ИСТОРИКО-РЕВОЛЮЦИОННЫЙ

АРХИВ

Выпуск 5

Григорий Кан

Издательство имени Н. И. Новикова Санкт-Петербург

ГРОЗЯ БЕДОЙ ПРЕСТУПНОЙ СИЛЕ...

Летучий боевой отряд Северной области

(1906-1908)

Том I

Идеология. События. Люди

2021

Издание осуществлено при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовьш коммуникациям

Рецензенты:

доктор исторических наук, профессор О. В. Будницкий доктор исторических наук И. В. Лукоянов доктор философских наук, профессор В. И. Хазан

Кан Г. С.

К19 Грозя бедой преступной силе...: Летучий боевой отряд Северной области (1906-1908). Т. 1. Идеология. События. Люди. - СПб.: Издательство им. Н. И. Новикова, 2021. - 680 с., ил. — (Историко-революционный архив. Вып. 5).

ISBN 978-5-87991-153-4

ISBN 978-5-87991-154-1

В книге подробно, на большом фактическом материале воссоздается история одного из боевых подразделений Партии социалистов-революционеров — Летучего боевого отряда Северной области, существовавшего в 1906-1908 гг. Даются биографии и характеристики таких ярких личностей, как первый руководитель отряда А. Д. Трауберг, его преемник В. В. Лебединцев, террористы З. В. Коноплянникова, Е. П. Рогозинникова, А. М. Распутина, Н. С. Калашников и многие другие. Показывается противоречивость и неоднозначность их деятельности, где стремление к свободе и гуманному обществу сочеталось с насильственными методами борьбы с самодержавным режимом.

ISBN 978-5-87991-1-534

ISBN 978-5-87991-154-1

© Кан Г. С., 2021

© Галина скрипсит, 2021

Посвящаю памяти моей мамы Эсфиры Матвеевны Кан

Введение

В мае 1908 г. в пятой книге альманаха «Шиповник» появилось произведение, ставшее большим литературным событием своего времени — «Рассказ о семи повешенных» Леонида Андреева^{1. Он был посвящен последним дням жизни нескольких эсеров-террористов, схваченных накануне покушения на одного из министров. Написанный ярко, страстно, наполненный горячим чувством протеста против смертной казни и сочувствием к казненным, рассказ и сейчас производит неизгладимое впечатление. Недаром совсем недавно — в 2005 г. — режиссер М. Карбаускис в Московском театре-студии под руководством О. П. Табакова поставил по этому рассказу спектакль, пользовавшийся большим успехом.}

Прототипами пяти основных действующих лиц «Рассказа о семи повешенных» — Вернера, Муси, Тани Ковальчук, Сергея Головина и Василия Каширина — были члены Летучего боевого отряда Северной области партии социалистов-революционеров (ЛБО СО ПСР, в дальнейшем сокращенно — ЛБО), арестованные в Петербурге 7 февраля 1908 г. при подготовке убийства министра юстиции И. Г. Щегловитова и великого князя Николая Николаевича. Семеро членов отряда (в том числе три женщины) 14 февраля 1908 г. были приговорены Петербургским военно-окружным судом к смертной казни. Ранним утром 17 февраля 1908 г. их повесили на мысе Лисий Нос недалеко от Петербурга.

Современников поражала убежденность, выдержка и храбрость террористов из ЛБО. А. В. Герасимов, начальник Петербургского охранного отделения, сыгравший (наряду со знаменитым авантюристом и полицейским агентом Е. Ф. Азефом) ключевую роль в разгроме отряда и арестах 7 февраля 1908 г., приводит слова прокурора, видевшего казнь своими глазами: «Как эти люди умирали... Ни вздоха, ни сожаления, никаких просьб, никаких

признаков слабости... С улыбкой на устах они шли на казнь. Это были настоящие герои»^2.

Особенно сильное впечатление оставлял один из казненных 17 февраля 1908 г. — Всеволод Лебединцев, живший под именем итальянского журналиста Марио Кальвино. В «Рассказе о семи повешенных» Андреев, лично знакомый с ним, вывел его как Вернера, хотя далеко не все знавшие Лебединцева соглашались с этим портретом. С Лебединцевым дружили знаменитый публицист, видный деятель сионистского движения В. Е. Жаботинский и писатель М. А. Осоргин, оставившие о нем восторженные воспоминания^3.

С их мнением оказался согласен и суровый полицейский служака, еще один монархист и консерватор, начальник дворцовой охраны А. И. Спиридович, давший Лебединцеву такую характеристику: «Сын богатых родителей, хорошо воспитанный, блестяще образованный, владеющий несколькими иностранными языками, любящий и понимающий искусство, красивый, изящный — он являлся в полном смысле интеллигентным, культурным человеком»^4.

Незаурядной фигурой был и глава ЛБО Альберт Трауберг. Исключительно предприимчивый, смелый, инициативный, прекрасный организатор, Трауберг не был манипулятором — он любил своих боевиков, ценил в них нравственные качества и таланты. Большинство этих людей, вступая в отряд, сознательно шли на верную гибель, считая ее для себя наивысшим счастьем. Трауберг создал в ЛБО атмосферу дружбы, сердечности, полного доверия друг к другу, и это придавало отряду черты духовного братства, рыцарского ордена. Его уважали не только как хорошего командира — он пользовался еще и непререкаемым нравственным авторитетом.

За более чем полтора года своего существования (июнь 1906 — февраль 1908 г.) ЛБО совершил множество террористических актов в отношении различных царских чиновников, уличенных в насилии и жестокости. Некоторые из этих актов были подготовлены, но по различным причинам не доведены до конца, в том числе убийство главного творца всей репрессивной системы того времени — председателя Совета министров и министра внутренних дел П. А. Столыпина. Отряд наводил ужас на правительство. «Пока он (Трауберг. — Г. К.) на свободе — вы не сможете быть спокойным», — говорил Герасимову в октябре 1907 г. Азеф^5.

Все действия отряда и обстоятельства его гибели подробно освещены в книге. Большое внимание уделяется и членам ЛБО. О наиболее выдающихся из них скажем уже сейчас несколько слов.

Товарищ, верь, взойдет она,

Звезда пленительного счастья,

Россия вспрянет ото сна,

И на обломках самовластья Напишут наши имена!⁷

Правда, солдат Н. Фролов — очевидец казни Коноплянниковой — не упоминает ни о каких стихах, но и он восхищается удивительным спокойствием 27-летней женщины^{5. А свою речь на заседании Петербургского военно-окружного суда 26 августа 1906 г., приговорившего ее к смерти через повешение, Коноплянникова закончила такими словами:}

«...Я умру с одной мыслью: прости, мой народ! Я так мало могла тебе дать — только одну свою жизнь. Умру я же с полной верой в то, что наступят

...те дни недалекие,

Когда трон, пошатнувшись, падет,

И над русской равниной широкою

Ярко солнце свободы взойдет»^8.

Евстолия Рогозинникова, слушательница Петербургской консерватории, была талантливой и жизнерадостной девушкой. Она превосходно пела и играла на фортепьяно, любила природу, людей и ненавидела всякое насилие и ложь. Даже короткое общение с ней оставляло ощущение праздника, радости, света. И такой человек 15 октября 1907 г. убил начальника Главного тюремного управления министерства юстиции А. М. Максимовского, мстя за жестокость и беззаконие в тюрьмах. А 18 октября 1907 г. Рогозинникова в возрасте 21 года погибла на виселице на том же мысе Лисий Нос.

В прощальном письме к родным она писала:

«...Не страшно мне. Сама по себе смерть — ничто, все умрем. Страшно умирать, не сделавши при жизни всё, что могла бы сделать. Я, как могла и что могла, сделала. Это дает мне спокойствие и бодрость. Я больше хотела дать жизни, чем дала ей. Не знаю, виновата ли я в этом. Условия ли виноваты или я была? Нет, я делала всё, что могла делать.

Верьте мне, что легко умирать мне.

Только высший долг заставил меня идти туда, куда пошла я. Нет, даже не долг, а любовь, большая, большая любовь к людям. Ради нее я пожертвовала всем, что было у меня. Как хорошо любить людей! Сколько сил дает такая любовь!

Все невзгоды свои кажутся маленькими, ничтожными в сравнении с человеческими задачами»^9.

Анна Распутина - самая старшая в ЛБО: ей было больше 30 лет. Еще в ранней юности она примкнула к революционному движению, была сослана в Восточную Сибирь. Там вышла замуж за политического ссыльного, родила двух дочерей, затем рассталась с мужем, дети остались при ней. Но потом желание посвятить

себя революции взяло вверх, и Распутина оставила девочек у своей матери и брата, уйдя в террор. Ее — тонкую, чуткую, деликатную, более чем кто-либо задумывавшуюся об ужасе смерти и убийства — называли совестью отряда. Своих детей она никогда не забывала: ее последнее (за день до казни 17 февраля 1908 г. в числе «семи повешенных») письмо обращено к любимым девочкам.

Николай Калашников, родившийся и выросший в глухом сибирском селе, сам сделал себя интеллигентом. Он прожил необычайную, полную неожиданных поворотов жизнь, успев побывать профессиональным военным, участником Первой мировой и Гражданских войн, заговорщиком и главнокомандующим армией, повстанцем и военным министром, а затем — эмигрантом, достигшим на новой родине, в США, немалого успеха, став известным и уважаемым американским писателем. В своих произведениях Калашников, будучи — как это ни удивительно для боевика — православным христианином, ставил, в частности, тот же вопрос о праве на насилие, который мучил Распутину и многих других эсеров-террористов начала XX в.

Конечно, не все члены отряда были столь обаятельными и яркими людьми — имелись среди них и натуры незрелые, и фанатики, и авантюристы. Мы не будем умалчивать о них, но отметим сразу, что не они определяли лицо организации.

Скажем в самых общих чертах об источниковой базе нашего исследования.

Первая категория источников — это следственные и судебные материалы о деятельности ЛБО, лежащие большей частью в Государственном архиве Российской Федерации (ГАРФ) и Российском государственном военно-историческом архиве (РГВИА). По ним восстанавливается картина совершавшихся или намечавшихся отрядом террористических актов, а также — до некоторой степени — биографии и духовный облик членов ЛБО.

Второй пласт источников — это печатные издания, прежде всего газеты 1906-1908 гг., в которых много рассказывается о террористических актах ЛБО и сообщается ценная информация о личностях боевиков отряда. Ряд этих сведений отсутствует в судебно-следственной документации и не перекрывается никакими другими материалами.

Наконец, третья группа источников — это мемуары. Их можно подразделить на воспоминания: 1) людей из революционной среды — об ЛБО в целом (в те или иные периоды); 2) разных лиц (преимущественно революционеров или близких к ним) — об отдельных боевиках^{10; 3) чиновников из правительственного лагеря (в основном деятелей полиции и прокуратуры) — об отряде или его видных членах11.}

Наиболее ценными, конечно же, являются мемуары первой подгруппы.

Составленные в начале 1930-х гг. записки активного члена ЛБО Моисея Фельдмана¹² освещают период с начала ноября 1906 по начало августа 1907 г. В них почти детально воссоздана жизнь отряда в указанный период. Однако, как мы увидим, они не лишены отдельных неточностей и умолчаний. Первые, очевидно, вызваны ошибками памяти, вторые обусловлены идеологической атмосферой сталинского времени, которую Фельдман не мог не учитывать, собираясь опубликовать свои мемуары. Фельдман вообще полемичен по отношению к раннесоветской историографии революционного терроризма, но вынужден заключать свою оппозиционность в обтекаемые фразы: «Теперешнее поколение социалистов, активно строящих новое общество, имеет перед собой другие исторические задачи. Но как бы теперь — спустя четверть века — ни относиться к террористическим методам борьбы, никто не станет отрицать, что в террор шли лучшие революционеры, люди, которые отдавали свою жизнь за торжество идеи социализма»^{13. Как бы то ни было, воспоминания Фельдмана — ближайшего помощника Трауберга, посвященного во все дела}

и планы руководителя ЛБО, — представляют исключительный интерес.

Мемуары Зинаиды Клапиной¹⁴ охватывают более краткий период, чем записки Фельдмана, — июнь-июль 1907 г. — те месяцы, когда она была в составе отряда. Опубликован очерк Клапиной был в советской России в 1922 г., но работа над ним была начата еще в дореволюционные годы в эмиграции. Эсер В. О. Фабрикант в письме к своей жене А. В. Тарасовой от 2 декабря 1912 г. так описывает свою встречу с Клапиной в Алассио: «Прочла сначала полупоэтический отрывок о Карле Трауберге. Есть там образы поэтические и удачные сравнения, есть большое лирическое настроение, но сентиментально настолько, что неловко было слушать. Я стал убеждать ее писать проще, обыкновенным разговорным языком, а она утверждает, что так у нее выходит сухо и неинтересно. Потом вынимает тетрадку и начинает читать свои остальные воспоминания, написанные „просто". И представь себе — прекрасно. Просто превосходно: живо, правдиво, просто, интересно»^15.

Судя по опубликованному тексту, Клапина отчасти вняла критике Фабриканта и переработала свои записки о Трауберге, хотя излишняя сентиментальность в них всё же осталась. При этом, однако, нельзя не отметить и литературный талант автора, и тонкость ее наблюдений. Воспоминания Клапиной ценны поэтому не только фактологией: они отличаются психологизмом, превосходно передают духовную атмосферу, в которой жили члены отряда, а также исключительно ярко рисуют личность его главы — Трауберга.

Еще в большей степени, чем у Фельдмана, очерк Клапиной содержит в себе скрытую оппозиционность в отношении большевистского режима. Автор настойчиво подчеркивает сложность проблемы революционного насилия, размышляет о том, как «не искалечить душу свою в атмосфере крови и ужаса»^{16. Записки кончаются яростной защитой террора ЛБО от нападок: «Несмотря на победу революции в России, мы переживаем тяжелый кризис, и, как всегда в такие эпохи, предается нещадной критике всё. Не только настоящее, но и прошлое наше. Террористам всегда особенно сильно доставалось. <...> Почти полтора десятка лет прошло}

со смерти Трауберга, с того времени, как сама я стала террористкой, и я смело могу сказать, что образ Трауберга, наряду с Каляевым и Созоновым, может отстоять честь русского террора»^17.

С воспоминаниями Клапиной по своей манере и тематике во многом перекликаются мемуары Юлии Зубелевич^18. В отличие от Фельдмана и Клапиной, она не входила в ЛБО, но была посвящена в дела отряда и близко знала его членов^{19. О ней стоит рассказать подробнее20.}

Зубелевич родилась 25 мая 1882 г. в селе Кильмезь Малмыжского^{21 уезда Вятской губернии в польской дворянской семье. С 1902 г. жила в Петербурге, изучая медицину22.}

Увлеклась революционными идеями, в 1903 г. вступила в ПСР^{23. В 1906 г. активный член эсеровской военной организации. Под псевдонимом Даша Кронштадтская успешно вела революционную пропаганду среди матросов в Кронштадте и пользовалась в крепости немалым влиянием24. Участвовала}

в Кронштадтском восстании 19-20 июля 1906 г., сумела скрыться при его подавлении.¹ Осенью 1906 г. познакомилась и сблизилась с Траубергом^{25. Арестованная под чужой фамилией в Петербурге 18 декабря 1906 г., была не опознана и отправлена для проверки паспортных данных в Оренбург, откуда бежала в ночь с 17 на 18 мая 1907 г., возможно, при помощи боевиков ЛБО и лично Трауберга26 (подробнее об этом будет рассказано в книге). Летом и осенью 1907 г. жила в Финляндии, оказывая различные услуги отряду и много общаясь с его членами27. Затем уехала за границу, где вплоть до Февральской революции проживала во Франции и Италии28.}

Весной 1917 г. возвращается в Россию. До 1919 г. живет в Кронштадте, участвует в деятельности созданного в те годы Народного университета, руководит местным театром, заведует внешкольным отделом народного образования. В 1919 г. переезжает в Москву, где работает инструктором в Государственном архиве РСФСР, затем — инструктором по народному образованию в профсоюзе строительных рабочих, а в 1921 г. зарабатывает на жизнь шитьем^29.

Не оставляет Зубелевич и общественную деятельность. Она не принимает большевиков и, тесно связанная еще со времен

эмиграции с одним из лидеров ПСР В. М. Черновым и его семьей, примыкает, по всей видимости, к центристскому крылу асеров (которое и возглавлял Чернов). В 1920 г. Зубелевич помогает членам семьи Чернова скрываться от преследований со стороны чекистов¹. Ее саму неоднократно арестовывают — в марте 1918 г., марте 1920 г. и феврале 1922 г. Первые два ареста не имели последствий, а третий кончился тем, что 1 апреля 1922 г. Зубелевич приговорили к ссылке на два года. В августе 1922 г. она отправилась в Оренбург, где в апреле 1923 г. вновь арестована и вслед за этим переведена в Актюбинск (входившей тогда в состав Киргизской автономной социалистической советской республики РСФСР)².

Будучи в оппозиции к новой власти и подвергаясь преследованиям, Зубелевич, однако, по свидетельству эсерки Е. В. Постниковой, по-толстовски (или по-евангельски) полагала, что следует все «понять и простить». Зубелевич встречалась с самим Д. Э. Дзержинским (либо как заключенная, либо как просительница за арестантов) и говорила про него: «Святой человек... может быть, не совсем нормальный, но чистый, святой человек». Постникова называла ее «всеобщей печальницей»³.

В Актюбинске в июне-октябре 1923 г. Зубелевич работала в детском доме, причем (если верить ее собственным словам) очень самоотверженно, по 15 часов в сутки, полностью отдаваясь детям. Тем не менее она была уволена по ложному доносу в поддержательстве детей к бунту⁴. При содействии Е. П. Пешковой (первой жены Горького, ее знакомой еще по эмигрантским годам, главы организации «Помощь политическим заключенным») Зубелевич добилась того, что 1 января 1924 г. ОГПУ постановило высылать ее в Польшу сроком на три года. В марте 1924 г. она навсегда покинула Россию⁵, уехав в г. Друскеники (ныне — Друскининкай), где жила ее мать (в то время этот город входил в состав Польши).

После смерти матери в 1928 г. переехала в Белосток, где проживали ее сестры. Здесь почти безвыездно провела всю оставшуюся жизнь — долгих 38 лет. Умерла в Белостоке 5 сентября 1966 г. и похоронена на римско-католическом кладбище прихода Девы Марии.

Чернов в письме к Горькому в марте 1913 г. давал Зубелевич такую характеристику: «Я положительно почти не встречал человека такой кристальной душевной чистоты, соединенной с самой крайней скромностью, робостью, приуменьшенного о себе мнения и вечного недовольства собой, — это при чисто аскетической, подвижнической преданности делу»^30.

Такое же впечатление оставляла Зубелевич и у тех, кто знал ее в поздние годы. Ее называли «золотым» человеком. Она скромно жила в небольшой комнате, где хранила книги по педагогике, ботанике, охране природы, а также альбомы с изображением животных. Увлекалась собиранием лечебных трав, делала травяные сборы и настои, которыми лечила всех желающих. Революция и политика остались в прошлом, а в настоящем были «малые» дела на ниве благотворительности, просвещения и помощи ближнему.

Зубелевич участвовала в организации детских домов для детей из бедных семей, бесплатно занималась с отстающими детьми по физике, математике и ботанике, нередко отдавала неимущим детям одежду и даже собственный обед. В 1940-е гг. работала в Лиге охраны природы и Польском ботаническом обществе. И, наверное, сложно было представить себе, что эта женщина, воплощавшая христианскую кротость и милосердие, когда-то вела матросов Кронштадта на штурм крепостных сооружений и была в самой тесной дружбе с Траубергом и ключевыми боевиками ЛБО, готовившими и осуществлявшими террористические акты.

Мемуары такого человека, вдобавок написанные в 1908 г., по свежим следам событий, вызывают абсолютное доверие. Конечно, романтичная 26-летняя девушка могла быть чрезмерно восторженной и о многом писала в излишне приподнятой тональности. Но гораздо важнее другое: Зубелевич, как и Клапина, была человеком тонким, наблюдательным, способным подметить мельчайшие детали, оттенки и нюансы человеческих переживаний и ярко отразить всё это на бумаге. Ценность ее воспоминаний, на наш взгляд, огромна.

