Никто из тех, кто увидел бы Кэтрин Морланд в детстве, не смог бы предположить, что она рождена, чтобы стать героиней романа. Образ жизни, характеры ее отца и матери, ее собственная личность и характер – все было в равной степени против нее. Отец ее был священником, совсем не бедным и не обделенным вниманием, а, напротив, даже весьма уважаемым человеком, хотя звали его, конечно же, Ричард, и он никогда не был приятен собой. Помимо служения в двух приходах он обладал приличным собственным состоянием и нисколько не был склонен держать своих дочерей в строгости. Мать ее была женщиной здравомыслящей, с мягким характером и, что еще более примечательно, крепкого телосложения. До рождения Кэтрин у нее родилось трое сыновей; и вместо того, чтобы умереть при рождении последнего, как можно было бы ожидать, она пожила еще – пережила рождение еще шестерых детей – чтобы увидеть, как они растут вокруг нее, и чтобы самой наслаждаться прекрасным здоровьем. Семью из десяти детей всегда называют прекрасной, если в ней достаточно голов, рук и ног для такого количества; но у Морландов было мало оснований для этого определения, поскольку они, как правило, не были даже симпатичными, а Кэтрин на протяжении многих лет своей жизни была такой же невзрачной, как и все остальные. У нее была худощавая, нескладная фигура, бледная кожа, темные, густые волосы и резкие черты лица – вот и все, что можно сказать о ее внешности; и, казалось, ее ум был не менее неподходящим для того, чтобы хоть как-то выделиться. Она больше любила мальчишеские игры и предпочитала крикет не только куклам, но и более достойным героини удовольствиям детства: уходу за соней, кормлению канарейки или поливанию розового куста. Так оно и было, она не любила сад; и если и собирала цветы, то в основном ради удовольствия пошалить – по крайней мере, так предполагалось, судя по тому, что она всегда выбирала именно те цветы, которые ей запрещали срывать. Таковы были ее склонности; ее способности были столь же необычайными. Она никогда не могла чему-либо научиться или что-то понять, пока ей не втолковывали это весьма настойчиво; а иногда и после того, потому что часто была невнимательной, а порой и глуповатой. Ее мать три месяца учила ее всего лишь прочитать наизусть «Мольбу нищего»[1]; и в конце концов, ее младшая сестра, Салли, могла декламировать его лучше, чем она. Не то чтобы Кэтрин была глупой, отнюдь нет – басню «Заяц и много друзей»[2] она выучила так же быстро, как любая другая девушка в Англии. Ее мать хотела, чтобы она училась музыке; сама Кэтрин была уверена, что ей это понравится, ведь она очень любила тыкать пальцем в клавиши старых, обшарпанных клавикордов; поэтому в возрасте восьми лет начала музицировать. Она проучилась год, но более не выдержала; и миссис Морланд, которая не настаивала на том, чтобы ее дочери добивались чего-либо вопреки неспособности или неприязни, позволила ей бросить это занятие. День, когда уволили учителя музыки, был одним из самых счастливых в жизни Кэтрин. Ее способность к рисованию оставляла желать лучшего; однако всякий раз, когда ей удавалось раздобыть у матери обрывок письма или какой-нибудь другой клочок бумаги, она использовала все свое умение, рисуя дома и деревья, а также кур и цыплят неотличимыми друг от друга. Письмо и счет она освоила благодаря отцу, а французский язык – благодаря матери: ее знание обоих предметов не отличалось высоким уровнем, и она всячески избегала уроков и того, и другого. Что за странная, необъяснимая личность! – ведь при всех этих признаках посредственности в десять лет у нее не было ни злого сердца, ни дурного нрава, она редко проявляла упрямство, почти никогда ни с кем не ссорилась и была очень добра к малышам, предпочитая держаться от них подальше; кроме того, она была шумной и неукротимой, ненавидела заточение и чистоту и больше всего на свете любила кувыркаться на зеленом склоне за домом.

Такова была Кэтрин Морланд в десять лет. В пятнадцать лет ее внешность начала меняться к лучшему: она стала завивать волосы и мечтать о балах; цвет лица улучшился, появился румянец, черты стали более мягкими, в глазах появилась живость, пропала субтильность. Ее неряшливость сменилась тягой к нарядам, и она становилась аккуратней по мере проявления здравомыслия; теперь ей доставляло удовольствие иногда слышать от отца и матери замечания о ее преображении. «Кэтрин выросла очень хорошенькой – сегодня она почти красавица», – эти слова время от времени достигали ее ушей; и как же желанны были эти звуки! Почти красавица – это для девушки, которая первые пятнадцать лет своей жизни выглядела невзрачной, гораздо большее удовольствие, чем то, которое испытывает красавица с самого рождения.

Миссис Морланд была очень доброй женщиной и хотела, чтобы ее дети стали всем тем, кем они должны быть; но она так много времени уделяла взращиванию младших и уходу за ними, что ее старшие дочери неизбежно оставались предоставленными сами себе; и не было ничего удивительного в том, что Кэтрин, которая от природы не обладала задатками героини романа, в четырнадцать лет предпочитала крикет, бейсбол, верховую езду и прогулки по окрестностям книгам – или, по крайней мере, книгам, содержащим хоть крупицы разумного, – ведь, если из них нельзя было извлечь ничего полезного, если они были сплошными повествованиями, а не рассуждениями, она никогда не возражала против книг вообще. Но с пятнадцати до семнадцати лет она определенно готовилась стать героиней; она прочитала все те произведения, которые героини романов должны прочесть, чтобы пополнить свою память цитатами, столь полезными и утешительными в перипетиях их насыщенной событиями жизни.

От Поупа она научилась осуждать тех, кто

В притворном горе ускользнуть не прочь….[3]

Из Грея узнала,

Как часто лилия цветет уединенно,

В пустынном воздухе теряя запах свой….[4]

Прониклась словами Томпсона:

Как славно молодежь

Воспитывать уроками стрельбы![5]

А от Шекспира она почерпнула огромный запас информации, в том числе и то, что

Пустяк, что легче воздуха порой,

В глазах ревнивца станет глыбой камня

По твердости и ясности своей

Сравнимой только со Святым Писаньем.[6]

Ну и что

 Лик Смерти одинаково ужасен

И для букашки мелкой,

И гиганта.[7]

А молодая влюбленная женщина всегда выглядит

 Как статуя Терпения застыв,

Она своим страданьям улыбалась![8]

И если ее прогресс в некоторых областях был всего лишь достаточным, то во многих других она добилась исключительных успехов – ведь, хотя она не могла писать сонеты, она заставляла себя их читать; и хотя, казалось, не было никакой возможности привести в восторг всю компанию исполнением на фортепиано прелюдии собственного сочинения, она могла слушать чужие выступления почти не уставая. Ее самым большим недостатком была живопись – она совершенно не умела рисовать, даже не пыталась набросать профиль своего возлюбленного так, чтобы сама могла узнать его в этом рисунке. Вот тут она безнадежно не дотягивала до высот, достойных истинной героини. В настоящее время она не осознавала своего недостатка, ибо у нее не было возлюбленного, которого она могла бы попытаться изобразить. Она достигла семнадцати лет, не увидев ни одного обаятельного юноши, способного пробудить ее чувства, не вызвав не то, что одной настоящей страсти, но даже восхищения, кроме весьма умеренного и очень мимолетного. Это было действительно странно! Но странные вещи можно объяснить, если не полениться выяснить их причину. В окрестностях не было ни одного лорда; более того, даже баронета. Среди их знакомых не было ни одной семьи, которая бы воспитывала и содержала мальчика, случайно найденного у их дверей, – ни одного молодого человека, происхождение которого было неизвестно. У ее отца не было подобных подопечных, а у местного сквайра – детей.

Но когда молодой девушке на роду написано стать героиней романа, неполноценность сорока окружающих ее семей не могут ей помешать. Что-то обязательно произойдет, и на ее пути обязательно появится герой.

Мистеру Аллену, которому принадлежало наиболее значительное поместье в окрестностях Фуллертона, деревни в Уилтшире, где жили Морланды, было предписано посетить Бат из-за подагры, и его жена, добродушная женщина, любившая мисс Морланд и, вероятно, понимавшая, что если приключения не случаются с молодой леди в ее собственной деревне, она должна искать их за ее пределами, пригласила ее поехать с ними. Мистер и миссис Морланд были образцово покладисты, а Кэтрин была образцово счастлива.

В дополнение к уже сказанному о личных качествах и умственных способностях Кэтрин Морланд, которой предстояло столкнуться со всеми трудностями и опасностями шестинедельного пребывания в Бате, можно добавить, для лучшего понимания читателем, чтобы последующие страницы не ввели его в заблуждение относительно ее характера, что у нее было доброе сердце; характер же был веселым и открытым, без тщеславия и притворства; в ее манерах не было заметно неловкости и застенчивости; ее внешность была приятной, а когда она была в лучшей форме, то и милой; а ее ум был примерно таким же невежественным и неосведомленным, как обычно бывает у семнадцатилетних девушек.

Когда приблизился час отъезда, материнская тревога миссис Морланд, естественно, достигла своего пика. Тысячи тревожных предчувствий зла, которое может обрушиться на ее любимую Кэтрин из-за этой ужасной разлуки, должны были пронзать ее сердце печалью и заливать слезами последние день-два до их разлуки; и, конечно же, в прощальной беседе в ее кабинете ее мудрые уста должны были высказать самые важные и полезные советы. Предостережения против возможного соблазна со стороны тех дворян и баронетов, которые с удовольствием увозят молодых леди в какой-нибудь отдаленный деревенский дом, должны были в этот момент снять тяжесть с ее сердца. Кто бы мог в это не поверить? Но миссис Морланд так мало знала о лордах и баронетах, что и понятия не имела об их всеобщем коварстве и совершенно не подозревала о той опасности, которую их интриги представляют для ее дочери. Предостережения касались лишь следующего: «Умоляю тебя, Кэтрин, всегда укутывай горло, когда выходишь из дома вечером; и я бы хотела, чтобы ты старалась вести какой-нибудь учет своих расходов; я специально дам тебе для этого маленький блокнот».

Салли, или, правильнее, Сара (ведь какая юная леди из простого дворянства доживет до шестнадцати лет, не изменив свое имя настолько, насколько это возможно?), по стечению обстоятельств, конечно же, должна в это время быть близкой подругой и доверенным лицом своей сестры. Однако примечательно, что она не настаивала на том, чтобы Кэтрин писала ей каждый день, и не добивалась от нее ни обещания сообщать о характере каждого нового знакомого, ни подробностей каждой интересной беседы, которая могла бы состояться в Бате. В общем, все, что касалось этой важной поездки, Морланды делали с определенной умеренностью и спокойствием, что, казалось, больше соответствовало обычным чувствам обыденной жизни, чем утонченной чувствительности, нежным эмоциям, которые всегда должна вызывать первая разлука героини с семьей. Ее отец, вместо того чтобы дать ей неограниченную доверенность для своего банка или даже вручить ей стофунтовый вексель, выдал ей всего десять гиней и обещал ей больше, когда ей это понадобится.

При таких скучных и ничего не обещающих обстоятельствах состоялось расставание и началось путешествие. Оно прошло в должном спокойствии и без происшествий, в полной безопасности. Ни разбойники, ни бури не встали на их пути, и даже простой удачный случай не свел их с героем. Ничего более тревожного, чем опасение миссис Аллен, что она забыла свои деревянные башмаки в гостинице, не имело места и, к счастью, даже это опасение оказалось беспочвенным.

Они прибыли в Бат. Кэтрин была полна радостного восторга – ее взгляд был обращен на все вокруг, пока они приближались к его прекрасным и впечатляющим окрестностям, а затем они ехали по улицам, которые привели их к отелю.

Она приехала, чтобы обрести счастье, и она уже чувствовала себя счастливой.

Поселились они в комфортабельных апартаментах на улице Пултни.

Теперь уместно хотя бы кратко описать миссис Аллен, чтобы читатель мог судить о том, каким образом ее действия должны были бы в дальнейшем способствовать общему ухудшению ситуации и как она, по-видимому, поспособствует тому, чтобы к последнему тому романа положение бедной Кэтрин стало отчаянным, настолько, на сколько это только возможно – то ли из-за своей неосмотрительности, вульгарности или ревности, то ли перехватывая ее письма, пороча ее репутацию или изгнав вон из дома.

Миссис Аллен принадлежала к тому многочисленному классу женщин, по отношению к которым у окружающих не возникло бы иного чувства, кроме удивления, что в мире существуют мужчины, которые могли бы полюбить их настолько, чтобы жениться на них. У нее не было ни красоты, ни умственных способностей, ни таланта, ни манер. Осанка благородной дамы, много спокойного, неторопливого добродушия и легкомысленный склад ума – вот все, что могло объяснить, почему ее выбрал такой разумный и просвещенный мужчина, как мистер Аллен. В одном отношении она была превосходно подготовлена к тому, чтобы представить молодую леди публике, поскольку так же, как и любая молодая леди, она любила путешествовать и все увидеть своими глазами. Ее страстью были наряды. Она получала совершенно простительное удовольствие от того, что выглядела прекрасно; и вступление нашей героини в жизнь могло состояться только после того, как они потратили три-четыре дня на изучение вопроса, что сейчас в моде, и ее компаньонка получила платье, соответствующее самым последним веяниям. Кэтрин тоже сделала кое-какие покупки, и когда все подобные дела были закончены, настал важный вечер – ее должны были ввести в залы Ассамблеи. Волосы ее были подстрижены и уложены лучшими мастерами, платье выбрано самым тщательным образом, и миссис Аллен, и ее служанка заявили, что она выглядит именно так, как и должна. С такой поддержкой Кэтрин надеялась пройти сквозь толпу, по крайней мере, не вызвав нареканий. Что касается восхищения, то оно всегда было очень желанным, если проявлялось, но она на такое и не рассчитывала.

Миссис Аллен так долго переодевалась, что в бальный зал они попали очень поздно. Сезон был в самом разгаре, поэтому зал был битком набит, и две дамы с трудом втиснулись туда. Что касается мистера Аллена, то он направился прямо в комнату, где были приготовлены карточные столы, оставив их наслаждаться обществом в одиночестве. Миссис Аллен, больше заботясь о сохранности своего нового платья, чем о чувствах своей подопечной, пробилась сквозь толпу мужчин у двери так быстро, как позволяла необходимая осторожность; Кэтрин же держалась рядом с ней, схватив старшую подругу за руку, так что ее не смогли оторвать никаким усилием, даже когда кто-то попытался вытолкнуть ее из толпы. Но к своему полнейшему изумлению она обнаружила, что продвижение вглубь зала вовсе не было способом избавиться от толпы; казалось, она только становилась плотней по мере их продвижения, тогда как она предполагала, что, оказавшись вдали от входа, они без труда найдут места и смогут с комфортом наблюдать за танцами. Но это было далеко не так, и хотя благодаря неустанному усердию им удалось добраться даже до самой высокой части зала, представлявшего собой амфитеатр, их положение оставалось тем же: они видели лишь высокие перья некоторых дам, а вовсе не танцевавших. Они продолжали продвигаться вперед – там их ждало что-то лучшее; и, неустанно прилагая усилия и проявляя смекалку, наконец оказались в проходе за самой высокой скамьей. Здесь было немного меньше людей, чем внизу; и поэтому мисс Морланд имела возможность наблюдать всю толпу внизу и все опасности, подстерегающие их во время предстоящего продвижения. Это было восхитительное зрелище, и Кэтрин впервые за этот вечер почувствовала себя на балу: ей очень хотелось потанцевать, но в зале не было ни одного знакомого. Миссис Аллен делала все, что могла в этой ситуации, лишь изредка терпеливо повторяя: «Как бы мне хотелось, чтобы вы смогли потанцевать, дорогая, как бы мне хотелось, чтобы вам нашелся партнер». Некоторое время ее молодая подруга чувствовала себя обязанной ей за эти пожелания; но они повторялись так настоятельно и оказывались столь безрезультатными, что Кэтрин в конце концов устала и больше не хотела чувствовать себя благодарной.

Однако недолго им довелось наслаждаться покоем, который они с таким трудом обрели. Вскоре пришло время чая, и им пришлось, как и остальным, протискиваться к выходу из зала. Кэтрин начала испытывать некоторое разочарование – ей надоело, что ее постоянно толкают люди, лица большинства из которых вовсе не были привлекательными, и со всеми ними она была незнакома, так что не могла смягчить тягость заточения хотя бы перекинувшись словом с кем-либо из своих сокамерниц; а когда наконец добралась до чайной комнаты, она еще сильнее ощутила неловкость от отсутствия компании, к которой можно было бы присоединиться, от отсутствия знакомых, от отсутствия джентльменов, которые могли бы позаботиться о них. Мистер Аллен не был им опорой и защитой; и, тщетно оглядевшись в поисках более подходящего места, они были вынуждены примоститься у стола, за которым уже сидела большая компания, не зная, чем можно заняться и не имея иных собеседников, кроме самих себя.

Как только они сели, миссис Аллен прежде всего поздравила себя с тем, что ей удалось уберечь свое платье от возможного ущерба.

– Было бы слишком неприятно, если бы его порвали, – сказала она, – не правда ли? Такой нежный муслин. Что касается меня, то я не видела вообще ничего, что мне понравилось бы во всем зале, уверяю вас.

– Как это неприятно, – прошептала Кэтрин, – что у меня здесь нет ни одного знакомого!

– Да, дорогая моя, – отвечала миссис Аллен с абсолютным спокойствием, – это действительно очень неприятно.

– Что же нам делать? Джентльмены и дамы за этим столом выглядят так, будто недоумевают, зачем мы сюда пришли – кажется, мы совершенно непрошеные в их компании.

– Да, это так. Это очень неприятно. Жаль, что мы здесь вообще никого не знаем.

– Было бы лучше, если бы нам было к кому обратиться.

– Совершенно верно, дорогая – если бы мы кого-нибудь знали, мы бы сразу же к ним присоединились. Скиннеры отдыхали здесь в прошлом году – жаль, что их нет сейчас.

– А не лучше ли нам просто уйти? Видите ли, к чаю нас, как я вижу, не ждали.

– И правда, для нас даже чашек не найдется. Как это неприятно! Но я думаю, нам все же лучше посидеть здесь спокойно, иначе в такой толпе легко упасть! Как моя прическа, дорогая? Боюсь, кто-то толкнул меня, и она не в порядке.

– Нет, не беспокойтесь, выглядит по-прежнему очень красиво. Но, дорогая миссис Аллен, вы уверены, что среди всего этого множества людей нет ни одного, кого бы вы знали? Мне кажется, найдется хотя бы кто-то, кого вы наверняка знаете.

– Нет, честное слово, как ни жаль, но нет. Как бы хотелось встретить здесь хоть одного знакомого человека, и тогда я бы обеспечил вам кавалера. Я была бы ужасно рада, если бы вы потанцевали. Вон движется необычная женщина! Какое странное платье на ней! Какое старомодное! Посмотрите назад.

Спустя некоторое время один из соседей предложил им чай; они с благодарностью приняли предложение, и это положило начало непринужденной беседе с любезным джентльменом. Это был единственный раз, когда кто-то заговорил с ними за весь вечер, пока их не обнаружил мистер Аллен и не присоединился к ним после окончания танцев.

– Что ж, мисс Морланд, – бесхитростно поинтересовался мистер Аллен, – надеюсь, вы прекрасно провели время на балу.

– Очень приятный вечер, – ответила она, тщетно пытаясь сдержать зевок.

– Мне жаль, что ей не удалось потанцевать, – сказала его жена. – Жаль, что мы не смогли найти ей кавалера. Я все время говорила, как бы я была рада, если бы Скиннеры были здесь этой зимой, а не прошлой; или если бы приехали Парри, как они когда-то собирались, она могла бы потанцевать с Джорджем Парри. Мне очень жаль, что у нее до сих пор нет партнера!

– Надеюсь, в другой вечер у нас получится лучше, – утешал мистер Аллен.

Когда танцы закончились, часть общества стала покидать зал – достаточная, чтобы оставшиеся могли спокойно прогуляться; и теперь настало время, чтобы героиня, которая еще не сыграла сколь-нибудь заметную роль в событиях этого вечера, была замечена и оценена должным образом. Каждая минута в пустеющем зале дарила новые возможности ее очарованию. Теперь ее могли видеть молодые люди, которые раньше не имели возможности приблизиться к ней. Однако ни один из них не вздрогнул от восторженного изумления, увидев ее, по залу не прокатился шепот нетерпеливых вопросов, и никто ни разу не назвал ее божеством. Тем не менее, Кэтрин была очень красива, и если бы компания знала бы ее всего три года назад, они бы сейчас сочли ее необычайно привлекательной.

Тем не менее на нее было брошено несколько восхищенных взглядов; ей удалось услышать, как двое джентльменов назвали ее очень красивой девушкой. Эти слова возымели должное воздействие; она сразу же стала считать вечер приятнее, чем прежде – ее скромное тщеславие было удовлетворено – она чувствовала себя более обязанной этим двум молодым людям за простую похвалу, чем настоящая героиня была бы обязана пятнадцати сонетам, воспевающим ее прелести, и с хорошим настроением вернулась на свое место, совершенно довольная доставшейся ей долей внимания публики.

Каждое утро теперь их ждали неотложные дела: нужно было посетить магазины, осмотреть какой-нибудь новый район города и побывать в галерее с источниками, где они целый час прохаживались взад-вперед, разглядывая всех и ни с кем не разговаривая. Желание встретить многочисленных знакомых в Бате по-прежнему было для миссис Аллен первостепенным, и она повторяла его во всеуслышание после каждой утренней неудачи, убедившись, что никого там совсем не знает.

Они провели вечер в Нижних Залах; и здесь удача была более благосклонна к нашей героине. Церемониймейстер представил ей в качестве партнера очень галантного молодого человека; его звали Тилни. На вид ему было около двадцати четырех или двадцати пяти лет, был он довольно высоким, с приятным лицом, очень умным и живым взглядом, и, если и не совершенно красивым, то очень близким к этому. Его манера говорить была приятной, и Кэтрин почувствовала себя очень счастливой. Во время танца времени для беседы было мало, но когда они сели за чай, она нашла его таким же приятным, каким уже и считала. Речь его лилась гладко и живо – и в его манерах проявлялась какая-то игривость и любезность, которые заинтриговали ее, хотя она едва ли понимала, что конкретно. После непродолжительной беседы на темы, возникающие благодаря тому, что их окружало, он вдруг обратился к ней со словами:

– До сих пор я был очень небрежен в должном внимании к вам, мадам, моей партнерше – я даже не спросил вас, как долго вы находитесь в Бате; бывали ли вы здесь раньше; были ли вы в Верхних залах, в театре и на концерте; и как вам вообще нравится это место. Я был очень небрежен, но не были бы столь любезны сейчас уделить мне достаточно времени, чтобы уточнить эти детали? Если да, я сразу и приступлю.

– Вам не стоит так беспокоиться, сэр.

– Никакого беспокойства, уверяю вас, мадам.

Затем, изобразив на лице натянутую улыбку и притворно смягчив голос, он добавил, сдерживая веселье:

– Давно ли вы в Бате, мадам?

– Около недели, сэр, – ответила Кэтрин, стараясь не рассмеяться.

– Неужели! – с притворным удивлением продолжил джентльмен.

– Почему вас это удивляет, сэр?

– И в самом деле! – сказал он уже в своей обычной манере. – Но ваш ответ, должно быть, вызвал у вас некое чувство, и удивление здесь более вероятно и не менее разумно, чем любая иная реакция. Давайте продолжим. Вы здесь раньше не бывали, мадам?

– Никогда, сэр.

– Вот как! Вы уже побывали в Верхних Залах?

– Да, сэр, я была там в прошлый понедельник.

– А в театре?

– Да, сэр, я была на спектакле во вторник.

– На концерте?

– Да, сэр, в среду.

– И в целом Бат вам нравится?

– Да, очень.

– Теперь мне остается лишь слегка усмехнуться, и тогда мы снова сможем мыслить серьезно.

Кэтрин отвернулась, не будучи уверена, что не рассмеется.

– Догадываюсь, что вы обо мне думаете, – угрюмо сказал он, – завтра я буду лишь жалким персонажем в вашем дневнике.

– Моем дневнике?

– Да, я прекрасно представляю, как вы это опишите: в пятницу я пошла в Нижние Залы; надела свою расшитую муслиновую мантию с синей отделкой и простые черные туфли – выглядела очень выигрышно; но меня навязчивым образом донимал какой-то странный, глуповатый мужчина, который хотел заставить меня танцевать с ним и досаждал своими глупостями.

– В действительности я ничего подобного писать не буду.

– Может, мне подсказать вам, что вам следует написать?

– Сделайте одолжение.

– Я танцевала с весьма приятным молодым человеком, которого мне представил мистер Кинг; мы о многом говорили – он показался мне необыкновенно умным – надеюсь, я смогу узнать его ближе. Вот что я хочу, чтобы вы написали, мадам.

– Но, возможно, я не веду дневника.

– Возможно, вас нет в этой комнате, и меня нет рядом. В этих вопросах также возможны сомнения. Не вести дневник! Откуда ваши отсутствующие кузины смогут понять, как протекает ваша жизнь в Бате, если не из него? Как можно рассказывать о любезностях и комплиментах каждого дня так, как то положено, если не записывать их каждый вечер в дневник? Как можно запомнить, когда и в какое из ваших многочисленных платьев вы были одеты, описать цвет вашего лица и ваши прически во всем их многообразии, не прибегая постоянно к дневнику? Моя дорогая мадам, я не так уж невежественен в отношении нравов молодых леди, как вам хотелось бы верить; именно эта восхитительная привычка вести дневник во многом способствует формированию легкого стиля письма, которым так славятся дамы. Все признают, что талант писать приятные письма присущ исключительно женщинам. Возможно, природа тут приложила руку, но я уверен, что этому в значительной степени способствовала практика ведения дневника.

– Иногда я сомневалась, – возразила Кэтрин, – пишут ли дамы письма намного лучше, чем джентльмены! То есть, я бы не стала утверждать, что превосходство всегда было на нашей стороне.

– Насколько мне удалось заметить, распространенный стиль написания писем у женщин безупречен, за исключением трех моментов.

– И каковы же они?

– Присущее всем отсутствие главной темы, полное невнимание к длине предложений и частое пренебрежение правилами грамматики.

– Право, мне не стоило опасаться услышать комплимент. Вы не слишком высокого мнения о нас в этом плане.

– Я бы не стал утверждать как общее правило, что женщины пишут письма лучше, чем мужчины, так же как и то, что они поют дуэты мелодичнее или рисуют пейзажи искуснее. В любой области, в основе которой лежит вкус, совершенство довольно справедливо распределено между полами.

Тут в их разговор вмешалась миссис Аллен:

– Дорогая Кэтрин, – сказала она, – пожалуйста, вытащите эту булавку из моего рукава; боюсь, он все-таки порвался; мне будет очень жаль, если это так, это мое любимое платье, хотя материал стоил всего девять шиллингов за ярд.

– Так мне и следовало подумать, мадам, – сказал мистер Тилни, обратив внимание на муслин.

– Вы разбираетесь, в муслине, сэр?

– Именно так; я всегда покупаю галстуки сам и имею право претендовать на титул эксперта; и моя сестра часто доверяла мне выбор своего платья. Да вот на днях я купил ей одно, и все дамы, которые его видели, назвали это невероятно удачной покупкой. Материал стоил мне всего пять шиллингов за ярд, и это был настоящий индийский муслин.

Миссис Аллен была совершенно поражена его исключительностью.

– Мужчины обычно так мало обращают внимания на эти вещи, – сказала она. – Я никогда не могу заставить мистера Аллена отличать одно платье от другого. Вы, должно быть, большое утешение для своей сестры, сэр.

– Надеюсь, это так, мадам.

– В таком случае, сэр, что вы думаете о платье мисс Морланд?

– Оно очень красивое, мадам, – сказал он, внимательно рассматривая его, – но я думаю, оно плохо перенесет стирку; боюсь, оно начнет обтрепываться.

– Как вы можете быть таким… – сказала Кэтрин, смеясь. Она чуть было не произнесла «нелюбезным».

– Я полностью разделяю ваше мнение, сэр, – ответила миссис Аллен, – и я сказала об этом же мисс Морланд, когда она его купила.

– Но знаете ли, мадам, муслин никогда не пропадет; мисс Морланд найдет достаточно материала для платка, или чепца, или даже плаща. Муслин никогда не считается запасенным впустую. Я слышал, как моя сестра говорила об этом раз сорок, когда не задумываясь покупала больше, чем хотела, или небрежно разрезала его на куски.

– Бат – очаровательное место, сэр; здесь так много хороших магазинов. К сожалению, мы обитаем в деревне; в Солсбери много привлекательных магазинов, но ехать уж очень далеко – восемь миль – это много; мистер Аллен утверждает, что девять, по его измерениям; но я уверена, что не больше восьми; и это так утомительно – я возвращаюсь смертельно уставшей. А здесь можно выйти на улицу и купить все необходимое за пять минут.

Мистер Тилни был достаточно любезен, чтобы проявить интерес к ее речам; и она продолжала обсуждать с ним тему муслинов, пока танцы не возобновились. Кэтрин, слушая их разговор, опасалась, что он слишком увлекся причудами других.

– О чем вы так серьезно думаете? – спросил он, когда они шли обратно в зал для танцев. – Надеюсь, не о вашем кавалере, потому что, судя по вашему покачиванию головой, ваши размышления неодобрительны.

Кэтрин покраснела и ответила:

– Я вообще ни о чем не думала.

– Это, безусловно, уклончиво и многозначительно, но я бы предпочел услышать сразу, что вы мне просто не хотите ничего рассказывать.

– Ну тогда я этого делать не буду.

– Спасибо; теперь мы быстро узнаем друг друга, поскольку я имею право подшучивать над вами на эту тему при каждой нашей встрече, а ничто в мире не способствует сближению лучше, чем это.

Они снова танцевали; и, когда вечер подошел к концу, расстались, с сильным желанием, по крайней мере, со стороны дамы, продолжить знакомство. Думала ли она о нем, попивая подогретое вино, разбавленное водой, и готовясь ко сну; о чем ей мечталось, когда она уже была в постели, установить невозможно; но я надеюсь, что это был не более чем легкий сон или, в лучшем случае, утренняя дремота; ибо если верно, как утверждал один известный писатель, что ни одной молодой леди не может быть ни малейшего оправдания, если она влюбится до того, как джентльмен признается ей в любви, то должно быть очень неприлично, чтобы молодая леди видела во сне джентльмена до того, как станет известно, что джентльмен видел во сне ее. Возможно, мистеру Аллену еще не приходило в голову, насколько подходящим был мистер Тилни в качестве вздыхателя или возлюбленного, но он был уверен, что тот вполне подходит в качестве обычного знакомого для его юной подопечной; ведь он еще в начале вечера постарался узнать, кто ее партнер, и был удовлетворен тем, что мистер Тилни оказался священником и принадлежал к весьма уважаемой семье из Глостершира.

На следующий день Кэтрин в нетерпении поспешила в галерею, уверенная, что увидит мистера Тилни до полудня, и готовая встретить его улыбкой; но никакой улыбки, однако, не потребовалось – мистер Тилни не появился. В тот день любого из посетителей этого места можно было увидеть в то или иное популярное в Бате время променадов, кроме него самого; толпы людей постоянно входили и выходили, поднимались и спускались по ступеням; люди, до которых никому не было дела и которых никто не хотел увидеть – отсутствовал только он.

– Какое восхитительное место Бат, – поделилась миссис Аллен, когда они сели возле больших часов, после того как обошли весь зал и устали, – и как было бы приятно, если бы у нас здесь были знакомые.

Это высказывание так часто звучало впустую, что у миссис Аллен не было особых оснований надеяться, будто сейчас оно принесет больше пользы; но нам говорят: «не сдавайтесь, если вы действительно чего-то хотите», потому что «если вы будете настойчивы, то добьетесь желаемого»; и неустанное усердие, с которым она каждый день желала одного и того же, наконец-то получило свою заслуженную награду, ибо едва она села, как дама примерно ее возраста, оказавшаяся рядом с ней и внимательно наблюдавшая за ней несколько минут, обратилась к ней с большой любезностью: «Думаю, мадам, я не ошибаюсь; прошло много времени с тех пор, как я имела удовольствие видеть вас, но разве ваше имя не Аллен?». На этот вопрос был дан положительный ответ, и незнакомка сразу же назвала свое имя, Торп; и миссис Аллен сразу узнала черты бывшей одноклассницы и близкой подруги, которую она видела лишь однажды после замужества, да и то много лет назад. Их радость от этой встречи была велика, и это неудивительно, ведь последние пятнадцать лет они были вполне довольны тем, что ничего не знали друг о друге. После обмена комплиментами по поводу внешности, они заметили, как быстро пролетело время с тех пор, как они виделись в последний раз, как мало думали о встрече в Бате и как приятно было увидеть старую подругу, и приступили к расспросам и обмену сведениями о своих семьях, сестрах и кузенах, в разговоре гораздо охотнее изливая, нежели воспринимая информацию, и почти не слушая друг друга.

Однако у миссис Торп было одно большое преимущество перед миссис Аллен как у рассказчицы из семьи, в которой были дети; и когда она подробно рассказывала о талантах своих сыновей и красоте дочерей, когда она описывала их различное положение и взгляды – Джон учится в Оксфорде, Эдвард работает в Merchant Taylors, а Уильям служит во флоте – и что все они более любимы и уважаемы в своем положении, чем любые другие на их месте, миссис Аллен не могла поделиться подобной информацией, не могла описать подобных триумфов не желающей слушать и не верящей ни единому слову подруге, и была вынуждена сидеть и делать вид, что слушает все эти материнские излияния, утешаясь, однако, открытием, которое вскоре сделал ее острый глаз, что кружево на пелиссе миссис Торп было и наполовину не таким красивым, как на ее собственном.

– А вот и мои дорогие девочки, – воскликнула миссис Торп, указывая на трех элегантных девушек, которые, взявшись за руки, направлялись к ней. – Дорогая миссис Аллен, я очень хочу представить их вам; они будут так рады вас видеть: самая высокая – Изабелла, моя старшая дочь; разве она не прекрасна? Остальные тоже очень милы, но, я думаю, Изабелла самая красивая.

Все мисс Торп были представлены; то же было сделано относительно мисс Морланд, о которой на короткое время забыли. Имя, казалось, поразило всех; и, после того как старшая молодая леди с большой учтивостью поговорила с ней, она вслух заметила остальным:

– Как же мисс Морланд похожа на своего брата!

– Вот так так! – воскликнула мать, и все повторили за ней два или три раза: – Любой узнал бы в ней его сестру!

Кэтрин на мгновение удивилась; но едва миссис Торп и ее дочери начали рассказывать историю своего знакомства с мистером Джеймсом Морландом, как она вспомнила, что ее старший брат недавно подружился с молодым человеком из своего колледжа по фамилии Торп; и что последнюю неделю рождественских каникул он провел в его семье недалеко от Лондона.

После того, как все объяснилось, мисс Торп высказала много любезностей и выразила желание познакомиться с ней поближе, что они уже могут считаться подругами благодаря дружбе своих братьев и т.д., что Кэтрин с удовольствием выслушала и ответила всеми возможными витиеватыми выражениями; и, в качестве первого доказательства дружбы, вскоре ее пригласили взять под руку старшую мисс Торп и пройтись с ней по залу. Кэтрин была в восторге от такого расширения круга своих знакомств в Бате и почти забыла о мистере Тилни, разговаривая с мисс Торп. Дружба, безусловно, является лучшим бальзамом от мук разочарованной любви. Беседа их вращалась вокруг тех тем, которые непринужденный разговор, как правило, затрагивает в процессе сближения двух молодых леди: платья, балы, флирт и другие не менее важные вещи. Однако мисс Торп, будучи на четыре года старше мисс Морланд и, по меньшей мере, на четыре года более опытной, имела явное преимущество в обсуждении подобных вопросов; она могла сравнить балы в Бате с балами в Танбридже, здешнюю моду с модой в Лондоне; могла корректировать мнение своей новой подруги о многих предметах изысканной одежды; могла распознать флирт между любым джентльменом и леди, которые всего лишь улыбались друг другу; и разгадать истинный смысл, скрывающийся за циркулирующими суждениями толпы. Эти качества вызывали должное восхищение у Кэтрин, для которой они были совершенно новыми; и уважение, которое они, естественно, вызывали, могло бы быть слишком велико для лишь наметившейся близости, если бы не непринужденная веселость мисс Торп и ее частые выражения восторга от этого знакомства, которые смягчили всякое чувство благоговения и оставили лишь нежную предрасположенность. Их растущая привязанность не ограничивалась полудюжиной проходов по галерее, а требовала, чтобы, когда они все вместе покидали ее, мисс Торп сопровождала мисс Морланд до самой двери дома мистера Аллена; и чтобы там они расстались самым ласковым и долгим рукопожатием, узнав, к их взаимному облегчению, что они увидятся в театре вечером и помолятся в одной часовне на следующее утро. Затем Кэтрин сразу же побежала наверх и наблюдала из окна гостиной за тем, как мисс Торп идет по улице; восхищалась изящной походкой, модными силуэтом и платьем; и испытывала, вполне заслуженно, благодарность за возможность обрести такую подругу.

Миссис Торп была вдовой, причем не очень богатой; она была добродушной, благонамеренной женщиной и очень снисходительной матерью. Ее старшая дочь обладала необыкновенной красотой, а младшие, не сомневаясь, что они такие же красивые, как их сестра, подражали ее манерам и одевались в том же стиле, в чем добились больших успехов.

Этот краткий рассказ о семье призван заменить необходимость подробного описания прошлых злоключений и страданий самой миссис Торп, которое в противном случае заняло бы три или четыре последующие главы; в которых можно было бы изложить никчемность лордов и поверенных, а также воспроизвести в подробностях беседы, состоявшиеся двадцать лет назад.

 Вечером того же дня в театре Кэтрин была занята не столько ответами на кивки и улыбки мисс Торп, хотя это, безусловно, отнимало у нее много свободного времени, сколько тем, чтобы удержаться от поисков мистера Тилни в каждой ложе, до которой мог дотянуться ее взор; но искала она его напрасно. Мистера Тилни театр привлекал не более, чем галерея минеральных источников. Она надеялась, что на следующий день ей повезет больше; и когда ее пожелания хорошей погоды исполнились, и она увидела, что утро прекрасно, она почти не сомневалась в этом; ведь в такое ясное воскресенье в Бате все дома пустеют, и весь свет собирается в подобные дни, чтобы прогуляться и поделиться со своими знакомыми восторгами по поводу того, какой это великолепный день.

Как только богослужение закончилось, Торпы и Аллены с радостью присоединились друг к другу; и, пробыв достаточно долго в галерее, чтобы убедиться, что толпа невыносима и что здесь не увидишь ни одного благородного лица, что, впрочем, каждый обнаруживает во всякое воскресенье в течение всего сезона, они поспешили в Кресент, чтобы подышать свежим воздухом в более приятной обстановке. Здесь Кэтрин и Изабелла, взявшись за руки, снова вкусили сладость дружбы в непринужденной беседе; они много и с большим удовольствием разговаривали; но Кэтрин снова была разочарована в своей надежде опять встретить своего партнера по танцам. Его нигде не было видно; все поиски его были одинаково безуспешны: в утренних залах или на вечерних собраниях; ни в Верхнем, ни в Нижнем залах, ни на балах для публики изысканной, ни в собраниях попроще; не было его ни среди гуляющей публики, ни среди гарцующих верхом, ни среди двигавшихся в экипажах. Его имени не было в книге посетителей галереи, и любопытство ничего более предложить не могло. Должно быть, его уже нет в Бате. И все же он не упоминал, что его пребывание будет столь коротким! Эта таинственность, всегда столь подобающая герою, еще более способствовала в воображении Кэтрин привлекательности его личности и манер, и разожгла ее желание разузнать о нем побольше. От Торпов она ничего не смогла узнать, поскольку они пробыли в Бате всего два дня, прежде чем встретились с миссис Аллен. Однако это была тема, которую она часто затрагивала в разговорах со своей прекрасной подругой, от которой, в свою очередь, получала всяческое поощрение продолжать думать о нем; и поэтому впечатление от него на ее воображение не ослабевало. Изабелла была совершенно уверена, что он, должно быть, очаровательный молодой человек, и была также уверена, что он, должно быть, был в восторге от ее дорогой Кэтрин и поэтому скоро вернется. Ей он нравился больше от того, что был священником, – ибо она должна признаться, что очень симпатизирует такому занятию; и что-то вроде вздоха вырвалось у нее, когда она это сказала. Возможно, Кэтрин ошибалась, не спросив о причине такого нежного чувства, – но ей не хватало опыта в тонкостях любви или обязательствах дружбы, чтобы знать, когда уместна деликатная насмешка, а когда следует полагаться на доверие.

Миссис Аллен теперь была совершенно счастлива – ее вполне устраивал Бат. Она нашла знакомых, и ей повезло встретить среди них семью очень достойной старой подруги; и, как вершина удачи, эти друзья были одеты далеко не так дорого, как она сама. Ее ежедневными выражениями больше не были: «Как жаль, что у нас нет знакомых в Бате!», они сменились на: «Как я рада, что мы встретились с миссис Торп!», и она с таким же рвением способствовала общению двух семей, как и ее юная подопечная и сама Изабелла; она не бывала удовлетворена прошедшим днем, если не проводила большую его часть рядом с миссис Торп в том, что они полагали беседой, но в которой почти никогда не было обмена мнениями и редко обнаруживалась хоть какая-то интересующая обеих тема, потому что миссис Торп говорила в основном о своих детях, а миссис Аллен – о своих платьях.

Дружба между Кэтрин и Изабеллой развивалась быстро, как и началась, и они так стремительно переходили от одной градации нежности к другой, что вскоре у них не оставалось новых доказательств этой дружбы ни перед друзьями, ни перед самими собой. Они называли друг друга по имени, всегда шли рука об руку, подкалывали друг другу шлейфы на танцах и не расставались будучи в компании; и даже если дождливое утро лишало их других удовольствий, они оставались непреклонны в своем стремлении встретиться, несмотря на сырость и грязь, и уединялись, чтобы вместе читать романы.

Да-да, романы; ибо я не приму неблагородный и неразумный обычай, столь распространенный среди романистов, унижать своими презрительными осуждениями такие произведения, часть которых они сами же и создают, присоединяясь к своим злейшим врагам в присвоении самых резких эпитетов таким творениям и почти никогда не позволяя их читать своей героине, которая, если случайно возьмет в руки роман, непременно с отвращением отвергнет его безвкусно написанные страницы. Увы! Если героиня одного романа не пользуется покровительством героини другого, то от кого она может ожидать защиты и уважения? Я не могу это одобрить. Оставим критикам право по своему усмотрению изливать подобные фантазии и, комментируя каждый новый роман, произносить избитые фразы о том мусоре, который сейчас обсуждает пресса. Давайте не будем лишать друг друга уважения; мы – раненные существа. Хотя наши произведения доставили больше беспредельного и искреннего удовольствия, чем произведения любой другой литературной корпорации в мире, ни один вид творчества не подвергался столь беспощадной критике. Наши враги, ведомые гордостью, невежеством или модой, почти так же многочисленны, как и наши читатели. И хотя способности девятисотого сочинителя сокращенной версии «Истории Англии» или человека, который собирает и публикует в одном томе около дюжины строк из Мильтона, Поупа и Прайора, добавляя статью из «Очевидца» и главу из Стерна, восхваляются тысячами перьев, кажется, существует почти всеобщее желание принизить способности и недооценить труд романиста, а также принизить те произведения, которые могут похвастаться лишь оригинальностью, остроумием и вкусом. «Я не любительница романов – я редко заглядываю в романы – не думайте, что я часто читаю романы – это действительно очень неплохо для романа». Такова распространенная риторика. «А что вы читаете, мисс…?» – «О! Это всего лишь роман!» – отвечает молодая леди, откладывая книгу с притворным безразличием или мимолетным стыдом. «Это всего лишь «Цецилия», или «Камилла», или Белинда»[9]; или, короче говоря, всего лишь какое-то произведение, в котором проявляются величайшие умственные способности, в котором видно наиболее глубокое знание человеческой природы, наиболее удачное описание ее многообразия, самые живые излияния остроумия и юмора передаются миру самым изысканным языком. Теперь, если бы эта молодая леди держала в руках выпуск журнала «Очевидец» вместо подобного романа, как бы гордо она показала книгу и объявила ее название; хотя шансы на то, что она заинтересуется какой-либо частью этого объемного издания, содержание и манера которого не вызовут отвращения у молодого человека со вкусом, невелики: суть его статей так часто состоит в изложении невероятных обстоятельств, неестественных персонажей и тем для обсуждений, которые больше никого из ныне живущих не интересуют; а язык их зачастую настолько груб, что не дает никакого благоприятного представления о том времени, которое можно было бы стойко перенести.

Приведенный ниже разговор, состоявшийся между двумя подругами в галерее однажды утром на восьмой или девятый день знакомства, послужит примером их очень теплой привязанности, а также деликатности, осмотрительности, оригинальности мысли и литературного вкуса, которые подчеркивают естественность вышеупомянутой привязанности. Они встретились, условившись заранее; и поскольку Изабелла приехала почти на пять минут раньше своей подруги, первым делом, естественно, она сказала:

– Мое милое дитя, что могло заставить вас так опоздать? Я ждала целую вечность!

– Да, пожалуй! Мне очень жаль, но я действительно думала, что я успеваю вовремя. Это всего лишь случайность. Надеюсь, вы здесь недавно?

– О! По крайней мере, последние десять веков. Я уверена, что нахожусь здесь уже полчаса. А теперь давайте сядем в другом конце комнаты и с пользой и удовольствием проведем время. У меня есть сотня вещей, которые я хочу вам сказать. Во-первых, я так боялась, что сегодня утром дождь пойдет как раз когда я собиралась отправиться в путь; казалось, будет очень сильный ливень, и это стало бы мукой для меня! Знаете, я только что видела в витрине магазина на Милсом-стрит самую красивую шляпку, какую только можно себе представить – очень похожую на вашу, только с алыми лентами вместо зеленых; мне очень захотелось такую же. Но, моя дорогая Кэтрин, чем вы занимались все это утро? Читали ли вы «Удольфские тайны»[10]?

– Да, я читаю роман с самого пробуждения; и я добралась до черной завесы.

– Неужели? Какая прелесть! О! Я бы не стала рассказывать вам, что черная вуаль скрывает от всего мира! Разве вас не снедает любопытство?

– Да, конечно! Что же это может быть? Но не говорите мне – я ни за что не позволю себе услышать. Я знаю, что это должен быть скелет, я уверена, что это скелет Лаурентины. Ах! Я в восторге от книги! Я бы хотела всю жизнь посвятить ее чтению. Уверяю вас, если бы не встреча с вами, я бы ни за что на свете не оторвалась от нее.

– Милое мое дитя! Как же я вам благодарна; когда вы закончите читать «Удольфские тайны», мы вместе почитаем «Итальянца»[11]; и я составила для вас список из десяти или двенадцати подобных произведений.

– Да, конечно! Я ужасно рада! Что же это будет?

– Я прямо сейчас скажу вам их названия; вот они, в моей записной книжке. «Замок Вольфенбах», «Клермон», «Таинственные предупреждения», «Некромант из Шварцвальда», «Полуночный колокол», «Сирота Рейна» и «Ужасные тайны»[12]. Нам этого хватит надолго.

– Да, замечательно; но все ли они загадочно ужасны, вы уверены, что все они заставляют замирать сердце?

– Да, будьте уверены; моя подруга, мисс Эндрюс, милая девушка, одно из самых очаровательных созданий на свете, прочитала все эти книги. Жаль, что вы не знакомы с мисс Эндрюс, вы были бы от нее в восторге. Она покрывает себя самым прекрасным плащом, какой только можно себе представить. Я нахожу ее прекрасной, как ангел, и меня так раздражает, что мужчины не восхищаются ею! Я их всех за это ужасно ругаю.

– Отругайте их! Вы же выговариваете им за то, что они не восхищаются ею?

– Да, это так. Нет ничего, чего бы я не сделала для моих настоящих друзей. Я не склонна любить людей наполовину; это не в моей природе. Мои привязанности всегда чрезмерны. На одном из наших вечеров этой зимой я сказала капитану Ханту, что если он будет дразнить меня весь вечер, я не буду с ним танцевать, ну разве что если он признает, что мисс Эндрюс столь же красива, как ангел. Мужчины считают нас неспособными к настоящей дружбе, понимаете ли, и я полна решимости показать им, в чем настоящее различие. Теперь, если бы я услышала, как кто-то говорит о вас пренебрежительно, я бы не стала скрывать своего возмущения: но это совершенно маловероятно, потому что вы как раз из тех девушек, которые пользуются большой популярностью у мужчин.

– О боже! – воскликнула Кэтрин, зардевшись. – Как вы можете так говорить?

– Я вас очень хорошо узнала; вы полны жизни, а это именно то, что нужно мисс Эндрюс, потому что, должна признаться, в ней есть что-то удивительно безвкусное. О! Должна вам сказать, что сразу после нашего расставания вчера я встретила молодого человека, который ранее смотрел на вас с таким искренним интересом – я уверена, он влюблен в вас.

Кэтрин покраснела и снова возразила. Изабелла рассмеялась.

– Это чистая правда, клянусь, но я понимаю, как это бывает; вы равнодушны ко всеобщему восхищению, кроме восхищения одного джентльмена, имя которого я не буду называть. Нет, я не могу вас винить, – говоря серьезнее, – ваши чувства легко понять. Когда сердце действительно привязано к кому-то, я прекрасно знаю, как мало может радовать внимание других. Все, что не имеет отношения к объекту любви, кажется таким незначительным, таким неинтересным! Я прекрасно понимаю ваши чувства.

– Но вам не следует убеждать меня в том, что я так много думаю о мистере Тилни, ведь, возможно, я больше никогда его не увижу.

– Больше его не увидите! Мое дорогое дитя, не говорите так. Уверена, вам будет очень грустно, если вы станете так думать!

– Нет, конечно, не следовало бы. Я не утверждаю, что он мне совсем не нравился; но пока мне предстоит читать «Удольфо», я чувствую, что никто не сможет меня расстроить. О! Эта ужасная черная вуаль! Дорогая Изабелла, я уверена, что за ней скрывается скелет Лаурентины.

– Мне кажется очень странным, что вы никогда раньше не читали «Удольфо»; но, полагаю, миссис Морланд не одобряет романы.

– Нет, это не так. Она очень часто сама читает «Сэра Чарльза Грандисона»[13]; но новые книги нам не попадаются сами собой.

– «Сэр Чарльз Грандисон»! Это же ужасная книга, не правда ли? Помню, мисс Эндрюс не смогла осилить даже первый том.

– Это совсем не похоже на «Удольфо», но, тем не менее, я считаю, что это очень занимательно.

– Да уж! Вы меня удивляете; я думала, что это нечитаемо. Но, моя дорогая Кэтрин, вы уже решили, какую шляпку вы наденете сегодня вечером? Во всяком случае, я полна решимости одеться точно так же, как вы. Мужчины иногда это замечают, знаете ли.

– Но это не означает, что они показывают это, – возразила Кэтрин совершенно невинно.

– Показывают! О, небеса! Я взяла за правило никогда не обращать внимания на то, что они говорят. Они очень часто бывают невероятно дерзкими, если не относиться к ним с уважением и не держать их на расстоянии.

– Правда? Я никогда этого не замечала. Они всегда очень хорошо ко мне относятся.

– Ах! Они так заносчивы. Самые самодовольные создания на свете, и считают себя такими важными! Кстати, хотя я думала об этом сотню раз, я всегда забывала спросить вас, какой цвет кожи вам больше нравится у мужчин. Вам больше нравятся смуглые или белокожие?

– Не могу сказать с уверенностью. Я никогда особо об этом не задумывалась. Думаю, что-то среднее между ними. Скорее смуглый – не светлый, и … не очень темный.

– Очень хорошо, Кэтрин. Это именно он. Я не забыла ваше описание мистера Тилни – «смуглая кожа, темные глаза и довольно темные волосы». Что ж, у меня другой вкус. Я предпочитаю светлые глаза, а что касается цвета лица, знаете ли– мне больше всего нравятся мужчины с благородной бледностью. Вы не должны меня выдавать, если когда-нибудь встретите кого-нибудь из своих знакомых, соответствующего этому описанию.

– Выдавать! Что вы имеете в виду?

– Нет, не расстраивайте меня. Думаю, я уже сказала слишком много. Давайте оставим эту тему.

Кэтрин, несколько удивленная, подчинилась, и после недолгого молчания уже собиралась вернуться к тому, что в тот момент интересовало ее больше всего на свете – скелету Лаурентины, когда подруга остановила ее, сказав:

– Ради бога! Давайте уйдем из этого конца комнаты. Знаете ли, два неприятных молодых человека пялятся на меня уже полчаса. Они меня совершенно выводят из себя. Давайте пойдем посмотрим на вновь прибывших. Они вряд ли последуют за нами.

Они направились к книге записи посетителей; и пока Изабелла изучала имена, Кэтрин было поручено наблюдать за действиями этих вызывающих опасения молодых людей.

– Они ведь не идут в нашу сторону, правда? Надеюсь, они не настолько бесцеремонны, чтобы следовать за нами. Пожалуйста, дайте мне знать, если они пойдут. Я твердо решила не поднимать глаз.

Кэтрин почти сразу же с неподдельной радостью заверила ее, что ей больше не о чем беспокоиться, поскольку джентльмены только что вышли из галереи.

– А куда они пропали? – тут же задала вопрос Изабелла. – Один из них был очень симпатичным молодым человеком.

– Они направились к церковному подворью.

– Ну, я невероятно рада, что от них избавилась! А теперь, что скажете, если мы заглянем к Эдгару и посмотрим на мою новую шляпку? Вы же сказали, что хотели бы ее увидеть.

Кэтрин с готовностью согласилась.

– Только, – предостерегла она, – возможно, нам придется обогнать этих двух молодых людей.

– Это совершенно неважно! Если поторопимся, то быстро пройдем мимо них, а мне не терпится показать вам свою шляпку.

– Но если мы подождем всего несколько минут, то никакой опасности увидеть их не будет.

– Уверяю вас, я не буду им оказывать подобных одолжений. У меня нет и мысли о том, чтобы относиться к мужчинам с таким уважением. Это верный способ испортить их.

Кэтрин нечего было возразить против таких доводов; и поэтому, чтобы показать независимость мисс Торп и ее решимость унизить представителей другого пола, они немедленно отправились в погоню за двумя молодыми людьми, двигаясь со всей возможной для них скоростью.

