельности. Никуда его не таскать, не выпускать, к людям не носить… Пусть живет, если уж живет, но под моим контролем.

Лиза посмотрела на меня, потом на Сашу и наконец заговорила. Голос ее звучал спокойно, но в нем чувствовалось что-то новое — не просьба, не упрямство, а решительность что ли:

— Если кто-то попробует ее обидеть, я не позволю.

Саша озвучил реплику девушки и Нечаев поднял глаза прямо на нее.

— Не сомневаюсь, княжна. Но не переживайте: пока я при власти, вашу зверушку никто без нужды не тронет.

Он выдохнул, снова сел, потер переносицу.

— Давайте так, господа. Я все понимаю, мы с вами не первый месяц здесь, так сказать не один пуд соли съели. Вы мне не враги, но так и я вам не надзиратель. Живите себе спокойно, занимайтесь своими делами, развивайтесь, на прорывы ходите как и ходили, вы, Демидов, — генерал-губернатор посмотрел на меня, — изучайте свои эти эманации темной материи или как там вы прорывы по научному называете… Я слова не скажу и мешать не стану. Но без существа вашего — из дома его не выпускать! И знайте: за вами теперь глаз да глаз. А то уж больно богаты вы на чудеса да причуды.

— Благодарим, ваше превосходительство, — сухо произнес Альский.

— Не благодарите, — ответил генерал. — Лучше бы вы мне поводов не давали. Где дым — там и угли, а мне тут пожаров не надо.

Он махнул рукой, мол, убирайтесь с глаз моих долой и наша троица — грустная и уставшая — вышла из штаба на морозную улицу. Лиза молчала. Саша тихо выдохнул:

— Ну, могло быть и хуже.

— Да, — ответил я, хотя все мое нутро противилось приезду в город кого-то, кто мог иметь хотя бы опосредованное отношение к Святому Ордену. — Только теперь мы тут под особым надзором…

— Можно подумать что раньше за нами не присматривали, — фыркнул блондин и я склонен был с ним согласиться.

Дорогу от штаба до дома мы проделали в тишине — даже говорить не хотелось, так и шли, каждый погруженный в свои мысли. Дошли до терема, зашли внутрь. Сняли куртки и также молча разошлись по комнатам. Усталость навалилась не от бессонной ночи, не от какого-то глухого и неприятного чувства будто кто-то невидимый теперь стоит за спиной и следит за каждым нашим шагом. Идти никуда не хотелось, но и спать — тоже. Спустя примерно час, я поймал себя на мысли, что все это время просто сижу у окна и слушаю тишину за стенами: то ли ветер во дворе гуляет, то ли горожане уже собираются у ворот с вилами, решив, что некромант, нежить и демон в одном доме это прям откровенный перебор. Но с вилами на нас никто не шел, жизнь вообще не поменялась, только вот то неприятное ощущение, что теперь мы под колпаком, не давало покоя.

Саша возился где-то на кухне, Лиза устроилась в кресле у огня, а Фрыса лежала у нее на коленках и дремала, тихонько посапывая. Я посмотрел на них и поймал себя на мысли, что княжна будто изменилась: на лице появился румянец, глаза стали не такие холодные, движения — более плавные, живые. За вечер она даже пару раз рассмеялась — негромко, но как-то по-настоящему, как человек, а не как эхо, вспомнившееся, что когда-то оно умело смеяться.

— Тебе не кажется, что она… другая? — спросил я у Саши, заходя на кухню к Альскому.

— В смысле?

— Ну, живее, чтоли.

Саша высунулся из кухни, посмотрел на княжну, потом вернулся ко мне:

— Ну да. Но это же хорошо! Может, зверушка на нее хорошо влияет, — пожал он плечами.

Я кивнул, но внутри что-то не давало покоя. Я весь вечер присматривался то к княжне, то к тварюшке и понял, что чувствую между ними связь, похожую на ту невидимую нить, которая соединяла нас втроем с Лизой и Сашей. От княжны сейчас тянуло знакомой мне энергией, только теперь в ней будто появился новый оттенок — пульсирующий. С красным отсветом, и я успел хорошо узнать эту энергию за последние три месяца: это была энергия прорывов. Не зло, не смерть, а тьма… Живая и первозданная. Промаявшись без дела добрых пару часов я взял старый фолиант, один из тех, что мы привезли с собой из Петрограда. Стал искал что-то про “естественное сосуществование демонических существ с людьми”, как обычно это называлось в книгах и нашел всего пару строк: “Тьма не стремится к разрушению, если связана узами. Узы эти редки и возникают лишь там, где страх уступает место другим чувствам.” Красиво, конечно, но непонятно. Вот вообще нихрена не понятно…

Я оторвался от книги и посмотрел на Лизу, которая как раз принесла своему новому питомцу воды и, поставив перед ним на пол фарфоровую пиалу, сейчас смотрела как тварь принюхивается и лакает пофыркивая. Зверек усердно вилял хвостом на каждое слово княжны, будто понимал ее, а девчонка улыбалась и румянец на ее щеках разгорался все ярче и ярче… И вот тогда впервые мне в голову закралась мысль: а нужен ли я ей теперь? Если раньше она получала энергию через меня как нежить, связанная с некромантом, то теперь у нее, похоже, появился другой источник. Я вроде как должен был радоваться, что Лиза больше не привязана ко мне коротким поводком и становится более самостоятельной. Но не радовался.

— Опять думаешь слишком много, — заметил за спиной Петр и я вздрогнул. Я даже не слышал, как он подошел.

— Профессия обязывает, — буркнул я, не оборачиваясь.

— Профессия, — хмыкнул он, наливая себе чаю. — Нету у тебя пока профессии, так, баловство…

Я хотел пожаловаться ему на то, что генерал-губернатор собрался вызывать сюда священника — уж кто-кто, а Чагодаев, сам непосредственно участвовавший в моем спасении из Петропавловской крепости из лап Патриарха должен был бы меня понять! Тогда, чтобы вытащить нас с Васильевского острова, Императору пришлось даже устроить липовый прорыв, пожертвовав одним из “своих” демонов. Стоп! Конечно же! Были же “свои” демоны у Императора…

— Скажи-ка, Петр, — я так воодушевился пришедшей мне в голову мыслью, что даже Чагодаев заметил мое оживление. — А помнишь демона в Неве? Тогда в Петрограде. Ты же мне тогда говорил, что этот демон “императорский и ограниченный”. Значит есть твари, которые на Империю работают или что?

Поручик помрачнел.

— Твари, Виктор, ни на кого работать не могут…

— Давай не уходи от ответа, — перебил я. — Ты ведь понимаешь куда я клоню!

— Понимаю…

— И что скажешь?

— Скажу, что тебе это знать не нужно.

— Серьезно? — я с трудом сдержался, чтобы не повысить голос. — У нас тут демон дома и Святой Орден на подходе, а мне что-то знать не надо? Это что, типо секретная информация? — Чагодаев красноречиво промолчал в ответ на мою реплику, а я продолжил: — Ты правда думаешь, что у Империи от меня могут быть какие-то тайны? Я, между прочим, некромант. Некромант, о котором никто не знает или не должен знать! Я и есть самая главная ходячая тайна этой Империи.

Он посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом.

— Не нужно лезть туда, куда не стоит, — произнес он.

— Поздно. Я уже по горло во всем этом! Так что рассказывай. Я по глазам вижу, что тебе есть что мне рассказать…

Кавказец вздохнул, помешал чай ложкой, как будто собираясь с мыслями.

— Хорошо. Только без вопросов.

Я кивнул. Хотя, конечно же, у меня в голове уже появилась сотня вопросов и я не собирался не задавать их.

— Демон, что был в Неве, действительно был ограниченный, имперский. Значит, что он был безопасен — ну, вот как змеям бывает вырывают ядовитые зубы и они становятся не опасны для людей, выглядят также страшно, но вреда причинить почти не могут. Вот и демоны также, если они связаны печатями и подчинены. Это твари, которые после прорыва были пойманы и помечены. Делают это не военные и не маги. Есть в Империи одно место — Научно-Исследовательский Институт или лаборатория. Формально — это научное учреждение, что-то типо академии наук, только специализирующейся на прорывах и темной энергии, сборище ученых мужей-теоретиков, обсуждающих то, с чем мы здесь боремся. А на практике — это тюрьма для того, что вылезает из тьмы. Нужно же их как-то изучать…

— И кто там работает? Демонологи? Некроманты?

— Откуда же мне знать, — пожал плечами Петр. — Не некроманты точно, их у нас в Империи нет. Демонологов тоже вроде как нету, но ученые, кто умеет с тварями с той стороны работать вроде как есть. Иначе откуда взяться обезвреженному демону?

— То есть там ставят опыты над тварями?

Петр кивнул. По его лицу было видно, что он такое не одобряет:

— Да. Вроде того. Там тварей изучают, препарируют, ищут закономерности…

— А чего тогда мы всех демонов не ограничим и не поставим на службу Империи? — вырвалось у меня.

Чагодаев хмыкнул:

— Не каждого демона ограничить можно. Есть такие, которых не подчинить, насколько мне известно, и таких большинство…

— Прекрасно, — тихо сказал я. — И где находится этот Институт? Мне туда надо… может они мне подскажут, как Лизу … гм… доделать…

— Не надо тебе туда, — отозвался Петр. — Император же не дурак, он если б было нужно в первую очередь тебя бы направил в Институт. А так — значит не время еще…

— И много у Империи подконтрольных тварей?

— Имеются, — уклончиво отозвался Петр. — А Святой Орден, они про это знают?

— Формально нет, а на деле — кто же знает!

— То есть, если нужно провести какой-то отвлекающий маневр, вы можете просто демона с поводка спустить, будучи уверенными, что он никому не навредит?

Петр ответил на мою реплику уклончиво:

— Иногда, чтобы победить хаос, приходится держать его на цепи. А иногда — с этой цепи его спускать…

Он отставил кружку, посмотрел на меня внимательно.

— Только запомни: если в Институте узнают, что у нас под боком живет одомашненный даже самый маленький и фыркающий демон — нас сожрут вместе с ним…

Я молча кивнул, но в голове у меня застряла другая мысль: Император. Он ведь давно собирался посетить наш медвежий угол, а тут такой повод чтобы приехать. Может и мне самому пришло время напомнить ему о себе? В конце-концов, я же не школьник-двоечник, об успехах которого маме с папой отчитывается то завуч, то классный руководитель, мне и самому есть что рассказать Алексею III, есть, так сказать, о чем с ним поговорить…

— Надо написать или позвонить, — пробормотал я вслух.

— Кому? — спросил Саша, как раз появившейся в дверях.

— Императору, — ответил я. — Хочу поведать ему нашу историю от первого лица, так сказать, и задать несколько вопросов…

Я покосился на Фрысу, растянувшуюся у огня, на Лизу, которая все никак не могла налюбоваться на свою новую любимицу, и решил, что завтра же свяжусь с Риттихом и буду добиваться аудиенции у самодержца. В конце концов, он же просил сделать так, чтобы несколько недель не слышать о нас — я просьбу выполнил и хорошо вел себя аж три месяца, а теперь можно было и позадавать неудобные вопросы, тем более, что ввиду новых обстоятельств, эти вопросы стали очень и очень актуальными…

Я с трудом дотерпел до утра, чтобы позвонить Риттиху. Конечно, очень хотелось бы связаться напрямую с Императором, но его номера у меня не было. Пока не было… Не скажу, что Сергей Иванович удивился моему звонку — мне показалось, что он ждал от меня весточки, а может — донесение Нечаева уже легко к нему на стол… Как бы там ни было, к моим расспросам и рассказам гофмейстер был готов. Я изложил все как есть: рассказал про прорывы; про тварей, которые приходят с той стороны; про мои скромные успехи, которых мне удалось достичь на поприще овладения темной магией… Я упомянул, что у нас возникли некоторые разногласия с местным населением ввиду одной … как бы это сказать … экстраординарной ситуации… И даже намекнул, что я знаю про НИИ и хотел бы пообщаться с учеными из института, но сначала, конечно, я бы хотел встретиться с Императором. Лично.

Гофмейстер не перебивал. Он просто слушал. А когда я закончил изливать душу и просить записать меня на прием к главе государства на ближайший свободный день, Риттих пообещал, что договорится об аудиенции для нас и сказал это так искренне, что сомнений в том, что эта аудиенция должна состояться у меня не осталось.

Я был очень доволен. Но когда я сообщил своим, что, мол, надо бы нам начинать готовиться к приезду самодержца, столкнулся со скепсисом со стороны Альского:

— Ты серьезно думаешь, что Император сюда приедет? — в голосе Саши слышалось недоверие и даже насмешка. — В это жопу мира?

— Это не жопа мира, а граница империи…

— Так ты думаешь, что из сверкающего огнями Петрограда глава государства поспешит скорее приехать в этот медвежий угол, чтобы пообщаться с группой одаренных дурачков?

— Думаю, — я лениво потянулся и пододвинул к себе чашку с чаем. — Мы ведь не просто какие-то дурачки с магией, а ценный ресурс… Да и он и так собирался посетить север и не один раз…

— Ну, во-первых, ты вроде как дурачок без магии… — парировал Саша и Лиза рассмеялась. — А во вторых, обещать не значит жениться…

— Секундочку, — парировал я. — Я между прочим могу уже значительно больше, чем мог до моей поездки сюда…

— Ну да, с такими темпами развития и самосовершенствования тебе скоро дадут орден.

— Ага, а потом догонят и еще дадут…

Мы сидели за столом и уплетали кашу, заботливо приготовленную для нас Олегом. Фрыса спала у камина, тихо посапывая, а за окном голубело морозное и свежее северное утро.

— Вообще, — я засунул в рот один из пирожков Марфы, которые еще оставались у нас. — Я бы уже хотел отсюда убраться куда потеплее… Меня, например, устроит ситуация, при которой не Алексей III к нам приедет, а нас вызовут в столицу… мне без разницы, где общаться с Императором… Он же сам заинтересован в том, чтобы нас выслушать!

— Ты про Орден на забыл? — уточнила Лиза, которая сейчас пила с нами чай.

Я посмотрел на нее в очередной раз и подумал: а ведь мелкий демон и правда делает ее более живой! Всего за несколько часов пребывания этой твари у нас дома, княжна начала смеяться и даже изъявила желание пить с нами чай… Я такого эффекта смог добиться только один раз — когда мы вместе провели ночь…

Саша хотел что-то ответить Лизе, но не успел.

Сначала раздался звук. Такой, будто в доме лопнула гигантская струна. Потом — грохот, настолько сильный, что посуда подпрыгнула на столе, а стекло задрожало. Фрыса вскочила, зафыркав, и метнулась под диван, прячась там.

Альский тоже вскочил, только фыркать не стал…

— Это еще что за…

Следом ударило еще раз, да так сильно, что показалось, будто стены сруба затрещали. С улицы откуда то издалека донесся крик, потом второй, затем воздух прорезал низкий протяжный вой сирены.

Мы выскочили на балкон. Город, раскинувшийся чуть в стороне, из нашего дома был виден просто отлично, и сейчас мы могли наблюдать, как над Романовым-на-Муроме прямо поверх серых крыш, поднимается черный дым — густой, живой, как если бы кто-то опрокинул чернильницу на небо. Тьма клубилась и растекалась по ветру…

— Прорыв, — выдохнул я.

— В черте города… — добавил Саша.

Раздался еще один хлопок и среди домов в небо потекла еще одна струйка дыма… Где-то далеко зазвучал колокол. Небо дрожало.

— В город! Нам нужно в город, — я бросился к выходу, на ходу натягивая подхваченную где-то в прихожей куртку и беря ружье.

Лиза побежала за мной:

— Зверушку оставляем дома.

Девчонка кивнула. Фрыса даже носа из-под дивана не высунула! Кажется, у микро-демона не было ни малейшего желания оказаться сейчас в зоне прорыва...

— Саша, ты дома? — скорее утвердительно, чем вопросительно, бросил я, привыкший к тому, что в последнее время Альский с нами на прорывы не ходит. Но неожиданно блондин отозвался, сообщив что тоже пойдет в город… Я удивился: даже и не помню, когда мы в последний раз шли на прорыв втроем.

Мы добежали до главной улицы города. Первое, что я увидел — это были люди, много-много людей… Обычных горожан, которые, как мне казалось, были привычны ко всему, но с подобным прорывом столкнулись впервые. Бабы кричали, дети ревели, мужики хватали что попало — кто лом, кто лопату — и бросались на выбледков, которые шатались прямо по улицам города.

— Где прорыв? — спросил я у первого попавшегося мне на глаза солдата.

Служивый посмотрел на меня таким же безумным взглядом, как и встреченная мной пять минут назад хозяйка лавки, и выпалил:

— Так это, ваше благородие, господин некромант… Нету прорыва…

— Как нету?

Я подумал: новичок. Только приехал на север. Испуганный до дрожи. Черт знает почему, но имперское министерство обороны получало видимо какое-то извращенное удовольствие, направляя сюда совсем молоденьких солдат, как с магическими способностями, так и без них… Другого объяснения тому, что каждый поезд из Петрограда непременно привозил с собой дюжину-другую новобранцев у меня не было: пришлет их сюда Император, покажет им с чем имеет дело государственная армия, и увозит обратно в город — ошарашенных и благодарных государству за защиту…

— Нету прорыва, — повторил солдатик. — Ни на земле, ни в небе…

Ответить что-то я не успел: из-под мостовой прямо передо мной повалил дым. Камни задрожали, а потом — вжух! — прямо у моих ног раскрылась трещина, тонкая, как порез ножом. Из нее выскользнула тварь — полупрозрачная, бесцветная, как будто нарисованная углем по воздуху. Выбледок… Разлом схлопнулся также быстро, как и раскрылся, а опустошь уже несся по улице, распугивая мечущихся горожан…

— Иванченко, — голос сержанта, оказавшегося рядом с расщелиной, вернул растерявшегося солдата в реальность. — Что стоишь столбом? Куда опустоша отпустил? Это не демон, тебя не убьет! А вот ты его можешь и прикладом, и саблей ушатать!

Пацан, с которым я разговаривал, резво пришел в себя, отдал честь старшему по званию и поскакал за выбледью по улице, двигаясь также дергано как и тварь…

— А-а-а, господин некромант, — недовольно протянул заметивший меня сержант. — Ну как, довольны результатом?

— В смсыле?

— В коромысле! Раньше такого не было!

— И я тут причем? — не удержался я.

— Ты, может, и непричем, а вот та дрянь, что у вас дома живет, скорее всего лапу — или что там у нее вместо лап — приложила. Пока она не появилась в городе, не было у нас такого!

Я даже не стал уточнять о какой дряни идет речь. Фрыса, конечно. Кто же еще.

— Выбледков держать! — заорал сержант, обращаясь то ли ко мне, то ли пробегающим рядом гвардейцам, зло сплюнул и бросился за сослуживцами…

Чуть в стороне от меня открылась еще одна расщелина: солдаты сориентировались быстрее, чем можно было ожидать: пара пуль и первая же показавшаяся из разлома тварь рассыпалась белым инеем. Но вслед за ней из трещины полезли еще две…

На площади работали геоманты. Большинство мелких расщелин закрывались сами также спонтанно, как и открывались, те же, что продолжали пропускать тварей в наш мир, закрывали маги земли. Они поднимали с мостовой целые плиты камня или стягивали края разрезов, как и при работе с прорывами…

Я заметил Лизу: она дралась сразу с несколькими опустошами, размахивая где-то добытым куском арматуры. Каждый удар железного прута отдавался звонким треском. Бам! Удар прилетает белесой фигуре в плечо, откидывая ее от княжны на несколько метров. Бам! Новый удар прилетает другой твари уже в голову и та рассыпается белыми искрами…

— Полплеча — работа тяжела, оба подставишь — легче справишь, — услышал я голос Аркадия Львовича. — Навались братцы! Сдюжим!

Генерал-губернатор наравне со всеми пытался победить хаос, обрушившийся на Романов-на-Муроме. Я вскинул ружье и выстрелил в пару выбледков, но стрелков тут хватало и без меня. Нужно было что-то делать, что-то другое, а не просто стрелять по тварям… Я вспомнил слова Чагодаева: «Тьма, как и вода, — это поток. Ее нельзя победить, но можно направить».

Я вздохнул. Что-то тянуло меня туда, к открывающимся расщелинам. Я сфокусировался, стараясь почувствовать, как под ногами пульсирует земля и у меня получилось! Я почувствовал! Ощутил как холод скользит по венам, будто внутрь влили ведро ледяной воды. И вдруг — словно кто-то открыл задвижку — я увидел поток. Не глазами, а чем-то внутри. Темная река текла под городом… Я сделал шаг вперед, двигаясь по улицам города, словно иду по течению. Я не знал что делаю, просто… пробовал. Вжух! Прямо передо мной открылась расщелина, но я даже не испугался — вместо страха было странное спокойствие и уверенность. Остановился, опустился на мостовую на колени и наклонился к образовавшемуся разрезу. Мир вспыхнул: выбледь, что вылезала из трещины, застыла, словно загипнотизированная. Я смотрел в ее белесые глаза без зрачков, а она — смотрела прямо на меня. И я готов был поклясться, что она меня видит… Я оскалился, как хищник, и тварь дернулась, заползая обратно в глубину преисподней (или откуда там она пыталась выбраться), а потом разлом затянулся, словно кто-то записал на камеру момент его раскрытия и сейчас включил обратную перемотку. Тихо, без шума, хлопков и скрежета. Он просто закрылся…

Я глазам своим не поверил — это что, я сделал? Направил поток в нужную мне сторону и он унес появившуюся на поверхности выбледь к чертям собачьим? Я кинулся к следующей расщелине, наклонился, силясь снова уловить ту темную реку — она никуда не делась, текла в своем направлении, не злая, не враждебная — просто чужая. И я не управлял ею, я направлял ее в нужную мне сторону. И тьма слушала меня…

Лиза крикнула что-то, но я не расслышал. Из соседнего переулка донесся выстрел — Альский стрелял по тварям. Все было в движении, крики, дым, лязг, треск и... тишина с которой я закрывал трещины на мостовой… Впервые за долгое время я чувствовал себя не просто наблюдателем, а частью этой силы. Частью тьмы. И, честно говоря, это было страшнее, чем все прорывы вместе взятые.

Город стонал. Я закрыл еще пару мелких расщелин и метнулся к следующей. Земля под ногами чуть стихла, а вот воздух вибрировал, будто сам север хрипел от напряжения. После тишины, которая сопровождала мое общение с тьмой, все вокруг казалось неправдоподобно громким: гул, крики, звон выстрелов, треск магических барьеров. И сквозь этот гвалт еле-еле пробивался один-единственный звук — детский визг. Тонкий, режущий.

На перекрестке, в углу, образованном двумя домами, застряла девочка — совсем малышка, лет трех от силы. Она забилась в угол и ревела, закрывая лицо руками и стараясь спрятаться от всего, что происходило вокруг, а к ней уже ползли выбледки — тонкие, ломаные, неестественные бледные фигуры… Лиза увидела это раньше меня и не раздумывая, кинулась к девчушке, размахивая своим железным прутом, словно священным жезлом, благо, для выбледков и такого оружия было более чем достаточно…

— Лиза! Стой! — крикнул Саша, вскидывая ружье, но нежить даже не обернулась.

Я рванул следом.

Лиза влетела в угол, набрасываясь на опустошей как бешеная. Удары летели с такой скоростью, что я даже не силился уже уследить за тем, что она творит — всетаки, как ни крути, нежить она и есть нежить — сильная, быстрая… Человеку не по силам то, что может она. Да и выбледки вряд ли могли причинить ей вред — таких тварей Лиза не боялась. Мы с Альским следили за ней, как завороженные, да что там мы — даже девчушка, на спасение которой кинулась княжна, перестала плакать и смотрела на Лизу во все глаза. Та же была похожа на какую-то древнюю воительницу: волосы растрепались, глаза горят сиреневым светом… Красиво, ничего не скажешь! Но вот я увидел, как лицо девочки изменилось, глаза ее округлились, она вытянула крохотную ручку показывая пальцем куда-то за спину Лизы, но княжна этого не видела и не слышала — все тонуло в реве. А я увидел…

Из-за угла дома вышел не очередной выбледь, нет, это был кто-то другой. Демон. Достаточно крупный, с костяными наростами на плечах и пастью, похожей на расколотую черепицу. Когда нежить заменила его было уже поздно: Лиза попыталась отскочить, но не успела. Он сбил ее с ног и навалился сверху. Саша выстрелил — попал, но пуля отскочила от костяных пластин, будто от железа. Я бросился к ним, попытался призвать тьму как делал только что, но сконцентрироваться не смог…

— Лиза! — заорали мы с Альским хором.

Демон навалился на девчонку, рыча, когти впились ей в плечо — нежить поморщилась и отчаянно брыкалась, пытаясь скинуть с себя эту тушу. Куда там, тщетно… Мы с Александром бросились к углу, но тут по дороге нам наперерез, смешно подпрыгивая и фыркая, пронеслась Фрыса. Та самая трусливая мелкая тварь, что пряталась от звуков прорыва под диваном! Как только из дома выбралась… Микро-демон был больше похож на собачку, чем на порождение тьмы: уши торчком, хвост колышется, лапки мелькают. Она бросилась к хозяйке. Добежала, останавливаясь прямо перед чудовищем, прижавшись Лизу к земле. Подняла морду. Завиляла хвостом. Стоит и смотрит.

Демон, которому Фрыса явно была не по размеру — у него одна лапа, которой он прижимал княжну к земле, была больше малявки раза в два — тоже замер. Даже ветер словно затих… Демон рыкнул, видимо, отгоняя мелочь и пытаясь показать, что Лиза — это его добыча, но в эту секунду Фрыса раскрыла пасть. Она не щелкала зубами, не спалилась, не рычала — она просто открывала рот, только вот рот почему-то не останавливался. Он рос, рос и рос… Мгновение — и пасть уже размером с капот хорошего грузовика! Еще мгновение — и размером с грузовик целиком… А внутри — тьма, как бездна, ни дна, ни света. Как при таких размерах рта в течение этих секунд сама Фрыса умудрилась остаться такой же маленькой я подумать не успел: атаковавший Лизу демон дернулся и его будто втянуло в пасть Фрысы. Хлоп и все! Ни вспышки, ни взрыва. Только шлепок, будто кто-то выдернул пробку из ванной…

Фрыса захлопнула пасть, которая моментально сжалась до привычных размеров. Она еще пару минут постояла на месте, облизываясь, потом моргнула, и бросилась к Лизе, все еще лежавшей на земле. Заворчала, стала тыкаться носом в руки и лицо княжны, словно убеждаясь, что с хозяйкой все нормально, принялась неистово лизать ей руки…

Все вокруг замолчали. Не только я и Альский, но даже маги, ставшие свидетелями этого происшествия… да что там маги — девчушка, спасать которую бросилась Лиза, тоже перестала рыдать и с удивлением смотрела на мир вокруг. Фрыса подошла к малышке, отлипнув от Лизаветы, лизнула ее в нос, от чего та рассмеялась.

На этом моменте возле угла появился мужик — отец девочки. Он схватил дочь на руки, прижал к себе… Протянул руку княжне, помогая встать:

— Спасибо… — бормотал он. — Господи, спасибо вам…

Я стоял замерев и не понимая, что только что видел. Подошедший ко мне Саша тоже встал рядом, сжимая в руках ружье… В горле пересохло.

Лиза стояла, прижимая зверька к груди, а Фрыса, довольная, виляла хвостом…

Прорыв, кажется кончился: новые расщелины не открывались, солдаты методично добивали прорвавшихся в город тварей, маги — закрывали разрывы в земле…

— Что это было? — хрипло спросил я у Саши.

— Понятия не имею, — отозвался он, пожимая плечами. — Но, кажется, это существо только что отдало Лизе долг и спасло ей жизнь, а заодно и еще одного человеческого детеныша…

Спасение девчушки, кстати, не прошло незамеченным. Мир слухами полнится, а в городе, где в момент прорыва на улице оказалась куча женщин, которые “своими глазами видели” как демон “на своих бросился, дочку Никитича защищая” слухи расползаются с огромной скоростью. Отношение горожан к Фрысе после происшествия резко изменилось с негативного на нейтральное с легкой примесью уважения и страха. А вечером к нам пожаловал и сам Никитич, чьего ребенка Лиза и Фрыса героически отбили у потусторонних тварей.

Отец девочки — высокий, суровый северянин — сначала неуверенно мялся в сенях, а потом все же решился войти и заговорил:

— Я… это… хотел поблагодарить.

— Не стоит, — сказал я, слегка отводя взгляд. — Мы не могли иначе поступить…

Лиза стояла рядом со мной и улыбалась. Она принесла блокнот, накорябала на в нем реплику, адресованную нашему гостю:

“Правда Фрыса молодец? Она нас всех спасла! Нельзя к ней плохо относиться!”

Никитич вздохнул, снял шапку, взъерошил темные волосы и сказал:

— Я, наверное, должен кое-что рассказать. Никто не знает, но вы — вы-то не местные. В этом крае и до вашего приезда было неспокойно, а с вашим появлением все изменилось.

Я закатил глаза — он благодарить пришел или отчитывать? Видимо, считав мои эмоции, гость смутился и поспешил быстро-быстро добавить:

— Нет-нет, не поймите неправильно меня, я не лекции читать к вам пришел. Я благодарен. И в благодарность хочу сказать, что не только княжна может с демонами находить общий язык. Есть и другие…

— Кто? — мы с Сашей едва не подпрыгнули на месте.

— Саамы. Древний народ. Жили здесь, на севере, еще до того, как Империя сюда пришла, и продолжат здесь жить после нас. Иришка — дочь моя, которую вы спасли — дочь саами. Мать ее была из тех, кто живет у полярных морей, где тьма и свет делят небо, как она сама говорила. Их народ умеет говорить с демонами. Не подчинять, а слушать. И она обладала этой способностью…

— А где она сейчас? — выпалил я. — Можем мы с ней поговорить?

— Нет. Я бы и сам хотел поговорить с ней, но спустя пол года, после того, как у нас дочь родилась, она ушла. Бросила нас и, я уверен, вернулась туда — к своим — во льды. Я бы пошел искать ее, но куда мне с ребенком. А оставить дочь я не могу…

— Погодите, — встрял Саша, — Саами это же малая народность, я слышал о них, но в городе нет их…

— Нет, — подтвердил Никитич.

— А как тогда?

Мужчина вздохнул и рассказал нам свою историю.

Он — охотник. Живет здесь в Романове всю свою жизнь, иногда уходит в походы на медведя, на другого зверя какого… и вот, в один из таких походов — без малого четыре года назад — он нашел ее. Девушку. В снегах. Совсем одну. Почти замерзшую и совсем ослабшую…

— Это была мать Иришки, — пояснил Никитич. — Ну, тогда еще не мать, а просто женщина. Так вот, когда я нашел ее — одну в ледяной пустыне, даже не в лесу, рядом с ней была странная тварь, похожая на вашу, но крупнее. Я тогда не сразу понял: зверь, не зверь. Демон, не демон. Она не нападала, просто с ней была. Я бы выстрелил, конечно, но стрелять не пришлось — завидев меня, тварь эта сразу скрылась, а я не смог девушку бросить умирать во льду. Спрашивал ее потом: как она туда попала, что произошло, но ни разу на эти мои вопросы она не ответила. Так и не узнал я, откуда посреди снежной пустыни тогда она появилась — ни следов вокруг, ничего… Ее звали Кайе — по ихнему, по саамски — чайка. Отогрел ее и она пошла со мной. Сначала до конца похода, потом — вернулась со мной сюда, в город. Говорила, что не может вернуться к своим, не знает как — время, дескать еще не пришло… В Романове я сказал всем, что она из деревни, звать Катей. Она не против была. Сказала будет мне по хозяйству помогать если я не возражаю и в избе моей останется. Я не возражал… А потом пришла весна, с весной и сердце моей Кайе оттаяло, стала она ко мне ластится, а я и тут не против был. Хотел чин по чину с ней жить, замуж звал, да она все отказывалась — только теперь понимаю почему, знала видимо, что уйдет, как только придет время. Родила дочь. А в один день — зимой лютой — утром я проснулся, а ее нет. Ушла. В тьму, на самый север. Они всегда уходят и она много раз это говорила мне, но я думал просто для красного словца говорит. Шутка ли — бросить тепло, да уйти в пургу, будто зов услышала…

Он сделал паузу, глядя на нас. Мы таращились на него.

— Я эту тайну с собой ношу и продолжу. Ежели кто правду узнает — Иришке моей не жить тут. Саамов у нас не любят, считают, что раз они с демонами говорят, то и подсказывают им как и когда открывать двери в наш мир. Но это не так. Катя моя добрая была. Никогда никому зла не желала и не делала, даже мухи не обидела… Так я к тому пришел и рассказываю вам все это, что вижу — вам помощь нужна и знания. Так может поискать вам их? Саамов. Они о демонах знают больше, чем все имперские академики вместе взятые.

В комнате воцарилась тишина, а гость продолжил:

— И если пойдете на поиски и найдете их, вдруг, передайте моей Кайе, что я скучаю по ней и дочь ее тоже скучает, — с этими словами, мужик засунул руку в карман и вытащил оттуда лоскуток ткани, расшитый какими-то бусинами и узорами. — Это все, что она дочери оставила. Верните ей вместе с этим, — он приложил к лоскуту ленту, которой сегодня днем были заплетены волосы девочки, едва не ставшей жертвой демона. — Верните и скажите, что дочь ее тоже слышит тварей, но я ей объяснить не смогу что с этим делать. Ей нужна мать…

“А нам — ответы” — подумал я.

Северная тундра сжималась вокруг стойбища, словно ледяной кулак. На десятки, а может, и сотни километров вокруг не было вообще ничего. Только ветер, свистящий меж снежных холмов, да легкий, сухой снег, похожий скорее на пепел, чем на лед.

В центре этой ледяной пустыни стоит несколько чумов — шатров, собранных из длинных жердей, связанных на вершине и покрытых оленьими шкурами. Они стоят, образуя круг. Внутри каждого из чумов — тоже круг. Здесь вообще нет углов: все, что имеет углы, “режет путь духа”... В шатрах горят очаги — источники жизни и памяти — дым от огня уходит через специальное отверстие вверху и через него же духи смотрят на мир людей… Здесь пахнет дымом, сушеной рыбой и мхом. На деревянных подставках лежат меховые мешки с ягодами и ягелем, а в центре, рядом с каждым очагом, стоит тройная палка — символ дома, который хранит тепло даже тогда, когда семья находится в пути. Впрочем, сейчас каждая семья сама хранит тепло своего очага — община уже давно никуда не идет. Стоят здесь не один месяц и все чего-то ждут. Чего именно? Об этом знают только духи и тот, кто умеет их слушать…

Время раннее. То самое, когда братья Беавги и Мунни — солнце и луна — меняются местами и над снежной пустыней только-только начинает загораться новый день… Кайе всегда просыпается в это время — тихо выбирается из-под оленьей шкуры, стараясь не потревожить спящих. Сейчас в ее чуме дремали дети, двое стариков и девушка-знахарка, которая вчера поздно вернулась с пастбища. Дыхание спящих смешивалось с потрескиванием углей, а где-то за пределами шатра, в снежном холоде, завывал толи ветер, толи волк. Пока никто не проснулся нужно накормить огонь — девушка склоняется над костром и бросает в него веточку можжевельника — пламя вспыхивает ярче, будто узнает ее… Отлично! Теперь духи не останутся голодными, а значит будут добрыми и к оленям, и к людям…

Когда пламя разгорелось сильнее и в чуме стало теплее, Кайе опустилась перед очагом на колени и достала из-под шкуры моток тонкой нити, переплетенной из жил оленя и разноцветной шерсти. На ней уже было много-много узелков. Она долго смотрела на них, а потом добавила новый.

— Восемьсот девяносто третий, — шепнула она, затягивая петлю.

Каждый узел — это день. День, прошедший с тех пор, как она оставила свою дочь с отцом. День с тех пор, как ее сердце стало жить в двух местах одновременно: здесь — в тундре — со своим племенем, и там — далеко — с новой семьей, где ее дочь взрослеет среди людей Империи. Кайе знала, что нельзя считать дни. Старшие говорили: «считаешь — зовешь тоску, а тоска зовет тьму». Но она все равно считала. Так было легче помнить.

Снаружи, за чумом, носился ветер, прижимая снег к земле. Кайе спрятала ленту памяти и натянула меховую куртку, намереваясь выйти наружу. Ее одежда, сшитая из оленьего меха, была украшена тысячей красных, синих, желтых и черных бисерин. Это огонь, небо, солнце и тьма… Бусины складывались в длинные линии, переплетались, сворачиваясь в странные узоры, рисуя круги, звезды и людей… Этот узор назывался дуоджи и каждая строчка в нем несла в себе какую-то информацию: знающие саамы бросив всего один взгляд на куртку, варежки или сумку с дуоджи могли сразу рассказать о владельце этой вещи практически все: кто он, откуда, какой род за ним стоит и что он делает в общине… Историю Кайе помимо куртки рассказывала еще и большая серебряная брошка, которую девушка с гордостью носила на груди: круг, вплетенный в узор звезды — это отличительный знак тех, кто как-то связан с силой: шаманов, певцов йоика, тех, кто слышит, как тьма говорит… Кайе поправила меховой капюшон, откинула полог шкуры, закрывающей вход в чум, и вышла в зиму. Мир был безмолвным, только на горизонте мерцала тоненькая полоска света — дыхание нового дня. Она вытянула руку, поймала на ладонь падающую снежинку и позволила ей растаять, превратившись в холодную каплю. Прислушалась. Слух у нее был тонкий, особенный, позволяющий слышать не только звуки этого мира, но и дыхание того — другого, находящегося за гранью. Иногда ей казалось, что и там кто-то слушает в ответ.

В груди что-то сжалось и кольнуло… Показалось? Или и правда что-то приближается? Не смотря на свой тонкий слух, Кайе пока не могла однозначно ответить на этот вопрос, а потому позволила времени течь своим чередом…

День ничем не отличался от тысячи других дней до него: сначала где-то вдалеке звякнули колокольцы упряжки — это мужчины повели оленей к пастбищу, где земля была чуть теплее и мох пробивался через наст. Потом женщины, закончив домашние дела, поснимали с коптящихся чуманов шкуры и принялись за выделку: они рубили и варили, шли и чесали, вытягивали из оленьих рогов иглы для вышивки, украшали бисером новые крутки, сумки, шапки… Дети уже повыскакивали из шатров наружу и сейчас развлекались тем, что катали маленькие нарты с мохнатыми собаками. Снежная пустыня наполнилась звуками: голосами, песней, детским смехом — снежная пустыня ожила. Солнце — слабое, холодное пятно на небесах — лениво катилось по небу к закату: дни сейчас здесь были совсем короткими, важно было успеть сделать все, что должно до того, как на стойбище опустится ночь и тьма… Хотя, тьма не несла с собой ничего особенного: саамы чтили небо и свет, но также чтили ночь. И в ответ на их почтение тьма отвечала тем же… Духам и демонам здесь несли дары, раскладывая их на сиейди — специальные жертвенные места, которые использовали еще деды дедов нынешних членов общины. Кайе знала одно из таких мест недалеко, но сегодня она не пойдет туда. Сегодня она будет слушать…

К вечеру даже ветер в тундре стих, будто тоже решил послушать. Воздух стал прозрачным, холодным, словно натянулся между небом и землей. Снег тихо поскрипывал под ногами, когда люди один за другим подходили ближе к центру стойбища. Никто не звал их — просто они знали, что пришло время. Люди знали — сегодня тьма будет говорить.

В центре стойбища уже горел большой костер. Пламя отражалось в льдинках, в глазах оленей, в полированных пуговицах на одежде. Вокруг костра собирались женщины, мужчины, старики и дети. Шум постепенно стихал, оставались только дыхание и треск дров. Все происходило так, как происходило сотни зим подряд: люди, да что там люди — сама тундра — знала и помнила, что должно быть дальше.

Пока члены общины собирались у костра кто-то начинал тихо петь йоик. Йоик — это не просто песня, а способ быть с кем-то или чем-то, им можно “спеть” человека, оленя, утренний снег, даже тьму. Саамы говорят: «кто умеет йоик, тот никогда не будет один». Стоит кому-то начать, как десятки голосов подхватывают ее, а ветер несет йоик по тундре. Каждый поет о своем: кто-то о дороге, кто-то о небе, кто-то о семье... Йоик не требует слов, он живет между певцами и снегом, как дыхание.

Кайе села чуть в стороне, но так, чтобы видеть костер и старейшину. Сегодня вести ритуал будет старая Аавви — сухая, как корень, с седыми косами, перевитыми полосками меха. Ее голос был низким и ровным, словно шел из-под земли. Она говорила и слова ее шли не к людям, не к небу, а прямо к снегу и тьме вокруг, которая обволакивала мир невидимой сетью. Слова, что она произносила были знакомы всем: легенда, которую каждый здесь знал наизусть, но именно для того, чтобы никто и никогда не смог бы забыть с чего все началось, каждый ритуал, каждое собрание общины начиналось с нее же:

— В начале был не свет и не тьма, а Белый Зверь и Черный Зверь, — произнесла Аавви и даже дети притихли, слушая, — Они бежали по снегу и выдохом своим сотворили мир. Белый дал тепло, черный — дал нам память. И пока оба они бегут, мир живет.

Люди кивали, повторяя последние слова шепотом, будто возвращая их земле. Огонь потрескивал в такт, дыхание становилось единым.

— Тьма нам не враг. Тьма здесь не зло, — продолжала Аавви. — Это дыхание земли. Хранитель костей и снов. Она помнит тех, кто был до нас, и знает тех, кто придет после нас…

Никто не произносил молитв. Здесь не молились — здесь слушали. Тьму нельзя просить, нельзя заставить, с ней можно лишь говорить и слушать, что она скажет в ответ. Саамы не подчиняли демонов, но договаривались с ними, как с людьми:

— Если дать им пищу, огонь и песню, они уйдут сытые. Если их бояться — они останутся, пока не возьмут свое…

Кайе сидела, внимательно слушая. Ее дыхание стало ровным, почти сливаясь с дыханием других. Она вспомнила, как в детстве учителя рассказывали ей, как нужно слышать снег и шорохи ветра — это духи, которые ищут путь домой. Теперь она понимала, что слушать значит понимать: не страшиться, не спешить, а быть частью ритма, частью этого дыхания.

Пламя костра играло тенями на лицах собравшихся, и в каждом его отблеске было что-то особенное. На небе появилось северное сияние и его зеленые и фиолетовые полосы медленно танцевали. Кайе знала: это души шаманов, перешедших границу, которые танцуют, чтобы согреть тех, кто остался. И пока они танцуют, пока люди поют и дышат в унисон с тьмой и светом, мир вокруг остается живым.

Где-то за пределами круга вдруг хрустнул лед. Сначала тихо, потом чуть громче. Никто не испугался — наоборот, в песне на мгновение возникла новая нота, словно кто-то невидимый вступил в общий ритм. На дальнем склоне снег чуть осел и люди увидели тонкую темную трещину, подсвеченную изнутри чем-то красноватым и узкую, как след когтя. Расщелина. Но какая-то другая! Из нее не валил дым, не веяло злом, не лезли твари… Просто тьма пришла на разговор.