Очень ценные свидетельства об ЛБО оставил Янис Акуратер (1876-1937)^{31, крупнейший латышский писатель первой половины XX века и участник революционного движения в Латвии в 1905-1907 гг., друг Трауберга. Почти всю осень 1907 г. он прожил на дачах в Финляндии, где базировался ЛБО. Акуратер знал Трауберга ближе других мемуаристов, был — как настоящий художник — человеком, тонко воспринимающим окружающий мир и людей, и приводимые им факты — особенно применительно к главе ЛБО и Рогозинниковой — представляют исключительный интерес.}

Пятый и последний из мемуарных источников, исходящих из среды революционеров, самый необычный: это роман Николая Калашникова «Взявшие меч», вышедший в английском переводе в 1939 г.³²

Калашников рано осознал свое призвание хрониста и мемуариста, запечатлевающего для будущих поколений деяния своих товарищей-революционеров. Еще в 1907 г. он написал два мемуарных очерка, посвященных недавно погибшим членам ЛБО — Зинаиде Коноплянниковой и Николаю Егорову^{33. Эти очерки, зачитанные вслух на общем собрании отряда, были восприняты как}

своего рода «революционный реквием». «...Реакция моих друзей была немного пугающей, — вспоминал Калашников. — У многих в глазах стояли слезы; казалось невероятным, что я, кого они так хорошо знали, сумел их так поразить». Трауберг обратился к Калашникову с прочувствованной речью, призвав его покинуть отряд и «вернуться в мир с миссией — рассказать людям правду о нас, о том, как мы жили и за что умирали. У тебя <... талант — бессмертное слово. Не закопай его в землю. Иди служи людям другим способом, чем мы». И хотя Калашников — из «ложной гордости», по его позднейшей оценке, — отверг это предложение, слова Трауберга запали ему в душу^34.

Когда Калашников уезжал из отряда в Сибирь, Трауберг вновь сказал ему: «Займись тем, о чем я просил тебя. Расскажи правду о нас людям, как ты умеешь, как подскажут тебе твой разум и сердце...»^{35 Это были последние слова, которые он услышал от своего наставника, — своего рода завещание.}

Долгие годы ему не удавалось вернуться к своим мемуарам. Но в 1922 г. в Харбине, куда Калашников эмигрировал, спасаясь от советской власти, он вновь слышит — на этот раз от своей умирающей жены Лидии — призыв исполнить свою миссию, свой долг. «Мне было бы радостно, — так передает он ее слова, — если бы ты сказал: „Лидия, я буду жить, работать, я не испугаюсь однажды рассказать людям правду об этих горестных годах, о себе и о других. О том, как мы работали, сражались, любили, ненавидели, совершали тысячи ошибок и даже преступлений". Понимаешь? Пусть это будет исповедь уходящего поколения молодым, приходящим на наше место. Я знаю, ты это сможешь. Ты должен смочь! Это твой долг перед ушедшими»^{36. Калашников горячо обещает ей исполнить ее волю и написать эту «исповедь».}

Такое же наставление получил он в Харбине от эсера М. Л. Кроля, к которому с юности испытывал «чувство преданности и уважения». «Вам .... советую писать, — сказал ему Кроль. — О нашем времени нужны будут нашим потомкам честные и правдиво написанные документы, в которых они бы видели и наши хорошие дела, и наши ошибки. Это важно, очень важно. .... Это мы можем и должны делать». Когда впоследствии Калашников

издал свой роман, Кроль воспринял это как следование его совету И «гордился этим»^37.

Книга Калашникова из-за своего жанра выпала из поля зрения историков. Было известно, что в эмиграции он стал писателем, но никому из исследователей не приходило в голову заглянуть в его роман.

Но можно ли вообще относиться к беллетризованным мемуарам как к историческому источнику?^{38 Ведь воспоминания Калашникова, собственно, даже не являются воспоминаниями в формальном смысле этого слова, ибо, во-первых, они написаны от лица вымышленного друга автора — Сергея Кускова, который якобы передал их автору для публикации перед тайным отъездом в Россию в 1938 г.39; во-вторых, в них спустя десятилетия после описываемых событий — в качестве прямой речи — воспроизводится множество диалогов и речей разных лиц, многие из которых к тому же скрыты под псевдонимами; в-третьих, автор умалчивает о целом ряде фактов своей биографии, в том числе документам но зафиксированных, как то: о собственной женитьбе в 1902 г., рождении ребенка, расставании с женой, работе на различных предприятиях в разных местах Сибири в 1903-1905 гг. и т д}

Целью или, если точнее выразиться, сверхзадачей Калаш никова было показать на примере своей жизни взросление души человека начала XX века. В этом отношении его мемуары представляют интереснейший документ. Друг Калашникова писатель и журналист М. К. Айзенштадт-Железнов (известный под псевдонимом Аргус) имел полное право охарактеризовать его художественную автобиографию как «историю русского революционера повествование о его чаяниях, разочарованиях, стремлениях, победах и поражениях»^{40. Подобный подход, конечно, отличен от задачи фактологически точного воссоздания событий прошлого, которую ставит перед собой традиционная мемуаристика, и мог потребовать от автора определенной типологизации персонажей или, скажем}

по-другому, событийного раскрытия смыслового потенциала ситуаций, который в реальности остался непроявленным.

Всё это требует от исследователя известной осторожности при работе с мемуарами Калашникова. Но, сделав такую оговорку, мы должны сказать, что и фактологическая сторона мемуаров Калашникова, по нашему мнению, большей частью заслуживает доверия, особенно в том, что касается политики и революции. Его книга – с учетом, конечно же, беллетризации, неизбежных ошибок памяти¹ и свойственных любому мемуаристу судящих оценок людей и явлений² – вполне может считаться

историческим источником, причем в ряде случаев абсолютно уникальным, не перекрываемым никакими другими материалами.

Отметим и еще одно, чрезвычайно редкое и на первый взгляд совершенно неожиданное свойство воспоминаний Калашникова. Оставаясь до конца жизни членом ПСР, демократом и противником царского режима, Калашников совершенно не склонен к самовосхвалению и оправданию всего того, что он и его единомышленники делали в прошлом. Еще в 1909-1910 гг. Калашников внутренне расстался с жертвенно-романтическим и террористическим пафосом времен пребывания в ЛБО, сохранив при этом восхищение героизмом и духовной красотой многих членов отряда. Рефлексирующий и постоянно сомневающийся в правильности своего пути, Калашников судит себя (именно себя, а не других) предельно беспощадно, с такой степенью самообнаженности и честности, которую среди революционеров того времени мы, наверное, можем увидеть еще только у знаменитого эсера-террориста Б. В. Савинкова в повести «Конь бледный» и романе «То, чего не было». И эта черта еще более увеличивает ценность мемуаров Калашникова.

В общем, имеющиеся источники вполне позволяют воссоздать деятельность ЛБО и основные черты биографии и духовного облика большинства его членов. Основные мемуарные тексты, написанные в разное время (по свежим впечатлениям и годы спустя) людьми разного духовного склада и жизненного опыта, с разной целью (будь то апологетической или исповедальной), в целом создают объемную и впечатляющую картину.

* * *

Автор считает своим долгом выразить глубокую признательность всем, кто помогал ему в работе над книгой.

Прежде всего выражаем нашу безмерную благодарность В. И. Шулятикову, внучатому племяннику Распутиной, вдохновителю нашего исследования. Без его моральной и материальной поддержки и предоставленных им документов монография вообще не была бы написана и опубликована. Еще одному родственнику Распутиной, В. А. Чарушникову, мы глубоко благодарны за материальную помощь. За материальную поддержку мы также благодарны двоюродным правнукам Распутиной: А. В. Большаковой, О. В. Дёминой, В. В. Мерлису, Е. А. Детиновой.

Мы чрезвычайно признательны родственникам других членов ЛБО — Ю. Н. Тунгусову, Е. А. Шамардиной и Ю. К. Белоцерковцу, передавшим в наше распоряжение ценные материалы из своих собраний и сообщившим множество интересных сведений в устных беседах.

Важнейшую роль в работе над книгой сыграл М. Н. Боярский, сделавший множество ценных замечаний и предложений, касающихся почти всех разделов исследования.

Большую помощь нам оказали архивисты: научный руководитель ГАРФ С. В. Мироненко, директор ГАРФ Л. А. Роговая, сотрудники ГАРФ — заведующие хранилищами Л. В. Крячкова, Л. И. Петрушева, М. Е. Максименко, заведующая читальным залом И. И. Абдулаева, ведущий специалист Е. Е. Пашинина, специалист I категории Л. И. Кулагина, бывший работник ГАРФ К. Б. Ульяницкий и начальник отдела информационного обеспечения РГВИА Т. Ю. Бурмистрова.

Наша искренняя благодарность всем тем, кто своими советами, предоставленными документами или иным способом содействовал написанию книги. Это доктор исторических наук, профессор О. В. Будницкий, доктор философских наук, профессор В. И. Хазан, доктор исторических наук И. В. Лукоянов, доктор исторических наук 3. И. Перегудова, доктор исторических наук, профессор В. И. Шишкин, кандидат исторических наук Е. Л. Назарова, а также И. В. Берснева, Т. С. Гальцева-Безюк, А. М. Дворкинд, Е. В. Иванова, В. О. Климова, А. Ю. Климочкина, А. В. Мамонов, С. В. Нехамкин, В. В. Разбегаев, М. В. Соколов, П. А. Трибунский, Л. И. Шишкина, М. Шруба.

Особую признательность мы выражаем доктору исторических наук, профессору Т. Пумпуриньшу, который предоставил уникальные материалы из библиотек и архивов Латвии, существенно обогатившие фундированность книги, и любезно ответил на ряд вопросов, касающихся революционного движения в Прибалтийском крае.

Часть 1

Возникновение и первые шаги ЛБО (июнь-декабрь 1906 г.)

Партия социалистов-революционеров (ПСР) возникла на рубеже 1901-1902 гг. в результате объединения нескольких революционных групп народнической направленности. Ее основали их представители: Г. А. Гершуни, Е. Ф. Азеф и М. Ф. Селюк. Вскоре был создан руководящий орган ПСР — Центральный комитет (ЦК), а в число лидеров партии вошли еще три человека — М. Р. Гоц (умер 26 августа 1906 г.), В. М. Чернов и Н. И. Ракитников. Селюк в дальнейшем не имела влияния в ПСР. Видную роль в партии с конца 1905 г. стали также играть М. А. Натансон и А. А. Аргунов.

Сложившаяся в ПСР организационная структура была за креплена уставом, принятым на I съезде партии, проходившем в Финляндии с 29 декабря 1905 по 4 января 1906 г. Первичными ячейками ПСР были группы, объединявшиеся территориально. Из них образовывались районные, городские, окружные, уездные, губернские и областные организации, которые в совокупности и составляли партию. Основным принципом их построения было выборное начало. Однако в силу конспиративного характера деятельности ПСР признавалось и право кооптации, т.е. введение в состав партийных учреждений кандидатов по собственному решению этих структур, без выборов.

Руководящим и объединяющим органом ПСР в пределах губернии был губернский комитет, который выбирался на съездах эсеровских организаций данного региона. Создавались и областные комитеты партии, действовавшие в пределах нескольких губерний. Высшим органом ПСР был ЦК, избираемый на съезде партии и пополняемый путем кооптации. В промежутках между съездами по требованию ЦК или половины общего числа областных организаций созывались советы ПСР, чьи постановления имели обязательное значение для партии и могли быть отменены только съездом. При ЦК под его непосредственным

руководством действовали специальные группы, комиссии, бюро и организации^41.

Первый съезд ПСР принял и программу партии, где были указаны ее главные цели — максимальные и минимальные. В начале программы следовало довольно большое введение, выдержанное в радикально-социалистических и марксистских формулировках. Там выдвигалась программа-максимум партии: «экспроприация капиталистической собственности и реорганизация производства и всего общественного строя на социалистических началах». Для осуществления этой программы считались возможными не только демократические методы. В «случае надобности» признавалась и временная революционная диктатура объединенного в партию «рабочего класса», под которым понимался не только пролетариат, но и еще две силы: «трудовое крестьянство» и «революционно-социалистическая интеллигенция»^42.

Однако минимальная программа партии была далека от радикальных установок вводной части. В политическом разделе ставились следующие основные задачи: демократическая федеративная республика с широкой автономией областей и общин, всеобщее избирательное право для всех граждан не моложе 20 лет, выборность, сменяемость и подсудность всех должностных лиц, полная свобода совести, слова, печати, собраний, рабочих стачек и союзов, неприкосновенность личности и жилища, отделение церкви от государства. Никаких классовых и партийных диктатур в программе-минимум не было. Новый порядок должно было установить Учредительное собрание, избранное на основе вышеперечисленных демократических принципов^43.

В экономической сфере эсеры были социалистами-минималистами, т.е. предлагали лишь частичное, а не полное осуществление социалистических преобразований. Ядром программы была ее аграрная часть, где в качестве первостепенной цели называлась социализация земли, т.е. изъятие ее из частной собственности отдельных лиц или групп и передача в общенародное достояние. Никакого выкупа не предусматривалось, но за пострадавшими от этого имущественного переворота сохранялось право

1.1. Организационные и идейные основы ПСР

на общественную поддержку на время, необходимое для приспособления их к новым условиям.

Социализированная земля поступала в заведование центральных и местных органов народного самоуправления, начиная с сельских общин и кончая демократическим государством. Пользование землей могло осуществляться крестьянами индивидуально или, по их выбору, в товариществе, и должно было быть уравнительно-трудовым, т. е. обеспечивать удовлетворение необходимых потребностей человека и его семьи на основе приложения собственного труда. В дальнейшем ПСР собиралась содействовать кооперации и развитию коллективных форм обработки земли, по какого-либо принуждения при этом не предполагалось^44.

В той части программы, где речь шла о промышленности, эсеры выдвигали весьма умеренные требования: сокращение рабочего времени и введение его законодательного минимума, установление минимальных заработных плат по соглашению между органами самоуправления и профсоюзами, государственное страхование, охрана труда во всех отраслях производства и торговли^45.

О тактике революционной борьбы в программе ПСР почти не говорилось, а о терроре вообще не было ни слова. Тем не менее именно террор был одним из основных средств в поединке эсеров с самодержавием.

Место террора в деятельности партии было впервые проанализировано в 1902 г. в статье главного идеолога ПСР Чернова «Террористический элемент в нашей программе».

Во-первых, террор рассматривался им как орудие «необходимой самообороны, без которого разгул ничем не сдерживаемого самодержавного произвола переходит всякие границы и становится нетерпимым»^46.

Во-вторых, террор, по мнению Чернова, имеет большое агитационное значение. Террористические акты «приковывают к себе всеобщее внимание, будоражат всех, будят самых сонных, самых индифферентных обывателей, возбуждают всеобщие толки и разговоры, заставляют людей задумываться ... словом, заставляют их политически мыслить...»⁴⁷

Наконец, в-третьих, террор воспринимался одним из лидеров партии как эффективный метод устранения власти, «дезорганизации правительственного механизма», внесения в ряды государственных служащих смятения и расстройства, подрыва веры «в правительственное всемогущество», что должно было «пошатнуть трон»¹.

Большинство в руководящих сферах ПСР было согласно с Черновым. Еще до образования партии, в сентябре 1901 г., Гершуни создал Боевую организацию. Вскоре после ареста Гершуни 13 мая 1903 г. БО ПСР (в дальнейшем сокращенно – БО) возглавил Азеф, правой рукой которого был Б. В. Саванинов. В течение 1902–1905 гг. БО осуществила убийство двух министров внутренних дел – Д. С. Сипягина и В. К. Плеве, а также командующего Московским военным округом великого князя Сергея Александровича и уфимского губернатора Н. М. Богданова².

С начала 1905 г. помимо БО террором стали заниматься и боевые отряды при областных и губернских комитетах ПСР. После Манифеста 17 октября 1905 г. о введении в России гражданских свобод террор был прекращен, но вновь возобновлен в январе 1906 г., вслед за жестоким подавлением Декабрьского вооруженного восстания в Москве и других массовых выступлений.

В период работы I Государственной Думы с 27 апреля по 9 июля 1906 г. эсеровский террор снова был приостановлен. Однако когда Думу распустили, эсеры решили возродить боевое дело. Примерно за месяц до этого – в июне 1906 г. – начинает организовываться ЛБО.

Зинаида Коноплянникова

О первом, зачаточном этапе деятельности ЛБО — с июня по начало ноября 1906 г. — известно мало. По-видимому, отряд в это время находился в процессе формирования, и о самом его существовании приходится говорить не более чем условно.

Общее кураторство над создающимся ЛБО имел Петербургский комитет ПСР, чей боевой коллектив в 1906 г. возглавлял 50-летний бывший народоволец С. Ф. Михалевич^{48. Доступные нам источники не позволяют установить, кто входил тогда в ЛБО. Безоговорочно утверждать можно лишь то, что членами отряда с самого начала были два человека — З. В. Коноплянникова и В. И. Страхов. А несколько позднее, видимо в июле 1906 г., в ЛБО вошел приехавший из Иркутска Н. С. Калашников49. И первой целью отряда было убийство генерала Мина.}

О Коноплянниковой уже немного говорилось во Введении. Ее личность и совершенный ею террористический акт стали образцовыми для всех будущих членов ЛБО, а сама она — второй (после С. Л. Перовской) женщиной в России, казненной на виселице. Коноплянникова заслуживает подробной биографии.

Помимо воспоминаний, материалов полицейских дознаний, судебного дела об убийстве Мина в качестве одного из основных источников мы используем очерк А. М. Хирьякова (1863-1940), опубликованный в 1918 г. Хирьяков сам по себе интереснейшая фигура: писатель, поэт, литературный критик, журналист. Вплоть до 1914 г. он был либералом и пацифистом, близким по своим воззрениям к Льву Толстому. Потом взгляды Хирьякова сильно

меняются, и он заканчивает свою жизнь в эмиграции яростным противником большевиков, не отрицающим и политического насилия. В 1905-1906 гг. Хирьяков тесно общался с Коноплянниковой, слышал множество ее рассказов о себе, а после ее гибели собирал сведения о ней. В результате его очерк носит не только мемуарный, но и исследовательский характер.

Зинаида Васильевна Коноплянникова родилась 2 ноября 1878 г. в Петербурге. Ее отец служил унтер-офицером лейб-гвардии Гатчинского полка^{50. После выхода в отставку он работал вахтером в Крестовоздвиженской общине сестер милосердия. Хирьяков пишет, что это был человек прямой, но чрезвычайно вспыльчивый, старавшийся, впрочем, не давать воли своему гневу51. Мать — Прасковья Сергеевна52 — малограмотная крестьянка, тихая и ласковая53. Зинаида была не единственным ребенком в семье у нее имелась сестра Мария, родившаяся 2 января 1883 г.54}

Отец Коноплянниковой умер до апреля 1903 г.^{55, и неизвестно, насколько он был близок с дочерью. Что же касается матери, то тут мы имеем свидетельство либеральной писательницы и общественной деятельницы А. В. Тырковой-Вильямс, познакомившейся с Коноплянниковой в Доме предварительного заключения в Петербурге (в дальнейшем - ДПЗ) в конце 1903 г.: «Она нежно любила свою мать. У нее голос менялся, когда она о ней говорила». Зинаида и ее сестра скрывали от Прасковьи Сергеевны факт ареста — из писем, которые ей посылались из тюрьмы, невозможно было догадаться, что дочь находится за решеткой56.}

3. В. Коноплянникова. 1900-е гг.