Им потребовалось полминуты, чтобы пройти через галерею к арке напротив Юнион-Пассаж; но здесь они остановились. Каждый, кто знаком с Батом, не забудет трудности пересечения Чип-стрит в этом месте; это действительно улица настолько невыносимого характера, настолько неудачно связанная с главными дорогами на Лондон и Оксфорд, и ведущая к лучшей гостинице города, что не проходит ни дня, чтобы группы дам, как бы важны ни были их дела, будь то поиск пирожных, головных уборов или даже (как в данном случае) молодых людей, не задерживались на этой или другой стороне каретами, всадниками или экипажами. С этим бедствием Изабелла сталкивалась и по его поводу безнадежно сокрушалась, по меньшей мере, три раза в день, с тех пор как поселилась в Бате; и теперь ей было суждено снова встретиться и горевать из-за этой беды, ибо в тот самый момент, когда они оказались напротив Юнион-Пассаж, не потеряв из виду двух джентльменов, которые пробирались сквозь толпу, временами попадая в канавы на краю запруженной гуляющими аллеи, путь им преградила приближающаяся коляска, ехавшая по выщербленному тротуару под управлением лихого молодого возницы, энергичные маневры которого могли подвергнуть опасности его собственную жизнь, жизнь его пассажира, да и лошади.

– О, эти ужасные кабриолеты! – воскликнула Изабелла, закатив глаза. – Как я их ненавижу!

Но эта ненависть, хотя и вполне оправданная, была недолгой, потому что она взглянула снова и воскликнула:

– Прелестно! Мистер Морланд и мой брат!

– Боже мой! Это Джеймс! – воскликнула в тот же момент Кэтрин; и, повинуясь воле молодого человека увидевшего их, лошадь резко остановилась, чуть не став на дыбы, джентльмены спрыгнули на тротуар, оставив экипаж заботам тут же подбежавшего слуги.

Кэтрин, для которой эта встреча была совершенно неожиданной, обратилась к брату с самым живым удовольствием; а он, будучи очень любезным и искренне привязанным к ней, всячески старался, насколько позволяло его время, выразить ей свое не меньшее восхищение, в то время как сверкающий взор мисс Торп неотрывно был обращен к нему; и ее благосклонность была быстро вознаграждена, со смесью радости и смущения, которые смогла бы увидеть Кэтрин, если бы была более искусна в понимании чувств других людей и не была бы так поглощена своими собственными, как и то, что брат считал ее подругу столь же привлекательной, как и она сама.

Джон Торп, который тем временем отдавал распоряжения относительно лошадей, вскоре присоединился к ним, и от него Кэтрин сразу же получила причитающуюся ей компенсацию; ибо лишь слегка и небрежно приложившись к руке Изабеллы, он приветствовал ее поклоном по всем положенным правилам. Торп был крепким молодым человеком среднего роста, который, обладая простым лицом и неуклюжей фигурой, казалось, боялся показаться слишком красивым, если не наденет костюм конюха, и слишком похожим на джентльмена, за исключением тех случаев, когда он бывал чересчур мягким или, напротив, слишком дерзким там, где это допустимо. Он достал часы:

 – Как вы думаете, за сколько мы добрались из Тетбери, мисс Морланд?

– Я не знаю расстояния.

Брат подсказал ей, что это двадцать три мили.

– Двадцать три! – воскликнул Торп. – Двадцать пять, не меньше!

Морланд возразил, опираясь на авторитет дорожных карт, трактирщиков и дорожных указателей; но его друг проигнорировал все; у него был более надежный способ измерения расстояния.

– Я знаю, что если судить по времени, за которое мы доехали, то должно быть двадцать пять, – сказал он. – Сейчас половина четвертого; мы выехали из двора гостиницы в Тетбери, когда городские часы пробили одиннадцать; и я бросаю вызов любому человеку в Англии, который будет утверждать, что моя лошадь проходит меньше десяти миль в час в упряжке; а это дает ровно двадцать пять.

– Вы недосчитали целый час, – сказал Морланд, – было только десять часов, когда мы покинули Тетбери.

– Десять часов! Было одиннадцать, клянусь! Я считал каждый удар часов. Этот ваш брат выведет меня из себя, мисс Морланд; только посмотрите на мою лошадь; вы когда-нибудь видели в жизни животное, настолько созданное для скорости? (Слуга только что сел в коляску и поехал.) Это же чистая кровь! Три с половиной часа и всего двадцать три мили! Посмотрите на это существо и попробуйте вообразить, что такое возможно, если у вас получится.

– Он, безусловно, выглядит великолепно.

– Великолепно! Он и глазом не моргнул, пока мы не доехали до церкви Уолкот; но посмотрите на его экстерьер; посмотрите на его круп; только посмотрите, как он двигается; этот конь не может бежать медленнее десяти миль в час: свяжите ему ноги, и он все равно побежит. Что вы думаете о моей коляске, мисс Морланд? Изящная, не правда ли? Отличная подвеска; сделана для города; она у меня меньше месяца. Она была изготовлена для одного парня из Крайстчерча, моего друга, очень хорошего человека; он пользовался ею несколько недель, пока, я думаю, не решил с ней расстаться. Как раз в это время я искал что-нибудь легкое, хотя и почти определился с выбором каррика; но случайно встретил его на Магдаленском мосту, когда он ехал в Оксфорд в прошлом семестре: «Ах! Торп, – сказал он, – вам случайно не нужна такая маленькая коляска? Она превосходна, но я чертовски устал от нее. Вот, черт!» – сказал он. А я: «Я тот, кто вам нужен; сколько вы хотите за нее?». И как вы думаете, сколько он за нее запросил, мисс Морланд?

– Уверена, что вообще ничего не смогу предположить.

– Видите ли, коляска полностью обшита; сиденье, рундук, футляр для ружей, защитная доска, лампы, серебряное литье – все в комплекте; железные детали как новые, а то и лучше. Он попросил пятьдесят гиней; я сразу же согласился, заплатил, и экипаж стал моим.

– Не сомневаюсь, – сказала Кэтрин, – что так мало знаю о подобных вещах, что не могу судить, было ли это дешево или дорого.

– Ни то, ни другое; я мог бы получить это дешевле, осмелюсь предположить; но я ненавижу торговаться, а бедному Фримену нужны были наличные.

– Это было очень мило с вашей стороны, – одобрила Кэтрин, весьма довольная.

– О, черт! Когда у тебя есть возможность сделать доброе дело другу, мне не хочется жалеть что-то для него.

Были выяснены дальнейшие намерения молодых леди; и, узнав, куда они направляются, было решено, что джентльмены должны сопроводить их до Эдгар-билдинг и выразить почтение миссис Торп. Джеймс и Изабелла шли впереди; а Изабелла была настолько довольна своей удачей, настолько довольна тем, что старалась сделать приятной прогулку тому, кто обладал сразу двумя достоинствами – быть другом ее брата и братом ее подруги, – тем, что ее чувства были настолько чисты и неигривы, что, хотя они и догнали и обогнали двух провинившихся молодых людей на Милсом-стрит, она была настолько далека от того, чтобы привлечь их внимание, что оглянулась на них всего три раза.

Джон Торп, конечно же, остался с Кэтрин и, после нескольких минут молчания, возобновил разговор о своей коляске.

– Однако, мисс Морланд, вы обнаружите, что некоторые сочтут ее дешевой, ведь я мог бы продать ее на десять гиней дороже на следующий же день; Джексон из Ориела сразу же предложил мне шестьдесят; Морланд тому свидетель.

– Да, – согласился Морланд, услышав это, – но вы забываете, что ваш конь тоже был включен в цену.

– Мой конь! О, черт возьми! Я бы не продал своего коня и за сто фунтов. Вам нравятся открытые коляски, мисс Морланд?

– Да, очень; у меня почти никогда не бывает возможности прокатиться в такой, но мне это особенно нравится.

– Я рад этому; я буду катать вас на своей каждый день.

– Спасибо, – сказала Кэтрин, несколько обеспокоенная сомнениями в уместности принятия такого предложения.

– Завтра я отвезу вас на холм Лансдаун.

– Спасибо; но разве ваша лошадь не нуждается в отдыхе?

– Отдыхе! Он сегодня проскакал всего двадцать три мили; ерунда; ничто так не губит лошадей, как отдых; ничто так быстро не приводит их к немощи. Нет, нет; я буду тренировать своих лошадей в среднем по четыре часа каждый день, пока буду здесь.

– Неужели! – очень серьезно сказала Кэтрин. – Это будет сорок миль в день.

 – Сорок! Да хотя бы пятьдесят, мне все равно. Что ж, завтра я отвезу вас в Лансдаун; имейте в виду, это решено.

– Как это будет замечательно! – воскликнула Изабелла, обернувшись. – Моя дорогая Кэтрин, я вам очень завидую; но боюсь, брат, у тебя уже не останется места для третьего пассажира.

– И правда, для третьего! Нет и нет; я приехал в Бат не для того, чтобы катать своих сестер; это была бы хорошая шутка, честное слово! О тебе должен позаботиться Морланд.

Все это привело к непринужденному диалогу между братом и сестрой; но Кэтрин не услышала ни подробностей, ни результата. Разговор ее спутницы теперь сошел с прежнего оживленного накала до коротких, решительных фраз, вызывавших согласие или осуждение на лице каждой встречной женщины; и Кэтрин, выслушав и согласившись, насколько это было возможно, со всей учтивостью и почтением юного женского ума, опасаясь высказать собственное мнение, противоречащее мнению уверенного в себе мужчины, особенно когда речь идет о красоте ее собственного пола, наконец, осмелилась сменить тему вопросом, который долгое время занимал ее мысли:

– Вы читали «Удольфо», мистер Торп?

– «Удольфо»! О, Господи! Только не я; я никогда не читаю романы; у меня есть другие дела.

Кэтрин, смирившаяся и пристыженная, собиралась извиниться за свой вопрос, но он остановил ее, сказав:

– Все романы полны всякой чепухи и всякой ерунды; со времен «Тома Джонса» не вышло ни одного более-менее приличного, кроме «Монаха»[14]; я читал его на днях; а что касается всех остальных, то это самые глупые вещи на свете.

– Думаю, все же, вам понравится «Удольфо», если вы его прочтете; это очень интересная книга.

– Нет, бога ради! Ни за что! Если я и буду что-нибудь читать, то только произведения миссис Рэдклифф; ее романы достаточно забавны; их стоит прочитать; в них есть и веселье, и естественность.

– Фабулу «Удольфо» придумала миссис Рэдклифф, – возразила Кэтрин с некоторым колебанием, опасаясь его смутить.

– Не уверен; действительно ли это так? Да, вспомнил, так и было; я думал о той другой дурацкой книге, написанной той женщиной, из-за которой столько шума подняли, о той, которая вышла замуж за французского эмигранта.

– Полагаю, вы имеете в виду «Камиллу»?

– Да, это та самая книга; какая-то несусветная чушь! Старик, качающийся на качелях; я как-то взял в руки первый том и пролистал его, но вскоре понял, что он мне не подходит; более того, я догадался, что это за чепуха, еще до того, как увидел ее: как только я услышал, что она вышла замуж за эмигранта, я сразу понял, что никогда не смогу дочитать это до конца.

– Я никогда этого не читала.

– Уверяю вас, вы ничего не потеряли; это самая ужасная чушь, которую только можно себе представить; в этом нет ничего, кроме раскачивания старика на качелях и изучения латыни; клянусь, ничего.

Эта критика, справедливость которой, к сожалению, не была столь очевидной бедной Кэтрин, заполнила их путь до дверей жилища миссис Торп, и чувства проницательного и непредвзятого читателя «Камиллы» уступили место чувствам послушного и любящего сына, когда они встретили миссис Торп, которая увидела их сверху, когда они были еще в пассаже.

– Ах, мама! Как дела? – сказал он, крепко пожимая ей руку.

– Откуда у тебя эта ужасная шляпа? В ней ты похожа на старую ведьму. Мы с Морландом приехали погостить у тебя несколько дней, так что тебе нужно поискать пару подходящих спальных мест где-нибудь поблизости.

И такое вот обращение, казалось, удовлетворило все самые сокровенные желания материнского сердца, ибо она приняла его с самой радостной и ликующей любовью. Затем он одарил своих двух младших сестер равной долей братской нежности, спросив каждую из них, как у них дела, и заметив, что обе они выглядят ужасно.

Его манеры не понравились Кэтрин; но он был другом Джеймса и братом Изабеллы; и ее мнение еще больше укрепилось после того, как Изабелла, когда они удалились посмотреть новую шляпку, заверила ее, что Джон считает ее самой очаровательной девушкой в мире, и после того, как Джон пригласил ее на танец перед тем, как они отправились танцевать с ним этим вечером. Если бы она была старше или тщеславнее, такие нападки вряд ли бы что-то изменили; но там, где молодость и неуверенность сочетаются, требуется необычайная стойкость разума, чтобы противостоять соблазну называться самой очаровательной девушкой в мире и так поспешно соглашаться на роль партнерши; и следствием этого стало то, что, когда два Морланда, посидев час с Торпами, отправились вместе к мистеру Аллену, стоило двери за ними закрыться, Джеймс спросил:

– Ну, Кэтрин, как тебе мой друг Торп?

Вместо того чтобы ответить, как, вероятно, сделала бы, если бы не существовало дружбы и лести:

– Он мне совсем не нравится, она ответила без колебаний: – Он мне очень понравился; он кажется очень приятным человеком.

– Он самый добродушный парень на свете; немного брюзга, но, я думаю, это придаст ему шарм в глазах противоположного пола. А как тебе остальные члены семьи?

– Очень, в самом деле, очень, особенно Изабелла.

– Я очень рад это слышать; она именно та молодая женщина, рядом с которой я хотел бы видеть тебя; у нее столько здравого смысла, она такая искренняя и приветливая; я всегда хотел, чтобы вы познакомились; и, кажется, она очень тебя любит. Она сказала в твой адрес самые лучшие слова, какие только можно было сказать; и похвалой такой девушки, как мисс Торп, даже ты, Кэтрин, – нежно пожимая ей руку, – можешь гордиться.

– Я действительно ее очень люблю, – ответила она, – и рада узнать, что она тебе тоже нравится. Ты о ней лишь упомянул, когда писал мне после своего визита к ним.

– Потому что я подумал, что скоро сам тебя увижу. Надеюсь, вы прекрасно проведете время вместе, пока будете в Бате. Она очень милая девушка; у нее такой превосходный ум! Как же ее любит вся семья; она явно всеобщая любимица; и как же ею, должно быть, восхищаются в таком месте, как это, не правда ли?

– Да, мне кажется, это действительно так; мистер Аллен считает ее самой красивой девушкой в Бате.

– Смею предположить, что так оно и есть; я не знаю ни одного человека, который был бы лучшим ценителем красоты, чем мистер Аллен. Мне нет необходимости спрашивать тебя, счастлива ли ты здесь, моя дорогая Кэтрин; с такой спутницей и подругой, как Изабелла Торп, ты не могла бы чувствовать себя иначе; и я уверена, что Аллены очень добры к тебе?

– Да, очень любезны; я никогда прежде не была так счастлива; а теперь, когда ты приехал, это будет еще приятнее; как же хорошо, что ты специально проделал такой долгий путь, чтобы навестить меня.

Джеймсу была приятна ее благодарность и, чтобы показать это, он с полной искренностью сказал:

– Воистину, Кэтрин, я тебя очень люблю.

Они расспрашивали друг друга и рассказывали друг другу о братьях и сестрах, о обыденной жизни одних, успехах остальных и других семейных делах, и так продолжалось, за исключением небольшого отступления со стороны Джеймса, в котором он хвалил мисс Торп, пока они не добрались до Пултни-стрит, где его с большой любезностью встретили мистер и миссис Аллен. Первый пригласил его пообедать с ними, а вторая попросила угадать цену и отдать должное достоинствам новой шляпки и шарфика. Предварительная договоренность о встрече в Эдгар-билдинг помешала ему принять приглашение мистера Аллена и вынудила его поспешить, чтобы исполнить ранее данное обещание. После того как время встречи двух сторон в Восьмиугольном зале было точно согласовано в соответствии с приличиями, Кэтрин осталась наедине со своим беспокойным, испуганным воображением, погруженным в страницы «Удольфо», оторванная от всех мирских забот, связанных с подготовкой к ужину, неспособная успокоить опасения миссис Аллен по поводу задержки визита портнихи и имеющая не более одной минуты из шестидесяти, чтобы посвятить ее столь важным размышлениям о собственном счастье, ведь она уже была ангажирована на этот вечер.

Однако, несмотря на «Удольфо» и портниху, компания с Пултни-стрит прибыла в Верхние Залы вовремя. Торпы и Джеймс Морланд были там всего на две минуты раньше них; Изабелла, совершив обычную церемонию встречи со своей подругой с самой улыбчивой и нежной поспешностью, восхитившись ее платьем и позавидовав локонам ее прически, последовала рука об руку с ней и их спутниками в зал, перешептываясь друг с другом всякий раз, когда им приходила в голову какая-либо мысль, и заменяя многие ответы пожатием руки или нежной улыбкой.

Танцы начались через несколько минут после того, как они расселись; Джеймс, который, как и его сестра заранее был связан обещанием, очень настойчиво приглашал Изабеллу на танец; но, так как Джон ушел в комнату для игры в карты встретиться с другом, Изабелла заявила, что ничто не заставит ее присоединиться к танцующим раньше, чем к ней присоединится и ее дорогая Кэтрин.

– Уверяю вас, – сказала она, – я ни за что на свете не стану танцевать без вашей дорогой сестры; иначе мы бы точно расстались на весь вечер.

Кэтрин с благодарностью приняла эту любезность, и они сохранили свои намерения еще три минуты, до тех пор, пока Изабелла, которая разговаривала с Джеймсом, стоявшим по другую ее руку, не повернулась снова к его сестре и прошептала:

– Моя дорогая, боюсь, я должна оставить вас, ваш брат так нетерпеливо ждет танца; я уверена, вы не будете против моего отсутствия, и, смею предположить, Джон вернется через мгновение, и тогда вы легко сможете меня найти.

Кэтрин, хотя и немного разочарованная, обладала слишком доброй душой, чтобы оказывать сопротивление, и, поскольку остальные поднялись, Изабелла успела лишь пожать руку подруге и сказать: «Прощайте, моя дорогая», прежде чем они поспешили уйти.

Младшие мисс Торп тоже уже танцевали, и Кэтрин была брошена на милость миссис Торп и миссис Аллен, с которыми она теперь и оставалась. Она не могла не расстраиваться из-за отсутствия мистера Торпа, поскольку не только очень хотела танцевать, но и понимала, что, поскольку истинное ее положение уже ангажированной на танец было неизвестно другим, она разделяла со многими молодыми леди, все еще остававшимися без приглашения, все унижение, связанное с отсутствием партнера. Быть опозоренной в глазах всего мира, носить клеймо бесчестия, когда ее сердце чисто, поступки невинны, а истинной причиной ее унижения является проступок другого человека, – это одно из тех типичных обстоятельств, которые присущи исключительно жизни героини, и именно стойкость в таких обстоятельствах особенно облагораживает ее характер. Кэтрин обладала стойкостью; она страдала, но не проронила ни слова.

Она избавилась от этого состояния унижения спустя десять минут, увидев не мистера Торпа, а мистера Тилни, в трех ярдах от того места, где они сидели; казалось, он двигался в их сторону, но не заметил ее, и поэтому улыбка и румянец, которые вызвало у Кэтрин его внезапное появление, остались втуне, не запятнав ее достоинства героини. Он выглядел таким же красивым и живым, как всегда, и с интересом беседовал с модно одетой и приятной на вид молодой женщиной, которая опиралась на его руку, и которую Кэтрин сразу же приняла за его сестру, таким образом, необдуманно упустив прекрасную возможность считать его потерянным для нее навсегда, в силу того, что он окажется уже женат. Но, руководствуясь лишь простыми и вероятными соображениями, ей никогда не приходило в голову, что мистер Тилни может быть женат; он не вел себя и не говорил так, как женатые мужчины, с которыми она привыкла общаться; он никогда не упоминал о жене, но признавал наличие сестры. Из этих обстоятельств сразу же вытекало заключение, что его сестра и есть теперь рядом с ним; и поэтому, вместо того чтобы побледнеть, как смерть, и упасть в обмороке на грудь миссис Аллен, Кэтрин сидела прямо, в полном здравии, с щеками лишь немного порозовевшими.

Мистер Тилни и его спутница, которые продолжали, хотя и медленно, приближаться, уступили место даме, знакомой миссис Торп, которая остановилась, чтобы поговорить с ней, и они, невольно привязанные к ней, тоже остановились; и Кэтрин, поймав взгляд мистера Тилни, тут же была награждена улыбкой в знак узнавания. Она с удовольствием ответила ему такой же улыбкой, а затем, подойдя еще ближе, он заговорил и с ней, и с миссис Аллен, которая, в свою очередь, очень вежливо ответила тем же.

– Я очень рада снова вас видеть, сэр; я боялась, что вы уехали из Бата.

Он поблагодарил ее за беспокойство и сказал, что вынужден был покинуть город на неделю уже на следующее утро после того, как ему посчастливилось с ней увидеться.

– Что ж, сэр, смею предположить, вы не жалеете, что вернулись, ведь это как раз то место, которое интересно молодым людям… и, собственно, всем остальным тоже. Когда мистер Аллен говорит, что ему здесь надоело, я возражаю, что, уверена, ему не стоит жаловаться, ведь это такое приятное место, здесь гораздо лучше, чем дома в это унылое время года. Я уверяю, ему очень повезло, что его отправили сюда для поправки здоровья.

– И я надеюсь, мадам, что мистер Аллен будет вынужден полюбить это место, поскольку оно окажется для него полезным.

– Спасибо, сэр. Я не сомневаюсь, что так и будет. Наш сосед, доктор Скиннер, приезжал сюда прошлой зимой из-за проблем со здоровьем и вернулся посвежевшим.

– Это обстоятельство должно вселять большую надежду.

– Да, сэр, доктор Скиннер и его семья пробыли здесь три месяца; поэтому я говорю мистеру Аллену, что ему не следует спешить уезжать.

Их разговор прервала просьба миссис Торп к миссис Аллен немного подвинуться, чтобы освободить место для миссис Хьюз и мисс Тилни, которые согласились присоединиться к их компании. Так и было сделано, мистер Тилни продолжал стоять перед ними; и после нескольких минут раздумий он пригласил Кэтрин потанцевать с ним. Эта любезность, сколь бы приятной она ни была, сильно огорчила даму; и, отказывая, она выразила свое сожаление настолько эмоционально, словно действительно чувствовала его, и если бы Торп, появись он на полминуты раньше, но в действительности присоединившийся к ней чуть позже, мог бы посчитать ее страдания слишком сильными.

Непринужденная манера, в которой он объяснял ей, почему заставил ее ждать, нисколько не примирила ее с пережитым разочарованием; и подробности, о которых он заговорил стоя перед ней, о лошадях и собаках друга, с которым он только что расстался, и о предполагаемом обмене терьерами между ними, не заинтересовали ее настолько, чтобы она перестала часто обращать взор в ту часть комнаты, где оставила мистера Тилни. Ее дорогой Изабеллы, которой она особенно хотела показать этого джентльмена, рядом не было. Они оказались в разных компаниях. Она была оторвана от всей своей компании и от всех знакомых; одно унижение сменяло другое, и из всего этого она вынесла полезный урок: предварительно полученная договоренность встретиться на балу не обязательно повышает достоинство или удовольствие молодой леди. От такого поучительного настроя ее внезапно отвлекло прикосновение к плечу, и, обернувшись, она увидела миссис Хьюз в сопровождении мисс Тилни и некоего джентльмена.

– Прошу прощения, мисс Морланд, – обратилась та, – за эту вольность, но я никак не могу добраться до мисс Торп, а миссис Торп уверила меня, что вы не станете возражать против того, чтобы вам представили одну молодую леди.

Миссис Хьюз не могла бы обратиться ни к одному другому существу в комнате, с большей готовностью согласную оказать ей услугу, чем Кэтрин. Молодые леди познакомились друг с другом; мисс Тилни отдала должное такой любезности, мисс Морланд с истинной деликатностью великодушного человека отнеслась с юмором к сделанному одолжению; а миссис Хьюз, довольная тем, что так достойно уладила дела со своей юной подопечной, вернулась к своей компании.

У мисс Тилни была стройная фигура, милое лицо с очень располагающим выражением на нем; и ее манера держаться, хотя и не обладала той демонстративной претенциозностью и решительной элегантностью, что и у мисс Торп, отличалась большей естественной изысканностью. Ее манеры обнаруживали здравый смысл и хорошее воспитание; она не была ни застенчивой, ни притворно открытой; казалось, даже на балу она способна быть молодой и привлекательной, не стремясь привлечь внимание каждого мужчины рядом с собой, и не испытывая преувеличенных чувств иступленного восторга или невообразимого раздражения по поводу каждой мелочи. Кэтрин, заинтригованная ее внешностью и родством с мистером Тилни, захотела ближе познакомиться с ней и охотно разговаривала, когда ей находилось что сказать, и у нее хватало на это смелости и времени. Препятствием, однако, на пути к быстрому сближению, создаваемым частым отсутствием одного или всех этих необходимых условий, становилось лишь самое начало беседы, когда они пытались выяснить, насколько другой нравится Бат, как сильно она восхищается его зданиями и окрестностями, рисует ли она, играет ли на музыкальных инструментах или поет, и любит ли она ездить верхом.

Не успели закончиться два танца, как верная Изабелла нежно взяла Кэтрин за руку и в радостно воскликнула:

– Наконец-то я вас нашла! Моя дорогая, я искала вас целый час. Что могло привести вас в эту часть зала, в то время как вы хорошо знали, что я совершенно в другой? Мне было так плохо без вас.

– Дорогая моя Изабелла, как мне удалось бы присоединиться к вам? Я даже не видела, где вы находитесь.

– А я все время говорила вашему брату, но он меня не слушал. Сходите и поищите ее, мистер Морланд, – настаивала я, – но все было напрасно, он и на дюйм не сдвинулся с места. Разве не так, мистер Морланд? Вы все такие невыносимо ленивые! Я его так сильно ругала, дорогая Кэтрин, вас бы это удивило. Вы же знаете, я никогда не соблюдаю приличия с такими людьми.

– Посмотрите на ту молодую леди с белыми бусами в волосах, – прошептала Кэтрин, отрывая подругу от Джеймса. – Это сестра мистера Тилни.

– О, Боже! Что вы говорите! Дайте мне взглянуть на нее прямо сейчас. Какая очаровательная девушка! Я никогда не видел ничего столь прекрасного! Но где ее всех покоряющий брат? Он в зале? Укажите мне на него немедленно, если он здесь. Я умираю от желания увидеть его. Мистер Морланд, вы не должны это слушать. Мы говорим не о вас.

– Но что это за шушуканье? Что происходит?

– Ну вот, я знала, чем все закончится. У вас, мужчин, такое неутолимое любопытство! Куда уж женскому любопытству! Это пустяки. Но довольствуйтесь тем, что ничего об этом узнать не сможете.

– Вы думаете, меня это удовлетворит?

– Что ж, признаюсь, я никогда не встречала никого подобного вам. Как это может относиться к вам, то, о чем мы говорим? Возможно, мы говорим о вас; поэтому я бы посоветовала вам вообще не слушать, иначе можете услышать что-то не очень приятное.

В этой заурядной болтовне, которая продлилась некоторое время, первоначальная тема, казалось, была полностью забыта; и хотя Кэтрин очень радовалась, что ее на время оставили своим вниманием, она не могла не испытывать некоторого подозрения из-за полного отказа от жгучего до того желания Изабеллы увидеть мистера Тилни. Когда оркестр заиграл новый танец, Джеймс хотел увести свою прекрасную партнершу, но она продолжала сопротивляться.

– Говорю вам, мистер Морланд, – воскликнула она, – я бы ни за что на свете не сделала ничего подобного. Как вы можете быть столь невыносимы? Только представьте, дорогая Кэтрин, чего хочет от меня ваш брат. Он хочет, чтобы я снова танцевала с ним, хотя я говорю ему, что это совершенно неприлично и противоречит правилам. Если мы не поменяемся партнерами, это сделает нас предметом сплетен всего собрания.

– Клянусь честью, – возразил Джеймс, – на здешних публичных собраниях это происходит так же часто, как часто не происходит.

– Чепуха, как вы можете так говорить? Когда у вас, мужчин, есть определенная цель, вы никогда ни за что не принимаете во внимание ничего другого. Моя милая Кэтрин, поддержите меня; убедите своего брата, что это невозможно. Скажите ему, что вас бы очень шокировало, если бы я сделала что-то подобное; не так ли?

– Вовсе нет; но если вы посчитаете, что это неправильно, ему лучше не упорствовать.

– Вот, – воскликнула Изабелла, – вы слышите, что говорит ваша сестра, и все же не обращаете на нее внимания. Что ж, помните, что это не моя вина, если мы приведем в расстройство всех старушек в Бате. Пойдемте, моя дорогая Кэтрин, ради бога, и будьте рядом со мной.

И они отправились обратно на свои прежние места. Джон Торп тем временем удалился; а Кэтрин, всегда готовая дать мистеру Тилни возможность повторить приятную просьбу, которая уже однажды польстила ей, как можно быстрее направилась к миссис Аллен и миссис Торп в надежде найти его все еще с ними – надежда, которая, так и не реализовавшись, показалась ей крайне неразумной.

– Ну, моя дорогая, – сказала миссис Торп, с нетерпением ожидая похвалы в адрес сына, – надеюсь, у вас был приятный партнер.

– Очень приятный, мадам.

– Я этому рада. У Джона прекрасный характер, не правда ли?

– А встретился ли вам мистер Тилни, дорогая? – поинтересовалась миссис Аллен.

– Нет, а где он?

– Он только что был с нами и сказал, что так устал ничего не делать, что решил пойти потанцевать; поэтому я подумал, что, возможно, он пригласит вас, если встретится с вами.

– Где же он может быть? – спросила Кэтрин, оглядываясь по сторонам; но не успела осмотреть весь зал, как увидела, что он ведет на танец молодую даму.

– Ах! У него уже появилась партнерша; жаль, что он не пригласил вас, – сказала миссис Аллен, и после короткого молчания добавила, – он очень приятный молодой человек.

– Именно так, миссис Аллен, – согласилась миссис Торп, самодовольно улыбаясь; – должна сказать, хотя я его мать, что нет на свете более приятного молодого человека.

Это не совсем понятное уточнение могло запутать многих; но миссис Аллен это не озадачило, потому что, немного подумав, она прошептала Кэтрин:

– Смею предположить, что она подумала, будто я говорю о ее сыне.

Кэтрин была разочарована и расстроена. Казалось, ей не хватило совсем немного, чтобы не упустить то, что она задумала; и это убеждение не подталкивало ее к любезному ответу, когда вскоре к ней подошел Джон Торп и сказал:

– Что ж, мисс Морланд, полагаю, нам с вами снова нужно образовать пару и потанцевать.

– О нет; я вам очень благодарна, но мы уже станцевали два танца; к тому же, я устала и больше танцевать не собираюсь.

– В самом деле? Тогда давайте пройдемся и навестим тех, кто развлекается викторинами. Пойдемте со мной, и я представлю вам четырех лучших знатоков викторин в зале: моих двух младших сестер и их партнеров. Я посмеиваюсь над ними уже полчаса.

Кэтрин снова с извинением отказалась, а он наконец отошел, чтобы самому расспросить сестер. Остаток вечера показался ей очень скучным; мистер Тилни отвлекся от их чаепития, чтобы присоединиться к чаепитию своей партнерши; мисс Тилни, хотя и была среди гостей, не села рядом с ней, а Джеймс и Изабелла были так увлечены разговором, что у последней не оставалось времени, чтобы уделить своей подруге больше, чем одну улыбку, одно объятие и одно «дорогая Кэтрин».

Раздражение Кэтрин после событий вечера развивалось следующим образом. Сначала, пока она находилась в зале, оно проявилось в общем недовольстве всеми окружающими, что быстро привело к сильной усталости и непреодолимому желанию вернуться домой. Вернувшись на Пултни-стрит, она почувствовала невероятный голод, который, будучи утоленным, сменился непреодолимым желанием лечь в постель – столь велико было ее отчаяние; оказавшись в постели, она тут же погрузилась в крепкий сон, длившийся девять часов, проснулась совершенно бодрой, в отличном настроении, с новыми надеждами и новыми планами. Первым ее желанием было лучше узнать мисс Тилни, и первым ее решением было найти ее с этой целью в галерее в полдень. Это было лучшее место, чтобы встретить совсем недавно прибывшую в Бат молодую леди, и это место, как она уже убедилась, было наилучшим для раскрытия женских талантов и углубления женской близости, столь прекрасно приспособленным для тайных бесед и безграничного доверия, что она вполне могла рассчитывать на появление еще одной подруги в его стенах. Таким образом, определившись с планом на утро, после завтрака она спокойно села за книгу, решив оставаться на том же месте и заниматься тем же делом до часа дня; и по привычке ее совсем не смущали замечания и выпады миссис Аллен, чья рассеянность и неспособность мыслить были таковы, что, хотя она никогда не говорила ни о чем, хотя бы кому-то интересном, тем не менее никогда не могла полностью хранить молчание; и поэтому, сидя за работой, если она теряла иглу или рвала нитку, если слышала карету на улице или видела пятнышко на своем платье, она должна была говорить об этом вслух, независимо от того, был ли рядом кто-нибудь, чтобы ответить ей. Примерно в половине двенадцатого раздался необычайно громкий стук, и она в спешке подошла к окну. Едва она успела сообщить Кэтрин, что у дверей стоят два открытых экипажа – в первом только слуга, а во втором ее брат и мисс Торп, – как Джон Торп взбежал наверх, выкрикивая:

– Ну, мисс Морланд, вот и я. Вы долго ждали? Мы не могли приехать раньше; этот чертов старый каретник так долго искал подходящие экипажи, а теперь шансы десять тысяч против одного за то, что он сломается, прежде чем мы выедем за город. Как дела, миссис Аллен? Вчерашний вечер выдался славным, не так ли? Пойдемте, мисс Морланд, поторопитесь, остальные чертовски спешат. Им не терпится прокатиться.

– Что вы имеете в виду? – удивилась Кэтрин. – Куда вы все едете?

– Едете? Вы же не забыли о нашей договоренности! Разве мы не решили сегодня утром прокатиться в экипаже? Что за голова у вас на плечах! Мы едем на Клейвертон-Даун.

– Я помню, что об этом был разговор, – сказала Кэтрин, ожидая мнения миссис Аллен, – но я действительно не ожидала, что вы появитесь.

– Не ожидали меня! Великолепно! И как недовольны вы были бы, если бы я не явился!

Между тем, безмолвное обращение Кэтрин к компаньонке было полностью проигнорировано, поскольку миссис Аллен, совершенно не привыкшая выражать свои чувства взглядом, не знала, что кто-то другой когда-либо мог прибегнуть к такому; и Кэтрин, чье желание снова увидеть мисс Тилни в тот момент могло быть немного отодвинуто ради поездки, и которая считала, что нет ничего неуместного в том, чтобы поехать с мистером Торпом, поскольку Изабелла ехала одновременно с Джеймсом, поэтому была вынуждена задать прямой вопрос.

– Ну, мэм, что вы скажете на это? Возможно ли уделить час или два прогулке? Могу ли я поехать?

– Делайте, как вам угодно, дорогая, – ответила миссис Аллен совершенно равнодушно. Кэтрин последовала совету и побежала переодеться. Через несколько минут она появилась снова, едва дав оставшимся в комнате время произнести несколько коротких хвалебных фраз после того, как Торп добился-таки восхищения миссис Аллен своим экипажем; получив на прощание добрые пожелания компаньонки, они оба поспешили вниз.

– Мое милое создание, – воскликнула Изабелла, в которой долг дружбы пробудился прежде, чем та успела сесть в карету, – вы потратили на сборы как минимум три часа. Я даже начала опасаться, что вы заболели. Какой чудесный бал случился вчера вечером. У меня тысяча слов, которые я хочу вам сказать; но поторопитесь и садитесь, потому что мне очень хочется наконец уехать.

Кэтрин выполнила ее указания и стала смотреть в другую сторону, но вскоре услышала, как ее подруга громко сказала Джеймсу:

– Какая она милая девушка! Я ее просто обожаю.

– Вам не следует пугаться, мисс Морланд, – сказал Торп, помогая ей сесть в экипаж, – если мой конь сначала немного дернет. Скорее всего, он сделает пару рывков, а может быть, и немного постоит; но скоро он признает своего хозяина. Он полон энергии, игрив, как никогда, но у него нет недостатков.

Кэтрин не сочла такой образ очень привлекательным, но отступать было уже поздно, и она была слишком неопытна, чтобы признаться в своем страхе; поэтому, смирившись со своей судьбой и доверившись хвастливому обещанию, что животное признает своего хозяина, она спокойно села и наблюдала, как Торп сел рядом с ней. После того, как все было устроено, слуге, державшему коня под уздцы, важным голосом было велено – отпустить его, и они тронулись самым спокойным образом, каким только можно себе представить, без рывков, скачков или чего-либо подобного. Кэтрин, обрадованная столь счастливым исходом, выразила свою благодарность за такой удивительный сюрприз; и ее спутник тут же, без излишней скромности, заверил ее, что это произошло исключительно благодаря тому, как умело он держал поводья, и благодаря исключительной проницательности и ловкости, с которой он управлялся с кнутом. Кэтрин, хотя и не могла не удивляться тому, что, обладая таким совершенным мастерством управления лошадью, он счел необходимым предупредить ее о ее проделках, искренне поздравила себя с тем, что находится под опекой такого превосходного возницы; и, заметив, что животное продолжает двигаться так же спокойно, не проявляя ни малейшей склонности к излишней живости, и (учитывая, что его минимальная скорость составляла десять миль в час) отнюдь не слишком быстро, отдалась наслаждению свежим воздухом и физической активностью самого бодрящего свойства в прекрасный мягкий февральский день, при этом с ощущением безопасности. После их первого короткого диалога последовало молчание в несколько минут, которое было прервано неожиданным замечанием Торпа: «Старый Аллен богат, как еврей, не так ли?». Кэтрин его не поняла, и он повторил свой вопрос, добавив в качестве пояснения: «Старый Аллен, тот, с чьей семьей вы приехали».

– А! Мистер Аллен, вы имеете в виду? Да, я полагаю, он очень богат.

– И у него совсем нет детей?

– Нет, ни одного.

– Это станет настоящим сюрпризом для его будущих наследников. Он ведь ваш крестный отец, не так ли?

– Мой крестный отец! Вовсе нет!

– Но вы всегда находитесь рядом с ними.

– Да, это так.

– Вот, именно это я и имел в виду. Он кажется довольно добрым стариком и, смею сказать, прожил очень хорошую жизнь; подагра у него не просто так. Он теперь выпивает свою бутылку в день?

– Свою бутылку в день! Отнюдь. С чего вы это взяли? Он очень умеренный человек, и вчера вечером разве вы могли вообразить, что он нетрезв?

– Господи, помоги вам! Вы, женщины, уверены в том, что все мужчины пьют. Почему же вы не думаете, что мужчина может захмелеть от бутылки вина? Я уверена в одном: если бы каждый выпивал по бутылке в день, то в мире не было бы и половины тех беспорядков, которые имеют место сейчас. Это было бы замечательным благом для всех нас.

– Мне трудно в это поверить.

– О, Господи, это спасло бы тысячи людей. В нашем королевстве не потребляется даже сотая часть вина, которое следовало бы выпивать. Наш туманный климат нуждается в компенсации.

– Да, я даже слышала, что в Оксфорде пьют очень много вина.

– В Оксфорде! Уверяю вас, сейчас в Оксфорде не пьют. Там вообще никто не пьет. Вы вряд ли встретите человека, который выпивает больше четырех пинт. Например, на последней вечеринке в моей комнате было отмечено удивительное явление: в среднем мы выпили около пяти пинт на человека. И это считалось чем-то исключительным. Уверяю вас, об этом узнали все. В Оксфорде такое встречается крайне редко – и, возможно, это убедит вас. Но это лишь даст вам представление об общем уровне потребления там алкоголя.

– Да, это наводит на мысль, – c теплотой в голосе заключила Кэтрин, – что вы все пьете гораздо больше вина, чем я думала. Однако я уверена, что Джеймс пьет не так много.

Это заявление вызвало громкий и ошеломляющий ответ, ни одна часть которого не была особенно отчетливой, за исключением частых восклицаний, почти граничащих с ругательствами, которыми оно было украшено, и после его окончания у Кэтрин укрепилось убеждение в том, что в Оксфорде пьют много вина, и столь же радостное чувство относительной трезвости ее брата.

Затем все мысли Торпа обратились к достоинствам его собственного экипажа, и ей пришлось восхититься тем, с какой легкостью двигался его конь, и тем, как замечательна его поступь, а также как превосходные пружины придавали плавность движению экипажа. Она, насколько это было в ее силах, разделила все его восхищение.

Превзойти его или обойти его было невозможно. Его знания и ее невежество в этом вопросе, его быстрота речи и ее неуверенность в себе лишали ее этой возможности; она не могла придумать ничего нового в похвалу, но с готовностью повторяла все, что он утверждал, и в конце концов между ними без труда решилось, что его экипаж был самым совершенным в своем роде в Англии, его карета – самой изящной, его лошадь – лучшей в управлении, а он сам – лучшим ездовым.

– Вы ведь не думаете, мистер Торп, – спросила Кэтрин, спустя некоторое время решив, что вопрос окончательно закрыт, и добавив небольшую вариацию на эту тему, – что у Джеймса сломается двуколка?

– Сломается! О, Господи! Видели ли вы когда-нибудь в жизни такую маленькую развалюху? В ней нет ни одной целой железной детали. Колеса прослужили уже как минимум десять лет, а что касается кузова ...! Честное слово, вы сами можете разбить ее вдребезги одним прикосновением. Это самая дьявольская, хлипкая штуковина, которую я когда-либо видел! Слава Богу! Наша куда как лучше. Я бы и за пятьдесят тысяч фунтов не согласился на ней проехать даже двух миль.

– Боже мой! – воскликнула Кэтрин, сильно испугавшись. – Тогда, пожалуйста, давайте вернемся; с ними наверняка случится несчастье, если мы поедем дальше. Пожалуйста, вернитесь, мистер Торп; давайте остановимся, и вы поговорите с моим братом и скажете ему, как это опасно.

– Опасно! О, Господи! Что в этом опасного? Они перевернутся только если коляска сломается; а грязи там достаточно; она будет мягко валиться. О, проклятие! Карета достаточно безопасна, если человек умеет ею управлять; такая вещь в умелых руках прослужит более двадцати лет, даже если изрядно износится. Да благословит вас Господь! Я бы поставил пять фунтов на то, что доеду на ней до Йорка и обратно, не потеряв ни гвоздя.

Кэтрин слушала с изумлением; она не знала, как согласовать два столь разных мнения об одном и том же предмете, ведь ее не воспитывали так, чтобы она понимала природу пустословия и знала, к скольким безосновательным утверждениям и наглым лживым заявлениям может привести избыток тщеславия. Ее собственная семья состояла из простых, прагматичных людей, которые не слишком стремились к остроумию; ее отец, в лучшем случае, довольствовался каламбуром, а мать – пословицей; поэтому они не привыкли обманывать, чтобы придать себе больше значимости, или утверждать в один момент нечто, что в следующий будет противоречить тому же. Она долгое время размышляла над этим в полном недоумении и не раз собиралась попросить мистера Торпа прояснить его истинное мнение по этому вопросу; но она останавливала себя, потому что ей показалось, что у него не получится дать какие-нибудь более ясные разъяснения и сделать однозначным то, что раньше он высказывал двусмысленно. И, учитывая, что он на самом деле никогда не допустит, чтобы его сестра и друг подверглись опасности, от которой он мог бы легко их защитить, она в конце концов пришла к выводу, что он должен быть уверен в полной безопасности кареты и поэтому больше не станет беспокоиться. Казалось, он совершенно забыл обо всем этом; и все остальные его разговоры, или, скорее, рассуждения, начинались и заканчивались им самим и его собственными заботами. Он рассказывал ей о лошадях, которых покупал за суммы пустяшные и продавал за невероятные; о скачках, в которых его суждение безошибочно предсказывало победителя; об охотничьих вылазках, на которых он убил птиц больше (хотя и без единого особо удачного выстрела), чем все его товарищи вместе взятые; и описывал ей какой-то знаменитый день охоты на лис с гончими, в котором его предусмотрительность и умение направлять собак исправляли ошибки самого опытного охотника, и в котором его отчаянная верховая езда, хотя и ни на мгновение не подвергала опасности его собственную жизнь, постоянно втягивала других в неприятности, в которых многие, как он спокойно заключил, сломали себе шеи.

Хотя Кэтрин не привыкла судить самостоятельно и ее общие представления о том, какими должны быть мужчины, были весьма противоречивыми, она не могла полностью подавить сомнение, терпя при этом излияния его бесконечного самомнения, в том, что он совершенно приятен в общении. Это было достаточно смелое предположение, ведь он был братом Изабеллы; и Джеймс заверил ее, что его манеры понравятся всем женщинам; но, несмотря на это, крайняя усталость от его общества, которая навалилась на нее после менее часа общения с ним, и которая неуклонно нарастала, пока они снова не оказались на Пултни-стрит, в какой-то степени заставила ее сопротивляться такому высокому авторитету и усомниться в способности мистера Торпа быть приятным для всех.

Когда они подошли к двери жилища миссис Аллен, удивление Изабеллы было неописуемым: оказалось, что уже слишком поздно, чтобы пригласить подругу в дом. «Уже четвертый час!». Это было немыслимо, невероятно, невозможно! И она не верила ни своим часам, ни часам брата, ни часам слуги; она не верила ни одному из этих показаний, основанных на разуме или реальности, пока Морланд не предъявил свои часы и она не убедилась в том; сомневаться еще хоть мгновение было бы столь же немыслимо, невероятно и невозможно; и она могла лишь снова и снова возражать, что никогда прежде два с половиной часа не пролетали так быстро, но Кэтрин, призванная это подтвердить, не могла солгать даже для того, чтобы угодить Изабелле; однако последняя избежала мучений от несогласия подруги, поскольку просто не стала дожидаться ее ответа. Изабеллу полностью поглотили собственные чувства; ее отчаяние особенно обострилось, когда она поняла, что вынуждена немедленно отправиться домой. Прошла целая вечность с тех пор, как она хоть немного поговорила со своей любимой Кэтрин; и, хотя ей хотелось сказать ей тысячи слов, казалось, что им больше никогда не суждено быть вместе; поэтому, всхлипывая от неописуемой тоски и с весельем в глазах от отчаяния, она попрощалась с подругой и удалилась.

Кэтрин застала миссис Аллен только что вернувшейся после утренней суеты и праздности, и тут же услышала:

– Ну, дорогая, вот вы и здесь, – о чем у той не было ни малейшего желания спорить, – и надеюсь, вы хорошо проветрились?

– Да, мэм, спасибо; у нас выдался просто замечательный день.

– То же самое сказала миссис Торп; она была очень рада вашей поездке.

– Значит, вы видели миссис Торп?

– Да, как только вы уехали, я пошла в галерею, там и встретила ее, и мы долго разговаривали. Она рассказала, что сегодня утром на рынке почти не было телятины, телятина стала такой редкостью.

– Вы видели кого-нибудь еще из наших знакомых?

– Да; мы решили свернуть на Кресент, и там мы встретили миссис Хьюз, а также мистера и мисс Тилни, которые шли с ней.

– Правда? И они с вами разговаривали?

– Да, мы полчаса гуляли вместе по Кресент-стрит. Они показались мне очень приятными людьми. Мисс Тилни была в очень красивом пятнистом муслиновом платье, и, судя по тому, что я узнала, она всегда одевается очень элегантно. Миссис Хьюз много рассказывала мне об этой семье.

– И что она вам о них рассказала?

– О! И это было действительно грандиозно; она почти ни о чем другом не говорила.

– Она вам сказала, из какой части Глостершира они родом?

– Да, пожалуй, говорила; но сейчас я не могу вспомнить. Но это очень порядочные люди и очень богатые. Миссис Тилни была мисс Драммонд, и они с миссис Хьюз учились вместе; у семьи мисс Драммонд было очень большое состояние; и, когда она вышла замуж, отец дал ей двадцать тысяч фунтов и пятьсот на покупку свадебного наряда. Миссис Хьюз просматривала всю одежду после того, как она прибывала из магазина.

– А мистер и миссис Тилни сейчас в Бате?

– Да, мне кажется, что это так, но я не совсем уверена. Однако, вспомнив прошлое, я пришла к выводу, что они уже умерли; по крайней мере, мать; да, я уверена, что миссис Тилни умерла, потому что миссис Хьюз рассказывала мне, что мистер Драммонд подарил своей дочери на свадьбу очень красивый жемчужный гарнитур, который теперь находится у мисс Тилни, поскольку его предназначали ей после смерти матери.

– А мистер Тилни, мой партнер, единственный сын?

– Я не могу быть в этом совершенно уверена, дорогая; у меня есть некоторые соображения в пользу того, что это так; однако, как говорит миссис Хьюз, это очень хороший молодой человек, и, вероятно, у него все складывается замечательно.

Кэтрин больше не стала расспрашивать; она услышала достаточно, чтобы понять, что миссис Аллен ничего толком не знает, и что ей самой очень не повезло пропустить встречу с братом и сестрой. Если бы она могла предвидеть такое обстоятельство, ничто не заставило бы ее пойти с остальными; а так ей оставалось только оплакивать свою неудачу и думать о том, что она упустила, пока ей не стало ясно, что поездка была отнюдь не приятной, а сам Джон Торп оказался весьма неприятным человеком.

Вечером в театре встретились Аллены, Торпы и Морланды; и, поскольку Кэтрин и Изабелла сидели рядом, у последней появилась возможность высказать некоторые из многих тысяч мыслей, накопившихся в ее голове за неизмеримо долгий промежуток времени их разлуки.

– О, боже мой! Моя любимая Кэтрин, наконец-то я вас встретила? – так она обратилась к Кэтрин, когда та вошла в ложу и села рядом с ней.

– Теперь, мистер Морланд, – поскольку он сидел рядом с ней с другой стороны, – я не скажу вам ни слова до конца вечера; поэтому прошу вас не ждать этого. Моя милая Кэтрин, как протекает ваша жизнь в столь юном возрасте? Но я могла бы не задавать себе такой вопрос, ибо вы выглядите восхитительно. Ваша прическа более божественна, чем когда-либо; вы, озорница, хотите привлечь всеобщее внимание? Уверяю вас, мой брат уже совершенно покорен вами; а что касается мистера Тилни – но это уже решенный вопрос – даже с вашей скромностью невозможно усомниться в его привязанности; его возвращение в Бат делает это слишком очевидным. Ах! Чего бы я только не отдала, чтобы увидеть его! Я действительно сгораю от нетерпения. Моя мать говорит, что он самый очаровательный молодой человек на свете; она видела его сегодня утром, знаете ли; вы должны представить его мне. Он сейчас в театре? Посмотрите вокруг, ради бога! Уверяю вас, я едва ли смогу существовать, если не увижу его.

– Нет, – ответила Кэтрин, – его здесь нет; я нигде его не вижу.

– Ах, какой ужас! Неужели мне никогда не суждено с ним познакомиться? Как вам мое платье? Думаю, оно неплохо смотрится; рукава – это полностью моя собственная идея. Знаете, меня ужасно раздражает Бат; мы с вашим братом сегодня утром сошлись во мнении, что, хотя несколько недель здесь, конечно, неплохо, мы бы здесь и за миллионы не остались жить. Вскоре мы обнаружили, что наши вкусы абсолютно одинаковы: мы предпочитаем деревню всем остальным местам; честно говоря, наши мнения настолько совпадали, что это было даже забавно! Ни в одном пункте мы не расходились во мнениях; не хотела бы я, чтобы вы оказались рядом; в вас столько лукавства, я уверена, вы бы отпустили по этому поводу какую-нибудь забавную шутку.

– Нет, конечно, мне не следует этого делать.

– О, да, конечно; я знаю вас лучше, чем вы сами себя знаете. Вы бы сказали нам, что мы словно созданы друг для друга, или какую-нибудь подобную чушь, которая бы меня до глубины души огорчила; мои щеки стали бы алыми, что твои розы; я ни за что на свете не оставалась бы рядом с вами.

– Вы несправедливы ко мне; я ни при каких обстоятельствах не сделала бы столь неуместного замечания; и, кроме того, я уверена, что мне бы это никогда не пришло в голову.

Изабелла улыбнулась с выражением недоверия и остаток вечера проговорила с Джеймсом.

На следующее утро Кэтрин в полной мере сохранила решимость встретиться с мисс Тилни; и до самого момента, когда она обычно отправлялась в галерею, ее не покидало чувство тревоги из-за опасения повторения какого-нибудь нежелательного визита. Но ничего подобного не произошло, никаких посетителей, которые могли бы их задержать, не появилось, и все трое вовремя отправились в галерею, где все шло своим чередом: мистер Аллен, выпив стакан воды, присоединился к нескольким джентльменам, чтобы обсудить политику дня и обменяться мнениями о газетных статьях, а дамы прогуливались вместе, отмечая каждое новое лицо и почти каждый новый чепчик в комнате. Женская часть семьи Торп, в сопровождении Джеймса Морланда, появилась среди собравшихся менее чем через четверть часа, и Кэтрин немедленно заняла свое обычное место рядом с дорогой подругой. Джеймс, который теперь постоянно находился рядом, сохранил аналогичное положение, и, отделившись от остальной компании, они некоторое время прогуливались таким образом, пока Кэтрин не начала сомневаться в счастье данного положения, которое, ограничивая ее общением только с подругой и братом, ограждало ее от внимания со стороны кого-либо из присутствующих. Они вели какие-то сентиментальные дискуссии или оживленные споры, но их чувства передавались таким тихим шепотом, а их живость сопровождалась таким количеством громкого смеха, что, хотя спутники Кэтрин нередко просили ее высказать свое мнение, она никогда не могла этого сделать, так как не слышала ни слова из сказанного ранее. Однако, наконец, она смогла оторваться от своей подруги, осознав необходимость поговорить с мисс Тилни, которую она с огромной радостью увидела входящей в комнату вместе с миссис Хьюз, и к которой она тут же присоединилась с еще большей решимостью познакомиться, чем могла бы себе позволить, если бы не разочарование предыдущего дня. Мисс Тилни встретила ее с большой любезностью, ответила взаимностью на ее доброжелательность, и они продолжали разговаривать, пока обе оставались в комнате; и хотя, по всей вероятности, ни одно замечание не было сделано, ни одно выражение не было использовано ни одной из сторон, кроме тех, что были сделаны и использованы тысячи раз до этого под этой крышей, каждый сезон в Бате, все же то, что они были сказаны просто и искренне, без личного самомнения, может было чем-то необычным.