Песня закончилась и старейшина замолчала, а потом тихо произнесла:

— Кто слышит — тот пусть слушает.

Кайе наклонила голову. Из глубины, где сходились холод и молчание, донесся едва различимый шепот. Не слова, а скорее чувство. Как будто кто-то издалека сказал: «я здесь». Но кажется сегодня мгла не хотела говорить или слушать, она хотела смотреть глазами Кайе или дать ей взглянуть на мир своими глазам…

Сквозь треск огня и дыхание людей девушка услышала гул, похожий на поток воды — темная река, которая идет глубоко под землей, древняя и бесконечная. Недавно кто-то другой уже прикоснулся к ней недавно и река запомнила его. Кайе выдыхает, позволяя этой руке нести ее туда, куда хочет говорящая с ней сила, и чувствует себя птицей, взмывающей вверх над снежной пустыней: снег кружит в мгле, и на белой равнине разливается три силуэта. Один несет свет, другой — тьму, третий — ложь. В них есть что-то знакомое, будто шлейф чего-то родного и такого теплого тянется за ними и Кайе ловит себя на мысли, что она хочет, чтобы чужаки пришли на стоянку. Она знает: это не враги, но их приход многое изменит. Ветер шепчет их имена, но девушка не может разобрать, зато слышит как голос — тот же голос издалека — произносит «Не говори. Пусть чужаки придут. Не говори»

Она открыла глаза — трещина на склоне уже исчезла. Снег снова был целым и ровным. Люди медленно приходили в себя, кто-то шептал благодарности, кто-то клал в огонь шарики из ягеля, сухие ягоды или монетки. Те, кто услышал, потянулись к Аавви, делясь тем, что сказала тьма, та кивала, успокаивала, наставляла… Все было как тысячи раз до этого, но Кайе сидела на своем месте как отмороженная — она не пошла к старейшине. Не сказала…

Аавви не удивилась — даже самые лучшие слушатели не могут ничего услышать, если тьма не хочет говорить с ними. Что ж, значит сегодня той стороне не было что сказать Кайе. Старейшина поднялась со своего места и бросила в пламя горсть сухого мха:

— Мы услышали. Мы живы.

Вечер продолжался тихо. Дети засыпали у костра, старики шептали истории, женщины поправляли огонь. Еще один день растворялся в дыхании земли, а мерцание огня напоминало о том, что здесь, в северной тундре, жизнь и тьма всегда идут рядом, не в борьбе, а в бесконечном диалоге.

Когда люди разошлись, Кайе осталась сидеть одна. Огонь дышал ровно, как живое существо, выдыхая искры в небо, и каждая искра казалась ей словом, которое девушка силилась прочитать. Тьма лежала вокруг мягко и спокойно. Не страшная, но какая-то очень усталая. Старая, как и сама земля.

Кайе не знала, сколько сидела так: час, два, а может и всю ночь. Снег тихо ложился на ее плечи, но ей не было холодно. В голове шепот, едва различимый, как будто кто-то говорит с ней из-подо льда, но она не может разобрать слов. Наконец тьма сжалилась и показала картинку. Не сон, не явь, но прямо в сознании перед глазами вспыхнуло что-то теплое, светлое.

Сначала она увидела дом. Хорошо знакомый ей деревянный дом с маленьким каменным очагом, в котором сама Кайе еще несколько лет назад столько раз кормила огонь, наблюдая за тем, как пламя отбрасывает на стены желтые и рыжие отсветы. Потом — мужчину, сидящего у огня. Он держал на коленях девочку, заплетал ей косу и тихо что-то рассказывал. Девочка смеялась, а в смехе ее Кайе услышала свое сердце. Она узнала этот смех, хотя никогда его не слышала. Она знала, как звучит дыхание ее дочери. И хоть лицо малышки стало старше, глаза остались теми же — теплыми и светящимися, как солнце над снегом.

Слезы сами выступили на глазах. Кайе не шевелилась, боясь спугнуть видение. А потом между ней и дочерью проскользнула тень — не холодная, не злая, просто тень. И в этой тени что-то мелькнуло, что-то передалось, будто чьи-то руки осторожно протянули ей воспоминание: на, Кайе, возьми, это дар тебе от великой мглы. Тьма слишком великодушна, чтобы разделять мать и дитя, когда те хотят быть вместе…

Холодный северный ветер коснулся ее лица, возвращая в реальность и прошептал ей слова без языка, а она поняла их без перевода: «Твоя дочь жива. И она шлет тебе весточку».

Мир дрогнул. Видение растаяло, как иней на солнце. Кайе очнулась: костер догорал, угли тлели алыми точками, ночь стояла неподвижная и тихая. Где-то далеко трещал лед. Девушка встала, стряхнула снег с плеч, медленно пошла к своему чуму. Когда же она откинула полог и скрылась внутри, тьма под снегом шевельнулась — медленно, лениво, как зверь в спячке, она повернулась куда-то на юго-запад, туда, где далеко-далеко за горами стоял город, полный огня и людей…

Мелкий снег сыпался сверху, словно кто-то тряс над нами гигантское решето. Ветер бил в лицо, глаза слезились, ресницы склеивались инеем, стоило только выдохнуть. Третий день в пути… Или четвертый? Я сбился со счету: утро и вечер здесь были одинаково серыми, с низким и тяжелым небом, которое словно хотело лечь нам на плечи, и размытым пятном вместо солнца, которое терялось во мгле из тумана и снега. Время просто теряло смысл — какая разница утро, день или вечер, если у тебя на выбор всего три активности: идти, ставить/снимать палатку или спать? Пейзаж вокруг тоже не радовал разнообразием: снег, еще снег, снова снег… Иногда встречались торчащие из сугробов крохотные скрюченные деревца, иногда — шхеры.

Мы шли практически молча, общаясь только на стоянках. Когда у тебя за спиной тяжелый рюкзак, на уши натянута шапка, а нос замотан шарфом, говорить как-то не очень удобно. Да и снимать всю амуницию не хочется: шарф уберешь — губы покроются ледяной коркой за пару минут, шапку сдвинешь — прощайся с ушами, которые замерзают примерно за то же время и норовят отвалиться.

Когда я пришел к Аркадию Львовичу с мыслью о том, что мне непременно надо отправиться в поход в тундру и непременно вот прямо сейчас, тот, конено, покрутил пальцем у виска, но дал дельный совет отправляться не в пеший тур, а в лыжный… Я на лыжах ходил когда-то очень давно, но, вынужден признать в этой ситуации лыжи были незаменимы и давали +50 к скорости и -30 к усталости (поскольку появлялась возможность “впрячься” в небольшие сани, нагруженные всем необходимым, а не тащить все имущество на горбу). Хотя “горб” тоже страдал: пока один волок нарты, трое других несли рюкзаки.

Альский шел впереди. Сгорбленный, с опущенной головой, погруженный в свои мысли и словно не желающий видеть и меня, протянувшего нашу компанию в этот крестовый поход, а заодно и весь мир. Лиза держалась посередине: она практически не страдала от холода, но очень волновалась за Фрысу. Княжна периодически хватала зверька на руки, прятала под курткой, хотя микро-демону по моему твердому убеждению помощь не требовалась от слова совсем! Буксовать в снегу своими короткими лапками и останавливаться он начинал тогда, когда ему этого хотелось, а не когда он уставал: когда было нужно, тварюшка бежала рядом или даже уносилась чуть вперед, не оставляя ни следа на снежном покрове и не издавая ни звука, словно маленькая тень.

Петр шел позади и сейчас волок сани. Он счел своим долгом присоединиться к моей безумной инициативе, но уже на второй день начал ворчать и материться. В баулах на нартах сейчас позвякивали металлические кружки и консервные банки и в безмолвии снежной пустыни это были, пожалуй, самые живые звуки.

Ветер налетал порывами, гнал на нас снежную пыль, и казалось, что сама тундра движется, дышит, выражая недовольство нашим присутствием. За дни пути я видел всего одну расщелину и та закрылась очень быстро, не выпустив ни одной твари — это наблюдение заставило меня задуматься о том, что демоны тоже не дураки и открывать прорывы вдали от города, откуда не добраться до живых людей или живых существ или просто незачем. Под ногами скрипел наст, где-то вдали, на белом горизонте, появились черные вытянутые камни, похожие на стоящих духов. Когда мы поравнялись с ними, мне показалось, что один камень словно повернулся, наблюдая за нами краем невидимого глаза… Но приглядываться я не стал. Да и какая разница? И так было очевидно, что мы здесь чужие…

К вечеру поставили палатку. Вернее как: Петр ее поставил. Поручик делал это очень быстро, обходясь без нашей помощи и используя силу для того, чтобы сделать ледяные опоры и колышки там, где это было нужно. Саша молча разбирал наш скромный скарб, я пытался разжечь горелку, а Лиза расчищала площадку. Все на автомате: усталость уже перешла грань, где тело и разум спорят, кто первый сдастся и сдались оба. Когда палатка была готова, я влез внутрь и едва не уснул сидя. Пахло дымом, керосином и шерстью. Снаружи ветер шипел и стучал в полотно, как будто требовал и его впустить.

— Красота, — буркнул Петр, — Еще пару дней такой прогулки и можно в психушку без очереди. Не надоело? Мы хоть знаем, куда идем?

— Я согласен на психушку, — отозвался Альский, — там теплее.

Чагодаев хмыкнул, а Лиза молча разливала кипяток по кружкам. Саша сел у входа, глядя наружу. Я видел его профиль, прикрытый капюшоном: напряженный, усталый, словно замороженный…

— Думаешь, мы их найдем? — спросил я.

— Саамов? — блондин даже не повернулся ко мне.

— Саамов, — утвердительно повторил я.

— Если они захотят, чтобы мы их нашли — найдем. А если не захотят… тогда они сами нас найдут.

Он произнес это спокойно, но в голосе прозвучала такая усталость и безнадега, что у меня по спине пробежал холод. Куда меня черт дернул? Нужны мне были эти северные люди, говорящие с демонами: я вон с нежитью договориться не могу, а с чего-то решил, что смогу общаться с самой тьмой…

Фрыса подняла голову и зло зафырчала, прямо как сторожевая собака. Беспокоили ее явно не мы, а что-то в темноте за палаткой, но сколько мы не вглядывались — ничего не видели, только опускающийся на тундру вечер, ветер и поднимающаяся метель… Хотя не только микро-демону, но и мне казалось, будто в этой снежной мгле кто-то или что-то есть и этот кто-то движется вместе с нами: медленно и упрямо идет, повторяя наш путь и стараясь не выпустить из виду…

Мы поужинали практически молча. Ложки звякали о котелок и этот звук казался неестественно громким для мира, где все приглушенно снегом. Пламя горелки качалось, отбрасывая дрожащие тени на стенки палатки, а снаружи гудел ветер, словно кто-то ходил вокруг, трогая полотно пальцами.

— Мне уже основательно поднадоел север, — пробормотал кавказец, забираясь в спальник. — Здесь даже тишина злая! Вроде в тишине должно хорошо спаться, а тут нет уснуть не могу… Толи дело у меня дома! — Чагодаев перевернулся на бок и продолжил: — Там тоже горы но другие, и они по-доброму шумят. Ветер с долины идет — не воет, а поет, ночь не давит, как здесь, а укутывает… Ты лежишь, слышишь, как собаки внизу лают, как вода по камням течет, и думаешь: вот она, жизнь. Я с каждым днем здесь, на севере, все больше это понимаю…

— Это где такая красота? — спросил я, подтягивая к подбородку спальник.

— В Кахетии. Село у подножия гор, над Алазани. Наш дом старый, каменный, с балконом... Утром солнце прямо в окна светит и весь дом пахнет хлебом, вином и дымом. Знаешь, как виноград цветет? — Петр улыбнулся, глядя в потолок палатки. — Вот этот запах я даже в аду узнаю.

Саша, все это время молча сидевший у входа спросил:

— Ты же вроде из дворян…

— Из дворян, — отозвался Чагодаев с легкой насмешкой. — Когда-то это что-то значило. Отец говорил: «Петя, не живи прошлым, служи делу». Вот я и пошел в армию и Империи служить и дом свой защищать… А то, знаешь ли, надо не только уметь мечом махать, но и помнить, ради чего машешь.

— И ради чего ты машешь? — спросил я.

— Ради людей, — серьезно ответил Петр, — Раз Бог Жизни дал мне силу, дал и ответственность за людей. Хоть иногда кажется, что Империя про своих людей и забыла, но мы то помним. И кто если не мы их защитит?

Он зевнул и добавил с усмешкой:

— Говорят, кто на севере ночь пережил, тому в аду будет скучно. Одно у меня утешение!

Саша повернулся и устало сказал:

— Здесь ночь не переживают. Ее принимают.

Кавказец фыркнул, но спорить не стал. Все замолчали. Только ветер за стенкой палатки шептал, будто подслушивал разговор, а я вдруг понял, что его слова не просто фигура речи. Тут, на севере, действительно принимают: холод, тьму, демонов… И возможно, именно в этом принятии сила северных народов.

Через минут тридцать все уже спали. Даже Лиза в обнимку с Фрысой дремала, свернувшись калачиком в спальнике — княжна и правда стала “живее” что ли, у нее появилась потребность спать и есть как минимум. Фрыса тихо посапывала и во сне ее уши дергались, как у животного, которое спит очень чутко и вот-вот готово вскочить. Мне не спалось. Я лежал, глядя в потолок палатки и слушая дыхание спящих товарищей. От усталости в голове шумело, мысли текли и не за что было зацепишься. Где-то в глубине сознания копошилось ощущение, будто нас кто-то ведет по этой снежной пустыне: не преследует, не гонит, а именно ведет, как собака-поводырь слепца. Только вот не ясно куда… Сон не шел. А может и правда зря мы сюда приперлись? Нечаев, например, был уверен, что ничего стоящего в тундре мы не найдем. Уговаривать генерал-поручика отпустить нас в поход пришлось несколько дней: за это время Аркадий Львович успел пройти все психологические стадии от отрицания до принятия и, когда я в очередной раз пришел к нему, то сразу понял, что сопротивление моей идее пало:

— В тундру, значит, — уточнил генерал-губернатор в десятый раз, — туда, где даже черти на санках не ездят?

— Примерно туда, — ответил я.

Он повернулся, тяжело выдохнул и отмахнулся:

— Север — дело хорошее, пока ты в нем не по колено. А вы ведь прям по грудь залезаете. На кой черт тебе тундра сдалась?

Я пожал плечами: про саамов говорить нельзя, пришлось брехать что-то про странные эманации тьмы, чувство потока и прочую лабуду…

— Чувствует он, — передразнил Нечаев. — Человек, который поджег свою бороду, первым запах чует, понимаешь к чему я.

Я молча кивнул.

— Виктор, я тебя не так давно знаю, но уже успел понять что ты все время лезешь туда, где даже вороны задом летают. Скажи лучше честно: на кой черт тебе эта прогулка?

Я не знал, что сказать поэтому тупо повторил: мол, есть ощущение, будто сама тьма меня зовет! Император же не просто так сюда не север меня сослал, а чтобы я тьму исследовал, вот я и стремлюсь…

— Тьма зовет, свет зовет… — проворчал генерал-губернатор. — Все всех зовут, а потом меня могилы рыть зовут. Без ума голова — ногам пагуба.

Он посмотрел на меня как отец на непутевого сына: без злости, с каким-то тяжелым пониманием:

— Идите. Раз свербит я ж все равно не отговорю! Да и город от вас отдохнет немного, успокоится… Времени даю неделю с небольшим, дальше священник приедет из Петрограда, будет вашу Фрысу смотреть. Чтобы вернулись! И моих людей с собой не тащи…

Он сделал паузу, затянулся и добавил:

— И смотри мне, не возвращайся с очередной тварью в придачу. Желанному гостю у нас горячий привет, а незваному — нас дома нет!

…Кстати, изначально я не думал, что Чагодаев решит идти с нами в тундру, хотя ему о цели нашего путешествия я сказал правду. Петр тут же заявил, что без себя нас не отпустит:

— Если вы идете искать северных шаманов, то вам точно нужен кто-то, кто хотя бы знает, что делать, если шаманы не вам обрадуются.

Так нас стало четверо. Олег хотел идти тоже: вцепился в Сашу, говорил, что не может оставить господина одного, что уже восемь лет — после аварии — везде как тень следует за своих хозяином, но Альский проявил хладнокровие и стойкость, заявив что хочет пройти этот путь сам…

Ночь снова затянулась снегом. Ветер стих окончательно, и тишина стала такой плотной, что казалось, будто мир замерз, и мы в него вмерзли. Я не заметил, как за своими воспоминаниями заснул и сейчас проснулся от того, что Фрыса зашевелилась. Вылезла из рук Лизаветы, подошла ко входу и села, напряженно глядя в снежную мглу. Шерсть поднята, глаза сверкают... Лиза спала, обняв спальный мешок, Петр тихо храпел, а вот Альский проснулся — сидел снова у входа не двигаясь.

— Что? — прошептал я спросони.

Блондин не ответил, только поднял палец ко рту. В следующее мгновение я услышал это и сам: низкий, глухой хруст. Где-то совсем рядом, за палаткой. Не ветка, не снег хрустящий на морозе — слишком громко и слишком тяжело…

— Петр, — прошипел я. — Чагодаев! Просыпайся.

Тот дернулся, и даже сонно зарычал на меня, но быстро понял, что что-то не так. Мы переглянулись. Лиза проснулась, будто почувствовала. Снаружи раздалось «фффххррр» и по стенке палатки прошлась тень. Огромная, темная, сдвинутая от света лампы. Что-то скребнуло по ткани…

— Медведь, — выдохнул Петр.

— Да вы издеваетесь, — пробормотал я. — Какой еще медведь?

— Не вижу отсюда, — зло буркнул поручик, доставая оружие. — Может бурый, может белый…

Саша уже стоял у выхода.

— Не двигайтесь. Если он просто ищет еду, то уйдет.

— Ага! Если мы не станем его ужином! Ты здесь видишь другой вариант еды для этой туши???

Тварь не собиралась уходить. Наоборот, шаги становились ближе, тяжелее. Снаружи раздался глухой звук — будто кто-то навалился всем телом на полотно. Палатку качнуло. Фрыса зашипела, ее шерсть встала дыбом и в следующую секунду тишина взорвалась ревом.

Палатка рухнула, погребая нас под тканью и не давая выбраться и провоцируя панику. Саша выскочил, а я, Лиза, Фрыса и Петр, матерясь, стараясь не наступить друг на друга, не раздавить микро-демона, да еще и найти ружья, крутились в этом клубке, стараясь выбраться наружу. Мне это удалось далеко не сразу! Когда же я вывалился из того, что еще несколько минут назад было входом, в ночь, воздух мгновенно обжег легкие, а прямо перед собой в облаке снега я увидел огромное, шевелящееся нечто. Медведь. Настоящий, не призрачный, не демон — просто зверь, большой, как грузовик, и злой, как Патриах Святого Ордена.

Он встал на задние лапы, размахнулся и обрушил лапу на то место, где еще секунду назад стоял Саша. Тот отскочил, упал, перекатился, вцепившись в снег.

— В сторону! — заорал Альский, вскидывая ружье. Он выстрелил.

Выстрел прогремел, пламя ослепило, а запах пороха мгновенно смешался с морозом и запахом зверя, который пошатнулся, но не упал. Пуля прошла вскользь. Медведь зарычал, ударил лапой по ружью, и Саша едва не полетел в снег.

Петр тоже, наконец, выбрался из развалин палатки, выдернул из-за спины охотничий нож — в свете лампы его лезвие блеснуло, словно кусок льда, замер, оценивая ситуацию. Лиза, чертыхаясь, вместе с Фрысой, продолжала барахтаться под упавшим пологом, чем привлекла внимание твари. Саша проследил за заинтересованными взглядами медведя, которые тот бросал на трепыхающаяся ткань, словно знал что там внутри кто-то есть, и встал между зверем и нашим разрушенным лагерем.

— Уходи! — крикнул он медведю, будто тот мог понять. — Пошел прочь!

Зверь двинулся на него. Огромная масса шерсти и клыков, дыхание — паром, как из печи. Саша не двинулся. Его пальцы судорожно сжались на ружье и на миг мне показалось, что воздух вокруг него дрогнул, будто собирался в комок. Но ничего не произошло. Никакой силы. Нет огня. Нет магии. Только человек и зверь.

Медведь ударил быстрее, чем Альский выстрелил. Саша успел выставить ружье перед собой, приклад принял удар, дерево треснуло. Его отбросило в снег. Я перестал пялиться на происходящее и наконец спустил курок практически в упор к зверю. Попал в грудь. Тот мотнул башкой, заревел, поднимаясь на лапы. Петр атаковал его ледяной глыбой по морде. Глухой треск. Звук паденья. Хрип.

Чагодаев быстро подскочил к зверю и добил его. Резко, без лишних движений… Мгновенно вернулась тишина, словно весь мир задержал дыхание. Медведь лежал, распластанный, огромный. Пар все еще выходил из его пасти, но он уже не дышал и глаза уже были стеклянные. Снег вокруг потемнел от крови.

Мы замерли, не говоря ни слова. Княжна вместе с Фрысой, наконец, смогли выбраться из палатки. Зверушка на секунду остановившись, подбежала к туше, тихо завиляла хвостом и заскулила едва слышно — будто хотела извиниться перед хозяином тундры…

— Живы? — хрипло спросил Петр.

— Пока да, — ответил я.

Саша сидел в снегу, прижав руки к лицу.

— Все нормально? — спросил я, трогая друга за плечо. Он не ответил. — Ты цел?

— Я бесполезен, — отозвался он.

Я хотел возразить, но слова застряли в горле. Я впервые видел блондина таким: он просто сидел, уставившись в снег, и на лице у него застыла даже не усталость или расстройство — это была пустота.

— Граф, — подал голос поручик. — Огонь, конечно, был бы не лишним, но мы справились со зверем…

— Вы справились… — последовал ответ. — Это ВЫ справились. А я бесполезен…

Говорить дальше Альский отказался. Молча помог собрать остатки палатки, развести костер. Остаток ночи провели дежуря по очереди…

Утром тундра выглядела так, будто ничего и не произошло: медвежьи следы и кровь засыпало снегом, а сама туша превратилась во внушительных размеров сугроб. Только развороченная площадка да рваная палатка говорили о том, что все таки произошло ночью. Остальное ветер и снег стерли, словно решили, что ночи не было. Солнце висело еще ниже обычного, было бесцветным и тусклым.

Мы молча собрались. Никто не хотел говорить. Петр проверил ружье, Лиза держала Фрысу, Саша взялся тащить сани и теперь шел позади, опустив голову, погруженный в свои мысли. Его молчание теперь было другим — не раздраженным, а глухим и тяжелым. Тундра была безмолвна и мрачна, не знаю, можно ли назвать снежный день пасмурным и хмурым, но ощущение было именно таким. Иногда ветер доносил до нас какие-то далекие звуки, будто кто-то ломал сухие ветки, но здесь веток не было. Только камни и снег.

Фрыса внезапно вывернулась из-под Лизиной куртки, прыгнула в снег и застыла. Уши насторожены. Не зверек, а само внимание…

— Что там, малышка? — спросил я. — Еще один медведь?

Шутка не удалась, никто не засмеялся, а зверек мне не ответил. Только целенаправленно пошел вперед, словно кого-то увидел. Мы переглянулись и пошли за ней. Вскоре снежный туман рассеялся и стало понятно, куда она нас ведет. Перед нами стояло сиейди…

Камни не просто сваленные в груду, а выстроенные в форму, напоминающую фигуру человека: один высокий, узкий, словно спина; рядом другой, наклонный, будто плечо; на вершине — круглый, как голова… На камнях следы оленьей крови, уже застывшей коркой. Вокруг разбросаны кости, обвязанные нитями, и кусочками ткани — подношения духам. То тут то там стоят маленькие камушки, на некоторых из которых вырезаны символы — не буквы, а петли, круги, линии, напоминающие следы чьих-то пальцев в глине.

Мы остановились. Воздух едва ощутимо дрогнул, словно где-то в дали кто-то тронул струны неизвестного мне музыкального инструмента. Я даже не понял был этот звук или нет, просто ощущение, словно мои уши что-то услышали, а разум не успел это понять.

— Место силы, — сказал Петр глухо. — Я такие видел… но не здесь.

— Саамы, — ответил Саша. Голос у него был тихий, почти благоговейный. — Это сиейди — их жертвенник.

— И что теперь? — спросила Лиза.

Саша не ответил. Он медленно подошел к камням и провел рукой по одному из символов. Мгновение и ветер стих, наступила полная тишина. Даже Фрыса перестала шевелиться. Внутри у меня все сжалось. Я не знал, что он сделал — просто приложил ладонь к камню, но воздух словно стал плотнее, а потом камни загудели. Очень тихо, низко, басом, который больше чувствуешь, чем слышишь. Откуда-то снизу пошел легкий дрожащий звук, словно сердце земли отбило один удар.

— Саша… — начал я, но он не шевельнулся.

Лиза сделала шаг к блондину, но Петр схватил ее за руку. Фрыса тихо зарычала, уставившись на снег перед камнями, я последил за ней взглядом и похолодел. На белом насте рядом с нашими отпечатками появились новые следы: небольшие, узкие, как будто кто-то легкий прошел босиком. Но шаги вели не к камням, а чуть в сторону, в тундру, туда, где мерцал горизонт.

— Здесь кто-то есть кроме нас, — выдохнул я. — Дух или не дух, бог или не бог, я не знаю…

— Ты разве не чувствуешь всех этих духов, которые приходят из-за грани? — уточнил Чагодаев.

Я пожал плечами — сейчас я ничего не чувствовал, только страх и усталость.

— Саамы верят, что тьма и духи говорят только с теми, с кем сами хотят. Может они не хотят говорить с ним, — тихо произнес Саша. Он наконец обернулся, и в его глазах я увидел некую уверенность: мы близко.

Ветер снова зашевелился, поднял легкий вихрь снега, и мне показалось, что в нем на секунду мелькнула тень. Человеческая. Маленькая. Словно девочка — та самая Иришка из Романова — пробежала мимо нас по насту… Я помогал головой, отгоняя наваждение и чувствуя безумную усталость. Посмотрел на своих спутников и готов был поклясться, что они испытывали сейчас то же чувство.

— Может остановимся тут? У подножия камней, неподалеку от сиейди, — спросил я. — Понимаю, что еще не вечер и могли бы продолжить путь, но во-первых мы не знаем куда идти; во-вторых, мы впервые нашли хоть какое-то свидетельство жизни в этой снежной пустыне; а, в-третьих, после этой ночки неплохо бы перевести дух.

Мое предложение было встречено “на ура”. Мы развели костер и немного отогревшись стали пытаться разобраться с палаткой. Огонь потрескивал тихо и неровно и вдруг, где-то в отдалении, в пелене снежного тумана что-то вспыхнуло — крошечная точка света. Я даже подумал сначала что это мираж — бывают же миражи в песчаных пустынях, так почему бы им не быть и среди снегов? Но нет: огонек разгорался, сверкая и привлекая внимание.

— Это знак. Это нас зовут, — пробормотала Лиза, глядя на сверкающую точку.

От ее слов огонь в нашем костре будто на миг ослаб, затрепетал, словно прислушался. А потом разгорелся с новой силой: ровно, спокойно, отвечая тому, кто подавал знак и ждал нас: Мы уже здесь. Мы уже близко.

Мы сидели молча, не отводя глаз от мерцающего вдали огонька, словно боялись что он вот-вот исчезнет. Костер, или что бы это ни было, мерцал размеренно, с каким-то собственным ритмом, и у меня было смутное ощущение, что он пытается нам что-то сказать. Иногда между вспышками света проходили долгие секунды, а иногда — очень краткие мгновения. Я даже силился вспомнить хоть что-то из азбуки Морза, хотя бы как подают сигнал SOS, но не смог… Впрочем, кто бы в заснеженной тундре мог подавать сигналы с ее помощью?

— Может просто на снегу бликует что-то, а нам с устатку мерещится? — первым нарушил тишину Петр. — Со страху-то и не такое увидишь…

— Нет, — тихо сказал Саша. — Это нас зовут…

— Зовут... — фыркнул Чагодаев. — Еще скажи, что это сам Бог Света или Великий дух Севера указывают нам путь...

— А вдруг и правда дух какой нас зовет? — подал голос я, глядя вдаль.

— Тогда пусть подойдет сам, — буркнул Петр и, задумавшись, добавил: — Хотя, кто бы там ни был, он знает что мы здесь… Если мы видим его огонь, значит, и он видит наш. Прятаться бесполезно.

— Думаешь, это саамы? — спросил Альский.

— А кто еще здесь может жечь костер? Демоны дров не собирают.

Над лагерем повисла пауза. Только ветер тихонько завывал, напевая неизвестную мне мелодию.

— Ну что, — сказал я, — давайте решать... Или остаемся и ждем, пока они к нам придут, или же идем к ним сами.

— Ох, тогда лучше сами, — тихо отозвался Петр и Лиза кивнула его словам, не отрывая взгляда от далекого света.

— Они нас ждут. Значит, нужно идти, — тихо прошептала княжна.

Никто не возразил. Мы собрали вещи быстро, словно на автомате. Фрыса крутилась у ног и беспокойно фыркала, будто чувствовала что-то впереди. Когда все было готово, я погасил костер. Пламя с шипением съежилось и в тот же миг далекий огонек вспыхнул сильнее, словно понял, что мы выдвигаемся.

— Он будто и правда нас приглашает, — пробормотал Саша.

— Или заманивает, — хмуро отозвался Петр.

Мы выдвинулись. Снег был плотный, вязкий, глухо хрустел под лыжами. Ветер почти стих, а воздух при этом стал плотнее, как будто сам следил за каждым нашим шагом. Огонек впереди не приближался, только мигал, указывая нам путь через метель и мы шли, ориентируясь на него, как на маяк. Скоро снежная долина по которой мы передвигались сузилась, по бокам появились шхеры, и я понял, что мы пересекаем сейчас замерзшее озеро — гладкое, как зеркало.

— Тут что-то есть, — я остановился посреди пути. — Чувствуете?

Мои спутники не чувствовали, но насторожились…

— Что? — уточнил Петр.

— Не знаю, но определенно какая-то сила, энергия… Поток, как ты любишь говорить!

Я присел на короточки, дотронулся ладонью до льда… Под пальцами чувствовалось тихая, едва ощутимая вибрация. Не движение воды, не дрожь ветра — нечто другое, древнее и не несущее нам никакой угрозы.

— Здесь был прорыв, — сообразил я. — Давно. Очень давно…

— Активный? — спросил Саша.

Я помотал головой — прорыв давно был закрыт, но где-то глубоко на той стороне словно дремал древний страж, охраняющий врата.

Это место и правда было похоже на проход: посреди снежной равнины торчали темные камни, словно выстроенные кем-то в ряды и похожие на коридор. Эти старые мегалиты, возвышались в нашем мире словно стражи прохода с нашей стороны. Их поверхность обветрена временем и морозом, покрыта трещинами и инеем, и кажется, что они впитали в себя всю суровость северного климата. Эти каменные гиганты появившиеся здесь когда-то давно, когда в этом месте случился прорыв и ненадолго открылся проход в другой мир, сейчас спали, как и страж на той стороне, но смотря них я ощущал тишину времени и величие природы. Словно каждый камень хранил историю древних племен, легенды о ледяных ветрах и секреты тех, кто когда-то пересек границу в этом месте...

Фрыса насторожилась, прижала ушки. Она смотрела в темноту за озером не мигая, туда, где продолжал мерцать огонь. Потом микро-демон тихо зарычал, словно предупреждая нас о ком-то.

— Там кто-то есть, — прошептала Лиза.

На другом берегу, в просветах между валунами стояли фигуры. Темные, неподвижные. Лиц видно не было, только силуэты в длинных меховых одеждах.

— Саамы, — понял я.

— Ну, хоть не черти, и то слава Богу, — пробормотал Петр и зачем-то перекрестился.

В тот же миг огонь впереди качнулся, словно приглашая нас продолжить путь дальше, а где-то за перевалом, на стойбище северного племени, женщина с глазами цвета зимнего неба подняла голову. Кайе почувствовала движение в ветре и поняла: чужаки пришли. Те, о ком предупреждала ее тьма и те, кого она ждала.

Лед под ногами хрустел и скрипел. Мы двигались очень аккуратно, не зная чего ожидать от вышедших встречать нас членов древнего племени. Первое, что я услышал, когда саамы стали ближе, был йоик. Тогда я еще не знал, что это так называется и просто слышал тихий, почти невесомый и едва различимый, как дыхание ветра, звук. Песня? Вой? Стон? Звук пробирался в грудь, заставляя меня задерживать дыхание и чувствовать его, я не знал, кто поет, а сам мотив был одновременно странным и успокаивающим, словно кто-то шептал нам: «Вы здесь не случайно».

Мы шли почти бесшумно, и каждое движение казалось очень важным и выверенным. Когда мы пересекли озеро, от группы фигур на берегу отделилась одна: выокая, худая, прямая как жердь… с костяным посохом, на которой она опиралась и длинными волосами цвета снега, которые сейчас трепал ветер, делая эту не молодую женщину похожей на божество.

— Аавве, — коротко сказала она, касаясь рукой своей груди.

Я почему-то поклонился и представился: “Виктор”.

Вокруг шаманки — или кем была Аавве я пока не понял — стояли сильные мужчины в меховых куртках, сжимающие в руках оружие. Их взгляды были спокойны, но внимательны, угрозы от них не исходило. Саамы приняли наше появление молча, без вопросов: раз чужаки пришли, значит, так должно быть.

— Зачем вы искали нас, дети городов? — спросила Аавве. Ее голос был тихим, но твердым.

Я глубоко вдохнул и сказал честно:

— Я искал слушающих тьму, чтобы они научили меня понимать демонов и показали, как договориться с моим внутренним… с тьмой.

Аавве внимательно посмотрела на меня и ее взгляд проникал все глубже, под кожу, открывая всю мою суть. Может она поняла и то, что я в этом мире пришелец? Не знаю. Но то, что я некромант поняла точно… Как бы там ни было, женщина не дрогнула, не отступила, ничего не ответила на мою реплику. Вместо этого она подошла ближе к Чагодаеву, который стоял рядом со мной, заглянула ему в лицо (и мне показалось, что поручик вздрогунл, как только старая шаманка посмотрела ему в глаза) и произнесла:

— Ты, как и мы, дитя гор, хотя и горы твои иные. Ты тверд и непоколебим, верен слову, семье и земле. Но в твоем мире есть только черное и белое. Духи привели тебя сюда, чтобы показать: есть еще серые ручьи, а тьма не всегда несет зло.

Петр слушал голос старой шаманки как завороженный и стоял, вытянувшись по струнке, пока та говорила. Аавве произнесла свою речь и обратилась к Альскому:

— Твою жизнь омрачила потеря, потеря практически всего, но ты все еще стоишь, несмотря ни на что. Это достойно уважения. Тебе пришлось заморозить все свои чувства, свои мысли, свою силу, чтобы выстоять и теперь ты сверкаешь, словно отражение во льду: красиво, но под поверхностью реальность другая. Берегись трещин — лед может расколоться, и тогда прятаться за отражением ты больше не сможешь.

Саамка подошла к Лизе и долго смотрела на княжну, а потом протянула руку и дотронулась до ее сиреневой пряди в волосах, провела по ней рукой и сказала:

— Ты была за гранью и вернулась лишь с частью души. Твое сердце не билось, было мертво и только сейчас оно постепенно наполняется и оживает, но вместе с жизнью приходит и слабость. Будь осторожна. Решимость и вспыльчивость, что даровала тебе тьма — это одновременно и щит, и меч. Не порань себя ими. Впрочем, — Аавве посмотрела на Фрысу, жавшуюся к ногам княжны и улыбнулась, — ты не единственное дитя тьмы здесь. С тобой рядом посланница великой мглы, которую та отправила защищать свою дочь, видя, как тебе тяжело. Тьма, как и свет, любит всех своих детей...

Я слушал, ловя каждое слово, и ждал пока эта женщина обратиться ко мне.

— Я вижу пустоту внутри тебя, — сказала она. — Ты как сосуд, который пока не наполнен, в твоей пустоте пока нет силы… Совсем не много, на дне… Твой дар — это не проклятие, а инструмент. Учись слушать его, и он станет твоим помощником, а не врагом.

— Я как раз и пришел за этим, — тихо отозвался я. — Я хочу научиться слушать…

Аавве улыбнулась. Пока она говорила снег и ветер утихли и, казалось, сама тундра замерла, прислушиваясь к ее голосу. Женщина еще раз окинула нас взглядом и сделала знак рукой, приглашая следовать за ней:

— Духи привели тебя к нам. А великая мгла отправила в путешествие с тобой сразу двоих своих дочерей. Если порождение тьмы сопровождает твой путь, саамы не могут отказать в том, зачем ты пришел…

Мужчины, сопровождавшие шаманку, расступились, открывая нам путь. Я почувствовал, как напряжение слегка спало: старейшина повернулась к нам спиной и пошла вперед, видимо, показывая, что полностью нам доверяет. Мы последовали за ней через снежные сугробы, и постепенно из белой пелены стали вырисовываться очертания стойбища. Несколько чумов, наполовину занесенных снегом, черные линии оленьих упряжей, шкуры, натянутые на какие-то специальные стойки, коптящие костры... Запах дыма, мха и какой-то еды ударил в нос, такой резкий, но живой, человеческий. Я невольно отметил, насколько все здесь было устроено иначе, чем в наших северных поселках: со странной, почти ритуальной упорядоченностью. Все имело свое место, даже ветер, казалось, здесь дул иначе. Хотя, по другому кочевому племени наверное было бы и не выжить: мы были в пути всего несколько дней и успели одуреть от тундры, а здесь — огромная община, женщины, дети, старики… Быт должен быть организован так, чтобы каждый знал свое место и свои обязанности.

Саамка провела нас к большому чуму в центре стойбища. Перед входом стояла деревянная статуэтка: грубо вырезанное лицо, покрытое копотью и оленей кровью. Фрыса зарычала, но Аавве лишь спокойно посмотрела на зверушку:

— Тебе здесь нечего бояться, дитя тьмы. Это твой дом, как и наш.

Мы вошли. Внутри было тепло и пахло копченым мясом. По стенам висели шкуры, на веревках сушились травы. На полу на подушках сидело несколько женщин с детьми, все смотрели на нас без страха, но с огромным любопытством.

Саша снял с плеч рюкзак и достал лоскуток, который перед ему Никитич. Саамы сразу узнали свой узор на этом клочке ткани: один из мужчин подошел ближе и сказал что-то быстро, на своем языке. Аавве перевела:

— Он спрашивает, откуда у вас это. Это вещь человека из нашего племени.

— Мы знаем, — ответил Саша. — И мы пришли вернуть его тому, кому он принадлежит. И передать сообщение…

Аавве молча кивнула, сделала знак. Из глубины чума вышла Кайе.

Я не ожидал, что она будет именно такой: худая, жилистая, с темными волосами и слегка обветренным лицом, с глазами — глубокими, прозрачными, цвета утреннего льда — которые были невероятно живыми. Она посмотрела на нас, потом на дуоджи. Ее пальцы дрогнули, когда Саша передал ей ткань и ленту...

— Нас просили передать вам это, — сказал я. — От мужчины и девочки, что живут в северном городе… Думаю, вы знаете о ком я говорю…

Кайе застыла. Взгляд ее остекленел на миг, а потом дрогнул. Она закрыла глаза, прижала ленту с волос своей дочери к губам и что-то прошептала на непонятном мне языке, тихо-тихо, словно боялась спугнуть чье-то присутствие. И в этот момент небо за чумом вспыхнуло. Сквозь дым и снег пробилось северное сияние: сначала робко, потом все ярче и выше, пока весь небосвод не заструился зелеными и синими волнами. Люди повалили на улицу из чума, загалдели, заулыбались… Свет залил стойбище, касаясь каждого лица.

Мы все тоже вышли на улицу, где Кайе подняла голову к сияющему небу и ее глаза заблестели от слез.

— Она видит, — сказала она едва слышно. — Моя дочь видит меня…

Сияние не гасло. Оно будто жило, дышало над стойбищем. Я стоял рядом с Кайе, не в силах отвести взгляд. Словно кто-то изнутри этого света смотрел прямо на меня. А потом я услышал гул. Сначала тихий, как низкий бас далекого органа, потом громче. Это был не звук, а ощущение. Волна шла снизу, из-под земли, через подошвы, через позвоночник, отдавалась в каждой клеточке моего тела. Я понял, что слышу тьму… Огляделся по сторонам и понял, что я не один такой: в то время, как некоторые члены племени продолжали радоваться сиянию, улыбались танцевали в зелено-синих лучах, другие насторожились, словно тоже ощущали что-то. Кайе перевела на меня взгляд и тихо сказала — даже не спросила, а скорее утвердительно произнесла:

— Ты слышишь ее…

Я кивнул. Я слышал. Но это была не мягкая, шепчущая тьма, которую я представлял себе по рассказам о саамах, а другая — мощная, первобытная, словно пробуждающаяся после сна.

— Она хочет говорить, хочет быть услышанной… — донесся до меня голос Аавве. — Она пришла на разговор не к нам, а к тебе, чужеземец. И она знает, что ты слышишь ее…

Я слышал. Гул нарастал, выгоняя из моей головы все мысли, занимая ее полностью и не оставляя пространства ни для чего больше и мне показалось, что этому ощущению мало места и мой череп просто расколется сейчас изнутри. Саамы расступились, Фрыса зафыркала неистово, пытаясь то ли напасть, то ли защитить меня — я уже не соображал, что происходит вокруг. Опустился на колени, прижав ладони к снегу и прижимаясь к нему лбом — откуда-то снизу доносился гул, похожий на сердцебиение планеты.

Северное сияние над моей головой разлилось еще более ярким светом, режущим глаза, и на зелено-синем фоне я увидел короткие образы, как вспышки молний:

…огромный зверь, черный, как ночь, бежит льду оставляя за собой четкий и яркий след. Он часть этого мира. Без него — без тьмы — этот мир вообще не мог бы существовать;

…люди в мехах, танцующие вокруг костра, а в центре — расщелина, из которой вырывается свет. Люди слушают голоса, слушают, как древняя сила, скучающая в одиночестве и непонимании говорит с ними;

…сотни разных шаманов — старых и молодых, одетых в оленьи шкуры и какие-то другие наряды, бьют в барабаны и танцуют там, прямо в северном сиянии, словно готовые говорить со мной из-за черты, готовые делиться знаниями;

…маленькая девочка где-то в доме у огня машет мне рукой, улыбаясь, словно передает привет своей матери, находящейся сейчас здесь рядом со мной.

Картинки закружились словно в карусели, все звуки слились в какой-то непонятный мне рев, и я закричал — не от боли, а скорее от какой-то переполненности что ли… В следующее мгновение все стихло. Северное сияние продолжало мерцать на небосклоне спокойно, как пламя костра после бури. И члены племени, и мои спутники стояли здесь, вокруг меня, слегка расступившись и давая мне пространство. Я попытался встать на ноги, но не смог и снова опустился на снег, тяжело дыша. Уши звенели, мир плыл.