Уже в юные годы определился характер будущей революционерки, о котором лапидарно и точно написала Тыркова-Вильямс: «Коноплянникова была полна бунта, напора, но была в ней и большая мягкость»^{58. Хирьяков сообщает: «Еще в раннем детстве она была большим сорванцом, пытливым и предприимчивым ребенком, склонным к всевозможным шалостям. В ней было много мальчишеского, и она предпочитала общество мальчиков, которые невольно подчинялись ей, чувствуя ее право на предводительство»59.}

О женской рукодельной школе у Коноплянниковой сохранились в целом хорошие воспоминания. Она училась очень прилежно и всегда была первой ученицей. Однако именно в школе в ней впервые пробудился дух возмущения и протеста. Конопляннико-ва так описывала Хирьякову этот момент: «Классная дама у нас солгала что-то. <...> Я страшно возмутилась и обругала ее. Она пожаловалась начальнице. Та потребовала, чтобы я извинилась. Я отказалась <...> Историю эту как-то уладили <...> но, кажется, с этого пустого случая началось мое критическое отношение к существующему строю»^.

Жажду правды Хирьяков вообще считал одной из самых главных черт Коноплянниковой.

По свидетельству другого, не указавшего свое имя мемуариста, перед самым окончанием школы Коноплянникова познакомилась с каким-то сектантом, часто ездила к нему и подолгу беседовала. После этого она перестала посещать церковь^{, по-видимому, утратив православную веру.}

С 1896 г. Коноплянникова училась в Петербургской учительской семинарии, которую окончила в 1899 г., получив звание учительницы сельских и народных училищ^{60. Параллельно}

много занималась самообразованием. Характерен список прочитанных ею книг, это всё серьезная литература: произведения Шекспира, Шиллера, Байрона, Гюго, Канта, Дарвина, Спенсера, Ницше, Белинского, Михайловского, Владимира Соловьёва¹.

У самой Коноплянниковой, по словам Хирьякова, имелась глубокая потребность выражать в словесных образах свои душевные переживания^{61. Сохранилось 21 стихотворение Коноплянниковой. Некоторые из них лирические, в других соединяются лирика и гражданские мотивы, попадаются и образцы чисто политической поэзии. Литературные их достоинства, пожалуй, невысоки, но страстную, мятущуюся душу автора они отражают прекрасно. Вот одно из них, очень показательное62:}

Тихо деревья шептались,

Кротко светила луна.

Духи ночные слетались,

В сон погружалась земля.

Сердце мятежное билось

Долгом, любовью, тоской.

К свету оно уносилось,

Чужд ему в жизни покой.

Смелые мысли, решенья

Мозг окрыляли порой...

Страсти безумной волненья

Сгущались с тоскою ночной...

Тихо деревья шептались,

Кротко светила луна...

Бури в душе поднимались.

С бурей боролась душа.

Коноплянникова неплохо играла на фортепиано и скрипке, обожала гитару, у нее был красивый голос. Хирьяков навсегда запомнил, как она пела «Из-за острова на стрежень»^63:

¹ Хирьяков А. Зинаида Коноплянникова. С. 298; ГАРФ. ф. 5802. Оп. 2. Д. 899. Л. 1,4об.

«Ничего не пожалею,

Буйну голову отдам!» —

Раздастся голос властный

По окрестным берегам.

По окончании семинарии Коноплянникова получила место учительницы в поселке Чёрное Лифляндской губернии, расположенном на берегу Чудского озера^{. Она называла это селение «медвежьим углом»: с трех сторон лес, с четвертой — озеро. Природа невзрачная: «печальная картина — ель да осина». Местные жители — эстонцы — жили в крайней бедности. Земли у них не было — она находилась в руках у немецких баронов и у государства. Население существовало лишь за счет рыбной ловли. Коноплянникову поразила не столько нищета, сколько ее беспросветность, отсутствие надежды на изменения: «Как можно жить так, жить без борьбы за лучшее будущее, <...> без единственного светлого луча в будущем, без единого проблеска на тёмном горизонте?»64}

В самой школе Коноплянниковой было работать неприятно и тягостно — прежде всего по моральным соображениям. Правительство в те годы активно занималось русификацией Прибалтийского края и требовало, чтобы преподавание в школах велось на русском языке. Эстонские дети плохо его знали и часто даже не понимали юную учительницу. А она, в свою очередь, не могла с ними нормально общаться из-за незнания эстонского языка: «Тяжело было видеть, как малютка ученик на мое требование говорить только по-русски такими жалкими и беспомощными глазами смотрел на меня. „Отчего я не могу в этих стенах говорить на своем родном языке?“ — читала я в этих грустных глазах»^65.

Проработав в таких условиях год, Коноплянникова осенью 1900 г. перевелась учительницей в земскую школу села Гостилицы Петергофского уезда Петербургской губернии. На новом месте Коноплянникова с живостью, любовью и энергией принялась за свое дело. С окружающими она первоначально вела разговоры исключительно о школе, о том, как лучше поставить преподавание в ней^66.

Конопляниковой действительно очень любила детей, умела привлечь к ним внимание даже капризного предмету, заинтересовать их. Е. М. Мозолайнен (хозяйка дома в селе Дунино около старинного Новой Петергроф, где был убит Минн) много общавшейся с ней накануне террористического акта, в своих показаниях от 16 августа 1906 г. приводит ее мнение о том, что с детьми «нужно только уметь обращаться, и тогда они делаются ласковыми и послушными». Затем Е. М. Мозолайнен добавляет: «...Действительно, за ту неделю, что она у меня столовалась, она сумела очень расположить к себе моих детей и подолгу с ними возилась»¹.

Хирняков тоже пишет о Конопляниковой, что дети «душой в ней не чаяли», «тянулись к ней, как лозинка к воде, как травка к солнцу». Интересно, какое наказание применялось ею по отношению к непослушным ученикам: она перестанала на них смотреть, и этого было достаточно, чтобы провинившиеся ребята извинились перед любимой учительницей и она вновь возвращала им свой ласковый взор².

Однако, по словам Конопляниковой, обстановка вокруг школы складывалась для нее неблагоприятно. Местные служители власти и церкви писали на нее доносы: «Заведу ли я беседы и чтения для народа невинного характера, псаломщик доносит инспектору, что «учительница занимается сторонними школьным занятиям беседами и толкованиями», поп пишет по своему ведомству, что учительница секты насажает, толстовщину распространяет, юношество развращает. Займусь ли народными спектаклями, выступает на сцену со своими донесениями урядник и жандарм»³.

Как сообщает неизвестный мемуарист, священник был возмущен. Как сообщает неизвестный мемуарист, святовник сама почти не ходила в церковь и очень редко водила туда детей⁴.

В связи с доносами на Конопляникову постоянно вызывают для объяснений то инспектор, то училищный совет, то губернатор. Наконец установлением Петергофского уездного училищного Совета от 11 декабря 1902 г. ее увольняют с занимаемой должности⁵.

________________

Коноплянникова, разумеется, говорила правду о своей жизни в Гостилицах, но далеко не всю правду. В ряде случаев ее свидетельства нуждаются в уточнениях и дополнениях.

Через несколько месяцев после приезда в Гостилицы Коноплянникова познакомилась с арендатором мельницы крестьянином Э. Э. Каппелем. Последний был настолько очарован личностью юной учительницы, что «стал к ней неравнодушен», почти что влюбился. Она отвечала ему симпатией. Летом 1901 г. Кап-пель сделал ей предложение, но она отказала ему, заявив, что «никогда замуж не пойдет, так как не желает быть самкой, и что цель ее жизни совсем иная». Коноплянникова тогда же обозначила эту цель — «служение народу, в жертву коему она готова принести себя», — и сказала о своем сочувствии революционным и социалистическим идеям^67.

Приблизительно тогда же в доме Коноплянниковой стал собираться кружок из семи-десяти человек, которым она открыто высказывала свое мнение о безобразных порядках в России, обвиняла в этом правительство и советовала для изменения положения «бороться и не жалеть себя». При этом добавляла, что «законным путем ничего не добьешься»². Среди слушателей, в частности, были тот же Каппель и содержатель мелочной лавки крестьянин М. И. Ширин, впоследствии давшие в полиции откровенные показания.

Стремясь установить тесный контакт с народом, Коноплянникова в 1901-1902 гг. устраивала театральные постановки с участием самих крестьян («Женитьба» Н. В. Гоголя, «Не всё коту масленица» А. Н. Островского и др.). Спектакли требовали репетиций, поэтому сельская молодежь часто бывала у учительницы. Она действительно сблизилась с крестьянами и имела на них большое влияние³.

Осенью 1901 г. (по данным Ширина) или в феврале 1902 г. (по свидетельству Каппеля) Коноплянникова начала в узком кругу близких к ней грамотных крестьян распространять нелегальную литера гуру социалистической направленности, сочинения Льва Толстого, газеты «Революционная Россия», «Искра»

и «Освобождение»¹. Ближе к концу своего пребывания в Гостилицах она предложила крестьянам из своего окружения усилить пропаганду и вместо передачи запрещенных книг и брошюр на руках просто раздавать их как в селе, так и по всему Петергофскому уезду. Она полагала, что это даст больший пропагандистский эффект. Одна женщина из ее кружка в декабре 1902 г. действительно разбросала эти издания в Гостилицах².

В связи со всеми этими фактами вполне логично предположить, что у жандарма, урядника, священника и псаломщика не ари возникали подозрения в адресе юной учительницы. Конечно, они могли быть преувеличенными и не всегда достоверными, но основания имелись. Со временем она всё более и более вела себя как революционерка и социалистка. И это делало невозможной ее работу по специальности.

Добавим только, что первое из сохранившихся донесений о политической неблагонадежности Конопляниковой относится к 11 июня 1902 г.³ А через пять месяцев – 8 ноября 1902 г. – петергофский уездный инспектор в рапорте петербургскому губернатору без тени сомнения утверждает, что Конопляниковой «явно ведет преступную пропаганду среди крестьянской молодежи», и просит перевести ее в другую, отдаленную от Петергроф школу⁴. Училищный совет, как мы уже писали, поступил более радикально и через месяц с небольшим уволил ее.

* * *

В речи на суде по делу Мина Конопляниковой сказала, что «без особого сожаления оставляла учительство». По ее словам, она поняла, что при имеющихся условиях не может делиться с народом теми знаниями, которыми обладает, не может открывать ему глаза на его положение и указывать на причины его бедствий. А видела необходимость при наличности таких условий, при которых можно было бы мыслить о всестороннем развитии человека. Я видела необходимость

________________

борьбы с правительственной самодержавной тиранией и деспотией», — заявила она^68.

Еще будучи учительницей в Гостилицах, Коноплянникова часто ездила в Петербург^{69, где установила контакты с местными революционерами (скорее всего, эсерами). Через них она и доставала нелегальную литературу70. После увольнения Коноплянникова переехала в столицу, где жила частными уроками68. Связь ее с Гости-лицами не прерывалась: к ней в Петербург несколько раз приезжали Каппель и Ширин, и она передавала им запрещенные издания70.}

Коноплянникова становится членом ПСР^{71. Занимается она пропагандой72, по-видимому среди рабочих. Тогда же она впервые высказывается о терроре. По свидетельству Щирина, она выразила сожаление, что не удалось готовившееся какой-то группой покушение на министра внутренних дел Плеве. У Щирина создалось впечатление, что «Зинаида Коноплянникова сочувствовала террору и сама <...> была способна на террор»73.}

В феврале-марте 1903 г. в письмах к учительнице А. Л. Воздвиженской (жившей на станции Царицыно Московско-Курской железной дороги) Коноплянникова в иносказательной форме жалуется на аресты и пишет, что собирается в мае поехать заграницу: сначала на три месяца в Германию, а затем — в августе — в Париж^74.

случайный характер – обыскивали ее соседку, а Коноплянникова вызвала подозрение, выставив в этот момент сверки с какими-то вещами на крыше прилегающей постройки. В результате решили обыскать и ее¹. Были найдены «революционные издания, рукописи и принадлежности множительного аппарата». Это стало основанием ареста и справки в ДПЗ². Через три с лишним месяца – 31 июля 1903 г. – дело Конопляниковой присоединили к уже начатому дознанию о пропаганде среди крестьян в Петергофском уезде Петербургской губернии³.

При описании ее примет, сделанном на следующий день после взятия под стражу, обращает на себя внимание запись: «Впечатление, производимое наружностью: хорошее⁴.¹¹ На жандармов, ведущих следствие, она произвела впечатление, только в другом отношении. Начальник Петербургского губернского жандармского управления (в дальнейшем – ГЖУ) в рапорте директору Департамента полиции 9 октября 1903 г. отмечал: «...Конопляниковой представляет из себя тип вполне убежденной, энергичной и решительной революционерки. Будучи арестована, она крайне вызывающе держала себя на допросах и отказывалась давать какие-либо показания»⁵.

По предложению начальника Петербургского ГЖУ 16 октября 1903 г. Конопляниковой была переведена в Трубецкой бастион Петропавловской крепости, откуда, впрочем, 8 ноября ее вернули в ДПЗ⁶.

Вскоре после этого и происходит знакомство Конопляниковой с Тырковой-Вильямс. Последняя вспоминала: «Мне понравилось ее молодое, круглое, чисто русское лицо, ее серые большие глаза, решительный, пристальный взгляд. .... Эта арестантка .... чувствовала себя военнопленной, но не побежденной. От отрывистых бесед с ней на меня веяло конспирацией, подпольщицей⁷».

Власти не могли быстро определить наказание Конопляниковой. Ее предполагалось высылать под гласный надзор полиции либо в Архангельскую губернию, либо в Восточную Сибирь. Пока шло обсуждение, было решено выпустить Конопляникову

________________

из ДПЗ и отдать под особый надзор полиции в Харькове. 13 апреля 1904 г. она вышла на свободу^75.

В Харьков Коноплянникова уезжать не спешила и оставалась в Петербурге. И уже через две недели, 27 апреля 1904 г., — ровно через год после первого ареста — ее вновь задерживают и снова сажают в ДПЗ^{76. Причиной этого были контакты Коноплянниковой с эсеркой Ю. И. Мержеевской, которая, по агентурным данным Петербургского охранного отделения, вела в столице активную пропагандистскую деятельность и одновременно готовила покушение на императора во время смотра войск на Марсовом поле 28 апреля 1904 г.77 Коноплянникова встречалась с Мержеевской 14 апреля 1904 г. в Таврическом саду, они обменялись какими-то пакетами, и именно это свидание, прослеженное филерами, дало основания для нового взятия девушки под стражу.}

На сей раз ее тюремное заключение длилось до 1 декабря 1904 г., когда она была освобождена под особый надзор полиции с местом жительства в Петербурге^78.

Характерен для личности Коноплянниковой один эпизод ее третьего пребывания в ДПЗ, рассказанный известной эсеркой (в прошлом — народоволкой) П. С. Ивановской со слов некоей Домны, отбывавшей в тюрьме наказание за мелкое воровство.

Домна подрабатывала сиделкой в больнице при ДПЗ, где часто лечились заболевшие заключенные. Там в какой-то момент оказались Коноплянникова и Мержеевская. А Домна болела трахомой. На начальной стадии трахома считается очень заразным заболеванием. Несмотря на то что, по мнению врача, заразительный период у Домны миновал, ее хотели отправить из ДПЗ в другую петербургскую тюрьму с более суровым режимом — Литовский замок. Мотивировалось эго необходимостью защиты Коноплянниковой и Мержеевской от возможной инфекции.

Обе арестантки воспротивились этой мере, находя ее ненужной для себя и жестокой для Домны. Нм удалось отстоять сиделку.

Заразы они не побоялись. Домна особенно была благодарна Коноплянниковой: «Я видела-таки на своем веку много всяких, но такие редко встречаются <...> она меня, как птица свое дитя, укрыла. Никогда не давала она мне почувствовать свою греховность. Пила, ела вместе со мной, одним полотенцем утиралась»^79.

После выхода на свободу Коноплянникова не осталась в Петербурге, а уехала за границу, в Швейцарию^{80. Под влиянием тюрьмы и правительственных гонений она стала склоняться к вооруженной борьбе с властями, к террору81. Впрочем, она еще какое-то время колебалась в своем выборе, и эти сомнения нашли отражение в ее стихотворении «Молитва»82:}

О, боги вселенной! Меня вы спасите

От страсти, что в душу мою заползает,

И с нею бороться вы мне помогите,

С ней... что меня угнетает.

О, боги вселенной! Меня защитите

От натиска страсти мятежной,

Удары меча ее вы отклоните

И мир возвратите душе моей прежний.

О, боги вселенной! Изнемогаю

Я в этой борьбе непосильной,

И с верой о помощи к вам я взываю —

Страдающий, жалкий, бессильный.

Боги вселенной не помогли Коноплянниковой преодолеть мятежную страсть. Она окончательно пришла к выводу: «...Ничего нельзя создать нового, не разрушив старого; если идеи на штыки не уловишь, то и одними идеями штыков не отклонишь». Коноплянникова делается террористкой^83.

Она учится готовить бомбы и стрелять. Владеть оружием ее обучал князь Д. А. Хилков^{84 — бывший толстовец, ставший}

эсером и приверженцем террора (впоследствии, после Манифеста 17 октября 1905 г. о даровании гражданских свобод, он отойдет от революции).

К началу июля 1905 г. Коноплянникова возвращается в Россию. Под именем Л. В. Рудневой она поселяется под Москвой в Петровско-Разумовском на даче некоей Мурановой. Там Коноплянникова предполагала организовать мастерскую для изготовления бомб (или место для их хранения)^{85. Наиболее вероятно, судя по району деятельности, что она выполняла задание Московского комитета партии.}

Полиции уже к концу июля становится известно и о приезде Коноплянниковой, и о ее намерениях. Сведения эти сообщил заведующий Заграничной агентурой Л. А. Ратаев, сопроводив их комментарием: «Происходят они из источника, заслуживающего безусловного доверия, и никакому сомнению не подлежат»^{86. Речь, конечно, идет об Азефе, что подтверждает и посланное в августе 1905 г. письмо в ПК ПСР старшего помощника делопроизводителя Департамента полиции Л. П. Меньшикова, хорошо осведомленного о делах сыска87.}

Московские филеры начали следить за Коноплянниковой, присвоив ей весьма показательную кличку Любезная. Фиксировался каждый ее шаг. все связи и встречи^{. 25 августа 1905 г. она уехала в Саратов, откуда вернулась в Москву 2 сентября88. В Саратове Коноплянникова среди прочих посетила некоего Д. К. Горохова (паспорт его был подложным, подлинная личность так и не была установлена)89, в квартире которого была настоящая динамитная мастерская. Она взяла у него два свертка, где, по всей видимости, были принадлежности для разрывных снарядов90.}

11 сентября 1905 г. в Саратове Горохова арестовали^{91. Власти решили задержать и Конопляпникову, но она в тот же день села}

на поезд, шедший из Москвы в Смоленск^{92. 12 сентября на вокзале в Смоленске при попытке покинуть поезд ее перехватила полиция. В ее чемодане обнаружились вещества и технические материалы, которых, по заключению экспертов, хватило бы на изготовление двадцати бомб. Коноплянникову доставили обратно в Москву93, где она содержалась в Московской губернской тюрьме, более известной под названием Таганской.}

Казалось, на сей раз Коноплянниковой не избежать многолетней каторги. Однако заключение продлилось чуть больше месяца. После Манифеста 17 октября 1905 г. в России (прежде всего в столицах) примерно полтора месяца царил невиданный либерализм. И 18 октября 1905 г. московский генерал-губернатор П. П. Дурново распорядился выпустить Коноплянникову на свободу, даже не поставив об этом в известность градоначальника и охранное отделение^94.

Провозглашенные властью гражданские свободы и предстоящий созыв Государственной Думы с законодательными полномочиями не привели к переходу социалистических партий, в том числе и ПСР, на легальные рельсы. В их рядах преобладало желание «добивать правительство» (популярное тогда выражение, приводимое Черновым)^{92 посредством вооруженного восстания. Для этого был создан боевой комитет во главе с Азефом, куда вошли также Савинков и П. М. Рутенберг95. В Петербурге в конечном счете восстание не состоялось из-за массовых арестов и неготовности масс. Впрочем, и само эсеровское руководство к началу декабря 1905 г. отказалось от своих планов96.}

Однако в Москве дело обстояло иначе. Здесь, как известно, восстание действительно произошло. Оно началось 9 декабря 1905 г. и было организовано местными комитетами ПСР и РСДРП при участии рабочих многих московских предприятий. Восстание сопровождалось возведением баррикад и масштабными боевыми действиями между повстанческими дружинами и правительственными силами. Центром вооруженного выступления была Пресня, где существовали Революционный комитет восставших и еще более важный орган — командование боевых дружин.