– Ваш брат танцует просто замечательно! – неискренне воскликнула Кэтрин в конце их разговора, что одновременно удивило и позабавило ее спутницу.

– Генри! – ответила она с улыбкой. – Да, он очень хорошо танцует.

– Ему, должно быть, показалось очень странным услышать от меня, что мой день уже занят, когда он увидел меня сидящей. Но я действительно обещала провести весь день с мистером Торпом. Мисс Тилни оставалось только кивнуть. – Вы даже не представляете, – добавила Кэтрин после минутного молчания, – как я удивилась, увидев его снова. Я была так уверена, что он уехал насовсем.

– Когда Генри имел удовольствие встретить вас раньше, он провел в Бате всего пару дней. Он приезжал только для того, чтобы снять для нас жилье.

– Мне это и в голову не приходило; и, конечно, не увидев его нигде, я подумала, что он, должно быть, закончил свой визит. Разве та молодая девушка, с которой он танцевал в понедельник, не была мисс Смит?

– Да, это знакомая миссис Хьюз.

– Смею предположить, что она была очень рада потанцевать. Вы находите ее красивой?

– Не совсем.

– Он, наверное, никогда не заходит в галерею?

– Лишь изредка; но сегодня утром он отправился туда вместе с нашим отцом.

В этот момент к ним присоединилась миссис Хьюз и спросила мисс Тилни, готова ли та идти.

– Надеюсь, мне еще посчастливится увидеть вас снова в ближайшее время, – сказала Кэтрин.

– Будете ли вы завтра на балу дебютанток?

– Возможно, мы… Да, я думаю, мы обязательно будем.

– Я рада этому, ведь и мы все там будем.

Эта вежливость была должным образом взаимна; и они расстались – мисс Тилни, с некоторым пониманием чувств своей новой знакомой, а Кэтрин, даже не осознавая, насколько ясно выразила им свои чувства.

Она вернулась домой очень счастливая. Утро оправдало все ее надежды, и теперь она с нетерпением ждала вечера следующего дня, предчувствуя будущее удовольствие. Главным ее заботой было теперь то, какое платье и какой головной убор ей следует надеть по этому случаю. Тому не может быть оправдания. Одежда всегда является не заслуживающей внимания деталью облика, и чрезмерная озабоченность ею часто губит саму цель. Кэтрин прекрасно все это знала; ее двоюродная бабушка читала ей лекцию на эту тему не далее как накануне Рождества; и все же в среду вечером она десять минут не могла заснуть, выбирая между платьем в горошек и платьем с вышивкой, и только нехватка времени помешала ей купить новое на предстоящий вечер. Это была бы большая, хотя и не редкая, ошибка в суждениях, от которой ее мог бы предостеречь кто-нибудь из противоположного пола, скорее ее собственный брат, но уж не двоюродная бабушка, ибо только мужчина может осознать нечувствительность представителей своего пола к новому платью. Многих дам огорчило бы, если бы им объяснили, как мало мужское сердце трогает дороговизна или новизна их нарядов; как мало его волнует текстура их муслина, и как оно невосприимчиво к особой нежности пятнистой, крапчатой, муслиновой или непромокаемой ткани. Женщина хороша сама по себе. Ни один мужчина не будет восхищаться ею больше, ни одна женщина не будет любить ее больше из-за всего этого. Аккуратности и соответствия моде достаточно для первых, а некоторая неряшливость или неприличность будут очень привлекательны для вторых. Но ни одно из этих серьезных размышлений не нарушало спокойствия Кэтрин.

В четверг вечером она вошла в залы галереи с чувствами, совершенно отличными от тех, что испытывала там в понедельник. Тогда она ликовала по поводу договоренности с Торпом, а теперь больше всего старалась избегать его взгляда, чтобы он снова не пригласил ее на танец; ведь хотя она не могла и не смела ожидать, что мистер Тилни пригласит ее на танец в третий раз, все ее желания, надежды и планы были сосредоточены именно на этом. Каждая молодая леди может посочувствовать моей героине в этот критический момент, ведь каждая молодая леди когда-либо испытывала подобное волнение. Все они подвергались, или, по крайней мере, все считали себя подвергающимися, опасности из-за преследования того, кого они хотели избежать; и все жаждали внимания того, кому хотели понравиться. Как только к ним присоединились Торпы, начались мучения Кэтрин; она нервно переминалась с ноги на ногу, если Джон Торп приближался к ней, пряталась от его взгляда как можно дольше, а когда он обращался к ней, делала вид, что не слышит его. Котильон закончился, начались народные танцы, но она так и не увидела Тилни.

– Пусть это вас не пугает, дорогая Кэтрин, – прошептала Изабелла, – но я действительно собираюсь снова танцевать с вашим братом. Я с определенностью заявляю, что это совершенно возмутительно. Я объясняла ему, что ему должно быть стыдно за себя, но вы с Джоном должны поддержать нас. Поторопитесь, моя дорогая, и идите к нам. Джона только что отвлекли, но он вернется через мгновение.

У Кэтрин не было ни времени, ни желания отвечать. Они удалились, Джон Торп все еще находился в отдалении, и она смирилась с потерей. Однако, чтобы не показаться наблюдающей за ним или ожидающей его, она пристально смотрела на свой веер; и осуждая себя за собственную глупость, предполагавшую, что в такой толпе они вообще смогут встретиться с Тилни в разумное время, только промелькнувшую в ее голове, как она вдруг обнаружила, что к ней обратился сам мистер Тилни и снова пригласил ее на танец. Легко представить, с каким блеском в глазах и готовностью она ответила положительно на его просьбу, и с каким приятным трепетом в сердце направилась с ним к центру зала. Ускользнуть, и, как она полагала, так чудом избежать Джона Торпа, и получить приглашение столь быстро после появления Тилни, как будто он специально ее искал! – ей казалось, что жизнь не может подарить большей удачи.

 Однако едва они нашли спокойное место, как ее внимание привлек Джон Торп, оказавшийся позади нее.

– Великолепно, мисс Морланд! – сказал он. – Как это понимать? Я думал, мы с вами договорились потанцевать.

– Удивительно, что вы так думаете, ведь меня вы об этом никогда не спрашивали.

– Вот это да, ей-богу! Я просил вас, как только вошел в зал, и собирался просить еще раз, но когда обернулся, вас уже не было! Какая же это злосчастная, жалкая уловка! Я пришел только ради того, чтобы потанцевать с вами, и я твердо верю, что вы были ангажированы мной еще с понедельника. Да, я помню, я просил вас, пока вы ждали свой плащ в холле. И вот я всем своим знакомым рассказывал, что собираюсь танцевать с самой красивой девушкой в зале; а когда они увидят вас с кем-то другим, они не оставят меня в покое.

– О нет, после такого вашего рассказа они больше никогда обо мне не вспомнят.

– Клянусь небесами, если они этого не сделают, я вышвырну их из зала как болванов. Что это за тип у вас тут крутится?

Кэтрин удовлетворила его любопытство.

– Тилни, – повторил он. – Хм… я его не знаю. Крепкий мужчина, хорошо сложен. Ему лошадь не нужна? Тут где-то мой друг, Сэм Флетчер, у него есть лошадь на продажу, она подойдет любому. Породистое, умное животное, как раз для дальних поездок – всего сорок гиней. Я сам подумывал купить ее, потому что одно из моих правил – всегда покупать хорошую лошадь, когда встречаешь такую; но она не подошла бы для моих целей, не годится для охоты. Я бы отдал любые деньги за по-настоящему хорошую охотничью лошадь. У меня сейчас три, лучшие из всех, когда-либо ходивших под седлом. Я бы не отдал их и за восемьсот гиней. Мы с Флетчером собираемся купить дом в Лестершире к следующему сезону. Так неудобно жить в гостинице.

Это была последняя фраза, которая могла бы окончательно убить внимание Кэтрин, но в этот момент его неудержимо оттеснила длинная вереница проходящих мимо дам. Ее партнер подошел ближе и сказал:

– Этот джентльмен вывел бы меня из себя, если бы остался с вами еще на полминуты. Он не имеет права отвлекать внимание моей партнерши от меня. Мы пришли к согласию о взаимном удовольствии от общения на время одного вечера, и все наше внимание на это время принадлежит исключительно друг другу. Никто не может обратиться к одной стороне, не нарушая прав другой. Я считаю контрданс символом брака. Верность и взаимотерпимость – главные обязанности обоих; и те мужчины, которые не хотят танцевать или жениться, не должны занимать внимание партнерш или жен своих соседей.

– Но это же совершенно разные вещи!

– Вы считаете, что их нельзя сравнивать.

– Конечно нельзя. Люди, вступившие в брак, никогда не могут расстаться, а должны жить вместе и вести домашнее хозяйство. Люди, которые танцуют, лишь полчаса находятся лицом к лицу в огромной зале.

– Именно таково ваше определение брака и танцев. В таком свете, конечно, их сходство не бросается в глаза; но я думаю, что могу представить их иначе. Вы согласитесь, что в обоих случаях мужчина имеет преимущество выбора, а женщина – лишь право отказа; что в обоих случаях это соглашение между мужчиной и женщиной, заключенное в интересах каждого; и что, однажды заключив его, они принадлежат исключительно друг другу до момента его расторжения; что их долг – не давать другому повода желать заключения иного, и в их же интересах – не позволять своим фантазиям увлечь их в восхищение своими соседями или думать, что им было бы лучше с кем-то другим. Вы согласитесь со всем этим?

– Да, конечно, все так, как вы сказали, все звучит очень хорошо; но все же они настолько разные. Я совершенно не могу смотреть на них одинаково и не считаю, что к ним следует относиться одинаково.

– В одном аспекте разница, безусловно, есть. В браке мужчина должен обеспечивать женщину, женщина должна делать дом приятным для мужчины; он должен быть щедрым, а она – приятной. Но в танцах их обязанности прямо противоположны; от него ожидается любезность и покорность, а ее вклад – веер и аромат лавандовой воды. Полагаю, именно эта разница в ролях показалась вам наиболее очевидной, сделав сравнение этих случаев невозможным.

– Действительно, мне это никогда не приходило в голову.

– Тогда я совершенно теряюсь. Однако должен отметить одну вещь. Такое отношение с вашей стороны вызывает серьезную тревогу. Вы категорически не допускаете никакого сходства в обязанностях; и не будет ли мне позволено сделать из этого вывод, что ваши представления об обязанностях танцующего человека не так строги, как хотелось бы вашему партнеру? Нет ли у меня оснований опасаться, что если джентльмен, который только что говорил с вами, вернется, или если какой-либо другой джентльмен обратится к вам, ничто не помешает вам беседовать с ним столько, сколько вы пожелаете?

 – Мистер Торп настолько близкий друг моего брата, что если он заговорит со мной, я должна буду поговорить с ним снова; но кроме него в комнате едва ли найдется три молодых человека, с которыми я хоть как-то знакома.

– Неужели для меня это будет единственной гарантией безопасности? Увы, увы!

– Нет, я уверена, что лучше и не придумать; ведь если я никого не знаю, то и разговаривать с ними невозможно; да и вообще, я ни с кем разговаривать не хочу.

– Теперь вы дали мне твердую гарантию, и я смело пойду дальше. Находите ли вы Бат таким же приятным, как и тогда, когда мне выпала честь ранее спросить об этом?

– Да, совершенно так – даже более того.

– Более того! Будьте осторожны, иначе вы забудете вовремя почувствовать усталость. А почувствовать усталость вы должны к концу шестой недели.

– Я не думаю, что должна устать, даже если останусь здесь на шесть месяцев.

– В Бате, по сравнению с Лондоном, мало разнообразия, и каждый год все в этом убеждаются. «Шесть недель в Бате вполне приятно, но после это самое утомительное место в мире». Так вам скажут люди самых разных сословий, которые регулярно приезжают сюда каждую зиму, продлевают свои шесть недель до десяти или двенадцати, а потом сбегают, потому что больше не способны оставаться.

– Ну, пусть другие судят сами, и те, кто бывает в Лондоне, могут и не обращать внимания на Бат. Но я, живущая в маленькой уединенной деревушке в сельской местности, никогда не найду однообразия в таком месте большего, чем то, что вижу у себя дома; здесь множество развлечений, множество вещей, которые можно увидеть и дел, которые можно сделать в течение всего дня, и которых у меня нет дома.

– Вы не в восторге от ваших мест.

– Да, это так. Я всегда жила там и всегда была очень счастлива. Но, безусловно, в сельской жизни гораздо больше однообразия, чем в жизни в Бате. Дни в деревне ничем не отличается друг от друга.

– Но зато в сельской местности вы проводите время гораздо более рационально.

– Действительно?

– А разве нет?

– Я не думаю, что в этом есть большая разница между городом и деревней.

– Здесь вы весь день только и делаете, что ищете развлечений.

– И то же самое я делаю дома – только вот дома у меня их не так уж и много. Я гуляю здесь, и там тоже; но здесь я вижу самых разных людей на каждой улице, а там я могу только пойти и навестить миссис Аллен.

Мистер Тилни был очень удивлен.

– Только навестить миссис Аллен! – повторил он. – Какая картина интеллектуальной нищеты! Однако, когда вы по возвращении погрузитесь в эту пучину, вам будет что сказать. Вы сможете рассказать о Бате и обо всем, что вы здесь делали.

– О, да! Мне больше никогда не захочется поговорить о чем-то другом с миссис Аллен или с кем-либо еще. Я действительно верю, что буду всегда говорить о Бате, когда вернусь домой – он мне так нравится. Если бы только отец, мама и все остальные были здесь, я бы, наверное, была слишком счастлива! Приезд Джеймса (моего старшего брата) просто восхитителен – особенно потому, что оказывается, та самая семья, с которой мы только что так сблизились, уже является его близкими друзьями. Ах! Кто может когда-нибудь устать от Бата?

– Точно не те, кто привносит в это столько искренних чувств, как вы. Но отцы и матери, братья и близкие друзья – многое осталось в прошлом для большинства завсегдатаев Бата, и искреннее наслаждение балами, спектаклями и повседневными зрелищами прошло вместе с ними. На этом их разговор закончился, правила танца стали слишком строгими для того, чтобы отвлекаться.

Вскоре после того, как они закончили танец, Кэтрин заметила, что на нее пристально смотрит джентльмен, стоявший среди зевак позади ее партнера. Это был очень красивый мужчина, внушительной внешности, уже немолодой, но не утративший жизненной силы; и она увидела как он, не отводя взгляда от нее, вскоре обратился к мистеру Тилни тихим голосом. Смущенная тем, что на нее обратили внимание, и покрасневшая от опасения, что оно вызвано чем-то неладным в ее внешности, она отвернулась. Но пока она совершала все эти действия, джентльмен отступил, а ее партнер, напротив, подойдя ближе, сказал:

– Я вижу, вы догадываетесь, о чем меня только что спросили. Этот джентльмен знает ваше имя, и вы имеете право узнать его. Это генерал Тилни, мой отец.

Ответом Кэтрин было лишь «Ах!», но это было «Ах!», выражающее все необходимое: внимание к его словам и полное доверие к ним. С неподдельным интересом и глубоким восхищением ее взгляд теперь следил за генералом, когда он двигался сквозь толпу, и «Какая у них красивая семья!» – было ее тайным наблюдением.

В беседе с мисс Тилни перед окончанием вечера у Кэтрин возникло новое чувство радости. С момента приезда в Бат она ни разу не совершала прогулок по окрестностям. Мисс Тилни, хорошо знавшая все популярные места, говорила о них так, что Кэтрин тоже захотела их посетить; и, когда она открыто выразила опасение, что ей не с кем пойти, брат и сестра предложили им вместе прогуляться утром.

– Мне это понравится больше всего на свете, – воскликнула она; и давайте не будем откладывать – пойдем завтра.

Все с готовностью согласились, с единственным условием мисс Тилни: если не будет дождя, в чем, впрочем, Кэтрин была уверена. В двенадцать часов они должны были зайти за ней на Пултни-стрит; и «Помните – двенадцать часов», произнесла она на прощание своей новой подруге. От другой своей подруги, старшей и более известной, Изабеллы, верностью и достоинством которой она наслаждалась две недели, она почти ничего не увидела вечером. И все же, хотя ей очень хотелось поделиться с ней своим счастьем, она с радостью подчинилась желанию мистера Аллена, которое заставило их довольно рано уехать, и ее настроение ликовало, пока она тряслась на сиденье всю дорогу домой.

Следующий день выдался очень спокойным, солнце лишь изредка пыталось выглянуть, и Кэтрин предчувствовала, что все будет наилучшим образом соответствовать ее желаниям. Ясное утро в такое время года, как она знала, обычно сменяется дождем, а вот облачная погода предвещала улучшение в течение дня. Она обратилась к мистеру Аллену за подтверждением своих надежд, но мистер Аллен, не наблюдавший за состоянием неба и в отсутствие в его распоряжении барометра, отказался дать какие-либо абсолютные гарантии грядущей солнечной погоды. Она обратилась к миссис Аллен – мнение миссис Аллен было более позитивным. Она нисколько не сомневалась, «что сегодня будет очень хороший день, если только облака рассеются и появится солнце».

Однако около одиннадцати часов несколько капель дождя на оконных стеклах привлекли внимание Кэтрин, и она самым унылым тоном воскликнула:

– О, боже мой, кажется, начинается дождь!

– А я подумывала, не случится ли так, – заметила миссис Аллен.

– Прогулке сегодня не бывать, – вздохнула Кэтрин; – но, возможно, все закончится ничем, или же начало прогулки может сдвинуться на полдень.

– Возможно, так и случится, но тогда, дорогая моя, будет ужасная грязь.

– О! Это-то ничего не значит; я никогда не боялась грязи.

– Действительно, – очень спокойно заметила ее компаньонка, – я знаю, что тебя никогда не пугает грязь.

После короткой паузы:

– Дождь все сильнее и сильнее! – констатировала Кэтрин, стоя и глядя в окно.

– Так и есть. Если дождь продолжится, улицы зальет водой.

– Вижу открытыми уже четыре зонтика. Как же я ненавижу даже их вид!

– С ними так неудобно. Я бы предпочла экипаж.

– Утро было таким прекрасным! Я была уверена, что будет сухо!

– И правда, так бы и подумал любой. Если дождь будет идти все утро, в галерее будет очень мало людей. Надеюсь, мистер Аллен наденет свой плащ, когда пойдет, но, смею предположить, что не наденет, ведь он скорее сделает что угодно, чем выйдет в нем; интересно, почему он ему не нравится, ведь в нем, должно быть, так удобно.

Дождь продолжался, частый, но не сильный. Кэтрин каждые пять минут подходила к часам, каждый раз обещая себе по возвращении, что если дождь продлится еще пять минут, она сдастся и сочтет дело безнадежным. Часы пробили двенадцать, а дождь все еще не останавливался.

– Я еще не отчаиваюсь до конца. Я не прекращу надеяться до двенадцати с четвертью. Сейчас как раз то время дня, когда погода обычно проясняется, и мне кажется, что стало немного светлее. Вот, уже двадцать минут первого, и теперь я окончательно оставлю надежды. Ах! Если бы у нас здесь была такая же погода, как в Удольфо, или хотя бы в Тоскане и на юге Франции! – в ночь, когда умер бедный Сен-Обин! – какая была прекрасная погода!

 В половине первого, когда тревожное внимание Кэтрин к погоде угасло и она больше не могла рассчитывать на ее улучшение, небо, следуя своим капризам, начало проясняться. Яркий солнечный свет застал ее врасплох; она возобновила наблюдение; облака рассеялись, и она тут же вернулась к окну, чтобы наблюдать за этим радостным зрелищем и мысленно поддерживать его. Следующие десять минут убедили ее в том, что послеполуденное небо обязательно будет безоблачным, и подтвердили мнение миссис Аллен, которая «всегда думала, что погода прояснится». Но на вопрос о том, стоило ли Кэтрин по-прежнему ждать своих друзей, и не был ли дождь слишком долгим, чтобы помешать мисс Тилни отправиться в путь, еще предстояло ответить.

Для миссис Аллен на улице было слишком грязно, чтобы сопровождать мужа в галерею; поэтому он отправился один, и Кэтрин едва успела разглядеть его на улице, как ее внимание привлекли приближающиеся два открытых экипажа, в которых вновь находились те три человека, появление которых оказалось большим сюрпризом несколько дней назад.

– Готова поклясться, что это Изабелла, мой брат и мистер Торп! Возможно, они явились за мной, но я не поеду, я не могу поехать, ведь, как вы знаете, мисс Тилни еще может появиться.

Миссис Аллен согласилась с ней. Джон Торп вскоре уже поднимался к ним, и его голос донесся до них раньше, потому что еще будучи на лестнице он кричал мисс Морланд, чтобы она поторопилась.

– Скорее! Поспешите! – и распахнул дверь. – Быстрее наденьте шляпу – нельзя терять время – мы едем в Бристоль. Как поживаете, миссис Аллен?

– В Бристоль! Разве это не очень далеко? Но, в любом случае, я не могу поехать с вами сегодня, потому что я занята; с минуты на минуту я жду друзей.

Без сомнения, заявление было решительно отвергнуто как совершенно необоснованное; к миссис Аллен обратились за поддержкой, и вошли еще двое, чтобы быть более убедительными.

– Моя милая Кэтрин, разве это не восхитительно? Нас ждет чудесная поездка. Вы должны поблагодарить своего брата и меня за эту идею; она, я уверен, пришла нам в голову, причем одновременно, во время завтрака; и мы бы отправились в путь еще два часа назад, если бы не этот противный дождь. Но теперь это не имеет значения, вечер будет безоблачным, и мы прекрасно проведем время. Ах! Я в полном восторге от мысли о милом деревенском пейзаже и тишине! Намного лучше, чем идти в Нижние Залы. Мы поедем прямо в Клифтон и пообедаем там; а как только обед закончится, если позволит время, поедем дальше в Кингсвестон.

 – Сомневаюсь, что нам удастся осуществить все планы, – возразил Морланд.

– Ах вы, брюзга! – воскликнул Торп. – Мы сможем сделать в десять раз больше. Кингсвестон! Да, и замок Блейз тоже, и все остальное, что нам голову придет; но вот ваша сестра говорит, что не поедет.

– Замок Блейз! – воскликнула Кэтрин. – Что это такое?

– Прекраснейшее место в Англии, чтобы увидеть его, стоит проехать пятьдесят миль в любое время года.

– Что, это и вправду замок, старый замок?

– Самый древний в королевстве.

– Но он похож на те, о которых все читают?

– Именно так – абсолютно то же самое.

– Но теперь, прошу, начистоту: там есть башни и длинные галереи?

– Десятки.

– Тогда мне бы хотелось его увидеть; но я не могу, я не могу поехать.

– Не можете! Мое любимое создание, что вы имеете в виду?

– Я не могу поехать, потому что… – опустив глаза, опасаясь улыбки Изабеллы, – я ожидаю, что мисс Тилни и ее брат заглянут ко мне и пригласят на прогулку за город. Они обещали быть в двенадцать, но пошел дождь; а сейчас, когда прояснилось, я думаю, они скоро будут здесь.

– Конечно, нет! – воскликнул Торп. – Ибо, когда мы свернули на Брод-стрит, я их видел – ведь это он ездит в фаэтоне с ярко-каштановыми шинами?

– Я не знаю наверняка.

– Да, я уверен, что видел именно его. Вы говорите о мужчине, с которым танцевали прошлым вечером, не так ли?

– Да.

– Так вот, я видел, как он в тот момент свернул на Лансдаун-роуд, с ним была симпатичная девушка.

– Вы уверены?

– Готов поклясться; я узнал его, и, кажется, у него тоже была очень красивая лошадь.

– Это очень странно! Но, полагаю, они решили, что там слишком грязно для прогулки.

– И это неудивительно, я никогда в жизни не видел столько грязи. Ходить пешком! Ходить так же сложно, как и летать! За всю зиму здесь не было так грязно; повсюду грязь по щиколотку.

Изабелла подтвердила это:

– Моя дорогая Кэтрин, вы не можете себе представить, что там за грязь; пойдемте, вы должны идти; сейчас вы не можете отказаться.

– Мне бы хотелось осмотреть замок; но сможем ли мы обойти его полностью? Можно ли нам подняться по каждой лестнице и зайти во все комнаты?

– Да, да, каждая щель и каждый закоулок.

– Но тогда, если они будут отсутствовать всего час, пока не станет суше, а потом безуспешно ждать меня?

– Успокойтесь, никакой опасности нет, я слышал, как Тилни прокричал проезжавшему мимо всаднику, что они доедут до Уик-Рокс.

– Тогда я поеду. Мне поехать, миссис Аллен?

– Как вам будет угодно, дорогая моя.

– Миссис Аллен, вы должны уговорить ее поехать, – раздалось общее восклицание.

Миссис Аллен не осталась равнодушной:

– Ну, дорогая моя, – сказала она, – полагаю вам следует поехать.

И через две минуты они уже тронулись.

Когда Кэтрин села в карету, ее чувства были очень противоречивыми: она разрывалась между сожалением об одном упущенном наслаждении и надеждой на другое, почти такое же, хотя и совершенно не похожее на первое. Она не могла заставить себя думать, что Тилни поступили правильно, так легко отказавшись от их совместных планов, и не прислав ей никакого извинения. Уже прошел час после условленного времени их прогулки; и, несмотря на то, что она слышала о море грязи, накопившейся за это время, она, по собственным наблюдениям, не могла перестать думать, что они могли бы отправиться в путь без особого беспокойства. Чувство обиды на них причиняло ей сильную боль. С другой стороны, удовольствие от исследования такой достопримечательности в стиле Удольфо, каким, по ее воображению, был замок Блейз, являлось таким противовесом радости встречи, что могло утешить ее почти полностью.

Они быстро проехали по улице Пултни и пересекли площадь Лоры, не обменявшись ни единым словом. Торп разговаривал со своей лошадью, а Кэтрин размышляла то о нарушенных обещаниях и сломанных рессорах, то о фаэтонах и никчемной подвеске, то о Тилни, то о подножках. Однако, когда они вошли в здание Аргайл-Билдингс, ее вернуло к реальности обращение ее спутника:

– Кто эта девушка, которая так пристально смотрела на вас, когда проходила мимо?

– Кто? Где?

– Справа, на тротуаре – она, должно быть, уже скрылась из виду.

Кэтрин обернулась и увидела мисс Тилни, опирающуюся на руку брата и медленно идущую по улице. Она заметила, что оба смотрят на нее.

– Стоп, стоп, мистер Торп, – нетерпеливо воскликнула она, – это мисс Тилни; это действительно она. Как вы могли сказать мне, что они ушли? Остановитесь, я сейчас же выйду и пойду к ним.

Но зачем она это только сказала? Торп лишь пустил лошадь в галоп; Тилни, которые уже перестали за ней наблюдать, в одно мгновение скрылись из виду за углом Лора-Плейс, а в следующее мгновение ее саму вынесло на рыночную площадь. Тем не менее, на протяжении еще одной улицы она умоляла его остановиться.

– Пожалуйста, пожалуйста, остановитесь, мистер Торп. Я не могу ехать дальше. Я не поеду дальше. Я должна вернуться к мисс Тилни.

Но мистер Торп только рассмеялся, щелкнул кнутом, подбодрил лошадь, издав странные звуки, и продолжил их путь; а Кэтрин, рассерженная и раздраженная, не имея возможности выйти, была вынуждена отказаться от своих слов и уступить. Однако ее упреки не щадили его.

– Как вы могли так обмануть меня, мистер Торп? Как вы могли сказать, что видели, как они ехали по Лансдаунской дороге? Я ни за что на свете не допустила бы такого. Они, должно быть, считают это весьма странным, столь грубым с моей стороны! Проехать мимо них, не сказав ни слова! Вы не представляете, как я раздражена; я не буду испытывать никакого удовольствия ни в Клифтоне, ни где-либо еще. Я бы предпочла, десять тысяч раз предпочла, выйти сейчас же и вернуться к ним пешком. Как вы могли сказать, что видели, как они уезжали в экипаже?

Торп очень решительно защищался, заявляя, что никогда в жизни не видел настолько похожих друг на друга мужчин, и вряд ли намерен был отказываться от утверждения, что это был сам Тилни.

Даже после того, как эта тема исчерпала себя, их поездка вряд ли обещала быть очень приятной. Покладистость Кэтрин уже не было такой, как во время их прежних разговоров. Слушала она неохотно, и ответы ее были резкими. Замок Блейз оставался ее единственным утешением; она все еще смотрела на него с удовольствием; хотя, чтобы не чувствовать разочарования в обещанной прогулке, и особенно чтобы не заслужить плохого мнения Тилни, она с радостью отказалась бы от всего счастья, которое могли подарить его стены – счастья прогулки по анфиладе высоких комнат, обставленных остатками великолепной мебели, хотя и заброшенных уже много лет – счастья быть остановленными на пути по узкому, извилистому коридору с нависающими сводами и низкой решетчатой дверью; или, более того, чтобы их лампа, их единственная лампа, погасла от внезапного порыва ветра, и они оказались в полной темноте. Тем временем они продолжили свой путь без происшествий и уже видели город Кейншем, когда крик Морланда, ехавшего позади них, заставил его друга притормозить, чтобы узнать, в чем дело. Вторая коляска подъехала достаточно близко для разговора, и Морланд сказал:

– Нам лучше вернуться, Торп; сегодня уже слишком поздно ехать; ваша сестра тоже так считает. Мы ехали ровно час от Пултни-стрит, чуть больше семи миль; и, полагаю, нам осталось проехать еще как минимум восемь. Времени недостаточно. Мы выехали слишком поздно. Нам лучше отложить это на другой день и развернуться.

– Мне все равно, – довольно сердито ответил Торп; и, мгновенно развернув лошадь, они отправились обратно в Бат.

– Если бы у вашего брата не было такой чертовой лошади, которой он правит, – не смолчал он вскоре после этого, – все получилось бы очень хорошо. Мой конь, будь он один, добежал бы до Клифтона за час, а я чуть не сломал руку, пытаясь удержать его в темпе этой проклятой, задыхающийся клячи. Морланд – глупец, что не держит свою собственную лошадь и коляску.

– Нет, это не так, – сдержанно ответила Кэтрин, – я уверена, что он просто не может себе этого позволить.

– А почему он не может себе этого позволить?

– Потому что у него недостаточно денег.

– И кто в этом виноват?

– Никто, насколько мне известно.

Затем Торп громко и бессвязно начал что-то говорить, как он часто это делал, о том, что быть скупым – это чертовщина; и что если люди, купающиеся в деньгах, не могут себе этого позволить, то он не знает, кто может, – чего Кэтрин даже не попыталась понять. Разочарованная тем, что должно было стать утешением после первого отчаяния, она все меньше и меньше была расположена к тому, чтобы самой быть приятной, или находить приятным своего спутника; и они вернулись на Пултни-стрит, так и не обменявшись ни словом.

Когда она вошла в дом, лакей рассказал ей, что через несколько минут после ее отъезда к ней приходили джентльмен и леди и интересовались ею; и что, когда он сообщил им, что она уехала с мистером Торпом, леди спросила, оставили ли вы ей какое-нибудь сообщение; а получив отрицательный ответ, хотела оставить карточку, но не нашла ее и ушла. В размышлении об этих душераздирающих известиях, Кэтрин медленно поднялась по лестнице. Наверху ее встретил мистер Аллен, который, услышав причину их скорого возвращения, сказал:

– Я рад, что ваш брат был так благоразумен; я рад, что вы вернулись. Это был странный, безумный замысел.

Все они провели вечер вместе в доме Торпа. Кэтрин была встревожена и не в настроении; но Изабелла, казалось, обнаружила достойное место, в котором она, благодаря доверительным отношениям с Морландом, нашла прекрасную альтернативу тихой деревенской атмосфере гостиницы в Клифтоне. Ее удовлетворение от того, что она не находится в Нижних Залах, также неоднократно проскальзывало в ее словах.

– Как же мне жаль бедняг, которые направляются туда! Как же я рада, что меня нет среди них! Интересно, будет ли там многолюдно или нет! Они еще даже не начали танцевать. Я бы ни за что на свете там не оказалась. Как же приятно иногда побыть наедине с собой. Осмелюсь предположить, что бал будет не очень интересным. Я знаю, что Митчеллов там не будет. Как же мне жаль всех, кто там соберется. Но, осмелюсь заметить, мистер Морланд, что вы очень хотите там быть, не так ли? Уверена, что да. Что ж, пожалуйста, вас никто здесь не задерживает. Осмелюсь предположить, что мы могли бы прекрасно обойтись и без вас; но вы, мужчины, считаете себя такими важными персонами.

Кэтрин, пожалуй, могла бы обвинить Изабеллу в отсутствии внимания к себе и своим печалям, настолько мало они, казалось, занимали ее мысли, и настолько недостаточным было утешение, которое она предлагала.

– Не будьте такой глупой, моя дорогая, – прошептала Изабелла. – Вы разобьете мне сердце. Это было, конечно, в высшей степени шокирующе; но виноваты в том были исключительно Тилни. Почему они не были пунктуальны? Это было действительно некрасиво, но что это означало? Я уверена, что мы с Джоном не возражали бы. Я никогда не боюсь переживать из-за чего-то, когда дело касается друга; таков мой характер, и Джон точно такой же; у него удивительно сильные чувства. Боже мой! Какая у вас восхитительная рука! Клянусь! Я никогда в жизни не была так счастлива! Я бы от всего сердца предпочла, чтобы они были у вас, а не у меня.

А теперь я могу отправить свою героиню на бессонное ложе, которое является истинной участью героини; на подушку, усеянную шипами и пропитанную слезами. И ей еще повезет, если она сможет выспаться хотя бы раз за следующие три месяца.

– Миссис Аллен, – задала вопрос Кэтрин на следующее утро, – не будет ли никакого вреда, если я сегодня навещу мисс Тилни? Я не успокоюсь, пока не объяснюсь.

– Идите, конечно, дорогая моя; только наденьте белое платье, мисс Тилни всегда носит белое.

Кэтрин с радостью приняла совет и, будучи должным образом экипирована, с еще большим нетерпением ждала возможности попасть в галерею, чтобы узнать, где находится квартира генерала Тилни, поскольку, хотя она и полагала, что он остановился на Милсом-стрит, все же не была уверена в каком именно доме, а изменчивая уверенность миссис Аллен только усиливала сомнения. На Милсом-стрит ей указали на нужный дом, и, убедившись в правильности номера, она поспешила туда с радостным настроением и бьющимся сердцем, чтобы нанести визит, объяснить свое поведение и получить прощение; легко шагая по церковному двору и тщательно отводя взгляд, чтобы не быть вынужденной увидеть свою любимую Изабеллу и ее дорогую семью, которые, как она полагала, находились в магазине неподалеку. Она без препятствий добралась до дома, посмотрела на номер, постучала в дверь и спросила, дома ли мисс Тилни. Слуга полагал, что мисс Тилни дома, но не был в этом уверен. Не согласится ли она сообщить свое имя? Она дала свою визитку. Через несколько минут вернулся слуга и, с выражением лица, которое не совсем соответствовало его словам, сказал, что ошибся, потому что мисс Тилни вышла. Кэтрин, покраснев от стыда, покинула дом. Она была почти уверена, что мисс Тилни дома, и она слишком обижена, чтобы принять ее; и, удаляясь по улице, она не могла удержаться от взгляда на окна гостиной, надеясь увидеть ее там, но там никого не было видно. Однако в конце улицы она снова оглянулась, но не на окно, а на дверь, и увидела саму мисс Тилни, выходящую на улицу. Ее сопровождал джентльмен, которого Кэтрин посчитала ее отцом, они свернули в сторону Эдгар-билдинг. Кэтрин, в глубоком смущении, продолжила свой путь. Сама она могла бы рассердиться на такую явную невежливость; но подавила чувство обиды; она помнила о собственном проступке. Она не знала, ни как такое оскорбление, как ее собственное, может быть классифицировано по светским законам, ни в какой степени непростительным оно может быть в отношении приличий, и насколько резким может быть ответное действие, которое способно справедливо выставить ее виновной.

Униженная и подавленная, она даже подумывала не идти со всеми в театр в тот вечер; но, надо признать, эти мысли владели ею недолго, потому что вскоре ей пришло в голову, во-первых, что нет у нее причин, чтобы оставаться дома; а во-вторых, что ей очень хочется посмотреть именно эту пьесу. Поэтому она присоединилась ко всем; ни один из Тилни не появился в театре, чтобы ее порадовать или, напротив, ей досадить; она боялась, что среди многих достоинств любовь семьи к театру не столь уж и велика; но, возможно, это было потому, что они привыкли к лучшим постановкам лондонской сцены, которые, как она знала со слов Изабеллы, делали спектакли всех остальных «совершенно ужасными». Она не обманулась в своих ожиданиях удовольствия; комедия настолько хорошо развлекла ее, что никто, наблюдая за ней в течение первых четырех актов, не подумал бы, что она угнетена чем-то. Однако в начале пятого акта внезапное появление мистера Генри Тилни и его отца, присоединившихся к компании в ложе напротив, вызвало у нее тревогу и смятение. Представление больше не могло вызывать настоящее веселье – оно больше не могло удерживать все ее внимание. В среднем каждый второй ее взгляд был направлен в ложу напротив; и на протяжении целых двух сцен, что она таким образом наблюдала за Генри Тилни, она ни разу не смогла поймать его взгляд. Теперь его нельзя было заподозрить в безразличии к пьесе; его внимание было отдано действию на протяжении этих двух сцен. Наконец, он посмотрел на нее и поклонился – но что за поклон! Ни улыбки, ни пристального взгляда; его глаза тут же обратились к прежнему зрелищу. Кэтрин была безнадежно несчастна; казалось, она могла бы броситься к ложе, где он сидел, и заставить его выслушать ее объяснения. Чувства были скорее естественными, чем героическими; вместо того, чтобы признать, что ее собственное достоинство задето этим поспешным осуждением – вместо того, чтобы с гордостью, в уверенности в бесспорной невиновности, решить показать свое негодование тому, кто мог в этом сомневаться, оставить ему все хлопоты по поиску объяснений и прояснений произошедшего, избегая его взгляда или флиртуя с кем-то другим – она приняла на себя весь позор проступка, или, по крайней мере, его видимости, и жаждала лишь возможности объяснить его причину.

Спектакль закончился, занавес опустился; Генри Тилни уже не было видно на том месте, где он сидел до этого, но его отец остался, и, как ей подумалось, он сейчас собирался подойти к их ложе. Она оказалась права; через несколько минут он появился и, пробираясь сквозь расходящуюся публику, с такой же спокойной вежливостью заговорил с миссис Аллен и ее спутницей. Но последняя ответила ему не с таким спокойствием:

– О! Мистер Тилни, я была несколько возбуждена, когда заговорила с вами и извинилась. Вы, должно быть, сочли меня очень невоспитанной; но, правда ведь, миссис Аллен, это была не моя вина? Разве мне не сказали, что мистер Тилни и его сестра уехали вместе в фаэтоне? И что же я могла сделать? Я бы в десять тысяч раз более предпочла провести время с вами; не так ли, миссис Аллен?

– Дорогая, вы помнете мое платье, – заметила миссис Аллен в ответ.

Однако ее уверенность, выраженная в полной мере, не исчезла; она вызвала на его лице более сердечную, более естественную улыбку, и он ответил тоном, в котором сохранилась лишь легкая наигранная сдержанность:

– Во всяком случае, мы были вам очень благодарны за то, что вы пожелали нам приятной прогулки после того, как мы встретили вас на Аргайл-стрит: вы были так любезны, что специально оглянулись.

– Но, честно говоря, я не желала вам приятной прогулки; мне и в голову не приходило такое; но я так настойчиво просила мистера Торпа остановиться; я обратилась к нему, как только увидела вас; да вот миссис Аллен… О! Вас там не было; но я-то была; и, если бы мистер Торп остановился, я бы выскочила из экипажа и побежала бы за вами.

Разве найдется в мире хоть один Генри, который был бы невосприимчив к подобному заявлению? Генри Тилни, по крайней мере, таковым не был. С еще более милой улыбкой он сказал все, что нужно было сказать о беспокойстве, сожалении своей сестры и уверенности в порядочности Кэтрин.

– О! Не говорите, что мисс Тилни не была рассержена, – воскликнула Кэтрин, – потому что я знаю, что она была; ведь она не захотела принять меня сегодня утром, когда я пришла; я видела, как она вышла из дома через минуту после моего ухода; мне было больно, но я не была оскорблена. Возможно, вы не знали, что я была у вас.

– Меня в тот момент не было дома, но я узнал об этом от Элеоноры, и с тех пор она мечтает увидеть вас, чтобы объяснить причину такой невежливости; но, возможно, я тоже смогу это сделать. Дело было всего лишь в моем отце – они как раз собирались уходить, и он, торопясь и не желая задерживаться, настоятельно попросил ее не выходить. Вот и все, уверяю вас. Она была очень расстроена и намеревалась извиниться как можно скорее.

Такое объяснение значительно успокоило Кэтрин, но в душе у нее все же осталась некоторая тревога, из которой и возник следующий вопрос, совершенно незамысловатый сам по себе, хотя и несколько огорчающий джентльмена:

– Но, мистер Тилни, почему вы были менее снисходительны, чем ваша сестра? Если она так верила в мои добрые намерения и могла предположить, что это всего лишь недоразумение, почему вы так легко обиделись?

– Я! Я обижен!

– Я уверена, если судить по вашему виду, что когда вы вошли в зал, вы были рассержены.

– Рассержен! У меня не было на это никакого права!

– Ну, никто бы и не подумал, что у вас нет на то права, если бы не видел ваше лицо.

В ответ он попросил ее позволения расположиться рядом и заговорил о пьесе.

Он оставался с ними некоторое время и был настолько любезен, что Кэтрин была вполне успокоена, когда он покинул их. Однако перед расставанием было решено, что запланированную прогулку следует совершить как можно скорее; и, если отбросить горечь от его ухода из их ложи, в целом она осталась одним из самых счастливых существ на свете.

Во время разговора она с некоторым удивлением заметила, что Джон Торп, который никогда не находился в одном месте дольше десяти минут, беседовал с генералом Тилни; и она испытала нечто большее, чем просто удивление, когда ей показалось, что она сама стала объектом их внимания и разговора. Что они могли о ней сказать? Она опасалась, что генералу Тилни не понравилась ее внешность: она поняла это из того, что он не позволил ей встретиться со своей дочерью, вместо того чтобы отложить свою прогулку на несколько минут.

– Каким образом мистер Торп познакомился с вашим отцом? – с тревогой спросила она, указывая на них своему собеседнику. Тот ничего об этом не знал; но у его отца, как и у любого военного, было очень много знакомых.

Когда спектакль закончился, Торп подошел, чтобы сопроводить их. Кэтрин сразу же стала объектом его галантности; и, пока они ждали в вестибюле, он предвосхитил вопрос, который крутился у нее на языке, сам, как бы между прочим спросив, видела ли она, как он разговаривал с генералом Тилни:

– Он прекрасный старик, клянусь! Крепкий, энергичный – выглядит так же молодо, как его сын. Уверяю вас, я очень его уважаю: благородный, прекрасный человек, каких еще не было.

– Но откуда вы его знаете?

– Знаю его! В городе найдется мало людей, которых я не знаю. Я встретил его целую вечность назад в «Бедфорде»; и сегодня я снова узнал его лицо, как только он вошел в бильярдную. Кстати, один из лучших наших игроков; и мы с ним немного поиграли, хотя поначалу я его побаивался: шансы были пять к четырем против меня; и, если бы я не сделал один из самых чистых ударов, которые, возможно, когда-либо были сделаны в этом мире – я точно попал по его шару – но я не смог бы объяснить вам это без стола; тем не менее, я его обыграл. Прекрасный человек; богат, как еврей. Я хотел бы пообедать с ним; осмелюсь предположить, что обеды у него отменные. Но о чем, как вы думаете, мы говорили? О вас. Да-да, ей-богу! И генерал считает вас самой красивой девушкой в Бате.

– Ах! Невероятно! Как вы можете так говорить?

– И что, по-вашему, я ответил? – и, понизив голос, – Верное наблюдение, генерал, сказал я, я полностью разделяю ваше мнение.

В этот момент Кэтрин, которая в гораздо меньшей степени была впечатлена его восхищением, нежели восхищением генерала Тилни, не расстроилась, когда мистер Аллен позвал ее. Торп, однако, проводил ее до кресла и, пока она не села, продолжал повторять ей ту же самую деликатную лесть, несмотря на ее просьбы прекратить это.

То, что генерал Тилни, вместо того чтобы испытывать к ней неприязнь, восхищался ею, было очень приятно; и она с радостью подумала, что теперь ей нечего бояться встречаться с кем-либо из членов его семьи. Этот вечер принес ей гораздо больше, чем можно было ожидать.

Понедельник, вторник, среда, четверг, пятница и суббота уже прошли перед читателем; события каждого дня, их надежды и страхи, унижения и радости, были описаны отдельно, и осталось лишь описать муки воскресенья, чтобы завершить неделю. Поездка в Клифтон была отложена, но не отменена, и в полдень этого дня ее снова перенесли на более поздний срок. В ходе частных консультаций между Изабеллой и Джеймсом, первая из которых хотела поехать непременно, а второй с не меньшей настойчивостью стремился ей угодить, было решено, что, если погода будет хорошая, поездка состоится на следующее утро; и они должны были отправиться очень рано, чтобы вовремя вернуться домой. Таким образом, дело было решено, и одобрение Торпа было получено, оставалось лишь сообщить об этом Кэтрин. Она ненадолго отлучилась, чтобы поговорить с мисс Тилни. За время ее отсутствия план был окончательно принят, и как только она вернулась, от нее потребовали согласия; но вместо радостного отклика, которого ожидала Изабелла, Кэтрин продемонстрировала разумный подход, очень сожалела, но отказалась ехать. Уговор, который должен был бы удержать ее от участия в предыдущей поездке, теперь не позволит ей присоединиться к ним. Ведь она уже договорилась с мисс Тилни о прогулке, запланированной на завтра; решение было принято твердо, и она ни за что не собиралась отступать. Но тут же Торпы с негодованием заявили, что она должна и обязана отказаться; они должны поехать в Клифтон завтра, они не поедут без нее, отложить прогулку на один день – пустяк, а они не потерпят отказа. Кэтрин была расстроена, но не побеждена.

– Не уговаривайте меня, Изабелла. Я договорилась с мисс Тилни. Я не могу поехать.

Это не произвело эффекта. Те же аргументы снова обрушились на нее: она должна поехать, она обязана поехать, и они не потерпят отказа.

– Было бы так легко сказать мисс Тилни, что вам только что напомнили о предыдущих планах, и вы должны лишь попросить отложить прогулку до вторника.

– Нет, это было бы непросто. Я не смогла бы этого сделать. Никаких предварительных договоренностей не было.

Но Изабелла становилась все более и более настойчивой, обращаясь к ней с самой нежной любовью, используя самые ласковые имена. Она была уверена, что ее дорогая, милая Кэтрин всерьез не откажет в такой пустяковой просьбе подруге, которая так сильно ее любит. Она знала, что у ее любимой Кэтрин такое чуткое сердце, такой добрый нрав, что ее так легко убедить тем, кого она любит. Но все было напрасно; Кэтрин чувствовала себя правой, и, хотя ее огорчала такая нежная, такая лестная просьба, она не могла позволить ей повлиять на себя. Тогда Изабелла попробовала другой метод. Она упрекнула ее в том, что у нее больше привязанности к мисс Тилни, чем к своим лучшим и старым друзьям, хотя она знала ее совсем недолго, что она стала холодной и равнодушной, короче говоря, к ней самой.

– Я не могу не ревновать, Кэтрин, когда вижу, как меня обделяют вниманием в пользу незнакомцев, меня, которая так сильно вас любит! Как только чувства поселились во мне, ничто не в силах их изменить. Но я верю, что мои чувства сильнее, чем чьи-либо другие; я уверена, что они слишком сильны, чтобы я могла сдерживать их; и видеть, как меня в вашей привязанности вытесняют незнакомцы, признаюсь, безмерно больно для меня. Эти Тилни, кажется, поглощают всех остальных.

Кэтрин сочла этот упрек столь же странным, как и некорректным. Разве это подобает подруге – выставлять свои чувства напоказ? Изабелла показалась ей неблагородной и эгоистичной, не заботящейся ни о чем, кроме собственного удовольствия. Эти болезненные мысли промелькнули у нее в голове, хотя она ничего не сказала. Изабелла тем временем прикрыла глаза платком; и Морланд, несчастный от такого ее вида, не мог не сказать:

– Нет, Кэтрин. Думаю, ты больше не можешь игнорировать нас. Жертва невелика; а согласившись, ты оказываешь большую услугу подруге – я сочту тебя совершенно недоброжелательной, если ты все-таки откажешься.

Впервые брат открыто выступил против нее, и, желая избежать его недовольства, она предложила компромисс. Если бы они отложили свой план до вторника, что они могли бы легко сделать, поскольку это зависело только от них самих, она могла бы поехать с ними, и тогда все были бы довольны. Но тут же последовал немедленный ответ:

– Нет, нет, нет! Это невозможно, ведь Торп не знал, сможет ли во вторник поехать в город.

Кэтрин сожалела, но больше ничего не могла сделать; и наступила короткая пауза, которую нарушила Изабелла, с холодной обидой в голосе сказавшая:

– Хорошо, тогда праздник окончен. Если Кэтрин не поедет, то и я не смогу. Я не могу быть единственной дамой. Я ни за что на свете не стала бы делать ничего подобного.

– Кэтрин, ты должна поехать, – сказал Джеймс.

– Но почему мистер Торп не может поехать с одной из своих сестер? Осмелюсь предположить, что любая из них с удовольствием бы присоединилась.

– Премного благодарен, – воскликнул Торп, – но я приехал в Бат не для того, чтобы катать своих сестер и выглядеть дураком. Нет, если вы не поедете, то черта с два я поеду. Я еду только ради того, чтобы прокатить вас.

– Это комплимент, который мне совсем не доставляет удовольствия.

Но ее слова не были услышаны Торпом, который резко развернулся.

Остальные трое продолжали идти вместе, предоставив Кэтрин как бы следовать в неуютном одиночестве; они то молчали, то время от времени снова обращались к ней с мольбами или упреками, и ее рука все еще была переплетена с рукой Изабеллы, хотя их сердца противостояли друг другу. В один момент она смягчалась, в другой – раздражалась, была расстроена, но сохраняла спокойствие.

– Я не думал, что ты такая упрямая, Кэтрин, – заметил Джеймс, – ты никогда не была столь настойчивой; ты всегда была самой доброй и добродушной из моих сестер.

– Надеюсь, я все еще не изменилась, – сердечно, с чувством ответила та – но, конечно, я не могу поехать. Если я ошибаюсь, то делаю все же то, что считаю правильным.

– Полагаю, – тихо сказала Изабелла, – что никакой серьезной проблемы нет.

Сердце Кэтрин наполнилось радостью; она высвободила руку, и Изабелла не стала возражать. Так прошло долгих десять минут, пока к ним снова не присоединился Торп, который, подойдя к ним с более веселым видом, сказал:

– Что ж, я уладил этот вопрос, и теперь мы все можем завтра спокойно ехать. Я встретил мисс Тилни и извинился за вас.

– Вы этого не сделали! – воскликнула Кэтрин.

– Сделал, клянусь душой. Только что. Сказал ей, что вы послали меня сказать, что, вспомнив о запланированной завтра поездке с нами в Клифтон, вы не сможете встретиться с ней до вторника. Она сказала: «Хорошо, вторник ей как раз подходит»; так что все наши проблемы закончились. Неплохая идея с моей стороны, не так ли?

Лицо Изабеллы снова сияло улыбкой и хорошим настроением, да и Джеймс тоже выглядел счастливым.

– Поистине, изумительная идея! Теперь, моя милая Кэтрин, все наши беды позади; вы с честью оправданы, и мы чудесно проведем день.

– Так не пойдет, – возразила Кэтрин; – я не могу с этим смириться. Я должна немедленно бежать за мисс Тилни и все ей объяснить.

Однако Изабелла схватила ее за одну руку, Торп – за другую, и от всех троих посыпались возражения. Даже Джеймс был очень зол. Теперь, когда все уладилось, когда сама мисс Тилни сказала, что вторник ей тоже подойдет, было совершенно нелепо, совершенно абсурдно продолжать возражать.

– Не имеет значения. Мистер Торп не имел права выдумывать подобную историю. Если бы я посчитала правильным отложить поездку, я могла бы поговорить с мисс Тилни сама. Это только делает все более неделикатным; и откуда мне знать, что мистер Торп… Возможно, он снова ошибается; своей ошибкой в пятницу он спровоцировал меня на один непозволительный поступок. Отпустите меня, мистер Торп, Изабелла, не удерживайте меня.

Торп заявил, что преследовать Тилни бесполезно; они уже поворачивали за угол на Брок-стрит, когда он их догнал, и к этому времени уже были дома.

– Тогда я пойду за ними, – сказала Кэтрин; – где бы они уже ни были, я пойду за ними. Из этого не следует, что нам есть, что обсуждать. Если меня нельзя было убедить сделать то, что я считала неправильным, не следует добиваться этого обманом.

И с этими словами она вырвалась и поспешила прочь. Торп бросился бы за ней, но Морланд остановил его.

– Ну и пусть идет, пусть идет, если она хочет. Она такая же упрямая, как… Торп так и не нашел сравнение, ведь оно вряд ли могло быть удачным.

Кэтрин, вся в волнении, удалялась, так быстро, как позволяла толпа, опасаясь, что ее будут преследовать, но полная решимости идти. Делая так, она размышляла о произошедшем. Ей было больно разочаровать и расстроить их, особенно брата; но она не могла раскаяться в своем неприятии. Отбросив собственные мотивы, она поняла, что во второй раз не выполнить обещание, данное мисс Тилни, что отказаться от обещания, данного добровольно всего пять минут назад, да еще и под ложным предлогом, было бы неправильно. Она противостояла им не только из эгоистичных побуждений, не просто ради собственного удовольствия; это могло быть в какой-то степени оправдано самой поездкой, посещением замка Блейз; но нет, она заботилась о том, что было обещано другим, и о своей собственной репутации в их глазах. Однако ее убежденность в своей правоте не смогла восстановить ее спокойствие; пока она не поговорила с мисс Тилни, она не могла успокоиться; ускорив шаг, она вышла за пределы Кресент-стрит, и почти пробежала оставшееся расстояние, пока не добралась до вершины Милсом-стрит. Ее продвижение было настолько стремительным, что, несмотря на преимущество Тилни в начале, они как раз только-только вошли в свои апартаменты, когда она оказалась в поле их зрения, а слуга все еще оставался у открытой двери, и она, соблюдая формальность, сказала, что ей нужно немедленно поговорить с мисс Тилни, и, решительно миновав его, поднялась наверх. Затем, открыв первую попавшуюся дверь по правую руку, она тут же оказалась в гостиной, где уже находились генерал Тилни, его сын и дочь. Ее объяснение, невнятное от того, что из-за нервного возбуждения и одышки никакого объяснения и не было вовсе, последовало незамедлительно.