Аавве подошла и присела рядом.

— Ты услышал, — сказала она. — Но не так, как мы. Ты можешь слышать ее четче, с тобой она не шепчет, а кричит, Виктор.

— Зачем… зачем кричит? — тупо повторил я. — Я ничего не понял. Что это было?

— Мы узнаем завтра, — ответила она спокойно. — Сегодня ты выслушал слишком много для себя. Теперь духи будут говорить с тобой во сне, — она прикоснулась к моему виску холодными пальцами и добавила: — Отдыхай. Утро расставит все по своим местам.

И тьма мягко сомкнулась надо мной, укрывая чем-то мягким и теплым...

Я проснулся от тишины. Такой густой, что казалось, будто она укутывает меня, как одеяло, под которым вдруг стало жарко. Голова звенела, в ушах гудело, а каждый вдох отзывался болью где-то в затылке. Попытался приподняться, но тело будто налили свинцом — даже пошевелиться не смог, не то что встать на ноги. Все вокруг казалось немного нереальным, линии плыли, а цвета казались более тусклыми, чем обычно.

Через пару минут мозг сумел наконец-таки сконцентрироваться. Я понял, что лежу не на стойбище, где меня вчера вырубило, а в чуме: над головой потолок, сплетенный из тонких жердей и потемневших от дыма шкур, где-то рядом потрескивает очаг, а из угла доносится шепот. Женские голоса, приглушенные, шепчущие что-то, но что именно я понять не мог. Свет, пробивающийся сквозь щель у входа, был холодным и серым — значит, снаружи день, сколько же я проспал? Кто-то приподнял полог чума и в помещение вошла Кайе. В руках она держала вырезанную из березы чашу, изнутри которой поднимался легкий пар. Воздух сразу наполнился запахом трав, можжевельника и чего-то горького, будто самой тундры, настоянной на ветре.

— Пей, — сказала она просто, протягивая чашу.

Я взял осторожно, понюхал.

— Что это?

— Это то, что помогает слышать дыхание земли, — ответила Кайе. — И помогает тем, кто его услышал…

— Спасибо, я уже наслушался, — буркнул я, но глотнул.

Жидкость оказалась горячей, обжигающей, терпкой, с привкусом мха, хвойных шишек, льда, можжевельника и каких-то ягод. На языке защекотало, в груди загорелось.

— Да это же… самогон! — выдохнул я, откашлявшись.

Кайе чуть улыбнулась, уголком губ.

— Это огонь можжевельника. Он очищает. Делает уши открытыми, если духи хотят говорить.

Я фыркнул, чувствуя, как в голове растекается тепло:

— А я-то думал, что это только моя фишка: бухать, чтобы не съехать с катушек, а оказывается, это древняя традиция… Я слышал голоса и до этого (я вспомнил Херобора), я видел призраков, но вчера… Что это было?

Кайе присела рядом, глядя на огонь.

— Земля выдохнула. Мы все слышали. Даже дети. Это значит — она говорила с нами всеми!

Я не сразу понял, что когда она говорит о земле имеет в виду тьму в принятом в Империи смысле.

— Мне снилось… что-то, — сказал я, пытаясь ухватить обрывки. — Точнее даже не снилось, я видел это в северном сиянии. Какие-то люди с бубнами, девочка у окна…

Полог вновь откинулся и вошла Аавве. Ветер занес за ней немного снега, но тот не растаял, просто исчез в воздухе.

— Ты видел тех, кто стоит на границе, — сказала она, подходя ближе. — Не каждому это дано.

Я посмотрел на ее лицо. В морщинах — тундра, в глазах — ледяное небо.

— Что это было, Аавве? Я слышал, как будто весь мир говорит сразу.

Она кивнула.

— Ты услышал дыхание Великой Мглы. Мы называем ее Матерью, что хранит равновесие. Ты пришел искать тьму, а она давно искала ухо, которое сможет ее понять.

Я молчал, переваривая услышанное. Старая шаманка опустилась у огня и заговорила, глядя на пламя, словно рассказывала не мне, а тем, кто сидит за гранью.

— Давным-давно, Белый зверь создал ледяную землю, чтобы сохранить свет небес, а Черный зверь — лег под нее, чтобы удержать покой. Между ними течет жизнь и оба они держат мир в равновесии. Когда люди забывают о Черном — Белый зверь гневается и лед трескается, приглашая его детей в этот мир. Когда люди обижают Белого — тьма сама выходит наружу, голодная и злая. Мы, саамы, — продолжила она, — слушаем обоих. Мы не зовем тьму, мы просто слышим ее просьбы.

Она посмотрела на меня.

— Ты тоже слышишь. Слышишь громче всех кого я когда-либо встречала на своем пути. И ты можешь отвечать, тьма тоже готова слышать тебя и хочет говорить с тобой.

Я провел ладонью по виску. В голове все еще звенело.

— Я видел… людей, танцующих в небе. Они хотели говорить со мной.

— Это шаманы, — сказала Кайе. — Те, кто ушел за грань. Если они звали тебя, значит, хотят передать что-то. Но туда нельзя идти без проводника.

Аавве кивнула.

— Я провожу, — коротко сказала она. — Сегодня ночью мы пойдем к воротам. Пусть духи расскажут, зачем ты им.

Огонь затрещал. На миг мне показалось, что в пламени мелькнула тень — словно кто-то посмотрел на меня прямо из очага. Я моргнул и видение исчезло.

К вечеру небо почернело. Северное сияние не пришло, только плотная, вязкая тьма опустилась на стойбище, словно накрыла его огромным меховым покрывалом, воздух стал глухим, как в пещере, даже собаки не выли. Саамы сидели у костров, но пламя казалось тусклым. Люди переговаривались шепотом, тревожно поглядывая на чум Аавве.

— Старая дверь открыта слишком широко, — сказал кто-то.

— Земля говорила громко, и теперь ждет ответа, — добавил другой.

Когда Аавве вышла, все стихли. Она подошла ко мне, укутанная в меха до самых плеч, в ее глазах сверкали отблески костра.

— Пришло время поговорить с ними, Виктор, — сказала она. — Великая Мгла не любит, когда ее зовут и не отвечают.

Я кивнул, чувствуя, как внутри все сжимается. Не скажу, что перспектива снова пережить вчерашний “bad-trip” меня порадовала, но вариантов не было. В конце-концов, именно за этим я и пришел — говорить с духами!

Петр шагнул вперед, зажимая рукоять ружья:

— Я с вами пойду.

Аавве повернулась к нему.

— Нет. Не с тобой хотят говорить. Ты пойдешь тогда, когда позовут тебя. А пока — не мешай.

Поручик хотел возразить, да и Лиза порывалась идти с нами, но я отрицательно помотал головой: мы с шаманкой пойдем вдвоем…

Стоило нам отойти от костров, как стойбище быстро растворилось за спиной и перед глазами остались только сугробы, редкие камни и ночь. Тундра не была мертва: она жила, двигалась, тихо дышала где-то рядом. Иногда казалось, что между нами и горизонтом кто-то идет — большой, шаг в шаг, но никогда не приближается.

Дорога вывела нас к замерзшему озеру. Мегалиты стояли в том же порядке, как я их видел вчера — каменные стражи у границы миров. Аавве остановилась между ними, воткнула в снег посох, прислушалась, посмотрела на небо, где не было всполохов света но почему-то сияла одна единственная тусклая северная звезда.

— Здесь, — сказала она. — Тут граница тоньше всего.

Я почувствовал это тоже: под ногами ледяная вибрация, знакомый гул из глубины. Шаманка достала из меховой сумы небольшой барабан и медленно, размеренно ударила в него. Звук был глухой, долгий… Было полное ощущение, что он — словно мячик — отскакивает от стен каменных глыб и зависает в воздухе. Она запела. Не словами, а звуками.

Я закрыл глаза и почувствовал, как звук вплетается в ритм сердца. И вдруг понял, что должен подать свой голос, не словами, а силой. Тьма, живущая во мне, откликнулась. Я протянул руку к посоху Аавве и когда дотронулся его, по воздуху прошла волна. Лед под ногами застонал. Из глубины поднялся свет — не ослепительный, а мягкий, серебристый, зеленоватый. Он струился, складываясь в силуэт. Перед нами стоял мужчина: высокий, с плечами покрытыми инеем, с глазами цвета северного сияния. Его тело дрожало, будто соткано из света этого самого сияния. Старая шаманка открыла глаза и на секунду замерла в растерянности:

— Отец… — прошептала она.

Дух кивнул, не поворачивая головы. Его взгляд смотрел прямо на меня.

— Ты зовешь слишком громко, человек, — сказал он. Я слышал голос не ушами, он словно звучал у меня внутри черепа. — Мы слышим тебя. Мать слышит тебя. Теперь слушай и ты нас в ответ.

— Кто это? Кого ты называешь матерью? — выдохнул я.

— Та, что живет под льдом. Тьма, что не зло и не добро. Это покой мира.

— Ты можешь говорить с ушедшими, — произнес дух. — Ты создан для того, чтобы слушать нас. Ты можешь звать нас. Можешь повелевать некоторыми из нас... Ты многое можешь, человек. Но помни: там, за гранью, нет ничего кроме забвения и покоя. Чем дольше душа пребывает в покое, тем меньше остается от того, кем она была раньше. Только тех, кого держит боль или любовь, можно услышать. Остальные уже стали частью великого ничто.

Я сглотнул.

— Я уже говорил с одной, — сказал я. — С той, кто умер… и вернул ее в этот мир. Девушка, что со мной. Лиза. Она вернулась, но она… не совсем такая, как бы раньше. Я хочу, чтобы она вернулась… эм… полностью! Вы тоже можете так? Тьма дает вам силу вернуть того, кто ушел в покой? Как мне закончить это? Я обещал ей…

Дух посмотрел на меня внимательно:

— Для нас это невозможно, но ты — можешь такое. Ты вырвал душу, что уже пошла к покою, и вернул ее в тело. Это дается не всем. Даже старые шаманы не могут такое. Но помним, что каждое слово в договоре с Тьмой имеет цену.

— Какую цену?

— Пока не будет выполнено все, что ты обещал той стороне, тьма и покой не отдадут тебе душу полностью. Живая не станет живой до конца. Ты должен завершить сделку. Тогда Тьма отпустит ее.

Я хотел сказать что и рад бы завершить эту “сделку” как он сказал, но не знаю условий договора. Но дух уже начал растворяться.

— Когда снова услышишь зов — не отвечай сразу, — сказал он напоследок. — Слушай и ты услышишь ее…

Он повернулся к старой шаманке и улыбнулся ей как-то очень добро, по-отечески. После этого видение дрогнуло и свет погас. Аавве молчала, прижимая к груди свой посох. Ее губы дрожали.

— Он приходил впервые за тридцать зим, — прошептала она. — Я долго звала его, но он не спускался с грани, но для того, чтобы помочь тебе, мать послала его к нам… Раз он пришел один раз, ты сможешь позвать и других, только помни то, что сказал тебе мой отец: чем дольше кто-то находится за гранью, тем меньше в нем остается человеческого. Говорить с теми, кто ушел давно и покоится с миром нельзя. Нельзя тревожить их.

Я еле заметно кивнул. В груди по-прежнему гудело, но теперь эти вибрации, этот звук я слышал иначе — он словно стал спокойнее и глубже, словно я убрал в карман включеную рацию и теперь в любой момент мог нажать кнопку и сказать “прием”. Похоже, что тьма признала во мне своего собеседника. Отлично.

Император Алексей III стоял у окна. За стеклом клубился январский туман над Невой, и редкие фонари в нем выглядели как дрожащие светляки. На подоконнике лежало донесение из северного города: аккуратно сложенное, с вскрытой красной сургучной печатью. Царь уже прочел сообщение генерал-губернатора Нечаева и сейчас обдумывал новую информацию. Он медленно прошелся по комнате, теребя в руках лист бумаги, исписанный мелким шрифтом:

— Значит, он все-таки учится чему-то, развивается, — с какой-то толикой удовлетворения произнес он. — И еще этот… демон, с которым он, говорят, ладит. Аркадий Львович просит прислать священника. Смешно! Священник там, где постоянные прорывы… На границе Империи…

Алексей III подошел к столу и забарабанил пальцами по столешнице, раздумывая. Можно ли допустить, чтобы Святой Орден узнал, где находится некромант и княжна? Исключено! Не отреагировать на просьбу генерал-губернатора тоже нельзя: все-таки старый вояка заслужил к себе хорошее отношение короны, всегда был надежным и четким, значит, священник ему и правда нужен. На кой черт? Бог его знает! Может люд простой успокоить, а может — свою душу…

Император подошел к графину с водой, взял его и наполнил хрустальный стакан, стоящий здесь же рядом, но выпить не успел. В дверь постучали и заглянувший в проем слуга почтительно поклонился:

— Ваше Императорское Величество… пришел человек из Института. Сказал, что вы его ждете.

Император нахмурился.

— Я его не жду, — но все же кивнул: — Пусть войдет.

В кабинет государя вошел мужчина лет пятидесяти: худой, точный, в длинном черном пальто, в очках с тонкой оправой и с тростью в руках. Русским его назвать было бы сложновато: бледное лицо с застывшем на нем выржением презрения ко всему сущему, манеры утонченные и холодные. Он неглубоко поклонился, с тем уважением, которое выражает вежливость, но не подчинение.

— Ва-аше Императорско-ое Величе-ество, — произнес он с весьма ощутимым акцентом, — ме-еня зову-ут доктор Эдвард Штольц. Я представляю Имперский Институт…

Император перебил его:

— Я знаю, кто вы, — сухо ответил Алексей III. — Но не припомню, чтобы звал вас.

— Нам стало известно, что в северных землях Империи замечен… необычный феномен… der Dämon… Демон… который не нападает… bereit dem meister zu dienen… — Доктор говорил размеренно, со странным акцентом, растягивая гласные звуки в некоторых словах и иногда говоря на другом языке. То, что Штольц говорит на немецком Император понимал, а вот что именно он говорит не до конца. — Ва-аше Императорско-ое Величе-ество, вы понима-ать, что по догово-ору все, что касается der Dämon относи-ится к нашей организа-ация…

Император прищурился.

— К вашей организации? С каких это пор Императорская власть должна перед вами отчитываться и что-то предоставлять вашему Институту?

Штольц улыбнулся еле заметно.

— На-ашему институт, — улыбнулся он. — Ве-едь это Императорский… forschungszentrum… исследова-ательский центр, вы сами помога-аете нам изучать этих тварей, а мы — в сво-ою очередь — помога-аем вам. Мы ведь, государь, работа-аем на одно и то же солнце, пыта-аясь покончить со тьмой.

— Прекрасная фраза, — хмыкнул Алексей. — Но и солнце иногда жжет.

Он подошел ближе, разглядывая доктора, словно редкое насекомое. Штольца это, кажется, совсем не смутило — он стоял перед царем с легкой улыбкой на лице и в ответ разглядывал Императора:

— Штольц, вы что, перехватываете мои донесения? Откуда информация?

— О-о, нет, — доктор чуть склонил голову. — Конечно не-ет. Нам это-о не нужно. У нас есть свои гла-аза и уши. Мы давно… wir interessieren uns für den Norden… смотри-им на север и се-ейчас пришло время отправить ту-уда нашего спе-ециалиста.

— Какого еще специалиста? — усмехнулся Алексей III. — Нечаев попросил у меня прислать не научного мужа, а священника…

— Прекра-асно! Нам это подходит! — расцвел доктор. — Если Ва-ашему Императорско-ому Величе-еству угодно, наш человек наде-енет рясу, то-олько… wird sein ding machen… читать бу-удет другие книги, — с предельно вежливой улыбкой ответил доктор.

Император задумался, а Штольц поспешил добавить:

— Ва-аше Величе-ество, не стоит… besorgt sein… быть в волнении! Мы в курсе-е истории с некрома-антом и я здесь еще и для того, чтобы за-аверить вас: он не интересует И-институт. Мы ра-ады что у Империи появилась но-овая сила и но-овые возможности, но… es ist uns egal… но-овые фигуры на доске не могут влиять на наше-е с вами договор. Понимаете о чем я?

Император недовольно кивнул. Он понимал. Да что уж греха таить — он сам заключил этот договор и многократно пользовался преференциями, которые принесло ему это соглашение. Да, царь рассчитывал на то, что единственной платой этим научным мужам, изучающим демонов и прорывы станет выделение просторного здания в Петрограде, но, видимо, пришло время платить по счетам и сейчас наступила очередь Империи выдать Институту преференции. Мог ли царь отказать? Конечно! Но тогда, скорее всего, и Институт в следующий раз откажет ему, когда Алексей III захочет укрепить свой авторитет лично победив в схватке с демоном, который уже был пойман и ограничен Институтом… да и когда Патриарха нужно будет отвлечь, рассчитывать на помощь этих ученых не придется.

— Что же вы там планируете искать, доктор? — пробормотал царь. Штольц в ответ только мягко улыбнулся: видимо, ответить Алексею III “не ваше дело” он все же не мог себе позволить, а говорить правду не хотел… Император помолчал несколько минут, раздумывая, а потом также медленно кивнул:

— Хорошо. Пусть едет ваш “священник”. Под видом духовного лица. Я дам официальные распоряжения… Но если вы полезете глубже, чем предполагает наш с вами договор…

— О-о, не изво-ольте беспко-оитса, Ва-аше Величе-ество, нас интересу-ует только der Dämon! — с этими словами доктор Штольц поклонился, обошел стол и исчез за дверью, даже не дожидаясь, пока государь отпустит его или скажет что аудиенция окончена.

Алексей III недовольно поморщился. Он некоторое время стоял неподвижно, потом подошел к столу и нажал кнопку на телефоне-коммутаторе:

— Риттих?

— Да, Ваше Императорское Величество, слушаю!

— Сергей Иванович, ты мне принес бумагу от Нечаева… Из Романова-на-Муроме…

— Да, Ваше Императорское Величество…

— Так вот, я решил кто поедет. Дам распоряжения чуть позже, а пока — подготовь все бумаги и дай соответствующие распоряжения. Мы тоже поедем.

На том конце телефона повисла пауза, после чего гофмейстер все-таки решил уточнить:

— Вы, Ваше Величество, лично хотите ехать на север?

— А что, я не имею права взглянуть на границу собственной Империи? — усмехнулся Алексей III. — Если уж там гуляет тьма, пусть хотя бы знает, кто ее государь!

Император отпустил кнопку, заканчивая разговор, повернулся к окну, за которым уже совсем стемнело и увидел, как прямо в городе, над Невой, дрогнуло слабое северное сияние…

Мы остались в племени еще на несколько дней — я хотел закрепить свой навык и убедиться в том, что я хоть чему-то научился и теперь действительно могу говорить с духами. Получалось не всегда, но явно лучше, чем до этого!

Время здесь в тундре текло как-то иначе, в своем ритме. Каждое утро начиналось с запаха дыма и рыбы, с потрескивания костров и звона оленьих упряжей. Никто не спешил. Даже снег, казалось, падал медленнее. Я помогал саамам по мелочам: таскал дрова и воду, наблюдал, как дети слушают стариков, сидя у огня, — но чаще просто сидел и смотрел, как живет народ, находящийся в согласии с тем, чего так боится Империя.

Мои спутники жили в племени на правах гостей, но не смогли долго сидеть без дела. Петр начал налаживать социальные связи еще до того, как я освоился в своих “разговорах с теми, кто ушел за грань”: высокий, статный, не похожий на местных мужчин поручик очень приглянулся местным девушкам и женщинам, которые с первого дня, хоть и с опаской, но крутились рядом. То принесут чая, то чем-то вкусным угостят… Чагодаев не смог оставаться в стороне и уже скоро стал благодарить племя, показывая всем желающим “фокусы” с водой: заставлял лед всплывать над ведром, крутил снежинки в ладони, делал так, что пар из котла принимал форму оленя… Дети визжали от восторга, женщины кокетливо ойкали, а старики хмыкали, переглядываясь: этот чужак явно умеет ладить со стихиями. В племени одаренных не было вовсе — никто здесь не управлял ни огнем, ни воздухом, а потому, авторитет Чагодаева у местного населения быстро рос. Когда же Петр помог саамам укрепить загон для оленей — заморозил столбы так, что те просто срослись со снегом, будто вырастая из него и сделал одну из стен глухой, собрав ее прямо изо льда — его очки репутации скакнули в небеса: люди прониклись к нему огромным уважением и даже дали прозвище “ледяной кузнец”.

На Фрысу никто не обращал внимание. Для саамов демоны — это не чужаки, а соседи. Маленькая тварь с короткими лапками и хищной мордочкой бегала за детьми, участвовала в их играх, гонялась за собаками и даже помогала охотникам искать пропавших оленят — фактически, вгрызалась в снег и находила следы! Старики рассказали мне, что у одного из шаманов была в их племени “собака из-за грани” и никогда никому она не причинила вреда. Впрочем, демон демону рознь, сказала Аавве и у каждого из них своя задача: если Фрыса пришла в мир для того, чтобы защищать Лизу, то другие порождения тьмы могут быть посланы Великой Мглой для того, чтобы напомнить людям о чем-то. Я рассказал старой шаманке тот случай, когда мы с Петром вдвоем угомонили несколько выблядей и демона, что хотел нас сожрать и спросил, как же поступать в этой ситуации? Очевидно же, что просто дать существам из прорывов то что они хотят — позволить сожрать людей или нанести вред детям — мы позволить не можем. Аавве кивнула и задумалась:

— Жизнь течет своим чередом, — сказала она. — Даже если сейчас ты станешь биться с теми, кого тьма отправляет в этот мир, ты не перестанешь быть ее слушателем, а она не перестанет говорить с тобой. Маятник на часах не может начать качаться в другую сторону сразу — сначала ему нужно замедлиться и остановиться… Делай то, что должен и слушай тех, кто будет говорить с тобой.

Больше всех, на мой взгляд, жизнь в саамском поселении понравилась Лизавете: она стала еще живее, легче, жизнерадостнее… Играла с детьми, бегала с Фрысой, носилась по насту так, будто сама стала частью ветра. И пусть здесь никто не называл ее “княжной”, этот титул ей был и не нужен. А вот Саша все больше замыкался: он помогал местным мужчинам чинить упряжи, следил за огнем в кострах, чинил ножи, но глаза его словно темнели с каждым днем. Он стал молчалив, все время был погружен в свои мысли и больше молчал, чем общался с нами.

Иногда я чувствовал чье-то присутствие. Не угрожающее, скорее внимательное. Древняя сила словно пробовала меня на вкус и привыкала ко мне. А я — к ней.

У костра вечером саамы заводили йоик — в их пение вклинивался гул самой земли, какие-то голоса из-за грани… Один раз даже Фрыса присоединилась — испустила вой, словно северная хаски, чем очень удивила даже бывалых певцов, сбив их с ритма и вынуждая смеяться… Ритм йоика (за исключением того самого раза, когда микро-демон пел соло) отдавался в каждой клеточке моего тела, будто проникал в меня. Иногда я не даже не мог понять, где кончается песня, а где начинается собственное дыхание. Я стал слышать. По-настоящему.

Через день я решился пойти к разлому — помнил то ощущение тонкой-тонкой границы и хотел испытать его еще раз. Аавве не возражала, а я захотел взять с собой Лизу и Фрысу. Старая шаманка долго молчала, щурясь на меня своими ледяными глазами. Потом медленно кивнула.

— Пусть идут. Великая Мгла и так знает, что рядом с тобой те, кто уже касался ее дыхания.

Мы вышли за стойбище еще до рассвета. Воздух был холодным, как стекло, и пах инеем. Лиза шла рядом, молчаливая, задумчивая, на руках у нее устроилась Фрыса, тихо фыркая в морозном воздухе. Петр с Сашей провожали нас до последнего костра, но дальше не пошли:

— Смотри, чтоб обратно вернулись, — буркнул Петр, явно нервничая.

— Если не вернусь — заморозь мне ледяное надгробие здесь, напиши на нем что-то в духе “Здесь лежит тот, кто не смог”, — усмехнулся я.

— Шутник, — ответил Чагодаев и похлопал меня по плечу.

Дальше мы пошли втроем. Снег был плотный, как старый лед, а ветер пел гулко и протяжно, будто убаюкивая или заводя свой собственный йоик. Каменные “ворота” теперь казались еще выше, а в расщелине между ними стояла тишина, такая, которая не просто глушит звуки, а вытягивает их.

Я закрыл глаза, касаясь ладонью холодного камня. Под пальцами чувствовалось какое-то движение, словно тек ток по проводам. Лиза подошла ближе, я взял ее руку, приложил к камню рядом со своей, замер на секунду, а потом посмотрел в ее засветившиеся фиолетовым глаза:

— Слышишь?

Княжна молча кивнула.

В мой голове раздался уже знакомый мне гул, через который пробивался едва различимый “бум-бадабум-бум” и чьи-то голоса, будто тысячи людей говорили одновременно, но очень медленно, на непонятном языке. Лиза стояла рядом, Фрыса крутилась у ног девушки, нервно пофыркивая и прижимая ушки:

— Она слышит, — шепнула Лиза.

— Не только она, — ответил я, и сам удивился, как глухо прозвучал мой голос.

Я закрыл глаза и стал просто слушать, просто позволял звукам проходить сквозь себя и в какой-то момент понял, что вижу — не глазами, а каким-то внутренним зрением — сеть нитей, уходящих в глубину. Они тянулись куда-то под землю, глубоко, там где когда-то очень давно произошел прорыв. Каждая из них дрожала, как струна. И я чувствовал: стоит лишь коснуться — и она ответит. Я сделал это. Осторожно, как музыкант, проверяющий первую ноту. Из разлома донеслось эхо: глубокое, ровное.

“Я слышу тебя” — прозвучало у меня в голове.

Из глубины поднялся легкий туман — прозрачный, как пар, который мы выдыхаем на морозе. Он скользнул между камнями, словно ища кого-то. Фрыса насторожилась, выпрямилась и издала какой-то новый звук — не фырканье и не рык, а что-то вроде отклика. И тьма ответила ей. Впервые я слышал, как она общается.

Облако подплыло ближе к нам с Лизой, коснулось нас и дрогнуло, рассеявшись. В тот момент я понял, что действительно научился слышать и если захочу, то смогу позвать кого угодно из той стороны также, как позвал отца Аавве, также, как еще в Петрограде смог говорить с призраком Павла I.

Мы стояли молча и только ветер пробегал между камнями. Фрыса довольно завиляла хвостом, привлекая к себе внимание и словно радуясь тому, что произошло.

На подходе к стойбищу мы услышали крик и припустили что было сил. В поселении царил хаос: олени нервно рвались с привязей, собаки лаяли, а женщины выносили детей из чумов. В воздухе чувствовалось что-то неправильное. Я поймал за руку Кайе выбегающую из юрты и спросил:

— Что случилось?

— Земля раскрылась, — ответила та. — Там, на берегу ручья…

Прорыв — понял я и побежал вслед за саамкой. У ручья действительно появилась расщелина, небольшая, но какая-то недовольная что ли… Над снегом стелился серый пар, воздух дрожал, но тварей не было. Саамы стояли вокруг разлома, не приближаясь, глядя на зияющую щель с благоговением. Кто-то бил в барабан, кто-то читал древние слова — но трещина росла. Аавве шагнула вперед.

— Поздно, — сказала она. — Тьма хочет говорить. И говорить не с нами…

И посмотрела на меня.

— Со мной? — переспросил я.

Старая шаманка еще не успела мне ответить, а я уже стоял у самой трещины. Воздух вокруг вибрировал и мне показалось, что я снова слышу тот же голос, что и в ночь с духом старого шамана.

“Ты пришел к нам за знаниями — мы дали тебе их. Мы хотим оплаты”.

— Какой оплаты? — ответил я.

“Мы голодны…”

— Знаю, но сейчас не время, — слова вырвались у сами собой, не громко, но так, что их услышали все.

Я опустился на колени, коснулся ладонями снега, почувствовал как под пальцами течет тот самый ток. Он пытался уйти вглубь, но я удержал его, словно захватывая течение. Фрыса подбежала и села рядом, ее глаза вспыхнули фиолетовым прямо как у Лизы. Я не понимал, как это происходит, я просто знал, что надо сделать.

Потянул силу вверх и из трещины пошел пар, густой, но холодный. Мне показалось что в нем мелькнуло чье-то лицо, он поднялся над снегом, завис в воздухе, стал собираться в сгусток.

— Спокойно… — тихо сказал я. — Ты хотел, чтобы тебя услышали. Я слышу. И ничего не прошу. Ты можешь просить то, что нужно тебе…

Пульсирующий пар стал медленно гаснуть, втягиваться обратно. Треск под землей стих и вместо него прозвучал какой-то низкий, довольный звук, словно земля сказала мне “спасибо”. Саамы упали на колени, а трещина начала медленно затягиваться, пока не закрылась.

— Он закрыл ее, — шептали северные люди. — Он закрыл ее, как шаман!

Я медленно поднялся, чувствуя, как из ушей уходит звон. В груди все еще гудело, Фрыса потерлась о мою ногу и издала короткий довольный звук. Аавве посмотрела на меня и улыбнулась и вдруг я понял: старуха могла закрыть эту трещину сама, даже не дожидаясь моего прихода, но предпочла преподнести непутевому некроманту еще один урок…

— Спасибо, — тихо скзаал я. — Я все понимаю.

Солнце в этот момент пробилось сквозь тучи. Лед блеснул.

— Ты сделал это, — сказала Аавве тихо.

Я улыбнулся, глядя на закрытую трещину:

— С твоей помощью, — я обвел взглядом собравшихся вокруг членов племени и поправился: — с вашей помощью. Без ваших знаний я бы не научился говорить с той стороной…

К вечеру стойбище ожило. После того как земля успокоилась, саамы разожгли большие костры, вокруг которых собирались группами. Снег у костров розовел от жара, в воздухе висел запах жареного мяса, дыма и трав. Петр развлекал детей и девушек тем, что вытягивал из рукавов ледяные нити, делал из них шарики и пускал по кругу. Малыши хохотали и тянули руки, пытаясь поймать светящиеся капли. Мужчины, видя это, уважительно кивали — мол, редкий человек умеет дружить с духом воды, не вызывая в нем гнева.

Я сидел рядом с Аавве. Шаманка впервые с момента нашего прихода сюда при мне курила трубку, дым от которой пах можжевельником и горькими травами.

— Ты закрыл трещину, — сказала она не глядя на меня. — Ты теперь не просто человек, Виктор. Ты стал слышащим.

— Это звание такое?

— И да и нет, — пожала плечами шаманка. — Для нас — это знак уважения.

Она поднялась, пошла к костру и громко сказала:

— Сегодня Великая Мгла закрыла старую дверь, потому что ее услышали. Пусть все знают: человек из города стал нашим братом. Его тьма не пожирает — его она слушает. Его зверь — дитя тьмы. А его женщина — возвращенная душа. Они не враги, а часть нашего мира!

Саамы подняли руки к небу. Кто-то ударил в барабан, кто-то запел тихий йоик. Я почувствовал, как внутри становится спокойно, по-настоящему.

— Чужеземец стал шаманом! — раздались голоса вокруг. — Очень сильным шаманом!

Позже, уже глубокой ночью, когда костры догорели, ко мне подошла Аавве. В ее руках был мешочек из оленьей кожи.

— Возьми, — сказала она. — Это твой оберег. Когда тебя позовут — он подскажет путь.

— Также как Кайе, когда ее позвали из города?

Кайе, стоящая рядом, отвела взгляд в сторону и посмотрела на снег. Я только сейчас сообразил, что реплика моя была неуместной и постарался сгладить ситуацию:

— Спасибо, — я спрятал подарок за пазуху. — Значит, нам пора уходить…

Шаманка кивнула:

— Завтра. Мужчины отвезут вас до предгорий. А Кайе пойдет с вами — если хочет конечно…

Стоявшая рядом Кайе удивленно подняла голову и посмотрела на старейшину так, словно не верила совим ушам: ей точно не послышалось?

— Аавве? — вопросительно произнесла она, боясь задать вопрос, который крутился у нее на языке.

Шаманка улыбнулась, повернулась к женщине и взяла ее лицо в свои руки, как мать, которая говорила что-то очень личное любимой дочери:

— Твой долг выполнен, Кайе, — произнесла она. — Ты сделала то, что должна была. Ты начала нить, которая привела к нам нового шамана, того, кого ждала сама тьма. Ты начала нить и ты помогла сплести из нее узор, который теперь можно прочесть. Великая Мать благодарит тебя.

Кайе смотрела в холодные глаза старухи и на ее собственных ресницах заблестели слезы. Она ничего не сказала: так мы и стояли у потухшего костра и молчали. Над стойбищем висело слабое сияние, не как в ту ночь, а мягкое, почти прозрачное. Фрыса лежала рядом, уткнувшись мордой в снег, а Лиза смотрела на небо, обняв колени. Я чувствовал, что мы находимся на пути каких-то очень важных изменений. Мы возвращались в Империю, но были уже не теми, кем пришел сюда.

Утро следующего дня было ясным, до невозможности холодным и безмятежным. Тундра искрилась под низким солнцем, будто все вокруг покрыли тончайшим слоем стекла. Воздух звенел и от каждого движения поднимались крошечные облака инея. Я вышел из чума, натягивая подаренные мне рукавицы из оленьего меха, расшитые дуоджи — женщина, принесшая их, сказала что каждому из нас сделала подарок с узором, который говорит, что мы теперь члены их общины. Все стойбище уже было на ногах. Мужчины грузили на сани шкуры и еду, собаки лаяли, олени фыркали, пар шел из их ноздрей. Все это напоминало подготовку к небольшому переселению.

— Аавве, вы что половину стойбища отправляете с нами? — усмехнулся я, подходя к стоящей у центрального костра шаманке, облокотившейся на свой посох. Мне показалось, что она словно выглядела старше, чем прежде, будто прошедшие дни забрали у нее часть ее силы, но в глазах был все был тот же спокойный свет — северное сияние, спрятанное в человеке.

Фрыса вертелась у ног, явно чувствуя, что нас ждет дорога. Лиза помогала Кайе складывать вещи: та собрала большой мешок, несколько амулетов, подарки для ее дочери… Саша стоял чуть поодаль, молчаливый, а Петр уже упрягал оленей. Он улыбался детям, которые прибежали напоследок попрощаться, и даже снял перчатку, чтобы пожать руку мальчику, подарившему ему маленький резной кулон в виде рыбы.

— Южный шаман, не уходи! — сказал кто-то из детей, когда мы подошли к саням.

Я улыбнулся, а Аавве ответила ребенку:

— Они должны вернуться туда, откуда пришли. Там остались люди, которые ждут их. Теперь тьма всегда будет с тобой рядом, она уже знает, что ты не боишься ее. В вашем мире это большая редкость.

— После всего, что я видел… бояться стало как-то бессмысленно, — усмехнулся я.

Она посмотрела мне прямо в глаза:

— Не обманывай себя, Виктор. Страх — не враг. Он охраняет границы. Без него ты станешь пустым сосудом, через который потечет все подряд: и свет, и мрак без разбору…

Я кивнул.

— Я запомню.

Аавве подняла ладонь и провела ею по моему лицу, как мать благословляет сына.

— В тебе великая сила, — сказала она. — Редкая. Но многие кто не владеет ей, захотят использовать ее, словно сила эта принадлежит им. Помни: сила твоя — не их. Слушай себя и тех, кто говорит сквозь грань, а не тех, кто кричит среди живых.

Она отошла, посмотрела на Кайе и добавила:

— А ты… ты снова вернешься, когда придет время. Но вернешься не одна…

Кайе ничего не ответила. Только низко поклонилась старшей женщине.

Мы сели в сани. Олени нетерпеливо били копытами по снегу. Фрыса запрыгнула ко мне на колени и зарычала на ветер, который будто смеялся над нами, хлопая по лицам ледяными ладонями. Аавве стояла у костра, пока сани не тронулись. Потом медленно подняла руку, и в тот же миг над стойбищем вспыхнула полоса света — призрачное сияние, будто само небо махнуло нам вслед. Лиза обернулась, глядя как поселение саамов растворяется в снежной мгле и до последнего не отводя глаз.

— Мы обязательно вернемся, — тихо сказала она и сани понеслись по льду.

Я давно заметил, что когда возвращаешься домой из путешествия время летит как-то быстрее, чем когда едешь куда-то. Впрочем, свои нынешние ощущения я мог четко объяснить: одно дело переть по снегу пешком в неизвестном направлении непонятно зачем и не ясно куда, и — совсем другое — с комфортом сидеть в санях, укутавшись в оленьи шкуры, и просто следить за тем, как вокруг меняются пейзажи. Хотя, с изменением пейзажей — это я погорячился. Тундра она тундра и есть: справа снег — слева кармни; слева снег — справа камни… Тем не менее, ехать на санях было приятно: быстро, тепло, весело…

Впрочем, с весельем я тоже погорячился: расставаться с Аавве было тревожно, хотя старая шаманка и заверила меня, что теперь мы с ней “всегда на связи” и если мне понадобится помощь, она и духи ее предков услышат мой зов и ответят на него. А, может, и сама тьма ответит… Кстати, говорить ей о том, что у меня уже был опыт общения с “самой тьмой” в лице Херобора, который уже несколько месяцев не выходил на связь я не стал. Тем более, что этот древний дух на меня обиделся… Ты подумай, тысячелетняя тварь, а обижается как маленькая девочка, которой не дали конфетку!

Предполагалось, что последнюю часть пути до Романова-на-Муроме мы проделаем пешком. Саамы в окрестности города соваться не стали, но даже пешая прогулка по северным снегам длиной в несколько километров никого не смутила: всем уж очень хотелось быстрее попасть домой. Но, оказалось, что быстрее нас до города добрались слухи…

Уж не знаю, как и откуда местные узнали о нашем приближении: может Нечаев выставил караул на подходах к Мурому; может, какой охотник видел нас, уныло бредущими по снежной пустыне в направлении дома; может у них завелась бабка-ведунья… но стоило нашей компании появиться на окраине, как город ожил. Старенькая хозяйка лавки, выскочив на крыльцо, так и замерла с мешочком чего-то съестного в руках провожая нас удивленным взглядом; Марфа, которую и выбледью-то не напугаешь, при виде нашей скромной процессии, странно ахнула, присела, подхватила юбки в охапку и рванула куда-то вглубь города; незнакомые мне мужики откровенно перекрестились, стоило нам пройти мимо, а парочка местных подростков метров триста тащилась за нами, пялясь и что-то обсуждая вполголоса. Так, находясь в центре внимания горожан, мы добрели до нашего домика на окраине, который я даже открыть не успел — только протянул руку с ключом к дверному замку, как за спиной раздалось тяжелое сопение. Я обернулся.

У крыльца стоял согнувшийся пополам и тяжело дышащий гонец. Парень так запыхался, словно бежал сюда из самого Петрограда без остановок. В одной руке — промокшая от пота шинель, другой — упирается в коленку, пытаясь восстановить дыхание.

— Ви... Виктор Павлович! — выдохнул он, хватая воздух ртом словно рыба. — Его превосходительство… генерал-губернатор… просил …

Я выжидающе уставился на гонца, хотя и так было очевидно, что он хочет сказать.

— Ар… Аркадий Львович… ждет… вас…

— Когда? — спросил я, уже зная ответ.

— НЕМЕДЛЕННО!

Саша вздохнул и закатил глаза, а Лиза взяла у меня из руки ключ, открывая дверь и улыбаясь в ответ на приветствия Олега, услышавшего, что хозяин вернулся. Мне очень захотелось проигнорировать факт наличия гонца у нашего крылечка: зайти в дом, выпить чаю, отдохнуть с дороги… но вариантов не было: пришлось тащиться в штаб.

Кабинет Нечаева мне был прекрасно знаком, но сегодня — видимо, по случаю нашего возвращения — здесь царила совершенно особенная атмосфера: в коридор штаба набились местные служаки, которые смотрели на нас с неким удивлением, словно мы вернулись не из тайги, а с того света. За время пребывания в племени саамов я успел отвыкнуть от такого пристального внимания к своей персоне и сейчас все никак не мог понять: они всегда смотрели на меня как на зверушку в зоопарке или это сейчас что-то изменилось? Когда мы вошли в кабинет генерал-губернатора, Нечаев не просто поднялся из-за стола — он вскочил, словно пружина, которую неделю держали под давлением.

— Вот! — воскликнул он. — Вот! Нашлась пропажа! Уж думал — все, ушли в лес, как вода в песок. «Отпущу на пару дней», говорил… ага. Мать сынка в лавку за хлебом послала, а он до ярмарки доехал! Нету и нету…

Аркадий Львович смотрел на нас скорее с облегчением, чем со злостью.

— Думал, Фрол наш не туда забрел! Недаром говорят у нас, чем дальше от города, тем больше демонов, и вы, гляжу, решили всем им лапу пожать! Но нет — вернулись. Целые, живые… И эта ваша… тварюшка.

Фрыса, которую Лиза держала на руках, в ответ на эту фразу одарила губернатора таким возмущенным и надменным взглядом, словно хотела сказать ему: «Тварюшка — это твоя жена, генерал, а я — демон».

— Простите, Аркадий Львович, — сказал я. — Задержались.

— Задержались, — буркнул он. — Задержались, Демидов, это когда рыбак на денек лишний у лунки засиделся. А вы — как в омут канули! Ни слуху, ни духу. Это уж не задержка, это пропажа. Кто долго не возвращается, тот либо с дарами, либо с бедой.

Он прищурился, а мы переглянулись. Нечаев продолжил, не дав никому вставить слово:

— Я, Демидов, уже в курсе всех ваших историй. И Император тоже. Север — не Петроград, тут каждая ворона новость быстрее гонца разносит. Где дым — там и огонь, а где демон — там и Орден. Вот и послал государь священника: глянуть на ваш зверинец…

Я закатил глаза:

— Ну класс, вот только от ордена человека здесь не хватало…

Петр ткнул меня в бок и одарил многозначительным взглядом из серии «помолчи».

— Я тоже не в восторге от этого, — строго отозвался Нечаев. — Но это еще полбеды. — Он тяжело выдохнул: — Государь собирается приехать сам.

Мы зависли секунд на пять. А вот это хорошо! Император — это хорошо, я, наконец, смогу с ним поговорить… Нечаев между тем одернул мундир и снова уселся за стол:

— Что живыми вернулись — это удача, Виктор Павлович. Но ты знай: коли судьба улыбается — гляди, чтобы не оскалилась. Теперь рассказывайте, что вы там, в снегах, делали? С кем говорили? Чем занимались? И главное — кого мне теперь в гости из-за вас ждать? Только Императора и священника, али демонов еще да кого похуже?

Мы замолчали. Только Фрыса то ли фыркнула, то ли чихнула. Нечаев вздохнул, окинул нашу компанию взглядом и добавил:

— И покуда ответа ясного не услышу, никто отсюда шагу не сделает!

Из штаба мы вышли уже затемно.