Для того чтобы не дать войскам прибыть в Москву для подавления восстания, эсеры хотели взорвать мост на Николаевской железной дороге^{97. Под руководством Рутенберга — по-видимому, еще в конце ноября — в общежитии Электротехнического института была создана динамитная мастерская. В ней работала приехавшая в Петербург Коноплянникова и член ПСР М. М. Шнееров. Затем о подозрительных жильцах узнала полиция, и Коноплянникова с помощником срочно переехала к своим приятельницам, старым учительницам. Они очень любили Коноплянникову, привыкли к ее «странностям» и не были любопытны. Конспираторам выделили небольшую комнату, которую те никогда не оставляли без присутствия одного из них98.}

Динамит и бомбы были готовы. Взрыв взял на себя железнодорожный союз, и его представителю передали все технические принадлежности. Но покушение не состоялось, а его участников едва не арестовали на месте^{97. Возможно, это явилось следствием донесения Азефа, хотя точных данных об этом пет.}

Узнав обо всём происшедшем. Коноплянникова вернулась до-мой страшно расстроенная. Она обратилась к Шнеерову: «...Мне неимоверно тяжело. Вся наша работа пропала даром. Карательная экспедиция отправилась в Москву, нам не удалось задержать ее... Мы обанкротились».

Шнееров утешал ее: «Самое лучшее ружье может дать осечку. Иногда рука задрожит, пуля в цель не попадет. Вы ведь только приготовляли, сами не подкладывали».

«Нужно, чтобы рука не дрожала, чтобы пуля в цель попала» — таков был ответ Коноплянниковой^.

местах продолжалось еще два дня и было окончательно сломлено лишь к 20 декабря.

И во время восстания (в особенности в момент его подавления), и в первые дни по окончании боев погибло множество людей. Вообще статистика на этот счет в имеющихся публикациях сильно расходится. Московский генерал-губернатор адмирал Ф. В. Дубасов в своих записях приводит такие данные: убито 47 человек, среди них 54 представителя власти (включая солдат), 95 «мятежников» из постоянной публики (в том числе 48 женщин и 27 детей)¹. Близкие к Дубасову цифры дает историк А. С. Вальдин – 424 погибших, из них военных и политических – 34, дружинников – 84, остальные – «случайные лица»². А по сведениям бюро Медицинского союза Москвы жертв было намного больше: 1059 убитых, среди них 35 человек из властных структур, 12 дружинников (явно приуменьшенное число. – Г. К.), а все прочие – мирные горожане (включая 126 женщин и 86 детей)³.

Так или иначе, но даже если считать подсчеты Медицинского союза раздутыми и преувеличенными, для Москвы того времени число жертв очень значительно. Естественно, возникает вопрос, на ком лежит основная вина за всё это. Мы полагаем, что на правительственных силах и их руководителях Дубасове и Мине.

Конечно, повстанцы не были безвредны. Помимо жертв, связанных с боевыми действиями, на их совести растрел после импровизированного суда двух захвачены полицейских чинов: околоточного надзирателя Пресненской части В. А. Сахарова и начальника московской сыскной полиции А. И. Войлошникова⁴. Однако больше случаев убийства пленных восставшими не зафиксировано.

________________

Публицист Ю. В. Климаков в своей статье о Мине утверждает: 12 декабря дружинники, забаррикадировавшиеся в типографии знаменитого издателя И. Д. Сытина, подожгли здание, чтобы уйти, воспользовавшись суматохой. Им это удалось, но в огне пожара погибло много людей — семьи и дети рабочих, живших в здании, посторонние лица^99.

Однако справка Департамента полиции о событиях в Москве освещает эту историю иначе. Собравшиеся в типографии 11 (а не 12) декабря дружинники отказывались расходиться и по прибытии войск стали в них стрелять. Затем произошло следующее: «...Была подвезена артиллерия, и по дому сделано несколько выстрелов картечью. В доме произошел пожар: прибывшую городскую пожарную команду революционеры выстрелами из револьвера не допускали тушить огонь, причем принялись сами за тушение пожара ... Озлобленные сопротивлением войска уничтожили доступ волы в горевшую типографию, и дом обрушился, задавив всех находившихся в нем людей»^100.

Думается, что если бы сами дружинники подожгли типографию, а потом благополучно ушли, оставив всех прочих гореть в огне, Департамент полиции не стал бы об этом умалчивать.

В другой своей статье — об адмирале Дубасове — Климаков говорит, что последний приказал войскам не подвергать дома артиллерийскому обстрелу, разбирать баррикады без стрельбы, не трогать мирных жителей и отнестись снисходительно к рабочим, готовым сдать оружие: То же самое заявляют биографы Столыпина Д. В. Табачник и В. Н. Воронин^99.

не отличался последовательностью в стремлении уменьшить кровопролитие. В дневниковой записи, сделанной в тот же день — 15 декабря, — он охарактеризовал свою позицию с предельной ясностью: «Надо вести борьбу не с мертвыми зданиями, а с живыми людьми. Колоть и расстреливать»^102.

В таком же духе были и его указания силовым структурам. 12 декабря Дубасов издал распоряжение, согласно которому полиции и армии разрешалось применять оружие против любой группы лиц, находящихся на улице в количестве свыше трех человек. Основание — они «всегда являются прикрытием для мятежников»^{. А 19 декабря Мину был передан еще один приказ генерал-губернатора: «...Оказывающих малейшее сопротивление и дерзость и взятых с оружием в руках пристреливать»103. Что конкретно означало «малейшее сопротивление и дерзость», Дубасов не разъяснил, оставив это на усмотрение Мина и его подчиненных.}

Такие указания фактически давали зеленый свет неограниченному применению насилия. Последствия не заставили себя ждать. По Москве прокатилась настоящая вакханалия убийств и издевательств над пленными дружинниками и — это особенно существенно! — над людьми, лишь заподозренными в том, что они участвовали в восстании или помогали повстанцам^104.

Теперь — о некоторых подробностях случившегося.

Еще 10 декабря войсками был открыт огонь из пушек по Тверской улице и вдоль Страстного и Тверского бульваров. В результате погибло почти три десятка прохожих, и множество людей было ранено. Среди пострадавших было немало женщин и детей^105.

Согласно записке смотрителя полицейского дома Пресненской части Н. Бардина, Мин «при начале военных операций, по просьбе одного из приставов пощадить мирных жителей и не расстреливать их квартир, ответил, что мирных жителей он не признает». Бардин оправдывал Мина тем, что «в него и его отряд стреляли, а кто и откуда стреляет, разобрать [было] трудно». Но и Бардин отмечал, что Семёновны вели «расстрел с каланчи (наблюдательной башни при полицейской части. — Г. К.) всех, кто ни покажется на глаза, для удовольствия, ради спорта, оправдываясь тем, что стреляют по революционерам»^106.

20 декабря после захвата Семёновским полком Прохоровской мануфактуры военно-полевой суд под руководством самого Мина приговорил к смерти 13 дружинников. Ранним утром следующего дня они были расстреляны прямо во дворе мануфактуры. Другая часть схваченных рабочих подверглась порке^{107. В Миусском}

источники, исходящие из среды демократической и социалистической общественности, свидетельства участников восстания. Естественно, эти люди по-своему пристрастны. Но это очень широкий спектр политических взглядов — здесь и эсеры (М. В. Вишняк, В. М. Зензинов), и меньшевики (П. А. Гарви, составители сборника «Москва в декабре 1905 г.», впервые изданного в 1906 г.), и либералы (Е. Л. Камаровская, В. И. Климков, Н. К. Кольцов), и большевик (впоследствии ставший меньшевиком) В. А. Костицын, и рабочий-большевик, будущий литератор Г. Д. Деев-Хомяковский, и многие другие. Вряд ли можно все эти документы скопом объявить агитками, партийными изданиями и заказными воспоминаниями. В таких случаях надо высказывать конкретные претензии к конкретному автору и источнику.

техническом училище «усмирители» расстреляли 26 членов санитарной дружины — 14 студентов и 12 студенток^{108. Расстрелы и порки задержанных производились повсюду.}

Один из очевидцев событий, скрывшийся под псевдонимом Москвич, писал, что арестованным, выпоротым и расстрелянным можно было оказаться за любую мелочь, в частности: 1) за длинные волосы (похож на студента, а они все революционеры), 2) за белую папаху (похож на дружинника), 3) за смуглый цвет кожи (похож на еврея, а они все враги царя и отечества), 4) за студенческую тужурку под пальто, 5) за наличие платка или бумаги красного цвета, 6) за то, что при обыске не оказывалось креста^{109. То, что эти данные достоверны, подтверждает свидетельство В. А. Костицына о задержании и расстреле студентов-дружинников Б. С. Кустова и П. А. Михайлова всего лишь из-за студенческой тужурки110. Также почти неизбежно вело к расстрелу обнаружение револьвера111 (а его тогда в целях самозащиты носили многие люди, не имевшие никакого отношения к восстанию).}

В полицейских участках зверски, до полусмерти избивали задержанных^{112. Особенно печальной была участь схваченных студентов — их засекали насмерть, а если выяснялось, что молодой человек после порки еще жив, — пристреливали113. Так, в декабрьские дни только за наличие револьвера был убит студент-технолог и начинающий художник К. П. Романов114. Убивали и курсисток,}

особенно если у них находили оружие^{115. Деев-Хомяковский был свидетелем жуткого эпизода, когда под перекрестный огонь двух армейских частей попали дети от 8 до 12 лет. Большая часть из них погибла, как и многие их матери, бросившиеся под пули спасать своих ребятишек116.}

Кошмарная картина представала перед глазами тех, кто, отыскивая своих родных и друзей, приходил в морги или полицейские участки, куда свозили убитых. Сваленные там трупы часто занимали несколько ярусов, были изуродованы и обезображены^{117. Они лежали страшно скорчившиеся, изрубленные шашками, без голов, с. оторванными конечностями, с вырванной осколками снаряда частью живота и иногда обнаженные118. Незабываемым было горе жен и детей погибших5.}

В окрестностях Москвы на Московско-Казанской железной дороге ситуация обстояла не лучше. Еще 16 декабря Мин направил туда для восстановления порядка карательный отряд во главе с полковником Н. К. Риманом. В приказе Мина говорилось: «...Арестованных не иметь и действовать беспощадно»⁶.

За четыре дня на станциях Сортировочная, Перово, Люберцы Голутвино и Ашитково по подозрению в соучастии в «мятеже» было расстреляно, по официальным данным, 55 человек^{119. Попов называет другую цифру — 150 человек8. Риман и его подчиненные, оправдывая свои действия, пишут в своих рапортах, что вина всех казненных была очевидна: они были установленными}

участниками боевых дружин или грабителями^{120. Попов утверждает, что, по его данным, из 150 убитых только 21 так или иначе участвовал в восстании, а 129 было расстреляно совершенно безвинно121. Через 6 лет, в 1911 г., адвокат Я. И. Лисицын по доверенности родственников погибших даже составил жалобу на имя командира Семёновского полка с просьбой провести следствие о действиях Римана в декабре 1905 г.122 Следствие проведено не было, хотя были затребованы объяснения от Римана и одного из офицеров его отряда123.}

Мы не станем разбираться, кто ближе к истине — Риман и его сподвижники или Попов и Лисицын. Отмстим только, что все убитые, будь их 55 или 150, были расстреляны без суда и следствия, исходя лишь из субъективного убеждения Римана и его окружения в их виновности. И еще: московский губернатор в 1905 г. В. Ф. Джунковский (в Москве в то время было два начальника: высший — генерал-губернатор и подчиненный ему низший — просто губернатор), убежденный монархист, оправдывавший в целом действия Семёновского полка, о Римане тем не менее отозвался негативно: «...Жестокость его приемов не вполне оправдывалась положением дела. <...> Ему следовало назначить военно-полевой суд — это было бы всё-таки известное правосудие. <...> Эта экспедиция Римана и оставила поэтому какой-то неприятный осадок, какую-то черную страницу на общем фоне подавления мятежа»^124.

Само собой разумеется, что ответственность за действия Римана в полной мере нес его начальник Мин.

Вполне возможно, что неизвестный биограф Мина был искренен, давая ему следующую характеристику: «В частной жизни Георгий Александрович был чудный семьянин, обожавший свою старушку мать, жену и единственную дочь ... Обладая веселым, открытым характером, доброю, отзывчивою к чужому горю душой, покойный отличался необыкновенной религиозностью

и набожностью»^{125. Но общественное лицо Мина было совсем иным, далеким от норм христианского милосердия и сострадания. Председатель Совета министров С. Ю. Витте, одобрявший в целом его действия в декабре 1905 г., сделал, однако, важную оговорку: «К сожалению, когда вспышка восстания в Москве была подавлена, генерал Мин продолжал допускать жестокости бесцельные и бессердечные»126.}

Видный кадет Н. И. Астров, осуждавший как правительственное, так и революционное насилие в Москве, подытоживал отношение общес тва к усмирителям в таких выражениях: «Не только либерально настроенная интеллигенция, но и весьма умеренная публика с нескрываемой ненавистью относилась к неистовствам семёновцев при подавлении восстания. Имена Дубасова, Мина, Римана стали ненавистными именами далеко не у одних революционеров»^127.

Кто был полностью доволен деятельностью и Дубасова, и Мина, так это Николай II. Император произвел командира Семёновского полка в генерал-майоры и даже принял его 10 января 1906 г. в Зимнем дворце⁵

Гибель Г. А. Мина и З. В. Коноплянниковой

Мысль об отмщении Мину далеко не сразу овладела душой и сердцем Коноплянниковой. В первое время после событий в Москве она жаждала не боевой, а общепартийной работы. И во второй половине декабря 1905 г. ЦК ПСР поручил Коноплянниковой руководить бюро Всероссийского крестьянского союза (в дальнейшем ВКС). образованном при Петербургском комитете пар-тип. Бюро должно было обслуживать всю Северную область, куда помимо столичной входили еще пять губерний Архангельская, Вологодская, Новгородская, Олонецкая и Псковская⁶.

ВКС был массовой крестьянской организацией, созданной летом 1905 г. и находившейся под сильным воздействием народнических групп, но несколько более умеренного толка, чем эсеры^{128. ПСР, согласно воспоминаниям Чернова, хотела усилить собственное влияние на крестьян и сделать ВКС реальной силой, близкой к своей партии129. 29-30 декабря состоялся съезд Северного областного комитета ВКС, где по ключевым вопросам были приняты в основном эсеровские резолюции130. Скорее всего, Коноплянникова участвовала в его подготовке и проведении.}

Но Коноплянникова была человеком исключительной энергии и обладала хорошими организаторскими способностями. Согласно воспоминаниям одного из эсеров (не указавшего своего имени) об этом периоде ее жизни, Коноплянникова быстро нашла себе помощников, разделила бюро на несколько комиссий и каждой дала свои директивы. Дело понемногу сдвинулось с мертвой точки^132.

Хирьяков, много общавшийся с ней именно тогда — в первые месяцы 1906 г., — свидетельствует: «Без паспорта, без квартиры, рискуя каждый день быть арестованной, она работала вовсю, работала до изнеможения. Придет, бывало, среди дня, придет измученная, бледная, бросится на диван и уже сонным кивком головы благодарит за подсунутую подушку»^133.

привлечены партийные литераторы, написан (при участии самой Коноплянниковой) и издан целый ряд листовок и брошюр. Они разошлись по всей области в тысячах экземпляров.

В крестьянской среде важно было и устное слово. Требовались люди, знавшие жизнь деревни и готовые жить в ней подолгу — неделями и месяцами. Коноплянникова, по словам неизвестного мемуариста, «с утра до вечера, <... вечно находясь в опасности, ходила по явкам, по районам и отыскивала себе подходящих работников...» Она устраивала для них лекции, давала им указания и в результате подготовила немало ораторов и пропагандистов^134.

Уехав в середине февраля 1906 г. по каким-то делам в Гельсингфорс, Коноплянникова стала объектом пристального внимания полиции. Поводом, по утверждению Меньшикова (на тот момент заведующего агентурой в Финляндии), послужило ее перехваченное письмо, где она сообщала о желании совершить террористический акт^{135 (возможно, речь уже тогда шла о Мине). Действительно, в телеграмме Меньшикова на имя начальника Петербургского охранного отделения Герасимова от 20 февраля говорится: «Поездом номер два выехала [в] сопровождении филеров террористка. Прошу принять наблюдение»136.}

Коноплянникова, впрочем, задержалась в Финляндии в Иматре и лишь 1 марта приехала в Петербург⁴. Слежка за ней в столице продолжалась до 21 марта 1906 г., когда ей удалось скрыться^{137, уехав на время в Сестрорецк138.}

Меньшиков впоследствии заявлял, что он сознательно своими распоряжениями позволил Коноплянниковой уйти от наблюдения^{139. Думается, что это не соответствует истине, ибо петербургские филеры подчинялись не ему, а Герасимову. Более достоверными представляются свидетельства Чернова в письме к историку и публицисту Б. И. Николаевскому от 7 октября 1931 г.: «...К[оноплянникова] заметила за собой слежку и обратилась к моей помощи для проверки. Условившись ... о длинном маршруте с Васильевского] о[стро]ва до центра Невского}

проспекта, я на протяжении этого пути ясно установил наблюдение, производимое одним извозчиком и двумя пешими агентами, о чем и сообщил ей запиской <...> После этого она приняла радикальные меры для "самоочистки" и вскоре скрылась из Питера...»¹

Правда, Чернов относит эту историю к более позднему времени, когда Коноплянникова уже была членом ЛБО, но это явная ошибка памяти.

Деятельность Коноплянниковой в Северном областном бюро ВКС продолжалась четыре месяца^{140 и, насколько можно судить, закончилась во второй половине апреля 1906 г. Причина заключалась в окончательном решении уйти на боевую работу для убийства Мина141.}

Прежде всего Коноплянникова через посредство Чернова (обратилась к Азефу с просьбой принять ее в БО⁴. Последний отказал ей, найдя ее, по словам Чернова, «недостаточно выдержанной» и «слишком порывистой»^{142. Тогда она сама, на собственный страх и риск, решила изучить личность Мина и начать за ним слежку. Ей помогли в этом гвардейцы, распропагандированные ранее при ее участии. Чернов поддержал ее усилия деньгами из своих литературных заработков143.}

Коноплянниковой хотелось взглянуть на Мина вблизи. Это было сложно. Но во время каких-то похорон, где присутствовал Семёновский полк во главе со своим командиром, она смогла близко подойти к нему и внимательно его осмотрела. Хирьяков пишет, что, вернувшись, она сказала: «Да, это дяденька серьезный... лев».

Хирьяков продолжает: «Ей возражали, что генерал Мин вовсе не имеет такого значения, которое она ему придает. Приводили мнения людей, близко его знавших, утверждавших, что это человек весьма ограниченный и обыкновенный и что только пустая случайность придала ему трагический вид».

Однако Коноплянникова стояла на своем: Мин виновен в пролитой крови множества невинных людей, и она — именно она, а не кто-то другой — должна быть мстительницей^{144. Мысль о роли Немезиды всецело овладела ее душой.}

Были ли у Коноплянниковой колебания на этом пути, мечтала ли она о личном счастье, о любви? Судя по всему, да. Но она — воин, человек борьбы — заставила себя отказаться от всего, что могло мешать её боевым планам. Об этом говорит одно из ее стихотворений^145:

Твой взор о ласке умоляет

И голос просит о любви...

Луша тоскует и страдает...

О, нет — уйди!

Ты не получишь здесь ответа

На свой призыв. В моей груди

Ты не найдешь себе привета —

Уйди, уйди!

Иных восторгов наслажденья

Познала я. Твои мольбы

Не изменят моих стремлений —

Уйди, уйди!