– Я пришла в большой спешке. Все произошедшее было ошибкой. Я никогда не обещала поехать куда-либо. С самого начала я им говорила, что не могу поехать. Я в спешке покинула их, чтобы все вам объяснить. Мне не важно, что вы обо мне думаете. Меня не смог остановить даже слуга.

Однако, хотя речь эта и не прояснила ситуацию до конца, вскоре она перестала быть загадочной. Кэтрин узнала, что Джон Торп действительно передал сообщение; а мисс Тилни не стала скрывать, что была очень удивлена этим. Но достаточно ли этого объяснения ее брату Кэтрин не имела возможности узнать, хотя инстинктивно в своем стремлении оправдаться обращалась лишь к одному члену семьи. Что бы ни чувствовалось сразу при ее появлении, восторженные заверения мгновенно сделали каждый ее взгляд и каждое слово с их стороны максимально дружелюбными насколько она только могла желать.

Таким образом, дело благополучно разрешилось, мисс Тилни представила ее отцу, и он принял ее с такой готовностью и заботливой вежливостью, что она вспомнила о рассказе Торпа и с удовольствием подумала, что на него иногда все же можно положиться. Генерал проявил такую внимательность, что, не придав значения ее необычайной стремительности при входе в дом, был очень недоволен слугой, чья нерасторопность вынудила гостью самой открыть входную дверь. «Что себе думал Уильям? Ему следовало бы разобраться в ситуации». И если бы Кэтрин не заявила решительно о его невиновности, казалось вполне вероятным, что Уильям навсегда потеряет если не свое место, то расположение своего хозяина из-за ее нетерпения.

Пробыв с ними четверть часа, она встала, чтобы попрощаться, и была приятно удивлена вопросом генерала Тилни, не окажет ли она его дочери честь пообедать с ней и провести с ней остаток дня. Мисс Тилни добавила приглашение от своего имени. Кэтрин была очень признательна, но это было совершенно вне ее власти. Мистер и миссис Аллен будут ждать ее возвращения с минуты на минуту. Генерал заявил, что больше ничего не может сказать – требования мистера и миссис Аллен не подвергаются сомнениям; но он надеялся, что в какой-нибудь другой день, когда можно будет уведомить заранее, они не откажут ей в том, чтобы она провела время с подругой. «О нет; Кэтрин была уверена, что они нисколько не будут возражать, и ей будет очень приятно прийти». Генерал сам проводил ее до дверей на улицу, произнося галантные слова, когда они спускались вниз, восхищаясь грациозностью ее походки, которая точно соответствовала духу ее вчерашнего танца, и отвесил ей, когда они расставались, один из самых изящных поклонов, которые она когда-либо видела.

Кэтрин, обрадованная всем произошедшим, в веселом настроении направилась к Пултни-стрит, вышагивая, как она узнала теперь, с большой грациозностью, хотя раньше ей это в голову не приходило. Она добралась до дома, так и не получив больше ничего от обиженной стороны; и теперь, когда она одержала победу, добилась своего и была уверена в правильности своего решения, она начала (по мере того, как утихало волнение) сомневаться, настолько ли она была права. Жертвовать всегда благородно; и если бы она уступила их мольбам, ей бы не пришлось переживать из-за недовольства подруги, гнева брата и разрушения их задуманных совместно планов, которые могли бы принести им большую радость, но были расстроены, возможно, по ее вине. Чтобы успокоить себя и убедиться в разумности своего поведения, с точки зрения непредубежденного человека, она воспользовалась случаем и упомянула при мистере Аллене о наполовину согласованном плане ее брата и Торпов на следующий день. Мистер Аллен сразу же обратил на это внимание.

– Ну что ж, – сказал он, – и вы тоже собираетесь поехать?

– Нет, я как раз договорилась прогуляться с мисс Тилни, прежде чем мне об этом сообщили; поэтому, как вы понимаете, я не могла поехать с ними, не так ли?

– Нет, конечно, нет; и я рад, что вы об этом не думаете. Эти планы совершенно неприемлемы. Молодые люди и девушки разъезжают повсюду в открытых экипажах! Изредка это очень хорошо; но ездить вместе в гостиницы и общественные места! Это неприемлемо; и я удивляюсь, почему миссис Торп это допускает. Я рад, что вы не намерены ехать; я уверен, что миссис Морланд не была бы довольна. Миссис Аллен, вы не разделяете моих взглядов? Не считаете ли вы подобные проекты предосудительными?

– Да, безусловно. Открытые кареты – это отвратительно. Платье в них не продержится чистым и пяти минут. При входе и выходе вас заляпает грязью; ветер растреплет волосы и унесет шляпку. Я ненавижу открытые экипажи.

– Я не сомневаюсь, что вы так думаете; но вопрос не в этом. Не кажется ли вам странным, что молодые люди часто возят в них молодых девушек, которые даже не являются их родственницами?

– Да, дорогой, действительно очень странное зрелище. Я не могу на это смотреть.

– Дорогая мадам, – воскликнула Кэтрин, – так почему же вы не сказали мне об этом раньше? Я уверена, что если бы я знала, что это неприлично, я бы вообще не пошла с мистером Торпом; но я всегда надеялась, что вы подскажете мне, если посчитаете, что я поступаю неправильно.

– И это моя обязанность, дорогая, можете быть уверены; ведь, как я сказала миссис Морланд при расставании, я всегда буду делать для вас все, что в моих силах. Но не стоит быть слишком придирчивой. Молодые люди остаются молодыми людьми, как говорит и сама ваша добрая мать. Вы же знаете, я хотела, чтобы вы, когда мы только приехали, не покупали эту узорчатую муслиновую ткань, но вы все же купили. Молодые люди не любят, когда им постоянно противоречат.

– Но это были действительно важные обстоятельства, и я думаю, вам бы не составило труда меня убедить.

– Что касается всего, что произошло до сих пор, то никакого вреда не причинено, – заметил мистер Аллен, – и я бы лишь посоветовал вам, дорогая, больше не встречаться с мистером Торпом.

– Я как раз собиралась это сказать, – добавила его жена.

Кэтрин, почувствовав облегчение за себя, забеспокоилась по поводу Изабеллы и, немного подумав, спросила мистера Аллена, не будет ли уместно и любезно с ее стороны написать мисс Торп, поскольку она считала, что Изабелла, несмотря на произошедшее, могла бы все же отправиться в Клифтон на следующий день, и объяснить, насколько неприлично это делать. Однако мистер Аллен отговорил ее от этого. «Лучше оставьте ее в покое, дорогая; она достаточно взрослая, чтобы понимать, что делает, а если нет, то у нее есть мать, которая может ей посоветовать. Миссис Торп, несомненно, слишком снисходительна; но, тем не менее, лучше не вмешиваться. Она и ваш брат решили поехать, и вы только навлечете на себя их недовольство».

Кэтрин смирилась, и хотя ей было больно думать, что Изабелла поступает неправильно, она почувствовала огромное облегчение от одобрения мистером Алленом своего поведения и искренне радовалась, что его совет уберег ее от опасности самой совершить столь грубую ошибку. Ее освобождение от участия в экспедиции в Клифтон теперь было настоящим спасением; ведь что бы подумали о ней Тилни, если бы она нарушила данное им обещание ради того, чтобы совершить то, что само по себе было неправильно, если бы она была виновна в одном нарушении приличий, только чтобы затем совершить другое?

Следующее утро выдалось ясным, и Кэтрин с трепетом ожидала очередной атаки со стороны объединившейся против нее компании. Благодаря поддержке мистера Аллена, она не испытывала страха перед этим событием, но она была бы рада избежать противостояния, в котором даже победа была болезненной, и поэтому от всей души радовалась тому, что пока еще никого не видела и ничего не слышала о них.

Тилни зашли за ней в назначенное время, и никаких новых трудностей не возникло, никаких внезапно возникших воспоминаний, никаких неожиданных требований, никаких бесцеремонных вторжений, которые могли бы нарушить ее планы, и моя героиня, совершенно против ожиданий, смогла-таки выполнить свое обещание, хотя оно было дано самому герою. Они решили обойти Бичен-Клифф, этот величественный холм, чья прекрасная зелень и густая роща делают его вид столь впечатляющим почти из любой точки Бата.

– Я никогда не смотрю на него, не вспомнив о юге Франции, – сказала Кэтрин, когда они шли вдоль реки.

– Так вы бывали за границей? – в некотором удивлении спросил Генри.

– О! Нет, я имею в виду только то, что читала. Это всегда напоминает мне страну, по которой путешествовали Эмили и ее отец, как то описано в «Тайнах Удольфо». Но ведь вы, осмелюсь предположить, никогда не читаете романы?

– Почему нет?

– Потому что они недостаточно умны для вас – джентльмены читают книги более серьезные.

– Человек, будь то джентльмен или леди, который не получает удовольствия от хорошего романа, должен быть невыносимо глупым. Я прочитал все произведения миссис Рэдклифф, и большинство из них с большим удовольствием. Когда я начал читать «Тайны Удольфо» я не мог оторваться; помню, как закончил его за два дня – волосы у меня все это время вставали дыбом.

– Да, – добавила мисс Тилни, – и я помню, что ты как-то взялся почитать мне его вслух, а когда меня позвали всего на пять минут ответить на записку, ты, вместо того чтобы прерваться и подождать меня, взял книгу с собой на Эрмитажную аллею, и мне пришлось томиться, пока ты не дочитал ее.

– Спасибо, Элеонора, – весьма достойное свидетельство. Видите, мисс Морланд, как несправедливы ваши подозрения. Вот я, в своем стремлении поскорее дочитать роман, отказался подождать сестру всего пять минут, нарушил данное мною обещание прочитать его вслух и в самом интересном месте держал ее в напряжении, убежав с томом, который, как вы должны заметить, был ее собственным, подчеркну, ее собственным. Я горжусь, когда вспоминаю об этом случае, и думаю, это должно укрепить ваше доброе мнение обо мне.

– Я очень рада это слышать, и теперь мне никогда не будет стыдно за то, что самой нравится Удольфо. Но раньше я действительно думала, что молодые люди по необъяснимым причинам презирают романы.

– Боюсь, не смогу вообразить. Но, честно говоря, разве «Удольфо» не самая изысканная книга в мире?

– Самая изысканная – я полагаю, вы имеете в виду самая мастерски сделанная. Тогда это, должно быть, зависит от переплета.

– Генри, – сказала мисс Тилни, – ты очень дерзок. Мисс Морланд, он обращается с вами точно так же, как со своей сестрой. Он постоянно придирается ко мне из-за малейшей неточности в словах, и теперь он позволяет себе ту же вольность по отношению к вам. Слово «самая изысканная», как вы его использовали, ему не подошло; и вам лучше как можно скорее его изменить, иначе мы не отобьемся от Джонсона и Блэра[15] до самого конца разговора.

– Уверяю вас, – воскликнула Кэтрин, – я не хотела сказать ничего плохого; но это изысканнейшая книга, и почему бы мне не назвать ее так?

– Совершенно справедливо, – согласился Генри, – сегодня прекрасный день, мы совершаем прекрасную прогулку, и вы две очень изысканные молодые леди. И это действительно очень хорошее слово! Оно подходит для всего. Возможно, изначально оно применялось только для выражения аккуратности, приличия, деликатности или утонченности – люди были изысканы в своей одежде, в своих чувствах или в своем выборе. Но теперь любая похвала по любому поводу заключена в этом одном слове.

– В самом деле, – воскликнула сестра, – его следует применять только к вам, без всякой лести. Вы скорее милая, чем мудрая. Ну же, мисс Морланд, оставим его размышлять о наших недостатках в безупречной манере, а мы тем временем будем восхвалять Удольфо в тех выражениях, какие нам больше нравятся. Это очень интересное произведение. Вам нравятся такие книги?

– Честно говоря, мне остальные не очень-то нравятся.

– Вот как!

– То есть я могу читать стихи и пьесы, и тому подобное, и не против книг о путешествиях. Но история, реальная, серьезная история, меня не интересует. А вас?

– А меня увлекает история.

– Хотела бы я тоже испытывать интерес. Читаю немного из чувства долга, но книги не рассказывают ни о чем таком, что не раздражало бы и не утомляло. Ссоры пап и королей, войны и эпидемии на каждой странице; мужчины – все такие никчемные, а женщин почти нет – это очень утомительно: и все же мне часто кажется странным, что это настолько скучно, ведь большая часть, должно быть, выдумки. Речи, вложенные в уста героев, их мысли и замыслы – все это, должно быть, выдумка, а именно выдумка доставляет мне удовольствие в других книгах.

– Вы думаете, что историки не любят свои полеты фантазии, – заключила мисс Тилни. – Они являют воображение, не вызывая интереса. Я люблю историю и вполне довольна тем, что могу принять выдумку вместе с правдой. В основных фактах они опираются на сведения из прошлых исторических трудов и записей, которым, я полагаю, можно доверять так же, как и всему, что не проходит через собственные наблюдения; а что касается тех небольших преувеличений, о которых вы говорите, то это всего лишь украшения, и мне они нравятся. Если текст хорошо составлен, я читаю его с удовольствием, кем бы он ни был написан, и, вероятно, с гораздо большим удовольствием, если это произведение мистера Юма или мистера Робертсона[16], чем если это были подлинные слова Каратакта, Агриколы или Альфреда Великого[17].

– Вы любите историю! И мистер Аллен, и мой отец тоже; у меня есть два брата, которые тоже ее любят. Так много примеров в моем небольшом кругу друзей – это поразительно! При такой ситуации я больше не буду сочувствовать историкам. Если людям нравится читать их книги, это, конечно, хорошо, но тратить столько сил на написание огромных томов, в которые, как я раньше думала, никто никогда не станет вникать, и при этом мучить маленьких мальчиков и девочек, всегда казалось мне тяжелой долей; и хотя я знаю, что все это очень правильно и необходимо, я часто удивлялась мужеству человека, который мог целенаправленно сесть и заняться этим.

– То, что маленьких мальчиков и девочек следует мучить, – возразил Генри, – никто, хоть сколько-нибудь знакомый с человеческой природой в цивилизованном государстве, не может отрицать; но от имени наших самых выдающихся историков я должен заметить, что они вполне могут быть оскорблены предположением об отсутствии у них иной, более высокой, цели, и что по своему методу и стилю они вполне пригодны и для того, чтобы мучить читателей самого развитого разума и зрелого возраста. Я использую глагол «мучить»; как я заметил, это ваш собственный метод, вместо «наставлять», предполагая, что теперь они считаются синонимами.

– Вы считаете меня глупой за то, что я называю обучение мучением, но если бы вы, как и я, привыкли слышать, как бедные маленькие дети сначала учатся буквам, а затем правописанию, если бы вы когда-нибудь видели, сколь глупыми они могут быть целое утро, и как устает моя бедная мать после этого, как я могла видеть почти каждый день своей жизни дома, вы бы признали, что слова «мучить» и «обучать» иногда могут быть синонимами.

– Вполне возможно. Но историки не несут ответственности за трудности обучения чтению; и даже вы сами, кто, кажется, не особенно благосклонно относится к очень строгим, очень интенсивным занятиям, возможно, согласитесь, что стоит потерпеть мучения два или три года своей жизни ради того, чтобы уметь читать все остальное время. Подумайте: если бы чтению не учили, миссис Рэдклифф писала бы напрасно – или, возможно, не писала бы вообще.

Кэтрин согласилась – и крайне горячая хвалебная речь о ее достоинствах завершила обсуждение. Тилни вскоре перешли к другой теме, о которой ей нечего было сказать. Они рассматривали окрестности глазами людей, привыкших рисовать, и с присущим им вкусом оценивали возможность передать их очарование на картинах. Здесь Кэтрин совершенно растерялась. Она ничего не знала о рисовании, ничего о художественном вкусе, и слушала их с большим вниманием, что мало ей помогало, потому что они говорили фразами, почти ничего ей не сообщавшими. Однако то немногое, что она могла понять, противоречило тем небогатым представлениям, которые у нее были по этому поводу. Оказалось, что с вершины высокого холма вовсе не открывается хороший вид, и что чистое голубое небо совершенно не означает, что день прекрасен. Она отчаянно стыдилась своего невежества. Абсолютно неуместный стыд. В том, в чем люди хотят преуспеть, они всегда должны выставлять напоказ некоторое невежество. Обладая же глубокими знаниями, человек не способен потакать чужому тщеславию, чего всегда желательно было избежать. Особенно женщина, если ей не посчастливилось что-либо знать, должна скрывать это как можно тщательнее.

Преимущества природной глупости у красивой девушки уже были блестяще представлены одной из моих коллег-писательниц[18]; и к ее изложению этой темы я лишь добавлю, справедливости ради по отношению к мужчинам, что, хотя для большей и более легкомысленной части представителей этого пола женская глупость является значительным усилением их личного обаяния, есть и такая часть, которая слишком разумна и слишком хорошо осведомлена, чтобы желать от женщины чего-либо большего, чем невежества. Но Кэтрин не знала своих преимуществ – не знала, что красивая девушка с любящим сердцем и весьма наивным умом обязательно привлечет внимание умного молодого человека, если только обстоятельства не будут особенно неблагоприятными. В данном случае она призналась и посетовала на недостаток знаний, заявив, что отдала бы все на свете, чтобы уметь рисовать; и сразу же последовала лекция о живописи, в которой его наставления были настолько ясны, что она вскоре начала видеть красоту во всем, что ему нравилось, и ее внимание было настолько пристальным, что он совершенно убедился в том, что ей присущ большой природный вкус. Он говорил о переднем плане, дальних планах и вторичных расстояниях, боковых проекциях и перспективах, о свете и тенях; а Кэтрин была настолько многообещающей ученицей, что, когда они поднялись на вершину Бичен-Клифф, она уже на основании собственных впечатлений отвергла весь город Бат как недостойный того, чтобы стать частью пейзажа. Довольный ее успехами и опасаясь утомить ее слишком большим количеством мудрости сразу, Генрих позволил теме угаснуть, и, плавно перейдя от обломка скалы и засохшего дуба, который он поместил на ее вершине, к дубам в целом, к лесам, их огораживанию, пустошам, коронным землям и правительству, он вскоре добрался до политики; а от политики остался совсем небольшой шаг к молчанию. Общая пауза, последовавшая за его кратким рассуждением о положении дел в стране, была прервана Кэтрин, которая довольно торжественным тоном произнесла:

– Я слышала, что в Лондоне скоро станет известно о чем-то очень шокирующем.

Мисс Тилни, которой в основном это было адресовано, была поражена и поспешно ответила:

– Действительно! И какого рода?

– Я не знаю, и с кем это связано тоже. Я лишь слышала, что это будет ужаснее всего, с чем мы сталкивались до сих пор.

– Боже мой! Откуда вы могли такое узнать?

– Один мой друг вчера получил письмо из Лондона. Это будет невообразимо ужасно. Я ожидаю убийств и чего-то подобного.

– Вы говорите с поразительным спокойствием! Но я надеюсь, что рассказы вашего друга преувеличены; и если такой замысел станет известен заранее, правительство, несомненно, примет надлежащие меры, чтобы предотвратить его осуществление.

– Правительство, – сказал Генри, стараясь не улыбаться, – не желает и не смеет вмешиваться в такие дела. Неизбежны убийства – и правительству все равно, сколько именно.

Дамы уставились на него. Он рассмеялся и добавил:

– Ну что, помочь вам понять друг друга или оставить вас разбираться в объяснениях самостоятельно? Нет, я буду благородным. Я докажу, что я мужчина, мужчина не только в своем великодушии, но и в ясности ума. У меня нет терпения по отношению к тем, кто, принадлежа к моему полу, порой презирает опускаться до уровня вашего понимания. Быть может, способности женщин не являются ни выдающимися, ни заметными, ни энергичными, ни проницательными. Возможно, им не хватает наблюдательности, проницательности, рассудительности, огня, гения и остроумия.

– Мисс Морланд, не обращайте внимания на то, что он говорит; но будьте добры, расскажите мне об этом ужасном бунте.

– Бунт! Какой бунт?

– Дорогая Элеонора, бунт только лишь в твоей голове. Такая путаница возмутительна. Мисс Морланд говорила ни о чем-то более ужасном, чем о новом издании, которое скоро выйдет в трех томах по двести семьдесят шесть страниц в каждом, с фронтисписом в первом томе, изображающим два надгробия и фонарь, – ты понимаешь? А вы, мисс Морланд, моя глупая сестра неправильно поняла все ваши самые ясные слова. Вы говорили об ожидаемых ужасах в Лондоне, и вместо того, чтобы сразу же представить, как поступило бы любое разумное существо, что такие слова могут относиться только к книжным лавкам, она тут же представила себе толпу из трех тысяч человек, собравшихся на Сент-Джордж-Филдс, нападение на Банк, угрозу Тауэру, улицы Лондона, залитые кровью, отряд Двенадцатого легкого драгунского полка (надежда нации), призванный из Нортгемптона для подавления повстанцев, и доблестного капитана Фредерика Тилни в тот момент.

– ... Он бросился в атаку во главе своего отряда и был сбит с лошади куском кирпича, запущенного из окна верхнего этажа. Простите ей такую глупость. Страхи сестры лишь усугубили слабость, присущую типичной женщине; но она отнюдь не так проста.

Кэтрин выглядела серьезной.

– А теперь, Генри, – сказала мисс Тилни, – раз уж ты помог нам понять друг друга, тебе следовало бы помочь мисс Морланд понять тебя самого, если, конечно, ты не хочешь, чтобы она считала тебя невыносимо грубым по отношению к своей сестре и еще большим грубияном в твоем мнении о женщинах вообще. Мисс Морланд не привыкла к твоим странным выходкам.

– Я буду очень рад познакомить ее с ними поближе.

– Без сомнения; но это не объясняет нынешнюю ситуацию.

– Что мне теперь делать?

– Ты знаешь, что тебе следует сделать. Оправдай свою репутацию перед ней наилучшим образом. Скажи ей, что ты очень высоко ценишь женский ум.

– Мисс Морланд, я очень высоко ценю то, как все женщин в мире понимают происходящее, особенно ценю тех, кем бы они ни были, с кем мне довелось встретиться и проводить время.

– Этого недостаточно. Будь серьезнее.

– Мисс Морланд, никто не может так высоко ценить сообразительность женщин, как я. На мой взгляд, природа дала им так много, что они никогда не считают необходимым использовать больше половины.

– Ничего более серьезного мы от него сейчас не услышим, мисс Морланд. Он не в серьезном настроении. Но уверяю вас, что было бы совершенно неправильно его понять, если бы он когда-либо посмел сказать что-нибудь несправедливое о какой-либо женщине или нелестное обо мне.

Кэтрин не составило труда поверить, что Генри Тилни никогда не может ошибаться. Его манера поведения иногда могла удивлять, но его слова всегда должны были быть справедливыми, а тем, чего она не понимала, она почти так же охотно восхищалась, как и тем, что понимала. Вся прогулка была восхитительной, и хотя она закончилась слишком быстро, ее завершение тоже было восхитительным – новые друзья проводили ее до дома, и мисс Тилни, прежде чем они расстались, обратившись с почтением как к миссис Аллен, так и к Кэтрин, попросила согласия составить ей компанию за обедом послезавтра. Миссис Аллен не увидела в том никаких проблем, а единственная трудность для Кэтрин заключалась в том, чтобы скрыть чрезмерное удовольствие.

Утро прошло так чудесно, что развеяло все ее прошлое дружелюбие и естественную привязанность к иным персонам, ведь во время прогулки ей и в голову не приходили мысли об Изабелле или Джеймсе. Когда Тилни ушли, она снова стала снисходительной к ним, но это продолжалось недолго и без особых последствий; миссис Аллен не могла сообщить ей никакой информации, которая могла бы успокоить ее; она ничего не слышала ни о ком из них. Однако ближе к концу утра Кэтрин, крайне нуждаясь в метре ленты, которую необходимо было купить без промедления, вышла в город и на Бонд-стрит догнала вторую мисс Торп, когда та слонялась по направлению к Эдгар-билдинг с двумя самыми милыми девушками в мире, которые были ее близкими подругами все утро. От нее она вскоре узнала, что поездка в Клифтон состоялась.

– Они отправились в путь сегодня в восемь утра, – сказала мисс Энн, – и я уверена, что не позавидую их поездке. Думаю, нам с вами очень повезло, что мы избежали этой передряги. Должно быть, это самое скучное занятие на свете, ведь в это время года в Клифтоне нет ни души. Белль поехала с вашим братом, а Джон повез Марию.

Кэтрин в ответ сообщила о том, какое удовольствие она действительно испытывает, услышав, как все устроилось.

– О! Да, – согласилась младшая мисс, – Мария тоже уехала. Она была совершенно непреклонна в своем желании присоединиться к ним. Она считала, что это будет что-то очень изысканное. Не могу сказать, что восхищаюсь ее вкусом; а я с самого начала был полна решимости не ехать, даже если меня будут сильно уговаривать.

Кэтрин, несколько сомневаясь в том, не удержалась и ответила:

– Все-таки жаль, что вы тоже не смогли поехать. Очень жаль, что вы не смогли поехать все вместе.

– Спасибо, но мне это совершенно безразлично. Честно говоря, я бы ни за что не поехала. Я как раз говорила это Эмили и Софии, когда вы нас догнали.

Кэтрин по-прежнему не была убеждена в том; но, обрадовавшись, что Анна получит утешение в дружбе с Эмили и Софией, она без особого беспокойства попрощалась и вернулась домой, довольная тем, что ее отказ присоединиться к компании не помешал ей, и от всего сердца надеясь, что будет необыкновенно приятно позволить Джеймсу или Изабелле больше не обижаться на ее несогласие.

Утром следующего дня записка от Изабеллы, в каждой строчке которой звучали слова мира и нежности, и в которой она умоляла подругу немедленно явиться по крайне важному вопросу, заставила Кэтрин поспешить и в самом счастливом состоянии доверия и любопытства отправиться в Эдгар-билдинг. Две младшие мисс Торп были одни в гостиной, и, когда Анна вышла, чтобы позвать сестру, Кэтрин воспользовалась случаем, чтобы расспросить другую о подробностях их вчерашней поездки. Мария не желала большего удовольствия, только бы рассказать об этом; и Кэтрин тут же узнала, что это была самая восхитительная задумка на свете, что никто не мог представить, насколько поездка была изумительной, и что она была восхитительнее, чем кто-либо мог себе вообразить. Такова была информация, преподнесенная в первые пять минут; вторая пятиминутка явила следующие подробности: они направились прямо в отель «Йорк», поели супа, договорились о раннем обеде, спустились к источникам, попробовали воду и пожертвовали несколько шиллингов там и сям; оттуда отправились поесть мороженого у кондитера, а затем, поспешив обратно в отель, в спешке проглотили обед, чтобы не возвращаться в темноте; после чего совершили восхитительную поездку обратно, только вот луны не было ибо шел небольшой дождь, и лошадь мистера Морланда так устала, что едва переставляла ноги.

Кэтрин слушала с искренним удовлетворением. По-видимому, о посещении замка Блейз и не думали; и, что касается всего остального, то ни на секунду не возникло повода для сожаления. В заключение Мария выразила нежную жалость к своей сестре Анне, которую она описала как безутешно расстроенную из-за того, что ее не приняли в компанию.

– Уверена, она меня никогда не простит, но, согласитесь, как я могла этому помешать? Джон хотел, чтобы я поехала, потому что поклялся, что не повезет ее, ведь у нее такие толстые лодыжки. Смею предположить, что в этом месяце она по-прежнему будет не в настроении; но я полна решимости не злиться; меня мелочами не вывести из себя.

Изабелла вошла в комнату так энергично и с таким торжествующим видом, что это сразу насторожило ее подругу. Марию без лишних церемоний отправили прочь, а Изабелла, обняв Кэтрин, начала так:

– Да, моя дорогая Кэтрин, это действительно так; ваша проницательность вас не обманула. Ах! Этот ваш лукавый взгляд! Он видит насквозь все.

В ответ Кэтрин лишь посмотрела на нее с недоумением и непониманием.

– Нет, моя любимая, дорогая подруга, – продолжила Изабелла, – успокойтесь. Я, как вы видите, невероятно взволнована. Давайте сядем и поговорим в спокойной обстановке. Ну, и вы догадались, как только получили мою записку? Лукавое дитя! О! Моя дорогая Кэтрин, только вы, знающая мое сердце, можете судить о моем нынешнем счастье. Ваш брат – самый очаровательный из мужчин. Я только жалею, что не вполне достойна его. Но что скажут ваши замечательные отец и мать? Ах! Боже мой! Когда я думаю о них, я так волнуюсь!

К Кэтрин начало приходить понимание: в ее голову внезапно ворвалась мысль, о чем идет речь; и, с естественным румянцем от нового чувства, она воскликнула:

– Боже мой! Дорогая Изабелла, что вы имеете в виду? Можете ли вы … можете ли вы действительно полюбить Джеймса?

Однако вскоре она поняла, что это смелое предположение отражает лишь половину реальности. Тревожная привязанность, которую, как ее обвиняли, она постоянно наблюдала в каждом взгляде и действии Изабеллы, во время вчерашней поездки получила восхитительное признание в любви, подобной ее собственной. Ее сердце и привязанность были так же отданы Джеймсу. Никогда прежде Кэтрин не слышала ничего столь интересного, удивительного и радостного. Ее брат и подруга обручились! В подобных обстоятельствах это казалось ей невероятно важным, и она воспринимала это как одно из тех грандиозных событий, которые обычный ход жизни вряд ли может подарить. Силу своих чувств она не могла выразить словами; однако их искренность удовлетворила ее подругу. Счастье от обретения новой сестры было их первым ощущением, и прекрасные дамы слились в объятиях и слезах радости.

Однако, несмотря на искреннюю радость Кэтрин от предстоящего родства, следует признать, что Изабелла намного превзошла ее в нежных ожиданиях.

– Вы будете мне бесконечно дороже, моя Кэтрин, чем Анна или Мария: я чувствую, что буду гораздо больше привязана к семье моего дорогого Морланда, чем к своей собственной.

Это была степень дружбы, превосходящая уровень нынешних отношений с Кэтрин.

– Вы так похожи на своего дорогого брата, – продолжила Изабелла, – что я сразу же, как только увидела, влюбилась в вас. Со мной всегда так: первый момент решает все. В первый же день, когда Морланд приехал к нам на прошлое Рождество – в первый же момент, когда я его увидела, – мое сердце безвозвратно сдалось. Помню, я была в своем желтом платье, с волосами, заплетенными в косы; и когда я вошла в гостиную, и Джон представил его, я подумала, что никогда раньше не видела никого столь красивого.

Здесь Кэтрин втайне осознала истинную силу любви; ибо, хотя она чрезвычайно любила своего брата и восхищалась всеми его достоинствами, она никогда в жизни не считала его красивым.

– Я помню, как в тот вечер мисс Эндрюс пила с нами чай в своем платье из пурпурного сарсенета; она выглядела так божественно, что я подумала, что ваш брат непременно влюбится в нее; я не могла потом спокойно уснуть, думая об этом. О, Кэтрин, сколько бессонных ночей я провела из-за вашего брата! Я бы не хотела, чтобы вы пережили и половины того, что пережила я! Я знаю, что ужасно похудела; но не буду вас мучить описанием своей тревоги; вы и так имели возможность наблюдать ее. Я чувствую, что постоянно выдаю себя – так неосторожно говоря о своей симпатии к церкви и ее служителям! Но я всегда была уверена, что с вами моя тайна будет в безопасности.

Кэтрин чувствовала, что ничего не могло быть безопаснее; но, стыдясь неуместной недогадливости, она больше не смела спорить и отрицать, что была полна проницательности и нежного сочувствия, как того хотела Изабелла. Она узнала, что ее брат собирается как можно скорее отправиться в Фуллертон, чтобы сообщить о своем обручении и попросить согласия родителей, что стало источником серьезного беспокойства для Изабеллы. Кэтрин пыталась убедить ее, как и сама была убеждена, что ее отец и мать никогда не будут противиться желаниям сына.

– Невозможно, – сказала она, – найти родителей, которые были бы добрее или больше желали счастья своим детям; я не сомневаюсь, что они сразу же дадут свое согласие.

– Морланд говорит то же самое, – подтвердила Изабелла. – И все же я не смею этого ожидать; мое приданое будет столь малым; они никогда не согласятся на это. А ваш брат мог бы жениться на ком угодно!

В этот момент Кэтрин вновь ощутила силу любви.

– Изабелла, вы действительно слишком скромны. Неравенство в состояниях не может что-нибудь значить.

– Ах, моя милая Кэтрин, я знаю, что в вашем добром сердце это ничего бы не значило; но мы не должны ожидать такой бескорыстности от всех. Что касается меня, я уверена, что жалею лишь о том, что наши положения не поменялись местами. Если бы я владела миллионами, если бы я была хозяйкой всего мира, ваш брат все равно был бы моим единственным выбором.

Это очаровательное чувство, привлекательное как чем-то знакомым, так и его новизной, оставило у Кэтрин самые приятные воспоминания обо всех известных ей героинях; и она подумала, что ее подруга никогда не выглядела прекраснее, чем когда произносила эту замечательную новость.

– Я уверена, они согласятся, – часто повторяла она. – Я уверена, они будут в восторге от вас.

– Что касается меня, – продолжила Изабелла, – мои желания настолько умеренны, что мне хватило бы даже самого маленького дохода. Когда люди по-настоящему привязаны друг к другу, бедность сама по себе является богатством; я ненавижу величие: я бы не согласилась на жизнь в Лондоне ни за что на свете. Домик в какой-нибудь заброшенной деревне был бы для меня настоящим блаженством. В окрестностях Ричмонда есть несколько очаровательных маленьких поместий.

– Ричмонд! – воскликнула Кэтрин. – Вы должны поселиться недалеко от Фуллертона. Вы должны быть рядом с нами!

– Уверена, что буду несчастна, если мы этого не сделаем. Если я буду рядом с вами, я буду довольна. Но это пустые разговоры! Я не позволю себе думать о таких вещах, пока мы не получим ответ от вашего отца. Морланд говорит, что, отправив сообщение сегодня вечером в Солсбери, мы уже завтра сможем его получить. Завтра? Знаю, у меня никогда не хватит смелости открыть это письмо. Знаю, это меня погубит.

За такой мрачной убежденностью последовало мечтательное состояние, и когда Изабелла снова заговорила, она решила обсудить, каким будет ее свадебное платье.

Их беседу прервал сам взволнованный молодой влюбленный, который пришел, чтобы глубоко вдохнуть на прощание перед отъездом в Уилтшир. Кэтрин хотела поздравить его, но не знала, что сказать, и красноречие было лишь в ее взоре. Однако в них наиболее выразительно выделялись все общепринятые части речи, и Джеймс с легкостью мог составить из них все, что ему угодно. Нетерпеливо ожидая осуществления всех своих надежд дома, он не растянул прощание; и оно было бы еще короче, если бы его не задерживали настойчивые мольбы его возлюбленной о том, чтобы он поскорее отправился в путь. Дважды она останавливала его почти у самого порога, отчаянно требуя его отъезда.

– Морланд, я должна прогнать вас. Подумайте, как далеко вам предстоит ехать. Я не могу видеть, что вы так медлите. Ради всего святого, не теряйте больше времени. Уходите, уходите – я настаиваю.

Две подруги, чьи сердца теперь были связаны как никогда прежде, оставались неразлучными весь день; и в составлении планов сестринского счастья часы пролетали незаметно. Миссис Торп и ее сын, которые были в курсе всего происходящего и, казалось, хотели лишь получить согласие мистера Морланда, чтобы считать помолвку Изабеллы самым счастливым обстоятельством, какое только можно себе представить для их семьи, были вынуждены присоединиться к их обсуждениям и добавить свою долю многозначительных взглядов и загадочных выражений, чтобы разжечь любопытство, которое должно было возникнуть у не принимаемых всерьез младших сестер. Для простых чувств Кэтрин эта странная сдержанность не казалась ни доброжелательной, ни последовательной; и она едва ли удержалась бы от того, чтобы указать на столь явно выражаемое недружелюбие, если бы эта непоследовательность не была для них чем-то полезным; но Анна и Мария вскоре успокоили ее сердце своей проницательностью, сказав:

– Я знаю, что…

Вечер прошел в своего рода битве умов, в демонстрации семейной изобретательности: с одной стороны, в тайне напускной загадочности, с другой – в невысказанном раскрытии ее, и все эти аспекты были одинаково будоражащими.

На следующий день Кэтрин снова была со своей подругой, пытаясь поднять ей настроение и скоротать долгие томительные часы до доставки писем; это было необходимым усилием, поскольку по мере приближения времени, когда можно было ожидать письма, Изабелла становилась все более и более подавленной, и еще до его получения довела себя до состояния настоящего отчаяния. Но когда письмо наконец пришло, где же еще можно было найти источник отчаяния? «Мне не составило труда получить согласие моих добрых родителей, и мне обещано, что все, что в их силах, будет сделано для моего счастья» – такими были первые три строки, и в одно мгновение все стало радостным и спокойным. Ярчайшее сияние мгновенно озарило лицо Изабеллы, все заботы и тревоги, казалось, исчезли, ее настроение взлетело до неимоверных высот, и она без малейших сомнений назвала себя самой счастливой из смертных.

Миссис Торп, со слезами радости, обняла свою дочь, сына, гостью и с удовлетворением могла бы обнять половину обитателей Бата. Ее сердце переполнялось нежностью. Каждое слово было обращено к ним как «дорогой Джон» и «дорогая Кэтрин»; «дорогая Анна и дорогая Мария» должны были немедленно стать соучастниками их счастья; и два «дорогих» сразу перед именем Изабеллы были не чем иным, как тем, чего теперь вполне заслужила эта ее любимая девочка. Сам Джон тоже не скрывал своей радости. Он не только высоко оценил мистера Морланда, назвав его одним из лучших людей в мире, но и поклялся произнести множество хвалебных фраз в его адрес.

Письмо, породившее все это счастье, было коротким и содержало лишь сообщение об успехе, все подробности были отложены до тех пор, пока Джеймс не сможет написать снова. Подробности Изабелла вполне могла позволить себе и подождать. Все необходимое было обеспечено обещанием мистера Морланда; его слово лица духовного делало все простым, а вопрос о том, каким образом будет формироваться их доход, придется ли отказаться от земельной собственности или перевести средства из накоплений, ее бескорыстный дух не волновал. Она знала достаточно, чтобы чувствовать себя в безопасности благодаря справедливому и быстрому оформлению, и ее воображение стремительно разыгралось, представляя радости, сопутствующие этому событию. Она представляла себя через несколько недель под восхищенными взглядами каждого нового знакомого в Фуллертоне, зависть каждого дорогого старого друга в Патни, с экипажем в своем распоряжении, с новым именем на карточках и блестящим набором колец на пальце.

Когда содержание письма было объявлено, Джон Торп, который лишь дожидался его прибытия, чтобы начать свой путь в Лондон, сразу приготовился отправиться в путь.

– Что ж, мисс Морланд, – сказал он, застав ее одну в гостиной, – я пришел попрощаться с вами.

Кэтрин пожелала ему доброго пути. Даже не сделав вид, что слышит ее, он подошел к окну, напевая мелодию и, казалось, был полностью поглощен собой.

– Не опоздаете ли вы в Девайзес? – спросила Кэтрин.

Он ничего не ответил, но после минуты молчания выпалил:

– Славная это идея – заключить брак, клянусь! Неглупая причуда Морланда и Белль. Что вы думаете об этом, мисс Морланд? А я считаю, что это неплохая идея.

– Я считаю ее отличной.

– Правда? Честное слово, ей-богу! Однако я рад, что вы не противница брака. Вы когда-нибудь слышали старую песню «Посещение одной свадьбы приводит к другой»? Вы, надеюсь, посетите свадьбу Белль.

– Да, я обещала вашей сестре быть с ней, если это будет возможно.

– А потом, знаете ли, – паясничая и выдавливая из себя глупый смех, – скажем, тогда, мы, возможно, попробуем проверить истинность этой старой песни.

– Проверить? Но я никогда не пою. Что ж, желаю вам приятного путешествия. Сегодня я обедаю с мисс Тилни и теперь должна поторопиться вернуться домой.

– Нет, никакой такой чертовой спешки нет. Кто знает, когда мы снова увидимся? Но, скорее всего, я снова окажусь здесь через две недели, и, как мне кажется, это будут чертовски долгие две недели.

– Тогда почему вас так долго не будет? – задалась вопросом Кэтрин, обнаружив, что он ждет ответа.

– Это очень мило с вашей стороны – сама доброта и благородство. Такое скоро не забывается. У вас, я думаю, больше доброты и всего прочего, чем у кого-либо из ныне живущих. Чрезвычайно много доброты, и это не просто доброта, у вас ее так много, всего так много; и к тому же, у вас так много… Боже мой, я не знаю никого подобного вам.

– О, боже мой, таких, как я, очень много, даже гораздо лучших. Хорошего утра вам!

– Но, мисс Морланд, я приеду в Фуллертон, чтобы выразить свое почтение так скоро, как смогу, если это не вызовет раздражения.

– Пожалуйста, сделайте это. Мои отец и мать будут очень рады вас видеть.

– И я надеюсь… я надеюсь, мисс Морланд, вам не будет неприятно увидеть меня.

– О, боже мой, конечно же нет. Не так много людей на свете, которых мне не хотелось бы видеть. В компании всегда весело.

– Это всего лишь мои мысли. Подарите мне немного приятного общения, пусть я буду общаться только с теми, кого люблю, пусть я буду только там, где мне нравится, и с теми, с кем мне нравится, а остальное пусть заберет дьявол – вот так я скажу. И я искренне рад слышать, что вы говорите то же самое. У меня есть чувство, мисс Морланд, что мы с вами во многом придерживаемся схожих взглядов по большинству вопросов.

– Возможно, это и так, но это больше, чем я когда-либо предполагала. И, честно говоря, по большинству вопросов я и сама не знаю, что думаю.

– Ей-богу, со мной то же самое. Не в моем вкусе забивать себе голову тем, что меня не касается. Мое представление о вещах достаточно простое. Пусть у меня будет только та девушка, которая мне нравится, скажем, уютный кров у нас над головой, а до остального мне нет дела? Состояние – ничто. Я уверен в своем достаточном доходе; а если бы у нее не было ни пенни, было бы даже лучше.

– Совершенно верно. Я думаю так же, как и вы. Если с одной стороны богатство, то с другой может не быть никакой удачи. Неважно, у кого она есть, главное, чтобы было достаточно. Мне ненавистна мысль о том, что одно большое состояние тянется к другому. А заключать брак по расчету я считаю самым гнусным поступком на свете. Хорошего вам дня. Мы будем очень рады видеть вас в Фуллертоне, когда вам будет удобно.

И она вышла. Его галантность не в силах была задерживать ее более. С такими новостями, которые нужно было сообщить, и с таким визитом, к которому нужно было готовиться, ее уход не мог быть задержан никакими обстоятельствами, и она поспешила прочь, оставив его наедине с осознанием своего удачного объяснения и ее явного поощрения.

Волнение, которое она сама испытала, узнав о помолвке брата, позволяло ей предполагать, что это чудесное событие вызовет у мистера и миссис Аллен немало эмоций. Как же велико было ее разочарование! Это важное событие, подготовка к сообщению о котором была тщательно продумана, они оба предвидели еще с момента приезда ее брата; и вся их реакция по этому поводу, сводилась к пожеланию счастья молодым людям, к замечанию со стороны джентльмена о красоте Изабеллы, а со стороны леди – о ее большой удаче. Для Кэтрин это было самым удивительным проявлением бесчувственности. Однако раскрытие великой тайны о том, что Джеймс накануне отправился в Фуллертон, вызвало у миссис Аллен некоторое волнение. Она не могла слушать это с полным спокойствием, но неоднократно сожалела о необходимости скрывать это, желала узнать его намерения, желала увидеть его перед отъездом, ведь она наверняка бы побеспокоила его, передав наилучшие пожелания его отцу и матери и добрые слова всем Скиннерам.

Ожидания Кэтрин от визита на Милсом-стрит были столь высоки, что последующее разочарование было неизбежным; и, соответственно, хотя генерал Тилни принял ее очень вежливо, а дочь тепло приветствовала, хотя Генри был дома, и больше никого из гостей не было, по возвращении, не потратив много времени на анализ своих чувств, она обнаружила, что шла на встречу, готовясь к счастью, которого так и не случилось. Вместо того чтобы сблизиться с мисс Тилни после общения в течение целого дня, она, казалось, уже не была так близка с ней, как прежде; Генри Тилни вместо того чтобы явиться в свете более выгодном, чем когда-либо, в непринужденной обстановке семейного приема совершенно не оправдал ее ожиданий – говорил так мало, как никогда, и никогда ранее не был столь сдержан; и, несмотря на особую любезность отца по отношению к ней – несмотря на его благодарность, приглашения и комплименты – покинуть их дом стало для нее облегчением. Ей было непонятно, что все это может означать. Тому не может быть виной генерал Тилни. То, что он был весьма приятным и добродушным человеком, да и вообще очень обаятельным, не вызывало сомнений, ведь он был высоким и красивым, и к тому же отцом Генри. Он не мог быть виноват в плохом настроении своих детей или в том, что ей не доставляло удовольствия его общество. Она надеялась, что первое, наконец, было всего лишь случайностью, а второе – только лишь результатом ее собственной глупости. Изабелла, услышав подробности визита, дала другое объяснение:

– Все дело в гордости, гордости, невыносимом высокомерии и гордости! Она давно подозревала, что эта семья очень высокомерна, и теперь получила подтверждение своим подозрениям. Такого наглого поведения, как у мисс Тилни, она никогда в жизни не видела! Не оказывать почести со стороны ее дома с должной учтивостью! Вести себя с гостьей с таким высокомерием! Почти не вступать в разговор с ней!

– Но все было не так уж плохо, Изабелла, в ней не было высокомерия, она была очень вежлива.

– Ах! Не защищайте ее! А потом еще и брат, тот, который, казалось, был так к вам расположен! Боже мой! Чувства некоторых людей непостижимы. И он за весь день на вас почти не взглянул?

– Я бы так не сказала, но он, казалось, был не в лучшем настроении.

– Как низко! Из всего на свете я больше всего ненавижу непостоянство. Умоляю вас, дорогая Кэтрин, никогда больше не думайте о нем; он действительно не достоин вас.

– Не достоин! Не думаю, что он когда-нибудь обо мне вспоминает.

– Именно это я и говорю; он никогда не думает о вас. Какое непостоянство! О! Как это отличается от вашего брата и от моего тоже! Я искренне верю, что у Джона самое доброе сердце.

– Но что касается генерала Тилни, уверяю вас, никто не смог бы проявить ко мне большей учтивости и внимания; выглядело так, будто его единственной заботой было развлекать меня и сделать меня счастливой.

– Ах! Не заметила ничего обидного с его стороны в мой адрес; я не подозреваю его в гордыне. Я считаю его очень благородным человеком. Джон очень хорошего мнения о нем, а суждение Джона…

– Что ж, я посмотрю, как они отнесутся ко мне сегодня вечером, когда мы встретимся с ними в залах.

– И мне нужно идти?

– Разве вы этого не хотели? Я думала, все уже решено.

– Нет, но раз уж вы так настаиваете, я ни в чем не могу вам отказать. Но не настаивайте на том, чтобы я была очень любезна, ведь мое сердце, как вы знаете, будет где-то в сорока милях отсюда. А что касается танцев, прошу не упоминать об этом; это совершенно исключено. Чарльз Ходжес, смею предположить, замучит меня до смерти, но я от него очень быстро отделаюсь. С вероятностью десять к одному он догадается о причине, а именно этого я и хочу избежать, поэтому я буду настаивать на том, чтобы он держал свои предположения при себе.

Мнение Изабеллы о Тилни не повлияло на ее подругу; она была уверена, что ни брат, ни сестра не отличались непочтительностью и не верила, что в их сердцах есть какая-либо гордость. Вечер оправдал ее веру; одна встретила ее с той же добротой, а другой – с тем же вниманием, что и прежде: мисс Тилни постаралась быть рядом с ней, а Генри пригласил ее на танец.

Услышав накануне на Милсом-стрит, что их старшего брата, капитана Тилни, ждут с часу на час, она без труда догадалась кем был очень модно одетый, красивый молодй человек, которого она никогда раньше не видела и который теперь, очевидно, принадлежал к их компании. Она смотрела на него с большим восхищением и даже предположила, что некоторые могут считать его красивее брата, хотя, по ее мнению, он выглядел более скромным, а лицо менее привлекательным. Его вкус и манеры, несомненно, были значительно хуже; ибо, в ее присутствии, он не только протестовал против любой мысли о том, чтобы самому потанцевать, но даже открыто смеялся над Генри за то, что тот находил это возможным. Из последнего обстоятельства можно предположить, что, каким бы ни было мнение нашей героини о нем, его восхищение ею не было очень опасным; вряд ли оно могло вызвать вражду между братьями или преследование леди. Он не может подослать трех злодеев в кавалерийских шинелях, которые принудят ее сесть в экипаж, запряженный четверкой, и который умчит ее с невероятной скоростью. Кэтрин же тем временем не тревожащаяся предчувствиями такого зла или какого-либо зла вообще, за исключением того, что ей предстоит лишь короткий танец, наслаждалась своим обычным счастьем с Генри Тилни, слушая с сияющими глазами все, что он говорил; и, находя его неотразимым, сама становилась такой же.

После первого танца капитан Тилни вновь подошел к ним и, к большому неудовольствию Кэтрин, отвлек своего брата. Они удалились, перешептываясь друг с другом; и, хотя ее тонкая чувствительность не сразу встревожилась и не приняла за чистую правду то, что капитан Тилни, должно быть, услышал о ее каких-то злонамеренных словах, которые он теперь поспешил сообщить своему брату в надежде разлучить их навсегда, она не могла позволить, чтобы ее партнер исчез из поля зрения, не испытывая очень тревожного чувства. Ее неуверенность длилась целых пять минут; и она подумала, что это очень долгие пятнадцать минут, когда они оба вернулись, и Генри объяснил ситуацию, спросив, не возражает ли ее подруга, мисс Торп, против танца, потому что его брат был бы очень рад познакомиться с ней. Кэтрин без колебаний ответила, что она совершенно уверена, что мисс Торп вообще не собирается танцевать. Решительный ответ был передан во время второго раунда, и он тут же удалился.

– Знаю, ваш брат не будет огорчен, – сказала она, – потому что я слышала, как он раньше говорил, что ненавидит танцы; но это было очень великодушно с его стороны. Думаю, он увидел Изабеллу сидящей в одиночестве и решил, что ей может понадобиться партнер; но он совершенно ошибается, ведь она ни за что на свете не стала бы танцевать.

Генри улыбнулся и ответил:

– Как же легко вы понимаете мотивы поступков других людей.

– В чем дело? Что вы имеете в виду?

– В вашем случае это не то, как такой человек может подвергнуться влиянию, или что, скорее всего, повлияет больше – чувства, возраст, положение и возможные жизненные привычки такого человека, а то, что повлияет конкретно на меня, каков будет мой стимул действовать тем или иным образом?

– Я вас не понимаю.

– Тогда мы в очень неравных положениях, потому что я вас прекрасно понимаю.

– Меня? Да, я не могу говорить достаточно развернуто, чтобы быть непонятной.

– Браво! Отличная сатира на современный язык.

– Но скажите же мне, пожалуйста, что вы имеете в виду.

– Неужели мне следует это сделать? Неужели вы действительно этого желаете? Но вы не представляете последствий; это приведет вас в смятение и, конечно, вызовет разногласия между нами.

– Нет, нет, по-другому не годится, я не боюсь.

– Ну, тогда знайте, я имел в виду только то, что вы приписываете желание моего брата потанцевать с мисс Торп только его великодушию, чем убедили меня в том, что вы сами превосходите в великодушии весь остальной мир.

Кэтрин покраснела и отвергла такое объяснение, и предсказания джентльмена тем самым подтвердились. Однако в его словах было что-то, что отплатило ей за боль, причиненную смятением; и это что-то так занимало ее мысли, что она на некоторое время впала в задумчивость, забывая говорить или слушать и почти забывая, где она находится; пока, разбуженная голосом Изабеллы, не подняла глаза и не увидела ее с капитаном Тилни, готовящимися скрестить руки для танца.

Изабелла пожала плечами и улыбнулась – единственное объяснение этой необычайной перемены, которое можно было в тот момент дать; но так как этого было недостаточно для понимания Кэтрин, она очень ясно выразила свое удивление своему партнеру.

– Я не могу понять, как это могло произойти! Изабелла была полна решимости не танцевать.

– А раньше Изабелла никогда не меняла своего мнения?

– Ах! Но ведь… А ваш брат! После того, что вы узнали от меня и рассказали ему, как он мог даже подумать о том, чтобы пойти и пригласить ее?

– Я не могу удивляться этому. Вы велите мне удивиться из-за поступка вашей подруги, и только поэтому я удивляюсь; но что касается моего брата, то, должен признать, его поведение в данном случае было всего лишь таким, каким я и ожидал – совершенно достойным. Решимость вашей подруги была очевидным соблазном для него, а ее твердость, как вы знаете, могли понять только лишь вы сами.

– Вы смеетесь, но уверяю вас, Изабелла вообще очень тверда в своих решениях.

– Такое можно сказать о ком угодно. Быть всегда твердым часто означает демонстрировать упрямство. Но часто необходимость расслабиться – это испытание здравого смысла; и, относительно моего брата, я действительно думаю, что мисс Торп ни в коем случае не совершила ошибки, думая только о текущем моменте.

Подруги не смогли объединиться для каких-либо личных разговоров, пока не закончились танцы; но затем, прогуливаясь по комнате рука об руку, Изабелла объяснила свою позицию так:

– Я не удивляюсь вашему недоумению; и я действительно смертельно устала. Он такой краснобай! Было бы мило, если бы я не была озабочена другим, это отвлекло бы меня, но я бы не пожалела весь мир за то, чтобы остаться сидеть спокойно.

– Тогда почему вы этого не сделали?