Вокруг было тихо — даже слишком тихо, учитывая то, как город нас встретил… Но вместо того, чтобы насторожиться, я только обрадовался: Нечаев выжал нас, как тряпки после стирки: пришлось рассказать градоначальнику все — про саамов, про прорывы, про духов, про Фрысу. Он слушал, хмурился, пару раз цыкал языком, но в итоге махнул рукой и буркнул что-то из серии «живы и слава Богу, остальное разберем».

До дома от штаба мы дошли без приключений: город будто затаился. Никто не орал, не крестился и не здоровался — наоборот, все было как-то подозрительно тихо. Только шепотки за спиной, да странные взгляды из-под полушубков. “Да и черт с ними”, подумал я — все, что я сейчас хочу — это горячий чай и отдых. Но мечтам моим не суждено было сбыться! Дома мы только и успели, что снять верхнюю одежду, поставить чайник и начать накрывать на стол, когда в дверь постучали. Не громко. Вежливо и настойчиво. Я поднялся, не чувствуя подвоха, открыл дверь… и почти сразу понял, что зря это сделал.

У крыльца стояли люди. Много людей. Слишком много для нашего маленького домика. Некоторые держали что-то в руках, другие — нервно топтались чуть в стороне, явно опасаясь нашей троицы, третьи стояли с пустыми руками, но у всех них были такие лица, будто они ждали, что сейчас произойдет что-то очень важное. Кучка народу у крыльца затихла на пару секунд, когда я вышел из дома, а потом загудела, как улей. Причем, говорили люди не со мной, а друг с другом, но по обрывкам их фраз я понял, что случилось и что привело их сейчас к нашему дому…

— Видали, Катя домой вернулась…

— Господи, да она ж как живая!

— Да не может быть такого…

— Да живая она! Егоровна к ним заходила, сама трогала Катьку — теплая она, не как мертвяк! И дочка ее узнала! Ребенка то мертвяком не обманешь…

— Это он ее вернул, некромант…

— Я ж говорила, что не просто так Никитич к нему тогда приходил. Попросил хорошего человека, тот и помог…

— Да-да, они всей толпой ушли в снега, а вернулись с Катей…

— Говорят, они там ей тело из снега слепили и некромант неделю душу в снежную бабу эту вдувал…

— Дура ты, какая еще снежная баба — говорят тебе, живая она. ТЕПЛАЯ! Где ты, дура, снег теплый видела?

Я стоял, слушал это бормотание и по спине моей бежал холодок — ничего хорошего эти паломники у крыльца мне не сулили. В этот момент, дверь за моей спиной захлопнулась и толпа на секунду замолчала. Последняя фраза что я услышал была:

— Маг он, святыни творит… местные…

Это было сказано с таким благоговением, что мне стало не по себе. Десятки глаз уставились на меня, как на мессию. Кто-то крестился, бормоча молитвы вперемешку с откровенно языческими приговорами. Кто-то шептал соседу прямо в ухо, не в силах перестать обсуждать возвращение Кайе:

— А душа у нее своя… или уже не совсем?

Кто-то и Фрысу вспомнил, дескать, разве будет святой человек демона с собой таскать? От лукавого все это, ой от лукавого…

Суды и пересуды внутри толпы первым пресек толстенький бородатый мужик, державший в руках небольшую деревянную коробку. Он протиснулся ближе к крыльцу, посмотрел на меня и протянул мне свой “дар”:

— Вот, — сказал он с деловитостью, от которой мороз пошел по коже. — Дед. Ну… то, что от него осталось. Если что, он человек был хороший.

— Дед? — уточнил я. — В коробке?

— Говорю ж, — терпеливо повторил мужик, — то что осталось от него. Да, немного, но что есть. Хороший он был. Может, это, можно его… ну сюда к нам назад…

— Деда? — когда я понял, что от меня хотят все эти люди, у меня глаза расширились. — Я даже знать не хочу, почему вы деда своего в коробке храните, да и не важно это. Я никого не воскрешаю…

— Ой, не скромничайте, вашество, — улыбнулся в бороду мужик. — Мы это, не привередливые, вы нам можете деда не лепить так точно как Катьку из снегу, нам любой пойдет…

— Любой дед?

— Ага! Не, ну чтобы на человека похож был конечно: руки там, ноги… а то как жеж он нам в хозяйстве помогать-то будет…

Я даже не нашелся что ответить на это, а мужик продолжил:

— Да ты не тушуйся, вашество! Дед у нас работящий был, он рад будет еще для семьи поработать…

— Я никого не воскрешаю, — я устало закатил глаза.

— А Катька какже? Не скромничай, вашество…

Пока бородач замешкался, протягивая мне коробку с дедом, отталкивая его из толпы выскочила сухонькая бабка и завизжала так, что у меня заложило уши:

— А корову! Кормилицу мою, милок, можешь? Она хорошая была! Ласковая!

Топла загудела.

— Люди, разойдитесь! — рявкнул я, — я такое не делаю…

— Делает, делает, — зашептали в толпе. — Просто не всем…

Я хлопнул себя рукой по лбу, закатывая глаза — пришла беда откуда не ждали. Кто-то дернул меня за рукав, пришлось прекращать рефлексировать и срочно возвращаться в реальность:

— Вот! — тощий мужичок с хитрыми глазами уже забрался на первые ступеньки крыльца и сейчас настойчиво теребил рукав моего тулупа, сжимая в другой руке то ли рубаху, то ли какую-то еще тряпку. — Мне у брата-ирода спросить надо, где золото спрятал. Он помер, а я так и не узнал, а золото-то мое…

Еще одна тетка с дрожащими руками протянула мне стеклянную баночку.

— Тут землица… — прошептала она. — Там суженый мой лежит. Так и не довелось нам с ним вместе быть… Но… Может, вы… ну… чуток… поговорить хотя бы…

Толпа загудела громче.

— Мне только спросить…

— А если давно умер, это хуже или лучше?

— А если без головы?..

— А корова-то, корова…

Я попятился по крыльцу, нащупал за своей спиной дверную ручку в дом и вошел в избу, поворачиваясь к остальным. Саша, Лиза, Петр и Олег уже встали из-за стола и сгрудились у двери, судя по всему слушая, что там творилось на улице. Я как-то растерянно развел руками и все, что смог из себя выдавить это:

— Там… Они все ебанулись…

Лиза посмотрела на меня круглыми глазами… и вдруг прыснула. Через секунду она уже смеялась в голос, согнувшись пополам и хватаясь за живот.

— Я… я не могу… — выдавила она. — Корова… Виктор, ты слышал? Корова!

— Это не смешно, — глухо сказал я.

Лиза продолжала смеяться беззвучно, утирая слезы. Саша стоял, красный как рак и явно находился на грани паники. Петр открыл было рот, высказать свои соображения по поводу происходящего, но тут стук повторился. Теперь сразу с нескольких сторон.

— Откройте! — крикнули с улицы. — Мы ж по-хорошему!

Я вздохнул и снова открыл дверь. Очередь тут же пришла в движение.

— Вы издеваетесь? — рявкнул я, выходя на крыльцо. — Я. Никого. Не воскрешаю. Я не Бог!

Но именно эта фраза как назло, убедило всех окончательно.

— Святой человек…

— Скромный…

— Настоящий…

Толпа расходиться не собиралась. Первые минуты люди еще мялись, переговаривались, словно надеялись, что я передумаю. Потом кто-то повысил голос. Потом сразу несколько человек. В благоговении появилась трещина, а в трещину пролезло раздражение.

— Ну чего ты ломаешься-то?

— Мы ж по-хорошему пришли!

— Катьку вернул и нам верни! Или тебе жалко?

Я поднял руки, пытаясь перекричать гул:

— Люди! Я уже сказал, я никого не воскрешаю! Катя живая была! Она никогда не умирала!

— Ага! — выкрикнули из толпы. — Кому ты врешь? Кто в трезвом уме живой дитятку бросит?

— За дураков нас держишь? Мы все видели!

Слова тонули в общем шуме. Чем больше я говорил, тем меньше меня слушали. Наоборот, злость только крепла, будто мои объяснения были личным оскорблением.

На крыльцо вышел Саша, которому ситуация похоже надоела еще больше, чем мне:

— Хватит, — сказал он. — Вам Виктор Павлович ответил уже — он не делает такого! Он не может — я с ним с Петрограда, я бы знал, если бы воскрешать было возможно. Вы сейчас просто…

Он не договорил.

— А ты вообще кто такой?! — рявкнули из толпы.

— Точно!

— Чего ты лезешь?!

— Графчонок столичный. Собирай манатки и дуй в свой Петроград!

Я посмотрел на Александра, который неожиданно принял удар на себя, и сейчас стоял, явно не ожидая такой реакции:

— А ну, успокоились! — громче произнес он, но ответом ему был только смех:

— А если нет? Что ты, граф, нам сделаешь? Мы тебе не холопы городские…

Голоса стали злее.

— Некромант — святой человек! Женщина его и демон вопросов не вызывают, поручик водой командует… А ты кто?! — заорал бородатый мужик с дедом прямо Саше в лицо. — Ты просто хрен с горы!

— Ни силы, ни толку! — поддержала толпа.

— Балласт один!

— Чемодан без ручки!

— Соглядатай от императора небось, больше-то ни на что негоден…

Саша побледнел.

— Что ты нам сделаешь? Ничего! — продолжали орать люди, — так и чего лезешь?

— Иди отсюдова, пока соплей не перешибли!

Я шагнул вперед, но было поздно, толпа уже нашла жертву. Кто-то кинул в Сашу снежком, попав тому в плечо. Толпа одобрительно загудела и принялась кидать снежками в Альского, стараясь при этом не зацепить меня.

И тогда сзади раздался спокойный, очень ровный голос Петра:

— Так. Хватит.

Толпа на секунду замерла. Петр вышел на крыльцо, медленно, не торопясь, словно не сомневался, что его и так услышат.

— Сейчас вы все, — сказал он, — разворачиваетесь и уходите. По-хорошему.

— А если нет? — буркнул кто-то из первых рядов.

Поручик посмотрел на него. Просто посмотрел и добавил:

— Без “если нет”, — сказал он все тем же тоном. — Сейчас вы уходите. Утром мы идем к Кате и вы своими глазами убедитесь, что она живая, что никто никого не воскрешал, и на этом сказке конец.

Он сделал паузу.

— Или… — продолжил Петр, — я начну вас разгонять.

Из толпы вывалился особенно рьяный мужик и полез к крыльцу.

— Да ты кто такой, чтобы…

Он не договорил.

Прямо перед ним из снега выросла ледяная стена — прозрачная, гладкая, с хрустальным звоном вставшая между крыльцом и людьми. Мужик врезался в нее лбом и отшатнулся, выругавшись. Петр даже не повысил голоса:

— А если понадобится, — добавил он, — я вокруг этого дома забор поставлю. Изо льда. Высокий. Красивый. Хотите с узорами.

Толпа затихла.

— Все, — сказал Петр. — Расходитесь. Концерт окончен!

Постепенно, нехотя, оглядываясь, люди начали пятиться. Кто-то бурчал, кто-то крестился, кто-то плевал в снег, но постепенно двор перед нашим крыльцом опустел. Последние ушли, не оглядываясь. Мы зашли в дом и закрыли дверь — стало тихо. Даже слишком тихо.

Саша стоял, уставившись в стену и стиснув кулаки так, что у него побелели костяшки. И я вдруг понял, что это только начало веселого вечера.

В гостиной было непривычно тихо. Тишину не слышали, а чувствовали все, поэтому никто из нас не произнес ни слова. Мы просто стояли и переваривали произошедшее, не до конца понимая, что с этим вообще делать. Только дрова сухо и неровно потрескивали в печи, словно переговаривались между собой, да где-то в углу шуршала Фрыса, устраиваясь поудобнее на своем месте, и этот звук в полной тишине прозвучал неожиданно громко, почти неприлично.

Но именно он, кажется, и вывел Альского из оцепенения.

Саша перестал сверлить взглядом стену, медленно разжал кулаки и подошел к столу. Олег, как ни в чем не бывало, уже расставил чашки под чай, корзинку с баранками, вазочку с конфетами и пузатый чайник с заваркой — все аккуратненько, по-домашнему, будто вечер обещал быть самым обычным.

Александр молча взял одну из кружек. Несколько секунд крутил ее в руках, разглядывая цветочный узор, словно видел его впервые, а потом — не произнося ни слова, не выражая ни единой эмоции — замахнулся и со всей силы швырнул кружку в стену. Та жалобно и коротко звякнула и осколки рассыпались по полу.

Лиза вскрикнула, Фрыса встревоженно фыркнула вскакивая со своего местечка, на котором только-только устроилась, Олег вздрогнул так, будто кружка угодила ему в лоб, а Саша… Саша просто отодвинул стул, сел за стол, сложил руки и уперся в них подбородком. Его лицо ничего не выражало и было бледным, ровным и пустым. Ни злости. Ни боли. Ничего.

Я молча следил за происходящим, а потом вздохнул и взъерошил себе рукой волосы…

— В тундре Кайе говорила мне… — начал я, сам удивившись, что вообще заговорил, — что огонь можжевельника помогает тем, кто услышал мертвых…

Саша поднял на меня взгляд. Лиза тоже посмотрела очень внимательно, не перебивая.

— Мол, если в тебя слишком много чужих голосов влезло, — продолжил я, — их надо как-то… выгнать. Или хотя бы заглушить…

— Огонь можжевельника? — тихо спросил Саша.

— Ну да. Самогон по нашему… Так к чему это я, — я посмотрел на стол, на чашки, на чайник и вдруг понял, что от одной мысли о чае меня просто тошнит. — Чаю я не хочу. Мне надо чего покрепче.

Слова прозвучали грубовато, но никто не возразил.

— Самогона у нас, конечно, нет, — добавил я, подходя к шкафу и открывая его. — Но где-то был виски. И он сойдет, чтобы выкинуть из головы тот бред, который туда сегодня напихали. День был очень тяжелый…

Я достал пузатую бутылку с вискарем и поставил ее на стол. Лиза без лишних слов встала, взяла из шкафа два стакана и поставила их рядом с бутылкой:

— Я с тобой, — сказала она. Хорошо все-таки, что нежить не пьянеет — нет необходимости пить в одиночку, как алкоголик… Хотя, в последнее время Лиза сильно изменилась, кто знает, может быть сейчас на нее и виски подействует?

Из этих размышлений меня выдернул Саша, до этого молчавший, но вдруг коротко вклинившийся в наш разговор с фразой “И мне!”.

— Чего? — я даже не сразу понял, что он имеет ввиду.

— Того! Я тоже буду.

Я поднял на него глаза. Альский, до этого вообще никак и никогда не проявлявший интереса к алкоголю мрачно посмотрел на виски, потом встал, потянулся к краю стола, взял одну из чайных чашек и пристроил ее рядом с двумя стаканами, уже стоящими рядом.

Олег, до этого незаметно стоявший в углу комнаты, дернулся, словно его ударили током.

— Господин, не стоит… — начал он поспешно. — После такого дня, да еще…

Саша резко поднял ладонь и повернулся к нему:

— Не сейчас, — сказал он сухо. — Я очень ценю твою заботу, но… просто не сейчас.

Олег замолчал, поджав губы. По его лицу было видно, что ему категорически не нравится происходящее, но он решил не спорить с начальством. Сделал шаг назад, будто отступая, но из комнаты не вышел. Мне даже стало интересно — неужто обычно холодный и сдержанный Альский полностью теряет самообладание под алкоголем и даже пара глотков способна расшатать его ледяное спокойствие? Даже любопытно посмотреть!

Петр тем временем взял свою кружку и наполнил ее горячим чаем, откусил кусок от баранки и покачал головой, глядя на нас:

— Не, я пас, — сказал он спокойно. — Посмотрю, чтобы никто к нам больше не приходил… поговорить. А если придут — отправлю восвояси. Так что, развлекайтесь.

Поручик зацепил пригоршню конфет и направился в свою комнату, но у двери обернулся и добавил: — Только не доводите до глупостей.

Дверь тихо закрылась. Бутылка, два стакана и кружка в окружении баранок и конфет выглядели странно, но нам было не привыкать — я взял вискарь и провернул пробку. Запах алкоголя резко ударил в нос и повис в воздухе — густой, терпкий, совсем не подходящий к баранкам и конфеткам. Я молча начал разливать алкоголь: сначала себе, потом — немного Лизе. Посмотрел на Сашу, на его чайную кружку, стоящую между стаканами, и плеснул туда тоже. Кружка выглядела нелепо, впрочем, как и вся эта ситуация. Мы чокнулись молча, даже взглядами не встретились.

Я сделал глоток — привычный вкус приятно обжег горло, зато голова будто немного прояснилась. Лиза выпила спокойно — мне вообще казалось, что ей пофигу что пить: налью виски — будет пить вискарь, налью воду — воду, эффект будет тот же! А вот Саша… сделав глоток он зажмурился, дернул щекой и с трудом сглотнул, словно проглатывал не алкоголь, а что-то куда более мерзкое.

— Фу, — выдохнул он хрипло. — Как ты это пьешь! И главное — зачем?

— Пьют не ради вкуса, — хмыкнул я. — Ради эффекта.

Лиза хмыкнула:

— Некоторые еще и ради компании.

Она посмотрела на Сашу внимательно, даже с некоторой заботой, как на человека, на которого слишком много свалилось в последнее время. Альский поймал ее взгляд, грустно усмехнулся краешком рта, отворачиваясь, и вдруг тихо сказал:

— Они ведь… не совсем неправы.

Я замер с бутылкой в руках.

— Кто? — уточнил я, хотя и так прекрасно понял, о ком говорит блондин.

— Люди, — Саша покрутил опустевшую кружку на столе. — Про меня.

Лиза напряглась.

— Саша…

— Нет, правда, — он поднял на нас глаза. — Посмотрите сами. Ты, Виктор, некромант. Демонов водишь, с мертвыми говоришь, прорывы закрываешь. Лиза… — он кивнул ей. — Лиза вообще с того света вернулась! Чагодаев наш ледяной кузнец… Фрыска — демон, но даже она … более полезна.

Фрыса, словно услышав свое имя, недовольно фыркнула из угла.

— А я? — Саша хмыкнул. — Я ничего не могу…

Я плеснул ему еще, не спрашивая.

— Пей, — пододвинул кружку с вискарем ближе, — пей и не неси чушь.

Он не стал спорить. Выпил. Уже увереннее, но все равно скривился.

— Ведь вся эта история даже началась из-за меня, — продолжил он, будто виски развязал ему язык. — Если бы я не полез… если бы не решил вернуть Лизу… ты бы не оказался в этой жопе! Не было бы проблем с Орденом, не было бы внимания Императора, этой ледяной тундры не было бы… Ни демонов, ни прорывов, ни северных народов, ни саамов с их тьмой, ни чертовой толпы с дедом в коробке…

— Так и Лизы бы тоже не было, — спокойно возразил я.

Саша запнулся на полуслове и уже слегка осоловело посмотрел на меня задумчиво и долго, а потом медленно кивнул.

— Да. Ты прав. И это, наверное, единственное, что я сделал правильно.

Я разлил еще и поднял свой стакан:

— За Лизу, — сказал я.

— За Лизу, — повторил он.

Мы чокнулись. Лиза ничего не сказала. Просто выпила и заулыбалась, а глаза ее сверкнули знакомым сиреневым огнем.

Саша поставил кружку и вдруг замолчал. Он выпрямился, будто снова натянул на себя привычную броню, не давая алкоголю расслабить его и сопротивляясь всем, чем только мог. Даже голос у него стал другим — слишком ровным и спокойным для человека, который пару минут назад швырялся посудой в стену:

— Я ведь правда… — он запнулся. — Ноль. Ничего не могу. Силы нет. Семьи нет. Дядя хотел меня убить. Император — ему я только потому понадобился, что с вами… Вокруг тайны, демоны, прорывы… а я стою рядом и делаю вид, что участвую. Налей мне еще!

Олег, до этого тихо стоявший у двери, шагнул вперед:

— Господин, может…

Саша резко повернулся и оборвал старого слугу:

— Исчезни, — сказал он спокойно. — И чтоб до утра я тебя не видел.

— Но…

— Исчезни! — едва ли не по слогам произнес Альский без злости, без раздражения, но так, что ослушаться было нельзя. Олег помялся несколько секунд, побледнел, но потом все же кивнул и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. В комнате снова повисла тишина, но уже другая. Не звенящая и тонкая, а вязкая и, хоть пока и не пьяная, но уже крепко поддатая.

Лиза вдруг фыркнула:

— Слушайте… — она наклонилась к нам через стол. — А помните, как мы с Виктором в твоем поместье таракана оживляли?

Я простонал:

— Не начинай.

— Да ладно! — она оживилась. — Мы же теперь, считай, специалисты. Может, вызовем кого-нибудь? Для разрядки.

Саша поднял голову:

— Кого?

— Ну… — Лиза задумалась. — Гнома-матершинника?

— Пиковую даму, — буркнул я.

— Или того, кто знает, куда деваются носки, — серьезно добавила княжна.

Саша неожиданно рассмеялся. Не нервно, а по-настоящему — коротко, но искренне.

— А давайте, — уже веселее сказал он. — Я с вами ни разу никого не вызывал и не воскрешал, тоже хочу поучаствовать! Хуже уже точно не будет.

И вечер окончательно пошел не туда.

Идея, как это и было понятно с первого взгляда, оказалась идиотской. Но именно такие идеи всегда и приходят в голову тогда, когда бутылка уже наполовину пуста, а мир кажется чуть менее враждебным, чем пару часов назад. К тому же, Альский вроде немного пришел в себя: его бледное обычно лицо порозовело, идеально уложенные короткие волосы растрепались и, наверное, впервые за время нашего знакомства, он показался все по-настоящему живым. Потягивая алкоголь из своей кружки с цветочками, Саша хихикал, пока мы обсуждали кого и как именно будем вызывать. Хотели даже сходить в мою комнату за гримуаром, но в итоге решили, что будет действовать по памяти и наитию — все-таки, вряд ли в древних серьезных книгах описано, как призвать гнома-матершинника…

Лиза первой слезла со стула и торжественно объявила:

— Так. Для нормального ритуала нам нужен круг.

— Круг? — переспросил Саша с подозрением. — У нас вообще-то стол квадратный…

— Слушай княжну, — уже не слишком трезво пробормотал я, — она дело говорит! Мы с ней столько трудов по некромантии прочитали и везде написано, что некромантия не любит углы.

— Да, да, не любит, — назидательно ответила Лиза, веселясь от души, и, не долго думая, отодвинула стол ногой. Тот жалобно скрипнул, зацепился за половик и встал криво, но место в центре комнаты освободилось.

— Вот! Так лучше.

— Абсолютно, — кивнул я. — Я прямо уже чувствую, как силы мироздания выстроились в очередь чтобы прийти к нам!

Мы принялись стаскивать со стола на пол, где решили проводить ритуал, все подряд: баранки, конфеты, пустые чашки и блюдца. В ход пошли свечи — обычные, хозяйственные, найденные в ящике. Лиза расставляла их «примерно симметрично», что в ее понимании означало «как получилось».

— А кого мы вообще вызываем? — спросил я, наблюдая, как она сосредоточенно прикусывает губу, устраивая на деревянном полу круглый поднос, которому суждено было играть роль магического круга.

— Я же сказала, — она махнула рукой. — Гнома-матершинника…

— А если придет не он? — уточнил Саша, уже заметно повеселевший и сидящий на полу, прислонившись к дивану. — Вдруг явится что-нибудь серьезное?

— Тогда притворимся, что не мы это звали, — пожал я плечами. — Ну типо “Ой, извините, ошиблись номером…” Универсальная стратегия.

Лиза вдруг щелкнула пальцами:

— О! Нам нужны магические символы…

— Какие? — насторожился я.

Она задумалась, оглядела комнату, потом уверенно указала на баранки:

— Это будут руны.

— Баранки вместо рун? — переспросил Саша и вдруг захихикал. — Тогда конфеты — это жертвоприношение?

Альский потянулся за голубой конфетой, лежавшей от него поблизости, но княжна ловко перехватила угощение и шлепнула блондина по руке:

— Не трогай жертвоприношение. Это не тебе!

Мы выложили на полу вокруг подноса что-то отдаленно напоминающее круг. Очень отдаленно. В центре оказалась бутылка с остатками виски — «для фокуса энергии», как выразилась княжна.

— Так, — Лиза хлопнула в ладоши. — Теперь слова.

— Какие? — спросил я.

— Ну… — нежить нахмурилась. — Магические. Ты же дохрена их читал! Неужели не помнишь ни одного?

— Ну… — моя голова уже совсем плохо соображала, ведь незаметно для меня виски в бутылке уже осталось на донышке. — Я знаю одно. Абракадабра.

— Это слишком банально, — возразила Лиза. — Надо что-то посложнее. Чтобы… с пафосом.

Мы переглянулись.

— Что-то вроде… — протянула Лиза. — О великий… — она замялась. — А кто он вообще, этот гном?

— Матершинник, — напомнил Саша. — Значит, надо официально и сразу к делу

Он выпрямился, поднял руку и торжественно, с расстановкой, выдал:

— О великий гном матершинник, явись и объясни, какого хрена все всегда ломается именно тогда, когда уже и так все пошло по пизде!

Я не выдержал и расхохотался.

— Надо хором! — захихикала Лиза.

— Хором? — я посмотрел на нее. — Мы не в церкви.

— Некромантия любит синхронность…

— А причем тут вообще некромантия, если мы гнома вызываем? — задал резонный вопрос Саша.

— Не усложняй! — буркнула княжна.

Мы кое-как, смеясь и пошатываясь, встали в круг. Лиза закрыла глаза. Саша попытался сделать серьезное лицо, но его хватило ровно на две секунды.

— Готовы? — шепнула она.

— Нет, — честно сказал я.

— Тогда начали!

— О великий гном… — начали мы втроем, но тут же сбились.

— Стоп! — Лиза открыла глаза. — Ты слишком рано!

— Я вообще не понял, где начало! — возмутился я.

— Ладно, еще раз.

Мы попробовали снова. Потом еще раз. Потом перепутали слова. Потом Саша икнул посреди «заклинания», и мы оба с Лизой разразились смехом.

— Все, — простонал я, держась за живот. — Если тут кто-то и появится, то только санитар.

Лиза вдруг стала серьезной, наклонилась к бутылке и прошептала:

— А вдруг… а вдруг они правда существуют?

Мы замолчали на секунду. Тишина повисла странная, зыбкая. Свечи потрескивали. Тени на стенах дрогнули. Саша сглотнул.

— Если выйдет Пиковая дама, я перед ней извиняюсь.

Прошла секунда. Две. Три. Ничего не произошло. Только Фрыса лениво зевнула в углу.

— Ну вот, — разочарованно сказала Лиза. — Никакого тебе гнома…

— Зато весело, — заметил я и плеснул остатки виски по кружкам. — За несуществующих сущностей.

— За них, — согласился Саша.

Мы выпили. И мне вдруг показалось, что впервые за весь этот бесконечный день мы действительно расслабились… И выпили. А потом нашли еще одну бутылку и выпили снова… Через некоторое время мир поплыл. Сначала — совсем чуть-чуть. Как будто кто-то подкрутил резкость, убрал лишние углы, сделал ночь мягче. Свечи горели неровно, подмигивая, тени на стенах перестали выглядеть угрожающе и начали просто… плясать. Даже половицы, казалось, поскрипывали уже как-то лениво и умиротворяюще.

— Все-таки жаль, что он не пришел, — вздохнула Лиза, ковыряя баранку и рассматривая ее так внимательно, будто пыталась вычитать в дырке судьбу. — Я бы послушала.

— Кто именно? — уточнил Саша, щурясь. — Гном? Или санитар?

— Гном, — уверенно сказала она. — Санитары обычно не матерятся так художественно.

— Это ты просто хороших санитаров не видела, — философски заметил я.

Саша прыснул со смеху и вдруг сполз по дивана вниз, уткнувшись затылком в подлокотник.

— А если честно… — протянул он, глядя в потолок. — Мне кажется, если бы гном все-таки пришел, он бы посмотрел на нас и сказал: «Ну и нахуя вы меня позвали?»

— Справедливо, — кивнула Лиза. — Мы бы на его месте сделали то же самое.

Она потянулась, зевнула совершенно по-человечески и, не особо задумываясь, улеглась прямо на ковер, подложив под голову свернутый плед.

— Теплый, — пробормотала она. — Пол. Я его раньше не замечала.

— Ты вообще много чего раньше не замечала, — буркнул я, устраиваясь рядом и чувствуя, как голова становится удивительно тяжелой. — Например, что таракан — плохой кандидат для воскрешения.

— Он был прикольный, — возразила княжна сонно.

Саша все еще смотрел в потолок. Потом повернул голову и очень серьезно сказал:

— А знаете… если бы я все-таки был бесполезным… мне бы, наверное, сейчас не было так спокойно.

Я хотел что-то ответить. Правда хотел. Что-нибудь умное, поддерживающее, обязательно правильное. Но вместо этого слова перепутались, мысли расползлись, и я только хмыкнул, закрывая глаза.

— Не философствуй, — пробормотал я. — Оставь это трезвым людям.

— Вот именно, — согласилась Лиза. — А мы сейчас заняты важным делом.

— Каким? — спросил Саша.

— Мы пьем, — сказала она с достоинством.

Это показалось нам настолько логичным, что мы снова рассмеялись. Дальше вечер распался на обрывки. Я с трудом помнил, как мы переместились с пола гостиной в комнату, как кто-то кого-то укрывал одеялом, как кто-то пытался допить виски, но и вторая бутылка была уже пуста… Помнил, как Лиза что-то рассказывала — длинно, с жестами, про империю, я даже удивился сначала, потом подумал, что она из нас все-таки самая трезвая… Помнил, как Саша тихо смеялся, совсем не похоже на себя, и в какой-то момент просто замолчал. Помнил, как я проваливался в сон, утыкаясь лицом в Лизины волосы и как чьи-то руки, обнимали меня за шею… И главное, помнилощущение: все, хватит, но сегодня все. А потом была темнота.

… Утро пришло без предупреждения, как, собственно, обычно и бывает после такой попойки! Просто в какой-то момент у меня в голове стало слишком светло и слишком больно одновременно. Настолько, что спать дальше не представлялось возможным. Поэтому я застонал, не открывая глаз, и попытался повернуться на бок, но тут же уперся во что-то теплое.

Я замер.

Медленно, с осторожностью человека, который очень боится увидеть то, что он натворил, я приоткрыл один глаз. Потолок. Не мой. Значит, мы не у меня в комнате...

Голова гудела. Во рту было сухо. Я попытался вспомнить вчерашний вечер, но память услужливо выдала только обрывки: свечи, смех, баранки на полу, гном и много много выпивки… Я вздохнул.

Справа от меня кто-то сопел. Скосив глаза, я увидел Лизу. Она спала, уткнувшись мне в плечо, растрепанная, теплая, и улыбалась во сне. Одеяло сползло и я хорошо видел, что княжна в одном белье…

— Блядь… — прошептал я.

Медленно, очень медленно, я повернул голову в другую сторону. И чуть не заорал от неожиданности — слева от меня спал Саша. Он лежал на боку ко мне спиной, светлые волосы растрепались, но его поза была спокойной и непривычно мягкой, без вечной собранности и напряжения.

— Дважды блядь, — прошептал я. — Только этого еще не хватало. Мы что, втроем?

Сердце неприятно екнуло. Я резко сел, тут же схватившись за голову — зря. Мир покачнулся, в глазах потемнело. Я заглянул под одеяло — по крайней мере, на мне тоже было что-то надето, а это уже неплохо…

Я начал тихо, стараясь производить как можно меньше звуков, выбираться из постели. Дополз до края и потянулся за своей одеждой, которая валялась на полу. В этот момент одеяло окончательно сползло, я машинально посмотрел на постель и завис. Саша что-то пробормотал во сне и повернулся на спину, точнее... повернулась. Это был не парень, а девушка, в чем не оставляла никаких сомнений его... тьфу ты… ее маленькая аккуратная грудь!

Я пялился на Сашу несколько минут, чувствуя, как в моей голове прокручиваются шестеренки, собирая общую картинку из разрозненных кусочков пазла. Как я мог этого не замечать? Тонкая шея; мягкие черты лица; плечи, слишком узкие для мужчины; ладони — маленькие и аккуратные, с длинными пальцами… Конечно, она маскировала все это одеждой, осанкой, манерой держаться, голосом, формой общения... Но все же, как я мог не заметить?

Я с трудом заставил себя перестать пялиться, вылез из кровати и отвернулся, пытаясь собрать мысли в кучу. Пока я натягивал штаны, за спиной кто-то заворочался, а я замер, но, на мое счастье, никто не проснулся. Это хорошо.

Я бросил последний взгляд на постель — на Лизу, на Сашу — и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Я выскользнул из комнаты. Сердце колотилось не к месту, голова гудела, а в груди было какое-то самое мерзкое чувство, когда ты еще даже не до конца проснулся, но уже понимаешь: день будет паршивым и начался он неправильно. Коридор второго этажа встретил меня утренним светом — слишком ярким для человека, у которого только что весь мир встал с ног на голову. Я остановился на секунду, прислонился к стене и закрыл глаза. В голове всплывали обрывки: смех, свечи, баранки на полу, теплая тяжесть одеяла…

— Черт… — прошептал я и, не открывая глаз, потер переносицу.

Лучше не думать. Пока не о чем не думать.

Я спустился вниз, стараясь не шуметь — в гостиной было чисто. Ни тебе свечей, ни бокалов, ни следов вчерашнего идиотизма. Даже стол уже стоял ровно, будто его никогда не гоняли по комнате в поисках «идеального круга». У стола стоял Олег.

Он аккуратно вытирал поверхность, медленно и основательно, на подоконнике — вымытые чашки, на плите — тихо булькал чайник. Я замер. Олег поднял на меня взгляд — какой-то слишком внимательный взгляд.

И в этот момент у меня что-то щелкнуло: как он пытался остановить Сашу вчера; как везде следовал за ним, словно тень — даже сюда за нами потащился; как во время дуэли Альского с его дядюшкой говорил мне, что в больницу Александру нельзя… Тогда я не придал этому значения, а зря!

Я уставился на него, наверное, даже с открытым ртом, собираясь задать вертящийся на языке вопрос. Старый слуга выдержал взгляд, вздохнул и положил тряпку на край стола.

— Ничего не хочешь мне объяснить? — спросил я хрипло.

Он помолчал пару секунд, будто взвешивая что-то внутри себя, потом спокойно сказал:

— Я лучше сделаю вам кофе.

Я криво усмехнулся: кофе это, конечно, хорошо, но хотелось бы получить ответы! Олег, кажется понял мое настроение, хотя, я ничего не сказал вслух, и произнес:

— Это не моя тайна. Хозяйка скоро проснется и сама все объяснит.

Я моргнул. Потом еще раз.

— Хозяйка… — медленно повторил я, — Очень странно звучит, применимо к Альскому…

Он позволил себе едва заметную, усталую улыбку:

— Привыкнете.

— Не уверен, что хочу, — буркнул я, опускаясь на стул. — Петр где?

— Ушел, — ответил Олег, наливая кофе. — Повел местных с утра к Кате. Разбираться, как так вышло, что она живая, чтобы они вас не беспокоили больше…

Ну конечно. У кого-то утро начинается с кофе, а у кого-то — с сумасшедших горожан…

Я взял кружку, обхватил ее ладонями и уставился в темную поверхность напитка. В голове было пусто и шумно одновременно.

— Почему ты не увел его… ее… вчера? — наконец, спросил я.

Дворецкий, тем временем готовящий мне бутерброд или что-то подобное у столешницы, на секунду замер и, мне показалось, что спина его даже как-то неуверенно дрогнула. Видимо, Олег до сих пор не был уверен в верности своего решения. Но на мой вопрос он ответил:

— Понял, что хранить этот секрет от вас уже бесполезно — все равно раскроется. Может сегодня, может завтра, может через год… Вопрос только в том, сколько бед эта тайна ЕЙ принесет до того времени, пока появится кто-то, кто поможет ей нести эту ношу. Тяжело ей одной делать это стало, почти невыносимо…

Я открыл рот, чтобы задать еще один вопрос, когда на лестнице послышались шаги. Медленные. Тихие. Я поднял голову.

Шаги приближались. Я невольно выпрямился, словно меня застукали на чем-то неприличным, хотя по факту я просто сидел на кухне с кружкой кофе и ощущением, что мир окончательно съехал с катушек.

С лестницы показалась Лиза. Растрепанная, в футболке и в спортивных штанах. Она зевнула, потерла глаза и, увидев меня, улыбнулась:

— Утро…

За ней вышел такой знакомый мне Альский: сразу джинсах и свитере (как я теперь понимал, чтобы хоть как-то скрыть свою фигуру), волосы идеально уложены, с идеальной осанкой, с дворянской выправкой и выражением, словно ничего не случилось на лице. Он (точнее, она) остановилась на последней ступеньке, окинула нас взглядом, задержалась на мне, вопросительно на нее установившемся… Блондинка выдохнула, пара прядей выбилась из ее короткой прически и она, поправив их, тихо сказала:

— Я все объясню…

Я кивнул. Медленно. Не потому что все понял, а потому что иначе был риск ляпнуть что-нибудь совсем идиотское.

— Петр ушел в город, — отрапортовал хозяйке Олег, накрывая завтрак.

Саша снова посмотрела на меня и тихо сказала:

— Может, сделаем вид что вчерашнего вечера просто не было? Забудем? — сев за стол, девушка использовала последнюю попытку избежать неприятного разговора, но я отрицательно покачал головой:

— Не уверен, что получится.

Лиза тем временем прошла к столу, потянулась за кружкой, которую Олег тут же молча наполнил кофе, и устроилась рядом с Сашей, будто это было самым естественным делом на свете. Я перевел взгляд на них двоих и наконец озвучил еще один вопрос, который меня вдруг очень взволновал:

— Вы же… — я кашлянул. — Вы же собирались жениться…

— Собирались… — блондинка опустила взгляд в чашку.

— А что, у нас Империя разрешает однополые браки?

— Не разрешает, — сказала она спокойно. — Но, как видишь, за 8 лет никто меня так и не раскрыл… Никому просто дела не было.

— Ну, — буркнул я, — допустим. Я бы тоже не раскрыл, если бы мы с тобой не стали так близко общаться и не напились вчера, но жена…

— Лиза знала, — коротко ответила Саша.

Нежить, услышав свое имя нахмурилась, посмотрела на блондинку с недоумением:

— Знала… что?

— Про меня знала, — тихо ответила она. — Ты просто не помнишь… После ритуала. Тогда… многое стерлось.

Я потер переносицу и снова посмотрел на девушку.

— Так, — сказал я уже жестче. — Начнем сначала. Как тебя на самом деле зовут и кто ты вообще? То что ты не Александр Альский я уже понял…

В комнате стало тихо. Даже Олег перестал двигаться, будто боялся нарушить момент. Саша подняла глаза.

— Саша Альская, — сказала она просто. — Так меня и зовут. На самом деле.

Я моргнул.

— Но…

— В той аварии выжил не сын, а дочь. Я выжила…

Мне показалось, что я физически почувствовал, как в моей голове щелкнул какой-то механизм и последняя деталь пазла встала на свое место. Ее потрясающее спокойствие и хладнокровие, так не свойственное пиромантам… Она восемь лет не пользовалась силой, не потому что не имеет ее — она просто не могла. У нее другая природа. Другая сила…

Я медленно выдохнул.

— Поэтому ты… — начал я и замолчал.

— Да, — кивнула она.

— Но зачем? — вырвалось у меня. — Нахрена все это? Нахрена переодеваться парнем, брать имя брата, восемь лет играть его роль…

Саша сжала губы, потом посмотрела на меня:

— Я все объясню… — Она поставила кружку на стол, сцепила пальцы и на секунду прикрыла глаза, словно собираясь с силами, — только… — добавила она тихо. — Это длинная история.

Я откинулся на спинку стула и сделал глоток кофе.

— У меня, — сказал я, — как раз утро свободное.

Олег бесшумно вышел из комнаты, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Саша осталась сидеть за столом, прямая, непривычно уязвимая и совсем не похожая на того холодного, вылизанного до идеала «Альского», которого я знал.

— Ладно, — сказала она наконец. — Слушай…

В роду Гриневицких всегда было много воды. Не в смысле рек, озер или болот — хотя и этого богатства тоже хватало — а в смысле дара, той воды, которая течет в их крови. Старый графский род, чьи представители из поколения в поколение рождались одаренными магами воды, считал это не благословением, а своим долгом. Вода требовала спокойствия, терпения, точности и дисциплины. Старшины рода — тоже. Ошибок они не прощали…

Граф Григорий Алексеевич Гриневицкий — генерал-адъютант Имперской армии, прекрасно это понимал. Он прошел две войны, дослужился до высокого чина, пользовался уважением при дворе и искренне верил, что сила рода не в титулах и не в золоте, а в правильном продолжении крови. Его супруга, Мария Павловна, разделяла эти взгляды полностью. Их дети — Сергей и Анна — с самого детства воспитывались в этой системе координат.

Сергей Григорьевич был старшим. Наследником. Единственным сыном и единственной надеждой фамилии на продолжение мужской линии. Он рано это понял и… рано начал бояться. Дар воды у него был, но только формально. Слабый, неуверенный, будто сама стихия не спешила откликаться на его зов. В детстве он отчаянно пытался «разбудить» силу, как говорили наставники. Однажды, лет в семь, он, наслушавшись историй о том, как крестьянских детей учат плавать, просто выкидывая за борт лодки, прыгнул в графский пруд — глубокий, холодный, с вязким илистым дном. Прыгнул, никому не сказав, решив доказать, что он достоин быть продолжателем рода и традиций Гриневицких, но доказать не получилось. Его вытащили слуги — едва живого, чуть не задохнувшегося, с посиневшими губами… С тех пор Сергей воды боялся. А страх плохой помощник, если ты хочешь управлять стихией.

Анна была другой. Младше брата на четыре года, она унаследовала силу рода в полном объеме — чистую, глубокую, послушную. Вода отзывалась ей легко, будто признавала своей. Учителя говорили о редком таланте, о перспективе, о будущем, которое ждет ее при дворе или в академиях.

Сергей слушал и молчал. Анна тренировалась и осваивала способности…

Когда Анне было 14, их отец погиб на службе. Мать, оставшаяся в одиночестве, не смогла справиться с потерей и спустя несколько лет последовала за супругом. Так брат и сестра остались вдвоем. Они не бедствовали, нет — во всяком случае, сначала. Их наследство было значительным: земли, имение, деньги, имя. Но то, что держало род, начало рассыпаться.

Сергей не справлялся. Он проигрывал в карты. Вкладывался в сомнительные предприятия. Связывался с людьми, которым нельзя было доверять. Все это он называл «временными трудностями», «поиском возможностей», «риском ради будущего рода».

Анна молча платила долги брата из своего содержания. Спокойно просила его остановиться и взяться за ум, потому что верила — ближе и роднее у нее никого нет. Но Сергей не слушал. Со временем он стал одержим идеей продолжения рода, а точнее — идеей сохранения силы рода, которой так гордился его отец, и дед, и прадед… Его брак был поспешным, холодным и неудачным. Детей не было. Развод стал еще одним ударом по самолюбию и по состоянию, и в итоге молодой Гриневицкий стал все чаще говорить о «неправильных женщинах», «испорченной крови», «знаках судьбы». Слушать эти разговоры Анне становилось невыносимо и именно тогда в ее жизни появился Евгений Альский.