В моей душе святая злоба

За честь поруганной страны.

Я донесу ее до гроба — Уйди, уйди!

Ты в битву не пойдешь за нами,

И наши разные пути,

Ты не поймешь наших страданий —

Уйди, уйди!

Здесь льется кровь, несутся стоны...

Земля родная, не терпи!

Рокочут уж отмщенья волны

Для осуществления своих намерений Коноплянникова связалась с Областным комитетом Северной области ПСР^{146. Фактически во главе этой структуры стоял Петербургский комитет как наиболее сильный и влиятельный. Несмотря на то что эсеры в период работы I Государственной Думы официально приостановили террор, для Мина решено было сделать исключение. В помощь Коноплянниковой были выделены люди, и это, по-видимому, и явилось исходным моментом для создания ЛБО. Точную дату этого события установить по имеющимся источникам невозможно, но, скорее всего, речь идет о начале июня 1906 г.}

Мин жил в Петербурге в небольшом деревянном особняке в саду, который был отделен высоким забором от Загородного проспекта. Проникнуть в сад через забор было невозможно. Противоположная сторона дома выходила во двор, где всегда стояли часовые.

Коноплянникова решила дождаться отправления Семеновского полка в летний военный лагерь. Она узнала день и час, когда это случится, а также маршрут: полк должен был идти по Забалканскому проспекту (ныне — Московский). Коноплянникова поселилась в одном из номеров небольшой гостиницы, предполагая убить Мина гранатой (тогда они назывались бомбами) во время прохождения полка.

Ранним июньским утром полк пошел по проспекту. Коноплянникова отворила окно, взяла в руку бомбу и уже собиралась бросить ее в командира. Однако Мина нигде не было — ни спереди колонны, ни сзади. Коноплянникова разряжает гранату и в изнеможении падает на постель, чтобы отдохнуть после бессонной ночи и успокоить взвинченные нервы.

Место нового пребывания Мина вскоре выясняется — это деревня Луизино около станции Новый Петергоф Петергофского уезда Петербургской губернии^{147. Туда отправляется один из членов ЛБО, 47-летний мещанин В. И. Страхов148, по профессии рабочий-позолотчик149. 1 июля 1906 г. он снимает комнату у местного крестьянина П. М. Мозолайнена150. Страхов говорит окружающим, что}

приехал в Луизино на лечение, и действительно всё свободное время проводит на воздухе, гуляя или сидя на скамейке возле своего жилища^{151. При этом он внимательно наблюдает за находящимся неподалеку домом Мина152.}

Генерал все будние дни находится в военных лагерях, а на его даче живут жена и дочь. Чаще всего Мин приезжает к своей семье в субботу вечером и уезжает в понедельник утром. Охранник у генерала только один — служащий Петергофской дворцовой охраны Т. Д. Малофеев^{153. От более серьезных мер предосторожности Мин человек, бесспорно, храбрый — отказался4, считая, что сам сможет себя защитить154.}

Узнав обстановку, Страхов понимает, что главная проблема при подготовке покушения нерегулярность времени, когда генерал посещает Луизино^{155. Два раза в неделю Страхов ездит в Петербург156, где, разумеется, сообщает Коноплянниковой всё, что ему удалось выведать.}

Коноплянникова решает сама поехать в Луизино, вместе со Страховым продолжить наблюдение и при первом же удобном случае убить Мина либо гранатой, либо из браунинга. По свидетельству Хирьякова, за несколько дней до отъезда у нее произошел любопытный разговор с одним из товарищей. Тот поставил перед ней ключевой! вопрос: «Достаточно ли хорошо она обдумала то дело, за которое взялась? Не может ли впоследствии явиться сознание его бесцельности и раскаяние?»

Коноплянникова даже обиделась — ведь она сделала свой выбор после долгого, мучительного размышления.

Был еще и такой диалог.

«— Когда ты бросишь бомбу, — советовали ей, — то моментально кидайся на землю: тогда много шансов, что ты останешься цела.

— Ни за что! Никогда я этого не сделаю, — отвечала она «...»

— Почему? Что за нелепая гордость?

— Нелепая или нет, но бросаться на землю я не могу»^157.

Коноплянникова считала себя обреченной на смерть. Мстительница, отстаивающая «честь поруганной страны», не должна была испытывать страха перед неизбежным концом. И она победила этот страх: смерть не пугала ее, а скорее манила к себе, казалась желанной и привлекательной. Она любила повторять некрасовские строки, написанные на смерть Писарева^158:

Не рыдай так безумно над ним,

Эти строки отразились и в ее стихотворении «Хорошо умереть на заре»^159:

Всколыхнется река и прошепчет трава:

Как темна была ночь на земле.

Встрепенется листва, пробудившись от сна, —

«Хорошо умереть на заре».

Заалеет восток, зазвенит ручеек...

Побледневшей, печальной луне

Поцелуй свой пошлет ветерок. —

«Хорошо умереть на заре».

Изумрудом, брильянтом роса заблестит,

Засияет луч солнца на дальней горе...

Вместе с тьмою печаль улетит, —

«Хорошо умереть на заре».

Восходящего солнышка первым лучам

Пропоют птицы гимн в вышине,

Небеса улыбнутся цветам, —

«Хорошо умереть на заре».

Угнетенный проснется от долгого сна

Властелином на вольной земле —

И пред ним вся природа светла и ясна...

Коноплянникова приехала в Луизино 31 июля 1906 г. и сняла комнату у М. А. Мозолайнена, отца того крестьянина, у которого поселился Страхов. О себе рассказывала, что является учительницей и приехала устраиваться на работу в петергофское начальное училище. Говорила также, что вопрос уже практически решен, и с 30 августа она перейдет жить в школу¹.

Со Страховым Коноплянникова первоначально встречалась только в лесу на прогулке. Однако их там кто-то заметил, и они решили переменить место встречи^{160. 6 августа Коноплянникова пришла к Е. М. Мозолайнен — хозяйке дома, где жил Страхов, и попросила за вознаграждение кормить ее обедами. Женщина вначале отказывалась, но затем по просьбе находившегося рядом Страхова согласилась с тем условием, чтобы они обедали вместе в один и тот же час. Таким образом общение конспираторов было легализовано.}

Коноплянникова проводила в доме у Е. М. Мозолайнен большую часть суток: ей очень нравилось возиться с детьми хозяйки^{161. Кроме того, сидя на скамейке рядом с ее дачей, она наблюдала за жилищем Мина и видела передвижения генерала162.}

Мина предполагалось убить в момент его отъезда из Луизино в Петербург. Когда это случится, предугадать было сложно, поэтому Коноплянникова должна была быть готова к покушению в любой день. Хранить бомбу и револьвер в деревне или в лесу не представлялось возможным, и в связи с этим Михалевич выделил в помощь Коноплянниковой еще одного человека — Калашникова. Начиная с 10 августа он должен был днем приезжать в Новый Петергоф с браунингом и гранатой, в условленном месте передавать их террористке, а вечером, если покушение не происходило, забирать их обратно в Петербург.

9 августа Калашников ездил в Луизино знакомиться с Коноплянниковой. Спустя тридцать лет он так вспоминал о своем впечатлении: «Она была ... среднего роста, с простым приятным

лицом, со скрытой печалью в больших сияющих глазах. Ничто в ее облике не выдавало террористку. Темное платье с белым воротником придавало некоторую суровость ее спокойному облику. <.„> Она сильно, по-мужски пожала мне руку»^163.

Когда Калашников выразил желание участвовать в деле, Коноплянникова ответила: «Мне гораздо легче исполнить всё одной, потому что меня здесь уже знают и я не раз уже бывала на станции, не вызывая никаких подозрений у охраны. Если же я появлюсь с незнакомцем, несущим сумку, мы обречены на провал».

Вечером в тот же день некий техник вручил Калашникову опасный груз. Тот навсегда запомнил увиденное: «Бомба — белая жестянка, наполненная динамитом, — внешне напоминала ящик с шоколадом. Для взрыва в нее была вставлена пробирка с серной кислотой. Над пробиркой было приделано свинцовое кольцо, которое при сотрясении должно было сломать стекло, высвободить серную кислоту и тем самым поджечь порох»^164.

Три дня подряд, с 10 по 12 августа, поездки Калашникова были безрезультатны. Он пишет: «Всякий раз. когда я встречался с девушкой, она словно становилась старше, лицо казалось более тонким и иссохшим, глаза — крупнее, в них сосредоточена была вся ее жизнь. <...> Мы обменялись только парой фраз, но у меня было чувство, что мы невыразимо близки друг другу»^165.

Возвращаясь вечером 12 августа из Нового Петергофа в Петербург, Калашников узнает о взрыве дачи премьер-министра П. А. Столыпина на Аптекарском острове в Петербурге, устроенном Боевой организацией отколовшихся от ПСР эсеров-максималистов (БОМ)^{166. В результате этого террористического акта пострадало более 60 человек, из которых 31 погиб. Среди убитых и раненых были лица, не имевшие никакого отношения к властным структурам, в том числе женщины и дети167.}

Калашникова, как и окружающих его эсеров, ужасает жестокость этого покушения⁶. Приехав на следующий день в Луизино, он узнает, что и Коноплянникова разделяет его мнение. Их диалог столь важен и пронзителен, что мы воспроизведем его почти целиком.

Разговор начала Коноплянникова:

«— ...Я боялась, что товарищи не позволят тебе приехать сегодня... Понимаешь, почему? Какое страшное событие произошло вчера!

— Да, страшное! — откликнулся я горячо.

Она пристально взглянула на меня, и в ее глазах промелькнула радость, что я думаю так же, как она».

Она добавила:

«- Я пришла сегодня пораньше в надежде, что и ты придешь рано и мы сможем обменяться хотя бы нарой человеческих слов. ... Надеюсь, что скоро наступит конец... Может быть, сегодня.

Опа замолчала, глядя в окутанное облаками небо».

Дальше, по свидетельству Калашникова, произошло следующее:

«Я хотел ответить ей. но не мог. Что-то сдавило мне горло. Сердце сжалось от жалости. Молча я наблюдал за ней, не в состоянии отвести глаза от ее бледного, усталого лица, возвеличенного какой-то внутренней болью.

Кажется, поняв, как беспомощен я в попытках выразить ей свою симпатию, она обернулась ко мне и улыбнулась.

— Не беспокойся обо мне. Что суждено, того не миновать. Если я погибну, это тот способ, каким я всегда хотела умереть, — поведай об этом товарищам. Я ухожу с верой в то, что наступит время, когда прекратятся всякие убийства во имя свободы. Не знаю почему, но сегодня я спокойна Моя рука тверда, я не промахнусь».

Калашников опять предложил себя в качестве террориста-исполнителя.

«— Как можешь ты просить об этом! — возмущенно ответила она. — Это мое дело и ничье иное! — Потом смягчилась: — Ах, не обращай внимания, я понимаю твои чувства, но не торопись, твое время придет... Ну а теперь прощай. Мне пора идти. Дай мне руку и позволь мне поцеловать тебя на удачу. — Последние слова были едва различимы.

Ее горячие губы на мгновение неловко коснулись моих, и я почувствовал сильное рукопожатие. Слезы подступили к моим глазам.

Прощай, — сказал я и сам испугался: почему это слово сорвалось с моих губ?

Прощай»^168.

* * *

Наблюдая 13 августа за домом Мина, Коноплянникова и Страхов в половине восьмого вечера увидели приготовленную для генерала карету. Стало ясно, что он собирается отбыть в Петербург^169.

По данным Хирьякова, Коноплянникова с гранатой в дамской сумочке и браунингом в кармане вначале направилась к дому, из которого вот-вот должен был выйти Мии. Улица была пуста, и оставалось только дождаться появления генерала. Но вдруг из соседней дачи выбежали ребятишки и кинулись к Конопляниковой, которую они уже успели полюбить. Она вернулась обратно, сказав Страхову: «Не могу! Дети»^170.

Сам Страхов, впрочем, не вспоминает об этом эпизоде, поэтому мы до конца не уверены, что всё обстояло именно так, как описал Хирьяков. Однако террористов уже точно смутило другое обстоятельство: кроме Малофеева^{171. Мина сопровождали его супруга и дочь. Думая, что генерал поедет один (Малофеев и кучер были не в счет), Коноплянникова хотела убить его бомбой по дороге на станцию. Теперь во избежание гибели членов семьи Мина план изменился: было решено, что Коноплянникова застрелит его на платформе из браунинга перед самым прибытием поезда.}

Они со Страховым попрощались друг с другом, и Коноплянникова поехала вслед за Мином. Страхов отметил, что «она была очень спокойна, даже шутила»^172.

По-видимому, Коноплянникова поймала пролетку, которая ехала очень быстро; на вокзале она оказалась раньше Мина^173.

Расхаживая по платформе взад и вперед, она производила впечатление обычной дачницы. Мин приехал в 8 часов вечера и сел на одну из скамеек, дожидаясь поезда. Его жена и дочь стояли (или сидели) рядом и разговаривали между собой.

Малофеев, чтобы наблюдать за генералом, встал у соседней скамейки. Между двумя скамьями гуляла публика, и в момент, когда поезд приближался к станции, охранник на несколько мгновений потерял Мина из виду. Именно тогда — в 8 часов 7 минут — Коноплянникова подошла к генералу сзади и выстрелила почти в упор по меньшей мере четыре раза. Все раны были смертельны пули повредили большинство внутренних органов и вызвали обильное кровотечение. Мин откинулся назад и съехал со скамейки. Он умер через несколько минут.

Коноплянникова не пыталась бежать. Ее почти сразу схватили несколько человек, в том числе дежуривший на станции жандарм Т. И. Свиридов, Малофеев и супруга генерала Екатерина Мин. Кто из них первый задержал террористку и выбил из ее рук оружие, неясно, так как источники в этом вопросе сильно расходятся.

Однако когда Екатерина Мин взяла Коноплянникову за горло и стала ее душить, та — если Свиридов верно приводит в своих показаниях ее слова - готова была, сопротивляясь, убить генеральскую жену. Но в браунинге уже не было патронов¹.

При аресте Коноплянникова сказала державшим ее людям, чтобы они обращались с ней осторожно, ибо у нее с собой бомба. Она

не хотела лишних жертв. Один из военных, находившихся на платформе, вытащил взрывное устройство из левого кармана ее пальто.

Мина — то ли уже умершего, то ли в предсмертной агонии — перенесли в медицинский кабинет при станции. Поняв, что он мертв, супруга и дочь генерала громко разрыдались над его телом.

Коноплянникову отвели в дежурную жандармскую комнату, также располагавшуюся на платформе. Она вела себя хладнокровно и даже вызывающе, иногда улыбалась. Спрашивала, не задели ли ее пули кого-либо из посторонних. Заявила, что если бы ей не удалось убить Мина из браунинга, то она лишила бы его жизни, бросив гранату. Предлагала сама разрядить ее, но это ей не позволили. Когда в комнату из любопытства заходили какие-либо офицеры, она надевала пенсне, смотрела на них с усмешкой и говорила: «Чего эти идиоты хотят?»

Приехавший на место происшествия начальник дворцовой охраны А. И. Спиридович через двадцать с лишним лет написал в своих воспоминаниях, что нашел террористку бледной и потрясенной. Однако больше никто из свидетелей не подтверждает впечатление Спиридовича. Возможно, ему изменила память. Впрочем, когда в начале двенадцатого часа ночи Коноплянникову стали заковывать в кандалы, она, согласно одному из газетных сообщений, на миг потеряла самообладание: «...Лицо ее побледнело, мускулы дрогнули. Но затем, быстро совладав с собой, она с легкой улыбкой протянула руки для кандалов»^174.

Около часа ночи в Новый Петергоф прибыл поезд с арестантским вагоном. Под жандармским конвоем Коноплянникову перевезли в Петербург и поместили в Трубецкой бастион Петропавловской крепости.

15 августа Коноплянникова была допрошена. Признав принадлежность к ЛБО, она ничего не сказала ни о себе, ни о причине убийства Мина^{175. Личность террористки была установлена только 18 августа: ее опознал один из сотрудников Петербургского ГЖУ176.}

Калашников во время террористического акта находился на привокзальной площади. Услышав переполох, он тут же ушел. О смерти Мина узнал, лишь приехав в Петербург^177.

Что же касается Страхова, то в ночь с 13 на 14 августа 1906 г. он покинул Луизино, уйдя через лес, и на следующий день уже был в Петербурге^{178. Его розыск не дал результатов. В октябре-ноябре 1906 г. Страхов принял участие в эсеровской боевой группе во главе с Э.-Л. М. Лапиной, готовившей покушение на петербургского градоначальника В. Ф. фон дер Лауница. В ноябре 1906 г. Страхов вышел из этой группы179. Дальнейшие сведения о нем отсутствуют.}

* * *

Гибель Мина произвела сильное впечатление на императора и членов его семьи. Николай II и императрица Александра Фёдоровна ездили 14 августа в Луизино на дачу Мина для прощания с ним и участия в церковной службе. 15 августа император с женой вновь поехал в Луизино, где присутствовал на церемонии выноса тела генерала из его дома на станцию Новый Петергоф для последующего отбытия в столицу^180.

Уже в Петербурге траурный поезд встречала вдовствующая императрица Мария Фёдоровна^{181. О своих чувствах она написала сыну в письме от 16 августа 1906 г.: «Не могу передать, какую скорбь я испытала, узнав о смерти нашего храброго и чудного Мина! Я так надеялась, что Бог не позволит тронуть этого человека, обладавшего такой трогательной и глубокой верой». И добавляла: «Было невыносимо тяжело смотреть на его бедную старую мать, жену и дочь в их ужасном горе. Когда же окончатся все эти ужасы преступлений и возмутительных убийств! Мы никогда}

не будем иметь отдыха и покоя в России, пока не будут истреблены все эти чудовища»^182.

При таких настроениях императорской семьи участь Коноплянниковой была решена.

Коноплянникову судил Петербургский военно-окружной суд 26 августа 1906 г. Заседание проходило прямо в Трубецком бастионе Петропавловской крепости и длилось недолго — меньше полутора часов^{183. От услуг назначенного судом защитника подсудимая отказалась. Как заметил присутствовавший на суде чиновник Департамента полиции, Коноплянникова «во время процесса держала себя совершенно спокойно, но притом не без вызывающей наглости». И привел пример: «...На сделанное замечание ... обращаться к суду стоя — она заявила, что такое требование она исполнит не из уважения к суду, а лишь подчиняясь приказанию»184. Второй эпизод еще более характерен: «На вопрос о виновности она заявила, что <...> не может признать себя виновною, так как. по её мнению, с сознанием своей виновности должно быть сопряжено чувство раскаяния, чего у нее совершенно нет и в данном случае быть не может»185.}

Последнее слово Коноплянниковой цитировалось выше. Полицейскому чиновнику показалось, что она говорит «заученными фразами языка подпольных листков»^{186. Речь Коноплянниковой местами действительно кажется высокопарной и пафосно-обличительной, что, однако, не ставит под сомнение искренность ее слов.}

Суд приговорил Коноплянникову к смертной казни через повешение. В этот момент она улыбнулась. 28 августа приговор был утвержден помощником командующего войсками Петербургского военного округа М. А. Газенкампфом^187.

29 августа 1906 г. в 3 часа 45 минут Коноплянникову на особом пароходе отправили из Петропавловской крепости в Шлис-

сельбург^{188. В 8 часов 30 минут она прибыла туда. Казнь состоялась в 9 часов 26 минут утра. Составленная со слов шлиссельбургского исправника докладная записка петербургского губернатора гласила: «Коноплянникова держала себя до последней минуты с полным самообладанием, последней своей воли не заявляла, от напутствия священника отказалась»189.}

Некоторые подробности сообщает уже упоминавшийся Фролов, присутствовавший при казни: «...Приведена осужденная, введена на эшафот, и, с удивительным спокойствием выслушав смертный приговор, прочитанный прокурором, отстегнула от черного платья белый крахмальный воротничок, обнажила шею и дала связать себе руки. Палач надел на шею веревку, ... выбил скамейку из-под ног, и, после того как тело закружилось, слегка поднял его кверху и затем резко рванул вниз; хрустнули позвонки, тело конвульсивно дернулось несколько раз и, сделавшись по виду тяжелым, — замерло. Через несколько минут врач определил смерть».