– Ах, дорогая! Это выглядело бы так нелепо; и вы знаете, как я ненавижу попадать в подобное положение. Я отказывала ему столько, сколько могла, но он не принимал отказа. Вы даже не представляете, как он был настойчив. Я умоляла его извинить меня и найти другую партнершу, но нет, он не пожелал: после того, как он протянул мне руку, в зале не стало больше никого, о ком он мог бы думать; и дело было не в том, что он просто хотел потанцевать, нет, он хотел быть именно со мной. О, какая чушь! Я сказала ему, что он выбрал очень неподходящий способ, чтобы уговорить меня; ведь я более всего на свете ненавижу красивые речи и комплименты; и тогда… тогда я поняла, что мне не будет покоя, если я не приму его приглашение. Кроме того, я подумала, что миссис Хьюз, которая его представила, может обидеться, если я этого не сделаю; и ваш дорогой брат, я уверена, был бы несчастен, если бы я так и просидела весь вечер. Как я рада, что все закончилось! Мое настроение совершенно испортилось от его глупостей… К тому же, он столь привлекателен, я видела, что все взгляды обращены на нас.

– Он действительно очень красив.

– Красавчик! Да, пожалуй, может быть. Осмелюсь предположить, что он у всех вызывает восхищение; но он совершенно не соответствует моему представлению о красоте. Я ненавижу румянец на лице и темные глаза у мужчин. Однако он очень хорош собой. Уверена, он невероятно самовлюбленный. Я несколько раз по-своему ставила его на место, знаете ли.

Когда молодые леди встретились на следующий день, у них появилась гораздо более интересная тема для обсуждения. Уже пришло второе письмо Джеймса Морланда, в котором были подробно изложены великодушные намерения его отца. Приход, покровителем и настоятелем которого был сам мистер Морланд, с годовым доходом около четырехсот фунтов стерлингов, должен был перейти к его сыну, как только тот достигнет надлежащего возраста и сможет занять соответствующий пост; никаких незначительных вычетов из семейного дохода, никакой скудной доли одному из десяти детей. Кроме того, ему было гарантировано имущество, по меньшей мере равной стоимости, в качестве будущего наследства.

Джеймс выразил свою благодарность по этому случаю, а необходимость подождать от двух до трех лет, прежде чем они смогут связать свои судьбы, хотя и была неприятной, но не более, чем он ожидал, он воспринял без недовольства. Кэтрин, чьи ожидания были столь же неопределенными, как и ее представления о доходах отца, и чье суждение теперь полностью определялось мнением брата, чувствовала себя столь же удовлетворенной и от всей души поздравила Изабеллу с тем, что все так удачно уладилось.

– Это действительно очень мило, – заметила Изабелла с серьезным лицом.

– Мистер Морланд повел себя просто замечательно, – согласилась кроткая миссис Торп, с тревогой глядя на дочь.

– Жаль только, что я не могу сделать столько же. Знаешь, большего от него и не следовало ожидать. Если он со временем поймет, что может сделать больше, осмелюсь предположить, что так и будет, ведь я уверена, что он прекрасный, добросердечный человек. Четыреста – это совсем небольшой доход для начала, но твои желания, дорогая Изабелла, настолько умеренны, что ты даже не догадываешься о том, как мало тебе нужно.

– Я желаю большего не ради себя, но я не могу допустить, чтобы причинили вред моему дорогому Морланду, заставив его жить на доход, которого едва хватает на самые необходимые вещи. Для меня это ничто; я никогда не думаю о себе.

– Я знаю, ты никогда этого не делаешь, дорогая; и ты всегда будешь вознаграждена той любовью к тебе, которую это вызывает у всех. Никогда не было молодой женщины, столь любимой как ты всеми, кто тебя знает, и я не побоюсь сказать это и при мистере Морланде, моя дорогая девочка, но не будем же мы расстраивать нашу дорогую Кэтрин разговорами о подобных вещах. Мистер Морланд вел себя так прекрасно, знаешь ли. Я от всех слышала, что он замечательный человек; и знаешь, дорогая, нам не следует предполагать ничего, кроме того, что если бы у тебя было подходящее состояние, он бы обеспечил тебе больше, ибо я уверена, что он проявил бы себя очень щедрым человеком.

– Уверена, никто не думает о мистере Морланде лучше меня. Но у всех есть свои недостатки, понимаете ли, и каждый имеет право делать со своими деньгами все, что хочет.

Эти намеки задели Кэтрин.

– Я совершенно уверена, – заявила она, – что мой отец пообещал сделать все, что в его силах.

Тут Изабелла опомнилась.

– Что касается этого, моя милая Кэтрин, то в том нет никаких сомнений, и вы меня достаточно хорошо знаете, чтобы быть уверенной, что даже гораздо меньший доход меня бы вполне устроил. Не недостаток средств делает меня сейчас немного не в настроении; я ненавижу деньги; и если бы наш брак мог состояться сейчас при доходе всего в пятьдесят фунтов в год, у меня не осталось бы ни одного неисполненного желания. Ах! Моя Кэтрин, вы меня раскусили. Вот в чем загвоздка. Долгие, долгие, бесконечные два с половиной года пройдут, прежде чем ваш брат сможет получить обещанные средства.

– Да-да, моя дорогая Изабелла, – сказала миссис Торп, – мы прекрасно видим, какое у тебя золотое сердце. Ты не притворяешься. Мы прекрасно понимаем нынешнее раздражение; и все должны любить тебя еще больше за такую благородную и искреннюю привязанность.

Неприятные чувства Кэтрин начали утихать. Она старалась верить, что задержка свадьбы была единственной причиной сожалений Изабеллы; и когда увидела ее на следующий день такой же, как всегда, жизнерадостной и приветливой, постаралась забыть о том, что еще минуту назад думала иначе. Джеймс вскоре последовал за своим письмом и был принят с самой располагающей добротой.

Аллены как раз начинали шестую неделю своего пребывания в Бате, и вопрос о том, будет ли она последней, долгое время оставался открытым, Кэтрин ждала ответа с замиранием сердца. То, что ее знакомство с Тилни закончится так скоро, было бы несчастьем, которое ничто не могло компенсировать. Казалось, на кону стояло все ее счастье, пока дело находилось в подвешенном состоянии, но все счастливо устроилось, когда было решено снять жилье еще на две недели. Что принесут ей эти дополнительные две недели, помимо удовольствия иногда видеться с Генри Тилни, составляло лишь малую часть размышлений Кэтрин. Действительно, раз или два, после помолвки Джеймса, которая показала ей, как могут развиваться события, она позволяла себе тайное, возможно, но в целом счастье быть с ним в настоящее время было достаточным: настоящее теперь сводилось к трем неделям, и поскольку счастье на этот период было гарантировано, остальная часть жизни была настолько далека, что вызывала мало интереса. Утром, когда все решения были приняты, она навестила мисс Тилни и излила ей свои радостные чувства. Однако дню этому суждено было стать днем испытаний. Не успела она выразить свою радость по поводу продления пребывания мистером Алленом, как мисс Тилни сообщила ей, что ее отец только что решил покинуть Бат к концу следующей недели. Вот это удар! Предыдущее утреннее напряжение показалось спокойствием и умиротворением по сравнению с новым разочарованием. Лицо Кэтрин омрачилось, и голосом, полным искренней озабоченности, она повторила заключительные слова мисс Тилни:

– К концу следующей недели!

– Да, моего отца редко удается уговорить дать курортной жизни, как мне кажется, реализовать все ее возможности. Он не получил удовлетворения от приезда друзей, которых ожидал здесь встретить, и, поскольку сейчас он чувствует себя довольно хорошо, спешит вернуться домой.

– Мне ужасно жаль, – сказала Кэтрин уныло, – если бы я знала об этом раньше…

– Возможно, – смущенно продолжила мисс Тилни, – вы были бы столь любезны… меня бы это очень обрадовало, если бы…

Появление отца прервало вежливую речь, которая, как начинала надеться Кэтрин, могла бы пробудить в них желание переписываться. Обратившись к ней со своей обычной учтивостью, генерал повернулся к дочери и сказал:

– Что ж, Элеонора, позволь мне поздравить тебя с успехом в твоем обращении к твоей прекрасной подруге?

– Я как раз собиралась изложить свою просьбу, сэр, когда вы вошли.

– Что ж, пожалуйста, продолжай. Я знаю, как сильно ты этого хочешь. Моя дочь, мисс Морланд, – продолжил он, не давая дочери времени высказаться, – вынашивает очень дерзкое желание. Мы покидаем Бат, как она, возможно, вам уже сообщила, в субботу вечером. Письмо от моего управляющего сообщает мне, что необходимо мое присутствие дома; и, поскольку моя надежда увидеть здесь маркиза Лонгтауна и генерала Кортни, моих давних друзей, не оправдалась, ничто не задерживает меня более в Бате. И если бы мы могли донести до вас нашу эгоистичную точку зрения, мы бы покинули Бат без малейшего сожаления. Короче говоря, можно ли вас уговорить покинуть эту сцену публичного триумфа и оказать любезность вашей подруге Элеоноре, направившись с ней в Глостершир? Мне не очень удобно просить об этом, хотя отсутствие церемоний, безусловно, покажется каждому в Бате более дерзким, чем вам. Скромность, подобную вашей, я ни за что на свете не стал бы омрачать открытой похвалой. Если вас удастся уговорить посетить наш дом, вы сделаете нас невероятно счастливыми. Правда, мы не можем предложить вам ничего подобного веселью этого оживленного места; мы не можем соблазнить вас ни развлечениями, ни великолепием, ибо наш образ жизни, как вы видите, прост и непритязателен; тем не менее, мы приложим все усилия, чтобы Нортенгерское аббатство не было совсем уж неприятным местом.

Нортенгерское аббатство! Эти слова были волнующими и довели чувства Кэтрин до высшей точки восторга. Ее благодарное и удовлетворенное сердце едва сдерживало эмоции, пытаясь оставаться в рамках приемлемых выражений. Получить такое лестное приглашение! Быть приглашенной с такой теплотой! Это было так почетно и приятно, в этом были все нынешние радости и все будущие надежды; и она с готовностью приняла приглашение, лишь с оговоркой об одобрении Папеньки и Маменьки.

– Я напишу домой прямо сейчас, – сказала она, – и если они не будут возражать, как я осмелюсь предположить, они не будут…

Генерал Тилни был не менее оптимистичен, поскольку уже повидал ее верных друзей на Пултни-стрит и получил их одобрение своего замысла.

– Раз уж они могут согласиться расстаться с вами, – сказал он, – можем ли мы ожидать глубокомысленных возражений от всего остального мира.

Мисс Тилни была серьезной, хотя и мягкой в выражении своих уже не имеющих значения любезностей, и через несколько минут дело практически разрешилось, насколько это позволяло необходимое упоминание Фуллертона.

События этого утра заставили Кэтрин пережить множество чувств: от неопределенности или уверенности до разочарования; но теперь она пребывала в абсолютном блаженстве; и, переполненная восторгом, с Генри в сердце и Нортенгерским аббатством на устах, она поспешила домой, чтобы написать письмо. Мистер и миссис Морланд, полагаясь на осмотрительность друзей, которым они уже доверили свою дочь, не сомневались в уместности знакомства, которое завязалось у них на глазах, и поэтому отправили обратным письмом свое доброе согласие на ее визит в Глостершир. Это потворство ее желаниям, хотя и не превышало надежд Кэтрин, укрепило ее убеждение в том, что ей отдают предпочтение перед всеми остальными людьми – в друзьях и богатстве, обстоятельствах и случайностях. Казалось, все складывалось в ее пользу. Благодаря доброте ее первых друзей, Алленов, она оказалась в окружении всевозможных удовольствий. Ее чувства, ее предпочтения – каждое из них вернулось к ней радостью. Везде, где она чувствовала привязанность, она смогла вызвать ответную. Привязанность Изабеллы должна была быть обеспечена ей будущими родственными связями. Тилни, те, со стороны которых она больше всего желала получить доброе отношение, даже превзошли ее желания симпатии, которой должна была поддерживаться близость таких связей. Она должна была стать их избранной гостьей, она должна была провести несколько недель под одним кровом с человеком, чье общество она больше всего ценила, – и, вдобавок ко всему, этот кров должен был быть крышей аббатства! Ее страсть к древним зданиям по степени уступала лишь страсти к Генри Тилни, и именно замки и аббатства обычно создавали очарование тех мечтаний, которые не мог до конца заполнить его образ. Увидеть и исследовать крепостные стены и донжон одного монастыря или клуатры другого было для нее заветной мечтой на протяжении многих недель, хотя желание побыть там в статусе большем, чем просто гостем на час, казалось почти невыполнимым. И вот это должно было случиться. Несмотря на все возможности, что обещали бы дом, зала, поместье, парк, двор и коттедж, Нортенгер оказался аббатством, и ей предстояло стать его обитательницей. Его длинные, сырые коридоры, узкие кельи и разрушенная часовня должны были быть в пределах ее досягаемости каждый день, и она не могла полностью подавить надежду, основанную на каких-то традиционных легендах, на каких-то ужасных воспоминаниях о униженной и несчастной монахине.

Удивительно, что ее друзья, казалось, столь мало радовались обладанию таким домом, что смиренно переносили осознание этой удачи. Только сила давней привычки могла объяснить это. Особое окружение, в котором они были рождены, не вызывало в них гордости. Превосходство их жилища было для них не более значимым, чем превосходство личности.

У нее возникло множество вопросов к мисс Тилни, но мысли ее были настолько беспорядочны, что, получив ответы, она едва ли была уверена больше, чем прежде, в том, что Нортенгерское аббатство было богатым монастырем во времена Реформации, что после его упразднения оно перешло в руки предка Тилни, что большая часть древнего здания до сих пор является частью нынешнего жилища, хотя остальная часть пришла в упадок, или что оно стоит в долине, защищенной с севера и востока густыми дубовыми лесами.

Переполненная счастьем Кэтрин едва заметила, как прошли два или три дня, и она ни разу не видела Изабеллу больше нескольких минут. Она впервые осознала это и начала тосковать по беседе с ней, когда однажды утром шла вдоль галереи источников вместе с миссис Аллен, не имея ничего сказать или услышать; и едва она почувствовала в течение пяти минут тягу к подруге, как появилась объект этого притяжения и, пригласив ее посекретничать, отвела ее в сторону.

– Это мое любимое место, – сказала Изабелла, когда они сели на скамейку между двумя входами, с которой открывался неплохой вид на всех прибывающих, – оно довольно далеко от любимого всеми пути.

Кэтрин, заметив, что взгляд Изабеллы постоянно устремлен то к одной, то к другой двери, словно в нетерпеливом ожидании, и вспомнив, как часто ее ложно обвиняли в лукавстве, сочла нынешний момент прекрасной возможностью поддержать ее, и поэтому весело сказала:

– Не беспокойся, Изабелла, Джеймс скоро будет здесь.

– Фу! Дорогое мое дитя, – ответила она, – не считай меня такой простофилей, чтобы постоянно держать его при себе. Было бы ужасно постоянно проводить время вместе; мы бы стали всеобщим посмешищем. А вы едете в Нортенгер! Я невероятно рада этому. Насколько я понимаю, это одно из самых прекрасных старинных мест в Англии. Я буду ждать подробного отчета.

– Я непременно предоставлю вам самый детальный, какой только смогу. Но кого вы высматриваете? Ваши сестры должны прийти?

– Я никого не высматриваю. Взгляд должен быть куда-то направлен, и вы знаете, какой глупый трюк я использую, когда мои мысли улетают на сто миль вдаль. Я удивительно рассеяна; думаю, я самое рассеянное существо на свете. Тилни говорит, что так всегда бывает с умами определенного типа.

– Но я думала, Изабелла, вы хотели сказать мне кое-что особенное?

– О! Да, и это тоже. Вот и доказательство моих слов. Бедная я, совсем забыла. В общем, дело в том, что я только что получила письмо от Джона; думаю, вы догадываетесь, что в нем содержится.

– Нет, определенно, не могу даже предположить.

– Моя дорогая, не опасайтесь неприятностей. О чем он может писать, кроме вас? Вы же знаете, что он безумно в вас влюблен.

– В меня, дорогая Изабелла!

– Нет, моя милая Кэтрин, это совершенно невозможно! Скромность, конечно, это хорошо, но порой даже немного обычной прямоты не помешает. Я и представить себе не могу, как можно так излишне стараться! Это просто выпрашивание комплиментов. Его внимание к вам было таким, что это, должно быть, заметил бы и ребенок. И всего за полчаса до его отъезда из Бата вы явно дали ему надежду. Он сам об этом пишет в письме, говорит, что практически сделал вам предложение, и что вы приняли его ухаживания самым любезным образом; а теперь он хочет, чтобы я напоминала о его ухаживаниях и говорила вам всякие приятные вещи. Так что притворяться недогадливой бесполезно.

Кэтрин со всей возможной искренностью выразила свое изумление по поводу такого обвинения, заявив о своей невиновности и невозможности даже предположить, что мистер Торп влюблен в нее, и, следовательно, о невозможности когда-либо намеренно поощрять его.

– Что касается каких-либо проявлений внимания с его стороны, я заявляю, что ни на мгновение не ощущала их, клянусь своей честью – за исключением того, что он пригласил меня на танец в день своего приезда. Что касается предложения, сделанного мне, или чего-то подобного, то, должно быть, произошла какая-то невероятная ошибка. Я не могла ничего подобного неправильно понять, уверяю вас! Как всегда, хотела бы, чтобы мне верили, и я торжественно заявляю, что между нами не было сказано ни слова о чем-либо подобном. Последние полчаса перед его отъездом! Это, должно быть, сплошная ошибка – ведь я не видела его ни разу за все утро.

– Нет-нет, безусловно, вы его видели, ведь вы провели все утро в Эдгар-билдинг – это был день, когда ваш отец дал согласие, – и я почти уверена, что вы с Джоном были одни в гостиной незадолго до того, как покинули дом.

– Неужели? Ну, если вы так говорите, осмелюсь предположить, значит, так оно и было – но хоть убейте, я этого не помню. Я припоминаю, что была с вами и видела его, как и всех остальных, – но мы не оставались наедине с ним хотя бы пять минут. Однако спорить об этом не стоит, ибо как бы это не воспринималось с его стороны, вы должны быть уверены, что, поскольку я ничего не помню, я никогда не думала, не ожидала и не желала ничего подобного от него. Я чрезмерно обеспокоена тем, что он может испытывать ко мне какое-либо чувство, но на самом деле это было совершенно непреднамеренно с моей стороны; у меня никогда не было ни малейшего представления об этом. Пожалуйста, объясните ему это как можно скорее и передайте, что я прошу прощения, – то есть, я не знаю, что мне следует сказать, – но сделайте так, чтобы он понял, что я имею в виду, самым правильным образом. Я уверена, что не позволила бы себе говорить неуважительно о вашем брате, Изабелла, но вы прекрасно знаете, что если бы я могла отдать предпочтение одному человеку в большей степени, чем… Он – не тот человек.

Изабелла хранила молчание.

– Дорогая подруга, вы не должны на меня сердиться. Не могу поверить, что ваш брат так сильно ко мне привязан. И знайте, мы все равно останемся сестрами.

– Да, да (краснея), мы можем быть сестрами не только по такой причине. Но о чем это я? Что ж, дорогая Кэтрин, похоже, вы настроены против бедного Джона, не так ли?

– Я, безусловно, не могу ответить ему взаимностью, и уж точно никогда не хотела его поощрять.

– Поскольку это так, я уверена, что больше не стану вас раздражать. Джон хотел, чтобы я поговорила с вами на эту тему, вот я это и сделала. Но признаюсь, как только я прочитала его письмо, я подумала, что это очень глупое, неразумное дело, которое вряд ли пойдет на пользу кому-либо из вас – ведь на что бы вы жили, если бы поженились? У вас обоих, конечно, есть что-то, но это не та минимальная сумма, которая в наше время обеспечит семью; и, несмотря на все, что могут говорить романтики, без денег не проживешь. Я только удивляюсь, как Джон мог до этого додуматься; он, разве что, не получил мое последнее письмо.

– Значит, вы меня хотя бы в чем-то оправдываете? Вы уверены, что я никогда не хотела обмануть вашего брата и никогда до этого момента не подозревала, что я ему нравлюсь?

– Ах! Что касается этого, – со смехом ответила Изабелла, – я не претендую на то, чтобы знать, о чем вы думали и что задумывали в прошлом. Все это вам лучше знать. Небольшой безобидный флирт неизбежен, и вас часто будут подталкивать к большему, чем вы хотели бы. Но можете быть уверены, что я последний человек на свете, кто будет вас строго осуждать. Все это дозволено в молодости или приподнятом настроении. То, что кто-то воображает сегодня, знаете ли, завтра может оказаться совсем иным. Обстоятельства меняются, меняются и мнения.

– Но мое мнение о вашем брате никогда не менялось; оно всегда оставалось одним и тем же. Вы описываете то, чего никогда не было.

– Моя дорогая Кэтрин, – продолжала Изабелла, совершенно не слушая ее, – я ни за что на свете не стану подталкивать вас к помолвке, пока вы сами не поймете, что вы этого хотите. Я не думаю, что можно было бы оправдать желание, чтобы вы пожертвовали своим счастьем ради моего брата, только потому что он мой брат, и который, в конце концов, вы же знаете, мог бы быть так же счастлив и без вас, ведь люди редко знают, что их ждет, особенно молодые люди, они такие удивительно переменчивые и непостоянные. Почему счастье брата должно быть для меня дороже счастья подруги? Вы же знаете, я очень высоко ценю дружбу. Но, прежде всего, моя дорогая Кэтрин, не спешите. Поверьте мне на слово, если вы будете слишком торопиться, вы непременно пожалеете об этом. Тилни говорит, что нет ничего такого, в чем люди так часто обманываются, как в понимании своих собственных чувств, и я думаю, он совершенно прав. Ах! Вот он идет; ничего страшного, он нас не увидит, я уверена.

Кэтрин, подняв взор, увидела капитана Тилни, а Изабелла, пристально глядя на него и не прекращая разговор, вскоре привлекла его внимание. Он тут же подошел и сел на указанное ему место. Первые же его слова заставили Кэтрин вздрогнуть. Хотя он говорил тихо, она смогла разобрать:

– Что! Всегда нужно следить, лично или через посредника!

– Что за ерунда! – ответила Изабелла таким же полушепотом. – Зачем вы внушаете мне такие вещи? Если бы я могла в это поверить – мой характер, знаете ли, довольно независим.

– Как бы мне хотелось, чтобы и ваше сердце было независимым. Мне бы этого было достаточно.

– Да уж, мое сердце! При чем здесь сердце? У вас, мужчин, нет сердец.

– Если у нас нет сердец, у нас есть глаза, и они обеспечивают нам достаточно страданий.

– Неужели? Мне очень жаль, мне жаль, что глаза ваши находят во мне что-то столь неприятное. Посмотрю-ка я в другую сторону. Надеюсь, это вас устроит, – и повернувшись к нему спиной, – надеюсь, ваши глаза теперь не заставляют вас страдать.

– Так как никогда прежде, ведь край заалевшей щеки все еще виден – одновременно слишком много и слишком мало.

Кэтрин все это слышала и, совершенно обескураженная, больше не могла слушать. Удивленная тем, что Изабелла могла это вытерпеть, и ревнуя к брату, она встала и, сказав, что ей следует присоединиться к миссис Аллен, предложила им пройтись пешком. Но Изабелла не проявила к этому никакого желания. Она была такой невероятно уставшей, и ей было так противно расхаживать по галерее; а если бы она встала со своего места, то пропустила бы своих сестер; она ждала их с минуты на минуту; поэтому ее любимая Кэтрин должна была извинить ее и снова сесть. Но Кэтрин тоже могла быть упрямой; и как раз в этот момент подошла миссис Аллен, чтобы предложить ей вернуться домой, Кэтрин присоединилась к ней и вышла из галереи, оставив Изабеллу сидеть с капитаном Тилни. Оставила она их, испытывая немалое беспокойство. Ей показалось, что капитан Тилни влюбляется в Изабеллу, и Изабелла исподволь подстрекает его. Должно быть, это происходило неосознанно, ведь привязанность Изабеллы к Джеймсу была столь же очевидной и общепризнанной, как и ее помолвка. Ставить под сомнение правдивость Изабеллы или ее добрые намерения было совершенно невозможно; и все же на протяжении всего их разговора ее поведение было странным. Кэтрин хотелось бы, чтобы Изабелла говорила более естественно, и не так много о деньгах, не выглядела бы такой довольной при виде капитана Тилни. Как странно, что она не заметила его восхищения! Кэтрин очень хотелось намекнуть ей на это, насторожить ее и предотвратить все те страдания, которые ее слишком бурное поведение могло бы причинить и ему, и ее брату.

Похвала, выраженная Джоном Торпом, не исправила эту беззаботность его сестры. Кэтрин была так же далека от того, чтобы поверить в ее искренность, как и от желания, чтобы он был искренним; ибо она не забывала, что он может ошибаться, и его утверждение о предложении и ее поддержке убедило ее в том, что его ошибки порой могут быть очень серьезными. Поэтому тщеславия в этом было мало, главным было удивление. То, что он считал нужным воображать себя влюбленным в нее, вызывало у нее искреннее удивление. Изабелла говорила о его ухаживаниях; она никогда не чувствовала их; но Изабелла сказала много такого, что, как она надеялась, было сказано поспешно и больше никогда не будет повторено; и этим она была рада ограничиться ради нынешнего спокойствия и комфорта.

Прошло несколько дней, и Кэтрин, хотя и не позволяла себе подозревать подругу, не могла удержаться, чтобы не наблюдать за ней более внимательно. Результаты ее наблюдений оказались неприятными. Изабелла предстала совершенно другим человеком. Когда Кэтрин видела ее в окружении лишь ближайших друзей в Эдгар-Билдинг или на улице Пултни, перемена в ее поведении была настолько незначительной, что, не прогрессируй она, то могла бы остаться и незамеченной. Иногда в ней проскальзывала нотка томного безразличия или та нарочитая рассеянность, о которой Кэтрин никогда прежде не слышала; но если бы ничего хуже не происходило, это могло бы лишь придать ей новое очарование и вызвать более теплый интерес. Но когда Кэтрин видела ее на публике, охотно принимающей знаки внимания капитана Тилни и уделяющую ему почти столько же внимания и улыбок, сколько и Джеймсу, перемена становилась слишком очевидной, чтобы ее игнорировать. Что могло подразумеваться под таким переменчивым поведением, что задумала ее подруга, было ей непонятно. Изабелла не могла осознавать боль, которую причиняла; но была это, в какой-то степени, умышленная необдуманность, которая не могла оставить Кэтрин в покое. Страдал Джеймс. Она видела его задумчивым и беспокойным; и как бы безразлична ни была к его нынешнему настроению женщина, отдавшая ему свое сердце, для его сестры это всегда было предметом заботы. Она также очень переживала и за бедного капитана Тилни. Хотя его внешность ей не нравилась, имя его было залогом ее расположения, и она с искренним сочувствием думала о его грядущем разочаровании; ведь, несмотря на то, что она старалась забыть услышанное в галерее, его поведение было настолько несовместимо со знанием о помолвке Изабеллы, что, поразмыслив, она не могла представить, чтобы он об этом знал. Возможно, он завидовал ее брату как сопернику, но если подразумевалось что-то более плохое, то вина, должно быть, лежала на ее заблуждении. Она хотела ненавязчиво напомнить Изабелле о ее положении и намекнуть на эту двойную несправедливость, но подходящая ситуация для напоминаний и увещеваний возникала редко, да и понимания они не встречали. Даже если удавалось намекнуть, Изабелла никогда не реагировала. В этом смятении главным утешением для Кэтрин стал запланированный отъезд семьи Тилни; их поездка в Глостершир должна была состояться через несколько дней, и отъезд капитана Тилни, по крайней мере, вернул бы мир в сердца всех, кроме его собственного. Но капитан Тилни в настоящее время не собирался уезжать; он не должен был быть в составе компании, направлявшейся в Нортенгер, и намеревался оставаться в Бате. Когда Кэтрин узнала об этом, она незамедлительно приняла решение. Она поговорила об этом с Генри Тилни, выражая сожаление по поводу явной симпатии его брата к мисс Торп и умоляя его рассказать ему о ее состоявшейся помолвке.

– Мой брат об этом знает, – ответил Генри.

– Правда? Тогда почему он остается?

Тилни ничего не ответил и начал говорить о чем-то другом, но она с энтузиазмом продолжила:

– Почему бы вам не уговорить его уехать? Чем дольше он остается, тем хуже ему в конце концов будет. Пожалуйста, посоветуйте ему ради него самого и ради всех остальных немедленно покинуть Бат. Разлука со временем снова вернет ему покой; а здесь у него нет никакой надежды, и оставаться здесь – значит лишь страдать.

Генри улыбнулся:

– Я уверен, что мой брат не захочет этого делать.

– Тогда вы уговорите его уехать?

– Убеждение здесь не к месту; простите мне, но я даже не стану пытаться его убедить. Я сам сказал ему, что мисс Торп помолвлена. Он знает, что делает, и должен быть сам себе хозяином.

– Нет, он не понимает, что делает, – воскликнула Кэтрин, – он не осознает, какую боль причиняет моему брату! Не то чтобы Джеймс когда-либо говорил мне об этом, но я уверена, что он очень страдает.

– А вы уверены, что причина в моем брате?

– Да, совершенно уверена.

– А что именно причиняет боль: внимание моего брата к мисс Торп или то, что мисс Торп благосклонно принимает знаки внимания?

– Разве это не одно и то же?

– Думаю, мистер Морланд согласился бы, что разница есть. Ни один мужчина не страдает из-за восхищения другого мужчины женщиной, которую он любит; только женщина может обратить это в мучение.

Кэтрин покраснела, припомнив поведение подруги, и ответила:

– Изабелла не права. Но я уверена, что она не хочет кого-либо мучить, ведь она очень привязана к моему брату. Она влюблена в него с первой встречи, и пока согласие моего отца было под вопросом, она чуть не впала в лихорадку от беспокойства. Вы же знаете, что она к нему очень привязана.

– Я понимаю так: она влюблена в Джеймса и флиртует с Фредериком.

– О нет, это не флирт. Женщина, влюбленная в одного мужчину, не может флиртовать с другим.

– Вполне вероятно, что она не сможет ни любить так хорошо, ни кокетничать так хорошо, как могла бы делать это по отдельности. Джентльменам придется немного уступить друг другу.

Кэтрин задумалась, а потом продолжила:

– Значит, вы не верите, что Изабелла сильно привязана к моему брату?

– У меня нет определенного мнения по этому вопросу.

– Но что же может иметь в виду ваш брат? Если он знает о ее помолвке, чего он добивается своим поведением?

– Вы слишком пристрастны в своих вопросах.

– Неужели? Я спрашиваю только о том, что хочу понять.

– Но спрашиваете ли вы только о том, о чем могу рассказать я сам?

– Да, мне так кажется, ведь вы должны понимать сердце своего брата.

– Что касается сердца моего брата, как вы это называете, то в данном случае я могу лишь догадываться, о его намерениях.

– И что вы скажете?

– Ну что ж! Если уж мы гадаем, давайте каждый сам догадается. Руководствоваться предположениями из вторых рук – последнее дело. Исходные данные перед вами. Мой брат – энергичный и, возможно, иногда безрассудный молодой человек, он знаком с вашей подругой около недели, и о ее помолвке он знает почти столько же времени, сколько знает и ее.

– Что ж, – согласилась Кэтрин после недолгого раздумья, – по всему этому вы, возможно, догадаетесь о намерениях своего брата; но, уверена, я не смогу. Но разве вашему отцу это не неприятно? Разве он не хочет, чтобы капитан Тилни уехал? Конечно, если бы ваш отец поговорил с ним, он бы так и сделал.

– Дорогая мисс Морланд, – возразил Генри, – в этой любезной заботе о комфорте вашего брата, не ошибаетесь ли вы немного? Не зашли ли вы слишком далеко? Поблагодарил бы он вас, от своего имени или от имени мисс Торп, за предположение, что ее привязанность, или, по крайней мере, ее хорошее поведение, может быть обеспечено только тем, что она игнорирует капитана Тилни? Опасен ли только он один? Или ее сердце сохраняет верность вашему брату только тогда, когда никто другой к ее сердцу не обращается? Ваш брат не может так думать – и можете быть уверены, что он не хочет, чтобы вы так думали. Я не скажу: «Не беспокойтесь», потому что знаю, что вы сейчас беспокоитесь; но беспокойтесь как можно меньше. Вы ведь не сомневаетесь во взаимной привязанности вашего брата и вашей подруги; поэтому можете быть уверены, что между ними никогда не может возникнуть настоящая ревность; можете быть уверены, что никакие разногласия между ними не могут длиться долго. Их сердца понятны друг другу, как ни одно из этих сердец не может быть открыто вам; они точно знают, какие искушения возможны и какие испытания они способны преодолеть; и можете быть уверены, что один никогда не будет испытывать другого сверх того, что считается допустимым.

Заметив, что она по-прежнему выглядит сомневающейся и серьезной, он добавил:

– Хотя Фредерик не уезжает из Бата с нами, он, вероятно, пробудет здесь очень недолго, может быть, всего несколько дней. Его отпуск скоро закончится, и он должен будет вернуться в свой полк. И что же тогда станет с их знакомством? В залах пару недель посудачат об Изабелле Торп, а сама она аж целый месяц будет смеяться вместе с вашим братом над страстью бедняги Тилни.

Кэтрин не собиралась долго сопротивляться такому утешению. Она сопротивлялась такому взгляду на протяжении всей речи, но теперь эта идея полностью захватила ее. Генри Тилни, должно быть, знает лучше всех. Она винила себя за масштабы своих страхов и решила больше никогда не думать об этом так серьезно.

Ее решимость укрепилась благодаря поведению Изабеллы во время их прощальной встречи. Торпы провели последний вечер пребывания Кэтрин на Пултни-стрит, и ничто не вызвало у влюбленных беспокойства или опасений. Джеймс был в прекрасном настроении, а Изабелла – очаровательно спокойна. Ее нежность к подруге, казалось, была скорее главным чувством ее сердца; но в такой момент это было допустимо; однажды она категорически возразила своему возлюбленному, а однажды отдернула руку; но Кэтрин помнила наставления Генри и объяснила все это благоразумной привязанностью. Можете вообразить объятия, слезы и обещания расстающихся красавиц.

Мистер и миссис Аллен сожалели о расставании со своей юной подопечной, чье хорошее настроение и жизнерадостность сделали ее ценной спутницей, и благодаря которой их собственное удовольствие от жизни стало еще ощутимее. Однако предвкушаемая ею радость от поездки с мисс Тилни не позволяла им желать разлучить их и, поскольку им самим предстояло остаться в Бате всего на неделю, ее отъезд не заставит сожалеть слишком долго. Мистер Аллен проводил Кэтрин до Милсом-стрит, где она должна была позавтракать, и оставил среди новых друзей, радушно приветствовавших ее; но волнение от того, что она стала частью семьи, и ее страх  сделать что-то неправильно и не сохранить их хорошее мнение о себе были настолько велики, что в первые пять минут, охваченная смущением, она уже почти пожелала вернуться с ним на Пултни-стрит.

Безукоризненные манеры мисс Тилни и улыбка Генри вскоре развеяли часть ее неприятных чувств, но все же она была далека от спокойствия; и даже непрестанное внимание самого генерала не могло полностью успокоить ее. Более того, как бы это ни казалось странным, она не сомневалась, что чувствовала бы себя лучше, если бы к ней относились менее внимательно. Его забота о ее комфорте – его постоянные просьбы съесть что-нибудь и часто высказываемые опасения, что она не найдет ничего по своему вкусу, хотя никогда прежде в жизни она не видела такого разнообразия на завтраке – не позволяли ей ни на мгновение забыть, что она гостья. Она чувствовала себя совершенно недостойной такого уважительного отношения и не знала, как на него ответить. Ее спокойствие не поколебало ни нетерпение генерала по поводу позднего появления его старшего сына, ни недовольство его нерасторопностью, когда капитан Тилни наконец спустился вниз. Ее очень огорчила суровость выговора отца, которая казалась несоразмерной проступку; и ее беспокойство усилилось, когда она поняла, что именно она стала главной причиной этой нравоучительной речи, и что его опоздание было вызвано главным образом неуважением к ней. Это ставило ее в очень неудобное положение, и она испытывала глубокое сострадание к капитану Тилни, не имея возможности надеяться на его доброжелательность.

Он молча выслушал отца и не пытался ничего возразить, и это укрепило ее опасения, что беспокойство в душе из-за Изабеллы могло быть истинной причиной его возможной бессонницы и позднего подъема. Она впервые оказалась в компании с ним и надеялась составить о нем свое мнение; но до нее едва доносился его голос, пока отец оставался в комнате, и даже после этого, его настроение было настолько подавленным, что она не могла различить ничего, кроме слов, произнесенных вполголоса Элеоноре:

– Как рад я буду, когда вы все уедете.

Суета и спешка были неприятны. Часы пробили десять, когда сундуки только начали выносить вниз, а ведь генерал назначил покинуть Милсом-стрит именно в этот час. Его шинель, вместо того чтобы подать ему, забросили в коляску, в которой он должен был ехать с сыном. Откидное сиденье в ней не было опущено, хотя в открытой коляске должны были разместиться три человека, но служанка его дочери так заполнила все пространство баулами, что мисс Морланд никак не смогла бы там поместиться; и генерал был настолько обеспокоен этим, когда помогал ей сесть в карету, что ей с трудом удалось спасти свой новый письменный набор от того, чтобы его не выбросили на улицу. Наконец, однако, двери закрылись за тремя девицами, и они тронулись в путь с той умеренной скоростью, с которой обычно преодолевают тридцать миль четыре хорошо откормленные лошади: таково было расстояние от Нортенгера до Бата, которое теперь нужно было разделить на две равные части. Настроение Кэтрин улучшилось, как только они отъехали от дома, ведь с мисс Тилни она не чувствовала себя скованно; и, с интересом к совершенно новой для нее дороге, к аббатству, к тому, что ждало их впереди, и к коляске, что маячила позади, она без сожаления увидела Бат в последний раз и замечала каждый дорожный знак раньше, чем ожидала. Затем последовало утомительное двухчасовое ожидание в Петти-Франс, во время которого оставалось только есть, не испытывая голода, и слоняться без дела, ничего не наблюдая, – и ее восхищение тем, как проходило путешествие, модными экипажами и четырьмя красиво одетыми форейторами, которые так уверенно привставали в стременах, что, как и следовало ожидать, многочисленные всадники, безусловно, уступали им в этом упражнении. Если бы их поездка была достаточно приятной, задержка была бы необременительной; но генерал Тилни, хотя и был столь обаятельным человеком, все время, казалось, подавлял настроение своих детей, и поэтому никто, кроме него самого, и слова не вымолвил; наблюдение за этим, наряду с его недовольством тем, что предлагала гостиница, и его гневным нетерпением по отношению к служащим, заставляло Кэтрин с каждой минутой все больше благоговеть перед ним и, казалось, растянуло два часа на все четыре. Наконец, однако, приказ о возобновлении поездки был отдан; и Кэтрин была очень удивлена предложением генерала занять его место в экипаже сына на оставшуюся часть пути: «день был прекрасный, и ему хотелось бы, чтобы она увидела как можно больше окружающих мест».

Воспоминание о мнении мистера Аллена относительно открытых экипажей для молодых людей заставило ее покраснеть при упоминании подобного плана, и первой ее мыслью было отказаться от предложения, но второй мыслью было большее уважение к суждению генерала Тилни – он не мог предложить ей ничего неподобающего; и через несколько минут она оказалась в одном экипаже с Генри, чувствуя себя счастливее, чем когда-либо. Очень короткого отрезка пути было достаточно, чтобы убедить ее в том, что открытая коляска – самый красивый экипаж в мире; карета, запряженная четверкой, с некоторым величием тронулась с места, но это было тяжелое и хлопотное дело, и она не могла легко забыть, что они простояли целых два часа в Петти-Франс. Половины этого времени было бы достаточно для коляски, и поджарые лошади были так проворны, что, если бы генерал не решил, чтобы его собственный экипаж должен двигаться впереди, они могли бы легко обогнать его за полминуты. Но достоинства коляски происходили не только от лошадей: Генри управлял ею так хорошо – так мягко, не создавая никаких помех, не выставляя ее напоказ и не ругаясь ни на что – так непохоже на единственного джентльмена-кучера, с которым она могла его сравнить! А еще его шляпа сидела столь изумительно, и бесчисленные складки его плаща создавали вид такой величественный! Быть ведомой им, и не только во время танца, безусловно, было величайшим счастьем в мире. В дополнение ко всем прочим радостям, теперь она испытывала и утешение, слушая похвалы в свой адрес, выслушивая благодарности, по крайней мере, от имени его сестры, за ее доброту и радушие, слыша, что это считается настоящей дружбой и вызывает искреннюю благодарность. Его сестра, говорил он, находилась в неудобном положении – у нее не было подруги – и, при частом отсутствии отца, иногда оставалась совсем одинокой.

– Но как такое может быть? – спросила Кэтрин. – Разве вы не бывали с ней?

– Нортенгер – это не более половины моего дома; у меня есть обязанности в собственном доме в Вудстоне, который находится почти в двадцати милях от дома моего отца, и часть времени я вынужден проводить там.

– Как же вам должно быть жаль ее!

– Мне всегда жаль расставаться с Элеонорой.

– Конечно, но помимо вашей привязанности к ней, вы, должно быть, очень любите само аббатство! После того, как вы привыкли к такому дому, как там, обычный дом священника должен казаться вам очень скучным.

Он улыбнулся в ответ:

– У вас сложилось весьма благоприятное впечатление об аббатстве.

– Без сомнения так. Разве это не прекрасное старинное место, прямо как о нем можно прочитать в книгах?

– А готовы ли вы столкнуться со всеми ужасами, которые может породить такая обитель, о которой «можно прочитать»? У вас крепкое сердце? Нервы, способные выдержать секретные ходы, скрытые дубовыми панелями и гобеленами?

– О да! Не думаю, что меня можно легко испугать, ведь дом полон людей, – к тому же так никогда не было, чтобы он пустовал годами, а потом семья неожиданно и без предупреждения возвращалась, как это обычно и бывает.

– Нет, конечно. Нам не придется пробираться в зал, тускло освещенный догорающими углями камина, и не придется расстилать постели на полу в комнате без окон, дверей и мебели. Но вы должны понимать, что когда молодую леди приводят (что бы это не означало) в подобное жилище, ее всегда размещают отдельно от остальной семьи. Пока они уютно располагаются в своей части дома, Дороти, старая экономка, торжественно проводит ее по другой лестнице, через множество мрачных коридоров, в комнату, которая не использовалась с тех пор, как около двадцати лет назад в ней умер какой-нибудь кузен или родственник. Вы сможете выдержать такую церемонию? Разве у вас не спутаются мысли, когда вы окажетесь в этой мрачной комнате, слишком высокой и просторной для вас, где лишь слабые лучи единственного светильника позволяют оценить ее размеры, стены которой увешаны гобеленами с изображениями людей в натуральную величину, а кровать, декорированная темно-зеленой тканью или фиолетовым бархатом, навевает мысли о погребении? Разве ваше сердце не замрет?

– Ах! Но со мной-то этого точно не случится, я уверена.

– А как страшно вам будет осматривать мебель в вашей комнате! И что вы там увидите? Не столы, туалетные столики, шкафы или комоды, а, возможно, в одном углу остатки сломанной лютни, в другом – тяжелый сундук, который невозможно открыть никакими усилиями, а над камином – портрет какого-то красивого воина, черты лица которого так поразят вас, что вы не сможете отвести от него взгляд. Дороти же, не менее пораженная вашим видом, смотрит на вас с большим волнением и невнятно намекает на что-то таинственное. Более того, чтобы поднять вам настроение, она внушает вам, что та часть аббатства, где вы находитесь, несомненно, населена призраками, и сообщает, что ни один из здешних обитателей не отзовется на ваши призывы. Успокоив вас таким образом, она отвешивает поклон и уходит; вы слушаете звук ее удаляющихся шагов, пока до вас не доносится последний отголосок, и когда, находясь уже в полуобморочном состоянии, вы пытаетесь запереть дверь, то с еще большей тревогой обнаруживаете, что на ней нет замка.

– О! Мистер Тилни, как страшно! Это же прямо как в романе! Но со мной такого не может случиться. Я уверена, что ваша экономка – не настоящая Дороти. Ну и что тогда?

– В первую ночь, возможно, ничего более тревожного не произойдет. Преодолев-таки свой непреодолимый ужас перед кроватью, вы расслабитесь и немного поспите. Но на вторую, или, самое позднее, на третью ночь после вашего прибытия, на поместье, вероятно, налетит сильная буря. Раскаты грома будут настолько громкими, что, будет казаться, они сотрясают здание до основания, и отзовутся они в окрестных горах, а во время ураганных порывов ветра, сопровождающих грозу, вам, вероятно, покажется, что вы различаете (ибо ваша лампа чудесным образом не погасла), что одна часть гобелена колышется сильнее, чем другая. Конечно, не в силах подавить свое любопытство в столь удачный момент, вы вскочите, накинете на себя халат и приступите к исследованию этой загадки. После очень беглого поиска вы обнаружите разрез в гобелене, настолько искусно сделанный, что невозможно заметить его даже при самом тщательном осмотре, и, раздвинув его, сразу же увидите дверь, которая, окажется запертой массивным засовом с висячим замком, и вы, после нескольких попыток, сможете открыть этот замок и, держа в руке лампу, попасть через дверь в небольшую комнату со сводчатым потолком.

– Конечно же так не будет, я бы слишком испугалась, чтобы сделать что-либо подобное.

– Ну вот! И это тогда, когда Дороти намекнула вам, что между вашей опочивальней и часовней Святого Антония, расположенной всего в двух милях отсюда, существует тайный подземный ход? Могли ли вы устоять перед возможностью такого настоящего приключения? Нет и нет, вы проникните в эту небольшую сводчатую комнату, а через нее – в несколько других, не заметив ничего особенно примечательного ни в одной. В какой-то, возможно, найдется кинжал, в другой – несколько капель крови, а в третьей – остатки какого-то орудия пыток; но поскольку во всем этом нет ничего необычного, и ваша лампа почти погасла, вы вернетесь в свою спальню. Однако, проходя снова через небольшую сводчатую комнату, вы обратите ваш взгляд на большой старинный шкаф из черного дерева, инкрустированной золотом, мимо которого вы, хотя внимательно осматривали мебель, прошли не обратив внимания. Поддавшись непреодолимому предчувствию, вы в нетерпении приблизитесь к нему, откроете дверцы и загляните в каждый ящик – поначалу ничего не найдете. Ничего, что вас заинтересовало бы, но что-нибудь вроде россыпи бриллиантов там будет. Наконец, однако, случайно прикоснувшись к потайной пружине, вы откроете внутреннее отделение – и появится свиток, вы схватите его – в нем окажется множество страниц рукописи, и поспешите с драгоценнейшим сокровищем в свою комнату, но едва успеете расшифровать: «Ты, кто бы ты ни был, в чьи руки могут попасть эти записки несчастной Матильды…», как ваша лампа внезапно погаснет, оставляя вас в кромешной тьме.

– Ах! Нет, нет, не говорите так. Ну что же вы, продолжайте.

Но Генри был слишком впечатлен вызванным им интересом, чтобы продолжать в том же духе; он больше не мог провоцировать ее серьезное отношение ни темой рассказа, ни драматизмом его изложения, и был вынужден умолять ее позволить себе самому прежде узнать о несчастьях Матильды. Кэтрин, придя в себя, смутилась от своего рвения и начала уверять его, что ее внимание было сосредоточено на его истории без малейшего опасения действительно столкнуться с тем, что он рассказывал.

– Мисс Тилни, без сомнения, никогда бы не поместила ее в такую комнату, как он описал! И ей совсем не было страшно.

По мере приближения к концу пути ее нетерпение увидеть аббатство – на некоторое время затихшее из-за его разговора на совершенно другие темы – вернулось с новой силой, и она с благоговейным трепетом ожидала каждого поворота дороги, чтобы увидеть его массивные стены из серого камня, возвышающиеся в глубине древней дубравы, освещаемые последними лучами солнца, играющими в прекрасном великолепии высоких готических окон. Но здание стояло так низко, что она, когда въезжали через большие ворота прямо на территорию Нортенгера, не смогла разглядеть даже старинную каминную трубу.

Она не знала, имеет ли право удивляться, но в таком приближении к их цели было что-то, чего она определенно не ожидала. Проезжать между домиками вполне современного вида, с такой легкостью оказаться в самом сердце аббатства и так быстро ехать по ровной, гладкой дороге из мелкого гравия, без каких-либо препятствий, тревог или торжественности, показалось ей странным и нелогичным. Однако времени на размышления у нее было немного. Внезапный порыв дождя, хлестнувший прямо в лицо, лишил ее возможности что-либо разглядеть и переключил все ее мысли на сохранность ее новой соломенной шляпки; она уже находилась под стенами аббатства, с помощью Генри выпрыгивала из коляски, пряталась под навесом старого крыльца и даже прошла в зал, где ее ждали подруга и генерал, не испытывая ни малейшего предчувствия будущих несчастий или подозрения о том, что в этом величественном здании в прошлом разворачивались какие-либо ужасные события. Казалось, ветерок не доносил до нее вздохов убитых – он не приносил ничего хуже противного моросящего дождя; хорошенько отряхнув свой плащ, она была готова пройти в общую гостиную, осмотреться и понять, где находится. Аббатство! Да, было восхитительно оказаться в настоящем аббатстве! Но, оглядывая комнату, она сомневалась, что что-либо из увиденного могло бы вызвать у нее подобное ощущение. Мебели было в достатке, элегантной в соответствие с современным вкусом. Камин, где она ожидала увидеть толстые каменные стены и массивную резьбу прежних времен, был выполнен в стиле Рамфорда, с плитами из простого, но красивого мрамора и украшениями из самого красивого английского фарфора. Окна, на которые она смотрела с особым трепетом, услышав разговоры о том, как хозяин с благоговейной заботой сохраняет их в готическом стиле, были еще меньше похожи на то, что она себе представляла. Конечно, стрельчатая арка сохранилась – форма окон была готической – они могли бы быть даже створчатыми – но каждое стекло было таким большим, таким чистым, таким прозрачным! Для воображения, которое надеялось увидеть мельчайшие составляющие мозаики и самую массивную каменную кладку, цветные витражи, грязь и паутину, отличие было весьма разочаровывающим.

Генерал, заметив, что она внимательно рассматривает все, стал выражать сожаления о небольших размерах комнаты и простоте мебели, где все, будучи предназначенным для повседневного использования, претендовало лишь на комфорт и т. д.; однако, льстя себе, что в аббатстве есть несколько опочивален, достойных ее внимания, уже было собирался упомянуть дорогую позолоту в одной из них, но тут, достав часы, с удивлением воскликнул:

– Уже без двадцать минут пять!

Это, казалось, было сигналом к расставанию, и Кэтрин была поспешно уведена мисс Тилни таким образом, что поняла: в Нортенгере от нее будут ожидать строжайшей пунктуальности в следовании семейному распорядку.

Пройдя через просторный и высокий зал, они поднялись по широкой лестнице из отполированного дуба, которая после множества пролетов и площадок привела их в длинную, широкую галерею. С одной стороны галереи был ряд дверей, которые освещались окнами с другой стороны, эти последние Кэтрин успела рассмотреть только тогда, когда они вышли во внутренний двор. После этого мисс Тилни сопроводила ее в предназначенную ей комнату и, выражая слабую надежду, что гостья найдет ее удобной, удалилась с тревожной просьбой не утруждать себя переодеванием.

Одного мимолетного взгляда было достаточно, чтобы убедиться, что ее комната совсем не похожа на ту, описанием которой Генри пытался ее напугать. Она была отнюдь не чрезмерно большой, и в ней не было ни гобеленов, ни бархата. Стены были оклеены обоями, пол покрыт ковром; окна были ничуть ни хуже, ни тусклее, чем в гостиной этажом ниже; мебель, хотя и не последней моды, была красивой и удобной, а атмосфера в комнате была отнюдь не гнетущей. Успокоившись, она решила не терять времени на тщательное изучение всего, что там находилось, так как очень боялась оскорбить генерала любой задержкой. Поэтому она как можно быстрее сбросила свой плащ и уже собиралась раскрыть саквояж с одеждой, который находился на кресле, чтобы переодеться, как ее взгляд внезапно упал на большой высокий сундук, стоящий в глубокой нише с одной стороны камина. При виде его она вздрогнула и, забыв обо всем остальном, замерла, неподвижно глядя на него, и в голове ее промелькнула череда мыслей:

– Это действительно странно! Не ожидала увидеть такое! Огромный тяжелый сундук! Что в нем может быть? Зачем его здесь поставили? И задвинут в нишу, как будто хотели скрыть его от чужих глаз! Я загляну в него – чего бы это мне ни стоило, я загляну в него – и прямо сейчас, при дневном свете. Если я отложу до вечера, моя свеча может погаснуть.

Она подошла и внимательно осмотрела сундук: он был сделан из кедра, причудливо инкрустирован более темным деревом и стоял на резной деревянной подставке на высоте примерно в фут от пола. Замок был серебряным, хотя и потускневшим от времени; с двух его сторон когда-то были приделаны ручки, тоже из серебра, но теперь сломанные каким-то странным образом; а в центре крышки были таинственные знаки, выполненные из того же металла. Кэтрин склонилась над ними, но так и не смогла ничего разглядеть с уверенностью. Она не смогла убедиться, в каком бы направлении ни исследовала его, что последняя буква – это «Т»; и все же то, что в этом доме должно оказаться что-то подобное, не вызывало ни малейшего удивления. Если оно изначально не принадлежало им, то каким же странным образом могло попасть в семью Тилни?

Ее тревожное любопытство с каждой минутой нарастало; дрожащими руками она вцепилась в защелку замка и решила во что бы то ни стало взглянуть хотя бы мельком на содержимое сундука. С трудом, поскольку что-то, казалось, сопротивлялось ее усилиям, она приподняла крышку на несколько дюймов; но в этот момент внезапный стук в дверь комнаты заставил ее, вздрогнув, отпустить крышку, и та с пугающим громким звуком захлопнулась. Этой незваной гостьей оказалась служанка мисс Тилни, посланная ее хозяйкой, чтобы помочь мисс Морланд; и хотя Кэтрин немедленно отпустила ее, это напомнило о том, что ей следовало делать, и заставило, несмотря на тревожное желание разгадать тайну, немедленно приступить к одеванию. Прогресс был небыстрым, поскольку мысли ее и взгляд все еще оставались прикованными к объекту, способному так заинтересовать и напугать; и хотя ее подмывало предпринять вторую попытку, она не могла более оставаться рядом с сундуком. Наконец, просунув одну руку в рукав платья, она, казалось, почти закончила свой туалет, и нетерпение ее можно было теперь спокойно удовлетворить. Можно было бы потратить всего одну минуту; и, хотя сил ее было недостаточно, она, с помощью сверхъестественного напряжения, в одно мгновение откинула бы крышку. С таким настроем она рванулась вперед, и ее уверенность не подвела ее. Решительное усилие смогло откинуть крышку, и ее изумленному взору предстало аккуратно сложенное белое хлопчатобумажное покрывало, которое лежало на самом дне сундука!