Коммерсант. Не дворянин. Одаренный, но слабо, да еще и противоположной стихией — огнем. Но, как и любой пиромант, он был таким ярким, живым, смеющимся. Он был современным! Не говорил о долге рода, не измерял людей по силе дара, не смотрел на Анну как на сосуд для наследников… Он видел в ней девушку — прекрасную и немного несчастную, как он сам говорил. И — как он сам говорил — готов был на все, чтобы эта девушка улыбалась. Конечно же, Анна влюбилась.

Сергей был категорически против. Он еще не знал, как сохранить силу в роду, но был абсолютно уверен: отпускать сестру нельзя. Ссоры стали громче. Давление на нее — жестче. Однажды он даже запер Анну в подвале родового имения, решив, что имеет на это право, но сестра сбежала. И заявила, что больше не вернется в дом брата! Сергей пытался вернуть сестру силой, даже умудрился подраться с ее избранником, дело едва не дошло до дуэли, но помог старый друг семьи — действующий министр внутренних дел, служивший когда-то под началом их отца. С его помощью история любви осиротевшей графской дочки и огневика средней руки дошла до Императрицы Александры Михайловны. Та выслушала. И вмешалась.

Анна и Евгений поженились. Императрица даже похлопотала о том, чтобы Анна могла сохранить свой титул, передав его детям, а Евгений получил ее покровительство.

Сергей сделал вид, что смирился. Он даже пришел на примирение к сестре. Говорил правильные слова. Улыбался, обнимал сестру… И Анна поверила, просто потому, что хотела верить. Ведь он был ее единственным оставшимся родным человеком. Ее братом…

Дела коммерсанта под покровительством Императрицы тоже пошли в гору: в семье появились деньги, новый шикарный дом, новые возможности… Когда же молодая жена забеременела, счастье и вовсе казалось полным. Имя для ребенка выбрали заранее — Саша, в честь Императрицы, чье благоволение изменило их судьбы. Но судьба преподнесла молодым родителям еще один подарок: вместо одного малыша, у Анны родилась двойня: мальчик и девочка. Похожие, словно близнецы внешне, и такие разные внутри! Они были отражением друг друга. Их назвали Александр и Александра.

Мальчик унаследовал силу отца — огонь, но неожиданно мощный, яркий, стремительный. Девочка — силу матери, глубокую и тихую, похожую на омут с темной водой. И снова чета Альских оказалась в центре внимания: при дворе, в академиях, на улицах города судачили только о них и об их чудесных детях. Таких одаренных, таких сильных, таких прекрасных…

Время шло — дети росли. Сергей смотрел на них и видел украденное. Сила рода Гриневицких текла в жилах детей с чужой фамилией. Не в его жилах… И он начал искать ответы.

И нашел их там, где давно не задавали вопросов — в Черном Ковене Переписчиков Судеб. Секте, верящей, что сила — это не дар, а ресурс. Что ее можно забрать. Перенаправить. Переписать. И Сергею Григорьевичу Гриневицкому эта идея пришлась очень даже по душе…

Черный Ковен Переписчиков Судеб не искал последователей открыто — они не устраивали собраний, не вербовали на улицах и не оставляли следов в официальных реестрах. Но они безошибочно выбирали тех, кто слишком долго смотрел в одну точку и думал, что мир поступил с ними несправедливо. Сергея они нашли быстро.

Сначала — случайный разговор за карточным столом. Потом знакомство с «человеком, который знает больше». Затем — приглашение поговорить на беспокоящие его темы… Все происходило постепенно, осторожно, будто его вели за руку, не давая понять, что он уже давно перестал идти сам. Ему не обещали чудес — ему преподносили все очень логично. Сила — это поток, а поток можно перенаправить. Человек — это сосуд. Если сосуд треснет, то содержимое можно будет перелить в другой… Они говорили, что дар Анны изначально принадлежал роду Гриневицких. Что дети носят его лишь временно. Что фамилия — это всего лишь оболочка, а кровь важнее бумаги и печатей.

Сергей слушал и соглашался.

Особый интерес у Ковена вызывал мальчик — сильный, яркий, активно использующий дар и показывающий его на турнирах и в академиях. Идеальный якорь для ритуала! Другой элемент? Ну и что! Очевидно же, что если бы не Анна, он не получил бы столь мощного дара… А откуда силы у Анны? Правильно, от рода Гриневицких… Девочка — сильная, да, но замкнутая, спокойная, без стремления к внешнему проявлению силы как-то терялась на фоне брата, но Переписчики говорили, что и ее сила перельется в Сергея, если все сделать правильно…

Сергей начал помогать Ковену. Деньгами — теми, что еще оставались и теми, что подкидывала сердобольная сестра. Связями — какими мог, домом — пуская служителей культа в старые залы для проведения ритуалов… Анна хоть и общалась с братом, но ничего не замечала, ведь она была занята детьми, мужем, той жизнью, которая наконец-то сложилась правильно по ее мнению. Она продолжала любить своего старшего брата — привычка, от которой трудно избавиться! Принимала его редкие визиты. Радовалась, когда он улыбался племянникам.

Сергей улыбался и считал дни. Ковен не торопился. Они ждали, пока дети подрастут, пока сила оформится полностью, и пока у стареющего графа Гриневицкого закончатся деньги… А сам граф говорил себе, что все это — просто необходимость, ведь он не отнимает, а возвращает то, что принадлежит ему по праву, что род важнее отдельных жизней. Что Анна поняла бы его... Возможно… Когда-нибудь...

Саша Альская хорошо запомнила тот день. Не смутно, не обрывками, а наоборот — слишком ясно, будто память решила вцепиться в него намертво и больше никогда не отпускать. Прошло восемь лет, а она все еще могла восстановить то утро почти по минутам: звон будильника, звук шагов в коридоре, запах свежего хлеба, солнечные пятна на скатерти, голос матери за завтраком — такой живой, теплый и мягкий… День, когда ее жизнь изменилась навсегда, день, в который она потеряла мать, отца и брата… да и саму себя тоже…

В тот день должен был состояться турнир — городские соревнования юниоров, в которых ее брат вышел в финал. Победа должна была принести ему звание Чемпиона и право выступить на Большом Императорском Турнире, куда допускали лишь самых перспективных молодых одаренных со всей Империи.

Сашка вышел в финал уверенно и громко, как, впрочем, и всегда. В их семье брата редко называли полным именем Александр. Для родителей и сестры он всегда был просто Сашкой. Ярким, шумным, живым, словно в нем самом постоянно горел тот самый огонь, которым он с такой легкостью управлял. Ему недавно исполнилось пятнадцать — ровно столько же, сколько и ей — но он казался старше и увереннее, будто мир уже заранее согласился с тем, что именно он здесь главный герой.

Вся семья собиралась ехать на турнир, чтобы поддержать сына и брата. Анна с утра несколько раз проверяла все ли они взяли: карточки для прохода на арену, документы, форму… сверяла время начала боев. Евгений шутил, что если Сашка проиграет, то исключительно потому, что все уже заранее были уверены в его победе и он слишком расслабился…

Утром звонил Сергей Григорьевич. Анна говорила с братом недолго, стоя у окна в гостиной, тот сокрушался, что не сможет приехать на финал — срочные дела, поездка в Казань, какие-то переговоры, очередной проект, в котором «надо присутствовать лично». Но он тоже был уверен: племянник непременно победит. Передавал Сашке пожелания удачи, обещал отметить возвращение.

Саша, сидевшая за столом, слушала вполуха. К дяде она относилась настороженно и недоверчиво и с каждым годом это ощущение только усиливалось. Когда ей исполнилось четырнадцать и она перестала быть просто ребенком, интерес Сергея Григорьевича к племяннице начал ощущаться… странно. Нет, он никогда не позволял себе ничего прямого — ни жестов, ни намеков, ничего другого, но его разговоры с ней все чаще заходили в одну и ту же сторону. О роде. О крови. О силе. О том, что фамилия у нее должна быть не Альская, а Гриневицкая, ведь именно она носит в себе ту самую воду, ту самую силу, которая принадлежит их древнему роду. Что все могло бы сложиться иначе, если бы они — он и Саша — были одной семьей с одной фамилией, дескать, в этом случае честь и сила рода были бы в безопасности. Саша рассказала об этом матери и Анна наорала на брата так, что девочка слышала каждое слово, даже находясь в соседней комнате. О том, чтобы Сергей не смел пудрить племяннице голову своими родовыми бреднями, что если он еще раз позволит себе подобные разговоры, она прекратит с ним всякое общение. Сергей подчинился и разговоры прекратились, но взгляды нет…

В то утро дом Альских проснулся рано. Олег — гувернер Сашки и человек, который знал распорядок семьи по часам — накрывал завтрак с особым старанием. На столе было все, что его подопечный так любил: теплые булочки с корицей, запеченное мясо, виноград, густой ягодный морс. Анна шутила, что если бы турниры выигрывались количеством съеденного, сын уже был бы чемпионом Империи.

Сашка ел с азартом и рассказывал, как именно он победит в финале. Размахивал руками, изображал траекторию ударов, спорил с отцом о тактике. В какой-то момент он запустил в сестру виноградину — аккуратно, точно — и расхохотался:

— Вот так! Фаербол в лоб, и готово!

Виноградина отскочила от ее плеча и покатилась по скатерти. Евгений рассмеялся и даже Анна, обычно куда более сдержанная, улыбнулась. Саша тоже смеялась, поддерживала брата и очень радовалась за него. И только где-то глубоко внутри — там, где она ощущала свою силу воды как спокойную, прозрачную и прохладную гладь — медленно поднималось странное, необъяснимое чувство. Будто поверхность озера дрогнула без ветра и пошла неровной рябью.

После завтрака все происходило так, как и было запланировано: Анна накинула плащ, Евгений проверил, все ли необходимое они с собой взяли, Сашка схватил свой талисман — маленький металлический знак с гербом Империи, который ему подарили после первой победы на турнире. Они вышли из дома всей семьей.

Новый автомобиль, только что купленный, такой красивый, дорогой и надежный, ждал у ворот. Евгений сел за руль, Анна устроилась рядом, поправляя перчатки. Дети забрались назад. Двери захлопнулись с мягким, уверенным звуком и машина тронулась.

Петроград жил своей обычной утренней жизнью. Улицы уже были заполнены автомобилями, витрины блестели на солнце, где-то вдалеке гудел трамвай. Евгений вел уверенно — он действительно был хорошим водителем, аккуратным и внимательным. Анна что-то говорила о времени начала боев, Сашка перебивал ее, уверяя, что ему хватит и минуты, чтобы разобраться с соперником.

— Ты видел его прошлый бой? — возбужденно говорил он. — Он быстрый! Если дать ему разогнаться — мне просто конец, поэтому я просто не дам ему это сделать!

— Главное — не лезь на рожон, — спокойно ответил отец. — Сила — это не только мощь, но и контроль.

— Да знаю я, пап, — отмахнулся Сашка и снова повернулся к сестре. — Готова к тому, что сегодня твой братец станет почти знаменитостью?

Александра улыбнулась и кивнула:

— Конечно готова! — сказала она. — Ты заслужил победу!

И снова появилось это ощущение. Тонкое, едва уловимое и очень неприятное, как холодная вода, просачивающаяся под одежду и тонкой струйкой сбегающая по спине между лопаток… Девочка посмотрела в окно — дорога тянулась ровно, машины шли единым потоком, все было… нормально. Слишком нормально. Александра поймала себя на том, что сжимает пальцы в кулаки до побелевших костяшек, и заставила себя разжать ладони.

«Глупости», — сказала она себе. «Это просто нервы».

Но именно в этот момент что-то пошло не так. Машина будто слегка дернулась, на секунду потеряв сцепление с дорогой. Евгений нахмурился, убрал ногу с педали газа, но авто не замедлилось.

— Странно… — начал он, вжимая педаль тормоза в пол.

Анна повернула голову:

— Женя?

Ответить он не успел.

Откуда-то из-за встречных машин, прямо наперерез потоку вылетел грузовик. Слишком близко. Слишком быстро. Евгений крутанул руль, пытаясь уйти от столкновения, но это ему не удалось. Удар. Машину повело, закрутило. Александра почувствовала, как ее швырнуло в сторону, как ремень безопасности врезался в плечо, как что-то хрустнуло — то ли стекло, то ли кость. Она услышала испуганный крик матери, Сашкин голос — какой-то очень короткий, обрывающийся вскрик. Потом еще один удар.

Машина взлетела в воздух, на мгновение девушка почувствовала невесомость, а потом — переворот. Мир закрутился вместе с автомобилем, который куда-то летел кубарем с диким скрежетом. Раздался звон — это разбилось одно из стекол и осколки разлетелись, осыпая лицо и руки. Что-то горячее полоснуло по щеке. В нос ударил металлический запах крови, смешивающийся с чем-то очень едким, химическим… Полыхнуло и капот машины охватил огонь, машину тряхнуло еще раз, и все вокруг наполнилось треском, дымом, жаром. Александра пыталась вдохнуть и не могла. Горло обожгло, глаза защипало, и тогда внутри нее что-то откликнулось.

Не паникой, а каким-то непонятным холодом. Тот самый омут, тихий и глубокий, который всегда жил в ней, распахнулся. Вода поднялась, обволакивая сознание, отталкивая боль. Что-то прозрачное, плотное, как стеклянная толща, сомкнулось вокруг нее, отрезая жар и шум. Последнее, что она увидела, — искаженное пламенем лицо брата. Последнее, что почувствовала — резкую боль в груди. А потом наступила темнота.

Сознание возвращалось к ней будто нехотя. Воспоминания о произошедшем всплывали медленно, как утопленник, которого слишком долго держали под водой. Сначала появилась боль. Глухая и ноющая, она разлилась по всему телу, не имея четких границ и наполняя каждую клеточку, будто каждая кость была сломана, а каждая мышца — разорвана. Потом появился холод. Жуткий холод, проникающий насквозь, жгущий спину и ноги, и, наконец, запах — резкий, стерильный и очень, чужой. Александра попыталась вдохнуть глубже и закашлялась. Грудь обожгло так, что на глаза сами собой открылись и на них навернулись слезы.

— Мать твою, — донесся откуда-то поблизости испуганный голос, что-то с грохотом упало и с металлическим звяканьем покатилось по кафельному полу.

Саша сфокусировала взгляд: белый потолок, яркий свет, какие-то шкафы возле стен… Она попыталась пошевелиться, но очень быстро поняла, что это плохая идея. Тело ответило вспышкой боли, такой резкой, что сознание снова поплыло.

— Мы живы… — прошептала она, сама не понимая, зачем сказала это вслух.

— ВЫ живы, — поправил испуганный, слегка заикающийся голос. — Я позову врача…

— Стой! — Саша почувствовала, как от одной мысли, что она сейчас снова останется одна, ей становится жутко…

Она повернула голову. Рядом с кроватью… или вернее со столом, на котором она лежала … стоял человек в белом халате и медицинской маске, которая скрывала его лицо но не огромные от ужаса глаза.

— Где я? — спросила Саша.

— В морге…

— Где?

— В Мариинской больнице… В морге…

Саша сглотнула, а медбрат, наконец пришедший в себя, поспешил с объяснениями:

— Вы, барышня, не подавали никаких признаков жизни… долго… Вас доставили сюда, слуга ваш вот приехал…

— Слуга? — Саша сделала над собой усилие, приподнимаясь на локтях, — Позовите его пожалуйста… Только не уходите, умоляю.

Черт знает почему, но этот молодой медик тогда выполнил ее просьбу — не побежал за врачом, вопя на всю больницу о том, что молодая графиня живая, а тихо высунулся из смотровой и позвал Олега, прибывшего в больницу и как раз ожидающего в коридоре. Тот не поверил своим глазам, увидев Сашу живой, а она задала вопрос, на который и так уже знала ответ:

— Где… Где мама?

Олег отвел взгляд и этого оказалось достаточно, чтобы девушка убедилась в своих догадках.

— Вы чего стоите? — гувернер, который за один день будто постарел лет на десять, попытался сорваться на медбрата, в растерянности наблюдавшего за происходящим. — Барышня что, так и будет у вас на столе лежать? Совсем с ума сошли?

Парень в белом халате выпал из оцепенения и собрался было бежать за главой отделения, а то и за главврачом, но Александра снова остановила его. Она пока и самой себе не могла ответить почему это делает, но точно знала, что так нужно.

Оказалось, что родители и брат погибли на месте. После того, как Олег озвучил это вслух, Сашин мир сузился до одной точки, все остальное резко потеряло смысл и перестало существовать. Она не закричала и не заплакала, просто снова откинулась на холодный металл стола и смотрела в потолок, ощущая, как внутри становится пусто.

— Мы думали что и вы, Александра Евгеньевна, погибли, — сказал Олег спустя какое-то время, — уже сообщили вашему дяде…

Слово «дядя» отозвалось в голове неприятным эхом.

— Дяде? — Александра сглотнула. — Он знает?

— Ему сообщили, что вся семья погибла, — осторожно сказал Олег. — Он уже выехал из Казани. Будет здесь… скоро.

Саша закрыла глаза. Она вдруг очень хорошо поняла, что знает, что будет происходить дальше — ее ждет борьба за наследство, которую она неминуемо проиграет. Все, чем так дорожили ее мать и отец перейдет дяде, ведь таковы законы Империи. Саша знала их не по учебникам, а по разговорам взрослых, по тому, как мать всегда морщилась, услышав очередную историю о «выгодном браке». Да, на дворе уже XXI век, но в Российской Империи до сих пор царили патриархальные устои. Во всяком случае, среди дворян. Наследник — это всегда мальчик, а девочка — приложение. К тому же, несовершеннолетняя девочка…

Если Сашка мертв, то все, что принадлежало их семье, перейдет дяде. Конечно, она будет иметь право на свою часть наследства, но на ближайшие несколько лет Сергей Григорьевич станет ее официальным опекуном, тем, кто сможет решать ее судьбу… По сути, она станет для него частью этого самого наследства!

А дальше… Дальше все пойдет так, как будет угодно стареющему графу, помешанному на чистоте крови и сохранении родового дара… Того самого, носителем которого она является. Что взбредет ему в голову? Возможно, он подберет для племянницы мужа и даже не спросит, согласна ли она… Мужа из «правильного» рода, с «подходящей» фамилией. Того, кто позволит сохранить и усилить ее дар, а точнее — дар Гриневицких… и тогда она станет просто сосудом для продолжения рода, а ее имя — строкой в брачном контракте…

Но есть вариант и похуже — что если дядя решит не расставаться с племянницей, хранящей в себе силу его предков? От этих мыслей по спине Саши побежал холод — нет, если Сергей Григорьевич станет ее опекуном, он ее не отпустит. Никогда. Он ведь уже говорил, что ее фамилия — неправильная, а сила ее принадлежит его роду. Говорил, что все это можно исправить, если подойти к вопросу правильно и теперь у него появится такой шанс! Она вспомнила его взгляды — слишком долгие, слишком оценивающие. Вспомнила, как он однажды сказал, почти ласково: «Ты даже не представляешь, насколько ты ценна». Тогда она не поняла, а теперь все оказалось так очевидно, словно последний кусок пазла встал на место. Есть ведь вариант и похуже, при котором Сергей Григорьевич сам попытается стать мужем для выжившей родственницы… Нонсенс? Отнюдь! История Империи знает массу примеров, когда фанатичные блюстители чистоты рода заставляли своих сыновей жениться на их же сестрах, а здесь всего-то — дядя и племянница! Официально даже браки между двоюродными братьями и сестрами не запрещены: ведь даже император Николай III был женат на своей родственнице… И вот тогда странные разговоры Сергея Григорьевича обретут под собой почву и перестанут быть просто разговорами…

Как бы там ни было — ее ждет клетка. И не факт, что после совершеннолетия ей удасться из этой клетки выбраться…

Именно в этот момент что-то внутри нее окончательно ушло на дно. Страх, слезы, горе — все это медленно утонуло в черной, холодной глубине омута, в котором жила ее стихия. Там — на глубине — не было слышно плача и крика.

— Олег, — хрипло сказала она.

Гувернер наклонился:

— Я здесь, барышня.

Она снова приподнялась на локтях. Все тело протестовало, но она игнорировала это. В голове у Саши уже появился план — простой и четкий, без права на ошибку.

— Принеси мне ножницы, — сказала она.

Верный слуга не сразу понял, зачем молодой хозяйке ножницы, но просьбу выполнил: следуя указаниям медбрата, подошел к одному из шкафов и покопался в ящике, а когда повернулся — девушка уже сидела, свесив ноги с металлического стола. Руки ее дрожали, но взгляд был твердым. Она взяла ножницы и, не раздумывая, срезала первую прядь. Потом еще одну. Светлые волосы, обгоревшие на концах падали на простыню, в которую она завернулась…

— Барышня, что вы делаете? — тихо спросил медик, сперва подумав, что та сошла с ума и снова порываясь бежать за врачом.

— Я не могу отдать все ему… Мама, папа, Сашка… они не заслужили этого…

Ни молодой доктор, ни гувернер не поняли о чем она говорит, Александре пришлось объяснять, пришлось делиться своими страхами и опасениями и, чем больше она говорила, тем больше Олег убеждался, что молодая госпожа во всем права. Брат Анны Григорьевны никогда ему не нравился, но не в его правилах было обсуждать господ… Да и Олег сам видел, как иногда дядюшка смотрит на свою племянницу совсем не по-родственному…

— Барышня, — тихо произнес он наконец. — Вы что удумали?

— Помоги, — вместо ответа Саша протянула ему ножницы. — Стриги. Коротко. Как у брата было…

Руки слуги дрогнули, но просьбу он выполнил. Аккуратно, почти бережно остриг хозяйке волосы… Когда все было закончено, в отражении стеклянной поверхности одного из шкафов она увидела незнакомое лицо — слишком худое, слишком бледное, но… похожее.

— А врач? — тихо спросил Олег, кивая в сторону медика, который, сообразив, что говорят о нем медленно попятился к двери.

— Мы заплатим ему деньги. Много. Вам же нужны деньги?

Деньги, как известно, нужны всем и всегда… Медбрат оказался силен в математике и быстро посчитал, что сумму, которую ему предлагает сейчас эта сумасшедшая девчушка, ему не заработать за всю жизнь… Он быстро перестал предпринимать попытки отправиться за доктором и принял в дальнейшем развитии событий самое живое участие. Именно он нашел в больнице самого жадного врача, который, конечно же не за бесплатно, констатировал воскрешение из мертвых не племянницы Сергея Григорьевича, а племянника… Помог тому оформить все документы и позаботился, чтобы ни одна живая душа больше не узнала о том, что пациент, которого быстро и тихо перевезли из смотровой морга в частную палату реанимации — это, на самом деле, не пациент, а пациентка…

Саша же, оказавшись в палате, поняла, как сильно она устала. Откинувшись на подушку, она еще раз посмотрела на разместившегося здесь же и четко решившего ни на минуту не оставлять хозяйку — а точнее уже хозяина — одного Олега, и тихо произнесла:

— Александра погибла вместе с отцом и матерью. А Сашка… Сашка остался жив.

В тот момент она окончательно перестала быть собой.

Когда Саша закончила свой рассказ, в комнате повисла тишина. Это была не та “уютная” тишина, в которой так приятно молча и спокойно что-то обдумывать, а та, в которой любое слово кажется лишним и неуместным.

Я смотрел в чашку с кофе. Черная поверхность была гладкой, почти зеркальной и из чашки на меня смотрело мое отражение — помятое, растрепанное, с красными глазами и каким-то задумчиво-растерянным выражением лица. Кофе давно остыл, но я почему-то продолжал держать кружку двумя руками, словно пытаясь согреть о нее ладони...

Саша сидела напротив. Прямая. Спокойная. Она выглядела так, словно мы только что не о ее жизни говорили, а она просто зачитала мне деловой отчет: такие-то задачи решены, такая-то прибыль получена… Я снова видел в ней всегда спокойного Александра, который умело руководил торговым бизнесом в Петрограде, без суеты, без нервов. Она взяла свою чашку, сделала глоток и поставила ее обратно на блюдце аккуратно и без единого звука. Лиза тоже молчала. Я же попытался подобрать хоть какие-то слова: в голове их крутилось очень много, но все казались глупыми, неуместными и неправильными. Нет, правда, что я мог сказать? “Мне так жаль, что твой дядя оказался таким мудаком”? Или “Ты не должна была жертвовать собой”! А может что-то вроде “Твои мать и отец гордились бы тобой”… Нихрена они не гордились бы — хотя, Александр Альский не только не развалил, но и усовершенствовал дело отца, как я понял, но вряд ли для любящих родителей это стало бы поводом для восхищения и достойным аргументом в пользу того, чтобы их дочь 8 лет жила в постоянном напряжении…

Я кашлянул и почти сразу пожалел об этом — звук получился слишком громким.

— Значит… — начал я и замолчал.

Саша подняла на меня взгляд. Спокойный, безэмоциональный и ожидающий.

— Значит, теперь ты все знаешь, — сказала она. — Но это должно остаться между нами.

Она не повышала голос. Не подчеркивала важность фразы. Просто констатировала факт и я медленно кивнул в ответ — спорить здесь было не с чем.

Несколько секунд мы снова сидели молча. Я поймал себя на том, что смотрю в окно, на двор, залитый утренним светом, и думаю о какой-то чепухе — кажется, о том, сколько сейчас градусов на улице ниже нуля и пойдет ли до вечера снег. Мысль была глупая, но за нее удобно было держаться, чтобы не думать о другом.

— У тебя же есть сила, — сказал я наконец. — Была… Или все еще есть?

— Есть, — в подтверждение своих слов девушка сделала легкий взмах рукой и темная жидкость из моей чашки поднялась в воздух, принимая форму идеального шара. — Я, конечно, не Петр, но кое-что могу…

— И ты… ты сама от нее отказалась…

Саша чуть наклонила голову, будто оценивая корректность выбранной мною формулировки.

— Да.

— И восемь лет… — я запнулся, но продолжил. — Восемь лет все вокруг думали, что ты… что он… просто ничего не может? Не обидно было?

Уголок ее губ дернулся.

— Ну, как видишь, в итоге я сама пришла к выводу, что ничего не могу. Это, кстати, очень удобная мысль — не для меня, а для других. Окружающих идея о том, что талантливый юниор потерял все свои способности после страшной трагедии полностью устроила. Люди, как выяснилось, очень любят трагедии…

Я медленно выдохнул.

— Но как? — спросил я. — В документах, на тестах… Они же проводили какие-то… гм… испытания, чтобы понять куда делся такой перспективный дар? Они собирали комиссии, а там тоже не дураки сидят.

— Деньги помогают, — сказала Саша спокойно. — И правильные врачи. А еще, как я теперь понимаю, дядюшка в целом не давил и не требовал от врачей невозможного потому что, уверен был, что его ритуал сработал и боялся, что это каким-то образом раскроют…

Я поднял на нее глаза.

— Он думал, что сила от Сашки ушла, а до него не дошла — зависла где-то по дороге, племянник же не умер, — продолжила она, грустно усмехнувшись. — Потому и не лез. Решил, что пустой племянник это удобно. Ну и, видимо, параллельно пытался понять, как ему этот ритуал завершить.

— Значит, все это время… — начал я и снова оборвал себя. Слова цеплялись друг за друга и все мои вопросы звучали по-идиотски. Я собирался мусолить все ту же тему по десятому кругу. — Подожди, а ваша свадьба?..

Я не договорил. Не смог сформулировать вопрос нормально, и это было заметно. Саша посмотрела на Лизу, потом снова на меня.

— Тебе интересно пара ли мы? — усмехнулась они, не дожидаясь моих неуклюжих пояснений продолжила. — Нет, мы никогда не были в отношениях, хотя мы очень друг друга любим. Мы друг другу ближе, чем муж и жена, чем сестры, чем друзья… Так часто бывает с людьми, которым больше не на кого опереться.

Лиза посмотрела на Сашу и мне показалось, что она даже что-то вспомнила или почувствовала — нежить накрыла ладонь Альской своей ладошкой и легонько сжала. Та улыбнулась и продолжила:

— Мы придумали эту свадьбу вместе потому что поняли, что это выгодно нам обеим. Лизе этот брак помог бы выйти из-под опеки, получить средства и жить спокойно. А от меня отстал бы наконец дядя с его идеей женить меня на Дарье Шереметьевой.

В голове что-то щелкнуло и я вспомнил свое видение: дом, женщина, называющая маленькую Лизу принцессой, а потом сиротский приют... Я медленно провел рукой по волосам.

— Ладно, — сказал я наконец. — Допустим, я это понял.

Саша внимательно посмотрела на меня.

— Допустим, — повторила она.

Я задержал взгляд на ее чашке.

— Тогда у меня только один вопрос.

Она молчала.

— Зачем ты продолжаешь эту историю сейчас? Ты ведь уже выросла…

Блондинка ответила не сразу — она снова взяла чашку, сделала маленький глоток и только потом подняла на меня глаза.

— Потому что правда в Империи — вещь опасная, — сказала она тихо. — И я не готова платить за нее всем, что у меня осталось.

— Всем, что осталось… — повторил я медленно. — Это чем, например?

— Именем. Фамилией. Домом. Делом отца. Репутацией рода, — перечислила она так, словно зачитывала пункты из какого-то документа.

— Ну не казнят же тебя за то, что ты выдавала себя за брата… Все таки у нас не Средневековье!

— Не казнят, — согласилась она. — Просто сделают так, что жить станет невозможно.

Она чуть подалась вперед, уперев ладони в край стола.

— Меня лишат титула. Признают самозванкой. Все сделки, все обязательства моей компании аннулируют. Имение уйдет под временное управление, а потом — кому сочтут нужным. Меня же… — она сделала короткую паузу. — Отправят под надзор, ну, или как тут любят говорить, под опеку, а это как ты понимаешь, почти одно и то же. Неужели ты думаешь, что в Империи не найдется людей, желающих поживиться имуществом моего отца?

Я скривился.

— Красиво звучит.

— Именно, — кивнула Саша. — И очень удобно для тех, кто будет этим распоряжаться.

Лиза до этого молчала, но тут почему-то решила подать голос:

— Мне все это не нравится… — сказала она.

Саша посмотрела на нее мягче, чем на меня и улыбнулась:

— Такое никому не нравится.

Я откинулся на спинку стула.

— Хорошо. Допустим. Но ты же понимаешь, что это… — я пытался подобрать выражение, — постоянная жизнь на пороховой бочке. Один прокол. Один лишний свидетель…

— Я знаю, — перебила она. — Поэтому я не пользуюсь силой.

— Вообще? — я нахмурился.

— Вообще, — подтвердила Саша. — Я все еще могу, я чувствую ее. Она никуда не делась. Но чем реже я к ней прикасаюсь, тем легче мне самой верить, что ее у меня нет.

Она снова подняла руку и на этот раз не стала играть — просто позволила капле воды, оставшейся на блюдце, дрогнуть и испариться, будто ее и не было.

— Видишь? Даже следов не остается.

— Ты себя калечишь, — сказал я жестче, чем собирался.

Саша усмехнулась.

— Нет, Виктор. Я себя контролирую.

Я открыл рот, собираясь что-то возразить, и закрыл его. Потому что понял: спорить тут бесполезно. Это не позерство, а давно принятое и уже успешно реализуемое решение.

— Значит, ты собираешься продолжать, — медленно сказал я. — Будешь дальше делать вид и притворяться братом… Будешь играть свою роль.

— Я не играю, — спокойно ответила Саша. — Я так живу.

Повисла пауза.

— И никто не должен об этом знать, — добавила она, глядя прямо на меня. — Ни Петр. Ни Нечаев. Ни Император… Никто! Даже демоны не должны знать! Вообще никто.

Я усмехнулся:

— А если узнают?

Она пожала плечами.

— Тогда и буду думать…

— Ладно, — сказал я наконец. — Я все понял.

Саша чуть расслабилась, едва заметно улыбнулась и открыла было рот, чтобы что-то сказать мне, но в этот момент тишину в доме нарушил резкий, торопливый стук в дверь. Блондинка замолчала на полуслове и в комнату заглянул Олег:

— Александр Евгеньевич, Виктор Павлович… Пришел солдат, говорит, что в городе бедлам… — он попытался донести до нас новости максимально спокойным голосом, но у него не слишком хорошо получилось:

— Виктор Павлович! — донесся из-за спины Олега запыхавшийся голос, — Викто-о-ор Палы-ы-ы-ыч! Это срочно-о-о!

Я бросил взгляд на Лизу, которая словно что-то почувствовала, а в коридоре в этот момент раздался какой-то грохот и тяжелые быстрые шаги пошли в нашу сторону. Через секунду из-за спины Олега, появилась голова какого-то военного, который, закашлявшись, проорал (словно я плохо его слышал):

— Беда! Беда-а, ой, Виктор Па-а-алыч!

Солдат, даже не снимая наспех застегнутого пальто, сбивчиво дышал, сопел, и неуклюже пытался протиснуться в комнату. Зачем — не ясно. Лицо у него было бледное, глаза лихорадочно блестели…

— В городе… — начал он и сглотнул. — В районе Старых складов. Демон. Солдаты там… но справиться не могут.

— Прорыв? — коротко спросил я, вставая из-за стола.

Солдатик наконец протиснулся мимо Олега и замотал головой:

— Так нет же! Нету никакого прорыва! Не было, матерью клянусь! Нечаев предположил, что был малый — сам открылся, сам закрылся, а тварь осталась. Людей пугает. Не нападает напрямую, но… нехорошо там.

Я выдохнул и пошел к выходу из комнаты — гонец посторонился, пропуская меня и засеменил следом продолжая:

— Таких странных я ни в жизнь не видал, — бормотал он, — а я тут ведь давно! Я много чего видал… Необычный он, толи демон — толи выбледок, не ясно. По форме на выбледка похож, но не тупой, совсем не тупой…

— Лиза, — позвал я княжну, перебивая и без того не слишком связный рассказ военного. Нежить уже была рядом, застегивала ботинки и оглядывалась вокруг в поисках оружия. Девочнка принципиально не пользовалась огнестрелом, что, впрочем, с ее скоростью и силой было вполне нормально: после той встречи с демоном в городе ее любимым средством борьбы с выбледями и вовсе стал кусок арматуры, которым она обычно гасила тварей наотмашь. Тем не менее, мы с Петром справили ей прекрасный удлиненный нож, больше похожий на мачете, и уговорили брать его на вылазки с собой. — Я готова! — бодро отозвалась она.

— Я думаю от меня толку больше будет дома, — подала голос Саша, стоя в дверях. С нами на прорывы Альский ходил редко, поэтому солдатика, уже начавшего нетерпеливо подгонять нас, такой расклад не удивил.

Город встретил нас непривычной суетой. В районе складов стояла толпа — не плотная, но тревожная. Местный люд, привычный к прорывам, демонам и сущностям разного толка, часто воспринимал их как развлечение и не отказывал себе в удовольствии поглазеть на то, “как вояки очередную тварь угомонят”. Сейчас люди держались от здания склада на расстоянии, переговаривались вполголоса, кто-то крестился, кто-то просто смотрел, не торопясь уходить.

Здесь же были и солдаты, оцепившие периметр. Вид у них был… неуверенный: так смотрят не на врага, а на задачу, которая не хочет решаться привычными способами.

— Что тут у вас? — спросил я у офицера.

— Там, — тот махнул рукой в сторону старого кирпичного ангара. — То появляется, то исчезает. Стреляли — толку ноль. Огонь, вода не берут его…

Я пригляделся, но ничего не увидел — ни привычного после прорыва дыма, ничего подобного. Только потом я заметил его: демон, или что бы это ни было, стоял в тени ангара. Форма у него была… почти человеческая. Почти. Слишком длинные руки. Слишком ломкие движения. Когда он двигался, казалось, что кадры реальности перескакивают, не успевая за ним. Он повернул голову — я вздрогнул. Мне показалось, что он не просто пялится на меня или на кого-то рядом, выбирая себе жертву, а словно… изучает собравшихся. Тварь наклонила голову — жест был до боли человеческим.

— Это что еще такое… — пробормотал я, чувствуя как по спине бегут мурашки.

Кто-то из одаренных солдат за моей спиной в очередной раз попытался действовать знакомыми методами: выпустил фаербол, но тварь даже не попыталась увернуться. Огненный разряд просто прошел сквозь него, как через мираж. Воздух дрогнул, пошел волнами, но тварь не пострадала. Второй маг попробовал действовать воздушным хлыстом — соорудил что-то вроде петли, накинул на тварь словно аркан, но… петля просто рассыпалась, выпуская демона из силков.

— Не держится! — выкрикнул кто-то. — Он не якорится! Чего делать-то?

Я смотрел на тварь и пытался понять, почему она кажется мне такой странной? Не из-за внешнего вида же! Что-то с этим демоном было не так, даже его силу я чувствовал не ярко, а словно в отдалении — также я чувствовал шаманов, с которыми говорил у саамов. Демон будто находился не в нашем мире, а словно всплывал из за черты, то появляясь здесь на доли секунды, то — исчезая.

Пока я размышлял, тварь пришла в движение. Шагнула вперед и сразу в сторону. Его движения были рваными, с задержкой. Каждый раз, когда он смещался, в глазах резало, а в голове на долю секунды возникало ощущение какого-то неправильного шага, будто он спотыкался и должен был бы упасть, но вместо этого появлялся в соседней точке. Быстро, очень быстро появлялся, как будто перемещался какими-то очень короткими телепортами! И телепортировалась эта скотина в направлении столпившихся людей…

Лиза сорвалась с места сразу, как только демон пришел в движение. Расчехлила свое мачете и рванула в направлении ангара — по скорости она легко могла соперничать с неизведанной тварью. Нежить нанесла удар. Потом еще один. Потом серия, да такая быстрая, что я видел лишь смазанные следы ее движений… Демон, похожий на надувную ростовую фигуру, которых обычно ставят вдоль дорог, чтобы ветер трепал их, заставляя принимать самые причудливые позы, уклонялся и отбивался, один раз даже смог зацепить княжну, вынудив последнюю отступить на несколько шагов.

У моих ног завозилась Фрыса, все это время пытавшаяся привлечь к себе внимание нерадивого хозяина: тварюшка нервничала и издавала странные звуки, но я никак не мог понять, чего микро-демон от меня хочет. Разгадывать его шарады времени у меня не было, поскольку демон решил не связываться с нежитью и “прыгнул” своим телепортом в толпу зевак. Люди завизжали и стали разбегаться, а демон рванул на середину улицы, оставляя за собой мерцающие искажения пространства. Он перемещался как бешеный и Лизавета носилась за ним, часто не успевая или промахиваясь с ударами. Ее нож свистел в воздухе, разрезая пространство рядом с тварью, но нанести хоть какой-то вред самой сущности не получалось…

На помощь княжне бросилась Фрыса: микро-демон, в прошлый раз удививший всех собравшихся своей огромной пастью, в которой с легкостью поместился противник размером с быка, в этот раз подготовил другой сюрприз. Маленькая и шустрая, она на своих коротких лапках быстро добралась до места боя и попыталась ударить демона лапой. Я было подумал, что тварюшка явно переоценивает свои силы: ну куда короткой крохотной лапке, по размеру напоминающей таксячью, с короткими аккуратными коготками нанести вред такому шустрому противнику? Но я ошибся. Когда Фрыса замахнулась, рядом с ней словно появилась голографическая проекция лапы с огромным длинным когтем-крюком, словно сотканная из северного сияния… Этот светящийся коготь прошел сквозь демона, цепляя его и не давая пошевелиться. Демон взвыл, причем все собравшиеся не услышали, а словно почувствовали это: бабы завизжали, а мужики приседали, закрывая уши руками. Это не помогло — звук был скорее похож на вибрацию. Фрыса вцепилась своим коготком в тело твари и пыталась тащить его обратно к ангару и тут я понял, что мне надо делать:

— Разойдитесь, — заорал я и народ послушно расступился. — Фры, тащи его сюда!

Я опустился на землю, встал на колени, положил ладони на мостовую и попытался почувствовать тьму — сейчас мне нужно было не успокоить, а наоборот — позвать ее, не закрыть, а открыть прорыв… Мои ногти вцепились в края булыжников, укрывающих улицу, я, призывал и матерь Тьму, и духов всех шаманов, с которыми познакомили меня саамы, да что там — я молился всем известным мне богам о том, чтобы у меня все получилось и дело пошло! В земле появилась маленькая расщелина из которой повалил черный дым и появилось алое свечение. Кто-то из зевак заорал, кто-то — попятился назад… Я тянул края разлома в стороны, увеличивая прорыв, и заорал что было сил:

— Фрыска, тащи сюда его! А вы, — добавил я обращаясь к солдатам, — бейте все, что оттуда полезет…

Последнее я крикнул не зря: как только прорыв стал больше из него выскочила пара выбледков, сразу же нарвавшихся на местных огневиков. Фрыса волокла тварь к расщелине, а Лиза не давала той сорваться с крючка и особенно активно сопротивляться, заставляя постоянно отбиваться от ее ударов…

Пока они не дотащили тварь до прорыва через расщелину в реальность успели просочиться еще несколько опустошей, но это не было для солдат никакой проблемой. И вот, наконец, голографический коготь протащил непонятного демона через раскрытую мной дыру и в реальности появилась настоящая сущность — с виду такая же, но материальна, плотная и уязвимая, потерявшая способность телепортироваться и пропускать через себя огонь и воздух…

— Держите его, — заорал я военным. — Бейте!

Приглашать несколько раз не потребовалось: сразу несколько фаерболов полетели в демона и тот взвыл, рассыпаясь на искры и дым. Лиза тяжело дышала, Фрыса урчала, довольная своей работой, а я медленно принялся закрывать свежую расщелину, пока в наш мир не пробрались еще какие-то твари…

Повисла тишина. Толпа выдохнула разом. Солдаты начали переговариваться, офицер что-то приказывал им, а я, захлопнув края прорыва, выпрямился тяжело дыша…

— Странный такой этот демон, — пробормотал кто-то рядом.

— Не такой, как обычно…

— А некромант-то, некромант… сам дыру в мироздании открыл!

— Не к добру… Ой, не к добру…

И в этот момент в напряженной тишине, нарушаемой только редкими встревоженными шепотками зевак, раздались аплодисменты. Медленные. Размеренные. И совершенно неуместные: хлоп — хлоп — хлоп…

Толпа зевак расступилась и по мостовой, чеканя шаги, в моем направлении пошел незнакомый мне человек. Мужчина в темной рясе и очках в тонкой оправе.

Хлоп — хлоп — хлоп.

— Ве-есьма… впечатля-ающе, — произнес он с акцентом, улыбаясь. — О-очень впечатля-ающе! Осо-обенно ваша работа вместе с этим …der Dämon… Демоном…

Мужчина посмотрел на меня. Потом на Фрысу, севшую у моих ног и продолжил:

— Я о-отец Эдвард, я служитель Императорской церкви Святого Ордена… Прибы-ил к вам …in diese eisige Hölle… в ваш прекра-асный город по распоря-ажению его Императорского величества, чтобы разобра-аться с вашим демоном… Вы о-очень хо-орошо справились! — закончил он и снова хлопнул в ладони.