Труп вынули из петли и положили в простой белый ящик, который был немедленно заколочен и перенесен во двор старой шлиссельбургской тюрьмы. Там этот импровизированный гроб и закопали³.

Па одном из листков бумаги, хранящихся в судебном деле, Коноплянникова процитировала древнее изречение: «Vanitas vanitatum et omnia vanitas» (Суета сует и всяческая суета)⁴.Что опа хотела этим сказать? Что ничтожна и бесполезна царская месть за совершенное ею деяние? Или что вся тогдашняя политическая борьба в России никому не нужная, sub specie aeternitatis, суета?

В конце августа или самом начале сентября 1906 г. в Петербург из Риги приезжает Альберт Давидович Траубберг¹ – один из руководителей Латышского социал-демократического союза (ЛСДС), во многом близкого по идеологии к эсерам. Его революционная кличка – Карл, под этим именем он и станет широко известен. Как один из активных участников крестьянского движения в Прибалтике в конце 1905 г. Трауберг приглашается на II съезд крестьянских рабочников ПСР, проходивший в Иматре 8–13 сентября².

________________

(около 11 км)¹. Затем отец слег с туберкулезом, и в семье наступила нужда, почти голод. Заботу о пропитании детей взяла на себя мать^{3, денег не хватало ни на что, и Трауберг вынужден был оставить учебу.}

Однако в 1891 г. мальчик познакомился с инспектором Венденского городского училища, понравился ему и получил право поступить туда на льготных условиях. Учился он хорошо и в 1896 г. окончил училище с похвальной грамотой. В том же училище учились и его братья — с 1894 г. Эдуард, потом Давид³.

Альберт мечтает о поступлении в университет. Но семья нуждается в материальной поддержке, а старший сын — ее главная надежда и опора. Трауберг решает уехать в Ригу, найти там хорошую работу, а заодно подготовиться к вступительным экзаменам. С тремя рублями в кармане приезжает он в столицу Прибалтийского края, однако получить место без каких-либо знакомств оказывается делом нелегким. Поначалу он терпит лишения и трудности, потом устраивается рассыльным в какой-то лавке за восемь рублей в месяц. Затем переходит в книжный магазин, где всё свободное время отдает чтению. Особенно его интересуют химия и астрономия. Он много общается с людьми из разных слоев общества, знакомясь, по его выражению, «с настоящей жизнью».

По настоянию родителей Трауберг возвращается в Венден, где устраивается писцом в полицейское управление, а позже — в съезд мировых судей⁴. Короткий период пребывания в Риге изменил Трауберга: он привез оттуда новые взгляды и убеждения. Под влиянием прочитанных книг он становится атеистом. Из-за его возражений лютеранский пастор не соглашается даже допустить его к конфирмации. Но определенных политических воззрений у Трауберга еще нет.

Вскоре он создает в Вендене кружок молодежи из своих бывших одноклассников по училищу. Они изучают социальные

вопросы и даже выпускают гектографированный журнал «Первые шаги» («Pirmie oļi»). Редактором его был сам Трауберг. Он также переписывается с рижскими социал-демократами — группа «Новое течение» («Jaunā strāva»), — издающими легальный «Ежедневный листок» («Dienas Lapa»)¹ и имеющими связи с рабочими. В 1897 г. после ряда фабричных забастовок правительство обращает пристальное внимание на «Новое течение». Его руководителей арестовывают, газету закрывают на восемь месяцев. Тем временем Трауберг переезжает в Ригу, где устраивается письмоводителем у судебного следователя II участка. Вслед за ним туда перебирается и большинство членов кружка^2.

Здесь стоит сделать небольшое отступление и сказать немного о социально-экономическом положении в Прибалтийском крае, куда входили три губернии — Лифляндская, Курляндская и Эстляндская. Оно было гораздо тяжелее и беспросветнее, чем во многих других частях Российской империи. Согласно даже такому сугубо официальному источнику, как записка Департамента полиции о революционных событиях в Прибалтике в 1905-1907 гг., тут были «в высшей степени резкие контрасты». Полицейское ведомство констатировало: «На одной стороне находятся крупные дворянские землевладения с богатыми замками и обширные промышленные предприятия, а на другой — малоземельные в большинстве участки латышей и эстов со множеством безземельных батраков и масса необеспеченного материально заводско-фабричного люда»³.

Бароны имели следующие привилегии: 1) лесная монополия, 2) промышленная и торговая монополия, 3) монополия на право открытия пивоваренных и спиртных заводов, 4) право

Карл решает остаться в России и вскоре предлагает себя ЦК ПСР для боевой работы. Его кандидатура поначалу вызывает скептическое отношение. Он новичок в партии, человек без достаточных связей и знакомств. Однако настойчивость Трауберга всё же берет вверх, и ЦК — видимо, в октябре 1906 г. — предлагает ему возглавить ЛБО, закончив его формирование^191.

Что представлял собой руководитель ЛБО? Какова была его биография до сентября 1906 г.? Почему он решил пойти в террор и почему эсеровское руководство решилось поставить его — фигуру малоизвестную — во главе серьезной боевой структуры?

Альберт Трауберг родился 28 июля 1880 г. на мызе Лактс-крог Вайвской волости Венденского уезда Лифляндской губернии⁴. По социальному происхождению крестьянин. Семья была многодетная: у Альберта имелась старшая сестра Элла (1879-1970) и двое младших братьев — Эдуард (1883-1967) и Давид (1886-1941)^192.

Еще в раннем детстве у мальчика появляется страстный интерес к чтению и желание учиться. В возрасте шести лет отец отдал его в местную приходскую школу, но Трауберг пробыл там недолго. Семья переехала в Венден (ныне — Цесис). Вначале он еще посещал старую школу, проходя каждый день пешком 10 верст

на охоту и рыбную ловлю, 5) право на постройку поселков и местечек, 6) право на открытие рынков, 7) право на руководство ландтагом (местным законодательным учреждением), 8) дорожная повинность, 9) заключение договоров на покупку и аренду крестьянских усадеб, 10) право патроната, т.е. назначение пасторов.

Контракты помещиков с крестьянами, как правило, были кабальными и невыгодными для последних. Без разрешения барона крестьянин не мог продавать или увозить сено, солому, навоз, клевер, строительный материал. Нельзя было — в большинстве случаев — ловить рыбу или охотиться. За малейшее нарушение помещик имел право расторгнуть договор и заключить новый на более тяжелых условиях^193.

Духовные лица (за редким исключением) не обладали никаким авторитетом у латышей и эстонцев, ибо сами наживались на крестьянах и батраках. В Лифляндии пасторы в виде налога забирали 27-30 фунтов (11-12 кг) с каждого вида зерна. Кроме того, крестьяне должны были обрабатывать землю своего духовного отца и строить ему постройки^194.

Ко всему прочему ситуация отягощалась и национальной враждой, больше похожей на национальное угнетение: все помещики были немецкими (остзейскими) баронами и держались «по отношению к аборигенам края» в «роли былых завоевателей». Это высокомерие оскорбляло латышей и эстонцев и еще более усиливало враждебность к владельцам латифундий и власть имущим^195.

Работая при судебном следователе, Трауберг сполна познакомился с реальностями жизни: «Нужда и роскошь, непосильный труд и полная праздность, разврат внизу и разврат наверху, преступления, порождаемые бедностью, и преступления, порождаемые богатством»^196.

В поисках выхода из этого положения Трауберг увлекается социал-демократическими идеями. При этом поначалу он не был сторонником радикальных, насильственных действий. Общее просвещение, «развитие классового самосознания» у рабочих, содействие им в борьбе за свои права — такова его тогдашняя программа.

Однако вскоре Трауберг сталкивается с репрессиями властей по отношению к мирным пропагандистам и участникам ненасильственных протестов. Он вспоминал в марте 1908 г.: «За просвещение <...> ссылали в Сибирь, за изучение общественных наук хватали ночью с постели и сажали в "предварилку" (Дом предварительного заключения в Риге. — Г. К.); что разрешалось на Западе, то возбранялось и преследовалось у нас»^197.

В 1899 г. в Риге произошли т.н. «рабочие беспорядки». Они, по свидетельству одного из очевидцев, не указавшего своей фамилии, носили спонтанный характер и явились «результатом бесчеловечною обращения работодателей с работницами» на одном из заводов в Риге. Работницы потребовали улучшения условий трупа. В результате полицией было ранено пли избито около 90 рабочих^{198. Трауберг видел всё происшедшее собственными глазами. Он сделал такой вывод: «У сторон средства борьбы оказались слишком неравными: слово устное и печатное — у одной стороны, нагайка да винтовка, тюрьма, ссылка да каторга — у другой»199.}

Примерно тогда же Трауберг вместе со своим кружком вступил в одну из социал-демократических групп, а после образования в апреле 1902 г. Прибалтийской латышской социал-демократической рабочей организации (ПЛСДРО — Latvijas Sociāldemokrātiskā Strādnieku partija, LSDSP) стал ее активным членом⁴. Его отношение к насилию и террору постепенно меняется, и это было связано с двумя успешными террористическими актами.

Первый из них произошел 14 февраля 1901 г. Не входящий ни в какую революционную организацию бывший студент Петербургского и Юрьевского (Дерптского) университетов 11. В. Карпович в этот день смертельно ранил министра народного просвещения Н. П. Боголепова. Последний умер 2 марта 1901 г. Причиной убийства явился тот факт, что по распоряжению Боголепова вообще считавшегося реакционером — в конце января 1901 г. 183 студента Киевского университета были отданы в солдаты за участие в студенческих волнениях. После этого

террористического акта в армию царской России студентов больше не отправляли^200.

Трауберг так вспоминал о реакции на гибель Боголепова: «...Лица просветлели, и то тут, то там послышались смелые разговоры <...> Спруту, опутавшему общество со всех сторон и придавившему его к земле, был нанесен удар в голову»^201.

Еще более сильное впечатление произвел на Трауберга второй террористический акт — убийство министра внутренних дел Д. С. Сипягина членом БО С. В. Балмашёвым 2 апреля 1902 г. Трауберг писал в этой связи: «Громадное значение террора как средства, расковывающего накопившиеся общественные силы, превращающего потенциальную энергию в кинетическую, стало для меня вне всяких сомнений»^202.

Признание полезности террористических актов и требование более активной борьбы ставит Трауберга и его единомышленников в оппозицию большинству ПЛСДРО.

18 января 1904 г. у Трауберга был произведен обыск, его арестовали и поместили в Лифляндскую губернскую тюрьму. Причиной обыска и ареста стало наружное наблюдение за одним из распространителей «преступных воззваний», который регулярно посещал квартиру Трауберга. Кроме того, при обыске у него на печке была найдена брошюра «преступного содержания» — знаменитая книга А. Бебеля «Женщина и социализм»^203.

Пока Трауберг сидел в тюрьме, в ПЛСДРО произошли большие изменения. В июне 1904 г. она была преобразована в Латвийскую социал-демократическую рабочую партию (ЛСДРП — Latvijas Sociāldemokrātiskā Strādnieku partija, LSDSP). Группа сторонников Трауберга в количестве более 300 человек не вошла в партию и объединилась с существовавшим с 1903 г. за границей Латышским социал-демократическим союзом (ЛСДС — Latviešu sociāldemokrātu savienība, LSS). Органом новой организации стала рижская нелегальная газета «Вперед!» («Uz prekšu!»), основанная одноименным социал-демократическим кружком. В редколлегию этого издания входили братья Альберт и Эдуард Трауберги и Эрнест Ролав.

Программа ЛСДС была принята только на съезде в конце декабря 1905 г. и в целом совпадала с установками ПСР: Учредительное собрание, демократия, гражданские свободы, восьмичасовой рабочий день на фабриках и заводах, страхование труда и т. п. Важно, что впервые было провозглашено требование национальной автономии: районы Прибалтики, населённые латышами – Курземе, Видземе и Латгале, – должны были составить самоуправляющийся округ – Латышский край во главе со своим органом местного самоуправления¹. Это впоследствии, после 1918 г., позволило считать ЛСДС провозвестником национальной независимости и терроризировать его идеологов и лидеров.

Историк П. Д. Постников пишет, что ЛСДС вывила вполне позитивную идею социализации земли. По поскольку в Прибалтике было необходимо передать землю «земледельческим трудовым обществам» для совместной обработки. Эта идея не встречала поддержки среди латышских батраков и крестьян, желавших получить землю в единоличное владение. При этом Постников не дает каких-либо ссылок на источники².

По-другому излагает аграрные проекты ЛСДС Я. X. Петерс в 1905 г. социал-демократ, а впоследствии большевик и знаменитый чекист. По его словам, программа союза требовала раздела помещичьей земли и инвентаря между батраками на правах мелкой частной собственности. В связи с этим союз пользовался большой популярностью в деревне (особенно в Курляндии)³.

По-видимому, в ЛСДС имелись разногласия по аграрному вопросу, а планы союза претерпевали со временем изменения.

Идейными лидерами ЛСДС были Эрнест Ролав и Микелис Валтер, по организационную работу возглавляли Эмил Скубик и Альберт Траубберг⁴. Последний умудрился из заключения поддерживать связь со своими товарищами: давал советы, писал статьи, воззвания. В середине августа 1904 г. начальство тюрьмы

________________

Начальство, не сумев захватить вожаков демонстрации, выместило свою злобу на арестантах: надзиратели и конвой зверски, до потери сознания, избивали их. Избитого и окровавленного Трауберга бросили на несколько дней в карцер. Только когда рабочие пригрозили новой демонстрацией, всеобщей забастовкой и полным разрушением тюрьмы, тюремная администрация прекратила репрессии и удовлетворила требования заключенных^206.

Записка Департамента полиции, оправдывая действия властей, ставит под сомнение мирные намерения демонстрантов: дескать, толпа собиралась идти грабить оружейные магазины и, подойдя к солдатам, начала вырывать у них ружья^{207. Лифляндский губернатор ко всему этому добавлял, что из толпы в солдат бросались камни и производились выстрелы208.}

Корреспондент одной из оппозиционных газет со слов очевидцев настаивает, что демонстранты вели себя мирно и корректно, на солдат не нападали и насилия не замышляли. Огонь был открыт внезапно и без какого-либо предупреждения, а среди погибших был даже помощник пристава, желавший остановить стрельбу⁶. Большевик Ю. П. Гавен, находившийся в рядах демонстран тов,

также пишет о внезапности расстрела и отсутствии всяких предупредительных сигналов^209.

Убитых и раненых солдат, в отличие от демонстрантов, зафиксировано не было.

Трауберг в заключении много думал о терроре. Вопрос о целесообразности этого средства борьбы давно уже не стоял для него, но он не мог решить, годится ли он сам для роли террориста. Январские события 1905 г. в Петербурге и Риге положили конец его колебаниям^210.

Был провозглашен Манифест 17 октября 1905 г., вслед за ним амнистия, и 22 октября Трауберг выходит из тюрьмы³. Мысли об уходе в террор оставлены — «ведь добыты были „свободы", и надо было строить, а не разрушать»’.

Революционные события 1905-1906 гг. в Прибалтике

Опасаясь поворота правительства к реакции, действующие в Прибалтике революционные организации начали явочным порядком захватывать власть и заменять администрацию во всём крае.

В Ригс образовался Федеративный комитет из представителей ЛСДРП, РСДРП и Бунда, который фактически взял на себя управление городом и руководство революционным движением в Дифляндской губернии и вообще в регионе^211.

На местах при участии агентов рижского комитета смещались волостные власти и на общем собрании всех жителей старше двадцати лет избирались новые, чаше всего называвшиеся распорядительными комитетами. В латышских уездах Лифляндии их было около ста. Новая администрация уволила учителей, назначенных чиновниками министерства просвещения, отказалась от содержания пасторов, прекратила уплату баронам налогов и сборов, закрыла корчмы и казенные винные лавки, запретила помещикам вырубку лесов, организовывала свои органы правопорядка в виде милиции⁶.

С санкции распорядительных комитетов во всём Прибалтийском крае происходит конфискация оружия в имениях баронов и у полицейских чинов^{212. В некоторых районах революционеры на этом останавливались, но далеко не везде. Было много случаев полного ограбления и сожжения баронских замков213, происходили убийства и другие проявления насилия со стороны восставших (об этом скажем ниже).}

Трауберг и один из лидеров ЛСДРП депутат II Государственной Думы Я. П. Озол в один голос утверждали, что причиной большинства поджогов имений и вооруженных столкновений явились сами бароны, нападавшие на крестьян через своих телохранителей-черкесов, а также войска — казаки и драгуны, стрелявшие в латышей и эстонцев^{214. Избиение и ограбление военными 4 ноября 1905 г. участников мирного митинга в Старо-Пебальгской волости Венденского уезда, совершенное по приказу уездного начальника, зафиксировано в телеграмме местного волостного старшины на имя Витте4.}

В частности, Ландер пишет о нападении драгун на мирных демонстрантов в г. Газенпоте (ныне — Айзпуте) Курляндской губер-ши в конце октября 1905 г., в результате чего погибло несколько человек^{215. Похожая история произошла 6 ноября 1905 г. в местечке Альт-Ауце (ныне — Вецауце) Тукумского уезда Курляндской губернии. Сперва на разрешенный полицией митинг явился офицер с отрядом солдат и приказал собравшимся разойтись. А затем}

в уходящих людей начали стрелять. От залпов пострадали двенадцать демонстрантов; некоторые из них получили тяжелые ранения¹.

Расскажем подробнее о насильственных действиях (помимо изъятия оружия) и убийствах со стороны революционеров с середины октября по конец декабря 1905 г. Будет излагаться как правительственная, так и оппозиционная точка зрения на происходившие события.

Уже использовавшаяся нами записка Департамента полиции (о революции 1905-1907 гг. в Прибалтике) утверждает, что Федеративный комитет в Ригс осуществлял свою власть с помощью насилия и террора. Агенты комитета могли ворваться в любой дом для обыска или уплаты налагаемой контрибуции, заставляли людей участвовать в митингах и забастовках. Были заведены шпионы, которые следили за тем. не отзывается ли кто-либо плохо о новой администрации. Несколько человек за подобные отзывы были арестованы и расстреляны, еще один убит за то, что бросился защищать женщину, которую агенты комитета насильно стащили с извозчика, требуя участвовать в забастовке. Комитет создал свой суд, большей частью приговаривавший к смертной казни, которая ночью или на следующее утро приводилась в исполнение. Кроме того, часто происходила стрельба по полицейским и военным².

К концу ноября 1905 г. революционная власть в Риге совсем затерроризировала население города, в котором не прекращались грабежи и убийства. В столице Прибалтийского края назревало вооруженное восстание³, предотвращенное лишь решительными действиями правительства и вступлением в должность 1 декабря временного генерал-губернатора В. У. Соллогуба. Тем не менее и после этого террор в Риге долго не прекращался^{4. Так, 11 декабря5 в городе были убиты трое полицейских, а 20 декабря отряд боевиков напал на спящих на территории одного из заводов драгун. В результате погибло}

¹ Там же. С. 115; ^{Янсон-Браун И. Революция в Прибалтике. С. 206.}

² Прибалтийский край в 1905 году. С'. 271 273.

⁴ Прибалтийский край в 1905 году. С. 286.

11 военных^{216 (по другим данным — 12, а также городовой и часовой, их охранявшие)217.}

Так ли всё это было? Полицейская записка была подготовлена в качестве рабочего материала для ответа на запрос Государствен ной Думы о жестоких действиях карательных отрядов. Ее цель очевидна — показать, что именно насилие и террор революционеров вынудили власть действовать жестко, послав эти отряды, о этому преувеличения, натяжки, искажения фактов, фальсификации вполне могли иметь место.