Она, зардевшись, смотрела на него с удивлением, когда в комнату вошла мисс Тилни, истомившаяся в ожидании, когда же ее подруга будет готова, и к нарастающему стыду Кэтрин от того, что она несколько минут питала нелепые иллюзии, добавился еще и стыд от того, что ее застали врасплох в таком нескромном поиске.

– Какой любопытный старый сундук, не правда ли? – вопросила мисс Тилни, когда Кэтрин поспешно закрыла его и отвернулась к окну. – Невозможно сказать, сколько поколений им пользовались. Когда он оказался в этой комнате, я не знаю, но я не стала его переставлять, подумала, что он может иногда пригодиться для хранения шляп и чепчиков. Хуже всего то, что из-за немалого веса его трудно открывать. Но в этом углу он, по крайней мере, не мешает.

У Кэтрин не было времени на разговоры: она то краснела, то застегивала платье, то с невероятной быстротой принимала мудрые решения. Мисс Тилни мягко намекнула на свой страх опоздать, и через полминуты они вместе сбежали вниз, испугавшись не совсем безосновательно, потому что генерал Тилни расхаживал по гостиной с часами в руке и, в тот самый момент, когда они вошли, резко дернул за шнур звонка и приказал:

– Обед должен быть подан немедленно!

Кэтрин дрожала от напора, с которым он говорил, и сидела бледная, затаив дыхание, в самом смиренном настроении, опасаясь за его детей и ненавидя старые сундуки; а генерал, вернувшись к своей вежливости, глядя на нее, провел остаток времени, отчитывая дочь за то, что она так глупо торопила свою прекрасную подругу, которая совершенно запыхалась от спешки, когда не было ни малейшего повода на свете для такой торопливости. Но Кэтрин никак не могла оправиться от двойного огорчения: вызвала поток нравоучений в адрес подруги, и сама оказалась слишком неловкой, пока они счастливо не устроились за обеденным столом, где благодушные улыбки генерала и ее собственный хороший аппетит вернули покой в ее душу. Столовая была величественной комнатой, по своим размерам более подобающей парадной гостиной, чем та, которая использовалась для этих целей, и обставлена была с роскошью и дороговизной, почти ускользнувшими от неопытного взгляда Кэтрин, которая обратила внимание лишь на ее размеры и количество слуг, выстроившихся вокруг стола. Первой она вслух выразила свое восхищение, и генерал с очень любезным лицом признал, что комната отнюдь не маловата, и далее признался, что, хотя он и не был слишком чувствителен к таким вещам, так же как большинство людей, он все же считал просторную столовую одной из необходимых вещей; однако предположил, «что она, должно быть, привыкла к гораздо большим комнатам у мистера Аллена?».

– Вовсе нет, – искренне заверила Кэтрин. – Столовая мистера Аллена более чем вполовину меньше, и «она никогда в жизни не видела такой большой комнаты».

Веселое настроение генерала возросло. Хотя у него и были еще такие комнаты, он считал, что проще ими не пользоваться; но, клянусь честью, он полагал, что в комнатах вдвое меньших будет комфортнее. Дом мистера Аллена, он был уверен, должен быть точно того размера, чтобы человек мог чувствовать себя комфортно.

Вечер прошел без всяких происшествий, и, в редкие моменты отсутствия генерала Тилни, даже в атмосфере всеобщего веселья. Только в его присутствии Кэтрин чувствовала некоторую усталость от поездки; и даже тогда, даже в моменты вялости или сдержанности, преобладало чувство полного счастья, и она могла вспоминать о своих друзьях в Бате, не испытывая ни малейшего желания быть с ними.

Ночь выдалась бурной; ветер с перерывами усиливался весь день, а к тому времени, когда ужин завершился, он стал уже очень сильным, и хлынул дождь. Кэтрин, пересекая зал, с замиранием сердца вслушивалась в звуки бури; и, услышав, как она бушует вокруг старинного здания и с внезапной яростью хлопает далекой дверью, впервые ощутила, что действительно находится в аббатстве. Да, это были весьма характерные звуки; они напомнили ей о бесчисленных ужасных ситуациях и кошмарных сценах, свидетелями которых были эти строения и которым предшествовали такие бури; и она от всей души радовалась более счастливым обстоятельствам, связанным с ее появлением в столь величественных стенах! Ей нечего было бояться ночных убийц или пьяных щеголей. Генри, конечно же, лишь пошутил, когда говорил ей это утром. В доме, так обставленном и так сохраняемом, ей нечего было исследовать или опасаться, и она могла спокойно идти в свою спальню, как если бы это была ее собственная комната в Фуллертоне. Таким образом, мудро укрепив свой дух, поднимаясь по лестнице, она смогла, особенно заметив, что мисс Тилни спит всего в двух комнатах от нее, войти в свою комнату с довольно спокойным сердцем; и ее настроение сразу же улучшилось благодаря веселому пламени дровяного камина.

– До чего же это лучше, – сказала она, подходя к камину, – до чего лучше найти уже разведенный огонь, чем ждать, дрожа от холода, пока вся семья ляжет спать, как это приходилось делать многим бедным девушкам, а потом видеть, как верный старый слуга пугает тебя, войдя с охапкой хвороста! Как я рада, что Нортенгер такой, какой он есть! Если бы он был похож на другие места, я не знаю, смогла бы ли я в такую ночь ручаться за свою храбрость: но теперь, конечно, здесь нет ничего, что могло бы напугать.

Она оглядела комнату. Шторы, казалось, двигались. Это могло быть всего лишь из-за ветра, проникающего сквозь щели в ставнях; и она смело шагнула вперед, небрежно напевая мелодию, чтобы в том убедиться, отважно заглянула за каждую штору, не увидела ничего пугающего на низком подоконнике и, приложив руку к ставне, ощутила сильнейшие порывы ветра. Взгляд на старый сундук, когда она закончила проверку штор, ничего не дал; она презирала беспричинные страхи праздной фантазии и с самым счастливым спокойствием принялась готовиться ко сну. «Ей не следовало торопиться, ей не стоило спешить, ей было все равно, если она позже всех проснется утром в этом доме. Она не стала раздувать тлеющие угли; это показалось бы трусостью, словно ей нужна была защита светом после того, как она ляжет в постель». Поэтому огонь погас, и Кэтрин, проведя около часа за приготовлениями, уже собиралась лечь в постель, когда на прощание окинув взглядом комнату, она была поражена видом высокого старомодного черного шкафа, который, хотя и находился на достаточно заметном месте, раньше не привлек ее внимания. Слова Генри, его описание черного шкафа, который сначала она не заметила, мгновенно всплыли в ее памяти; и хотя в нем не могло быть ничего особенного, в нем все же было что-то причудливое, и это, безусловно, было очень примечательным совпадением! Она взяла свечу и стал внимательно разглядывать шкаф. Это были не совсем черный и золотой цвета, но это была явно японская, черно-желтая японская красота; и когда она держала свечу вблизи, желтый цвет очень напоминал золото. Ключ был вставлен в замок дверцы, и ей вдруг захотелось заглянуть внутрь; правда, без малейшей надежды что-либо найти, но это было очень странно после того, что сказал Генри. Короче говоря, она не могла уснуть, пока не заглянет в шкаф. Поэтому, с большой осторожностью поставив свечу на стул, она дрожащей рукой схватила ключ и попыталась повернуть его; но он сопротивлялся ей изо всех сил. Встревоженная, но не обескураженная, она попробовала повернуть ключ в другую сторону; язычок замка сдвинулся, и она решила, что ей все удалось; но как же это странно и загадочно! Дверца по-прежнему не открывалась. Кэтрин замерла на мгновение в затаенном изумлении. Ветер завывал в дымоходе, дождь хлестал по окнам, и все вокруг, казалось, говорило об ужасе ее положения. Однако ложиться спать, удовлетворившись лишь этим, было невозможно, поскольку сон был бы немыслимым при осознании того, что рядом с ней находится загадочный запертый шкаф. Поэтому она снова взялась за ключ, и, несколько мгновений двигая его всеми возможными способами с решительной быстротой последней надежды, и тут дверца внезапно поддалась: ее сердце возликовало от такой победы, и, распахнув обе створки (вторая была закреплена лишь защелками менее хитроумной конструкции, чем замок, хотя глаз не мог разглядеть ничего необычного), она увидела двойной ряд маленьких ящичков, а над и под ними – несколько больших ящиков; а в центре – маленькую дверцу, также закрытую на замок, которая, по всей вероятности, вела в важное отделение.

Сердце Кэтрин билось быстро, но мужество не покидало ее. С щеками, раскрасневшимися от надежды, и взглядом, полным любопытства, она схватила ручку первого ящичка и выдвинула его. Он был совершенно пуст. С меньшей тревогой и большим рвением она выдвинула второй, третий, четвертый – каждый был пуст. Уже ни один не остался необследованным, и ни в одном ничего не было найдено. Будучи хорошо осведомленной о том, с каким искусством обычно прячут сокровища, она не упускала из виду возможность наличия второго, ложного, дна у ящиков и тщетно обшаривала каждый из них с тревожной настороженностью.

Теперь оставалось неисследованным только центральное отделение; и хотя у нее «с самого начала не было ни малейшего намерения в том, чтобы отыскать хоть что-нибудь в какой-либо части шкафа, и до сих пор она ничуть не была разочарована своими неудачами, было бы глупо не осмотреть его тщательно, раз уж она этим занялась». Однако прошло некоторое время, прежде чем она смогла открыть дверцу, поскольку с внутренним замком возникли те же трудности, что и с внешним; но наконец дверца открылась – ее поиски оказались не такими напрасными, как до этого; быстрый взгляд упал прямо на рулон бумаги, задвинутый в дальнюю часть отделения, по-видимому, из желания скрыть его, и ее чувства в тот момент были неописуемы. Сердце ее затрепетало, колени задрожали, а щеки побледнели. Дрожащей рукой она схватила драгоценную рукопись, ибо одного взгляда было достаточно, чтобы разглядеть написанные символы; и, хотя она с ужасом осознала, что это ничто иное как поразительное подтверждение того, что предсказал Генри, она тут же решила прочитать каждую строчку, прежде чем попытается заснуть.

Тусклый свет свечи заставил ее встревоженно обернуться, но опасности внезапно погаснуть не было; свече оставалось гореть еще несколько часов; но чтобы ей не было трудно разглядеть почерк, кроме как из-за его древности, она поспешно пригасила свечу. Увы! Свеча погасла, и погасла в одно мгновение. Она не могла сделать это с более ужасным эффектом. Кэтрин на несколько мгновений замерла от ужаса. Все было кончено; ни единой искры на фитиле не могло дать надежды на возможность ему вновь разгореться. Непроглядная и неподвижная тьма заполнила комнату. Сильный порыв ветра, налетевший внезапно, добавил ужаса. Кэтрин вся дрожала, с головы до ног. В наступившей паузе до ее объятого страхом слуха донесся звук, похожий на удаляющиеся шаги, а затем звук закрывающейся вдалеке двери. Человеческая природа не могла более этого выносить. Холодный пот выступил на лбу, рукопись выпала из рук, и, нащупав путь к кровати, она поспешно нырнула в нее и, пытаясь хоть как-то облегчить страдание, забралась глубоко под одеяло. Заснуть в ту ночь ей казалось совершенно невозможным. С таким вполне обоснованно пробужденным любопытством и столь взбаламученными чувствами о покое и речи быть не могло. Буря разгулялась не на шутку! Кэтрин не привыкла к тому, чтобы ветер тревожил ее, но теперь каждый порыв казался наполненным ужасающими предзнаменованиями. Рукопись, так чудесно найденная, точно соответствовала утреннему предсказанию; как же объяснить ее происхождение? Что она могла содержать? Кому она могла быть адресована? Каким образом она могла так долго оставаться ненайденной? И как удивительно странно, что именно ей выпала судьба ее обнаружить! Однако, пока она не узнала содержание записей, она не могла ни расслабиться, ни обрести покой; и с первыми лучами солнца она решила ее тщательно изучить. Но впереди было еще много бессонных часов. Она дрожала, ворочалась в постели и завидовала каждому спящему спокойно. Буря все еще безумствовала, и отзвуки ее были такими разнообразными и еще более ужасными, чем сам ветер, который время от времени оглушал ее и без того запуганный слух. В один момент казалось, что занавески на кровати колыхались, а в другой – замок двери издавал звуки, словно кто-то пытался войти. По галерее разносилось глухое бормотание, и не раз кровь ее стыла в жилах от доносящихся далеких стонов. Проходил час за часом, и измученная Кэтрин услышала, как часы, все часы в доме, пробили три, когда буря начала стихать или она, сама того не замечая, крепко заснула.

Звук отворяемых горничной ставней разбудил Кэтрин следующим утром в восемь часов; она открыла глаза, удивляясь тому, что вообще смогла накануне их сомкнуть, открыла и увидела, что все вокруг прекрасно: огонь в камине уже согревает комнату, и ясное утро сменило ночную бурю. Мгновенно, вместе с сознанием, к ней вернулось воспоминание о рукописи, и вскочив с постели как только горничная вышла, она жадно стала подбирать каждый рассыпанный лист, выпавший из рулона при его падении на пол, и тут же бросилась обратно в постель, чтобы насладиться на своей подушке роскошью чтения. Теперь она определенно поняла, что ей не следует ожидать манускрипта столь же длинного и столь же волнующего, как те, о которых говорилось в книгах, поскольку рулон, состоящий, как оказалось, из маленьких разрозненных листков, был вообще-то невелик, гораздо меньше, чем ей показалось сначала.

Ее жадный взор быстро пробежал страницу. Сначала она не стала вдаваться в суть рукописи. Но затем – да возможно ли такое, неужели предчувствия обманули ее? Опись белья, сделанная корявыми, но вполне современными буквами – вот и все, что предстало перед ней! Если верить собственным глазам, в руке она держала счет за стирку. Она схватила другой лист и увидела такой же список с небольшими вариациями; третий, четвертый и пятый не явили ничего нового. В каждом из них перед ней являлись рубашки, чулки, галстуки и жилеты. Еще два, исписанные той же рукой, перечисляли траты, едва ли более интересные: почтовые расходы, пудра для волос, шнурки для обуви и мыло. А лист побольше, которым были обернуты все остальные, судя по первой неровной строке «За припарки гнедой кобыле» был счетом от коновала! Таковым оказалось собрание бумаг (забытых, как она теперь могла предположить, по небрежности служанкой в том месте, откуда сама она их взяла), бумаг, которые наполнили ее ожиданием и тревогой и отняли у нее половину ночного покоя! Она чувствовала себя бесконечно униженной. Но разве история с сундуком не могла научить ее мудрости? Уголок его, зацепивший взгляд, когда она лежала, казалось, обвинял ее. Ничто не могло теперь яснее свидетельствовать об абсурдности ее недавних фантазий. Предположить, что рукопись, написанная много поколений назад, могла оставаться незамеченной в такой современной, такой обитаемой комнате! Или что она должна была оказаться первой, способной отпереть шкаф, ключ от которого был доступен любому!

Как она могла вбить себе в голову такое? Не дай бог, чтобы Генри Тилни когда-нибудь узнал о ее глупости! И в значительной степени это была его собственная заслуга, поскольку, если бы шкаф не соответствовал описанию ее будущих приключений, она никогда не почувствовала бы ни малейшего любопытства по такому поводу. Это было единственным утешением, которое пришло ей в голову. Ей не терпелось избавиться от этих ненавистных свидетельств своей глупости, от этих отвратительных бумаг, теперь разбросанных по кровати, она немедленно поднялась и, свернув как можно ближе к той же форме, что и прежде, вернула их на то же место в шкафу, с горячим желанием, чтобы никакая непредвиденная случайность никогда более не выдвинула их вперед, чтобы опозорить ее даже перед самой собой.

Но то, что замки так трудно было открыть, все равно было чем-то удивительным, поскольку теперь она могла справляться с ними с совершенной легкостью. В этом, конечно, было что-то таинственное, и она с полминуты предавалась этому дающему надежду предположению, пока мысль о том, что дверца с самого сначала была отперта, и она сама ее заперла, не пришла ей в голову и не заставила ее еще раз покраснеть.

Она покинула так быстро, как только смогла, комнату, в которой ее поступки вызывали столь неприятные мысли, и со всей возможной быстротой направилась к малой столовой для завтраков, как указала ей мисс Тилни накануне вечером. Генри был там один; и его искренняя надежда на то, что буря ее не потревожила, с лукавой ссылкой на особенности здания, в котором они жили, была довольно огорчительной. Не хотелось бы, чтобы он заподозрил ее в слабости, но все же, поскольку противное было бы совершенной неправдой, она была вынуждена признать, что ветер немного мешал ей уснуть.

– Но после такой ночи у нас очаровательное утро, – добавила она, желая покончить с этой темой, – а бури и бессонница ничто, когда они заканчиваются. Какие красивые гиацинты! Я только что поняла, как люблю гиацинты.

– А как можно это понять? Случайно или выслушав какие-то доводы в пользу того?

– Под влиянием вашей сестры, я не могу объяснить, каким образом. Миссис Аллен год за годом старалась, чтобы они мне понравились; но у меня не получалось, пока не увидела их на днях на Милсом-стрит; а так я, вообще-то, безразлична к цветам.

– Но теперь вы любите гиацинты. Это к лучшему. Вы обрели новый источник наслаждения, и хорошо иметь как можно больше таких причин для счастья. Кроме того, для представителей вашего пола всегда желательна любовь к цветам, поскольку это выводит вас на улицу и побуждает к более частым физическим упражнениям, чем вы делали бы в противном случае. И хотя любовь к гиацинтам может быть скорее домашней, кто знает, раз уж это чувство возникло, то со временем вы полюбите розы?

– Но я не хочу, чтобы какая-либо подобная склонность вынудила меня выйти из дома. Мне достаточно удовольствия от прогулки на свежем воздухе, а в хорошую погоду я провожу вне дома больше половины своего времени. Мама говорит, что меня не застать дома.

– Во всяком случае, я рад, что вы полюбили гиацинты. Простая привычка научиться любить – вот что важно; а восприимчивость характера у молодой девушки – великое благословение. Есть ли у моей сестры приятный способ объяснения?

От смущения, связанного с правдивым ответом, Кэтрин избавило появление генерала, чьи улыбки и комплименты свидетельствовали о хорошем настроении, но чей тонкий намек на приятное раннее пробуждение не способствовал ее спокойствию.

Элегантность сервировки завтрака привлекла внимание Кэтрин, когда они сели за стол; и, совершенно очевидно, это был выбор генерала. Он был польщен одобрением его вкуса, признавал его практичным и простым, считал правильным поощрять производителей своей страны; и, со своей стороны, на его некритичный вкус, чай был так же приятен в фарфоре Стаффордшира, как и в фарфоре Дрездена или в Севрском. Но это был довольно старый сервиз, купленный два года назад. С тех пор производство значительно улучшилось; когда он последний раз был в городе, он видел несколько прекрасных экземпляров, и если бы он не был совершенно лишен такого рода тщеславия, у него могло бы возникнуть искушение заказать новый. Однако он верил, что вскоре может появиться возможность выбрать какой-нибудь, хотя и не для себя. Кэтрин была, пожалуй, единственной из всей компании, кто ничего из этого не понял.

Вскоре после завтрака Генри отбыл в Вудстон, где дела требовали его присутствия в течении двух или трех дней. Все собрались в холле, чтобы наблюдать, как он садится верхом, и сразу же после этого, перейдя в комнату для завтраков, Кэтрин подошла к окну в надежде еще раз увидеть его.

– Это довольно тяжелое испытание для твоего брата, – заметил генерал Элеоноре. – Вудстон сегодня будет выглядеть мрачно.

– Это красивое место? – спросила Кэтрин.

– Что скажешь, Элеонора? Выскажи свое мнение, ведь дамы лучше всех разбираются во вкусах дам в отношении мест, как, впрочем, и в отношении мужчин. Думаю, даже самый беспристрастный взгляд признает наличие у того места многих достоинств. Дом стоит среди прекрасных лугов, обратившись на юго-восток, с отличным огородом, вытянувшимся в том же направлении; загороди, окружающие его, я выстроил и засадил сам около десяти лет назад для своего сына. Это семейный приход, мисс Морланд; и поскольку имущество в этом месте в основном мое, можете поверить, я забочусь о том, чтобы он не был захудалым. Даже если бы доход Генри зависел исключительно от этого прихода, он был бы вполне обеспечен. Возможно, вам покажется странным, что, даже имея всего двух младших детей, я считаю, что ему необходимо какое-нибудь публичное занятие; и, конечно, бывают моменты, когда мы все хотели бы, чтобы он был свободен от всех практических дел. Но хотя я, возможно, и не смогу обратить вас, юные леди, в свою веру, я уверен, что ваш отец, мисс Морланд, согласился бы со мной в том, что целесообразно дать каждому молодому человеку какую-нибудь обязательную работу. Деньги – ничто, они не являются целью, главное – это занятие. Даже у Фредерика, моего старшего сына, который, возможно, унаследует такой же значительный земельный надел, как и любой землевладелец в графстве, есть серьезная профессия.

Впечатляющий эффект этого последнего утверждения соответствовал его намерениям. Молчание дамы доказало его бесспорную правоту.

Накануне вечером прозвучало предложение показать ей дом, и теперь он предложил себя в качестве ее проводника; и хотя Кэтрин надеялась осмотреть дом в сопровождении только лишь его дочери, это предложение само по себе было слишком приятным, чтобы от него отказаться; ведь она провела в аббатстве уже восемнадцать часов, а увидела лишь несколько комнат. Вышивальные принадлежности, уже неспешно приготовленные, были с радостной поспешностью убраны, и она была готова отправиться с ним в любой момент. «А когда они осмотрят весь дом, он пообещал себе также с удовольствием продемонстрировать посадки и сад». Она поклонилась в знак согласия.

– Но, возможно, ей было бы приятнее сделать это своей первой целью. Погода сейчас благоприятная, но в это время года очень велика неопределенность относительно ее сохранения. Что бы она предпочла? Он был к ее услугам. Что, по мнению его дочери, больше соответствовало бы желаниям ее прекрасной подруги? В любом случае он был к ее услугам. Да, он определенно прочитал в глазах мисс Морланд благоразумное желание воспользоваться нынешней прекрасной погодой. (Но когда она считала, что что-то не так?) В аббатстве всегда будет безопасно и сухо. Он беспрекословно уступил и через мгновение захватит свою шляпу и подойдет к ним.

Он вышел из комнаты, и Кэтрин с разочарованным, встревоженным лицом начала говорить о своем нежелании, чтобы он выводил их на улицу вопреки собственному желанию, ошибочно полагая, что таким образом угодит ей; но ее остановила мисс Тилни, в некотором замешательстве сказав:

– Я думаю, будет разумнее воспользоваться утром, пока так ясно; и не беспокойтесь из-за моего отца; он всегда выходит на улицу в это время.

Кэтрин не совсем понимала, как это следует толковать. Почему мисс Тилни смутилась? Может быть, генерал не хотел водить ее по аббатству? Предложение было его собственным. И разве не странно, что он всегда совершает свои прогулки так рано? Ни ее отец, ни мистер Аллен так не делали. Это, безусловно, было очень досадно. Она с нетерпением ждала возможности увидеть дом и почти не интересовалась окрестностями. Вот если бы Генри был с ними, тогда другое дело! Но теперь она и не поняла бы, что вне дома было такого живописного. Таковы были ее мысли, но она держала их при себе и, сдерживая свое недовольство, надела шляпку.

Тем не менее она была поражена величием аббатства, которое превзошло все ее ожидания, когда на него открылся вид с лужайки. Здание окружало большой двор; две стороны внутреннего фасада, которые были доступны их взору, были богато украшены готическими орнаментами. Третья сторона была обращена к холмам со старыми деревьями или пышными насаждениями, а крутые лесистые холмы, возвышающиеся позади дома и укрывавшие его, были прекрасны даже в марте, когда деревья еще не покрылись листвой. Кэтрин не видела ранее ничего, что могло бы сравниться с этим пейзажем; и ее восторг был настолько силен, что, не дожидаясь никаких пояснений, она громко выразила свое изумление и восхищение. Генерал слушал с благодарностью и согласием; и казалось, что его собственное представление о Нортенгере оставалось неопределенным до этого часа.

Затем наступила очередь полюбоваться огородом, и он повел их к нему, пройдя через небольшой участок парка.

Площадь посадок была настолько велика, что Кэтрин не могла слушать о нем без чувства беспокойства, ведь он более чем вдвое превосходил то, что было у мистера Аллена, да и у ее отца, включая церковный двор, кладбище и фруктовый сад. Грядки и ряды деревьев казались бесчисленными и бесконечными по длине; среди них словно вырастал городок теплиц, за которыми ухаживало, казалось, все население здешнего прихода. Генерал был польщен ее удивлением, которое было столь очевидным, но он жаждал, тем не менее, услышать, что она никогда прежде не видела садов, равных этому; и тогда он скромно признался, что, «не имея никаких амбиций и не заботясь о том специально, он считал свой сад непревзойденным в королевстве». Если у него и была какая-то любимая игрушка, то вот это именно она.

Он любил сад. Хотя в большинстве вопросов, касающихся еды, он был довольно небрежен, он любил хорошие фрукты – или, если не любил сам, то их любили его друзья и дети. Однако такой сад, как его, доставлял немало хлопот. Даже самый тщательный уход не всегда позволял вырастить самые ценные плоды. В прошлом году ананасовые посадки дали всего сто плодов. Мистер Аллен, как он полагал, тоже испытывал эти трудности.

– Нет, вовсе нет. Мистер Аллен не интересуется садом и никогда в него не заходил.

С торжествующей улыбкой удовлетворения генерал выразил пожелание поступать так же, поскольку никогда посещение сада не обходится без огорчений «всегда находится что-то, что идет не так».

– Как у мистера Аллена с надворными постройками? – поинтересовался он, описывая особенности своих собственных строений, когда они входили в одну из теплиц.

– У мистера Аллена всего одна небольшая теплица, в которой миссис Аллен выращивает зимой растения по своему вкусу, и время от времени в ней приходилось разводить огонь для отопления.

– Он счастливый человек! – заключил генерал с выражением весьма радостного осуждения на лице.

Показав ей все делянки и проведя под каждой шпалерой, пока она окончательно не выдохлась от созерцания и удивления, он наконец позволил девушкам воспользоваться калиткой, а затем, выразив желание осмотреть результаты недавних изменений в чайном домике, предложил это как не слишком уж и неприятное продолжение их прогулки, если мисс Морланд не устала.

– Но куда ты направляешься, Элеонора? Почему ты выбираешь эту продуваемую, сырую тропинку? Мисс Морланд промокнет. Лучший путь – через парк.

– Это мой самый любимый маршрут для прогулок, – ответила мисс Тилни, – поэтому я считаю его лучшим и самым коротким. Но, возможно, здесь действительно будет сыро.

Это была узкая извилистая тропинка, пролегающая через густую рощу старых шотландских пихт; и Кэтрин, пораженная ее мрачным видом и стремящаяся оказаться внутри, не могла, даже несмотря на неодобрение генерала, удержаться от шага вперед. Он понял ее желание и, снова тщетно умоляя о сохранении здоровья, был слишком воспитан, чтобы оказывать дальнейшее сопротивление. Однако он извинился и отказался сопровождать их: «Лучи солнца не слишком хороши для его здоровья, и он встретит их, пройдя другим путем». Он направился к алее; и Кэтрин была потрясена, обнаружив, как сильно ее настроение улучшилось от такой разлуки. Однако потрясение, будучи менее реальным, чем облегчение, не заставило ее огорчиться; и она начала с легкой веселостью говорить о восхитительной меланхолии, которую внушала такая роща.

– Мне особенно нравится это место, – вздохнула ее спутница. – Именно такой была любимая прогулка моей матери.

Кэтрин никогда раньше не слышала о миссис Тилни, и интерес, вызванный этим нежным воспоминанием, сразу же отразился на ее лице и во внимательной паузе, с которой она ждала продолжения.

– Я так часто гуляла здесь с ней! – добавила Элеонора, – хотя тогда я не любила это место так, как полюбила его позже. В то время я действительно удивлялась ее выбору. Но сейчас воспоминания о ней делают это место особенно приятным.

– А разве это не должно было оказать такое же влияние на ее супруга? И все же генерал не захотел пойти этой тропой.

Мисс Тилни, продолжала молчать, и Кэтрин осмелилась сказать:

– Ее смерть, должно быть, была великим горем!

– Очень большая и не уменьшающаяся потеря, – ответила Элеонора тихим голосом. – Мне было всего тринадцать, когда это случилось, и хотя я, возможно, чувствовала свою потерю так же сильно, как и любая юная девушка, я не знала, не могла тогда понять, насколько эта потеря велика.

Она помолчала немного, а затем добавила с большой твердостью:

– У меня нет сестры, знаете ли, и хотя Генри, хотя оба моих брата очень привязаны ко мне, и Генри играет особенно важную роль в моей жизни, за что я им очень благодарна, мне все равно часто не удается избежать чувства одиночества.

– Несомненно, вам, должно быть, не хватает его.

– Мама всегда была бы рядом. Мама была бы верным другом; ее влияние было бы огромным.

«Была ли она очаровательной? Была ли она красива? Есть ли в аббатстве какое-нибудь ее изображение? И почему она так любила эту рощу? Может, это связано с печалью?» – такие вопросы теперь сыпались один за другим; на первые три она получила утвердительный ответ, два следующих были проигнорированы; а интерес Кэтрин к покойной миссис Тилни возрастал с каждым вопросом, независимо от того, был ли на него дан ответ или нет. Она была уверена, что та не нашла счастья в браке. Генерал, безусловно, не был заботливым мужем. Ему не нравилась тропинка, которую любила она, следовательно, мог ли он любить жену? И, кроме того, каким бы красивым он ни был, в чертах его лица было что-то, указывавшее на его плохое с ней обращение.

– Полагаю, ее портрет, – зарделась она от хитроумности своего вопроса, – висит в комнате вашего отца?

– Нет, он был написан для гостиной, но отец был недоволен картиной, и какое-то время ей не могли подыскать место. Вскоре после ее смерти я забрала портрет себе и повесила в своей спальне – я с удовольствием покажу его вам; на нем она изображена очень похоже.

Вот еще одно доказательство. Портрет – очень похожий – покойной жены, которую муж не ценил! Должно быть, он был ужасно жесток с ней!

Кэтрин больше не обольщалась относительно чувств, которые, несмотря на все его комплименты и заботу, он прежде вызывал; и то, что раньше было ужасом и неприязнью, теперь превратилось в абсолютное отвращение. Да-да, отвращение! Его жестокость по отношению к такой очаровательной женщине сделала его отвратительным для нее. Она часто читала о подобных персонажах, которых мистер Аллен обычно называл выдуманными и преувеличенными; но здесь было неопровержимое доказательство обратного.

Она только справилась с своим гневом, как в конце тропы они столкнулись с генералом; и, несмотря на все свое праведное негодование, Кэтрин снова почувствовала себя обязанной идти с ним, слушать его и даже улыбаться, когда улыбался он. Однако, больше не в силах получать удовольствие от окружающих видов, она вскоре начала чувствовать усталость; генерал это заметил и, беспокоясь о ее здоровье, что, казалось, выглядело упреком за ее мнение о нем, настоял на том, чтобы она вернулась в сопровождении его дочери в дом. Он обещал последовать за ними через пятнадцать минут. Они снова расстались, но Элеонору через полминуты он потребовал обратно, чтобы строго наказать ей не водить подругу по аббатству до его возвращения. Этот повторный случай его стремления отсрочить то, чего она так сильно желала, показался Кэтрин весьма примечательным.

Прошел час, прежде чем вернулся генерал, совершенно измучив ожиданием молодую гостью, занятую не слишком лестными размышлениями о его характере. «Это затянувшееся отсутствие, эти одинокие прогулки не говорили ни о спокойном уме, ни о чистой совести». Наконец он появился; и, какой бы мрачной ни была его грусть, он все еще был способен улыбаться. Мисс Тилни, понимая отчасти нетерпение подруги увидеть дом, вскоре возобновила разговор, а ее отец, вопреки ожиданиям Кэтрин, не имея никаких оснований для дальнейшей задержки, кроме как необходимость остановиться на пять минут, чтобы заказать угощение к их возвращению, наконец, был готов сопроводить их.

Они начали осмотр, и с величием в осанке, торжественной походкой, которая привлекла внимание, но не смогла развеять сомнения начитанной Кэтрин, он провел ее через холл, через главную гостиную и одну бесполезную прихожую, в комнату, выдающуюся как по размерам, так и по обстановке – настоящую гостиную, используемую только при визитах знатных персон. Она была «очень благородной, очень величественной, восхитительной!» – вот и все, что сказала Кэтрин, поскольку ее неприхотливый взор едва различал цвета атласа, в этом состояла вся ее неглубокая похвала, а вот все одобрение собственного выбора в полной мере прозвучало уже из уст самого генерала, ибо дороговизна или элегантность обстановки комнаты для нее ничего не значили, ее не впечатляла мебель периода более позднего, чем XV век. Удовлетворив собственное любопытство, внимательно рассмотрев каждый хорошо известный ему орнамент, они прошли в библиотеку – помещение, по-своему столь же великолепное, где была представлена коллекция книг, которую мог бы с гордостью демонстрировать даже человек попроще. Кэтрин слушала, восхищалась и удивлялась с более искренним чувством, чем прежде, – вобрала все, что могла, из этого хранилища знаний, бегло просмотрев названия книг на половине полки, и была готова продолжить в том же духе. Но порядок посещения комнат не следовал ее желаниям. Несмотря на внушительные размеры здания, она уже увидела большую его часть; однако, узнав, что если добавить кухню и шесть или семь комнат, которые она видела раньше, двор оказывался окружен с трех сторон, она едва могла поверить в это или же преодолеть подозрение, что там еще много потайных помещений. Тем не менее, некоторое облегчение ей принесло то, что им предстояло вернуться в комнаты, которые использовались ежедневно, пройдя через несколько менее посещаемых, с видом на двор, которые немногими запутанными проходами соединяли разные стороны здания; и ее также успокоило объяснение, что она идет по бывшей монастырской аркаде, указали на остатки келий и показали несколько дверей, которые не стали открывать и не удосужились объяснить, куда они ведут, затем последовательно оказавшись в бильярдной и в личных покоях генерала, не понимая их расположения и не имея возможности повернуть направо, когда она их покидала; и наконец, пройдя через темную маленькую комнатушку, занимаемую Генри и заваленную его хламом: книгами, ружьями и плащами. Из столовой, которую, хотя она уже была осмотрена ранее и всегда их ждала в пять часов, генерал не мог упустить удовольствия заглянуть в нее, чтобы мисс Морланд узнала о ней больше, хотя она вовсе не интересовалась ею, они быстро направились на кухню – древнюю монастырскую кухню, запоминающуюся массивными стенами и ароматом прежних времен, а также печами и теплыми чуланами нынешнего времени. Здесь мысль генерала по улучшению кухни не знала отдыха: в этом просторном помещении были внедрены все современные изобретения, облегчающие работу поваров; и, когда гений других терпел неудачу, его собственный добивался желаемого совершенства. Уже только этот вклад мог бы в любой момент подарить ему высокое место среди благодетелей монастыря.

Стенами кухни и закончились все древности аббатства; четвертая сторона внутреннего двора, из-за своего ветхого состояния, была разрушена отцом генерала, а на ее месте возведена нынешняя. Здесь заканчивалось все освященное веками. Новое здание было не просто новым, оно открыто заявляло о своей новизне; предназначенное исключительно для офисов с примыкающими конюшнями, оно не стремилось к архитектурному единообразию. Кэтрин могла бы возмутиться тем, кто ради элементарной экономии убрали то, что, должно быть, стоило дороже всего остального; и с удовольствием избежала бы, если бы генерал позволил, унизительной прогулки по этим обескураживающим местам; но если у него и было какое-то тщеславие, то только в расположении помещений; и поскольку он был убежден, что для такого ума, как у мисс Морланд, удобства и комфорт, которые облегчали труд ее подчиненных, всегда должен быть приятен, он не стал извиняться за то, что водил ее там. Они бегло осмотрели все комнаты, и Кэтрин была впечатлена их многочисленностью и удобством, превзошедшими ее ожидания. Для тех же целей, для которых в Фуллертоне считались достаточными несколько необорудованных кладовых и неуютная кухня, здесь все было организовано в подобающих помещениях, просторных и удобных. Количество постоянно встречаемых слуг поразило ее не меньше, чем количество занимаемых ими комнат. Куда бы они ни шли, какая-нибудь нарядная девушка останавливалась, чтобы сделать реверанс, или какой-нибудь слуга в одежде попроще старался проскочить незамеченным. И все же это было аббатство! Насколько же невыразимо отличалась эта домашняя обстановка от тех, о которых она читала, – от аббатств и замков – где, хотя они, безусловно, были больше Нортенгера, вся грязная работа по дому должна была выполняться максимум двумя парами женских рук. Как им удавалось со всем этим справляться, часто поражало миссис Аллен; и, когда Кэтрин увидела, как много необходимо делать здесь, она и сама начала удивляться.

Они вернулись в холл, чтобы подняться по главной лестнице и полюбоваться ее красотой и богатством резьбы; оказавшись наверху, они повернули в сторону противоположную от галереи, ведущей в ее покои, и вскоре вошли в комнату, построенную по тому же плану, но превосходящую ее по длине и ширине. Ее последовательно сопроводили в три большие спальни с гардеробными, обставленные самым изысканным и роскошным образом; чтобы обеспечить комфорт и элегантность, в них было вложено все, что только могли сделать деньги и вкус; и, будучи обставленными в последние пять лет, они были совершенны во всем, что могло бы понравиться любому, но им не хватало того, что могло бы доставить удовольствие Кэтрин. Когда они осматривали последнюю спальню, генерал, между прочим назвав имена нескольких выдающихся личностей, которые когда-то оказывали им честь, повернулся с улыбкой к Кэтрин и осмелился предположить, что отныне такими же могут считаться «наши друзья из Фуллертона». Она оценила неожиданный комплимент и глубоко сожалела о невозможности хорошо думать о человеке, столь доброжелательном к ней и столь любезном по отношению ко всей ее семье.

Галерея заканчивалась складными дверями, которые мисс Тилни, направляясь далее, раздвинула и прошла сквозь них, и, казалось, собиралась сделать то же самое у первой двери слева, в другом длинном участке галереи, когда вышедший вперед генерал поспешно и, как показалось Кэтрин, довольно сердито окликнул ее, спросив, собирается ли она идти туда? «И что еще можно было увидеть?». Разве мисс Морланд уже не увидела все, что могло бы заслуживать ее внимания? И разве она не предполагает, что ее подруга не будет рада немного подкрепиться после стольких физических упражнений? Мисс Тилни тут же отступила назад, и тяжелые двери захлопнулись перед смущенной Кэтрин, которая, бросив мимолетный взгляд за них, успела увидеть более узкий проход, большое количество проемов и признаки винтовой лестницы, и поверила, что наконец-то приблизилась к чему-то стоящему внимания; и, неохотно возвращаясь обратно по галерее, почувствовала, что предпочла бы осмотреть ту часть дома, чем увидеть все великолепие остальной части. Очевидное желание генерала предотвратить подобный визит стало дополнительным стимулом. Что-то, без сомнения, необходимо было скрыть; ее воображение, хотя и несколько раз в последнее время давало сбой, не могло ввести ее в заблуждение; и что это было, как казалось, подсказывала короткая фраза мисс Тилни, произнесенная, когда они следовали за генералом на некотором расстоянии вниз по лестнице:

– Я собиралась отвести вас в комнату моей матери – в комнату, где она умерла… – именно такими были ее слова; но, несмотря на лаконичность, они составили для Кэтрин целую главу истории. Неудивительно, что генерал испугался вида тех предметов, что, должно быть, находились в этой комнате; комнате, в которую он, по всей вероятности, никогда не заходил с тех пор, как завершилась ужасная сцена, освободившая его страдающую жену и оставившая его наедине с угрызениями совести.

Когда она наконец осталась наедине с Элеонорой, она осмелилась выразить просьбу, чтобы ей разрешили осмотреть эту комнату, а также всю остальную часть дома; и Элеонора пообещала сделать это, когда будет подходящее время. Кэтрин поняла ее: нужно дождаться, когда генерала не будет дома, прежде чем можно будет войти в эту комнату.

– Полагаю, там все остается как прежде? – спросила она с волнением.

– Да, полностью.

– А как давно умерла ваша мать?

– Она умерла девять лет назад.

И девять лет, как точно знала Кэтрин, – это ничтожно мало по сравнению с тем, сколько обычно проходит после смерти страдающей жены, прежде чем ее комната приводится в порядок.

– Полагаю, вы были с ней до самого конца?

– Нет, – вздохнула мисс Тилни, – к сожалению, я не была дома. Ее болезнь была внезапной и непродолжительной, и до моего приезда все уже закончилось.

Кровь Кэтрин застыла от ужасных предположений, которые, естественно, возникли от таких слов. Неужели это возможно? Неужели отец Генри…? И все же сколько было описано примеров, реализующих даже самые мрачные подозрения! И когда она увидела его вечером, коротая время со своей подругой за рукоделием, а генерал медленно расхаживал по гостиной в течение часа в молчаливой задумчивости, с опущенными долу глазами и нахмуренными бровями, она почувствовала себя в безопасности, не имея возможности причинить ему вред. Это был вид и поведение Монтони! Что могло бы яснее свидетельствовать о мрачных мыслях человека, не до конца утратившего хотя бы малейшее чувство человечности, в его пугающем переосмыслении своей вины в прошлых сценах? Несчастный человек! И тревога в душе так часто обращала ее взгляд на его фигуру, что привлекла внимание мисс Тилни.

– Мой отец, – прошептала она, – часто ходит по комнате таким образом, в этом нет ничего необычного. «Тем хуже!» – подумала Кэтрин; такое несвоевременное упражнение соответствовало странной нетипичности его утренних прогулок и не предвещало ничего хорошего.

После вечера, небогатого событиями, кажущаяся тягучесть которого особенно ярко продемонстрировала ей важность присутствия Генри среди них, она была искренне рада удалиться; хотя именно взгляд генерала, не предназначенный для ее взора, дал понять его дочери, что необходимо позвонить. Однако, когда явившийся на зов дворецкий хотел зажечь свечу для хозяина, ему было запрещено это делать. Хозяин не собирался покидать гостиную.

– Мне нужно дочитать множество брошюр, – сказал он Кэтрин, – прежде чем я смогу закрыть глаза, и, возможно, я буду часами изучать дела королевства после того, как вы уснете. Может ли кто-нибудь из нас заняться более полезным делом? Мои глаза ослепнут ради блага других, а ваши, отдыхая, подготовятся к будущим бедам.

Но ни предполагаемое дело, ни великодушный комплимент не могли изменить мнение Кэтрин о том, что столь серьезная задержка полноценного отдыха должна быть вызвана какой-то совершенно иной причиной. Маловероятно, что его часами, после того как семья легла спать, задерживали глупые брошюры. Должна быть какая-то более глубокая причина: необходимо было сделать что-то, что можно было совершить только когда домочадцы спят; и вероятность того, что миссис Тилни еще жива, заперта по неизвестным причинам и получает из безжалостных рук своего мужа ночную порцию скудной пищи, была неоспоримым выводом. Какой бы шокирующей ни была эта мысль, она, по крайней мере, была лучше, чем безжалостно ускоренная смерть, поскольку, по естественному ходу событий, ее вскоре должны были освободить. Внезапность предполагаемой болезни, отсутствие дочери и, вероятно, других детей в то время – все это говорило в пользу предположения о ее заточении. Причину – возможно, ревность или бессмысленная жестокость – еще предстояло выяснить.

Размышляя обо всех этих вещах и готовясь ко сну, она вдруг поняла, что вполне могла этим утром пройти неподалеку от места заключения этой несчастной женщины – возможно, всего в нескольких шагах от кельи, в которой она провела свои дни; ведь какая часть аббатства могла бы лучше подходить для этой цели, чем та, которая еще несла следы монастырских обителей? В высоком сводчатом коридоре, вымощенном камнем, по которому она уже ступала с особым трепетом, она хорошо помнила двери, о которых генерал даже не упомянул. Куда же могли вести эти двери? В подтверждение правдоподобности этого предположения ей также пришло в голову, что запретная анфилада комнат, в которой находились покои несчастной миссис Тилни, должна была, насколько позволяла ее память, располагаться точно над этим предполагаемым рядом камер, и лестница сбоку от этих покоев, которую она мельком увидела и которая каким-то тайным образом соединялась с камерами, вполне могла способствовать осуществлению варварских замыслов ее мужа. Возможно, ее спустили по этой лестнице в состоянии вынужденной бесчувственности!

Иногда Кэтрин содрогалась от смелости собственных предположений, а иногда надеялась или опасалась, что зашла слишком далеко; но их подтверждали такие внешние признаки, которые делали невозможным опровержение.

Сторона внутреннего двора, где, как она полагала, совершалось преступление, находилась, по ее мнению, прямо напротив ее собственной. Ей показалось, что, если внимательно понаблюдать, то сквозь нижние окна могут пробиться лучи света от лампы генерала, когда он будет проходить в темницу к своей жене. И дважды, прежде чем лечь в постель, она осторожно выходила из своей комнаты к окну в галерее, чтобы посмотреть, не появятся ли они; но снаружи было темно, и, должно быть, еще слишком рано. Неутихающие звуки убедили ее в том, что слуги, должно быть, еще не спят. До полуночи, полагала она, бесполезно будет наблюдать; но потом, когда часы пробьют двенадцать и все успокоится, она, если и не будет парализована ужасом по причине темноты, выйдет и посмотрит еще раз. Наконец часы пробили двенадцать – но Кэтрин уже полчаса как крепко спала.

На следующий день не оказалось возможности для задуманного осмотра таинственных покоев. Было воскресенье, и все время между утренней и послеобеденной службой генералом было отдано занятиям вне дома или поеданием холодного мяса в доме; и, как бы велико ни было любопытство Кэтрин, ее смелости не хватило для исполнения намерения осмотреть их после обеда, ни при меркнущем свете неба между шестью и семью часами, ни при еще более ограниченном, хотя и более ярком освещении коварной лампой. Поэтому день ничем не был отмечен, кроме вида очень элегантной скульптуры в память о миссис Тилни, которая находилась непосредственно перед скамьей, отведенной семье в церкви. Это мгновенно привлекло ее внимание и надолго задержало на ней; а чтение выспренней эпитафии, в которой безутешный муж, в той или иной степени способствовавший, по-видимому, ее гибели, приписывал ей все добродетели, довело ее до слез.

Возможно, не так уж и странно было то, что генерал, соорудив такой памятник, мог спокойно смотреть на него, и все же то, что он мог так смело и сосредоточенно сидеть перед ним, сохранять столь возвышенное выражение лица, так бесстрашно оглядываться по сторонам, более того, даже просто войти в церковь, казалось Кэтрин поразительным. Однако, она могла привести множество примеров людей, столь же закоренелых в своем грехе. Она читала о десятках тех, кто упорствовал во всех возможных пороках, переходя от преступления к преступлению, убивая кого угодно, без всякого чувства сожаления или последующего раскаяния, пока насильственная смерть или религиозное покаяние и удаление от мира не положили конец их темной карьере. Наличие памятника ни в малейшей степени не могло повлиять на ее сомнения в истинных обстоятельствах смерти миссис Тилни. Если бы она даже спустилась в семейный склеп, где, как предполагалось, покоится ее прах, если бы она увидела гроб, в котором, как говорили, она покоится, – какая от этого польза в этом случае? Кэтрин слишком много прочла, чтобы не понимать, как легко можно было подсунуть восковую фигуру и устроить фиктивные похороны.

Следующее утро обещало нечто получше. Ранняя прогулка генерала, хоть и была не ко времени, во всех остальных отношениях оказалась удачной; и, узнав, что его нет дома, она тут же предложила мисс Тилни исполнить свое обещание. Элеонора была готова пойти ей навстречу, и Кэтрин напомнила ей по пути о другом обещании, и первым делом они посмотрели портрет в ее спальне. На нем была изображена очень красивая женщина с мягким и задумчивым лицом, что в какой-то степени отвечало ожиданиям новой ценительницы; но они не во всем оправдались, ибо Кэтрин рассчитывала увидеть черты лица, волосы, цвет кожи, которые должны были стать точным аналогом, точным образом, если не Генри, то Элеоноры, лица которых, как ей всегда казалось, в равной степени должны были бы напоминать образ матери. Образ, однажды созданный, сохранялся на протяжении многих поколений. Но здесь ей приходилось всматриваться, сравнивать детали и изучать его, чтобы найти сходство. Однако, несмотря на этот недостаток, она созерцала портрет с большим волнением и, если бы не еще больший интерес, не пожелала бы покинуть его.

Ее волнение, когда они вошли в большую галерею, было слишком сильным, чтобы вести какие-либо разговоры; она могла только смотреть на свою спутницу. Лицо Элеоноры было печальным, но спокойным; и это спокойствие говорило о ее неприятии всех мрачных предметов, к которым они приближались. Она снова прошла через раздвижные двери, ее рука снова касалась последнего замка, и Кэтрин, едва дыша, уже оборачивалась, чтобы задвинуть дверь с робкой осторожностью, когда взгляд ее различил фигуру внушающую страх – фигуру самого генерала в дальнем конце галереи! Имя «Элеонора», произнесенное в тот же миг самым громким голосом, разнеслось по всему зданию, известив его дочь о его присутствии, и введя в ужас Кэтрин. Ее первым инстинктивным движением была попытка спрятаться, лишь только заметив его, но она едва ли могла надеяться избежать его взгляда; и когда ее подруга, со смущенным видом поспешно проскользнув мимо нее, присоединилась к нему и исчезла вместе с ним, она бросилась в свою комнату, заперлась там, и решила, что у нее больше никогда не хватит смелости спуститься вниз. Она оставалась там по меньшей мере час, в величайшем волнении, глубоко сочувствуя положению своей бедной подруги, ожидая, что разгневанный генерал вызовет и ее в свои апартаменты. Однако никакого вызова не последовало; и наконец, увидев подъезжающую к аббатству карету, она осмелилась спуститься и встретиться с генералом под защитой новых гостей. В зале для завтраков царила веселая атмосфера; генерал представил ее подругой своей дочери в весьма доброжелательном тоне, который так хорошо скрывал его негодование, что она, по крайней мере на данный момент, почувствовала себя в безопасности. И Элеонора, с выражением лица, которое делало честь ее характеру, воспользовалась случаем, чтобы сказать ей:

– Мой отец всего лишь пожелал, чтобы я ответила на записку, и Кэтрин начала надеяться, что генерал либо не заметил ее вовсе, либо, исходя из каких-то хитрых соображений, ей позволит в это поверить. Надеясь на это, она все еще осмеливалась оставаться в его присутствии после того, как компания покинула их, и ничто не могло тому помешать.

В ходе сегодняшних утренних размышлений она пришла к решению предпринять следующую попытку проникновения в запретную комнату в одиночку. Во всех отношениях было бы гораздо лучше, если бы Элеонора ничего об этом не знала. Вовлечь ее в опасность второго разоблачения, заманить в комнату, которая, несомненно, разобьет ей сердце, – это не могло быть поступком друга. Чрезмерный гнев генерала не мог быть для нее самой тем же, чем для дочери; и, кроме того, она подумала, что расследование будет более объективным, если его провести без посторонней помощи. Объяснить Элеоноре подозрения, от которых та, по всей вероятности, до сих пор была счастливо избавлена, было невозможно; поэтому в ее присутствии она не могла искать доказательств жестокости генерала, которые, как бы они ни ускользали от ее внимания, она была уверена, найдет где-нибудь в обрывках дневника, который несчастная конечно же вела до последнего вздоха. Дорогу в апартаменты она теперь прекрасно знала, и поскольку она хотела закончить свой рейд до возвращения Генри, которого ожидали завтра, терять время было нельзя. День был ясный, ее мужество было непоколебимым как никогда; в четыре солнце уже два часа стояло над горизонтом, и ей оставалось лишь переодеться на полчаса раньше обычного.

И вот свершилось – Кэтрин оказалась одна на галерее еще до того, как часы пробили четыре раза. Время для размышлений было неподходящее, и она поспешила дальше, бесшумно проскользнула через раздвижные двери и, не останавливаясь, чтобы посмотреть или перевести дыхание, бросилась к нужной двери. Та поддалась, к счастью, без зловещего звука, который мог бы всполошить всех вокруг. На цыпочках она вошла; комната была перед ней; но прошло несколько минут, прежде чем она смогла сделать еще один шаг. Она увидела то, что приковало ее к месту и заставило все внутри затрепетать. Она увидела большую, довольно уютную комнату, красивую широкую кровать, явно неиспользуемую, но застеленную горничной, начищенную до блеска ванну с подогревом, шкафы из красного дерева и изящно украшенные кресла, на которые сквозь два окна весело лились теплые лучи заходящего солнца! Кэтрин ожидала, что ее чувства не останутся спокойными, и они действительно не остались такими. Сначала ее охватило изумление и сомнение; а вскоре к ним добавился проблеск здравого смысла и горькое чувство стыда. Она не могла ошибиться комнатой; но как же сильно она ошиблась во всем остальном! – в понимании мисс Тилни, в ее собственных расчетах! Эта комната, которой она приписала столь древнюю дату и столь ужасное предназначение, оказалась не более чем одной из тех, что перестроил отец генерала.