За месяцы нашего пребывания в Романове-на-Муроме я усвоил одну простую истину: если где-то в окрестностях города объявлялся демон, опустош или любая другая дрянь, которая не должна была появляться вовсе, то люди, первыми эту дрянь увидевшие, неизбежно оказываются в штабе у генерал-губернатора. Иногда Аркадий Львович добирался до них только спустя несколько дней после случившегося, иногда — сразу, но добирался всегда. Поэтому я логично посчитал, что если хочу узнать больше о том странном существе, с которым мы встретились у старых складов, идти мне надо к Нечаеву, а уж у него найдутся те, кто про эту тварь может рассказать что-то интересное…

К тому же мне и самому было что рассказать генерал-губернатору: сущность, которую пришлось сначала вытянуть в наш мир, чтобы вообще иметь возможность нанести ей вред, я видел впервые.

Осмотрев с солдатами квартал и убедившись, что кроме вони серой и одной потерявшей сознание — то ли от ужаса, то ли от восторга — тетки, здесь не осталось ничего примечательного, мы с Лизой молча двинулись к штабу. Фрыса трусила рядом, периодически останавливаясь и с энтузиазмом обнюхивая каждую встречную снежную кучу: вот только лапу не задирала, а так — не дать не взять деревенская псина. Только вот иногда разевает пасть размером с грузовик и когтями своими проекционными пользуется…

Лиза тоже расслабилась, словно это не она полчаса назад билась с непонятной тварью. Нежить, сначала просто шагавшая рядом, вдруг оживилась, наклонилась, слепила снежок и метко швырнула его в Фрысу. Микро-демон сначала опешил, а потом, кажется, понял правила игры: завилял хвостом, весело фыркнул и принялся уворачиваться.

— Может, хватит? — решил я позанудствовать, но почти сразу получил снежком в грудь. — Ах ты…

Пытаться попасть в Лизавету оказалось делом безнадежным: нежить двигалась с такой скоростью, что я чувствовал себя медленным, как черепаха. Она носилась вокруг, закидывая меня снегом, и в какой-то момент я просто рванул вперед и сбил ее с ног, уронив в сугроб.

— А если я тебе сейчас снег за шиворот затолкаю — как тебе будет? — смеялся я, но довести угрозу до конца не успел: сверху на меня плюхнулась Фрыса. Холодный нос уткнулся мне в затылок, микро-демон фыркал и явно считал, что хозяйку надо защищать.

— Двое на одного! Не честно! — заорал я.

Лиза засмеялась.

Именно в таком, крайне недостойном виде, нас и застал Аркадий Львович.

— Где черти пляшут — там потом костей не соберешь, — голос генерал-губернатора мгновенно вернул реальность в привычное русло.

Фрыса тут же с меня соскочила и с самым серьезным видом уселась перед Нечаевым, аккуратно поставив лапы. Я помог Лизавете подняться и тоже выпрямился.

— Мы не черти… — пробормотала Лиза, но Аркадий Львович, разумеется, ее не услышал.

— Поди, про тварь эту узнать хотите? — сказал он, и я кивнул. — Так я, Демидов, и сам хотел бы понять, откуда она вылезла и почему мои солдаты сегодня полдня крестились и матерились одновременно.

Я вздохнул и рассказал все, что знал сам: как демон держался, как реагировал, как будто бы оценивал происходящее… Не забыл и о том, что внешне он больше напоминал выбледка, чем привычного демона, или еще какую сущность нам пока не знакомую... Нечаев молча слушал, пока мы неспешно шли к штабу.

— М-да… — протянул он, когда я закончил. — Только этого нам и не хватало. Раньше твари из разломов лезли тупые, как полено, а теперь, выходит, ум у них прорезался. Не к добру это. Если волк считать научился — жди беды вдвойне.

— А солдаты что говорят? — спросил я. — Они же первые его увидели.

— А что солдаты… — Нечаев фыркнул. — Солдат без байки — что каша без соли. Половина уверена, что это новая порода адской твари, другая — что это вообще не демон, а какая-то… — он покрутил пальцами в воздухе, — херня заморская, одним словом.

— И что делать будем?

— А что тут поделаешь, Демидов, — пожал он плечами. — Дальше жить будем. У нас тут дети, бабы… нам о них думать надо, знаешь ли. С прорывами как-то живем, и с этим научимся! Кстати, о прорывах…

Я напрягся.

— Донесли мне, что ты сам сегодня расщелину раскрыл…

Я посмотрел на него.

— Ну так я ж для дела! Как бы мы эту хрень иначе в реальность вытащили?

— Я-то понимаю, — кивнул Нечаев. — А вот люди… Ко мне уже несколько человек пришло с доносами, опасаются они, что ты теперь по городу расщелины открывать начнешь да нечисть сюда водить.

— А то что демоны их за задницы похватают они не опасаются? — огрызнулся я. — Как приходить просить родственников их воскресить — это им не страшно, а тут, значит, заволновались! Ты подумай какие неблагодарные…

— Люди, Демидов, пугаются не того, что страшно, а того, что непонятно, — хмыкнул он. — Много шума ты у нас в городе наделал: в тайгу ходил один почти, Катерину, которую мертвой все считали, домой вернул… Эту тварюшку, — Нечаев кивнул на Фрысу, — гм… завел…, теперь вот прорывы раскрываешь… Многовато для этого городка, не находишь?

— Это вы на что намекаете? — решил уточнить я.

— Я, Демидов, намеки не люблю. Мое дело простое: чтобы город стоял, люди спали, а нечисть дохла. Остальное от лукавого. Шуму от тебя много стало. Ты или веди себя тише или новое место ищи себе…

Он помолчал, потом добавил, будто между делом:

— Кстати, о лукавом. Вы не одни сегодня о ком город гудит…

— Отец Эдвард?

— Он самый. Служитель Святого Ордена из столицы, Император якобы отправил его сюда личным письмом-назначением.

— Не похож он на священника, Аркадий Львович, — сказал я. — Странный он.

— По бумагам — он священник, — упрямо повторил Нечаев.

— Мало ли что у него там написано! На заборе, вон, тоже много чего написано…

— А ты в жизни много священников видел, Демидов? — перебил он. — Хотя то что персонаж он странный я с тобой согласен. Но ты сейчас на него и посмотришь — он, вон, в штабе сидит, чаи гоняет. Говорит, по городу прошел — народ волнуется. А то без него я этого не знаю!

Я переглянулся с Лизой.

— В штабе сидит? Нас что ли ждет?

— А как же. Он как пришел в штаб, так и начал о вас расспрашивать. Очень хочет побеседовать лично, прямо-таки горит. Так что не будем томить человека. Как говорится, гостя не держи: либо корми, либо слушай.

Он кивнул в сторону двери:

— Прошу. Только, Демидов, ты ухо востро держи. Крест-то он носит, да не факт что по кресту живет.

В штабе было тепло и пахло чаем. Тем самым крепким, солдатским чаем, который заваривают так, что пить его становится просто невозможно. У дальней стены потрескивала печка, на столе лежали развернутые карты окрестностей, прижатые пресс-папье, а в кресле Аркадия Львовича, закинув ногу на ногу, сидел человек в темной сутане. Для священника он сидел слишком свободно — не как гость или скромный наблюдатель, а как начальник… Складывалось полное впечатление, что ему не нужно разрешение, чтобы занять кресло генерал-губернатора — он сам уже все себе разрешил… Когда мы вошли, человек поднялся и даже слегка поклонился: медленно, без суеты, словно никуда не спешил и точно знал, что мы уже никуда от него не денемся.

— А-а, — протянул он, растягивая гласные также, как и на улице. — Наконе-ец-то. Herr… кхм… госуда-арин Демидов. И княжна.

— Виктор, — представился я сухо.

— Да-да, — кивнул он с легкой улыбкой. — Ви-иктор Па-авлович.

Он смотрел на нас очень внимательно, так, как врач смотрит на пациента. И мне это не нравилось…

— Я здесь, — сказал он, — чтобы успокоить людей. Вера, знаете ли, в таки-ие времена… поша-атывается.

Он говорил спокойно, почти ласково, но взгляд его скользнул в сторону Фрысы. Микро-демон сидел у моей ноги, свернув хвост колечком и делая вид, что ему здесь совершенно не интересно. Получалось у него из лап вон плохо.

— Такой ма-аленький и такая концентрация силы! — с какой-то долей восторга произнес Штольц, — Я видел как этот …der Dämon… показал себя на улице. Впечатля-ающе! Ве-весьма… впечатля-ающе! Я сразу понял что э-это и есть то, о чем говорят … … diese dummen Landeier… кхм… жители…

— А о чем они говорят? — вклинился я, готовясь защищать фрысу.

— Народ гово-орит, что в деревне… как это… живет демон. Это, как вы пони-маете, вызывает у них … аngst … страх.

— Фрыса никого не трогает, — отрезал я.

— Я и не го-оворю, что трогает, — мягко улыбнулся он. — Я говорю, что лю-юди боятся.

“Священник” перевел взгляд на Лизу и посмотрел на нее — дольше, чем следовало бы и даже чуть наклонил голову, словно прислушиваясь.

— Мы разобрались с сегодняшней тварью и без Фрысы это было бы невозможно. Город цел, народ жив…

— Ja, ja… — кивнул Штольц. — Именно поэтому я и хо-отел побесе-едовать с вами. Не с до-оносами. Не с бай-ками. А с теми, кто… живет-ет вместе с …der Dämon.

Он снова посмотрел на меня.

— Вы очень интересно среаги-ировали на сущность у складов, госуда-арин Демидов, — произнес он как бы между прочим. — Очень… нео-обычно.

В комнате стало как-то тише. Даже печка, казалось, затрещала осторожнее.

— Я делал то, что было нужно, — ответил я.

— Ja, natürlich… конечно… я все … verstehe … понимаю — согласился он сразу. — Именно это и делает ситуа-ацию… лю-убопытной.

Он улыбнулся. Очень вежливо, даже почти тепло, но я вдруг заметил, что улыбается служитель ордена не мне, а микро-демону…

— Не возра-ажаете, — сказал Штольц, — если мы… немного побеседуем без официального то-она?

Он не спрашивал, а просто обозначал формат нашего будущего диалога. Мне ничего не оставалось, кроме как кивнуть. Священник прошелся по кабинету, явно о чем-то размышляя, стянул с рук перчатки — аккуратно, медленно, будто это было частью какого-то ритуала — и положил их на стол, а потом снова сел, но не в кресло Нечаева, а на край стола, повернувшись ко мне вполоборота. Так он мог хорошо видеть меня и Лизу, и при этом не выглядеть угрожающе.

— Вы не похожи на лю-юдей, — начал он вдруг, — которые стре-емятся к силе ради силы.

— А на каких похожи? — спросил я.

— Конкре-етно вы — на того кто оказа-а-ался вынужден действо-овать в предлагаемых обстоятельствах. Не всегда… комфо-ортных.

Я почувствовал, как внутри что-то неприятно сжалось — это было близко к правде.

— Это вы сейчас как служитель Ордена говорите или как кто? Орден, вроде, вообще не жалует некромантию, а вы, как я посмотрю, многое обо мне знаете…

Он улыбнулся — краешком губ.

— Госуда-арин Демидов, я говорю-у как человек, который много слушает, — ответил он. — Святой орден… sehr dumm … Как это сказать… времена меняются и на-аше отношение тоже…

Я хотел было спросить, в курсе ли отец Димитрий о том, что “времена меняются”, но поймал себя на мысли, что он действительно разговаривает со мной так, будто мы сидим не в штабе, а в каком-нибудь тесном кабинете с кушеткой и графином воды. Как психотерапевт, мелькнуло в голове. Очень хреновый психотерапевт, нужно заметить.

— Вы чу-увствуете демонов? — спросил он вдруг. — Когда вы встре-етились с сущностью у скла-адов, — продолжил он, — вы не испугались.

— Испугался, — ответил я. — Просто не сразу.

— Нет, — мягко возразил он. — Вы рассер-адились. Это другое.

Я промолчал.

— Вы не бо-оитесь демо-онов, — сказал он скорее утвердительно.

— Нужно быть идиотом, чтобы не бояться демонов, — ответил я.

— Когда вы открыли разлом, вы слышали ту сторону?

— Нет, — соврал я.

— Вы говорите с ними?

— Иногда я, — почему-то сказал я. — Когда они хотят…

Отец Эдвард довольно кивнул, будто услышал то, что и хотел и перевел взгляд вниз. Фрыса сидела у моей ноги, свернув хвост кольцом и делая вид, что ее в комнате вообще не существует. Штольц медленно опустился на корточки, не делая резких движений.

— Ну здра-авствуй, — сказал он уже не мне. — Kleine Dämonin…

Фрыса подняла голову и внимательно посмотрела на него. Не агрессивно. Не испуганно — скорее оценивающе.

— Ты по-онимаешь меня? — спросил он.

Фрыса несколько секунд смотрела на него, а потом моргнула и… отвернулась. Демонстративно. После чего уставилась в стену.

Штольц замер. Попробовал зайти с другой стороны.

— Ich weiß, dass du klug bist… — произнес он тихо. — Я ви-идел, как ты движешься. Ты очень быстра-ая. У тебя впечатляющие возможности…

Фрыса зевнула. Широко. С показной скукой. И больше на него даже не посмотрела.

— Она не будет с вами разговаривать, — сказала Лиза.

Отец Эдвард, естественно, не услышал княжну, ведь слышали ее только я и Саша, поэтому священник никак на нее реплику не отреагировал. Княжне это не понравилось — она явно нервничала, наблюдая за тем, как Штольц сверлит взглядом микро-демона. Наконец, терпение нежити закончилось, она вздохнула, схватила со стола лист бумаги и что-то быстро и размашисто на нем написала. Потом встала, бесцеремонно похлопала Штольца по плечу и, когда тот отвлекся от тварюшки, ткнула ему листок под нос.

На бумаге было выведено крупно и кривовато: «Отстаньте от Фрысы! Она не человек. Она не будет вам отвечать»

Штольц прочитал, задумался и медленно выпрямился.

— Fair enough, — сказал он уже без растягивания слов. — Я понял…

Он отступил на шаг, словно признавая обозначенную нежитью границу, и больше на Фрысу не смотрел.

— Тогда… еще несколько вопро-осов, — сказал он, снова обращаясь к нам. — Совсем не-енавязчивых.

Священник открыл рот, чтобы задать их, но сделать ничего не успел:

— Господин генерал-губернатор! — дверь распахнулась, и в комнату влетел запыхавшийся солдатик. — Аркадий Львович! Там…

Он осекся, увидев что Нечаева в кабинете нет и растерянно закрутил головой по сторонам, тихо спрашивая:

— А где?

— Что ты кричишь, как старый верблюд? — послышался голос Аркадия Львовича из коридора. Видимо, генерал-губернатор услышал что кто-то пришел и вышел на зов: — Кабы криком города брать, ты бы уже губернатором был…

— Там люди… пришли… у дверей стоят….

— Чего им опять? — спросил Нечаев.

— Говорить хотят… Они пришли толпой. Просят выйти. Судачат про демона, про прорыв и… про Катерину.

Нечаев устало потер переносицу.

— Вот ведь, — пробормотал он. — Ладно… сейчас выйду.

— Позвольте мне? — мягко, почти лениво сказал Штольц, выпрямляясь. И повернувшись к нам добавил: — Продол-ожим… в другой раз.

Нечаев смерил его взглядом.

— Уверенны, отец Эдвард? — хмыкнул он. — Народ сейчас как сухой хворост. Искра — и полыхнет.

— Именно, — кивнул тот. — Поэтому… не вы.

Не дожидаясь ответа, он надел перчатки, кивнул нам и направился к двери. Когда же он наконец вышел, Фрыса повернулась ко мне и недовольно фыркнула.

— Мне он тоже не понравился, — пробормотал я, отвечая микро-демону.

В ответ тот ткнулся мне носом в колено…

Я вспомнил, как толпа паломников приходила к моему дому и меня передернуло: на пару секунд мне даже стало жаль отца Эдварда, который почему-то добровольно решил кинуться в толпу разъяренных людей.

— Пойдем посмотрим, — тихо сказал я Лизе.

Мы остановились у двери, не выходя наружу. На крыльце у штаба действительно собралось человек двадцать, не меньше. Мужики в полушубках, бабы в платках, кто-то притащил с собой иконы…

— Демон у нас под боком живет! — кричал кто-то. — Или мы у него! Где это видано?

— Прорывы теперь что, мальчишка этот городской у нас под носом открывать будет?

— Он Катьку через такую дыру сюда вытащил…

Отец Эдвард спокойно вышел на крыльцо, словно он шел не к агрессивно настроенной толпе, а просто выходил на вечернюю прогулку. Он оглядел людей и перекрестил их, после чего сложил руки на груди, соединив ладони и не произнес ни слова. Гул толпы начал стихать. Штольц дождался, пока толпа полностью замолчала и произнес:

— Де-ети мои. Я ви-ижу ваш страх. И я его по-онимаю.

Кто-то всхлипнул.

— Бог Жи-изни не оставит своих детей! Да-а, ми-ир вокруг вас не стал безопаснее, — продолжал он. — Но вера — это не отсу-утствие страха. Это уме-ение с ним жить.

Он говорил, что город под защитой, а демон — под надзором. Что Катерина жива по воле Божьей, а не по указу некроманта. Где-то он говорил правду. Где-то — аккуратно обходил острые углы. Но делал это мастерски. Я поймал себя на мысли о том, что сам его слушаю. Толпа постепенно успокаивалась: кто-то кивал, кто-то молчал и смотрел на отца Эдварда, не отводя глаз.

— Возвра-ащайтесь по домам, — закончил Штольц. — Молитесь. И дове-ерьтесь тем, кто здесь, чтобы вас защи-ищать.

Он снова перекрестил людей и… они медленно стали расходиться.

— Нихрена ж себе… — выдохнул я.

Вечером того же дня доктор Эдвард Штольц сидел в маленьком, холодном домике неподалеку от штаба, который ему выделили на время его пребывания в Романове-на-Муроме. Обстановка в комнате была скудной: стол, стул, кровать и икона на стене — явно новая, повешенная для вида.

На столе перед ним лежал мобильный телефон — “священник” явно ждал звонка. И он прозвучал.

— Ja, — сказал он по-немецки, — ich bin hier. (Да, я здесь)

Пауза.

— Nein. Es ist noch zu früh! (Нет, еще слишком рано)

Еще пауза. Его пальцы слегка сжались на краю стола.

— Его прису-утствие все усло-ожнит, — сказал он уже по-русски, словно переводя сам для себя. — Сильно усло-ожнит.

Он вздохнул.

— Да. Я по-онимаю. Но некоторые возмо-ожности… придется упу-устить.

Он повесил трубку и посмотрел на огонек лампы.

— Schade, — пробормотал он тихо. — Очень… жаль.

За окном Романов-на-Муроме засыпал, не зная, что Император и Самодержец Всероссийский Алексей III уже отправился в свое путешествие на север Империи и что некоторые люди в этом маленьком городе хотели бы успеть слишком многое до его приезда.

Утром следующего дня я проснулся от шума. Это был не уже ставший знакомым и родным треск открывающегося прорыва; не настойчивый стук в дверь кого-то, желающего, чтобы я вернул ему деда или корову; и даже не истеричное “Викто-о-о-о-ор Палы-ы-ы-ы-ыч, беда!” к которому я тоже уже привык… Это был другой шум — монотонный и раздражающий. За окном скрежетали обо что-то лопаты — такой звук обычно будил меня дома, в родном Санкт-Петербурге, когда в пять утра местный дворник начинал слишком рьяно чистить улицу и сначала я подумал, что мне показалось. Но потом услышал командный голос:

— Да не так! Я сказал ровно! Ров-но!

Я сел на кровати и несколько секунд просто смотрел в стену, пытаясь сообразить, какого черта вообще происходит. Потом подошел к окну и выглянул… Вокруг нашего дома, который стоял-то на отшибе и никогда никого из местных “коммунальщиков” не интересовал убирали снег, причем делали это с таким энтузиазмом, словно снег в чем-то провинился. Куча солдат с лопатами в руках чистили дорогу: одни сгребали сугробы, другие тут же насыпали их обратно, но «аккуратно». Какой-то мужик ругался, что сугробы «не той формы» и, весь красный от злости, орал на солдата:

— Ты что, слепой?! Угол должен быть четкий! Четкий, я сказал! Сугробы надо ровнять, чтобы были «аккуратные, по-столичному».

— Зачем? — логично спросил тот.

— Потому что так надо!

Ответ прозвучал очень убедительно… если проснувшись я было подумал, что все эти странные звуки ни что иное, как последствия вчерашних событий: демон у складов; перепуганные солдаты; слухи, ползущие по городу, то сейчас стало очевидно — дело не в демоне.

— Что за черт… — пробормотал я, вставая и одеваясь. — Квадратные сугробы? Может мы еще опустошей по линеечке выстроим?

Дом уже проснулся. Лиза, Петр и Саша сидели за столом. Нежить пыталась заплести свои волосы в косу, Олег готовил завтрак, Альская пила кофе, а Чагодаев смотрел в окно с таким выражением, с каким обычно смотрят на медленно надвигающийся шторм. Фрыса лежала у растопленной печи, вытянув лапы и довольно сопела.

— А что происходит? — спросил я.

Княжна пожала плечами, ответил мне Петр:

— Город гудит. Император приезжает. Планировал инкогнито, но, — поручик хмыкнул, — с “инкогнито” кажется возникли определенные сложности…

— Да уж, царя люди здесь больше нечисти бояться, — усмехнулась Саша. — Ну, если судить по тому рвению, которое они проявляют…

Позавтракав мы решили дойти до штаба и выяснить у Нечаева, что, собственно, происходит. И чем ближе к центру города мы продвигались, тем очевиднее становилось: Романов-на-Муроме лихорадит. По улицам бегали люди. Не в панике, как это обычно здесь бывает, а скорее деловито: кто-то тащил доски, кто-то спорил с соседями, кто-то ругался на солдат, которые зачем-то перегородили проезд. У лавки напротив хозяин кричал на подмастерьев, чтобы те срочно перемывали витрину, хотя еще вчера ему было глубоко плевать на пятна на стекле… У здания местной школы рабочие спешно чинили крыльцо, которое стояло покосившемся с момента нашего приезда в город…

— Слышал? — донеслось откуда-то сбоку. — Говорят, САМ приедет.

— Да не может быть…

— Мне брат жены моего старого друга сказал, что из столицы телеграмма была…

Я поймал себя на том, что ищу глазами Аркадия Львовича, который по логике должен быть где-то здесь и раздавать приказы, бурча и одновременно успокаивая всех вокруг своим присутствием, но его нигде не было. Зато были солдаты. Слишком много солдат для обычного утра.

— Да… Это не прорыв, — сказал я тихо. — Это намного хуже.

Лизавета и Александра, шедшие рядом, в унисон кивнули головами.

Через час мне начало казаться, что весь город уже в курсе: вечером приезжает Император. Разумеется, неофициально, инкогнито, и о его приезде никто не должен знать… Как говорится, слухами земля русская полнится, а здесь уже не шептали, а открыто говорили о предстоящем визите. Романов-на-Муроме реагировал на приезд царской особы ровно так, как реагируют маленькие города, когда к ним внезапно собирается приехать нечто огромное и страшное: городок впал в коллективное безумие.

Мы зашли в лавку за пирожками, но всеобщая истерия пробралась и сюда: хозяин дрожал, как осиновый лист.

— Вы понимаете, — говорил он кому-то, — если Его Величество увидит грязь… это же позор! Позор на весь уезд!

— Он к вам даже не зайдет, — пытался успокоить его покупатель.

— Так это еще хуже! — взвыл лавочник. — Приедет и не зайдет!

В районе складов уже расчистили снег и теперь мыли мостовую… с шампунем… зимой… Какой-то мужик стоял рядом и ругался, что «следы вчерашней паники портят общее впечатление».

— А ничего, что вчера тут демон был? — спросил я у него.

Тот посмотрел на меня так, будто я предложил ему справить нужду посреди площади и сухо ответил:

— Демон был, но сейчас его нет. А Император будет!

Логика железная. Спорить бессмысленно.

Мы прошли мимо дома одной из тех женщин, что вчера обивала порог штаба, требуя от Аркадия Львовича принять меры относительно демона, что живет у них «под боком» — относительно Фрысы значит — и называла военных, не пускающих ее к генерал-губернатору идиотами и свиньями. Сегодня на ее балконе висел вычищенный флаг Империи, а сама хозяйка улыбалась тем же солдатам так, будто они были ее любимыми племянниками.

— Все-таки как быстро страх меняет форму, — пробормотал я.

Фрыса трусила рядом, уткнув нос в снег. Люди на нее старались не смотреть вовсе. Видимо, наличие демона в городе куда приезжает Император не предполагалось, но решить эту проблему горожане не могли, а потому просто делали вид, что ее не существует.

— Отца Эдварда не видел? — спросил я у знакомого солдата, проходящего мимо, и тот покачал головой. Странно, я был почти уверен что при таком бедламе священник должен находиться где-то в центре событий…

Тем временем, мы дошли до площади — там уже строили сцену и развешивали парадные флаги: немного, Император же приезжает инкогнито, как-никак… Солдат на площади было столько, что даже самый тупой демон не стал бы сегодня к нам соваться…

Мы двинулись дальше и я вдруг поймал себя на мысли, что мне хочется оглянуться. Оглянулся, но не увидел ничего конкретного, только появилось неприятное ощущение, что за нами кто-то наблюдает и странное покалывание между лопаток (словно хотелось почесаться). Саша и Лиза чувствовали тоже самое, но понять, кажется ли нам, или же у нас и правда появился неизвестный соглядатай, мы так и не смогли.

Где-то ближе к полудню наша троица все-таки столкнулась на улице с Нечаевым: он был усталый и злой, будто ему только что сообщили, что завтра конец света.

— Аркадий Львович! — окликнул я.

Он махнул рукой, даже не останавливаясь:

— Потом, Демидов! Потом! Сейчас у меня тут… — он осекся, выругался сквозь зубы и добавил: — Без Бога свет не стоит, без царя земля не правится… Вот и правим!

— Да не волнуйтесь вы так, — пробормотал я, желая как-то поддержать генерал-губернатора, но вышло плохо. Аркадий Львович на минутку остановился и, посмотрев на меня, произнес:

— Ох Демидов, я тридцать лет с демонами я воюю, а с царями — живу. Но вот когда они вместе, то хоть крестись, хоть беги.

И исчез, утянутый куда-то мелкими местными чиновниками. Мы переглянулись. День тянулся медленно, даже слишком медленно. Город ждал. Люди нервничали. Солдаты суетились. А ощущение чужого взгляда так никуда не делось и где-то на краю сознания у меня крутилась мысль о том, что это не просто ощущение…

К вечеру город окончательно перестал притворяться, что о приезд Императора здесь может пройти инкогнито — народ высыпал на улицы и пошел к перрону, встречать Самодержца всероссийского. На вокзал шли все. Не «приглашенные», не «только чиновники», не «по спискам», а вообще все. Солдаты пытались кого-то оттеснять, выстраивать кордоны, но выходило так себе: люди стекались со всех улиц, из дворов, из переулков, с окраин. Кто-то из любопытства, кто-то из страха, кто-то — просто потому, что такое нельзя было пропустить.

Мы тоже пошли.

Платформа была забита так, что яблоку негде упасть. Женщины в лучших платках, мужики в начищенных полушубках, дети на плечах у отцов. Кто-то радостно смеялся, кто-то напряженно молчал, глядя на рельсы, уходящие в темноту, кто-то в полголоса обсуждал приезд с соседями…

— Едет! — раздалось с края платформы и слово сразу же волной прокатилось по толпе: — едет… едет… едет…

— Экспресс, — пробормотал кто-то рядом с благоговением, — Императорский!

Имперский состав действительно отличался от привычных поездов: сначала мы ощутили легкую вибрацию под ногами, потом — услышали низкий глухой гул, и, наконец, из темноты выплыл поезд… Черный, матовый, без рекламы, без лишних надписей. Стекла — затемненные, как у катафалка, локомотив — гладкий, обтекаемый, почти хищный, с гербом Империи на лбу. Даже двуглавый орел здесь был выполнен не в золоте, а в холодной стали, что придавало поезду какой-то солидности что ли… Он выглядел не как средство передвижения, а как инструмент власти.

Экспресс остановился точно, как по линейке. Двери открылись не сразу. Сначала из состава посыпались солдаты. Много. Очень много! Они выходили быстро, слаженно, выстраивались вдоль платформы, оттесняя толпу и образуя свободное место. Потом появился тот, кого все так ждали — Алексей III.

Император не спешил. Он вышел без театра, без пафоса, без жестов «я здесь». Просто шагнул на платформу — в темном пальто, без короны на голове, без мантии или ленты с орденами (черт знает почему, но приезд царской особы я представлял себе именно так). Толпа ахнула… Император оглядел людей — очень спокойно, внимательно, словно действительно видел каждого из их, а не просто безликую массу, кивнул и улыбнулся почти по-домашнему. И город растаял: в воздух полетели шапки, а перрон наполнился криками «ура Императору!».

Чуть позже была площадь на которой, по случаю приезда царя спешно организовали то ли ярмарку, то ли концерт, то ли все сразу. Город гулял и праздновал, огни, музыка, горячий сбитень, смех… Император вышел к людям уже без такого количества охраны — поднялся на временную трибуну и заговорил о том, что очень рад здесь быть и вообще давно хотел посетить Романов! Он говорил о том, что север важен для Империи, что местные жители делают великое дело и страна — да что там страна, что он лично — очень ценит их труд…

Люди слушали, внимая каждому слову — еще бы, не каждый день глава государства лично приезжает к ним! Они улыбались и неизменно реагировали аплодисментами и одобрительным гулом на все главные пассажи императорской речи.

Я заметил в отдалении за Трибуной гофмейстера Риттиха — он, конечно же, сопровождал царя в этой поездке — и обрадовался Сергею Ивановичу как старому знакомому. Вот уж кого я действительно был рад видеть! Впрочем, и от своей идеи поговорить с Императором лично я не пока не отказался и, судя по всему, царь тоже хотел со мной поговорить!

Когда Алексей III в очередной раз скользнул взглядом по толпе, он, кажется, заметил нас — взгляд его задержался на мне на секунду дольше, чем на остальных, он улыбнулся и махнул рукой, как старому знакомому. Я хотел сделать тоже самое, но не успел — увидел в толпе отца Эдварда и, что самое интересное, Император тоже его увидел. Улыбка на мгновение исчезла, но я успел понять: они знакомы лично…

Ночью город, наконец, стих — праздник быстро выдохся и горожане, измученные страхом и восторгом одновременно, медленно расползлись по домам отсыпаться. Площадь опустела, огни погасли, а шум уступил место скрипу снега под сапогами караула.

В Императорских покоях в здании бывшего губернаторского дома горел свет, в камине потрескивали дрова, а на столе стоял нетронутый чай, давно остывший. Алексей III стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на темную улицу, где еще час назад ему кричали «ура». Когда дверь тихо отворилась, он даже не обернулся.

— Заходите, господин Штольц…

Отец Эдвард, а вернее доктор Эдвард Штольц — представитель Имперского Института — вошел, аккуратно прикрыв за собой дверь и поклонился.

— Ва-аше Императорско-ое Величе-ество, — произнес он. — Вы хоте-ели со мной поговори-ить…

Алексей III медленно повернулся.

— Я не хотел, — сказал он спокойно. — Я счел нужным.

Он указал взглядом на кресло, но сам остался стоять.

— Объясните мне одну вещь, доктор. Я ясно помню наш разговор в столице, когда вы явились с просьбой дать вам возможность… гм… понаблюдать за ручным демоном, который появился здесь в городе. Вы тогда уверяли меня, что отправите сюда человека. Специалиста. Наблюдателя. — Император сделал паузу. — А вместо этого на границе Империи появились вы лично.

Штольц слегка улыбнулся.

— Я не на-ашел нико-го лучше.

Император усмехнулся.

— Вы сейчас серьезно? — он сделал шаг вперед. — Вы полагаете, что я настолько глуп, что поверю в это?

Штольц молчал.

— Демон, княжна и некромант, — Алексей III перечислял медленно, будто боялся, что его собеседник может не понять то, что он говорит. — Все они собственность Империи, доктор.

Он отошел от окна и подошел ближе к своему собеседнику.

— Я разрешил вашей организации посмотреть на демона, потому что у нас с Институтом хорошие отношения. Очень хорошие. Но вы, кажется, решили, что можете ими злоупотреблять.

— Ва-аше Величе-ество…

— Нет, — перебил Император. — Я не закончил!

Голос его стал тише, но жестче.

— Чтобы избежать каких бы то ни было недоразумений, я попробую еще раз донести до вас свою мысль, Штольц. Если вы позволите себе лишнее… Если с кем-то из тех, кого я перечислил — да-да, включая и демона, который так вас интересует — что-то случится… Я не буду с вами разговаривать, герр Штольц. И былые заслуги Института перед Империей я тоже не буду учитывать — в конце-концов, наше сотрудничество всегда было взаимовыгодным, бонусы и преференции получала не только царская семья, но и ваша организация… Если я узнаю, что вы действуете за моей спиной, вы пожалеете, что не оправдали моего доверия, — он выпрямился. — А я, напомню, царь.

На несколько секунд в комнате повисла тишина. Потом Штольц медленно кивнул.

— Я вас по-онял, Ва-аше Величе-ество.

— Надеюсь, — сухо ответил Алексей III. — Потому что больше я объяснять не стану.

Он отвернулся к окну, давая понять, что аудиенция окончена. Штольц тихо вышел. Уже на улице он достал из кармана небольшой телефон и, оглядевшись по сторонам, набрал номер. Дождавшись ответа, доктор заговорил тихо, по-немецки:

— Ich bin es. (Это я.)

Короткая пауза.

— Der Kaiser ist unzufrieden mit der Aufmerksamkeit, die wir diesem kleinen Dämon entgegenbringen. (Император недоволен тем вниманием, что мы проявляем к маленькому демону). — Штольц криво усмехнулся, — Hat mich ausgeschimpft wie einen Schuljungen. (Отчитал меня, как мальчишку.)

Он чуть склонил голову, словно собеседник мог это видеть.

— Undankbarer Junge… (Неблагодарный юнец…)

На том конце линии его явно перебили. Штольц замолчал, слушая, и выражение его лица медленно менялось — от раздраженного к холодно-внимательному.

— Aber… (Но…)

Снова пауза. Длиннее предыдущей.

— …Хо-орошо, — сказал он наконец, уже по-русски, словно соглашаясь сам с собой. — Gut. Ich bleibe. (Хорошо. Я остаюсь.) Я буду на-аблюдать.

Еще одна пауза.

— Да, — добавил Штольц заметно холоднее, — я по-онимаю, что нам ну-ужен этот демон.

Он на мгновение задумался, затем продолжил, чуть понизив голос:

— Я бы… auch das Mädchen beobachten. (Я бы присмотрелся и к девчонке.) Мне ка-ажется, они как-то свя-азаны с этой тва-арью.

Он замолчал, выслушал ответ, коротко кивнул сам себе, затем убрал телефон во внутренний карман, поднял воротник пальто и, не оглядываясь, зашагал прочь.

Бойся своих желаний, ведь они могут исполниться…

Когда еще месяц назад я решил, что мне непременно нужно поговорить с Императором, я, во-первых, не думал, что это произойдет так быстро, а, во-вторых, даже предположить не мог, к каким последствиям этот разговор может привести! Наша беседа с Алексеем III состоялась уже через день после его приезда в Романов-на-Муроме: ровно в тот момент, когда царь закончил все свои официальные дела, за мной пришел Петр и сообщил, что “его Императорское Величество просит меня пожаловать. Немедленно”... Император меня ждал!

Когда я вошел в царские покои, Алексей III сидел за столом и листал какие-то бумаги. Он поднял голову, кивнул и, улыбнувшись мне как старому знакомому, сказал:

— А-а-а, Демидов! Виктор…

— Павлович-с, — подсказал царю гофмейстер, выходя из кабинете и закрывая за собой дверь. Мы остались наедине…

— Виктор Павлович, присаживайся!

— Благодарю…

Я сел на предложенный мне стул. Глава Империи между тем не спешил начинать разговор — он аккуратно отложил бумаги, встал, подошел к окну, посмотрел на улицу…

— Говорят, у вас тут неспокойно, — сказал он. — Но вы, кажется, к этому привыкли?

— Конечно, Ваше Величество, — аккуратно ответил я. — Привык… По-другому здесь не получается.

Император усмехнулся и повернулся ко мне.

— Буду откровенен, — начал он. — Я ведь уже давно хотел поговорить с вами…

Я молчал.

— Вы же учитесь здесь, Виктор… — Алексей III снова повесил паузу.

— Просто Виктор, — поспешил добавить я, — и да, конечно, я развиваюсь и учусь… Но, Алексей Михайлович, вы ведь в курсе о том, что у меня есть… гм… некоторые проблемы в использовании своего дара…

— Проблемы? — Император рассмеялся, — Ох не смешите, Демидов! Насколько я знаю из отчетов Нечаева и других документов, вы прекрасно справляетесь! Вы замечательно работаете с прорывами, — царь поднял руку и загнул большой палец, — научились управляться с демонами и опустошами, — загнул указательный, — завели себе домашнего любимца с той стороны, — средний, — вернули в город некую девицу, которую здесь считали мертвой, — безымянный, — и, наконец, теперь можете не только закрывать, но и открывать прорывы…

— Я никого не воскрешал, — честно ответил я. — Катерина никогда не умирала, если не верите мне — спросите поручика Чагодаева, он нас сопровождал в нашем походе в тундру…

— Знаю, — отмахнулся царь, — уже говорил с ним. — Кстати, какого лешего вы в снега то поперлись? Петр Ибрагимович говорит учились вы там у северных людей…

— Правду говорит, — кивнул я. — Учился…

— И как прошло ваше обучение?

— Нормально, — уклончиво отозвался я.

Царь снова сел, откинулся на спинку кресла и улыбнулся:

— Опять скромничаете, Демидов! Я ведь все знаю…

— Не сомневаюсь, Ваше Величество…

— Скажу прямо: такие люди, как вы, сейчас крайне нужны Империи. Не когда-нибудь потом, а именно что сейчас.

Он посмотрел на меня внимательно, без давления, с некой, даже отеческой улыбкой:

— То, что вы пока не освоили свой дар полностью, — продолжил он, — не делает вас менее ценным. Напротив. У вас уже есть результат. Причем такой, которого нет ни у кого.

Я напрягся.

— Это вы про Фрысу? Про ручного демона, — поправился я.

— И про него тоже, — спокойно ответил Император, — Но не только.

Он сделал короткую паузу.

— Я ценю, Виктор, что вы сейчас не пытаетесь меня обмануть…

— Как можно, — пробормотал я, — врать царю? Я бы не посмел…

Алексей III снова рассмеялся:

— Конечно не посмели бы, вот только не потому что патологически честны, а потому, что прекрасно понимаете — Я ЗНАЮ ВСЕ.

Я кивнул.

— Хорошо, — улыбнулся он. — Я скажу честно: за вами наблюдают. Каждый день. Не потому что вы опасны, а потому что вы… перспективны. Очень перспективны!

Император встал и снова прошелся по комнате.

— Вы ведь знаете, что некромантия — один из самых редких и ценных даров в мире? На всей планете сейчас есть только двое ваших коллег: один в Швеции, второй — в Бразилии. Оба они работают на благо своих стран, а вот у Российской Империи, несмотря на огромные территории, некромантов и демонологов нет уже больше сотни лет…

— Так Орден же… — начал я, но Алексей Михайлович скривился и махнул на меня рукой:

— Орден, Орден… Забудьте вы об Ордене! Отец Димитрий немного забылся, как мне показалось, и, откровенно говоря, переоценил свое влияние на Империю и на меня лично! Я уже дал ему понять, что Империи не нужен страх перед некромантией…

— И как? Он понял? — вырвалось у меня.

Царь осекся на полуслове, смерил меня взглядом и продолжил:

— Обстановка в мире меняется, Демидов! И я хочу, чтобы Российская Империя занимала достойное место на мировой арене. Чтобы нас уважали, даже боялись! — его слова резанули по ушам — эта риторика была мне хорошо знакома еще из моего родного Санкт-Петербурга… много проблем началось в той реальности из-за того, что власть хотела, чтобы ее “боялись и уважали”... Видимо, все правители рано или поздно приходят к такому желанию. Интересно почему?

— У нас должен быть свой некромант! — продолжал между тем Император. — Не беглец. Не изгой. А человек, на государственной службе…

— Вы, Алексей Михайлович, судя по всему, хотите сделать мне предложение, от которого я не смогу отказаться…

— Императору вообще не принято отказывать, Виктор, — усмехнулся царь. — Конечно, если вы не хотите проблем: для себя, для княжны Троекуровой (кем бы она сейчас не была), для вашего ручного демона, для Александры Альской…

Я почувствовал, как внутри все сжалось — царь говорил о Саше в женском роде… Получается, он все знал? Или узнал сейчас…

Алексей III усмехнулся, глядя на мое покосившееся лицо и явно довольный произведенным эффектом:

— Мне известно гораздо больше, чем вы думаете, — произнес он. — Тайная канцелярия Российской Империи прекрасно работает — пре-кра-сно! Так что я всегда в курсе всего, что происходит в жизни… гм… людей близких к короне! И ее друзей, и ее врагов…

Я молчал.

— Да не тушуйтесь вы так, Демидов, — Император подошел ко мне и похлопал рукой по плечу. — Если бы я хотел говорить с вами о ваших… гм… семейных ценностях… мы бы начали разговор с этого вопроса! Но он сейчас далеко не самый главный! Да и то, как корона отнесется к этой новой информации во многом зависит от вас…

— Чего вы хотите, — мрачно спросил я и мой голос прозвучал как-то хрипло.

— Хочу увидеть, на что способен Российский некромант!

Я поднял на царя удивленные глаза:

— Вы же, надеюсь, не хотите, чтобы я воскресил кого-то из ваших родственников? Уверен, Тайная канцелярия уведомила вас о том, что с такими… гм… ритуалами… у меня не все проходит гладко. Да вы и сами это знаете!

Алексей III махнул на меня рукой:

— Сдались мне ваши воскрешения! Я хочу увидеть то, что у вас хорошо получается! Хочу увидеть, как вы справляетесь с прорывами…

Я пожал плечами:

— Да без проблем, только прорыва в городе сейчас нет…

— Я хочу сейчас, — упрямо произнес Император, — И знаю, что вы можете не только закрыть, но и открыть прорыв, если нужно…

Я резко поднял на него взгляд:

— Хотите, чтобы я раскрыл расщелину вам на потеху? Так не делают!

Царь нахмурился:

— Если я хочу — делают!

Я уже собрался возразить о том, что я вообще не уверен, что смогу это сделать да и черт знает, что может вылезти из такой расщелины — с последним демоном, вон, пришлось серьезно повозиться, прежде чем удалось справиться… но в этот момент дверь распахнулась, и в комнату почти вбежал запыхавшийся адъютант.