Я. П. Озол в своей речи в Думе 17 мая 1907 г. говорил о том, что в конце октября 1905 г. рижские социалисты задержали на чальника сыскного отделения и нескольких вооруженных полицейских, но потом отпустили их, не причинив им никакого вреда . К тому же в Федеративном комитете немалую роль играли умеренные силы — меньшевики из РСДРП, бундовцы, часть членов ЛСДРП, — не склонные к жестокости и излишнему радикализму. Представитель Бунда, стоявший во главе комитета, вообще вызывал своей «мягкотелостью» гнев большевиков^{216. Именно благодаря усилиям «умеренных» всеобщая забастовка в Риге в конце ноября 1905 г. не только не перешла в восстание, а вовсе была прекращена 29 ноября218 — так что в этом вопросе правительственные источники явно ошиблись.}

По свидетельству Ландера, во время стачки Федеративный комитет под страхом смертной казни запретил кому-либо стрелять в солдат^{219. Ландер также пишет, что комитет пользовался доверием населения. Домовладельцы и рыночные торговцы обращались к нему с различными просьбами как к легитимному органу власти. Поскольку старая полиция была деморализована и плохо исполняла свои обязанности по борьбе с уголовным миром, комитет создал свою милицию220. Однако от имени комитета}

часто действовали не имевшие к нему никакого отношения экспроприаторские и бандитские шайки, совершавшие вооруженные налеты и занимавшиеся вымогательством денег. Сам комитет выпустил по этому поводу воззвание, требуя от милиции беспощадной расправы с бандитами в случае их захвата на месте преступления¹.

При этом, однако, у нас нет никаких сомнений относительно нападений революционеров на полицейских и драгун в декабре 1905 г.

Официальные источники в крайне мрачных красках описывают и насилие распорядительных комитетов на местах. Записка Департамента полиции утверждает, что все несогласные с повой властью подвергались угрозам, объявлялись изменниками и могли быть убиты — жизнь человеческая не ставилась ни во что². Лифляндский губернатор Н. А. Звегинцев в своем донесении министру внутренних дел от 15 ноября 1905 г. писал, что лица, не исполняющие требований комитетов, приговаривались к смерти и при первом же удобном случае эти приговоры приводились в исполнение^{3. Отчет в форме дневника о действиях карательного отряда М. Н. Граббе на рубеже 1905-1906 гг. (составлен отрядным адъютантом А. К. Линденвальдом при участии самого Граббе) прямо-таки пестрит заявлениями о страшном терроре, установленном революционерами, расстрелах и казнях через повешение всех не желавших принимать участие в движении4.}

Опять-таки возникает вопрос о степени объективности подобных источников. Более чем вероятно, что власти и тем более каратели, защищая и оправдывая себя, искажали факты и преувеличивали революционное насилие. Но вместе с тем, конечно, многие случаи жестокости и убийств имели место.

Остановимся на некоторых бесспорных, документально зафиксированных эпизодах.

В ночь с 18 на 19 ноября 1905 г. группа вооруженных крестьян ворвалась в один из баронских замков Венденского уезда с целью конфискации оружия. Во время переговоров управляющий имением А. Адеркас и его брат помощник начальника уезда

^{Там же. С. 138.}

^{Прибалтийский край в 1905 году. С. 275-276.}

^{Революционное движение в Прибалтике. С. 201.}

⁴ Дневник отряда графа Граббе. С. 113, 116, 132.

Е. Адеркас были убиты¹. Ландер пишет, что оба они славились своей жестокостью, но каких-либо конкретных доказательств по го не приводит^2.

В ночь с 24 на 25 ноября к дому помощника рижского уездного начальника А. А. фон Геннингса рядом с замком Ремерсгоф (ныне — Скривери) Рижского уезда Лифляндской губернии явилось около ста вооруженных людей с требованием выдать оружие В ходе переговоров с ними фон Геннинге был убит³.

После этого отряд драгун под командованием ротмистра Э. фон Штерна попытался предотвратить захват имения, но не успел этого сделать. При отступлении отряда в Ригу между военными и повстанцами началась перестрелка. Погибли один драгун и несколько крестьян, а фон Штерн и большая часть отряда попали в плен. Бежавшие из замка бароны сдались восставшим, обещавшим им сохранение жизни при условии выдачи оружия. Среди задержанных также были младший помощник начальника уезда фон Петерсон, письмоводитель фон Геннингса Максимович и три черкеса.

Пленных поместили в один из замков. Через некоторое время всех баронов, фон Штерна и его драгун отпустили на свободу. Однако фон Петерсон, Максимович и черкесы были расстреляны⁴.

Ландер объясняет этот расстрел тем, что перед этим фон Петерсон, Максимович и черкесы близ Ремерсгофа напали на крестьян и схватили некоторых из них. После захвата имения в подвале были найдены изуродованные тела двух крестьян-милиционеров со следами пыток⁵.

Другой случай произошел в имении Альт-Шваненбург (ныне — Вецгулбене) Валкского уезда Лифляндской губернии. Здесь крестьяне 4 декабря арестовали барона М. П. фон Вольфа, незадолго до этого без всякого повода ранившего двух батраков (по данным Янсона-Брауна) или даже убившего одного из них (по

сведениям Ландера)1. Состоявшийся 5 декабря импровизированный суд сохранил жизнь барону, приговорив всего лишь к изгнанию из волости. Вольф в сопровождении одного из милиционеров спокойно уехал в Ригу^221.

Разумеется, бывали и куда более кровавые эпизоды. Одним из них стало восстание в городе Тукуме Курляндской губернии в конце ноября — начале декабря 1905 г.

Согласно правительственным документам и воспоминаниям чиновника — очевидца случившегося, всё началось с того, что 28 ноября вооруженными людьми были обстреляны драгуны, причем один из них погиб. Ночью произошло еще одно нападение на войска, и на сей раз уже один из нападавших был убит ответным огнем^{222. Эти действия явились следствием заранее принятого социалистами решения о мятеже в городе223.}

Однако материалы, исходящие из революционной среды, дают другую версию событий. По их данным, кровавые столкновения спровоцировали уездный начальник барон фон Раден и сами военные. 27-28 ноября по приказу фон Радена были произведены аресты около 20 человек. Войска вели себя дерзко и вызывающе, обстреливали созданную с согласия городского головы М. Кремана милицию, обыскивали, грабили, кололи людей штыками и нескольких убили^{224. Впрочем, А. И. Букас (в те дни 11-летний}

подросток, чей отец был активным участником движения) не отрицает и намерений социал-демократов — преимущественно большевиков — захватить власть в Тукуме¹.

После еще нескольких столкновений командир местного гарнизона подполковник Н. П. Миллер принял предложение Кремана, желавшего сдержать насилие², об отзыве военных патрулей с городских улиц. Подполковник с отрядом драгун остался в казарме, располагавшейся на территории местной гостиницы. После этого Тукум оказался под полным контролем повстанцев, которые, в частности, освободили из тюрьмы людей, арестованных накануне. Во главе восставших стал революционный комитет. Вооруженные попытки фон Радена и военных из близлежащих мест захватить город кончились неудачей и только разозлили мятежников^3.

^{Революционное движение в Прибалтике. С. 213-214 (рапорт Бекмана); Прибалтийский край в 1905 году. С. 283; Мальмгрен А. Э. Тукумская революция. С. 938-939, 942, 944-945; Букас А. И. Тукумское восстание. С. 110-112.}

^{Там же. С. 110-111.}

^{Революционное движение в Прибалтике. С. 214 (рапорт Бекмана); Мальмгрен А. Э. Тукумская революция. С. 940; Букас А. И. Тукумское восстание. С. 112.}

^{Революционное движение в Прибалтике. С. 215 (рапорт Бекмана); Прибалтийский край в 1905 году. С. 283; Революция 1905-1907 гг. в Латвии. С. 329 (корреспонденция из «Петербургас латвиетис»); Мальмгрен А. Э. Тукумская революция. С. 945; Ландер К.}

Правительственные источники сообщают о жестокости повстанцев: раненых зверски убивали, медленно перерезая им горло. Тела Миллера и других драгун были изуродованы, подполковнику отрезали нос и выкололи глаза^{225. Я. П. Озол в своей речи в Думе 17 мая 1907 г. оспаривал факты таких действий со стороны мятежников и говорил, что люди, оскорблявшие и грабившие трупы, были наказаны и некоторые даже расстреляны восставшими226. Ландер — что совсем неправдоподобно — приписывал случаи изуродования трупов полицейским и баронам, желавшим настроить солдат против крестьян227.}

Вечером того же дня к Тукуму подошел отряд генерала А. А. Хоруженкова, посланный для восстановления порядка. Сначала он попробовал взять город штурмом, но, встретив отпор, отступил. Затем, укрепившись и окружив Тукум, генерал предъявил жителям ультиматум с требованием разоружиться и выдать зачинщиков мятежа, угрожая в противном случае разрушить город при новом штурме. 2 декабря тукумцы согласились сдаться и отдать оружие, но выставили свои условия: отмена в Курляндии военного положения, отзыв из края солдат, отстранение от должности фон Радена и предание его суду, неприменение репрессий к милиционерам. Хоруженкову также сообщили, что лидеры повстанцев бежали из города.

Генерал отверг два первых пункта требований тукумцев, сказав, что их выполнение не в его компетенции, но остальные условия принял. В тот же день вечером вместе с солдатами он вступил в город, где в речи на площади подтвердил свои обещания^228.

Почему Хоруженков поступил именно таким образом — на редкость гуманно по тогдашним временам, — вызвав негативную

Из истории революции 1905 г. в Латвии. С. 130-131; Букас А. И. Тукумское восстание. С. 112.

реакцию как императора^{229, так и курляндского генерал-губернатора В. А. Бекмана230, не совсем понятно. Сам Хоруженков объяснял свои действия не гуманизмом, а нехваткой снарядов для взятия Тукума. Он также заявлял, что собирался вернуться в Тукум и произвести там массовые аресты, потребовав выдачи главарей восстания для последующего наказания231. Всё это могло быть как правдой, так и уловкой для оправдания перед жаждущим крови начальством.}

Всего в Тукуме за эти дни, по официальным данным, погибло 95 человек: 39 военных и 56 жителей города. При этом в ходе боевых действий из числа горожан пало лишь 5-6 человек, а остальные были убиты во время расправ фон Радена и фон дер Рекке. Впоследствии большая часть активных участников восстания оказалась в руках властей, и около двух десятков из них были казнены, а остальные получили различные сроки каторги и ссылки^234.

* * *

В начале декабря 1905 г. в Прибалтийский край было послано семь карательных отрядов для наведения порядка и подавления вооруженных выступлений^{236. Наибольшую известность из руководителей отрядов получили генерал А. А. Орлов и есаул М. Н. Граббе (оба действовали в Лифляндской губернии). Орлову от имени командующего войсками Петербургского военного округа (куда входила Прибалтика) великого князя Николая Николаевича был дан в письме следующий совет: «Валяй вовсю и знай, что за строгость излишнюю тебя не осудят свыше, а скорее за недостаток ее. <...> Террор же можно прекратить в Лифляндии лишь террором»237.}

Похожее по тональности, но более практическое наставление дал 20 декабря действующим в Курляндии отрядам местный генерал-губернатор Бекман: «Требовать выдачи руководителей восстания, зачинщиков и агитаторов, обезоружить население, конфисковать незаконно собранные деньги. В случае отказа исполнить указанные требования — применять самый решительный и беспощадный способ действий»^238.

Наконец, 22 декабря 1905 г. Орлов издал приказ для подчиненных ему воинских подразделений. Этот документ столь красноречив, что мы приведем его почти целиком. Итак, «немедленному расстрелу», «при несомненной доказанности виновности со стороны местных гражданских властей», подвергались следующие лица:

2) виновные в подговоре других к вооруженному восстанию против правительства, в особенности имевшие в своем распоряжении средства для взрыва или склад оружия;

5) виновные в вооруженном нападении на законных должностных лиц края с целью принудить их, под угрозой смерти, отказаться от своих прав и обязанностей, в особенности если действия эти сопровождались нанесением ран, тяжких побоев и т.д.»^239.

Согласно этим пунктам, в частности первому и третьему, следовало расстрелять не менее половины населения Лифляндской губернии, в том числе большинство крестьян, батраков и интеллигенции. Этого, к счастью, не произошло, но масштаб и жестокость государственного террора в Прибалтике в конце 1905 и в 1906 г. были ужасающими.

9 января 1906 г. Орлов телеграфировал Николаю II о своих успехах: «По сегодня убито 22, расстреляно 78, много подвергнуто экзекуции (порке. — Г. К.); сожжено строений 70...»^{240 Излишне говорить, что виновность убитых и выпоротых не была установлена ни судом, ни обстоятельным расследованием.}

По свидетельству социал-демократа Р. П. Рейна, карательные отряды, подчиненные Орлову, расстреливали «налево и направо», иногда просто за наличие револьвера (что вовсе не запрещалось в Российской империи)^{241. После ареста в конце декабря 1905 г. Рейн несколько часов находился на станции Валк (ныне — Валка) под конвоем военных из экспедиции Орлова. Впечатление было незабываемое: «...Не помню, какого полка были эти солдаты и в каких зверинцах их держали напоказ до усмирения нашего восстания; — в жизни чего-либо подобного я никогда не видел и не}

слышал... <...> У этих солдат другого разговора не было, как только о том, что у кого отрезать, как выколоть глаза, за что повесить, какие ремни на что, где и у кого вырезать и т. п.»^242.

Витте признавал, что отряд Орлова отличался «эксцессами», «довольно безобразничал, и с ним не было никакого слада», отмечал «жестокий произвол» бравого генерала^{243. Если таково было мнение главы правительства, то можно себе представить, как оценивали карательную экспедицию Орлова люди с более левыми взглядами.}

Не отставали от Орлова и другие каратели. Отрядом Граббе за 21 день его деятельности — с 20 декабря 1905 по 9 января 1906 г. — было расстреляно полтора десятка человек, множество народу выпорото, сожжено более десяти домов участников движения^{244. В частности, судя по официальному и, конечно же, пригдаженному отчету, расстрелу подверглись245:}

1) Я. Гавар — агитатор, руководил местной милицией и сожжением баронского замка^246;

2) волостной старшина Е. Руцейс — приходил к владельцу имения и угрожал его заковать, распоряжался при уничтожении спирта на местном винокуренном заводе^247;

3) А. Аугул — «главный делегат и агитатор-революционер»^248;

4) Ю. Вицуп — один из главных агитаторов и организатор милиции;

5) крестьянин Спрингис — за «революционную пропаганду»^249;

6) П. Трекше — принимал активное участие в революционных митингах и собирал деньги на оружие^250;

7) волостной писарь Я. Стрейпа — деятельно помогал революционерам;

8) П. Эглит — «революционер и собиратель денег на покупку оружия»^251;

9) К. Андерсон и П. Пелекс — стали во время революционных событий волостными старшинами;

10) учитель П. Риекстынь — революционный судья и оратор^252;

И) П. Озол — «с револьвером в руке сопровождал захваченного мятежниками офицера при отводе его в заключение»^253.

Даже если бы вина этих людей была полностью доказана следствием и судом, их не могли присудить к смертной казни по тогдашним нормам уголовного права.

Два отряда из моряков под руководством капитана I ранга барона В. Н. Ферзена и капитана II ранга О. О. Рихтера осуществляли свою карательную миссию в Эстляндской губернии.

Согласно рапорту Ферзена, от находящихся в Ревеле генералов В. М. Безобразова и П. Н. Воронова он получил указания действовать «крайне энергично и решительно, расстреливая главных агитаторов, не стесняясь никакими средствами для достижения спокойствия страны, причем генерал Безобразов говорил, что ответственности никто нести не будет, даже в случае могущих произойти ошибок»^254.

Второй из морских карателей — Рихтер, судя по его рапорту, был прост и до крайности прямолинеен. Придя в одно из сел, где незадолго до того разграбили имение, он начал путем расспросов искать виновных. Найдя двух, судил их полевым судом и одного тут же повесил, а другого расстрелял. В следующей деревне были разысканы три-четыре человека, принимавших участие в антиправительственном движении, и их немедленно застрелили. Там же Рихтер потребовал от всех крестьян выдать оружие, предупредив, что если по обыску найдут ружья, то владелец дома будет расстрелян «за ложь и скрывательство». Как образно выразился капитан II ранга, «один такой случай пришлось произвести».

В итоге Рихтер, по его словам, «очень был обрадован, что команда поняла, что имеет дело со зверским, мстительным народом и, конечно, не ждет, пока ее заденут, а стреляем во всякого»^256.

Витте пишет, что действия этого отряда стали вызывать недовольство властей Прибалтийского края, в частности генерал-губернатора Соллогуба. Последний просил главу правительства воздействовать на Рихтера, «дабы он относился к своим обязанностям спокойнее и законнее, так как он казнит по собственному усмотрению, без всякого суда и лиц не сопротивляющихся». Витте обратился с просьбой к морскому министру А. А. Бирилёву сделать капитану II ранга соответствующее внушение^{257. Если это и было сделано, то вряд ли имело какие-либо последствия, ибо в тексте телеграммы Соллогуба о положении в Прибалтике сам Николай II подчеркнул фразу: «Капитан Рихтер не только расстреливал, но и вешал главных агитаторов» и на полях написал: «Молодец»258.}

Вышеупомянутый Безобразов руководил и собственным карательным отрядом, с конца декабря 1905 по 20 января 1906 г. действовавшим в Вейсенштейнском уезде Эстляндии и двух уездах Лифляндии — Перновском и Феллинском. Только в ЛифЛифляндской губернии этот отряд расстрелял 66 человек (по другим данным — 63)^{259 из числа казавшихся «наиболее подозрительными»260.}

Затем Максимов получил назначение начальником Валкского уезда Лифляндской губернии. Здесь его «подвиги» продолжились. Сразу оговоримся, что главным источником о них являются рассказы самого мичмана (в 1918 г. ставшего контр-адмиралом «Украинского державного флота» и товарищем морского министра в правительстве гетмана П. П. Скоропадского) в записи журналиста А. А. Спасского-Одынца (1960-е гг.)^262.

Сперва Максимов со своим отрядом совершил набег на село, где находились крестьяне-арендаторы, захватившие и разграбившие два имения. Они были уничтожены поголовно, исходя из его приказа: «Никаких пленных! Никаких раненых! Кто не убит сразу, того добивать!»

Конечно, хвастливый и абсолютно лишенный всякого представления о предосудительности своих действий Максимов мог существенно завысить количество повешенных и расстрелянных — их как-то уж слишком много для одного отряда. Но суть происшедшего от этого не меняется.

Множество леденящих душу историй о расстрелах, избиениях, порках, грабежах, сожжении домов и прочих преступных деяниях — притом без всякой причины или по простому

подозрению, из-за доноса, найденной прокламации, ради сведения личных счетов и т. п. — содержится в уже упоминавшемся заявлении 42 депутатов II Государственной Думы, статье Ландера, воспоминаниях адвоката В. В. Беренштама и лица, скрывшегося под криптонимом С. Г.²⁶⁵

Вот очень характерный фрагмент заявления членов Думы: «В Кокенгузенской волости [Рижского уезда Лифляндской губернии] карательным отрядом без всякого суда и следствия и без всякого к тому повода расстреляны: в январе 1906 г. учитель Озолинь за то, что при нем нашли рабочий календарь и несколько карикатур. До расстрела Озолинь страшно избит — выбиты зубы, изувечено лицо, и всё тело от полученных побоев было покрыто синяками. <...> Кроме того, расстреляны мальчик Граудинь, усадьбовладелец Узинь за то, что дал ночлег скрывавшемуся члену распорядительной комиссии Кродеру, старик крестьянин Бирзнек за то, что не нашли его сына <...> и др[угие], всего 40 человек...»²⁶⁶

Конечно, при желании можно поставить все эти данные под сомнение ввиду происхождения документов. Однако из правительственных материалов вырисовывается примерно такая же картина, только там не говорится об избиениях (хотя о порке речь идет часто), а все расстрелянные и повешенные обвиняются в пропаганде, агитации, поджогах и ограблениях имений, иногда — в укрывательстве убийц (но почти никогда — в убийстве)^{267. Естественно, нигде не проводились правильные судебно-следственные мероприятия, так что возможность оговора или ошибки в определении вины даже в этих — не требующих по закону смертной казни — преступлениях чрезвычайно велика.}

Для подтверждения высказанного предположения приведем отрывки из рапорта командующего казачьей сотней подъесаула

Краснова от 11 августа 1906 г. События, о которых повествует подъесаул, происходили в селе Альт-Дростенгоф (ныне — Вецдрусты) Дростенской волости Венденского уезда. Поводом для прибытия казаков послужило убийство дростенского полицейского урядника Рейнвальда, совершенное неизвестным лицом 6 августа^268.