В комнате были еще две двери, ведущие, вероятно, в гардеробные, но у нее не было желания открывать ни одну из них. Окажутся ли там вуаль, в которой миссис Тилни выходила в последний раз, или книга, которую она читала в последний раз, чтобы рассказать то, что ничто другое не могло поведать? Нет: какими бы ни были преступления генерала, у него определенно было слишком много ума, чтобы оставить хоть малейшие следы. Ее смертельно утомило это приключение, и она желала лишь уединиться в безопасности своей комнаты, чтобы лишь собственное сердце знало о ее безрассудстве; и она уже собиралась тихонько вернуться, как и вошла, когда звук шагов, едва различимый, заставил ее остановиться и вновь затрепетать. Быть застигнутой здесь, хотя бы и слугой, было бы неприятно, но генералом (а он, казалось, всегда оказывался рядом, когда его меньше всего ждали) – куда как хуже! Она прислушалась – звук прекратился; и, решив не терять ни минуты, покинула комнату и закрыла дверь. В тот же миг внизу распахнулась дверь; казалось, кто-то быстрыми шагами поднялся по лестнице на площадку, которую ей еще предстояло пересечь, прежде чем попасть на галерею. У нее не было сил пошевелиться. С чувством необоримого ужаса она устремила взгляд на лестницу, и через несколько мгновений перед ней предстал Генри.

– Мистер Тилни! – воскликнула она с явным удивлением. Он выглядел не менее удивленным. – Боже мой! – продолжила она, не дожидаясь его реакции. – Как вы сюда попали? Почему вы оказались на этой лестнице?

 – Почему я на этой лестнице? – переспросил он, сильно удивленный. – Потому что это ближайший путь из конюшни в мою собственную комнату; почему бы мне не подняться по ней?

Кэтрин наконец пришла в себя, сильно покраснела и больше ни слова не могла вымолвить. Казалось, он искал в выражении ее лица объяснение, которое она не смогла высказать словами. Она направилась к галерее.

– А могу ли я, в свою очередь, спросить, – сказал он, раздвигая складные двери, – как вы сюда попали? Этот проход – по меньшей мере, кажется такой же необычной дорогой из столовой в ваши апартаменты, как и лестница из конюшни в мои.

– Я была, – выдавила из себя Кэтрин, опустив взгляд, – в комнате вашей матери.

– В комнате моей матери! Там есть что-нибудь необычное?

– Нет, ничего особенного. Я думала, вы собирались вернуться только завтра.

– Я не рассчитывал вернуться раньше, когда уезжал; но три часа назад с удовольствием обнаружил, что меня ничто не задерживает там. Вы выглядите бледной. Боюсь, я вас напугал, взбегая по лестнице столь стремительно. Возможно, вы не знали – вы наверняка не знали, что она ведет из подсобных помещений?

– Нет, не знала. У вас получилась очень удачная поездка.

– Очень, а Элеонора предоставляет вам одной искать дорогу в комнаты?

– О, нет! Она показала мне большую часть дома в субботу, а затем мы собирались пройти в эти комнаты, но только… – понизив голос, – с нами был ваш отец.

– И это помешало вам? – спросил Генри, внимательно глядя ей в глаза. – Вы осмотрели все комнаты в этом коридоре?

– Нет, я просто хотела посмотреть… Разве не слишком поздно? Мне пора идти переодеваться.

– Сейчас всего четверть пятого, – заметил он, показывая часы, – и вы теперь не в Бате. Ни театра, ни выходов, к которым нужно готовиться. Полчаса в Нортенгере должно вполне хватить.

Она не могла возразить и поэтому позволила себя удержать, хотя страх перед дальнейшими расспросами впервые за время их знакомства заставил ее захотеть покинуть его. Они медленно прошли по галерее.

– Вы получали какие-нибудь письма из Бата с тех пор, как я вас видел?

– Нет, и очень этим удивлена. Изабелла так твердо обещала писать часто.

– Прямо-таки твердо обещала! Серьезное обещание! Это меня удивляет. Я слышал о необходимости неукоснительного выполнения такового. Но твердость обещания – это его точность! Однако не стоит и переоценивать его, поскольку оно может обмануть и причинить боль. Комната моей матери очень просторная, не так ли? Большая и уютная на вид, а гардеробные так удачно расположены! Она всегда казалась мне самой удобной комнатой в доме, и я даже удивляюсь, почему Элеонора не взяла ее себе. Полагаю, это она направила вас посмотреть ее?

– Нет.

– Это все ваше собственное желание?

Кэтрин предпочла не отвечать. После короткого молчания, во время которого он внимательно наблюдал за ней, он добавил:

– Поскольку в комнате нет ничего, что могло бы вызвать любопытство, это, должно быть, проистекает из чувства уважения к характеру моей матери, как его описала Элеонора, что отдает должное ее памяти. Я думаю, мир никогда не видел лучшей женщины. Но добродетель нечасто может похвастаться таким вниманием. Домашние, непритязательные достоинства человека, которого никогда не знали, редко порождают такую пылкую, благоговейную нежность, которая побудила бы вас к этому визиту. Элеонора, полагаю, много о ней рассказывала?

– Да, очень много. То есть, нет, не так уж много, но то, что она рассказала, было очень интересно. Ее внезапная смерть (произнесено медленно и с нерешительностью) и то, что вас не было дома, и то, что ваш отец, как мне показалось, не очень-то ее любил.

– И из этих обстоятельств, – заключил он (его быстрый взгляд был прикован к ее глазам) вы, возможно, делаете вывод о вероятности какого-то невнимания, какой-то… (она невольно покачала головой) или, может быть, чего-то еще менее простительного.

Она подняла на него глаза, распахнутые шире, чем когда-либо прежде.

– Болезнь моей матери, – продолжил он, – приступ, закончившийся ее смертью, был внезапным. Сама болезнь, от которой она часто страдала, желчная лихорадка – ее причина, следовательно, вполне натуральна. Если вкратце, на третий день, как только ее удалось уговорить, к ней пришел врач, очень уважаемый человек, которому она всегда очень доверяла. Убедившись в опасности ее состояния, на следующий день вызвали еще двух врачей, которые почти постоянно находились при ней, день и ночь. На пятый день она умерла. Во время ее болезни мы с Фредериком (мы оба были дома) неоднократно навещали ее; и по нашим собственным наблюдениям можем засвидетельствовать, что она получала всю мыслимую заботу, которую могли вызвать чувства окружающих или которую требовало ее положение. Бедная Элеонора отсутствовала, и находилась так далеко, что вернулась домой только для того, чтобы увидеть свою мать в гробу.

– Но ваш отец, – задала вопрос Кэтрин, – был ли он огорчен?

– Некоторое время – безмерно. Вы ошиблись, предположив, что он не был к ней привязан. Я убежден, что он любил ее настолько сильно, насколько это было возможно для него – ведь не все мы обладаем одинаковой нежностью в характере – и я не буду утверждать, что при ее жизни ей не приходилось временами многое терпеть, но хотя его гнев причинял ей боль, его рассудительность никогда не оставляла желать лучшего. Его любовь к ней была искренней; и, если не навсегда, он по-настоящему был глубоко опечален ее смертью.

– Я очень рада этому, – сказала Кэтрин, – это было бы ужасно!

– Если я правильно вас понял, у вас сложилось столь немыслимое предположение, что у меня едва ли найдутся слова, чтобы его описать… Дорогая мисс Морланд, подумайте об ужасающей природе ваших подозрений. На чем вы основывались? Вспомните страну и эпоху, в которой мы живем. Помните, что мы англичане, что мы христиане. Обратитесь к собственному разумению, к собственному ощущению правдоподобия, к собственным наблюдениям за происходящим вокруг вас. Готовит ли нас наше воспитание к таким зверствам? Потворствуют ли им наши законы? Могли ли они совершаться незаметно, в такой стране, где социальные и культурные связи находятся на таком высоком уровне, где каждый человек окружен добровольными шпионами в лице его соседей, и где газеты все открывают публике? Дорогая мисс Морланд, каким идеям вы поддались?

Они дошли до конца галереи, и со слезами стыда она скрылась в своей комнате.

Романтические фантазии закончились. Кэтрин полностью пробудилась. Внушение Генри, пусть и короткое, открыло ей глаза на крайности ее прежних вымыслов гораздо глубже, чем все многочисленные испытанные разочарования. Она была глубоко унижена. Она горько плакала. Она упала не только в собственных глазах, но и в мнении Генри. Ее глупость, которая теперь даже казалась не заслуживающей прощения, полностью раскрылась перед ним, и он должен был отныне презирать ее до скончания веков. Сможет ли он когда-нибудь простить ей ту несдержанность, которую ее воображение осмелилось позволить себе в отношении характера его отца? Нелепость ее любопытства и страхов – смогут ли они когда-нибудь быть забыты? Она ненавидела себя больше, чем могла выразить словами. Он, как ей казалось, однажды или дважды до этого рокового утра проявлял к ней что-то вроде привязанности. Но теперь, если коротко, она около получаса старалась сделать себя как можно более несчастной, а когда часы пробили пять, с разбитым сердцем спустилась вниз и едва могла внятно ответить на вопрос Элеоноры о том, здорова ли она. Вскоре в комнату вошел нахмуренный Генри, но единственное отличие в его поведении по отношению к ней заключалось в том, что он уделял ей несколько больше внимания, чем обычно. Кэтрин никогда так сильно не нуждалась в утешении, и, похоже, он это понимал.

Вечер прошел в атмосфере этой успокаивающей вежливости; и ее настроение постепенно поднялось до обнадеживающего спокойствия. Она еще не научилась ни забывать, ни оправдывать прошлое, но уже научилась надеяться, что оно никогда не повторится и что это не будет стоить ей расположения Генри. Поскольку ее мысли все еще были сосредоточены главным образом на том, что она испытала и совершила с таким беспричинным ужасом, вскоре стало ясно, что все это было ничем не обоснованной, созданной ею самой иллюзией, каждая мелочь приобретала значение в ее воображении, ориентированном на тревогу, и все было подчинено одной цели разумом, который до того, как она прибыла в аббатство, жаждал испытать страх. Она вспомнила, с какими чувствами готовилась к знакомству с Нортенгером. Она поняла, что это увлечение возникло, а черные мысли сформировались, задолго до того, как она покинула Бат, и казалось, что все это можно объяснить влиянием того рода чтения, которому она там предавалась.

Какими бы очаровательными ни были все произведения миссис Рэдклифф, и сколь очаровательными ни были произведения всех ее подражателей, возможно, не в них следовало искать объяснения человеческой природы, типичной, по крайней мере, в центральных графствах Англии. Альпы и Пиренеи с их сосновыми лесами и людскими пороками могли бы более соответствовать такому их описанию; а Италия, Швейцария и юг Франции могли бы быть столь богаты ужасами, какими и были представлены. Кэтрин не смела сомневаться в правдивости описаний за пределами своей страны, но даже в ней, если бы ее сильно прижали, она не была теперь уверена в северных и западных окраинах. В центральной же части Англии, несомненно, существовала определенная гарантия выживания даже нелюбимой жены, согласно законам страны и обычаям того времени. Убийства не допускались, слуги не были рабами, и ни яды, ни снотворные зелья нельзя было приобрести, как ревень, у любого аптекаря. В Альпах и Пиренеях, пожалуй, не было промежуточных характеров. Там те, кто не был столь безупречен, как ангел, обладали бы чертами дьявола. Но в Англии-то все было иначе; она считала, что среди англичан, в их сердцах и обычаях существовало общее, хотя и неравномерное, смешение добра и зла. Исходя из этого убеждения, она не удивилась бы, если бы даже в Генри и Элеоноре Тилни впоследствии проявились некоторые незначительные недостатки; и, исходя из этого убеждения, ей не стоило бояться признать наличие некоторых явных пятен в характере их отца, который, хотя и был освобожден от крайне тяжких подозрений, допустив которые она отныне должна была стыдиться этого, при серьезном рассмотрении, все же считался не совсем приятным человеком.

Она приняла решение по этим нескольким пунктам и твердо решила всегда в будущем судить и действовать с максимально здравым смыслом; ей оставалось лишь простить себя и быть счастливее, чем когда-либо; и оберегающая рука времени многое сделала для нее, незаметно, но верно, в течение следующего дня. Удивительная духовная щедрость и благородство Генри, который ни разу не упомянул о случившемся, оказали ей неоценимую помощь; и раньше, чем она могла предположить в начале своего отчаяния, ее настроение значительно улучшилось, и оно, как и прежде, могло постоянно улучшаться благодаря всему, что он говорил. Конечно, оставались некоторые темы, которые, как она считала, должны были всегда вызывать у нее трепет – например, упоминание сундука или шкафа – и она не могла спокойно видеть японский лак в любом виде: но даже она могла признать, что случайное напоминание о прошлых ошибках, какими бы болезненными они ни были, может быть полезным.

Повседневные заботы вскоре сменились тревогами романтической жизни. Ее желание получить весть от Изабеллы росло с каждым днем. Она очень хотела узнать, как проходит жизнь в Бате, посещают ли они залы; но особенно ей хотелось убедиться, что Изабелла подобрала подходящий по цвету хлопчатобумажный материал, который она наметила для платья, и что она продолжает поддерживать наилучшие отношения с Джеймсом. Единственной ее надеждой на получение какой-либо информации была Изабелла. Джеймс противился написанию ей писем до своего возвращения в Оксфорд; а миссис Аллен не давала ей никаких надежд на письмо, пока не вернется в Фуллертон. Но Изабелла обещала и обещала снова и снова; и когда она что-то обещала, она была так тверда в исполнении! Это делало все особенно странным!

Девять дней подряд по утрам Кэтрин мучилась от повторяющегося разочарования, которое с каждым днем становилось все сильнее. Но на десятый день, войдя в столовую, она сразу же увидела письмо, которое протягивал ей Генри. Она поблагодарила его так же горячо, как если бы он написал его сам.

– Однако, это только от Джеймса, – сказала она, глядя в его сторону. Она открыла письмо, оно было из Оксфорда; и вот что в нем говорилось: «Дорогая Кэтрин, хотя, Бог свидетель, у меня мало желания писать, я считаю своим долгом сообщить тебе, что между мной и мисс Торп все кончено. Я уехал вчера от нее и вообще из Бата, и больше никогда ее не увижу. Не буду вдаваться в подробности – это только еще больше тебя огорчит. Скоро ты услышишь достаточно из другого источника, чтобы понять, в чем причина; и я надеюсь, ты оправдаешь своего брата во всем, кроме глупости слишком легкомысленного предположения, что его чувства взаимны. Слава Богу! Я вовремя одумался! Но это тяжелый удар! После того, как отец так любезно дал свое согласие – но хватит уже этого. Она навсегда сделала меня несчастным! Пожалуйста, напиши поскорее, дорогая Кэтрин, ты мой единственный друг; я полагаюсь на твою любовь. Я бы хотел, чтобы твой визит в Нортенгер закончился до того, как капитан Тилни объявит о своей помолвке, иначе ты окажешься в неудобном положении. Бедный Торп в городе: я боюсь его видеть; его честное сердце так страдает. Я написал ему и отцу. Ее двуличие ранит меня больше всего; до самого конца, если я пытался с ней объясниться, она заявляла, что по-прежнему очень ко мне привязана, и смеялась над моими страхами. Мне стыдно думать, как долго я это терпел; но если у какого-то человека и были основания верить, что его любят, то это был я. Я до сих пор не понимаю, что она задумала, ведь не было никакой необходимости в том, чтобы меня обманывать, чтобы быть уверенной в расположении Тилни. В конце концов мы расстались по взаимному согласию – я был бы счастлив, если бы мы никогда не встретились! Я надеюсь никогда больше не встретить подобную женщину! Дорогая Кэтрин, будь осторожна, отдавая свое сердце. Поверь мне и т. д.»

Кэтрин не успела прочитать и трех строк, как внезапное изменение выражения ее лица и короткие удивленные восклицания дали всем понять, что она получила неприятные новости; и Генри, внимательно наблюдая за ней на протяжении чтения, ясно видел, что письмо закончилось не лучше, чем началось. Однако появление отца помешало ему выразить свое удивление. Они сразу же пошли завтракать; но Кэтрин почти ничего не могла есть. Слезы наполнили ее глаза и даже текли по щекам, когда она уже села. Письмо было то у нее в руке, то на коленях, то в кармане; и она выглядела так, словно не понимала, что делает. Генерал, уткнувшись в чашку с какао и газету, к счастью, не успел ничего заметить; но для других ее смятение было очевидным. Как только она осмелилась встать из-за стола, она поспешила в свою комнату; но там все еще были горничные, и ей пришлось спуститься обратно. Она зашла в гостиную, надеясь уединиться, но Генри и Элеонора тоже удалились именно туда и в тот момент были заняты обсуждением произошедшего с ней. Она отступила, пытаясь попросить у них прощения, но, с некоторым усилием, была вынуждена вернуться; а брат и сестра удалились после того, как Элеонора с любовью выразила желание как-то помочь ей или хотя бы оказать поддержку.

После получаса уединения, проведенного в размышлениях и переживаниях, Кэтрин почувствовала себя готовой встретиться с друзьями; но стоит ли ей рассказывать им о своем горе – это был вопрос. Возможно, если ее специально спросят, она могла бы лишь намекнуть, но не более того. Раскрыть правду о подруге, такой подруге, какой была для нее Изабелла, а потом еще и их собственный брат был так тесно связан с этим! Она считала, что должна вообще отказаться от этой темы. Генри и Элеонора были одни в столовой; и каждый из них встретил ее с тревогой во взгляде. Кэтрин села у стола, и после короткого молчания Элеонора сказала:

– Надеюсь, никаких плохих вестей из Фуллертона? Мистер и миссис Морланд – ваши братья и сестры – надеюсь, никто из них не болен?

– Нет, спасибо, – ответила она со вздохом, – у них все хорошо. Письмо было от моего брата из Оксфорда. Несколько минут не было сказано ни слова; затем, сквозь слезы, она добавила: – Думаю, мне больше никогда не захочется получать письма!

– Мне очень жаль, – сказал Генри, закрывая только что открытую книгу, – если бы я подозревал, что письмо содержит что-то неприятное, я бы отдал вам его совсем с другими чувствами.

– В нем содержалось нечто гораздо худшее, чем кто-либо мог предположить! Бедный Джеймс так несчастен! Скоро вы узнаете почему.

– Иметь такую добрую, такую любящую сестру, – с теплотой заметил Генри, – должно быть для него утешением в любые трудные времена.

– У меня к вам одна просьба, – сказала вскоре взволнованно Кэтрин, – если ваш брат приедет сюда, предупредите меня заранее, чтобы я могла уехать.

– Наш брат! Фредерик!

– Да. Я уверена, что мне было бы очень жаль так скоро вас покинуть, но случилось кое-что, из-за чего мне было бы невыносимо находиться в одном доме с капитаном Тилни.

Элеонора отвлеклась от рукоделия и смотрела на происходящее с возрастающим изумлением; но Генри начал подозревать правду, и что-то, в том числе и имя мисс Торп, сорвалось с его губ.

– Как вы догадливы! – воскликнула Кэтрин. – Вы угадали, клянусь! И все же, когда мы говорили об этом в Бате, вы и представить себе не могли, чем все закончится. Изабелла – неудивительно, что я ничего от нее не получала – Изабелла бросила моего брата и собирается выйти замуж за вашего! Могли ли вы поверить в существование таких непостоянства и переменчивости, и во все худшее, что есть на свете?

– Надеюсь, что в отношении моего брата вы неверно информированы. Надеюсь, он не сыграл существенной роли в том, что мистер Морланд оказался в таком положении. Его женитьба на мисс Торп маловероятна. Думаю, вы до сих пор ошибались. Мне очень жаль мистера Морланда, – жаль, что кто-то из ваших близких может быть несчастен – но меня больше удивила бы женитьба Фредерика на ней, чем любая другая часть этой истории.

– Это совершенно определенно; вы сами прочтете письмо Джеймса. Подождите… Там есть одна часть…, – вспоминая с румянцем последнюю строчку.

– Не могли бы вы прочитать нам отрывки, касающиеся моего брата?

– Нет, прочитайте сами, – воскликнула Кэтрин, которой пришла в голову новая мысль. – Я не знаю, о чем я думала (покраснев от того, что краснела раньше). Джеймс просто хочет дать мне добрый совет.

Он неспешно взял письмо и, внимательно прочитав его, вернул, пробормотав:

– Что ж, если это так, то я могу лишь сказать, что мне очень жаль. Фредерик не первый мужчина, выбравший жену, менее разумную, чем ожидала его семья. Я не завидую его положению ни как возлюбленного, ни как сына.

Мисс Тилни, по просьбе Кэтрин, тоже прочитала письмо и, выразив свою обеспокоенность и удивление, начала расспрашивать о связях и состоянии мисс Торп.

– Ее мать – очень приятная женщина, – ответила Кэтрин.

– А кем был ее отец?

– По-моему, адвокатом. Они живут в Патни.

– Богаты?

– Нет, не очень. Я не думаю, что у Изабеллы есть какое-либо состояние, но это не имеет значения для вашей семьи. Ваш отец такой щедрый! Он сказал мне на днях, что ценит деньги только потому, что они позволяют ему способствовать счастью своих детей.

Брат и сестра переглянулись.

– Но, – сказала Элеонора после короткой паузы, – разве это для того, чтобы способствовать его счастью – позволить ему жениться на такой девушке? Она, должно быть, беспринципна, иначе она не могла бы так поступить с вашим братом. И как странно увлечение со стороны Фредерика! Девушка, которая на его глазах нарушает помолвку, добровольно заключенную с другим мужчиной! Разве это не невероятно, Генри? И Фредерик, который всегда так оберегал свое сердце! Фредерик, который не находил женщин, достаточно хороших, чтобы их любить!

– Это самое неблагоприятное обстоятельство, самое сильное обвинение против него. Когда я вспоминаю его прошлые заявления, я уверен в нем. Более того, я слишком высокого мнения о благоразумии мисс Торп, чтобы предположить, что она расстанется с одним джентльменом, прежде чем убедится, что нашла другого. С Фредериком все кончено! Он конченый человек – человек, утративший понимание. Готовься к новой невестке, Элеонора, к такой, которая тебе непременно понравится! Открытая, честная, бесхитростная, простодушная, с сильными, но простыми чувствами, без притворства и не способная лицемерить.

– Такой невесткой, Генри, я бы восхищалась, – сказала Элеонора с улыбкой.

– Но, возможно, – заметила Кэтрин, – это она так плохо себя вела только в нашей семье, а в вашей будет вести себя лучше. Теперь, когда она действительно нашла мужчину, который ей нравится, она сможет быть верной.

– Надеюсь, так и будет, – ответил Генри, – боюсь, однако, она будет очень верной до тех пор, пока на ее пути не появится баронет; и это единственный шанс Фредерика. Я загляну в газету из Бата и проверю прибывших.

– Вы думаете, все это из-за корысти? И, честное слово, были поступки, которые очень на это похожи. Я не могу забыть случай, когда она впервые узнала, что именно мой отец сделает для них, она, казалось, была очень разочарована тем, что помолвка не принесла большего. Никогда в жизни я не была так обманута в отношении чьего-либо характера.

– Среди всего того многообразия, которое вы знали и изучали.

– Мои собственные потери и разочарование в ней очень велики; но что касается бедного Джеймса, я полагаю, он вряд ли когда-нибудь от этого оправится.

– Ваш брат, безусловно, сейчас заслуживает всяческого сочувствия; но мы не должны, сопереживая его страданиям, недооценивать ваши. Полагаю, вы чувствуете, что, потеряв Изабеллу, вы теряете половину себя: вы чувствуете пустоту в сердце, которую ничто другое не может заполнить. Общество становится утомительным; а что касается развлечений, в которых вы обычно участвовали в Бате, сама мысль о них без нее отвратительна. Вы, например, теперь ни за что на свете не пошли бы на бал. Вы чувствуете, что у вас больше нет подруги, с которой вы могли бы поговорить без оговорок, на чье доверие вы могли бы положиться или на чей совет в любой трудной ситуации вы могли бы рассчитывать. Вы ведь все это чувствуете?

– Нет, – возразила Кэтрин после нескольких мгновений раздумий, – я не… Я действительно должна? Честно говоря, хотя мне больно и грустно от того, что я больше не могу любить ее, что я никогда не получу от нее вестей, возможно, никогда больше не увижу ее, я не чувствую себя настолько сильно разочарованной, насколько можно было бы подумать.

– Вы, как всегда, чувствуете то, что в наибольшей степени отвечает достоинствам человеческой природы. К таким чувствам следует внимательно прислушиваться, чтобы они познали самих себя.

По какой-то необъяснимой причине, эта беседа так сильно подняла Кэтрин настроение, что она нисколько не пожалела о том, что ее, пусть и совершенно неожиданно, побудили упомянуть обстоятельства, которые к ней привели.

С того дня трое молодых людей часто обсуждали это событие; и Кэтрин с некоторым удивлением обнаружила, что ее новые друзья полностью сходятся во мнении, что отсутствие у Изабеллы положения и состояния может создать большие трудности на пути к ее браку с их братом. Их убеждение в том, что генерал, только по этой причине, независимо от возражений, которые могли бы быть выдвинуты против ее характера, воспротивится этому союзу, вызвало у нее, кроме того, определенную тревогу. Она сама была столь же незначительной, а возможно, и такой же бесприданницей, как Изабелла; и если даже сам наследник состояния Тилни не обладал достаточным положением и богатством, то на каком же уровне должны основываться претензии его младшего брата? Мучительные размышления, к которым привела эта мысль, могли быть развеяны только благодаря влиянию той особой благосклонности, которую, как она поняла из его слов и поступков, ей с самого начала посчастливилось вызвать в обществе; а также благодаря воспоминанию о некоторых весьма великодушных и бескорыстных высказываниях о деньгах, которые она не раз слышала от генерала и которые заставляли ее думать, что его отношение к таким вопросам его дети понимают неправильно.

Однако они были настолько убеждены, что у их брата не хватит смелости лично обратиться за согласием отца, и так настоятельно заверяли ее, что вероятность его приезда в Нортенгер никогда не была столь мала, как сейчас, что она успокоилась относительно необходимости внезапного отъезда. Но поскольку нельзя было предположить, что капитан Тилни, когда бы он ни обратился с просьбой, даст отцу истинное представление о поведении Изабеллы, ей показалось весьма целесообразным, чтобы Генри изложил ему всю ситуацию такой, каковой она является на самом деле, что позволило бы генералу, благодаря этому, составить хладнокровное и беспристрастное мнение и подготовить свои возражения на более справедливом основании, чем неравенство положений. Она предложила ему это, но он не воспринял это предложение с таким энтузиазмом, как она ожидала.

– Нет, – ответил он, – мой отец не нуждается ни в чьем мнении, чтобы составить свое собственное, и признание Фредерика в безрассудстве не нужно откладывать. Он должен сам изложить свою собственную историю.

– Но он расскажет только половину ее.

– Даже четверти будет достаточно.

Прошли день или два, но никаких известий о капитане Тилни не было. Его брат и сестра не знали, что и думать. Иногда им казалось, что его молчание – естественное следствие сомнительной помолвки, а иногда – что оно совершенно несовместимо с ней. Генерал же, хотя каждое утро и раздражался из-за нежелания Фредерика писать, не испытывал никакой реальной тревоги по его поводу и не имел более насущной заботы, чем сделать так, чтобы пребывание мисс Морланд в Нортенгере проходило приятно. Он часто выражал свою обеспокоенность по этому поводу, опасался, что однообразие повседневной жизни и занятий вызовет у нее отвращение к этому месту, желал, чтобы леди Фрейзер была в деревне, время от времени заводил разговор о том, чтобы устроить большой обед, и пару раз даже начинал подсчитывать количество молодых танцоров в округе. Но это был по-настоящему мертвый сезон, никакой дичи, никаких развлечений, и леди Фрейзер не было в поместье. И все закончилось, в конце концов, тем, что однажды утром он сказал Генри, что когда тот в следующий раз будет в Вудстоне, они нагрянут туда, чтобы отдать должное тамошней баранине. Генри был в высшей степени польщен и безмерно рад, а Кэтрин была в полном восторге от этой затеи.

– А когда, сэр, я могу рассчитывать на это удовольствие? В понедельник я должен быть в Вудстоне на приходском собрании и, вероятно, буду вынужден остаться на два или три дня.

– Ну что ж, мы постараемся быть в один из этих дней. Нет необходимости что-то планировать. Тебе ни в коем случае не стоит отвлекаться от дел. Того, что у тебя есть дома, будет достаточно. Думаю, я могу рассчитывать на снисходительность молодых леди относительно меню холостяцкого стола. Давайте прикинем: понедельник у тебя будет напряженным, в понедельник не приедем; а вторник будет напряженным днем у меня. Я жду отчета от моего землемера из Брокхема утром; а после этого я не могу, по соображениям приличий, не посетить клуб. Я действительно не могу проигнорировать встречу, если не нахожусь вдали от дома; а поскольку, как всем известно, сейчас я в поместье, это было бы воспринято крайне негативно; а у меня, мисс Морланд, есть правило никогда не обижать своих соседей, если этого можно избежать, пожертвовав малой толикой времени и внимания. Это очень достойные люди. Они получают половину туши оленя из Нортенгера два раза в год; и я обедаю с ними всякий раз, когда могу. Поэтому вторник, можно сказать, исключен. Но в среду, я думаю, Генри, ты можешь нас ожидать; и мы прибудем к тебе рано, чтобы у нас было время осмотреться. За два с лишним часа, я полагаю, мы доберемся до Вудстона; экипаж будет подан к десяти, так что примерно без четверти час в среду ты можешь нас ожидать.

Даже бал не мог бы быть для Кэтрин более желанным событием, чем эта короткая поездка, настолько сильным было ее желание познакомиться с Вудстоном; и ее сердце все еще переполнялось радостью, когда Генри, примерно через час, уже в сапогах и плаще, вошел в комнату, где сидели она и Элеонора, и сказал:

– Я пришел, юные леди, в философском настроении, чтобы заметить, что за наши удовольствия в этом мире всегда приходится платить, и что часто они стоят нам очень дорого, ставя нас в положение, когда их цена вполне реальна сейчас, а счастье обещано лишь в будущем, которого может и не случиться. Это как раз мой случай. Поскольку я надеюсь увидеть вас в Вудстоне в среду, а этому может помешать плохая погода или еще двадцать других причин, я должен немедленно уехать, на два дня раньше, чем планировал.

– Уехать! – вымолвила Кэтрин с унылым выражением лица. – И почему?

– Почему! Как вы можете задавать такой вопрос? Потому что я не хочу терять время и до смерти напугать мою старую экономку, поэтому мне следует мчаться, чтобы приготовить все для вашего обеда, это уж точно.

– Ах! Неужели это так серьезно!

– Да, и к моему сожалению – ведь я бы предпочел остаться.

– Но как вы можете думать о таком после того, что сказал генерал? Ведь он специально просил вас не создавать себе никаких хлопот, потому что все подойдет.

Генри лишь улыбнулся.

– Уверена, это совершенно излишне ради вашей сестры и меня. Вы должны это понимать; и генерал особо подчеркнул, что вы не должны предлагать ничего необычного: к тому же, если бы он не сказал и половины того, что сказал, у него дома всегда такой превосходный обед, что оказаться за небогатым столом в какой-то один из дней было бы не такой уж большой бедой.

– Как бы мне хотелось рассуждать так же, как вы, ради него и ради себя. До свидания. Поскольку завтра уже воскресенье, Элеонора, я не вернусь.

Он ушел; и, поскольку Кэтрин в любой момент было гораздо проще усомниться в собственном суждении, чем в суждении Генри, она очень скоро была вынуждена признать его правоту, как бы ей ни был неприятен его отъезд. Но необъяснимость поведения генерала безмерно занимала ее мысли. Она уже обнаружила, благодаря собственным наблюдениям, что он очень привередлив в еде; но почему он говорил одно так уверенно, а имел в виду совсем другое, было совершенно непонятно! Как с такой непоследовательностью можно было понимать людей? Кто, кроме Генри, мог знать, что имеет в виду его отец?

Однако с субботы по среду им предстояло остаться без Генри. Это был печальный финал всех размышлений: письмо капитана Тилни непременно придет в его отсутствие; и она была уверена, что в среду пойдет дождь. Прошлое, настоящее и будущее были одинаково мрачны. Ее брат несчастен, и потеря Изабеллы так велика; и настроение Элеоноры тоже всегда омрачалось в отсутствие Генри! Что могло бы ее заинтересовать или развлечь? Ей надоели леса и кустарники – всегда такие ухоженные и сухие; а само аббатство теперь было для нее не более чем любым другим домом. Болезненное воспоминание о той глупости, взращиванию и совершенствованию которой оно способствовало, было единственным чувством, возникающим при размышлении о здании. Какая революция в ее представлениях! В представлениях той, кто так жаждал жить в аббатстве! Теперь в ее воображении не было ничего более очаровательного, чем скромный комфорт пасторского дома, в котором обитал хорошо известный персонаж, что-то вроде Фуллертона, но лучше: у Фуллертона были свои недостатки, а у Вудстона, вероятно, их не было. Если, конечно, среда когда-нибудь наступит!

И она действительно наступила, и именно тогда, когда ее можно было разумно ожидать. Она пришла – все было прекрасно – и Кэтрин парила в воздухе. К десяти часам экипаж с впряженными четырьмя лошадьми вывез их из аббатства; и после приятной поездки длиной почти в двадцать миль они въехали в Вудстон, большое и густонаселенное поселение, расположившееся в довольно живописном месте. Кэтрин стыдилась признаться, как оно ей понравилось, поскольку генерал, казалось, считал необходимым извиниться за равнинный рельеф местности и размеры поселения; но в глубине души она предпочитала его любому месту, где когда-либо бывала, и с большим восхищением рассматривала каждый аккуратный дом выше уровня коттеджа, и все маленькие лавки, мимо которых они проезжали. В дальнем конце деревни, довольно обособленно от остальной ее части, стоял дом священника, недавно построенный, внушительный каменный дом с полукруглым фасадом и зелеными воротами; и, когда они подъехали к ним, Генри, со своими друзьями, разделявшими его одиночество – большим щенком ньюфаундленда и двумя или тремя терьерами, был готов приветствовать их и оказать им всяческое внимание. Когда Кэтрин вошла в дом, ее мысли настолько смешались, что она не могла ни что-либо заметить, ни что-либо выразить; и до того, как генерал спросил ее мнение о доме, она почти не представляла себе даже в какой комнате находится. Оглядев ее, она в одно мгновение поняла, что это самая уютная комната в мире, но она была слишком сдержанна, чтобы сказать об этом вслух, и сдержанность ее похвалы разочаровала его.

– Мы не называем это хорошим домом, – признался генерал. – Мы не сравниваем его с Фуллертоном и Нортенгером – мы рассматриваем его как обычное пристанище священника, небольшое и, признаем, тесноватое, но, возможно, приличное и пригодное для жизни; и в целом не уступающее большинству подобных; или, другими словами, я считаю, что в Англии мало приходских домов священников хотя бы наполовину таких же хороших. Однако его можно улучшить. Я далек от того, чтобы утверждать обратное; все в разумных пределах, – вот, пожалуй, эта арка, хотя, между нами говоря, если есть что-то, что мне не нравится больше всего, так это эта самая арка.

Кэтрин не услышала достаточно, чтобы понять эту речь или расстроиться; и поскольку Генри старательно затрагивал и поддерживал другие темы, а слуга принес поднос с угощениями, генерал вскоре одумался, а Кэтрин обрела свое обычное спокойствие.

Речь шла о просторной, хорошо обустроенной комнате – прекрасно оформленной столовой; когда они вышли из нее, чтобы посмотреть и другие помещения, ее сначала провели в меньшую по размерам комнату, принадлежавшую исключительно хозяину дома и тщательно прибранную по этому случаю; а затем в то, что должно было стать гостиной, видом которой, хотя она и не была обставлена, Кэтрин была настолько впечатлена, что даже рассеяла сомнения генерала. Это была комната идеальных пропорций, окна доходили до пола, и вид из них был приятным, пусть лишь на зеленые луга; и она выразила свое восхищение в тот же момент со всей искренней простотой, с которой она это чувствовала.

– А почему вы не обустроите эту комнату, мистер Тилни? Как жаль, что вы этого не сделали! Это самая красивая комната, которую я когда-либо видела; это самая красивая комната в мире!

– Уверен, – сказал генерал с самой довольной улыбкой, – ее очень быстро обставят: она ждет только женского пригляда!

– Что ж, если бы это был мой дом, я бы никогда не проводила время нигде более. Ах! Какой милый домик среди деревьев – да еще и яблонь! Это самый красивый домик!

– Он вам нравится – вы одобряете его – этого достаточно. Генри, напомни, что нужно поговорить с Робинсоном. Решено, домик остается.

Такая реакция напомнила Кэтрин о всех ее сомнениях и заставила ее замолчать; и, хотя генерал со значением спросил, каков был бы ее выбор цвета обоев и занавесок, от нее не удалось получить никакого совета по этому поводу. Однако влияние новой обстановки и свежего воздуха очень помогло рассеять эти неприятные ассоциации; и, добравшись до декорированной части территории, представляющей собой дорожку для прогулок по двум сторонам луга, над которой гений Генри начал работать около полугода назад, она достаточно оправилась, чтобы посчитать ее красивее любого места для прогулок, где она когда-либо бывала, хотя там не было ни одного куста возвышающегося над зеленой скамейкой в углу.

Прогулка по другим лугам и части деревни, посещение конюшен для осмотра некоторых улучшений, а также забавная игра с выводком щенков, едва умеющих передвигаться по земле, продлилась до четырех часов, хотя Кэтрин с трудом могла поверить, что уже больше трех. В четыре они должны были пообедать, а в шесть отправиться обратно. Никогда еще день не пролетал так быстро!

Она не могла не заметить, что обилие блюд нисколько не удивило присутствующих; более того, генерал даже искал на приставном столике холодное мясо, которого там не оказалось. Впечатления его сына и дочери были иного рода. Они редко видели, чтобы он с таким аппетитом ел за каким-либо другим столом, кроме своего собственного, и никогда прежде не видели его так мало обеспокоенным тем, что приходится намазывать на хлеб подтаявшее масло.

В шесть часов, после того как генерал выпил кофе, карета снова приняла их; и настолько приятным было его поведение на протяжении всего визита, и настолько уверенной она была в его ожиданиях, что, если бы она была так же уверена в желаниях его сына, Кэтрин покинула бы Вудстон, почти не беспокоясь о том, как и когда она сможет вернуться туда.

Следующее утро принесло совершенно неожиданное письмо от Изабеллы:

 «Бат, апрель.

Моя дорогая Кэтрин,

я с величайшей радостью получила два ваших добрых письма и приношу тысячу извинений за то, что не ответила на них раньше. Мне действительно очень стыдно за свою лень, но в этом ужасном месте невозможно найти время ни на что. Почти каждый день с тех пор, как вы уехали из Бата, я держала в руках ручку, чтобы начать писать вам письмо, но всегда сталкивалась с какой-нибудь глупой мелочью. Пожалуйста, напишите мне поскорее и прямо ко мне домой. Слава Богу, завтра мы покинем это отвратительное место. С тех пор, как вы уехали, я не получаю от него никакого удовольствия – пыль невыносима, и все, кто мне дорог, исчезли. Думаю, если бы я могла вас увидеть, я бы не беспокоилась об отсутствии остальных, ведь вы мне дороже, чем кто-либо может себе представить. Я очень обеспокоена судьбой вашего дорогого брата, не получая от него вестей с тех пор, как он уехал в Оксфорд, и боюсь, что произошло какое-то недоразумение. Ваша любезность поможет все уладить: он единственный мужчина, которого я когда-либо любила или могла полюбить, и я надеюсь, вы убедите его в этом. Весенняя мода частично сошла на нет, а нынешние шляпы – самые ужасные, какие только можно себе представить. Надеюсь, вы хорошо проводите время, но боюсь, вы совсем не вспоминаете обо мне. Я не буду рассказывать все, что могла бы, о семье, в доме которой вы сейчас гостите, потому что не хотела бы быть неблагородной или настроить вас против тех, кого вы уважаете; но очень трудно понять, кому можно доверять, а молодые люди никогда не знают, чего хотят, и двух дней подряд. С радостью сообщаю, что молодой человек, которого я больше всего ненавижу, покинул Бат. Из этого описания вы поймете, что я имею в виду капитана Тилни, который, как вы, возможно, помните, был на удивление склонен преследовать и дразнить меня до вашего отъезда. После этого он стал еще хуже и превратился в мою тень. Это могло бы подкупить многих девушек, ведь такого внимания ко мне никогда ранее не было; но я слишком хорошо знаю этот непостоянный пол. Он уехал в свой полк два дня назад, и я надеюсь, что мне больше никогда не придется столкнуться с ним. Он самый большой щеголь, которого я когда-либо видела, и удивительно неприятный. Последние два дня он постоянно был рядом с Шарлоттой Дэвис: мне было обидно за его вкус, но я не обращала на него внимания. В последний раз мы встречались на Бат-стрит, и я сразу же зашла в магазин, чтобы он со мной не заговорил; я даже не смотрела на него. Потом он пошел в галерею; но я бы ни за что на свете не последовала за ним. Какая разница между ним и вашим братом! Пожалуйста, пришлите мне какие-нибудь новости о Джеймсе – я очень за него переживаю; он выглядел таким потерянным, когда уезжал – то ли простудился, то ли еще что-то повлияло на его настроение. Я бы сама написала ему, но потеряла адрес; и, как я уже намекнула выше, боюсь, он что-то неправильно понял в моем поведении. Пожалуйста, объясните ему все так, чтобы он остался доволен; или, если у него все еще остались сомнения, его собственное письмо мне или визит в Патни, когда он в следующий раз будет в городе, могли бы все исправить. Я не была в залах и на спектаклях, за исключением вчерашнего вечера, когда зашла туда с Ходжесами, чтобы повеселиться за полцены: они меня туда заманили; и я была полна решимости идти, чтобы они не стали говорить, что я отрешилась от всего, потому что Тилни уехал. Мы случайно сидели рядом с Митчеллами, и они, провожая меня, сделали вид, что очень удивлены. Я знала об их неприязни ко мне: когда-то они не были со мной любезными, а теперь все они стали моими друзьями, но я не настолько глупа, чтобы поддаться их влиянию. Знаете, у меня тоже есть характер. Энн Митчелл пыталась надеть тюрбан, как у меня, ведь я была в нем на концерте неделей раньше, но у нее ничего не вышло – это, кажется, стало жалкой пародией на мой, по крайней мере, так мне тогда сказал Тилни, и все взгляды были прикованы ко мне; но он последний человек, чьим словам я бы поверила. Сейчас я ношу только фиолетовое: знаю, что выгляжу в нем ужасно, но это неважно – это любимый цвет вашего дорогого брата. Не теряйте времени, моя дорогая, милая Кэтрин, напишите ему и мне, какой бы я ни казалась и т. д.»

Подобная незатейливая уловка не могла обмануть даже Кэтрин. Непоследовательность, противоречия и ложь поразили ее с самого начала. Ей было стыдно за Изабеллу, и стыдно, что она когда-то любила ее. Ее признания в привязанности теперь были столь же отвратительны, сколь пусты ее оправдания и беззастенчивы ее требования. «Напишите Джеймсу от ее имени»! Нет, Джеймс никогда больше не услышит от нее имени Изабеллы.

По возвращении Генри из Вудстона она сообщила ему и Элеоноре, что их брату ничего не угрожает, искренне поздравив их с этим, и с горячим негодованием зачитала вслух самые важные отрывки полученного письма. Закончив, она воскликнула:

– Вот вам и Изабелла, и вся наша близость! Она, должно быть, считает меня идиоткой, иначе она бы так не написала; но, возможно, это лучше раскрыло мне ее характер, чем мой открылся ей. Я понимаю, что она имела в виду. Она просто тщеславная кокетка, и ее уловки не дали результата. Я не верю, что она когда-либо испытывала хоть какое-то уважение к Джеймсу или ко мне, и мне бы хотелось никогда более не встретиться с ней.

– Вскоре все будет так, как будто вы никогда и не встречались, – сказал Генри.

– Есть все же одна вещь, которую я не могу понять. Я понимаю, что у нее были планы на капитана Тилни, которые не удалось реализовать, но я не понимаю, чем капитан Тилни занимался все это время. Зачем он уделял ей такое внимание; чтобы она рассталась с моим братом, а потом самому сбежать?

– Мне почти нечего сказать о мотивах Фредерика, какими бы я их ни считал. Ему, как и мисс Торп, присуще тщеславие, но главное отличие в том, что, будучи более рассудительным, он еще не навредил себе. Даже если последствия его поведения не оправдывают его в ваших глазах, нам лучше не искать причину.

– Значит, вы не думаете, что он когда-либо по-настоящему интересовался ею?

– Я убежден, что так и было.

– И только притворялся, чтобы развлечься?

Генри, молча кивнув, выразил согласие.

– Что ж, тогда должна сказать, что его поведение мне совсем не нравится. Хотя для нас все так хорошо сложилось, он мне совсем не по душе. Впрочем, ничего страшного не произошло, потому что я не думаю, что у Изабеллы есть сердце, которое можно разбить. Но представьте, что было бы, если бы он влюбил ее в себя по уши?

– Но прежде всего мы должны предположить, что у Изабеллы было сердце, которое можно было разбить, тогда она была бы совсем иным человеком; и в этом случае к ней относились бы совсем иначе.

– Совершенно правильно, что вы защищаете своего брата.

– И если бы вы остались верны своим принципам, вас бы не сильно огорчило разочарование мисс Торп. Но ваш разум искажен врожденным принципом всеобщей честности, и поэтому он закрыт для холодных рассуждений, продиктованных семейной предвзятостью или желанием мести.

Кэтрин почувствовала, что такие комплименты лишь усилили ее горечь. Фредерик не мог быть безусловно виновен, в то время как Генри вел себя так любезно. Она решила не отвечать на письмо Изабеллы и постаралась больше об этом не думать.

Вскоре после поездки генерал был вынужден отправиться в Лондон на неделю; он покидал Нортенгер, искренне сожалея о том, что какая-то необходимость лишает его хотя бы часа общения с мисс Морланд, и с тревогой рекомендовал своим детям в его отсутствие сделать все для ее утешения и развлечения. Благодаря его отъезду Кэтрин отчетливо поняла, что потеря иногда может обернуться приобретением. Счастье, с которым они проводили время, когда каждое занятие было добровольным, каждая вспышка смеха – беззаботной, каждый прием пищи – легким и приятным, прогулки – когда им нравилось, все их время, удовольствия и усталость были в их собственном распоряжении, – заставило ее в полной мере ощутить ограничения, налагаемые присутствием генерала, и, к ее огромной радости, почувствовать нынешнее освобождение от них. Такая легкость и такие радости заставляли ее любить это место и людей с каждым днем все больше и больше; и если бы не страх скорой необходимости покинуть его и опасение, что она не будет в равной степени любима этими новыми знакомыми, она была бы совершенно счастлива каждую секунду каждого дня; но сейчас шла уже четвертая неделя ее визита; прежде чем генерал вернется домой, неделя подойдет к концу, и, возможно, более длинное ее пребывание здесь покажется вторжением в их жизнь. Всякий раз, когда такая мысль возникала, она причиняла ей боль; и, стремясь избавиться от этого груза, Кэтрин очень скоро решила немедленно поговорить обо всем с Элеонорой, предложить покинуть их и далее руководствоваться в своих действиях тем, как будет воспринято ее предложение.

Понимая, что если она будет тянуть со своим вопросом, ей будет труднее поднять столь неприятную тему, она воспользовалась первой же возможностью, оказавшись однажды наедине с Элеонорой, а также тем, что Элеонора как раз говорила о чем-то совершенно другом, чтобы объясниться и как можно скорее уехать. Элеонора взглянула на нее и заявила, что очень обеспокоена. Она «надеялась на то, что ее пребывание продлится гораздо дольше – была введена в заблуждение (возможно, из-за своих желаний), полагая, что ей был обещан гораздо более длительный визит – и не могла не думать, что если мистер и миссис Морланд знали, как ей приятно ее принимать, они были бы более великодушны, чтобы не торопить ее с возвращением. Кэтрин объяснила: «Ах! Что касается этого, родители совсем не торопили ее. Пока она счастлива, они всегда довольны».

– Тогда почему же, осмелюсь спросить, она так спешит покинуть их?

– О! Потому что пробыла здесь так долго.

– Что ж, если вы готовы использовать такое слово, я не могу вас больше уговаривать. Если вы чувствуете, что это было долго…

– О! Нет, конечно, нет. Ради собственного удовольствия я могла бы остаться с вами еще на какое-то время.

И было сразу решено, что до тех пор, пока она этого не почувствует, о ее отъезде даже думать не стоит. Устранив эту причину беспокойства, она избавилась и от другой. Доброта, искренность Элеоноры, уговаривавшей ее остаться, и довольный взгляд Генри, когда ему сообщили, что ее пребывание продолжится, были такими приятными доказательствами ее важности для них, что на ее долю пришлось именно столько заботы, сколько человеческому разуму необходимо для комфортного существования. Она почти всегда верила, что Генри любит ее, и абсолютно всегда верила, что его отец и сестра тоже любят ее и даже желают, чтобы она принадлежала их семье; и, веря в то до сих пор, ее сомнения и тревоги являлись лишь как забавные раздражители.

Генри не смог выполнить наставление отца, который на время своего пребывания в Лондоне полностью возложил на него присмотр за дамами в Нортенгере, поскольку обязанности викария в Вудстоне вынуждали его оставить их в субботу на пару вечеров. Теперь его отсутствие было не таким длительным, как во время пребывания генерала дома; оно уменьшило их веселье, но не разрушило их комфорт; и две девушки, разделяя одно и то же занятие и становясь ближе друг другу, чувствовали себя настолько хорошо, что к одиннадцати часам, довольно позднему часу в аббатстве, они покинули столовую в день отъезда Генри. Они только подошли к лестнице, когда им показалось, насколько позволяла толщина стен, что к двери подъезжает карета, и в следующий момент это подтвердилось громким звоном колокола. После того, как первое волнение утихло, раздался возглас:

– Боже мой! Что же случилось?

Элеонора быстро решила, что это ее старший брат, приезд которого часто был таким же внезапным, если не столь же несвоевременным, и поэтому она поспешила встретить его.

Кэтрин направилась в свою комнату, твердо решив, насколько это было возможно, продолжить отношения с капитаном Тилни, и утешая себя, несмотря на неприятное впечатление, которое произвело на нее его поведение, и убеждая себя, что он слишком благородный джентльмен, чтобы как-то проявить себя по отношению к ней, по крайней мере, им не следует встречаться при таких обстоятельствах, которые могли бы сделать их встречу крайне неприятной. Она надеялась, что он никогда не заговорит о мисс Торп; и действительно, поскольку к этому времени он, должно быть, уже стыдился своего поведения, никакой опасности не было; и пока она будет избегать любых упоминаний о событиях в Бате, она сможет вести себя с ним очень вежливо. Время проходило в таких размышлениях; и, безусловно, ему было на руку то, что Элеонора была так рада его видеть и у нее было так много, о чем с ним поговорить, ведь прошло почти полчаса с момента его приезда, а Элеонора так и не поднялась наверх.

В какой-то момент Кэтрин показалось, что она услышала шаги на галерее, прислушалась, но не услышала продолжения; было тихо. Однако едва она убедилась в своей ошибке, как звук чего-то движущегося перед дверью заставил ее вздрогнуть; ей показалось, будто кто-то задел дверной проем, а через мгновение легкое поскрипывание замка подтвердило, что его, похоже, пытается открыть чья-то рука. Она слегка вздрогнула при мысли о том, что кто-то подкрадывается так осторожно; но, решив больше не поддаваться пустяковым тревожным ощущениям и не обманываться разбушевавшимся воображением, она тихо шагнула вперед и открыла дверь. Там стояла Элеонора, всего лишь Элеонора.

Однако тревога Кэтрин успокоилась лишь на мгновение, поскольку щеки Элеоноры побледнели, а поведение стало крайне нервозным. Хотя она явно намеревалась войти, казалось, что войти в комнату ей было непросто, а заговорить – еще сложнее. Кэтрин, предположив, что капитан Тилни чем-то обеспокоил сестру, смогла лишь молча выразить свою тревогу, усадила ее, потерла виски лавандовой водой и с нежной заботой склонилась над ней.

– Дорогая Кэтрин, вы не должны… вы действительно не должны… – были первыми связными словами Элеоноры. – Я совершенно здорова. Эта любезность отвлекает меня… я не могу этого вынести… я пришла к вам с неким поручением!

– Поручение! Ко мне!

– Как же мне вам сказать! О! Не знаю, как мне сказать!

В голову Кэтрин внезапно пришла новая мысль, и, побледнев, как и ее подруга, она воскликнула:

– Это посланник из Вудстона!

– Вы ошибаетесь, – ответила Элеонора, с сочувствием глядя на нее, – это не кто-то из Вудстона. Это сам мой отец.

Ее голос дрогнул, и, произнеся это, она опустила глаза. Его неожиданное возвращение само по себе заставило сердце Кэтрин сжаться, и на несколько мгновений она едва ли могла предположить, что можно сказать что-то худшее. Она промолчала, и Элеонора, пытаясь собраться с мыслями и говорить твердо, но все еще с опущенными глазами, вскоре продолжила:

– Вы слишком добры, я уверена, чтобы думать обо мне плохо из-за той роли, которую я обязана исполнять. Я тот самый посыльный, которому очень не нравится послание. После всего, что произошло совсем недавно, и так недавно все уладилось между нами – как радостно, с такой благодарностью с моей стороны! – относительно того, что вы останетесь здесь, как я и надеялась, еще много-много недель, как я могу сказать вам, что не заслуживаю вашей доброты – и что счастье, которое ваше общество до сих пор нам дарило, должно быть вознаграждено… Но я не могу выразить словами. Дорогая Кэтрин, нам придется расстаться. Мой отец вспомнил о событии, из-за которого вся наша семья должна уехать в понедельник. Мы едем к лорду Лонгтауну, это недалеко от Херефорда, на две недели. Объяснение и извинения одинаково невозможны. Я не могу даже попытаться их произнести.

– Дорогая Элеонора, – воскликнула Кэтрин, сдерживая свои чувства как могла, – не расстраивайтесь так. Договоренность, что возникла позже, должна уступить место более ранней. Мне очень, очень жаль, что мы расстаемся – так скоро и так внезапно; но я вовсе не обижена, клянусь, не обижена. Я могу закончить свой визит, знаете ли, в любое время; или я надеюсь, вы приедете ко мне. Можете ли вы, когда вернетесь от этого лорда, приехать в Фуллертон?

– Это не в моей власти, Кэтрин.

– Приезжайте, когда получится.

Элеонора ничего не ответила; и мысли Кэтрин вернулись к чему-то более интересному, и она добавила, размышляя вслух:

– Понедельник – уже в понедельник; и вы все уезжаете. Что ж, я уверена, что… я смогу попрощаться, однако. У меня нет необходимости отправиться в путь существенно раньше вашего отъезда, вы же знаете. Не расстраивайтесь, Элеонора, я вполне могу уехать в понедельник. То, что мои отец и мать не получат об этом известия, не имеет особого значения. Генерал, смею предположить, отправит со мной слугу до середины пути – а там уж я скоро буду в Солсбери, и до дома останется всего девять миль.