— Ваше Императорское Величество! — выдохнул он. — Нашли! Нашли! Прорыв! Как вы и хотели! В тундре, северо-восточный сектор. Километров пятнадцать отсюда…

Император просиял:

— Отлично, — сказал он. — Сбор через десять минут. Берите то, что туда доедет — машины, снегоходы, да хоть трактора — и выдвигаемся! — Он посмотрел на меня, — а вы, Демидов, берите княжну и демона.

— Ваше величество, — начал было я, но Алексей Михайлович перебил меня:

— Я. Хочу. Посмотреть. — произнес он, чеканя каждое слово и я понял, что возражать бесполезно.

До места прорыва добираться пришлось на снегоходах. В тундру выдвинулась целая процессия: царь, с восторгом 5-ти летнего мальчика, которого ведут на Новогоднюю елку; гофмейстер (с которым, кстати, я пока так и не успел пообщаться) и Петр; дюжина солдат, должных обеспечивать безопасность его императорского величества в случае, если что-то пойдет не так; Нечаев, проклинающий все на свете и за два дня, что в городе гостил Император даже похудевший; и мы с Лизой и Фрысой…

Несколько минут мы потратили на то, чтобы забрать княжну и микро-демона из нашего дома. Нежить захватила с собой полюбившейся мачете, а Фрысу, которая порывалась бежать за снегоходом по снегу, сунула за пазуху. Девчонка прыгнула на снегоход, обхватила меня за талию и мы двинулись догонять императорский кортеж. Саше сказали, что скоро вернемся — я хотел предупредить ее, рассказать, что в Империи есть как минимум еще несколько человек, которые знают ее тайну, то постоянно крутящиеся рядом солдаты (наверное, следили за тем, чтобы мы не сбежали) — не дали мне этого сделать. Эта мысль неприятно царапала изнутри всю дорогу до места прорыва…

Расщелина была… красивой — другого слова я не подберу! Будто сама великая Тьма решила выполнить заказ Императора и во всей красе показать ему, на что она способна. Посреди снежного поля, там, где еще вчера была ровная белая пустыня, воздух словно порвали изнутри — темная трещина шла снизу вверх на несколько метров и искрилась алым. Изнутри тянуло холодом, от которого не спасала даже меховая одежда.

Когда мы подъехали, Император уже спешился и стоял в нескольких метрах от прорыва, глядя на него так, будто бы он пришел в театр на нашумевшую постановку и ждал ее начала. Солдаты развернулись полукольцом: оружие наготове, одаренные — в первом ряду. Но я прекрасно понимал: они не будут вмешиваться, если не будет острой необходимости, в этой пьесе предполагалось только три главных действующих лица: я, Лиза и Фрыса…

— Начинайте же, — нетерпеливо произнес Алексей Михайлович и, словно повинуясь его приказу, сам прорыв задышал, завибрировал, и из расщелины показалась серая белесая лапа, Несколько секунд эта лапа криво изгибалась, словно ощупывая воздух, а затем из расщелины полезли опустоши — класические бледи с неправильными суставами и пастями, которые открывались слишком широко. Их было не много, но орали они премерзко! На царя эти твари, кажется, произвели впечатление: он слегка отшатнулся, и, хотя он не ушел за спины солдат, бравого бесстрашия в Императоре явно поубавилось.

— Начинаем, — тихо хмыкнул я себе под нос и кивнул Лизавете.

Княжну не требовалось приглашать дважды — она вытащила свой то ли нож, то ли меч и рванула ближе к расщелине. Лиза двигалась легко, почти танцуя: сильные и точные удары, рассыпающиеся инеем фигуры верещавщих тварей… Фрыса тоже решила поучаствовать в бою — для борьбы с выбледками микро-демон даже не стал расчехлять пасть или когти, просто носился за ними по снегу и напрыгивал, заставляя тех рассыпаться. Единственный раз, когда тварюшка порадовала Императора демонстрацией способностей случился, когда один из опустошей попытался обойти Лизу с тыла — Фрыса даже не обернулась, просто выпустила проекционный длиннющий хвост и ударила им сущность — бам, и от выбледка ничего не осталось.

Я пытался поймать поток силы, как делал это раньше в городе и в тундре, чтобы закрыть расщелину, но она словно сопротивлялась, пытаясь наоборот расшириться — все, что мне удавалось, это гасить это усилие, будто придавливая крышку кипящего котла. Мысли об Александре не давали мне сосредоточиться и справиться с разломом. В итоге, трещина сильнее запульсировала, послышался тихий хлопок и меня сбило с ног и отбросила в ближайший сугроб, а из прорыва на снег вывалился демон. Не маленький — наверное, размером с хорошего медведя, толстенький и упитанный… Он отряхнулся, остановился и обвел взглядом собравшихся вокруг солдат.

— Вот это… — негромко произнес царь отступая еще на шаг, — уже интересно…

Я вздохнул — стало очевидно, что справиться с прорывом, когда моя голова занята чем-то другим мне не под силу.

— Он ваш, — крикнул я солдатам, отряхивая начавшую промокать куртку, и двинулся назад к расщелине.

— Демидов, — услышал я голос Императора, — а возьмите его под контроль! Как эту вашу…

Захотелось послать Алексея Михайловича матом, но вместо этого я ответил:

— Не могу, Ваше Величество! Я не укротитель, а некромант, да притом еще и не самый профессиональный…

Обругивая про себя и по-детски любопытного царя, и его чертову Канцелярию, и себя, оставившего Сашу сейчас в доме одну, я по сугробам полез обратно к расщелине:

— Придурки, — бормотал я, чувствуя, как мои ботинки наполняются снегом, — Ущербные кретины… Идиоты… Как я вас всех ненавижу…

Подойдя к расщелине почти вплотную, я остановился, вытянул руки вверх и попытался ухватить силу, которая текла с той стороны. В прорыве что-то завозилось и на пару секунд в красном мареве мелькнула морда еще одного демона — явно покрупнее чем тот, что уже выбрался в нашу реальность:

— А ну на место, — рявкнул я ему, чувствуя, как раздражение и злость на царя придают мне сил: — Домой иди, тварь. Домой!

Демон с той стороны замер, а я, чувствуя, что еще немного и я перестану контролировать свою злость и ненависть, вцепился мысленно в края прорыва и со всей силы дернул их друг к другу. Трещина сжалась моментально — не медленно и аккуратно, как происходило с расщелинами до этого, а в секунду — словно я раздраженно захлопнул дверь. Воздух хлопнул и все закончилось, будто ничего и не было. Только запах серы да выжженное пятно на снегу там, где имперские пироманты настигли выбравшегося из-за черты демона напоминали о том, что еще несколько секунд назад здесь висел прорыв…

Наступила тишина. Император хлопнул в ладони — один раз, негромко.

— Великолепно, — произнес он. — Просто великолепно.

Я молча опустился на снег — в голове гудело, нужно было успокоиться… у меня было полное ощущение того, что охватившая меня злость еще немного и вышла бы из-под контроля и тогда, вероятно, случилось бы что-то плохое…

В город мы вернулись через пару часов. Император, кажется, временно потерял ко мне и к Лизе всякий интерес — он явно был доволен и всю дорогу молчал, только иногда бросая короткие реплики вроде «занятно», «любопытно» или «надо будет подумать». Складывалось полное впечатление, что ехал он не из тундры, а со смотра войск. Впрочем, в некотором роде так оно и было.

На подъезде к городу процессия слегка растянулась. Императорский кортеж свернул в центр, и мы, по приказу Нечаева, поехали следом "провожая" Алексея III до апартаментов. Только что выпавший снег снова был идеально выровнен и уложен в те самые квадратные, «по-столичному» сугробы. Я скривился — меня не покидало ощущение, что злость, охватившая меня на прорыве, никуда не делась, просто улеглась где-то внутри, как тлеющий уголек.

На площадке возле губернаторского дома остановились — царь на нас даже не посмотрел, только сделал рукой жест, означающий "свободны" и удалился, но быстрее чем мы успели уехать к снегоходу подошел Отец Эдвард.

— Ну на-адо же… — протянул он, когда мы остановились. — Ра-ад вас видеть, Викто-ор Па-авлович, княжна... Ein niedlicher kleiner Dämon...

Штольц наклонился, пытаясь поближе рассмотреть мордочку Фрысы, торчащую из Лизиной куртки, но тварюшка, словно назло ему быстро юркнула внутрь, прячась.

Общаться с ним сейчас мне не хотелось. Вообще. Раздражение снова начало подниматься внутри... Служитель ордена перевел взгляд на меня, хотел что-то сказать, но кажется физически наткнулся на стену моего негатива как на что-то живое, плотное и нехорошее. Его брови дернулись, взгляд скользнул в сторону, потом снова вернулся ко мне.

— Вы… — начал он и запнулся. — Вы сейчас…

Он замолчал и даже отшатнулся на полшага, будто передумал продолжать мысль.

— Я сейчас не готов с вами общаться, отец Эдвард, — сказал я наконец ровным тоном.

Штольц медленно кивнул, словно соглашаясь не со мной, а с каким-то своим выводом.

— Ко-онечно, — сказал он. — Но мы еще по-оговорим, Виктор Па-авлович.

— Не сегодня, — отрезал я.

Он не стал спорить. Просто отступил в сторону, пропуская нас и мы, наконец, поехали к дому. Но, чем ближе был дом, тем сильнее меня охватывало какое-то чувство тревоги и не зря. Едва въехав во двор мы оба увидели, что дверь была раскрыта нараспашку.

Я спрыгнул со снегохода и побежал внутрь. В доме было тихо. Слишком тихо. Пахло остывшей печкой и чем-то еще… лекарственным.

— Саша? — позвал я.

Ответа не было... Александры тоже...

Сергей Григорьевич Гриневицкий сидел в темной комнате и смотрел в одну точку. Свечи коптили, запах ладана и трав смешивался с чем-то кислым, лекарственным. Помещение находилось где-то под землей, может в подвале какого-то дома, может еще где-то, но, как бы там ни было, дневной свет сюда не доходил. Каменные стены были старыми и неровными, потолок — низким, а воздух — сырым и тяжелым. За стеной слышались голоса служителей Ковена, которые мешали ему сосредоточиться…

Пожилой граф сидел за грубым столом, сжимая пальцами глиняную кружку, в которой дрожала вода. Не от холода — от него. Он снова попробовал… Сергей вытянул руку, сосредоточился, как делал это тогда, на поляне. Злость поднялась внутри — густая и вязкая, с привкусом унижения и предательства, а перед глазами всплыло лицо племянника… Он вспомнил некроманта и княжну — это проклятую девчонку и придурка-недоучку. Вода в кружке послушно приподнялась, дрогнула, пошла рябью и… тут же опала.

— Черт… — прошипел он, с силой ударив кружкой о стол.

Вода выплеснулась, расползлась по дереву, но больше не откликнулась. Сила снова ушла. Сергей резко поднялся, заходил по комнате, спотыкаясь и бормоча себе под нос ругательства:

— Вы же мне обещали, — наконец, хрипло сказал он, обращаясь в пустоту. — Вы говорили, что сила вернется! Что она моя! Что она просто… заблудилась.

Из тени у стены отделился силуэт. Человек в темной одежде со спокойным и почти равнодушным лицом:

— Сергей Григорьевич, мы ведь это уже обсуждали, — тихо и спокойно произнес он. — Мы дали вам все, что смогли. Ровно столько, сколько позволили условия…

— Условия? Условия! — Сергей резко и истерично рассмеялся, — Какие еще нахрен условия? Я свою часть выполнил! Я помогал! Все эти годы, я поддерживал вашу чертову организацию рискуя всем и что в итоге я получил? Ни-че-го! Я получил свою силу назад даже не на день, на несколько минут! Теперь я лишился всего: своего имени, своего дома, своих связей… Меня ищут имперские безопасники — как пса, как преступника… Все это из-за вас…

— Нет, — спокойно возразили ему. — Все это из-за вас.

Сергей замер.

— Вы не выполнили условия ритуала восемь лет назад и ваш племянник остался жив, — продолжил служитель, глядя ему прямо в глаза. — И он снова остался жив сейчас. Пока он жив — сила заперта в нем, она не принадлежит вам. Чтобы получить к ней доступ — сосуд нужно разбить…

— Он должен был прийти один… — прошептал Сергей Григорьевич, сжимая кулаки. — Он должен был…

— Он пришел не один, — перебили его. — Это ваш просчет.

Гриневицкий отвернулся. В груди снова поднималась злость, но теперь в ней было больше отчаяния, чем ярости.

— Но вы… вы же дали мне воду, — упрямо сказал он. — Я чувствовал ее! Она слушалась… Почему вы просто не отдадите мне ее?

— Мы дали вам все, что смогли, — повторил человек с той же интонацией, что раньше, словно включил запись. — Мы показали, что это возможно.

Повисла пауза.

— И доказали, что силу можно переместить, в том числе и в вас!

Сергей медленно повернулся.

— Ну так переместите еще!

В комнате стало тише.

— Сосуд силы вашего рода не разбит, — терпеливо, словно объясняя нерадивому ученику таблицу умножения, повторил служитель Ковена. — Пока сосуд цел — сила держится в нем…

— Снова племянник, — тихо пробормотал Сергей Григорьевич и человек у стены кивнул. — Значит… все снова упирается в него.

Старый граф медленно опустился на стул, уставившись на мокрую поверхность стола. Снова племянник. Этот упрямый, живучий ублюдок. Такой же упертый, как его мать…

— Я хочу говорить с главным… с главной… — тихо и обиженно пробормотал Гриневицкий, словно ребенок, которому папа не разрешил есть сладости и он решил спросить у мамы… Но со Слепой Матроной — главой Черного Ковена Переписчиков Судеб — ему не удалось встретиться даже восемь лет назад, когда он был явно полезнее и более значим для организации, чем сейчас. К удивлению Сергея Григорьевича человек у стены ответил:

— Мать Ковена тоже хочет видеть тебя.

Они вышли из комнаты и двинулись по узким коридорам, освещенным тусклыми, мигающими лампами на стенах. Нет, это был не подвал какого-то дома — это было целое подземелье, бункер где-то под Петроградом, если угодно. Длинные узкие проходы, сводчатые каменные стены, от которых шаги отдавались гулким эхом… Когда они добрались до неприметной дверцы и служитель, говоривший с Сергеем Григорьевичем, молча отступил в сторону, склонив голову и приглашая старого графа войти, тот решился не сразу…

Небольшая комнатка, в которой свечей не было вовсе, но все пространство освещалось ровным, рассеянным светом, исходящим непонятно откуда. В центре комнаты сидела женщина. Старуха, если судить по ее фигуре. Маленькая, сухая, закутанная в темную шаль, с узкими плечами и тонкими запястьями. Ее глаза были открыты, словно она смотрела в потолок, но она совершенно точно ничего не могла там видеть — глаза были белесые, словно выцветшие, лишенные зрачков. Слепые.

На коленях у нее лежала толстая книга в кожаном переплете, а пальцы — длинные, жилистые, узловатые — были испачканы чернилами, въевшимися в кожу так глубоко, что их, наверное, нельзя уже будет отмыть никакими средствами. Страницы книги медленно перелистывались сами по себе.

Сергей Григорьевич почувствовал, как во рту у него пересохло.

— Подойди, — сказала женщина.

Голос у нее был спокойный. Не старческий, не дребезжащий, а ровный, низкий и уверенный, таким голосом обычно говорят люди, не привыкшие повторять что-то дважды.

Он сделал шаг вперед.

— Ты злишься, — продолжила она, не меняя положения головы. — Это естественно. Но ты злишься не на нас.

Сергей сжал кулаки.

— Я лишился всего, — выдавил он. — Из-за вас. Из-за ваших обещаний. Из-за вашего ритуала.

Книга на ее коленях остановилась. Пальцы легли на страницу, будто прижимая ее.

— Нет, — сказала она. — Ты сам отвечаешь за свои действия. Ты дважды не довел дело до конца. Ты испугался…

— Это ложь! — сорвался он. — Мне помешали! Откуда мне было знать, что в парк явится этот недоучка-некромант с девчонкой?

— Помешать можно только тому, кто и так не уверен, — ответила она спокойно.

Сергей открыл рот, чтобы возразить и… ничего не сказал. В комнате что-то изменилось и воздух словно стал плотнее. Женщина подняла руку и воздух двинулся, свернулся в крохотный смерч, прошел по комнате и остановился на ладони Матери Ковена.

Сергей замер.

— Воздух, — сказала она так же спокойно. — Не твоя стихия. Твоя — вода…

Ее вторая рука опустилась на каменный пол и из-под пальцев женщины выступила вода — не тонкой струйкой, не лужей, а ровной, идеально гладкой поверхностью, как зеркало. Вода поднялась, повторяя форму ладони, и зависла в воздухе. Сергей Григорьевич смотрел в эту водную гладь и видел в ней свое отражение…

— Но… Так не бывает, — прошептал он. — Два дара не бывает…

Женщина повернула голову в его сторону. Белесые глаза смотрели теперь прямо на него и при этом мимо.

— Бывает, — сказала она. — Если понимать, что человек — это сосуд и знать, как переливать содержимое из одного сосуда в другой.

Воздушная струя рассеялась, а вода рассыпалась каплями на пол:

— Один дар — мой, второй — я забрала у того, кому он не должен был принадлежать, — продолжила она, снова возвращая пальцы к книге. — И перелила его туда, где он нужен.

Сергей судорожно вдохнул.

— Значит… вы можете… — он запнулся. — Значит, вы можете сделать это и со мной?

Она улыбнулась. Совсем чуть-чуть.

— Мы уже сделали, — сказала она. — И дали тебе больше, чем ты заслужил.

Он замер.

— Сила не удержится в тебе, пока проблема не будет решена до конца, понимаешь? — продолжила Слепая.

Сергей медленно опустился на колени.

— Скажите мне, что мне делать? Умоляю…

Книга снова начала перелистываться.

— Ждать, — произнесла Мать Ковена. — Сейчас ты можешь только ждать…

Когда дверь за Сергеем Григорьевичем закрылась, в комнате повисла тишина, но уже не благоговейная как раньше, а скорее рабочая. Свет стал ярче, а книга на коленях Матери Ковена захлопнулась сама собой. Страницы больше не шуршали. Из тени у стены вышли двое служителей. Они не кланялись, а лишь слегка наклонили головы, как люди, привыкшие обсуждать дела, а не мистические откровения.

— Он отработанный материал, — сказал первый без лишних эмоций. — Денег у него почти не осталось. Дом под арестом. Счета заморожены. Имперская канцелярия держит его в разработке…

— Дуэль с племянником, — добавил второй. — Была неофициальной, это уже покушение на убийство. Если его возьмут — дело даже не дойдет до суда чести…

Матрона медленно провела пальцем по обложке книги. Чернила на ее коже уже не выглядели так мистически — сейчас ее руки скорее напоминали руки архивариуса, который слишком долго работает без перчаток.

— И что вы предлагаете? — спокойно спросила она.

Служители переглянулись.

— Он становится бесполезным, — осторожно сказал первый.

— И неудобным, — добавил второй. — У него больше нет ресурсов. Даже его титул и фамилия теперь — это обуза. Если его возьмут он потянет за собой нас.

— Или нет, — возразила Матрона. — Он может привести нас к новым возможностям…

Второй нахмурился.

— К каким?

— К наследству, — пояснила она. — К новым активам, к новым людям…

Матрона чуть наклонила голову, будто вспоминая что-то.

— Пока его племянник жив и формально владеет фамилией, все, что может принадлежать роду Гриневицких находится в его ведении. Деньги. Земли. Контракты. Но стоит племяннику исчезнуть или оказаться… гм… недееспособным… и кто будет ближайшим законным представителем?

— Дядя… — медленно сказал первый.

— Дядя, — подтвердила Матрона. — А значит, и мы.

В комнате стало тише.

— Но что если его найдут раньше? — спросил второй. — Его ведь ищут, и обвинения серьезные.

Матрона сухо и без тени веселья усмехнулась.

— Ну что вы как маленькие! Такое ведь происходит не в первый раз, — сказала она. — Прокурор Вержбицкий прекрасно справляется с такими вопросами. Особенно когда ему вовремя напоминают о старых делах, семейных связях и сделках, которые он хотел бы забыть…

— Ему грозит тюрьма… — пробормотал первый.

— И что с того? Если выдвинут обвинение — он станет еще сговорчивее! — пожала плечами Матрона. — Спасенные от казематов аристократы бывают на удивление щедры. Особенно те, кому некуда возвращаться.

Служители молчали.

— Он не доверяет нам, — заметил первый. — Он чувствует, что сила не возвращается. Он может сбежать.

— Пусть, — спокойно ответила она. — Нам не нужно его доверие, нам нужно его отчаяние.

Матрона слегка повернула голову, будто прислушиваясь к чему-то далекому.

— Он слишком долго жил мыслью, что мир должен ему и что его несправедливо обделили. Такие люди не бросают цель — они просто меняют метод.

— А если он решит действовать сам? — спросил второй.

— Пусть, — снова отозвалась Мать Ковена. — В этом случае он сэкономит нам силы и время, ведь в итоге он снова явится к нам. Идти ему больше некуда и не к кому…

Книга снова раскрылась сама собой.

— Следите за ним, — добавила Матрона. — Не помогайте. Не мешайте.

— Если он добьет племянника — мы поможем ему вступить в наследство. Если не добьет, то приведет нас ближе к новому активу.

Она помолчала и сухо подытожила:

— В любом случае, он уже окупился. Все, что будет дальше — наша чистая прибыль.

После общения со Слепой Матроной отношение Ковена с Сергеем Григорьевичем несколько изменились. Во-первых, за ним начали аккуратно следить и это откровенно напрягало. Во-вторых, служители Ковена больше не спорили с ним, не уговаривали и ничего не обещали. На все вопросы отвечали вежливо, коротко и одинаково, словно читали ответы с какой-то одной методички, розданной им всем. Ему все еще приносили книги, а вот в архивные залы пускать стали уже неохотно и если раньше всегда рядом с ним оказывались «случайные» люди, готовые подсказать, объяснить и обсудить прочитанное, то теперь до всего приходилось доходить своей головой… И даже дурманящая дрянь, после которой вода хоть ненадолго отзывалась, исчезла.

Зато появились другие вещи: закрытые двери; паузы в разговорах и ощущение, что он в клетке, просто пока без решеток. А потом появилась новость. И принес ее не Ковен…

Сергей узнал о ней от человека, которого уже считал отработанным материалом, своего старого карточного должника… Нет, денег отдать Гриневицкому проигрыш у того не было, ведь он находился едва ли не в худшем положении, чем сам Сергей Григорьевич, но какое-то чувство долга судя по всему осталось. Он сам как-то нашел способ связаться со старым графом, узнал его новый анонимный номер телефона, которым тот пользовался, пытаясь распоряжаться остатками своего имущества и узнавать что-то о жизни за пределами казематов Ковена… Он сам позвонил…

— Ты этого от меня не слышал, — сказал он вместо приветствия. — И лучше бы тебе вообще об этом не знать… но я тебе должен и отдаю долг информацией…

— А с чего ты взял, что твоя информация чего-то стоит? — огрызнулся Сергей Григорьевич.

— Письмо ушло, в Императорскую канцелярию…

Граф напрягся.

— Какое письмо?

Мужчина замялся, понизил голос:

— Про твоего племянника. Точнее… не племянника.

— Что значит “не племянника”?

— Говорят, — Сергей Григорьевич слышал, как собеседник судорожно сглотнул, — что он — это не он. Что это… девка. С самого начала. Просто хорошо спрятанная.

— Какая еще девка? Что ты городишь?

— Какая-какая! Племянница твоя… Не племянник, а племянница!

Комната словно накренилась. Старый граф медленно опустился на край кровати, чувствуя, как холод поднимается от пола по позвоночнику.

— Ты уверен? — глухо спросил он.

— Говорят, информация подтвержденная. Еще бы… через такие каналы слухи не пускают… Императору все-таки донос. Все! Я ничего тебе не должен! Бывай…

Сергей не ответил и не сразу сбросил вызов, хотя в трубке уже несколько минут звучали короткие гудки. Мир внутри него начал перестраиваться с пугающей быстротой. Александр это не мужчина. Не наследник. Не сосуд, который должен был быть разбит грубой силой. Это девчонка! Племянница! Та самая! С правильной силой, с правильной кровью и — главное — с телом, которое можно… использовать иначе…

Эта мысль была абсолютно логичной! И Сергей Григорьевич впервые за долгие месяцы рассмеялся. Не истерично, а тихо и почти счастливо.

— Вот значит как… — пробормотал он.

При таком раскладе ему уже и не нужен Черный Ковен, не нужно «дожимать» и «доводить дело до конца» как того хотела Слепая Матрона. Да что там, можно и не переливать силу в него, черт с ней! При таком раскладе не обязательно забирать дар себе — если сила останется внутри рода, это уже будет победой! Если он не стал великом одаренным — его сын станет! Их сын станет… Не первый, так второй ребенок. Не второй — так третий… Ведь сто процентов дар передается по наследству! Их прекрасный, чистый и сильный дар — дар рода Гриневицких… Он передастся через правильный союз, через наследника. Через ЕГО наследника… Судьба не дала ему быть сильным, но, кажется, дала шанс сохранить силу рода. И он не собирался упускать его!

Уже на следующий день Сергей Григорьевич исчез из владений Черного Ковена. Просто ушел: без скандалов, истерик и каких-то требований. Ковен заметил это не сразу, а когда заметил — было уже поздно.

Гриневицкий потратил последние деньги быстро и без сожалений: поднял старые связи, нашел сильных ребят, которые обычно не задавали вопросов — тех самых, кто уже однажды выходил с ним в ночь — тогда, в парке. Этим людям было все равно, кого хватать, если платят вовремя. Он уехал на север под чужим именем, по поддельным документам, в вагоне обычного поезда. Он был счастлив!

Сергей Григорьевич прибыл в город именно тогда, когда Романов-на-Муроме готовился к приезду Императора. Улицы чистили, дома — ремонтировали, а за жителями наблюдали чуть внимательнее обычного. Тогда и Саше показалось, что за ними следят. Она была права, просто она не знала кто именно следит… Гриневицкий снял жилье на окраине, сбросил с себя остатки графского лоска и стал тенью. Он наблюдал за племянницей, за домом где та живет. Изучал их распорядок, знал что охраны — нет, а рядом с Альской постоянно находится только гувернер. Слуга ее брата… Выходит этот старик был в курсе, что хозяин — это не совсем хозяин… Сергей Григорьевич не собирался действовать сразу, он ждал удачного момента, который вот-вот должен был наступить! А как иначе? Ведь судьба, наконец-то, начала работать на него…

И, конечно, он дождался. Сергей Григорьевич даже не хотел доверять наблюдение за домом племянницы кому-то — вдруг пропустят что-то важно? Он следил сам и он дождался момента, когда сначала из дома ушел некромант, а потом к избе подъехали машины и снегоходы — ни дать ни взять — императорский кортеж… Старый граф видел, как некромант — этот проклятый мальчишка — забежал в дом, что-то шепнул княжне, та быстро собралась и они уехали. С Императором. С городской стражей… скорее всего — надолго.

Он медленно выдохнул — все складывалось как нельзя лучше! Связываться с нежитью или ее господином он больше не планировал, уж слишком хорошо старый граф помнил, чем закончились две предыдущие встречи! Помнил, как княжна играючи раскидала его поверенных, а некромант в парке призвал на помощь какие-то уж совсем непонятные ему силы из-за грани. Нет, спасибо. Уже пробовали! Лучше без вас…

Он дождался пока в доме погаснет свет в окнах — во всех, кроме одного на первом этаже. Он даже видел в этом окне силует Олега — старый слуга ему импонировал, это же надо какая верность! Пожалуй, он даже разрешит своей молодой жене… то есть свой племяннице… оставить его рядом. Силы у него нет, а потому он не опасен.

Гриневицкий подал знак своим людям. Все произошло быстро и без лишнего шума, как он и планировал. Двое вошли со двора, один — со стороны улицы, ловко проникли внутрь дома, Олег даже не успел закричать. Он хотел было выйти из кухни на звук, но не успел — сразу же получил удар в висок и упал на пол, опрокинув табурет. Сергей Григорьевич достал из-за пазухи флакон с лекарствами, которые он прихватил у Ковена — он них мир становился вязким и медленным, назойливые мысли прекращали надоедать и очень хотелось спать — и щедро плеснул микстуры в приоткрытый рот старого слуги. Чтобы не проснулся раньше времени.

Саша услышала шум. Она вышла из комнаты в домашней одежде, босиком, с короткими волосами — такая похожая и непохожая на брата одновременно — и на мгновение замерла, увидев в коридоре силуэты.

— Здравствуй, дорогая, — произнес Сергей Григорьевич, и девушка сразу поняла, что он в курсе…

— Дядя… — начала она.

— Тсс, — спокойно сказал Сергей Григорьевич, выходя вперед. — Не кричи, Саша. Это ни к чему.

Ее лицо побледнело, но спина выпрямилась, словно внутри включился тот самый омут — глубокий, холодный и собранный. Она не произнесла ни слова, только сделала шаг назад. Потом еще один. Пол под ногами словно дрогнул, воздух стал влажным, тяжелым. Сергей почувствовал это сразу и улыбнулся уголком рта.

— Вот она, — сказал он почти ласково. — Вот она какая! Настоящая! Моя! Наша…

Он говорил и даре, о силе, которую девушка пыталась использовать. За годы тишины она, конечно, потеряла навык, но вода откликнулась на ее зов. Половицы потемнели, будто впитали влагу из воздуха, в комнате начала стремительно падать температура, а у ее босых ног девушки начала собираться тонкая зеркальная пленка. Она вытянула руку, не к дяде, а в сторону, к двери, словно собираясь вытолкнуть их всех одним движением. Один из наемников дернулся, но Сергей поднял руку.

— Осторожно, — сказал он. — Не пугайте ее.

Саша стиснула зубы. Вода дрогнула, попыталась подняться, сомкнуться, но в тот же миг что-то резко кольнуло шею. Девушка ахнула, пошатнулась и взгляд ее расфокусировался. Один из наемников Гриневицкого — маг воздуха — усмехнулся, убирая от ее шеи зависший в невесомости шприц все с тем же лекарством…

— Нет… — выдохнула она, пытаясь удержаться.

— Спокойно, — сказал Сергей Григорьевич, подходя ближе. — Это просто сон. Ты устала.

Она попыталась еще раз собрать силу, но тело ее уже не слушалось. Вода впиталась в пол, будто ее и не было. Саша начала медленно опускаться и Сергей Григорьевич подхватил ее прежде, чем она ударилась. На мгновение он замер, глядя на ее лицо. Такое знакомое. Такое… правильное.

— Вот теперь все встало на свои места, — пробормотал он.

Сашу аккуратно укутали, чтобы довести куда нужно в целости и сохранности, подхватили и вынесли прочь из дома. Когда нападавшие ушли, в избе снова стало тихо. Слишком тихо. Олег лежал на полу неподвижно, печь остывала, а в сенях, возле незакрытой двери, ветер гонял по деревянному полу снежную поземку.

То, что что-то случилось, было понятно сразу, и не из-за странной, звенящей и поглощающей все тишины, которая повисла в доме. Тишина сама по себе еще ничего не значит: в тундре тоже тихо; в храмах тихо; в конце-концов, на кладбищах тихо… Но там так и должно быть, а дома — нет. Здесь должны звучать голоса, должен звучать Сашин голос. Но было неестественно тихо…

Пахло остывшей печкой и чем-то еще. Не чаем, не едой, а какими-то травами — запах был тяжелым, едким и очень назойливым — от него накатывала усталость, становилось сложно думать, хотелось улечься на пол и больше не шевелиться.

— Саша?.. — снова позвал я, зная, что никто мне не ответит.

Лиза вошла следом, выпуская Фрысу из-за пазухи. Микро-демон встряхнулся, понюхал воздух, несколько раз чихнул, смешно встряхивая ушами, а потом тихо зашипел — не зло, а настороженно, как зверек, который чует беду.

— Здесь кто-то был, — сказала Лиза. — Недавно…

Ну просто капитан очевидность — конечно, здесь были! Незапертая дверь, валяющаяся на полу перевернутая табуретка, а на кухне…

— Олег! — я бросился туда.

Он лежал на боку, неловко поджав одну руку под себя. Лицо серое, дыхание ровное, хотя и слишком глубокое, слишком тяжелое… Я опустился рядом, осторожно потряс его за плечо.

— Олег… Олег, слышишь меня?

Ноль реакции.

Лиза тоже подошла, присела на пол рядом со слугой Альских, аккуратно перевернула его на спину и приложила ухо к груди, слушая сердцебиение:

— Кажется, он спит… — тихо произнесла она.

Фрыса, которая топталась рядом с нами, вдруг начала поскуливать, бегать по комнате, водя носом по доскам, по стенам, словно пыталась взять след. В какой-то момент ей даже это удалось — микро-демон рванул к выходу, но у двери ткнулся носом в щель, чихнул и недовольно фыркнул.

— Что, подруга, слишком много запахов? — пробормотал я, тяжело вздыхая. — Я думаю они не такие дураки, чтобы ты могла найти их по следам…

Я снова наклонился к Олегу, похлопал его по щекам — безрезультатно. Сходил на улицу, принес горсть снега и стал натирать лицо гувернера, пытаясь привести того в чувства. Как ни странно, это сработало. Сначала он гулко застонал, потом закашлялся и, наконец, с трудом приоткрыл глаза.

— Вик… тор?.. — прохрипел он. — Вы… вернулись…

— Где Саша? — спросил я сразу слишком резко.

Олег попытался сесть, но у него ничего не получилось — голова закружилась и его тут же повело в сторону. Лиза придержала слугу, не давая тому завалиться на бок.

— Тише, — сказал я. — Говорите медленно.

Олег сглотнул.

— Они… пришли… — он зажмурился, будто силясь вспомнить что произошло. — Я услышал шум… а потом… голос…

Я замер.

— Какой голос?

Олег посмотрел прямо на меня:

— Его голос.

— Чей его?

— Дяди… Сашиного дяди, — выдохнул он. — Сергея Григорьевича.

У меня внутри что-то оборвалось.

— Вы уверены?

— Я… его я ни с кем не спутаю, — Олег закашлялся. — Он говорил… так спокойно…

Я медленно выпрямился. Дядя, значит… Где-то на границе сознания подняла голову та самая злость, которая еще не успела успокоиться после шоу, что мы устроили для Императора. “Ненавижу!” — снова подумал я и осекся, — окей, а кого? В сложившейся ситуации злиться мне было не на кого, кроме как на себя самого. Ведь это я оставил Сашу дома и уехал развлекать Алексея III… Я мог взять ее с собой или хотя бы предупредить о том, что ее секрет больше не секрет…

— Он… — Олег тяжело вдохнул. — Он сказал ей не кричать… и она… не кричала…

Я встал и развернулся, доставая телефон.

— Мы найдем ее, — сказал я, не глядя ни на кого. — Слышите? Найдем!

Если честно, я и сам не знал, кому именно это говорю — Олегу, Лизе, Фрысе… или самому себе. Но в одном я был уверен точно: если мне придется перевернуть этот чертов город, чтобы найти Александру — я это сделаю! Старый слуга снова закрыл глаза и опустился на пол — его организм, кажется, изо всех сил пытался справиться с дурманом, которым накачал его граф Гриневицкий, но безуспешно. Лиза легко подняла его на руки и сообщив мне, что отнесет Олега в комнату, удалилась. Все-таки, сила и скорость у нежити были не человеческими, а я все никак не мог к этому привыкнуть, удивляясь каждый раз, когда это видел.

Несколько секунд я стоял молча, просто сжимая в руке мобильный, но номер генерал-губернатора я набрал еще до того, как понял, что делаю это — просто автоматически. Нечаев ответил быстро, значит, не спал, хотя голос у него был удивленный:

— Виктор Павлович, — сказал он вместо приветствия. — Где день, где ночь, тут и сутки прочь. Что случилось?

— У нас беда, — сказал я без вступлений. — Сашу похитили…

— Молодого графа? Кто ж это…

Я перебил Аркадия Львовича, даже не сразу сообразив: он-то не знает, что молодой граф — это, на самом деле графиня…

— Сергей Григорьевич Гриневицкий — тот, с кем у них была дуэль в Петрограде. Ее… его, — я поправился, — его дядя. Ворвался к нам в дом, пока мы были на выезде с Императором и увез…

— Проворна Варвара на чужие карманы, — пробормотал Нечаев, после чего повисла продолжительная пауза.

— Мне помощь ваша нужна, Аркадий Львович…

Он вздохнул.

— Я подниму людей, мы перекроем все выезды, вокзал, дороги… Пошлю патрули... Как давно это произошло?

— Не знаю, Аркадий Львович, — честно сказал я. — Не знаю…

— Ох… — отозвался генерал-губернатор. — Ну что же, камни с неба я не обещаю, но землю под ногами мы ему разрыхлим…

— Мне не надо «разрыхлим», — перебил я резче, чем хотелось бы. — Мне нужно их найти! Быстро…

— Понимаю, — вздохнул Нечаев. — Все сделаем, что сможем! Но все это займет время, вы же знаете, как это бывает: быстро только сказки сказываются. А в жизни… пока колесо раскрутится…

— Мне не до сказок, у него и так фора…

Нечаев помолчал и, наконец, сказал:

— Демидов, патрули считай уже вышли, понял я, что у вас беда. Я отдам распоряжения сейчас и царских солдат попробую на поиски тоже отправить, сообщу Императору и перезвоню.

Он даже не стал слушать мой ответ и повесил трубку.

В том, что Нечаев сделает все от него зависящее, я не сомневался, а потому, когда телефон зазвонил сразу же ответил на вызов:

— Аркадий Львович?

— Не совсем, — ответил мне холодный голос. — Меня зовут Василий Иванович, я начальник личной службы охраны и информации его Величества…

— Охраны и информации? — переспросил я. — Канцелярии что ли?

— Если вам так угодно, Виктор Павлович. Мы уже в курсе вашей… гм… ситуации…

— Мне нужна встреча с Императором, — выпалил я.

— Сейчас? Вы верно шутите, Виктор Павлович, — ответили на том конце. — Его Величество сегодня уже никого не принимает: Алексей Михайлович отдыхает и переваривает увиденное…

— Так я ему это “увиденное” и показал, — едва не проорал я в трубку.

— Завтра я смогу организовать вам встречу, — произнес голос, никак не отреагировав на мою реплику. — Завтра — да. Сегодня — нет.

Я сбросил вызов, не попрощавшись, но телефон снова завибрировал.

— Разъединилось, Виктор Павлович, — спокойно произнес все тот же голос. — Я хочу успокоить вас и заверить, что ситуация полностью под нашим контролем…

— И что вы планируете делать? Вы планируете искать ее?

— Конечно! Но… Вы должны помнить, что Александра Альская не находится под защитой Империи, — сказал он. — Она не является одаренной, не состоит на службе и не представляет государственной ценности…

— Государственной ценности? — я едва не задохнулся от возмущения.

— Я имею ввиду, Виктор Павлович, что вам и княжне Троекуровой, как лицам особо приближенным к Императору, мы настоятельно рекомендуем не предпринимать никаких самостоятельных действий для разрешения этой ситуации. Это может быть расценено как…

Я даже дослушивать не стал:

— Вы запрещаете нам искать ее?

— Я запрещаю вам мешать государственным службам выполнять свою работу, — ответил он. — Мы берем ситуацию под контроль.

— «Под контроль», — повторил я. — А если она не доживет до вашего контроля?

На том конце линии помолчали дольше обычного.

— Вы драматизируете, — ответил, наконец, Василий Иванович. — Подобные ситуации решаются…

— Хватит, — перебил я снова и сбросил вызов.

В комнате стало очень тихо. Фрыса лежала, поджав лапы, и внимательно смотрела на меня, а Лиза молчала.

— Они не будут ее искать, — сказал я наконец. — Для них она не никто.

— Тогда мы найдем ее сами! — Лиза подошла и встала рядом, — а они пусть идут в задницу!

Я улыбнулся и обнял нежить за плечо, утыкаясь лицом в ее темные волосы. Княжна прижалась ко мне ближе и в груди прозвучало давно забытое “бум ба-да-бум”...

— Погоди-ка, — вдруг меня осенило. Я вспомнил, как некоторое время назад “подключался” к Лизе и даже умудрялся видеть ее прошлое. Но ведь с Альской у меня тоже есть связь, иначе она не могла бы слышать Лизавету, как и я. А что, если…

Я сел прямо на пол, прислонившись спиной к стене, нежить опустилась рядом и даже Фрыса подошла и устроилась клубком у меня на коленях, будто инстинктивно понимала, что сейчас хозяевам паршиво. Я закрыл глаза.

Сначала ничего не происходило — обычная темнота. Шум крови в ушах. Запах неизвестного дурманящего лекарства все еще витал в воздухе, липкий, навязчивый, будто он впитался в стены. Я вспомнил, как тогда, в парке, использовал свою светящуюся леску, чтобы вылечить Сашу, как связал нас той нитью и сейчас я попытался потянуть за нее, почувствовать человека на другом конце и понять, что с ней… Удивительно, но эта связь была. Тонкая, почти прозрачная, но она была… и я потянул за нить — сначала осторожно, а потом — сильнее. Мир качнулся.

Я почувствовал это сразу: тяжесть в голове, будто она свинцовая, и гул в ушах. Мысли, такие медленные и неповоротливые, словно мухи, завязшие в сиропе. Запах. Тот же самый. Лекарственный…

— Черт, — выдохнул я.

И вдруг, мое зрение изменилось. Я смотрел на мир уже не своими глазами — ее глазами. Я видел потолок. Какие-то деревянные балки, темные и незнакомые. Свет — мутный, желтоватый, словно через грязное стекло. Я попытался «повернуть голову» и мир послушно качнулся, но с задержкой, будто сигнал доходил не сразу. Руки. Ее руки. Лежат неподвижно, а на запястьях что-то холодное. Наручники? Браслеты? Они давят где-то глубоко, ограничивая и не давая вздохнуть полной грудью. Что-то, что ограничивает ее дар — понял я и внутри меня поднялась паника.

Ответом на это стали ее эмоции — задавленные, приглушенные. Саша упрямо старалась оставаться в сознании, не давая себе отключиться. Не спать! Держаться. Я чувствовал это так ясно, что сердце болезненно сжалось.

— Виктор? — голос Лизы донесся будто издалека. — Что с тобой?

Я открыл глаза слишком резко и меня тут же повело. Фрыса жалобно пискнула и вцепилась коготками мне в руку.

— Я… вижу ее, — выдавил я. — Сейчас. Прямо сейчас.

— И где она?

Я покачал головой.

— Я не знаю. Потолок, какое-то помещение…

Я снова прикрыл глаза и картинка послушно вернулась.

Теперь появился звук. Глухие шаги и голос. Мужской. Слишком спокойный. Я не смог разобрать слов, но очень четко уловил интонацию и от нее меня передернуло.

— Это он, — сказал я вслух. — Гриневицкий. Он с ней рядом.

Связь дрогнула. Будто кто-то провел рукой по воде, разбивая отражение, но я вдруг понял, что уловил в этой интонации и что меня напугало:

— Он уверен, что у него все под контролем, — пробормотал я. — Он не планирует приводить ее в чувства, племянница в полузабытье его вполне устраивает…

Стоило мне произнести эту мысль вслух, как связь оборвалась, я чувствовал, как дурман тянет Сашу куда-то вниз, в сон, в пустоту и не мог больше смотреть ее глазами. Еще секунда и внутри меня поднялась настоящая волна ярости резкая, черная и липкая, та самая, которая обычно толкает нас на плохие решения…

— А я все жду, — прозвучал в голове знакомый, ленивый голос. — Вспомнишь ты обо мне или нет… Даже обидно, что сам не позвал…

Это прозвучало так отрезвляюще, что я моментально пришел в себя и едва ли не вслух произнес его имя:

— Херобор? Ты?

— Давно не слышались, Виктор. Вижу, ты подрос в плане своих возможностей. но проблемы у тебя все те же. Снова потерял девушку? Теперь вторую…

— Если ты пришел поиздеваться, я сейчас не в настроении. Выбери другой момент, — огрызнулся я. — Сейчас у меня нет на это времени.

— Ну-у, — протянула темная сущность в своей излюбленной манере, — Время-то у тебя как раз есть. Просто его очень мало… Точнее, мало его не у тебя, а у девушки, которую ты потерял…

Я стиснул зубы и продолжил мысленный диалог:

— Ты знаешь, где она?

Херобор усмехнулся и я почти физически почувствовал эту усмешку.

— Скажем так, я знаю, как ее найти… — сказал он. — «Где»… это уже детали…

— Говори прямо, — мысленно рявкнул я.

— А ты все такой же нетерпеливый, — вздохнула тень с показной усталостью. — А может я обиделся? Может я все еще недоволен тем, чем в прошлый раз закончилось наше сотрудничество? Ах, ладно, шучу… Если бы я не хотел тебе помочь, я бы не пришел! Поэтому, слушай очень внимательно, Виктор. Ты уже сделал половину всей работы: связь есть, нить есть и ты чувствуешь ее. Но сейчас ты тычешься вслепую, как котенок в мешке.

Я вспомнил мутный потолок, браслеты на ее запястьях, этот проклятый гул в голове.

— Да-да, — поддакнул Херобор. — Я ведь тоже могу немного чувствовать то, что чувствуешь ты… и я помогу тебе лучше понять, что ты увидел. Ее дядя накачал ее наркотиками и они тянут ее вниз, погружают в сон… Артефакт глушит ее дар. Еще немного и ты перестанешь ее чувствовать вовсе. Не потому что она умрет… нет. Потому что между вами станет слишком много темноты.

Лиза, до этого сидевшая на полу, встала и заглянула мне в лицо обеспокоенно:

— Что происходит, Виктор? — спросила она, но я только отмахнулся.

— Ты подумай, Виктор, — протянул Херобор. — Но только не долго… Как я уже сказал, времени у нее — а значит, и у тебя — не много…

Я посмотрел на Лизу. На Фрысу. На дом, который внезапно стал слишком пустым…

— Что ты хочешь за помощь? — спросил я.

— Немного, — ответил он почти ласково. — Я возьму совсем немного и не сейчас. Потом, когда мне будет нужно, ты не сможешь мне отказать в одном одолжении…

Я молчал.

— Нет-нет, не волнуйся, — поспешила успокоить меня темная сущность. — Никаких убийств или “мне нужен твой первенец”... Мне нужна сила и энергия, но не сейчас… Так что мы с тобой заключим эту сделку в кредит: я помогу сейчас, а ты оплатишь позже. Но зато, я дам тебе ясность, — заливался соловьем Херобор. — Не образами, не обрывками. Я помогу тебе увидеть путь. Ты сможешь понять, в каком направлении ее увезли, перестанешь метаться и начнешь действовать.

Пауза затянулась, а Херобор явно наслаждался моментом.

— Твоя формулировка платы слишком расплывчатая, — помня о том, что он всегда оказывается в выигрыше, как казино, мысленно сказал я.

— А жизнь вообще штука расплывчатая, — хмыкнул тот. — Ты же некромант, должен знать. Я просто хочу слегка… подстраховаться, чтобы ты не отвернулся тогда, когда станет по-настоящему темно.

Это плохая идея. Это ОЧЕНЬ плохая идея, говорил мне здравый смысл и, если честно, я это и сам знал. Но других вариантов сейчас у меня не было — решение было нужно немедленно…

— Ой да ладно, — Херобор тихо рассмеялся. — Всегда умилялся этой вашей человеческой рефлексии: плохая идея, хорошая идея… Главное — результат.

Я закрыл глаза. Передо мной снова вспыхнул мутный свет, холод металла на ее запястьях, упрямое: не спать, держаться.

— А если я откажусь?

— То будешь искать сам, — спокойно сказал Херобор. — Долго. Методично. И, возможно, даже найдешь ее… но скорее всего тогда, когда будет уже слишком поздно для того, чтобы что-то изменить.

Я сжал кулаки.

— Ты поможешь мне найти Сашу, — сказал я. — Без фокусов и без «сюрпризов».

— Я помогу тебе сделать первый шаг, — поправил он. — А дальше, ты сам решишь, куда идти.

Я открыл глаза.

— Ладно, — сказал я вслух. — Согласен!

На мгновение мне показалось, что воздух в комнате стал холоднее.

— Вот и славно, — довольно промурлыкал Херобор. — Я знал, что ты не станешь тянуть. Ты ведь не из тех, кто умеет ждать…

Где-то глубоко внутри что-то щелкнуло — тихо и почти незаметно. Я понял, что сделал шаг туда, откуда не так-то просто вернуться, но останавливаться было уже поздно.

Сергей Григорьевич выбрал это место не потому, что знал его истинное назначение, и уж точно не потому, что уважал древние традиции… Ему оно просто понравилось! К тому же, старому графу для ритуала нужны были тишина и уединение, поэтому старые заброшенные купальни, давно разбросанные по берегам Кольского залива, очень его заинтересовали… Именно одно из таких сооружений — затерянное в снегах, словно вросшее в землю и льды, находящееся в стороне от дороги и спрятанное среди редких кривых сосен и голых камней подошло просто идеально! Каменные стены здесь уже потемнели от времени и воды — местами они покрылись лишайником, а местами — обросли толстой ледяной коркой; крыша частично осела, но пока еще держалась; дверь, а точнее то, что от нее осталось, адски скрипела, а замки давно сгнили, как, впрочем, и все, что требовало человеческой заботы…

Когда-то давно это место было другим.

Еще задолго до Империи и даже до саамов на этой земле жили первые северные народы — те, чьих имен уже никто не помнит. Чудь, родовики… Для них вода была не просто стихией, они считали ее границей между прошлым и будущим, жизнью и смертью, старым и новым, а потому строили такие купальни как ритуальные сооружения. В них вода не застывала даже в лютые морозы, ведь находились они над теплыми источниками и старыми разломами, где граница между мирами была тоньше обычного. Поэтому прорубь здесь никогда не затягивало льдом и это считалось знаком.

В купальнях проводились самые разные ритуалы, от скрепления брачных союзов до жертвоприношений, но позже, когда Империя пришла на север, и эти здания, и всю религию древних объявили пережитком дикости. В результате, храмы сменили святилища, и хотя в древние места силы еще долгие годы тянулись паломники и староверы, поток их со временем иссяк: нога человека не ступала сюда уже десятки лет… да что там люди — даже зверье обходило эти места стороной: слишком теплая вода для такой стужи пугала их больше, чем лед.

Сергей Григорьевич узнал о купальнях совершенно случайно — читал исторические факты и исследовал карты, чтобы скоротать дорогу в поезде, и наткнулся на описание старых мест силы. Старый граф посчитал это знаком свыше: камень, тишина и … вода. Идеально! Этого точно будет достаточно для успеха ритуала, а главное — здесь ему точно никто не помешает и никто не услышит криков Саши…

Внутри купальни было тепло — пар поднимался от воды ленивыми, плотными клубами и оседал на старых стенах. В центре помещения стоял стол: грубый, широкий, явно не предназначенный для того, что на нем сейчас лежало. Саша… На ней было надето белое свадебное платье: слишком большое в плечах и талии, с пышной юбкой а-ля “баба на чайнике”, глупыми складками и нелепым шлейфом. За платьем он отправил одного из своих подручных и тот купил то, что сумел найти — другого все равно не было, а, как Сергей Григорьевич понял из книги с ритуалами, которую прихватил во время своего бегства из Ковена, платье непременно должно было быть белым.

Когда он аккуратно переодел Александру и уложил ее на стол, шлейф платья свесился прямо в прорубь и тонкая ткань начала быстро впитывать влагу и темнеть. Это темное пятно медленно поднималось все выше и выше, словно вода сама подгоняла старого графа и хотела участвовать в ритуале.

Когда Сергей Григорьевич обратил на это внимание, в голове у него все сложилось: конечно, дар сам просится вернуться в его род! Все правильно! Здесь тишина… Здесь место силы… Здесь вода, в конце-концов… А значит, все должно было получиться.

Приводить племянницу в чувства Гриневицкий не планировал — а зачем? Зачем ему сейчас эти крики, вопли, попытки сбежать, драка, в конце концов… Придется прибегать к помощи доверенных лиц, что сейчас стояли настороже: один здесь, в и без того тесном помещении, а еще двое — на улице. Они еще, не ровен час, поранят девушку или нанесут ей травмы… Нет, это, совершенно точно, ему было не нужно! Поэтому он и продолжал держать Альскую на границе создания препаратами, также прихваченными у служителей Черного Ковена Переписчиков Судеб. А вот сдерживающие браслеты на сложенные на животе руки племянницы он все-таки надел…

Александра как могла сопротивлялась. Ее дядя видел это по тому, как она следит за его движениями одними глазами, он видел, как иногда она предпринимает попытки что-то сказать или сделать, но ничего не выходит — дурман держит ее крепко.

Сергей Григорьевич аккуратно начал раскладывать на лавке предметы: книгу, украденную у Ковена; нож — не ритуальный, обычный, но очень хорошо заточенный; небольшой флакон с мутной жидкостью; старые фамильные кольца с гербом Гриневицких, когда-то принадлежавшие его родителям…

— Видишь, как все удачно складывается, — произнес он негромко, не ожидая ответа. — Я даже удивлен, что все так гладко идет! Значит, сама судьба, наконец, решила сыграть на моей стороне. На нашей с тобой стороне, Саша…

Он посмотрел на ее лицо — почти детское, ничего не выражающее…

— А ведь ты хитрая девчушка, — продолжил он с легкой усмешкой. — Обманула дядю. Спряталась у меня под самым носом! А я ведь тебя с пеленок знаю, считай, вырастил тебя! А ты что? Выдавала себя за брата столько лет… как вообще до этого додумалась, а…

Он покачал головой, будто восхищаясь.

— Погоди, а как ты жениться-то на княжне собиралась, а? — спросил он почти добродушно с неподдельным интересом. — Интересно даже. Хотя… теперь это уже не важно.

Сергей Григорьевич был уверен: он уже победил. все что осталось сделать — это правильно оформить результат.

Он открыл книгу и страницы в его руках зашуршали, пока он искал нужную ему информацию…

В этот момент где-то очень далеко в Петрограде, в небольшой комнатке посреди подземного бункера точно также зашуршали страницы большой книги в кожаном переплете, лежавшей на коленях Слепой Матроны. Матерь Ковена на мгновение опешила, убрала от руки от фолианта, но тот не перестал перелистываться, словно кто-то искал в нем нужную информацию…

— Странно, — произнесла Матрона, поднимая над книгой ладонь и чувствуя движение воздуха, создаваемое шуршащими листами, — Очень странно…

Наконец, книга нашла нужную страницу и остановилась… Выражение лица Матери Ковена изменилось, белесые глаза дрогнули, словно на мгновение она забыла что слепа и попыталась прочесть текст, написанный на открытой странице. Женщина коснулась книги испачканными в чернилах пальцами и стала “читать” своим способом — она чувствовала, как выведенные ровным и аккуратным почерком буквы словно скачут, пытаясь сложиться в новые, пока непонятные ей слова.

Матрона нахмурилась.

— Интересно… — прошептала она, продолжая “читать”.

В купальне же Сергей Григорьевич ничего этого не чувствовал. Он был слишком занят — как плохой повар, умеющий готовить только по четкой инструкции, он несколько раз прочел описание ритуала, на его взгляд, больше всего подходящего в его случае.

— Кровь — это всего лишь ключ, — пробормотал он, также как и Матрона проводя пальцем по строкам. — Родственная кровь — это союз. Продолжение. Все очень логично, если подумать…

Откровенно говоря, старый граф вообще плохо понимал, что именно делает — он лишь повторял чужие шаги, описанные в книге, не представляя, зачем они нужны. Но если у этих придурков из Ковена ритуал должен был получиться, почему он не получится у него? Зачем вообще ему эти посредники?

— Значит, нужна кровь… Хорошо…

Он наклонился и тонко надрезал кожу на ладони племянницы — кровь выступила сразу — алая, яркая, живая. Несколько капель упали на дерево, несколько — в подставленную Гриневицким чашу.

— Вот так, — удовлетворенно кивнул он. — Все идет как надо. Ты, Саша, отдохни немного, а мне нужно подготовить здесь все, — пробормотал граф, отходя в угол помещения и раскрывая дорожную сумку, в которой он притащил с собой ингредиенты для проведения ритуала.

Он не заметил, как пар, исходящий от проруби заметно сгустился, а вода — всколыхнулась. Он не почувствовал, да и не мог почувствовать, как где-то в Романове-на-Муроме в этот момент в сознании другого человека сама тьма хищно улыбнулась…

А вот Слепая Матрона — почувствовала… Она сидела неподвижно, словно рыбак, который заметил особо крупную рыбу недалеко от его снастей и теперь боится спугнуть ее…

Наконец, Матерь Ковена, подняла лицо к потолку и быстро-быстро стала водить пальцами по чернильным стокам, выступающим на раскрытом развороте… Этот текст всегда был для нее не просто набором символов — это был поток. Длинная, непрерывная строка судеб, вплетенных одна в другую, где каждое слово имело вес, каждое действие — отклик, а каждая ошибка — цену. Обычно строки вели себя предсказуемо: они могли путаться, расходиться, иногда рваться, но их движение всегда было знакомым. Сейчас — нет.

Слепая Матрона медленно провела ладонью над страницей, не касаясь ее, и ощутила, как текст словно сжимается — его скручивали. Аккуратно. Уверенно. С той же холодной точностью, с какой опытный писарь выводит каллиграфически совершенные символы на пустом листе…

— Это не я… — прошептала она. — И уж точно не ты…

Сергей Григорьевич, действительно, был здесь ни при чем. Его действия читались легко: грубые, линейные, жадные. Он шел по чужим строкам, не понимая языка, пытался писать что-то свое, но это выходило у него из рук вон плохо — такие люди как он всегда что-то ломают, даже когда им кажется, что они «создают». Но сейчас текст не ломали. И даже не переписывали — его перестраивали.

Матрона нахмурилась. Ее белесые глаза снова дернулись, будто пытались сфокусироваться, хотя она давно не пользовалась зрением, а пальцы коснулись страницы, в этот момент строка дернулась особенно резко — словно почувствовала внимание, и Матерь Ковена тоже почувствовала… чужое присутствие. Это было так неожиданно и так неправильно — она уже десятки лет держала в руках эту книгу, иногда используя ее исключительно как театральный реквизит, чтобы произвести внимание на новых адептов, иногда — действительно “читая” чью-то судьбу и даже переписывая ее… Но такого она не ощущала никогда! Это был не чей-то уникальный дар, не последствия особо сильного ритуала, не энергия в привычном понимании… Это было намерение, облеченное в форму силы. Сейчас текст в книге переписывало некое незнакомое ей существо с уникальными возможностями.

Матрона медленно и глубоко вздохнула:

— Вот как… — произнесла она почти с интересом.

Сила, которую она почувствовала сейчас, не была вписана в Ковен, не значилась в старых реестрах, не принадлежала ни одному из известных ей тайных обществ и вообще до этого не была ей замечена ни в одном из пластов реальности. Она не работала с текстом напрямую, а словно стояла рядом и переписывала книгу — ее книгу — рукой другого человека.

Матрона осторожно пошла по следу… Она искала похожие колебания на других страницах, в отдельно взятых предложениях и словах… Она находила места, где текст становился плотнее, насыщеннее, будто пропитанный чужой энергией и, наконец, нашла точку. Она нашла человека! Молодого, живого, яркого…

— Некромант, — пробормотала Матерь Ковена и задержала ладонь над страницей. — Интересно… Очень интересно.

Конечно, Черный Ковен Переписчиков Судеб знал, что в Империи появился свой некромант. И непросто чернокнижник-недоучка, а, пусть пока и не освоившийся с силой в полной мере, одаренный, способный соединять мир живых и мир мертвых. Интересен ли он был Ковену? Конечно да: редкий дар, потенциально очень широкие возможности… Полезный, но… конкуренция слишком велика. Слепая Матрона не грезила о мировом господстве вверенного ей Ковена, а материальных благ и возможностей ей хватало и так. Так и чего ради ее организации вступать в грызню за этого мальчишку со Святым Орденом, а теперь и с самим Императором? Игра явно не стоила свеч! Но теперь…

Теперь через него прошла нить, которую она сейчас “поймала”. Уникальная нить! Сейчас, пытаясь прочесть судьбу некроманта, Матерь Ковена отчетливо чувствовала, как облако силы вокруг него уплотняется, словно в мире что-то меняется. Она не могла до конца понять что именно, но это ей категорически не нравилось…

— Ты еще сам не знаешь, с чем связался, мальчик… — прошептала она без злобы.

Книга под ее руками снова зашелестела, перелистывая страницы, но в этот момент в комнату, опустив голову, вошел послушник…

— Мать, — произнес он тихо и неуверенно, — Я почувствовали возмущение…

Матрона кивнула, не отрывая внимания от фолианта. Среди ее последователей были одаренные аристократы, которые также как и сама Слепая Матерь могли чувствовать вибрации книги. Правда чувствовали они все это в десятки раз слабее да и им в этом помогал специальный отвар, который те регулярно принимали… Зачем это было сделано? Все же очевидно: в Ковене таким образом выстраивалась своеобразная иерархия и формировалась так называемая “элита” — каста особо приближенных прислужников, избранных вселенной (именно так это преподносилось). Конечно же, попадание в эту касту и статус “избранного” поднимал уровень лояльности адепта к Ковену до небывалых высот! В число избранных мечтал попасть каждый и некоторым — особенно щедрым и полезным — это удавалось.

— Да, все верно, — слепая наконец ответила человеку, терпеливо стоявшему у небольшой двери. — Ты все верно почувствовал…

Она медленно закрыла книгу — прочесть больше она сможет и позже, а сейчас нужно дать распоряжения.

— Меня интересует некромант, — ровно произнесла она. — Соберите о нем все, что сможете найти…

Служитель тихо уточнил:

— А княжна?

— Про нее не нужно, — отмахнулась Матрона. — Нежить — это лишь продукт, а он — причина.

— Я подумал, — подал голос служитель, — что всплеск который я… мы все почувствовали это результат действий Гриневицкого. У нас уже есть люди в том регионе, может быть стоит отправить их к нему? Помешать… или помочь…

Слепая ненадолго замолчала, снова раскрывая книгу и ощущая, как далеко, на севере, вода в древней купальне начала медленно менять свой ритм.

— Нет. Не вмешивайтесь. Пусть все идет своим чередом — чем грубее будет его ошибка, тем отчетливее будут круги на поверхности времени и тем проще нам будет понять, что происходит…

Матрона слегка улыбнулась, чувствуя, как где-то за тысячи километров ставший вдруг интересным ей и ее организации мальчишка-некромант начинает какое-то движение.

“Пишет новую главу, в которой планы старого графа да и вообще род Гриневицких перестанет существовать”, — подумала Матерь Ковена.

А где-то далеко, среди пара и древнего камня, старый граф Гриневицкий был твердо уверен в том, что находится здесь один и ни одна живая душа в мире не знает о том, насколько идеальное место для проведения ритуала он выбрал...

Я почувствовал это не сразу. В течение нескольких минут, если честно, вообще ничего не происходило и я уже хотел наорать на Херобора внутренним голосом — чего он тратит мое и Сашино время? Но потом появилось странное тянущее ощущение где-то внутри, похоже на то, которое заставляет нас оборачиваться на улице, когда кажется что за нами кто-то следит. Я замер посреди комнаты и даже дышать перестал, боясь его спугнуть. Но ощущение никуда не делось, более того, оно трансформировалось в физическое чувство будто меня поймали на крючок и медленно, настойчиво тянут в одну сторону. Я повернулся в этом направлении и увидел нить. Ту самую. Тонкую, как леска, с медленно бегущими по ней огоньками… Она уходила за окно дальше в снег, в темную северную ночь...

— Я знаю, где она, — произнес я вслух.

Лиза резко подняла голову, а Фрыса, дремавшая у стены, вскочила и уставилась туда же, куда смотрел и я — в никуда. Херобор ничего не сказал, но теперь уже я почувствовал его эмоции, он был доволен. И удовлетворение у него было ленивое, тягучее, сытое… Как у кота, который не просто наелся сметаны, но еще и опрокинул миску на пол, просто потому что может.

— Вот видишь, — раздался его голос где-то на границе сознания. — Я же говорил: ты можешь намного больше, чем думаешь.

Я не ответил. Уже натягивал куртку, хватая ключи от снегохода.

Мы выбежали из дома — ночь была плотной, морозной, снег хрустел под ногами, а я все боялся потерять из виду связывающую меня с Сашей нить, но тонкая леска с бегущими по ней крохотными огоньками не собиралась никому пропадать — я видел, как она режет темноту, петляя между домами на околице и убегая куда-то далеко в снега. Но самое удивительное — я чувствовал, что Саша недалеко, что у меня достаточно времени, чтобы помочь ей, но с каждой минутой этого времени становилось все меньше и меньше…

— Правильно думаешь, — подал голос Херобор. — Надо бы поторопиться…

— Заткнись, — процедил я сквозь зубы.

Мы мчались по тундре: снегоход рычал, снег летел в лицо, деревья мелькали мимо темными тенями. Нить дергалась, натягивалась, петляла, но уверенно указывала направление. Я на ходу вытащил из кармана телефон, одной рукой удерживая руль и набрал Нечаева.

Длинные гудки. Нет ответа…

— Черт…

Я попробовал еще раз. И еще. Бесполезно!

Мне вспомнился звонок из Императорской канцелярии и в груди поднялось раздражение — темная сущность тут же поспешила меня “успокоить”:

— Ты же и не рассчитывал на них. Сам понимаешь, люди заняты важными делами…

Я не стал отвечать. Просто ткнул в экран, открывая карту, включил геолокацию и поделился своим местоположением с генерал-губернатором, а следом отправил ему сообщение: «Мы нашли Сашу. Приезжайте!»

— Вот и молодец, — одобрил Херобор. — Просить помощи от тех, кто не хочет тебе помогать это не слабость. Ну и ладно, что прийти она может уже после того, как все закончится…

Мне это не понравилось и, словно откликаясь на мои эмоции, нить на снегу вспыхнула ярче. Красные огоньки побежали быстрее, сливаясь почти в сплошную линию. Где-то впереди, за снегом, за темнотой, была она.

— Держись, Саша, — пробормотал я, сам не зная, слышит ли она меня. — Мы уже идем!

Саша не слышала. Но она и сама изо всех сил пыталась не погружаться в сон — получалось не очень хорошо. Дурман немного ослабел и сознание медленно — очень медленно — начало возвращаться, словно кто-то осторожно приоткрывал дверь в темную комнату, оставляя узкую щель… Она уже поняла, что открывать глаза, что-то говорить или делать — опасно. Во-первых, силы ее все еще были скованы, да и тело не слушалось полностью, а потому она все еще не могла оказать хоть какое-то сопротивление дяде; а во-вторых, едва замечая что у девушки появляется осознанность во взгляде, Сергей Григорьевич щедро добавлял дурмана и Саша снова погружалась в забытье: тело ее становилось очень тяжелым, словно чужим. Мысли то тонули, то всплывали, то снова тонули… Альская понятия не имела, что за средство использует ее дядя, но держало оно крепко, словно ил на дне пруда, который обволакивал ноги и тянул вниз. Но Саша упрямо старалась оставаться на поверхности, цепляясь за каждое ощущение, которое ей удавалось уловить: холод под кожей; влажный пар, поднимающийся от проруби; звук шагов… Шаги она слышала особенно хорошо и даже пыталась в голове считать их, заставляя себя фокусироваться и думать: один, два, три, четыре…

Уверенные, неторопливые шаги…

Сергей Григорьевич ходил по купальне как по собственному дому. Он не торопился, не суетился, не боялся… Иногда останавливался, бормотал что-то себе под нос, шелестел страницами книги. Он был уверен в своей правоте и в том, что он уже победил. Это чувствовалось во всем: в том, как он прикасался к предметам; как и что говорил сам себе; как отдавал приказы своим помощникам… Сомнение требует внимания и осторожности, а он был совершенно спокоен.

Саша лежала неподвижно, позволяя дяде думать, что дурман работает идеально и она сейчас вообще не человек, а лишь часть его ритуала. Когда старый граф подошел к ней ближе она физически ощутила исходящее от его тела тепло, почувствовала запах — такой знакомый, ведь Гриневицкий всегда использовал один и тот же одеколон и Саша прекрасно знала этот аромат с нотками морского прибоя и чего-то еще… родного.

Он наклонился. Пальцы коснулись ее щеки и Альская едва не вздрогнула — это прикосновение было хуже удара, оно было уверенным, почти ласковым, можно даже сказать отеческим… Его пальцы скользнули ниже, к подбородку, чуть приподнимая ее лицо — Саша не видела, но готова была поклясться что он ее разглядывает. Она вспомнила своих родных: мать, отца, брата… В носу защипало, на глаза едва не навернулись слезы: она больше не имеет возможности увидеть их, обнять их, что-то им рассказать и обсудить из-за него — из-за этого человека…

Темный омут силы где-то внутри колыхнулся, давая ей чуть больше осознанности: конечно, воспользоваться силой она не могла но и лежать, изображая сломанную куклу больше не было никаких сил: Саша резко открыла глаза, лицо ее скривилось от брезгливости увидев дядю совсем близко и она что было силы укусила старого графа за ладонь.

Сергей Григорьевич вскрикнул и отшатнулся:

— Ах ты… — выдохнул он, и в голосе впервые за последнее время мелькнуло раздражение.

Старый граф замахнулся, но племянница даже не дернулась — так и смотрела на него своими темными серо-голубыми глазами не моргая, смотрела глазами своей матери и его сестры. Гриневицкий вздрогнул. Сглотнул. Выпрямился, глядя на нее сверху вниз…

— Такая же упертая, как и твоя мать, — процедил он сквозь зубы. — Ну ничего, ничего…

Он сделал шаг назад, словно оценивая ситуацию заново и раздражение быстро сменилось прежней уверенностью.

— Что же, если ты не спишь, давай начнем?

Старый граф потянулся к столу за ножом, а Саша снова закрыла глаза, потому что поняла: кричать и вырываться бессмысленно: браслеты не дадут использовать силу, а ее воплей никто не услышит… Все, что она получит — это еще одна порция дурмана от любящего дядюшки, а она этого не хотела. Она хотела все видеть. Все помнить.

“Не спать” упрямо твердила она себе. “Не уходить в тьму. Быть здесь”.

К тому же, где-то в душе Саша была уверена: время у нее еще есть!

Крохотное каменное строение, вросшее в снег и лед, я увидел еще на подъезде. Ни одного огонька, только клубы пара, лениво поднимаются в морозный воздух в свете фары снегохода. Нить, связывающая меня с Сашей, тянулась прямо туда.

Я резко затормозил, снегоход вильнул, снег фонтаном ушел в сторону, а даже не заглушив движок спрыгнул и бросился ко входу. Мне наперерез бросились два человека: один зажег в руке фаербол, второй — достал пистолет.

— Лиза, — крикнул я, не сбавляя шага, — они твои.

Княжна словно только и ждала моих слов: она рванула вперед и Фрыса, тонко взвизгнув, поскакала следом. А я уже бежал дальше к двери купальни.

Мужик с фаерболом успел сделать всего несколько шагов: огненный сгусток в его ладони вспух, разогрел воздух, осветил снег рыжим светом, и в этот момент Лиза оказалась с ним рядом. Она именно оказалась — не «подбежала», не «подскочила», а словно телепортировалась и хищно улыбнулась. Ее глаза засветились ярким фиолетовым светом. Маг удивленно дернулся, огонь лизнул плечо княжны и на секунду воздух наполнился запахом горелой ткани, но пламя практически моментально скукожилось и рассыпалось искрами, а Лиза уже врезала магу кулаком в грудь. Я услышал хруст даже со своего расстояния — мужик вздохнул и рухнул в снег, как мешок.

Второй успел вскинуть пистолет, а вот выстрелить не успел — Фрыса взвизгнула, подпрыгнула и вцепилась в него когтями и зубами прямо в лицо. Рука с пистолетом дернулась, выстрел ушел в небо, а человек заорал, замахал руками, пытаясь стряхнуть ее. Зря. Фрыса вцепилась намертво. Лиза тем временем закончила с первым магом и медленно подошла ко второму:

— Плохо целишься, — спокойно сказала она и сломала тому руку.

Кость хрустнула, пистолет упал в снег, а человек еще не успел закричать, когда Лиза развернула его лицом к земле и впечатала в снег коленом.

Я уже был у двери купальни, когда она распахнулась и из здания вышел третий маг. За его спиной в маленьком пространстве я увидел Сашу и кажется она была без сознания — я почувствовал, как внутри меня поднимается злость… Мое лицо перекосилось, я зло сплюнул на снег и сам не до конца понимая, что делаю, быстро присел на корточки. Происходящее доходило до меня с опозданием и я сначала делал, а потом думал и понимал, что именно произошло. Вот я опустил руки в снег, цепляясь за его слежавшиеся и острые края и таща их в стороны, словно пытался выкопать яму в сугробе… Вместе с настом, который резал мне пальцы в кровь, обламывался и сыпался, в стороны поползла и сама ткань мира — я раскрывал прорыв. Снег под моими ладонями почернел, посыпался внутрь разлома из которого донеслось красно-черное свечение, которое с каждым мгновением становилось все ярче.

“Эй, кто там есть? Выходи!” — мысленно приказал я и из разлома показалась выбледь. Сначала один опустош, потом — второй, затем — третий…

Все это происходило так быстро, что маг, преграждавший мне путь — кажется это был маг воздуха — даже не успел ничего предпринять.

Выбравшиеся на поверхность твари стояли, кривясь и дергаясь, а я представил себе, что это мои марионетки — мое зрение отразило черно-красные дымчатые нити, похожие на то свечение, что исходило из прорыва, которые тянулись к ним. Дергая за эти нитки я бросил их на замешкавшегося мага.

Тот начал отбиваться и даже сумел разнести двоих выбледков в клочья, но быстрее, чем те успели рассыпаться, я зацепился за тварей, сохраняя их и собирая во что-то совершенно иное, что-то новое и жуткое.

Химеры. Я читал в книгах о том, как некоторые некроманты могли собирать настоящих монстров из останков людей и животных, но подумать что такое мне под силу я никогда не посмел бы. Пока третий подручный Сергея Григорьевича был занят оставшимся выбледком, я на секунду замер, оглядываясь по сторонам. Я чувствовал, да нет, я видел вокруг себя самые разные артефакты и объекты, которые сейчас могли бы мне пригодится. Может Херобор, а может и моя собственная сила внутри сейчас словно подсвечивали их для меня: вот там в снегу лежит череп какого-то жертвенного животного, кажется оленя; справа под снегом — древний алтарь и под ним старые кости (одному Богу, наверное, известно чьи это кости); чуть в стороне вмерзшие в лёд останки непонятного мне существа, наверное, это было тоже жертвоприношение.

В эти секунды я не чувствовал вообще ничего только всепоглощающую ненависть, которая управляла мной и всем тем что происходило. И снова, сначала делаем — потом думаем: я с опозданием осознал, как повинуясь мне же самому все подмеченные мной куски сползлись воедино, соедились с останками выбледков и собрались во что-то совсем уж фантасмагорическое: зверь — не зверь, человек — не человек… Семь конечностей, три пасти, ломаное белесое тело, из которого где-то торчали обломки старых костей, а где-то даже куски обледенелой плоти… Несколько голов, пасти на которых открывались неестественно широко, а в одной из них даже были зубы, оставшиеся от черепа найденного оленя… Эта перекрученная, уродливая, неестественная химера, сшитая из ненависти и злости, бросилась на оставшегося мага, разевая пасть и издавая совсем странные звуки. Тот заорал.

Тварь схватила его за ногу и потащила к прорыву, видимо, намереваясь забрать с собой как трофей и мне, откровенно говоря, было совершенно все равно, что она с ним сделает. Я шагнул к двери купальни, распахивая ее…

Внутри было тепло. Пар. Камень. Вода. Стол. На столе — Саша… Рядом нож, книга, чаша с кровью и ее дядюшка, только сейчас видимо сообразивший, что его ритуал идет не по плану и неуверенно попятившийся к стене купальни… В этот момент что-то внутри меня лопнуло окончательно и я почувствовал, как с головой погружаюсь во тьму. Мир вокруг стал черно-белым, я наклонил голову набок, долю секунды наблюдая за испуганным выражением лица Гриневицкого, а потом тихо позвал свое творение:

— Эй, ты, — сказал я и мой голос звучал как-то неестественно громко и гулко, — иди сюда и убей его.

Химера до этого непонятно что творившая на улице, недовольно заворочалась, развернулась и пошла к купальню. Она застряла на входе, упираясь в дверной проем своими пятью руками и протискиваясь внутрь словно по частям: сначала появилась первая голову на неестественно длинной извивающейся шее, потом — она повернулась боком и всунулась в крохотное помещение вся… Она сбивала лед со стен, ломала сосульки и окончательно снесла с петель и до этого по факту отсутствующую дверь, но она вошла и сейчас медленно двигалась по направлению к старому графу. Тот заорал во весь голос и забился в угол.

— Подожди… — запинаясь и выставив перед собой руки, забормотал он. — Подожди! Мы… мы можем… договориться…

“Нет, не можем” — подумал я, но в этот момент услышал голос:

— Виктор…

Голос был тихим и я вообще не понимал, как я смог разобрать его в том гаме и шуме, что творился в купальни. Это был голос Саши.

— Виктор, стой, — сказала она. — Оставь его.

В мир снова вернулись краски, а тьма вдруг дала мне вынырнуть из нее и вдохнуть. И я … послушался. Химера сначала замерла, дергаясь и словно не понимая, почему вообще она остановилась, а потом рассыпалась прямо у ног старого графа костями, зубами, останками жертвенных животных и снегом выбледков.

Херобор внутри меня взвыл от разочарования, а Саша медленно села на столе.

В купальне неожиданно стало тихо. Очень тихо. Саша сидела на столе, опираясь ладонями о холодное дерево. Ее белое платье было испачкано кровью и водой, подол потяжелел и потемнел, а короткие светлые волосы прилипли к вискам. Она выглядела очень хрупкой.

Сергей Григорьевич сполз по стене вниз, вжимаясь в камень. Он смотрел то на меня, то на Сашу, и в его глазах был только страх.

— Виктор… — снова позвала Саша и я посмотрел на нее.

Она кивнула на браслеты.

Я быстро подошел к Гриневицкому, схватил его за ворот пальто и дернул к себе. Он что-то заскулил, попытался что-то сказать и даже добровольно отдать мне ключи, но я уже вывернул из его пальцев ключ и толкнул Сергея Григорьевича обратно к стене. Он ударился плечом о камень и заскулил.

Я вернулся к столу и осторожно отпер браслеты: замок щелкнул, сдерживающие артефакты упали на пол и звякнули, прокатившись по обледенелому камню. Саша потерла запястья и глубоко вздохнула, будто сбрасывая с себя что-то тяжелое и давящее. Ее плечи дрогнули и распрямились, взгляд стал более ясным.

— Саша… — забормотал Сергей Григорьевич. — Сашенька… девочка моя… послушай… я же… я все ради нас… ради тебя…

Она медленно спустилась со стола. Ноги ее подкашивались, но она удержалась даже без моей помощи. Сделала шаг по направлению к своему дяде.

— Ты убил мою семью, — сказала она. — Маму. Отца. Брата.

Она сделала шаг вперед.

— Ты пытался забрать у меня все…

Он замотал головой:

— Ты не понимаешь…

Саша ничего не ответила, но я — а точнее, тьма внутри меня — почувствовала, как вода в купели дрогнула, словно что-то древнее, спавшее несколько лет, вдруг услышало знакомый голос. Поверхность воды потемнела, стала густой, тяжелой, и из нее медленно, почти лениво потянулись первые щупальца — темные и прозрачные одновременно, словно живые.

Я молча наблюдал за происходящим — Сашины глаза потемнели, в них отразился синий омут: темный, холодный, бездонный. Я хотел подойти к ней, но Альская подняла руку — одно короткое, едва заметное движение, и я остановился.

Сначала щупальца обвили ноги Сергея Григорьевича, потом — его руки. Тот заверещал, а точнее даже завизжал, стал дергаться, бить по воде, по камню, по воздуху, но вода уже тянула его вниз — в ну самую темную, никогда не замерзающую купель.

— Мама говорила, что ты всю жизнь боялся воды, — тихо произнесла Саша и подошла ближе. — Ты хотел силы? Хотел вернуть воду себе? — Она наклонила голову. — Вот же она. Возьми!

Водяные щупальца уже затащили ноги Сергея Григорьевича в прорубь и продолжали медленно тащить его дальше. На лице старого графа отразилась паника, он хотел еще что-то сказать, но Александра, словно сама боясь, что может передумать, только ускорила движение, опуская Гриневицкого в купель. Несколько секунд и вода сомкнулась над ним темным зеркалом — без всплесков, без брызг и даже без кругов… От него не осталось даже следа — он просто исчез, а купальня затихла.

Пар осел. Вода снова стала ровной, темной и спокойной, словно здесь никогда ничего не происходило. Саша стояла неподвижно. Потом медленно опустилась на колени на обледенелый пол, закрыла лицо руками. Я подошел молча и просто сел рядом, даже не касаясь ее…

“Какая девушка”… — тихо, словно боясь нарушить момент протянул внутри меня Херобор с откровенным восхищением. — “Какой омут! Какая сила!”

Саша подняла на меня взгляд.

— Все закончилось, — сказал я. — Он больше не вернется. И никто никогда его не найдет…

— Пойдем отсюда, — сказал я, снимая куртку и накидывая ее Саше на плечи. Та еще несколько секунд сидела, неподвижно глядя в черноту купели, а потом кивнула, поднялась и мы вышли наружу.

Лиза, стояла у снегохода, а рядом на снегу валялись связанные подельники Гриневицкого — три штуки, надо заметить. Значит, химера все таки не смогла уволочь одного из них на ту сторону. Фрыса, вся взъерошенная, деловито вылизывала лапу рядом.

— Саша! — вскрикнула княжна и бросилась к нам навстречу, подбегая и обхватывая блондинку за шею. Та, наконец улыбнулась, крепко обняла девчонку и уткнулась носом той в плечо, зажмурив глаза.

— Я так рада тебя видеть, — пробормотала она.

Я хотел было сказать что-то, но осекся, увидев вдали свет фар.

— О, к нам гости..

Сначала приехал Нечаев. Его машина — настоящий вездеход — вынырнула из темноты, как старая собака, которая наконец-то нашла след. Он вышел, осмотрелся, задержал взгляд на купальне, потом на Саше.

— Все впорядке? — коротко спросил он и я кивнул. Повисла пауза, после чего Аркадий Львович уточнил: — А где граф?

— Утонул, — сказал я быстрее, чем Саша успела открыть рот. — Поскользнулся там, в купальне, когда я ворвался, и упал в прорубь…

Нечаев посмотрел на меня внимательно, прищурившись, а затем кивнул:

— Бывает, — протянул он. — Несчастные случаи у нас тут на севере, знаешь ли, не редкость… А вода бывает что следы скрывает лучше всякой метлы…

Я был почти уверен, что Нечаев все понял.

Он повернулся к своим солдатам и рявкнул:

— Чего встали? Место осмотреть. Этих, — генерал-губернатор кивнул в сторону Лизиных трофеев, — в кутузку пока тепленькие… Мы по этому направлению еще прорыв засекли, — Нечаев посмотрел на меня с интересом, — но с ним, как я понимаю, ты справился сам.

Я кивнул.

Спустя совсем немного времени к старой купальни потянулась целая процессия: толпа Имперских солдат и мужик из Тайной канцелярии — кажется, Василий Иванович — тот самый, что звонил мне по телефону несколько часов назад. Я узнал его по голосу, как только он — злой и слишком громкий для этого места — принялся орать на всех сразу:

— Идиоты! — начал он костерить солдат Нечаева, — бестолочи бесполезные! Все пропустили! Прорыв пропустили… А ты, — это уже было адресовано мне, — Ты нарушил прямой запрет и я все доложу Его Величеству! Император узнает как вы, Демидов, следуете правилам! Я ведь сказал вам, что мы разберемся сами…

Я подумал, что если бы полагался на его “разберемся сами” и следовал его “запрету” с Сашей точно произошло бы что-то ужасное. Но канцелярский все не замолкал: оборав меня, он стал сыпать нелестными эпитетами в адрес Фрысы и генерал-губернатора, и от его воплей я быстро устал, послушал секунд пять, а потом просто шагнул вперед и ударил его в лицо.

Повисла тишина. Мой противник рухнул в снег, Лиза вытаращилась, а Саша медленно моргнула.

— Да вы, — пробормотал Василий Иванович, медленно поднимаясь из сугроба и вытирая выступившую на губе кровь, — Ты… совсем берега попутал, Демидов! Ты опасен для общества! Я… я доложу Императору! Вы все у меня на каторгу пойдете! Ты — за некромантию и темные искусства, ты, — он повернулся к Саше, — за подлог и подделку документов! Ты, — это уже было адресовано Лизе, — тебя вообще на кладбище вернут… А вы, Аркадий Львович, пойдете под трибунал за потворствование всему тому балагану, что у вас творится!

Я вздохнул. Иногда люди просто не понимают что-то с первого раза и приходится повторять… Поэтому я молча и смачно ударил канцелярского еще раз — по правде сказать, и от первого, и от второго удара я получил удовольствие, а когда Василий Иванович наконец заткнулся — испытал настоящее блаженство. Удар получился сильнее, чем я ожидал, и канцелярский рухнул в сугроб и отрубился…

— С кем поведешься, от того и по морде получишь… — хмыкнул Нечаев, а потом глядя на бессознательное тело, добавил, — Увезите его в Романов чтоли… Очухается, тогда и будем думать, что с ним дальше делать.

Я вздохнул. Нам с Сашей, Лизой и Фрысой тоже требовалось подумать над тем, что мы будем делать дальше…