– Ах, Кэтрин! Если бы все было улажено таким образом, это было бы менее невыносимо, хотя в плане обычного внимания вы получили бы лишь половину того, что вам причитается. Но… как я могу вам сказать? – вам придется уехать завтра утром, и время не зависит от вашего выбора – карета уже заказана и прибудет сюда в семь часов, и вам не предложат сопровождающего.

Кэтрин села, лишившись дыхания и потеряв дар речи.

– Я едва могла поверить своим чувствам, когда услышала это; и никакое недовольство, никакая обида, которую вы можете испытывать сейчас, какой бы справедливой она ни была, не может быть сильнее, чем испытываю я сама, – но я не должна говорить о том, что пережила. Ах! Если бы я могла найти хоть какое-то оправдание! Боже мой! Что скажут ваши отец и мать! После того, как они заботясь о вас, отпустили из-под крыла настоящих друзей, – так далеко от вашего дома, – выставить вас, даже не позаботившись о соблюдении приличий! Дорогая, дорогая Кэтрин, будучи носительницей такого послания, я чувствую себя виновной во всех нанесенных им обидах; и все же я надеюсь, вы меня оправдаете, ведь вы, должно быть, достаточно долго прожили в этом доме, чтобы понять, что я лишь воображаемая его хозяйка, что моя реальная власть ничтожна.

– Я чем-то обидела генерала? – спросила Кэтрин дрожащим голосом.

– Увы! Что касается моих чувств как дочери, я знаю лишь одно: вы не могли дать ему ни малейшего повода для обиды. Он, безусловно, очень, очень расстроен; я редко видела его таким. Его мысли не в порядке, и что-то случилось, что вывело его из себя в необычайной степени; какое-то разочарование, какое-то раздражение, которое в данный момент кажется важным, но я вряд ли могу предположить, что вас это хоть как-то касается, ведь как такое возможно?

Кэтрин с трудом могла говорить, и лишь ради Элеоноры она попыталась это сделать.

– Не сомневаюсь, – сказала она, – и мне очень жаль, если я его чем-то обидела. Это было последнее, что я бы сделала по своей воле. Но не расстраивайтесь, Элеонора. Вы же знаете, что обещание нужно выполнить. Мне жаль только, что я не узнала об этом раньше, чтобы написать домой. Но это не имеет большого значения.

– Я надеюсь, искренне надеюсь, что это никак вам не повредит; но для всего остального это имеет первостепенное значение: для самочувствия, внешнего вида, приличий, для вашей семьи, для всего мира. Если бы ваши друзья, Аллены, все еще были в Бате, вы могли бы добраться до них с относительной легкостью; несколько часов – и вы были бы там; но путешествие в семьдесят миль, которое вам, в вашем юном возрасте, придется совершить в одиночку, без сопровождения!

– Дорога – это пустяк. Не думайте об этом. А если уж нам придется расстаться, то на несколько часов раньше или позже, это, знаете ли, не имеет значения. Я могу быть готова к семи. Пусть позовут вовремя. Элеонора поняла, что та хочет побыть одна, и, решив, что так будет лучше для обеих, решила воздержаться от дальнейших разговоров, и оставила ее со словами:

– Увидимся утром.

Страдающее сердце Кэтрин нуждалось в облегчении. В присутствии Элеоноры дружба и гордость в равной степени сдерживали ее слезы, но едва она ушла, как они хлынули потоком. Выставленная из дома, и вот так! Без всякого оправдания, без извинений, которые могли бы загладить вину за резкость, грубость, нет, даже оскорбление. Генри был далеко – даже нет возможности попрощаться. Всякая надежда, всякие ожидания чего-то с его стороны были, по крайней мере, прерваны, и кто знает, как надолго? Кто знает, когда они снова встретятся? И все это от такого человека, как генерал Тилни, такого вежливого, такого воспитанного и до сих пор так особенно к ней привязанного! Это было столь же непостижимо, сколь унизительно и печально. От чего это могло произойти и чем это могло закончиться, вызывало в равной степени недоумение и тревогу. То, как это было проделано, было вопиюще невежливо: ее отправили поспешно, не приняв во внимание причиняемые неудобства и не предоставив ей даже видимости выбора времени или способа путешествия; два дня, самое раннее назначенное, и почти самое раннее время, как будто он решил избавиться от нее еще до того, как проснется утром, чтобы ему не пришлось даже видеть ее. Что все это могло означать, кроме преднамеренного оскорбления? Каким-то образом ей, должно быть, не повезло его обидеть. Элеонора хотела избавить ее от столь болезненной мысли, но Кэтрин не могла поверить, что какая-либо обида или несчастье могут вызвать такую неприязнь к человеку, не имеющему отношения или, по крайней мере, предположительно не имеющему ни к чему отношения.

Ночь выдалась нелегкой. О сне, или о покое, заслуживающем названия сна, не могло быть и речи. В той комнате, где потревоженное воображение мучило ее при первом появлении, снова царили беспокойные чувства и неспокойный сон. И все же, как сильно теперь причина ее беспокойства отличалась от той, что была тогда, – как печально она превзошла все ожидания по своей реальности и содержанию! Ее тревога основывалась на фактах, ее страхи – на вероятности; и с умом, столь поглощенным созерцанием реального и естественного зла, одиночество ее положения, сумрак ее комнаты, древность здания ощущались и рассматривались без малейших эмоций; и хотя ветер был сильным и часто разносил внезапные и странные звуки по всему дому, она слышала все это, лежа без сна час за часом, не испытывая ни любопытства, ни ужаса.

Вскоре после шести Элеонора вошла в ее комнату, стремясь проявить внимание или оказать посильную помощь; но оставалось совсем уже немного. Кэтрин не задерживалась, она была почти одета, и ее вещи почти уложены. Возможность получить какое-нибудь примирительное послание от генерала пришла ей в голову, когда появилась его дочь. Как естественно было бы, если бы гнев утих и на его место пришло раскаяние? И ей хотелось лишь знать, стоит ли ожидать извинений после всего произошедшего. Но это знание не принесло бы ничего; в нем не было необходимости, ибо ни о милосердии, ни о достоинстве не было речи – Элеонора не принесла никакого послания. При встрече между ними почти ничего не происходило; каждая находила утешение в молчании, и лишь немногие пустяковые фразы были произнесены, пока они оставались наверху: Кэтрин в суматохе заканчивала надевать платье, а Элеонора, скорее со старанием, чем с умением, стремилась уложить все в сундук. Когда все было закончено, они вышли из комнаты, Кэтрин задержалась всего на полминуты позади подруги, чтобы бросить на прощание взгляд на каждый знакомый, полюбившийся предмет, и спустилась в столовую, куда был подан завтрак. Она попыталась съесть что-нибудь, чтобы избежать уговоров, и чтобы подруге не было неудобно; но аппетита у нее не было совсем, и она не могла проглотить ни кусочка. Контраст между этим и ее последним завтраком в этой комнате вызвал у нее новые страдания и усилил отвращение ко всему, что было выставлено перед ней. Всего двадцать четыре часа назад они встречались здесь за таким же завтраком, но обстоятельства были совершенно иными! С какой радостной легкостью, с какой счастливой, хотя и ложной, уверенностью она тогда оглядывалась вокруг, наслаждаясь всем происходящим и не ожидая от будущего ничего неприятного, кроме поездки Генри в Вудстон на день! Счастливый, счастливый завтрак! Ведь Генри был тогда; Генри сидел рядом с ней и ухаживал за ней. Эти размышления долгое время не прерывались никакими обращениями со стороны ее спутницы, которая сидела так же глубоко погруженная в свои мысли, как и она сама; и появление кареты было первым, что встряхнуло их и вернуло к действительности. При виде кареты лицо Кэтрин побледнело; и унижение, которому ее подвергли, поразившее ее в тот момент с особой силой, на короткое время вызвало у нее лишь чувство обиды. Элеонора, казалось, теперь была вынуждена принять решение и заговорить.

– Вы должны написать мне, Кэтрин, – воскликнула она, – вы должны дать мне знать о себе как можно скорее. Пока я не узнаю, что вы дома и в безопасности, у меня не будет ни минуты покоя. Я умоляю вас хотя бы об одном письме, несмотря ни на какие риски. Дайте мне знать, что вы в безопасности в Фуллертоне и что ваша семья здорова, и тогда, пока я не смогу попросить вас написать, как положено, я не буду надеяться на большее. Прямо в адрес лорда Лонгтауна, и, я должна попросить, на имя Алисы.

– Нет, Элеонора, если вам не разрешено получать от меня письма, то мне лучше не писать. В том, что я благополучно вернусь домой, нет никаких сомнений.

Элеонора лишь ответила:

– Я не могу удивляться благородству ваших чувств. Я не буду вас донимать. Я буду полагаться на вашу доброту, когда буду вдали от вас.

Но этого, в сочетании с выражением печали на лице, было достаточно, чтобы в одно мгновение растопить гордость Кэтрин, и она тут же сказала:

– О, Элеонора, я обязательно вам напишу.

Был еще один момент, который мисс Тилни хотела прояснить, хотя и несколько смущалась, говоря о нем. Ей пришло в голову, что после столь долгого отсутствия дома у Кэтрин может не хватить денег на необходимые расходы в пути, и, когда она с большой любовью предложила ей помощь, оказалось, что так оно и есть. До этого момента Кэтрин никогда не задумывалась об этом, но, заглянув в свой кошелек, убедилась, что если бы не эта доброта ее подруги, ее могли бы выставить из этого дома, даже не дав возможности добраться до своего; и горе, в котором она оказалась из-за этого, наполняло умы обеих, так что за все время их совместного пребывания они почти не произнесли ни слова. Однако время это было коротким. Вскоре доложили, что карета подана; и Кэтрин, мгновенно поднявшись, вместо слов обняла подругу, попрощавшись с ней; и, войдя в холл, не в силах покинуть дом, не упомянув того, чье имя еще никто из них не произнес, она на мгновение остановилась и лишь задрожавшими губами неслышно произнесла, что оставляет «свои добрые воспоминания отсутствующему другу». Но с этим намеком на его имя исчезла всякая возможность сдержать свои чувства; и она, как могла закрыв лицо платком, бросилась через холл, вскочила в карету, и в мгновение ока та тронулась.

Кэтрин была слишком несчастна, чтобы бояться. Само путешествие не заставляло ее испытывать никакого ужаса, и она начала его, не страшась ни его протяженности, ни собственной беззащитности. Забившись в угол кареты, в приступе рыданий, она проехала несколько миль подальше от стен аббатства, прежде чем подняла голову; и самая высокая точка парка почти скрылась вдали, прежде чем она смогла обратить на нее взгляд. К несчастью, дорога, по которой она теперь ехала, была той же самой, по которой всего десять дней назад она так счастливо направлялась в Вудстон и обратно; и на протяжении четырнадцати миль горькое чувство усиливалось при виде мест, на которые она тогда смотрела с совершенно иными ощущениями. Каждая миля, приближая ее к Вудстону, добавляла страданий, и когда расстояние составляло пять миль, она проехала поворот, ведущий к нему, и подумала о Генри, таком близком, но таком теперь далеком, что ее горе и волнение стали чрезмерными.

День, проведенный ею в Вудстоне, был одним из самых счастливых в ее жизни. Именно там, именно в тот день, генерал говорил такие слова в отношении Генри и ее самой, говорил и смотрел так, что у нее возникло самое твердое убеждение в том, что он действительно желает их брака. Да, всего десять дней назад он очаровал ее своим многозначительным взглядом – он даже смутил ее своим слишком многообещающим замечанием! А теперь – что она совершила или что упустила, чтобы заслужить такую перемену?

Единственное преступление против него, в котором она могла себя обвинить, было таким, о котором он едва ли мог узнать. Только Генри и ее собственное сердце были посвящены в ужасающие подозрения, которые она так легкомысленно взрастила; и она одинаково спокойно верила в сохранение тайны каждым из них. По крайней мере, Генри намеренно не мог ее выдать. Если же, по какой-то странной случайности, его отец узнал о чем она осмелилась думать и мечтать, о ее беспричинных фантазиях и вредных догадках, она, конечно, не могла удивляться его негодованию. Помня, что считала его убийцей, она вообще не могла удивляться тому, что он выгнал ее из своего дома. Но она верила, что оправдание, причиняющее ей столько мучений, не станет известным ему.

Как бы ни были тревожны все ее предположения по этому поводу, это не было самым важным из того, о чем она больше всего думала. Была еще одна мысль ближе, более навязчивая, вызывающая более импульсивную тревогу. Что Генри подумает, почувствует и как будет выглядеть, когда вернется завтра в Нортенгер и узнает о ее отъезде – это был вопрос, который был важнее всех остальных, который постоянно возникал, попеременно раздражая и успокаивая; иногда он отражал страх перед его спокойным покорным согласием, а иногда – сладчайшую уверенность в его сожалении и обиде. Конечно, генералу он не осмелился бы все высказать, но Элеоноре – что он мог бы сказать о ней?

В этом непрекращающемся потоке сомнений и вопросов, от которых ее разум не мог отвлечься ни на мгновение, часы пролетали незаметно, и ее путешествие пролетало гораздо быстрее, чем она ожидала. Навязчивые мысли, мешавшие ей замечать что-либо вокруг, когда она уже выехала за пределы Вудстона, одновременно избавляли ее от необходимости следить за своим продвижением; и хотя ничто на дороге не могло отвлечь ее внимание ни на мгновение, ни один этап пути не показался ей утомительным. От этого ее спасала и другая причина: она не испытывала сильного желания завершать свое путешествие; ведь возвращение в Фуллертон таким вот манером сводило на нет радость встречи с теми, кого она любила больше всего, даже после столь долгого своего отсутствия – целых одиннадцати недель. Что ей было рассказать такого, что не унизило бы ее и не причинило бы боли ее семье, что признанием не усугубило бы ее собственное горе, не породило бы бесполезную обиду и, по возможности, не вовлекло бы невинных в неприязнь к виновным? Она никогда не могла в полной мере оценить Генри и Элеонору и сожалела об этом слишком сильно, чтобы выразить словами; и если бы к ним кто-то испытывал неприязнь, если бы о них думали плохо из-за их отца, это ранило бы ее до глубины души.

С такими чувствами она скорее боялась, чем стремилась увидеть хорошо известный шпиль, который должен был возвестить, что до дома осталось всего двадцать миль. Солсбери был ее конечной точкой при отъезде из Нортенгера; но после первого этапа она должна была выяснить у почтовых служащих названия мест, куда ей следовало направиться, настолько велико было ее незнание маршрута. Однако она не встретила ничего, что могло бы ее огорчить или напугать. Ее молодость, вежливость и щедрая плата обеспечили ей все внимание, которое только могло потребоваться путешественнице, подобной ей; таким образом, останавливаясь только для смены лошадей, она ехала около одиннадцати часов без происшествий и тревог, и между шестью и семью часами вечера оказалась в Фуллертоне.

Возвращение героини романа в конце своего приключения в родные места, с полным триумфом восстановленной репутации, с титулом и величественным достоинством графини, в сопровождении длинной вереницы знатных родственников в фаэтонах, трех фрейлин в дорожной карете, запряженной четверкой лошадей, – событие, на котором перо автора может с удовольствием остановиться; это придает достоверность любому заключению, и автор должен разделить славу, которую такой финал щедро ему дарует. Но моя история совершенно иная; я возвращаю свою героиню домой в одиночестве и позоре; и никакая сладкая радость не может заставить меня уделять внимание деталям. Героиня в казенной почтовой карете – это такой удар по чувствам, который не могут смягчить ни словесное величие, ни пафос. Поэтому почтовый кучер быстро провезет ее через деревню под пристальными взглядами праздных зевак, и она без промедления покинет карету.

Но, какими бы ни были душевные терзания Кэтрин, когда она направлялась к пасторскому дому, и каким бы унижением ни изображал возвращение ее биограф, она готовила для тех, к кому ехала, удовольствие от чего-то далекого от повседневности: во-первых, самим появлением кареты, а во-вторых, явлением себя самой. Поскольку почтовая карета была редким зрелищем в Фуллертоне, вся семья тут же оказалась у окна; и то, что она остановилась у их калитки, доставляло удовольствие всем и занимало всеобщее воображение – удовольствие, совершенно неожиданное для всех, кроме двух младших детей, шестилетнего мальчика и четырехлетней девочки, которые не сомневались, что узреют брата или сестру во всякой карете. Полон счастья был тот взгляд, который первым узнал Кэтрин! Полон счастья был тот голос, который возвестил об этом открытии! Но было ли это счастье законным достоянием Джорджа или Гарриет, никогда нельзя было точно понять.

Ее отец, мать, Сара, Джордж и Гарриет, толпившиеся в дверях, чтобы приветствовать ее с нежной радостью, – зрелище, пробудившее самые нежные чувства в сердце Кэтрин; и в объятиях каждого, когда она вышла из кареты, она почувствовала такое умиротворение, о котором и не мечтала. В окружении таких ласк, она была даже счастлива! В радости семейной любви на короткое время все утихло, и удовольствие от встречи с ней, оставившее им поначалу мало времени для спокойного любопытства, но вот все они расселись за чайным столиком, который миссис Морланд поспешно приготовила для несчастной путешественницы, чей бледный и усталый вид сразу привлек ее внимание, прежде чем к ней обратились с каким-либо прямым вопросом, требующим положительного ответа.

С неохотой и большими колебаниями она начала то, что, возможно, через полчаса слушатели сочли бы объяснением; но едва ли за это время им удалось выяснить причину или узнать подробности ее внезапного возвращения. Они были далеки от болезненного нетерпения, далеки от быстроты в восприятии оскорблений и горечи в обиде: но потом, когда все раскрылось, это было несомненное оскорбление, которое невозможно было игнорировать и которое в первые полчаса нельзя было легко простить. Не испытывая романтической тревоги, размышляя о долгом и одиноком путешествии своей дочери, мистер и миссис Морланд не могли не чувствовать, что оно могло причинить ей много неприятностей; что они никогда не смогли бы добровольно на это пойти; и что, вынуждая ее к такому шагу, генерал Тилни поступил ни честно, ни с сочувствием – ни как джентльмен, ни как родитель. Почему он это сделал, что могло подвигнуть его на такое нарушение гостеприимства и так внезапно превратить всю его привязанность как к дочери в настоящую враждебность, – это вопрос, который для них, мягко говоря, был далек от разгадки, как и для самой Кэтрин; но это не угнетало их слишком долго; и после необходимого сеанса бесполезных догадок, мысль о том, что это очень странное дело, и что он, должно быть, очень странный человек, стала достаточной для их негодования и удивления; хотя Сара, конечно, все еще наслаждалась сладостью непостижимого, восклицая и высказывая с юношеским пылом догадки.

– Дорогая, ты загружаешь себя слишком многими бесполезными хлопотами, – заметила наконец ее мать. – Можешь быть уверена, это не стоит того, чтобы в нем разбираться.

– Я могу понять, почему он, подумав о предположительной помолвке, хотел забыть о Кэтрин, – сказала Сара, – но почему бы не сделать это вежливо?

– Мне жаль молодых людей, – ответила миссис Морланд, – им, должно быть, сейчас тяжело; но что касается всего остального, это уже неважно – Кэтрин дома в безопасности, и наш покой не зависит от генерала Тилни.

Кэтрин вздохнула.

– Что ж, – продолжила ее философски настроенная мать, – я рада, что ничего не знала о твоей поездке; но теперь, когда она закончилась, можно сказать, ничего страшного не произошло. Молодым людям всегда полезно подвергаться испытаниям; и ты знаешь, моя дорогая Кэтрин, ты всегда была печальным, немного рассеянным существом; но сейчас тебе, должно быть, все время  пришлось быть во внимании, столько пересадок и тому подобного, и я надеюсь, окажется, что ты не забыла чего-нибудь ни в одной из карет.

Кэтрин тоже надеялась на это и пыталась почувствовать интерес к поднятию собственного духа, но душа ее была совершенно измучена; и, поскольку тишина и уединение вскоре стали ее единственным устремлением, она с готовностью согласилась на следующий совет матери – лечь спать пораньше. Родители ее, не видя в ее измученном виде и волнении ничего, кроме естественных последствий оскорбленных чувств, необыкновенного напряжения и усталости от такого путешествия, расстались с ней, не сомневаясь, что и сами скоро уснут; и хотя, когда они все встретились на следующее утро, дочь не порадовала их своим полным излечением, они все еще совершенно не подозревали, что существует какое-то более глубоко запрятанное зло. Они ни разу не подумали о ее сердце, что для родителей семнадцатилетней девушки, только что вернувшейся домой после первого самостоятельного путешествия, было довольно странно!

Как только завтрак закончился, она села, чтобы исполнить свое обещание, данное мисс Тилни, чья вера во влияние времени и расстояния на характер ее подруги уже оправдывалась, ибо Кэтрин упрекала себя в том, что рассталась с Элеонорой холодно, да и в том, что никогда не ценила в достаточной мере ее заслуги и доброту и никогда не сочувствовала ей за то, что той пришлось вчера пережить. Однако сила этих чувств далеко не помогла ее перу, и никогда ей не было писать так трудно, как обращаясь к Элеоноре Тилни. Сочинить письмо, которое могло бы сразу отдать должное ее чувствам и ее положению, выразить благодарность без униженного сожаления, быть осторожным без холодности и быть честным без обиды – письмо, чтение которого не причинило бы Элеоноре боли и, прежде всего, из-за которого самой ей не пришлось бы краснеть, если бы его случайно увидел Генри, – это было попыткой сосредоточить все ее способности; и после долгих раздумий и больших сомнений она смогла с уверенностью заключить, что написать надо очень кратко. Поэтому к деньгам, которые одолжила Элеонора, прилагались лишь благодарственные слова и тысячи добрых пожеланий самого нежного свойства.

– Это было странное знакомство – заметила миссис Морланд, когда Кэтрин закончила письмо, – неожиданно состоялось и неожиданно закончилось. Мне очень жаль, что так получилось, потому что миссис Аллен считала их очень симпатичными молодыми людьми, а вам, к сожалению, тоже не повезло с вашей Изабеллой. Ах! Бедный Джеймс! Что ж, нам надо жить и учиться; надеюсь, что следующие новые друзья, которых ты заведешь, будут стоить того, чтобы с ними не расставаться.

Кэтрин покраснела и ответила с теплотой:

– Нет подруги лучше, чем Элеонора.

– Если так, моя дорогая, то я осмелюсь сказать, что когда-нибудь вы непременно снова встретитесь, не беспокойся. Десять против одного, что вы снова встретитесь в течение ближайших нескольких лет; и тогда какое это будет удовольствие!

Миссис Морланд не была довольна своей попыткой утешения. Надежда на новую встречу через несколько лет могла только породить у Кэтрин мысли о том, как много может случиться за это время, и сделать эту встречу ужасной для нее. Она никогда не сможет забыть Генри Тилни и думать о нем с меньшей нежностью, чем в тот момент; но он может забыть ее; и в таком случае встретиться…! Глаза ее наполнились слезами, когда она представила такое возобновление знакомства; и мать, видя, что ее приятные предложения не принесли положительного эффекта, предложила в качестве еще одного средства для восстановления ее настроения навестить миссис Аллен.

Дома их находились всего в четверти мили друг от друга; и пока они шли, миссис Морланд быстро объяснила все свои чувства по поводу разочарования Джеймса.

– Нам жаль его, – сказала она, – но в остальном нет ничего плохого в том, что брак не состоится; совершенно нежелательно, чтобы он был помолвлен с девушкой, которую мы совсем не знали и которая не имела никакого состояния; и теперь, после таких ее поступков, мы не можем думать о ней хорошо. Просто сейчас бедному Джеймсу приходится тяжело, но это не продлится вечно; и я осмелюсь сказать, что он станет рассудительным человеком на всю свою жизнь благодаря глупости своего первого выбора.

Это было именно то резюме события, которое Кэтрин способна была выслушать; более длинное изложение могло бы поставить под угрозу ее терпение и сделать ее ответ менее рациональным, ибо вскоре все ее мысли были поглощены размышлениями о перемене собственных чувств и настроения с тех пор, как она в последний раз шла по этой хорошо знакомой дороге. Не прошло и трех месяцев с той поры, когда, охваченная радостным ожиданием, она бегала туда и назад раз по десять на день, с легким сердцем, веселая и независимая, ожидая удовольствий непритязательных и чистых, свободных как от предчувствия зла, так и от познания его. Три месяца тому назад взгляд ее был именно таким, а теперь, насколько иным существом она вернулась!

Аллены приняли ее со всей той добротой, обусловленной их привязанностью, которую могло вызвать ее неожиданное появление; и велико было их удивление и недовольство, когда они услышали, как с ней обошлись, хотя сообщение миссис Морланд не было преувеличенным рассказом или намеренным обращением к их чувствам.

– Кэтрин застала нас врасплох вчера вечером, – сказала она. – Она проделала весь путь одна и ничего не знала о своем отъезде до вечера субботы, потому что генералу Тилни, по какой-то странной фантазии, внезапно надоело ее присутствие, и он почти выгнал ее из дома. Конечно, это крайне недружелюбно; и он, должно быть, очень странный человек; но мы так рады, что она снова с нами! И это большое утешение – узнать, что она не бедное беспомощное существо и способна прекрасно позаботиться о себе.

Мистер Аллен высказался по этому поводу с разумным негодованием здравомыслящего друга; и миссис Аллен сочла, что его выражения достаточно хороши, чтобы немедленно использовать их в дальнейшей беседе. Выраженные им удивление, догадки и объяснения тут же перешли к ней, с добавлением единственного замечания:

– Я действительно терпеть не могу генерала, – чтобы заполнить любую случайно возникшую паузу. «В самом деле, терпеть не могу генерала» было произнесено дважды после того, как мистер Аллен вышел из комнаты, с неослабевающим гневом и без какого-либо существенного отклонения от этой мысли. Третье повторение сопровождалось более значительной степенью блуждания мысли; а произнеся в четвертый раз, она тут же добавила:

– Только подумайте, моя дорогая, прежде чем я покинула Бат, мне так удачно заштопали прореху в моих лучших кружевах, что теперь едва ли можно увидеть, где она была. Я должна показать их вам как-нибудь. Бат, Кэтрин, – хорошее место, в конце концов. Уверяю тебя, мне не очень-то хотелось уезжать. Присутствие миссис Торп было для нас таким утешением, не так ли? Знаешь, мы с тобой поначалу были совершенно несчастны.

– Да, но это продолжалось недолго, – ответила Кэтрин, и ее глаза засияли при воспоминании о том, что впервые придало смысл ее пребыванию там.

– Совершенно верно: вскоре мы встретились с миссис Торп, а потом нам нечего было желать. Моя дорогая, тебе не кажется, что эти шелковые перчатки очень практичны? Я надела их новыми, когда мы впервые пошли в Нижние Залы и, ты знаешь, с тех пор я часто их носила. Ты помнишь тот вечер?

– Я! Прекрасно помню.

– Это было очень приятно, не так ли? Мистер Тилни пил с нами чай, я всегда считал его прекрасным дополнением, он очень приятный. Мне кажется, что вы танцевали с ним, но не совсем уверена. Я помню, что на мне было мое любимое платье.

Кэтрин не смогла вспомнить; и, после недолгого обсуждения других тем, миссис Аллен снова вернулась к…:

– Я действительно терпеть не могу генерала! Он казался таким приятным и достойным человеком! Я не думаю, миссис Морланд, что вы когда-либо встречали в своей жизни более воспитанного человека. Его квартиру, Кэтрин, сняли в тот же день как он съехал. Что неудивительно – Милсом-стрит, знаете ли.

Когда они возвращались домой, миссис Морланд старалась внушить дочери, что она счастлива иметь таких неизменных доброжелателей, как мистер и миссис Аллен, и как мало внимания должна она уделять пренебрежению или недоброжелательности со стороны таких случайных знакомых, как Тилни, в то время как она может сохранить хорошее мнение и привязанность своих давних друзей. Во всем этом было много здравого смысла, но человеческий разум иногда оказывается в ситуациях, когда здравый смысл имеет очень малое влияние; и чувства Кэтрин противились почти каждому утверждению матери. Именно от поведения этих весьма незначительных знакомых зависело все ее нынешнее счастье; и пока миссис Морланд успешно подтверждала свое мнение справедливостью своих представлений, Кэтрин молча размышляла о том, что теперь Генри, должно быть, прибыл в Нортенгер; теперь он, должно быть, услышал о ее отъезде; и теперь, возможно, они все направлялись в Херефорд.

Кэтрин от природы не была склонна к сидячему образу жизни, да и трудолюбием никогда не отличалось; но какими бы ни были ее недостатки до сих пор, мать не могла не заметить, что теперь они значительно усугубились. Она не могла усидеть на месте или заниматься чем-либо хотя бы в течение десяти минут, постоянно прогуливаясь по парку и фруктовому саду, словно все, что ее занимало, было одно лишь движение; казалось, она могла даже бродить по дому, лишь бы не оставаться на какое-то время в гостиной. Еще более серьезным изменением стал упадок духа. В своем бесцельном движении и ничегонеделании она, возможно, была лишь пародией на самое себя; но в своем молчании и печали она была полной противоположностью той, какой была раньше.

Два дня миссис Морланд терпела все это, даже намеком не проявляя своего беспокойства, но когда третья ночь отдыха не восстановила бодрости дочери, не сделала белее полезной ее деятельность и не оживила склонность к рукоделию, она больше не могла удержаться от мягкого упрека:

– Дорогая Кэтрин, боюсь, ты становишься настоящей леди. Не знаю, когда бы бедный Ричард получил свои галстуки, если бы у него не было такого друга, как ты. Ты слишком много думаешь о Бате, но всему свое время – есть время балов и спектаклей, а есть время для работы. Ты долго развлекалась, и теперь должна постараться быть полезной.

Кэтрин немедленно взялась за работу, лишь вымолвив удрученным голосом, что «ее мысли почти не обращаются к Бату».

– Значит, ты переживаешь из-за генерала Тилни, и это слишком наивно с твоей стороны; вероятность того, что ты когда-нибудь снова его увидишь, равна одному против десяти. Никогда не стоит переживать из-за пустяков.

После недолгого молчания:

– Надеюсь, моя Кэтрин, ты не расстраиваешься из-за нашего дома, из-за того, что он не такой величественный, как Нортенгер. Такой взгляд превратил бы твой визит в настоящее зло. Где бы ты ни оказывалась, ты всегда должны быть довольной, но особенно дома, потому что здесь тебе придется проводить большую часть своего времени. Мне не очень понравилось за завтраком слышать, что ты так много говорила о французских багетах в Нортенгере.

– Я уверена, что хлеб мне безразличен. Я не обращаю внимания на то, что ем.

– В одной из книг наверху есть очень остроумное эссе на эту тему, о молодых девушках, избалованных дома обилием знакомых – кажется, это из журнала «Зеркало». Я поищу его для тебя как-нибудь, потому что уверена, что оно тебе пригодится.

Кэтрин ничего не сказала в ответ и, стараясь все сделать правильно, принялась за работу; но через несколько минут, сама того не осознавая, снова впала в вялость и апатию, ерзая в кресле от раздражения своим состоянием гораздо чаще, чем делала стежки иголкой. Миссис Морланд наблюдала за развитием этого процесса и, увидев в отсутствующем и недовольном взгляде дочери полное подтверждение того упадка духа, которому она теперь начала приписывать отсутствие бодрости, поспешно вышла из комнаты за нужной книгой, стремясь как можно скорее приступить к борьбе с этим ужасным недугом. Прошло некоторое время, прежде чем она нашла то, что искала; и, поскольку еще и другие семейные дела отвлекли ее, прошло четверть часа, прежде чем она вернулась вниз с томом, на который возлагались такие надежды. Занимаясь своими делами, она заглушала весь шум, кроме того, который создавала сама, и поэтому не была в курсе того, что за последние несколько минут к ним явился посетитель, пока, войдя в комнату, первым делом не увидела молодого человека, которого никогда раньше не встречала. С выражением глубокого уважения он тут же поднялся и, будучи представлен ее дочерью как «мистер Генри Тилни», с ярко выраженной неловкостью начал извиняться за свое появление, признавая, что после всего произошедшего он не имел права ожидать радушного приема в Фуллертоне, и заявляя, что причиной его вторжения стало его непреодолимое желание узнать, благополучно ли добралась мисс Морланд до дома. Он не выражал ни неискреннего осуждения, ни обиды. Совершенно не представляя роль его самого или его сестры в проступке их отца, миссис Морланд была по-прежнему расположена к каждому из них и, мгновенно обрадовавшись его появлению, приняла его с простыми выражениями искренней доброжелательности, поблагодарив за такое внимание к ее дочери, заверив, что друзья ее детей всегда желанные гости, и умоляя его больше не говорить ни слова о прошлом.

Он не возражал против этой просьбы, ибо, хотя его сердце и было значительно облегчено столь неожиданной мягкостью, в тот момент ему было нечего сказать по этому поводу. Молча вернувшись на свое место, он несколько минут вежливо отвечал на все обычные замечания миссис Морланд о погоде и дорогах. Кэтрин же – встревоженная, взволнованная, радостная, трепещущая Кэтрин – не произнесла ни слова; но ее зарумянившиеся щеки и сияющие глаза заставили мать поверить, что этот великодушный визит хотя бы на время успокоит дочь, и поэтому она с радостью отложила первый том «Зеркала» на другое время.

Желая получить поддержку супруга, а также подбодрить и найти собеседника для своего гостя, которого она искренне жалела из-за проступка отца, миссис Морланд сразу отправила одного из детей позвать мистера Морланда; но того не оказалось в доме, и, оставшись без такой важной поддержки, уже через пятнадцать минут ей нечего было сказать. После нескольких минут полного безмолвия Генри, впервые с момента прихода ее матери обратившись к Кэтрин, с внезапной быстротой спросил ее, находятся ли мистер и миссис Аллен сейчас в Фуллертоне? И, уловив из всего ее путанного ответа лишь смысл, который можно было бы выразить одним коротким «да», сразу же изъявил намерение выразить им свое почтение и, покраснев, спросил, не соизволит ли она показать ему дорогу.

– Их дом легко увидеть из этого окна, сэр, – подсказала Сара, на что джентльмен ответил лишь одобрительным поклоном, а мать молча кивнула; миссис Морланд, посчитав вероятным, в качестве второстепенного соображения о его желании увидеть их достойных соседей, что он мог бы дать какое-то объяснение поведению отца, о котором ему было удобнее рассказать только Кэтрин, ни в коем случае не стала препятствовать дочери сопровождать его. Они тронулись в путь, и миссис Морланд не совсем ошибалась в понимании его желания. Он действительно объяснил что-то относительно отца, но прежде всего он хотел объясниться сам, и еще до того, как они добрались до поместья мистера Аллена, он сделал это так замечательно, что Кэтрин подумала, что впредь ей вряд ли удастся выслушивать такое часто. Ее уверили в его безоговорочной привязанности; и он умолял ответить ему взаимностью, и, возможно, они оба прекрасно понимали, что ее сердце уже полностью отдано ему; ибо, хотя Генри теперь был вне всяких сомнений к ней привязан, хотя он осознавал и восхищался всеми достоинствами ее характера и искренне обожал ее общество, я, однако, должна признать, что его привязанность происходила не из чего иного, как из благодарности, или, другими словами, что убеждение в ее симпатии к нему и было единственной причиной, побудившей его обратить серьезное внимание на нее. Это, признаю, новый взгляд в романтической литературе, и ужасно унизительный для достоинства героини, но если это так же ново в обычной жизни, то заслуга столь бурной фантазии, по крайней мере, будет принадлежать мне.

Очень короткий визит к миссис Аллен, во время которого Генри говорил бессвязно, без смысла и логики, а Кэтрин, поглощенная переживанием собственного невыразимого счастья, едва открыв рот, тут же погрузилась в экстаз предвкушения очередной беседы один на один; и прежде чем ей пришлось закрыть его, она смогла оценить, насколько серьезно его предложение ей было осуждено родительским авторитетом. По возвращении из Вудстона, двумя днями ранее, его встретил возле аббатства раздраженный отец, который в спешке и гневе сообщил об отъезде мисс Морланд и приказал больше о ней даже не думать.

Именно это и сподвигло его на то, чтобы предложить ей свою руку. Испуганная Кэтрин, среди всех ужасов ожидания, слушая этот рассказ, не могла не радоваться бережной осторожности, с которой Генри избавил ее от необходимости добровольного отказа, заручившись ее доверием еще до того, как затронул эту тему; и когда он приступил к подробностям и объяснению причин поведения своего отца, ее чувства вскоре переросли даже в торжествующую радость. Генералу не в чем было ее обвинить, не в чем было ее заподозрить, кроме того, что она стала невольным, бессознательным объектом обмана, который его гордость не могла перенести, и в котором большая спесь устыдилась бы признаться. Она была виновна лишь в том, что была менее богата, чем он предполагал. Ошибочно оценивая ее имущество и наследственные права, он ухаживал за ней в Бате, добивался ее общества в Нортенгере и назначил ей место своей невестки. Обнаружив свою ошибку, он решил выгнать ее из дома, хотя это и не являлось хотя бы каким-то доказательством его неприязни к ней и презрения к ее семье.

Для начала его ввел в заблуждение Джон Торп. Генерал, заметив однажды вечером в театре, что его сын уделяет мисс Морланд немало внимания, спросил подвернувшегося под руку Торпа, знает ли он о ней что-нибудь, кроме ее имени. Торп, очень довольный вниманием человека такого высокого положения, как генерал Тилни, был оживлен и горд, и, будучи в то время не только в ежедневном ожидании помолвки очаровательной Изабеллы с Морландом, но и твердо решив жениться на Кэтрин, под влиянием собственного самомнения решил представить семью Морланд еще более богатой, чем ему рисовали его тщеславие и алчность. С кем бы Торп ни общался или мог быть связан, представление о его собственном положении всегда требовало, чтобы и их статус был еще более высоким, и по мере того, как росла его близость с любым из знакомых, их богатство неуклонно возрастало в его глазах. Поэтому оценка состояния его друга Морланда, изначально уже завышенная, с момента его знакомства с Изабеллой постепенно возрастала; и, просто удвоив для пущей важности размер состояния мистера Морланда, которое он сам же и придумал, заодно утроив личное состояние своего друга, придумав богатую тетю и лишив половину детей наследства, он смог представить генералу всю семью Морланд в самом выгодном свете. Однако Кэтрин, особый объект любопытства генерала и его собственных замыслов, он оставил в запасе для себя, и десять или пятнадцать тысяч фунтов, которые мог дать ей отец, стали бы неплохим дополнением к имению мистера Аллена. Близость к ней заставила его всерьез решить, что в будущем ее ждет щедрое наследство, поэтому говорить о ней как о почти признанной будущей наследнице Фуллертона было вполне естественно. На основании этих сведений генерал и стал действовать; ему никогда не приходило в голову усомниться в их достоверности. Интерес Торпа к семье Морланд, из-за сближении сестры с одним из ее членов, а также его собственный замысел относительно другого (обстоятельствами которого он хвастался почти с такой же откровенностью), казались достаточными доказательствами его правдивости; к этому добавились неопровержимые факты: Аллены были богаты и бездетны, мисс Морланд находилась под их опекой, и – насколько знакомство позволило ему судить – они относились к ней с родительской добротой. Решимость генерала быстро сформировалась. Он уже заметил симпатию к мисс Морланд своего сына; и, благодарный за сообщение мистера Торпа, он почти мгновенно решил не жалеть усилий, чтобы ослабить его хвастливый интерес и разрушить его самые заветные надежды. Сама Кэтрин в то время была в полном неведении, как и его собственные дети. Генри и Элеонора, не видя в ее положении ничего, что могло бы вызвать особый интерес отца, с изумлением наблюдали за внезапностью, продолжительностью и масштабом его внимания; и хотя впоследствии, из некоторых намеков, сопровождавших почти непреклонное указание сыну сделать все возможное, чтобы завоевать ее расположение, Генри был убежден, что отец считает это выгодной партией, только после недавнего объяснения в Нортенгере они получили хоть какое-то представление о ложных расчетах, которые подтолкнули его к этому.

Генерал узнал, что эти утверждения ложны, от самого Торпа, с которым он случайно снова встретился в городе. Торп, находясь под влиянием совершенно противоположных чувств, раздраженный отказом Кэтрин, а еще больше – неудачей недавней попытки примирить Морланда и Изабеллу, убежденный в том, что они теперь разлучены навсегда, и отвергающий дружбу, которая больше не может быть полезной, поспешил опровергнуть все, что он говорил ранее о Морландах – признался, что совершенно ошибался в своем мнении об их обстоятельствах и характере, введенный в заблуждение красноречием друга, который представил своего отца состоятельным и заслуживающим доверия человеком, тогда как события последних двух-трех недель доказали, что он таковым не являлся; ибо, с энтузиазмом откликнувшись на предложение о браке между семьями и предложив самые щедрые условия, он, когда дело дошло до конкретных пунктов, был вынужден признать свою неспособность обеспечить молодым людям даже достойное содержание. По сути, это была семья весьма скромного достатка, к тому же многочисленная – всех не перечесть; отнюдь не пользующаяся уважением в своих краях, в чем он недавно убедился на собственном опыте; стремящаяся к образу жизни, который не мог быть обеспечен их доходами, пытающаяся улучшить свое положение за счет связей с состоятельными людьми; в общем, наглая, хвастливая, коварная публика.

Впавший в прострацию генерал с вопрошающим взглядом произнес имя Аллена; и здесь Торп тоже признал свою ошибку. Он считал, что Аллены всего лишь долго жили неподалеку, но узнал про молодого человека, которому должно достаться поместье Фуллертон. Генералу больше ничего не было нужно. Обозлившийся почти на всех в мире, кроме себя самого, он на следующий день отправился в аббатство, где и состоялось его представление.

Я оставляю читателю самому решить, насколько Генри ясно смог рассказать всю эту историю Кэтрин, что он вообще мог узнать от отца, в каких моментах его собственные догадки смогли бы ему помочь, и какая часть еще должна быть рассказана в письме от Джеймса. Я объединила здесь то, чем им предстоит поделиться со мной. Кэтрин, во всяком случае, услышала достаточно, чтобы почувствовать, что, подозревая генерала Тилни в убийстве или в том, что он держал взаперти свою жену, она едва ли очернила его репутацию или преувеличила его жестокость.

Генри, рассказывая о таких вещах, связанных с отцом, был почти столь же несчастен, как и в своем первом признании самому себе. Он краснел из-за отсутствия наблюдательности, которое был вынужден проявить. Разговор между ними в Нортенгере был крайне недружелюбным. Негодование Генри, услышавшего о том, как обошлись с Кэтрин, осознавшего резоны отца и получившего приказ с ними согласиться, было открытым и дерзким. Генерал, привыкший в любой обычной ситуации диктовать свою волю в семье, не ожидавший никакого отпора, кроме, может быть, глубоко скрытого недовольства, никакого противодействия, которое осмелилось бы облечься в слова, не мог смириться с противостоянием сына, непоколебимого, насколько это позволяли разум и веления совести. Но в таком деле его гнев, хотя и должен был произвести впечатление, не мог запугать Генри, которого в его намерении поддерживала убежденность в собственной правоте. Он чувствовал себя связанным с мисс Морланд как честью, так и любовью, и, веря, что ее сердце принадлежит ему, сердце, которое ему было назначено завоевать, и никакое недостойное отречение в форме молчаливого согласия, никакое отменяющее решение, принятое в результате неоправданного гнева, не могло поколебать его верность или повлиять на решения, к которым оно его призывало.

Он категорически отказался сопровождать отца в Херефордшир, решив так почти сразу же после известия об изгнании Кэтрин, и столь же категорично заявил о своем намерении предложить ей свою руку. Генерал был в ярости, и они расстались в состоянии ужасного раздора. Генри, в душевном смятении, на успокоение которого потребовалось много часов уединения, почти сразу вернулся в Вудстон и на следующий день после обеда отправился в Фуллертон.

Удивление мистера и миссис Морланд, когда мистер Тилни обратился к ним с просьбой дать согласие на его женитьбу на их дочери, несколько минут было весьма значительным, поскольку им и в голову не приходило подозревать о каких-либо чувствах с обеих сторон. Но поскольку, в конце концов, ничто не могло быть естественнее, чем любовь к Кэтрин, они быстро стали воспринимать это лишь с радостным волнением от удовлетворенной гордости и, что касается только их стороны, не имели ни единого возражения. Его приятные манеры и здравый смысл были само собой разумеющимися рекомендациями; и, никогда не слышав о нем ничего плохого, они и не предполагали, что о нем можно сказать что-то плохое. Поскольку доброжелательность заменяла опыт, его характер не нуждался в демонстрации.

– Из Кэтрин получилась бы жалкая, беспечная молодая хозяйка дома, это точно, – предчувствовала ее мать; но утешением быстро стало то, что ничего лучше практики не придумано.

Короче говоря, существовало лишь одно препятствие; однако, пока оно не было устранено, они не могли одобрить помолвку. Характеры у них были мягкими, но принципы – непоколебимыми, и раз уж его родитель категорически противился этому союзу, они не могли позволить себе его одобрить. Они не были достаточно утонченными, чтобы выдвигать какие-либо надуманные требования, например, чтобы генерал выступил с предложением о союзе или даже с сердечной склонностью его одобрить, но необходимо было создать видимость согласия, и как только оно будет получено, – а сердца заставляли их верить, что долго отказываться от него не удастся – их полное одобрение должно было последовать незамедлительно. Его согласия было бы достаточно. Они не были склонны, хотя и имели право, требовать от него денег. Его сын, обладая весьма значительным состоянием, благодаря брачным договорам матери в конечном итоге обеспечил себе солидную финансовую основу; его нынешний доход был таков, что обеспечивал независимость и комфорт, и с финансовой точки зрения это был брак, превосходящий все ожидания их дочери.

Молодые люди не могли удивиться такому решению. Они переживали и сожалели, но не могли возмущаться; и они расстались, надеясь, что такое изменение в общей ситуации, которое каждый считал почти невозможным, может произойти как можно скорее, чтобы снова объединить их в полноте ничем не отягощенной привязанности. Генри вернулся в свой дом в Вудстон, теперь единственный, чтобы присматривать за молодыми посадками и улучшать свои владения ради той, на совместное управление с которой он с нетерпением надеялся; а Кэтрин осталась в Фуллертоне, чтобы плакать. Смягчались ли муки разлуки благодаря тайной переписке, не станем задаваться подобными вопросами. Мистер и миссис Морланд никогда этого не делали – они были слишком добры, чтобы требовать каких-либо обещаний; и всякий раз, когда Кэтрин получала письмо, что в тот период случалось довольно часто, они всегда оказывались в другом месте.

Тревога относительно окончательного исхода, которая в таком состоянии их привязанности должна была бы довлеть над Генри, Кэтрин и всеми, кто любил их обоих, вряд ли может распространяться на сердца моих читателей, которые увидят в характерной лаконичности страниц, до которых они добрались, что мы все вместе стремительно приближаемся к совершенному счастью. Единственное сомнение вызывают обстоятельства, которые способствовали заключению их брака: какое вероятное событие могло повлиять на характер, подобный характеру генерала? Обстоятельством, сыгравшим главную роль, был брак его дочери с состоятельным и влиятельным человеком, который совершился летом – приобретение ею титула, которое обеспечило ему столь хорошее настроение, что он пребывал в нем до тех самых пор, пока Элеонора не добилась от него прощения Генри и позволение ему «быть дураком, коли тому это нравится!».

Брак Элеоноры Тилни, освобождение ее от всех зол такого дома, каким был Нортенгер, в частности из-за изгнания Генри, и переезд в дом, который она выбрала сама, к человеку, которого она тоже выбрала сама, – события, которые, я надеюсь, вызовут всеобщее удовлетворение у всех ее знакомых. Моя собственная радость по этому случаю совершенно искренняя. Я не знаю никого, кто был бы более достоин, благодаря своим скромным заслугам или лучше подготовлен к радости, благодаря привычным страданиям. Ее симпатия к этому молодому джентльмену возникла не недавно; но он долгое время был ограничен в общении с ней лишь из-за своего невысокого положения. Его неожиданное обретение титула и состояния устранили все трудности; и никогда генерал не любил свою дочь так сильно, как во время тех часов общения, пользы и терпеливой выдержки, когда он впервые приветствовал ее: «Ваше Высочество!». Муж Элеоноры действительно заслуживал ее; вне зависимости от своего дворянского происхождения, богатства и привязанности, он был, отдадим ему должное, самым очаровательным молодым человеком в мире. Дальнейшее описание его достоинств было бы излишним – самый очаровательный молодой человек в мире и без этого мгновенно предстает перед нашим взором. Поэтому, что касается упомянутого, я могу лишь добавить – понимая, что правила композиции запрещают введение персонажа, не связанного с рассказанной мной небылицей, – это был тот самый джентльмен, чей нерадивый слуга оставил после себя коллекцию счетов за стирку, накопившихся после долгого пребывания в Нортенгере, и из-за которой моя героиня оказалась вовлечена в одно из самых захватывающих своих приключений.

Влияние виконта и виконтессы в пользу брата подкреплялось правильным пониманием обстоятельств мистера Морланда, которое генерал, как только соизволил воспринять реальность, получил от них. Они растолковали ему, что он был введен в заблуждение не только первоначальным хвастовством Торпа их семейным богатством, но и его последующим злонамеренным его принижением; что Морланды ни в коем случае не нуждались и не были бедны, и что Кэтрин получит три тысячи фунтов. Это было настолько существенное изменение в его недавних ожиданиях, что в значительной степени компенсировало ущерб его гордыне; и отнюдь не без последствий была с некоторым трудом полученная частная информация о том, что поместье Фуллертон, будучи полностью в распоряжении его нынешнего владельца, было, следовательно, открыто для любых алчных выдумок.

На основании всего этого генерал вскоре после свадьбы Элеоноры разрешил своему сыну вернуться в Нортенгер и одарил его своим согласием, весьма вежливо сформулированным на целой странице, полной пустых заявлений, адресованной мистеру Морланду. Событие, санкционированное этим согласием, вскоре последовало: Генри и Кэтрин поженились; звонили колокола, и все улыбались; и, поскольку это произошло в течение двенадцати месяцев со дня их первой встречи, после всех ужасных задержек, вызванных жестокостью генерала, тем не менее, не похоже, что это причинило им существенный вред. Начать переживать абсолютное счастье в возрасте двадцати шести и восемнадцати лет соответственно – это уже неплохо; кроме того, будучи убежденной в том, что несправедливое вмешательство генерала, отнюдь не причиняя вреда их счастью, скорее способствовало ему, улучшая их взаимопонимание и укрепляя привязанность, я оставляю на усмотрение всех заинтересованных лиц ответ на вопрос, направлено ли это творение на одобрение родительской тирании или на поощрение сыновнего неповиновения.

«Мольба нищего» («The Beggar’s Petition», 1766) – стихотворение английского священника Томаса Мосса (1740–1808).

«Зайчиха и ее друзья» («The Hare and Many Friends», 1727) – басня английского поэта и драматурга Джона Гея (1685–1732).

«Элегия в память несчастной дамы» («Elegy to the Memory of an Unfortunate Lady», 1717) Александра Поупа (1688–1744).

«Элегия, написанная на сельском кладбище» («Elegy Written in a Country Churchyard», 1750) Томаса Грея (1716–1771).

«Весна» («Spring», 1728) Джеймса Томсона (1700–1748).

«Отелло» («Othello», 1603) Уильяма Шекспира (1564-1616).

«Мера за меру» («Measure for Measure», 1604) Уильяма Шекспира (1564-1616).

«Двенадцатая ночь, или Что угодно» («», 1601) Уильяма Шекспира (1564-1616).

«Цецилия, или Воспоминания наследницы» («Cecilia: Or, Memoirs of an Heiress», 1782) и «Камилла, или Воплощенная юность» («Camilla: Or, A Picture of Youth», 1796) – романы Фрэнсис Бёрни. «Белинда» («Belinda», 1801) – роман Марии Эджуорт (1767–1849).

«Удольфские тайны» («The Mysteries of Udolpho», 1794) – готический роман Энн Рэдклифф (1764–1823).

«Итальянец, или Тайна одной исповеди» («The Italian, or the Confessional of the Black Penitents», 1797) – готический роман Энн Рэдклифф.

«Замок Вулфенбах» («Castle of Wolfenbach», 1793) – готический роман Элайзы Парсонз (1748–1811). «Клермонт: повесть» («Clermont: a Tale», 1798) – произведение Реджайны Марии Рош (1764–1845). «Таинственные предостережения: германская повесть» («The Mysterious Warning, a German Tale», 1796) – готический роман Элайзы Парсонз. «Некромант, или Повесть Черного Леса» («The Necromancer; or, The Tale of the Black Forest, Founded on Facts, 1794) – роман Карла Фридриха Калерта. «Полуночный колокол. Германская история, основанная на событиях из реальной жизни» («The Midnight Bell. A German Story, Founded On Incidents in Real Life», 1798) – готический роман Фрэнсиса Лэтома (1774–1832). «Рейнский сирота. Роман» («The Orphan of the Rhine. A Romance», 1798) – роман Элинор Слит. «Жуткие тайны. Повесть переведенная с немецкого маркизом Гроссом» («The Horrid Mysteries. A Story From the German Of The Marquis Of Grosse», 1796) – роман Карла Гросса.

«История сэра Чарлза Грандисона» («The History of Sir Charles Grandison», 1753) – роман Сэмюэла Ричардсона.

«История Тома Джонса, найденыша» («The History of Tom Jones, a Foundling», 1749) – книга Генри Филдинга (1707–1754). «Монах» («The Monk», 1796) – готический роман Мэтью Грегори Льюиса (1775–1818).

Английский поэт, критик и лексикограф Сэмюэл Джонсон был автором «Словаря английского языка» (1755). Хью Блэр (1718–1800) – шотландский священник, литератор, теоретик изящной словесности, автор «Лекций по риторике и изящной словесности» (1783).

Дэвид Юм (1711–1776) – шотландский философ, экономист и историк, автор собрания трудов «История Англии» (1754–1762). Уильям Робертсон (1721–1793) – шотландский историк, автор ряда трудов по истории Англии, Шотландии и Америки.

Каратак – король бриттского племени катувеллаунов, возглавивший уэльские племена силуров и ордовиков в борьбе против римского завоевания в 50 г. н. э. Гней Юлий Агрикола (39–93) – римский полководец и государственный деятель. Альфред Великий, «Король саксов» (849–899) – король Уэссекса и литератор.

Имеется в виду роман Фэнни Бёрни «Камилла».