Свою цель Краснов обозначил сразу — наказание всей Дростенской волости за гибель Рейнвальда. К его приезду 10 августа около здания волостного правления собрали всех жителей как Дростенской, так и соседней — Готхардсбергской волости в количестве около 1500 человек. Были опрошены свидетели убийства. Затем задержаны неблагонадежные — латыши, бывшие в прошлом членами распорядительного комитета и агитаторами.

Из них выделены четверо — учитель Дростенского училища Е. Широн, ранее обвинявшийся в пропаганде и участии в митингах, и крестьяне Шульмейстеры, отец с двумя сыновьями, к которым, по некоторым показаниям, заходил убийца и один из которых (старший сын) вроде бы отвез того в лес.

После допросов, во время которых, как показалось подъесаулу, удалось установить виновность Широна и Шульмейстеров, он решился на следующие действия: «Принимая во внимание исключительность обстановки и необходимость на террор отвечать террором, чтобы заставить выдать убийцу <...> я избрал жертвами Широна, а также отца и старшего сына Шульмейстеров как лиц, по общим отзывам, агитировавших против правительства». Что касается остальных задержанных, то, по выражению Краснова, их «пришлось оставить лишь для экзекуции»^269.

Дальнейшие события подъесаул описывает так: «В 8 час[ов] утра И сего августа я приказал вырыть ров на месте убийства урядника и поставить столбы. В 10 час[ов] утра я привел толпу к церкви, и туда же привели арестованных. Я снова вышел перед толпой и убеждал, ввиду тяжести наказания и того, что из-за их упорства, быть может, пострадают невинные люди, выдать убийцу. Из толпы вышли люди, которые говорили, что никто не знает убийцы. Я пригласил пастора напутствовать обвиненных. Первым расстреляли Широна. Он отказался от повязки и сам стал

к столбу. <...> Я снова убеждал Шульмейстеров выдать настоящего виновника. Они отозвались незнанием. Тогда был взят отец. Он тоже отказался от повязки. <...> После него расстреляли старшего сына. <...> Убитых осмотрели, закопали во рву и приступили к экзекуции»^270.

Выпорото было 19 человек. На обе волости также наложен штраф в 3000 рублей. Заканчивает Краснов свой рапорт почти как поэт: «Был страшный ветер, и лил бесконечный унылый осенний дождь»^271.

Ко всему этому следует добавить, что, согласно заявлению 42 депутатов Думы, убийца Рейнвальда был впоследствии пойман. Им оказался действительно никому не известный в волости крестьянин Я. Паурис, которого 25 ноября 1906 г. расстреляли на месте гибели урядника^272.

Разумеется, среди убитых карательными отрядами были и повстанцы, участвовавшие в вооруженных столкновениях с войсками. Но их не слишком много. Официальный источник — записка канцелярии Совета министров (октябрь 1907 г.) — дает следующие цифры погибших от рук усмирителей за время с начала декабря 1905 г. по 18 февраля 1906 г.: всего убито 513 человек, из них при сопротивлении с оружием в руках — 105, расстреляно — 356 и застрелено при попытке к бегству — 52^{273. Про количество повешенных и засеченных до смерти ничего не говорится. Кроме того, сообщается, что к концу января 1906 г. бессудные расстрелы «захваченных бунтовщиков» были прекращены274.}

Последнее не совсем верно, ибо некоторые карательные отряды продолжали расстреливать без суда и следствия вплоть до начала 1907 г.^{275 О расстрелах в феврале и августе 1906 г. свидетельствуют и соответствующие рапорты воинских начальников (включая приведенный выше)276. Правительственный документ, относящийся к октябрю 1910 г., приводит иную статистику: усмирителями}

за 1905-1907 гг. было убито 625 мятежников^{277, т.е. после 18 февраля 1906 г. еще 112 расстреляли дополнительно.}

Вполне возможно, что и эти цифры приуменьшены властями. По подсчетам Ландера, с 1 декабря 1905 г. по 1 февраля 1906 г. только в латышской части Прибалтийского края карателями были убиты 955 человек, из них 13 — повешены, 621 — расстрелян без судебных процедур или по приговорам военно-полевых судов, 321 — погиб в сражениях и перестрелках^278.

В заявлении 42 членов Думы называется другое число погибших — 1170 человек, причем тоже лишь в латышской части Прибалтийского края, но за более длительный срок — с декабря 1905 г. по 1 июня 1906 г.^{279 Там же утверждается, что за формулировкой «убит при попытке к бегству» почти всегда скрывались банальные расстрелы280.}

Даже если принять официальную статистику без поправок, она всё равно огромна для того времени. И, конечно, террор карательных отрядов намного — и количественно, и по своей беспощадности и жестокости — превосходил революционное насилие крестьян в октябре-декабре 1905 г.

* * *

Особо стоит сказать о пытках, применявшихся карателями по отношению к арестованным^281.

Пытки начали применяться в Риге в 1905 г. в сыскном отделении по указанию его тогдашнего начальника А. Ф. Кошко (в будущем — заведующего уголовным розыском всей Российской империи, знаменитого криминалиста и мемуариста). Вначале они касались лиц, подозреваемых в боевой деятельности или участии в революционной милиции. Потом истязания применялись к более широкому кругу задержанных. При этом Кошко лично выбивал у них зубы, а потом отдавал арестантов для избиения казакам¹. С конца декабря 1905 г. пытки над политическими арестантами стали носить систематический характер.

В Риге существовало три «пыточных» застенка. Первый, и самый главный, — это само сыскное отделение. Еще два — съезжий дом 2-й Петербургской части и 2-й Митавский участок. Когда в эти места привозили человека, причастного к более или менее «серьезным» делам, начинался допрос с требованием чистосердечного признания и показаний на других лиц. При этом часто требовали оговора заранее названных людей. Если задержанный не выказывал желания идти навстречу, ему угрожали пытками и в случае дальнейшего запирательства избивали. Били кулаками, нагайками, прикладами, каблуками сапог, толстыми резиновыми палками и пеньковыми жгутами, переплетенными проволокой. Били по всем частям тела — пока избиваемый не терял сознание.

Для неуступчивых глубокой ночью устраивался «настоящий допрос» со «смертным боем». На сей раз не только били, но и пытали: выдирали волосы, втирали в окровавленные места соль, сжимали тисками половые органы, вгоняли иголки под ногти, применяли даже электричество. Когда арестант, не выдержав пыток и избиений, сознавался во всём и давал «нужные» показания, его оставляли в покое. Месяца через полтора он вместе с оговоренными им лицами (в том случае, если их удавалось схватить) представал перед военно-окружным (или, с конца августа 1906 г., — военно-полевым) судом, где, как правило, все они приговаривались

к смертной казни через повешение или расстрел. А потом приговор приводился в исполнение.

Поповым запротоколирован эпизод, когда двух заключенных вынудили сознаться в том, что они не совершали, под прямой угрозой убийства. Вместе с еще двумя арестантами их отконвоировали к пустынному месту якобы для перевода в другую тюрьму. Там капитан, руководивший конвоем, предложил им признаться в соучастии в вооруженном грабеже. Они отказались. Тогда он приказал тут же на месте расстрелять двоих (один из них был только ранен и выжил). Охваченные ужасом, оставшиеся подписали всё, что от них требовалось. Вообще почти в каждом процессе находились люди, которые после избиений и пыток давали необходимые полиции показания².

Трауберг так рассказывал Зубелевич о своем товарище по ЛСДС, попавшем в один из рижских застенков: «...Его после ареста морили голодом, искусственно вызывали жажду, и потом совсем ослабевшего человека после десятидневной голодовки пытали: вбивали гвозди под ногти, выкручивали по одному пальцы, били по особо чувствительным местам... Он не выдержал и назвал несколько фамилий. Кто из названных успел, тот скрылся, остальных схватили и казнили»².

Вслед за этим ЦК ЛСДС постановил: видным деятелям организации не попадать живыми в руки полиции.

Социал-демократ (впоследствии — большевик) Лутер-Бобис описывает в своих воспоминаниях, что его схватили в Риге 13 января 1906 г. с группой однопартийцев. В тюрьме всех зверски избивали. Самого мемуариста били нагайкой до потери сознания и угрожали выколоть глаз. Его товарища повалили на пол и стали пытать: сперва солдат избивал заключенного стволом винтовки, а затем пристав наступил ему на грудь и, подпрыгивая, пытался сломать ему грудную клетку. Не выдержав истязаний, арестант признался в том, что сделал для революции. Но это не прекратило пыток: от него требовали сознаться и в том, чего он никогда не делал. В конечном счете несчастный повинился во всём. Через четыре дня его и еще троих человек расстреляли без всякого суда. Самому Лутеру-Бобису вместе с несколькими товарищами посчастливилось убежать из тюрьмы^282.

¹ Владимиров В. Очерки современных казней. С. 171-174.

² ОР РГБ. Ф. 135. Разд. III. К. 48. Ед. 13. Л. 2.

Описаниями ужасов подобного рода пестрят и протокол комиссии по запросам Государственной Думы, и речи Я. П. Озола, и книга Попова. Приведем еще несколько примеров.

30 ноября 1906 г. в Риге задержали 15 человек. К делу также присоединили схваченного ранее некоего Ф. Гриныня. В сыскном отделении их избивали нагайками, топтали ногами, ломали кости, рвали волосы и ногти, тушили папиросы и сигареты о тело, сдавливали половые органы. Часть фигурантов дела дали под пытками признательные показания. По отношению к Гриныню, не желавшему сознаваться, применили специальное истязание. Его повалили, привязали к скамейке, положили поперек него доску и двое полицейских качались на ней, ломая у арестанта спинной хребет. Он всё равно не признался ни в чем.

На основании самооговоров военно-полевой суд Риги 7 декабря 1906 г. приговорил десять лиц из этой группы к расстрелу. На следующий день приговор привели в исполнение. Гринынь получил 15 лет каторги. Однако его вместе с еще одним заключенным для чего-то отправили в имение Кокенгузен (ныне — Кокнесе) Лифляндской губернии, где 27 декабря застрелили «при попытке бежать»^283.

В конце ноября 1906 г. в Риге были задержаны несколько человек по обвинению в ограблении администрации одного из рижских заводов. Даже для предания военно-полевому суду (об этом учреждении мы еще будем говорить ниже) улик не хватало, поэтому в сыскном отделении арестантов пытали с удвоенной силой. Один из них — некий Нейман — после истязаний не мог ни стоять, ни ходить. Другой — Ю. Бискап — также был не в состоянии передвигаться. В туалет его доставляли другие заключенные, а к месту дальнейших пыток на другой этаж носили сами сыщики. Истязания продолжались, и до самой смерти Бискап мочился кровью.

В точности неизвестно, нашелся ли среди участников этого процесса кто-либо, согласившийся оговорить товарищей, но 22 декабря 1906 г. Бискап, Нейман и трое других лиц по приговору военно-полевого суда были расстреляны. Это произошло несмотря на то, что ограбленные сотрудники администрации завода не признали в ком-либо из них виновника преступления^284.

Неизвестный автор письма из рижского централа сообщал: «Меня страшно били по нагому телу резиновыми, кожаными

и проволочными плетьми <...> и в некоторых местах меня довольно тяжко ранили. Избиение и мучение продолжалось более двух месяцев. В это время я получил не менее 1000 ударов. После этого я почти 4 месяца пробыл в тюремной больнице. <...> Пытки были так страшны, что еще и теперь — когда пишу это письмо — волнуюсь. Не хочется о них вспоминать и писать — это были адские муки. <...> Виновным не признался, потому что ничего не знаю и никаких пояснений не мог дать»^285.

Ко всему этому стоит добавить, что и сами условия в рижских тюрьмах были очень тяжелыми. Заключенные целыми месяцами сидели без предъявления обвинения, в сырых помещениях, лишались книг, переписки, свиданий с родными, передач от них съестных запасов. Письменные принадлежности для занятий не разрешались. Прошения и жалобы на условия содержания не принимались. Тюремные служители вели себя грубо и жестоко. При малейшем протесте арестанты попадали в карцер, представлявший из себя маленький каменный мешок без мебели с узким окном у самого потолка и зловонной парашей в углу. Зачастую их также избивали надзиратели или уголовные по наущению тюремного начальства.

Пытали и в других местах Прибалтийского края. Так, 13 августа 1906 г. в усадьбе Кирменек Курситенской волости Кулдигского уезда Курляндской губернии был арестован крестьянин Р. Мезис. Серьезных улик, доказывающих его участие в революции, не имелось. Однако уездный начальник барон фон Брёдрих, требуя от него показаний, бил его со своими подручными самым зверским образом. В результате у Мезиса оказались настолько повреждены половые органы, что в больнице в Либаве (ныне — Лиепая) их вынуждены были удалить. В таком состоянии в мае 1907 г. он содержался в Либавской тюрьме^{286. Сведениями о том, что стало с ним дальше, мы не располагаем.}

Товарищ министра внутренних дел А. А. Макаров, выступая 17 мая 1907 г. в Думе по поводу запроса о пытках в Риге и Прибалтийском крае, пытался поставить под сомнение все приводимые в протоколе думской комиссии факты. Он отметил ряд имевшихся в документе ошибок и неточностей, а по сути вопроса

привел следующий нехитрый аргумент. Большинство якобы потерпевших не делали на предварительном следствии и суде заявлений о пытках и истязаниях, а если что-либо и говорилось, то лишь о легких побоях. Отсюда следует, что никаких зверств и ужасов в тюрьмах не было. Дальнейшая речь заместителя Столыпина свелась к напоминанию о насильственных действиях революционеров в конце 1905 г. и перечислению случаев нападения на полицию в 1906 г.²⁸⁷

Нам представляются крайне неубедительными доводы Макарова. Измученные заключенные, находясь в полной зависимости от полиции, скорее всего, не решались заявлять о пытках, а если и заявляли, то их жалобам могли просто не давать хода.

Альберт Трауберг — организатор ЛБО

Трауберг, по его собственному свидетельству^{288 и по словам его биографа Эм.289, принимал самое активное участие в крестьянской революции в крае290. Участвовал он в столкновениях с карательными экспедициями. Один из его биографов пишет, что Трауберг с товарищами проводил целые ночи возле какого-нибудь леса, выслеживая прибывшие для усмирения драгунские отряды и нападая на них. В одной из таких стычек — около Пебальгского}

замка в Венденском уезде — он лишь благодаря случайности спасся от верной гибели^291.

Согласно более позднему рассказу Трауберга, члены его организации — ЛСД С — в отличие от деятелей других партий не стали убегать и скрываться с прибытием карателей. Хотя некоторые из них были схвачены и расстреляны, симпатии крестьянских масс к союзу сохранились и укрепились^292.

В январе 1906 г. Трауберг всё же покидает Прибалтику и уезжает в Финляндию. Там он тоже занимается революционными делами: заботится о переправке эмигрантов, собирает деньги для эмигрантской кассы. В марте он перебирается в Швейцарию. Ему сложно привыкнуть к размеренной европейской жизни. Почти всё время он проводит в пеших прогулках по горам. Человек риска, отваги, поступка, Трауберг с несколькими товарищами, проверяя себя, решается на отчаянный шаг — перейти без всякого сопровождения через Сен-Готард, легендарный горный перевал Швейцарских Альп. Хотя вершины еще занесены снегом, переход проходит успешно.

Трауберга тянет на родину, где продолжается борьба с ненавистной ему властью. К концу апреля он возвращается в Ригу. По его предложению в столице края образуется объединенный комитет из членов ЛСДС и ПСР^{293. Трауберг ставит своей целью убийство Орлова, Бекмана и Соллогуба, которых он и его союз считают виновными в реках крови, пролитых на рубеже 1905-1906 гг.294 По его предложению при ЛСДС создается боевая дружина, происходят столкновения с полицией295.}

13 августа 1906 г. по указанию агентуры рижская охранка захватила склад бомб и динамитную мастерскую организации. Вслед за этим 15 августа были задержаны семь боевиков, осужденных потом на каторжные работы. Двое из них дали показания, что Трауберг стоит во главе ЛСДС и его боевой группы^296.

Трауберга усиленно ищут. Полицейский патруль убивает на улице главного его помощника по боевым делам^{297. А 6 сентября арестован весь актив союза — 47 человек, включая брата и сестру Трауберга. Тогда же захвачены оставшиеся у организации взрывчатые вещества, пять возов нелегальной литературы, огромный рукописный архив, масса подложных паспортов и т.п. Это был уже полный разгром ЛСДС298.}

Накануне — в самом конце августа или в первых числах сентября — Трауберг навсегда покидает Ригу и приезжает в Петербург. Перед отъездом он организует побег своего друга, которому грозит смертная казнь^{299. Несколько позже — 5 октября 1906 г. — он посылает прокурору Рижского окружного суда письмо, где сообщает, что находится в Швейцарии. Местные жандармы действительно поверили, что это так, поскольку никаких его следов ни в Риге, ни вообще в Прибалтике не обнаруживалось300.}

Существование под постоянной угрозой гибели сильно повлияло на характер Трауберга, закалило его, научило ценить многое из того, что не кажется ценностью для человека, живущего обычной жизнью. Зубелевич вспоминала: «Он, смеясь, говорил, что пережил нормальный срок работы, что живет сверх срока не по закону. Каждый прожитый день был как бы подарком судьбы, которая контрабандой продлила ему жизнь. Он с улыбкой принимал такой подарок и использовал его. Да, он умел использовать каждый день своей жизни. <...> Он привык к смерти: слишком она всегда близка, чтоб бояться ее»^301.

Экзистенциальный опыт близости к смерти в Прибалтике с декабря 1905 по август 1906 г. немало способствовал тому, что у Трауберга развился особый психологический талант, умение понимать и вживаться в души людей, готовых к гибели.

И еще один очень важный момент — именно в эти месяцы Трауберг обрел личное счастье. Он сблизился с 23-летней крестьянкой Шварненской волости Гольденгенского уезда

Курляндской губернии Альвиной Яковлевной Шенберг^{302, которая стала его гражданской женой. Страстная и убежденная сторонница террора, она вслед за Траубергом в октябре 1906 г. перебралась в Петербург, чтобы принять участие в формирующемся ЛБО303.}

* * *

Мы уже говорили, что Альберт Трауберг быстро обратил на себя внимание ЦК ПСР и очень скоро возглавил ЛБО. Этому способствовал, в частности, опыт организаторской работы в тяжелых условиях Риги и Прибалтики. Но еще более важную роль сыграла общая незаурядность его личности.

Наружность Трауберга не производила особого впечатления^{304. Невысокого роста, широкоплечий, сутуловатый, упругий, с крепко посаженной головой, он ходил неторопливой, но твердой походкой. Одевался как настоящий джентльмен — безукоризненно. Был очень сдержан в манерах, в выражении чувств, что изобличало привычку владеть собой. Речь — четкая, ясная, краткая и деловитая. Смеялся редко, но часто улыбался — как-то по-детски.}

Несмотря на отсутствие во внешности броских, ярких черт, Трауберг всё же выделялся — конечно, не в уличной толпе, а в более камерной обстановке. В нем чуялось что-то недюжинное, твердое, несгибаемое — то, что зовется внутренней силой. Таких людей в любой среде, включая революционную, было не слишком много, и еще меньше тех, кто при этом пользовался не только уважением, но и любовью окружающих. А Карла не только уважали, его любили. Зубелевич дает этому такое объяснение: «Люди чувствовали в нем глубину идеи и страдания, чувствовали кристальность его души, его стальную волю. Смотря на него, они чувствовали, как всё хорошее забытое просыпалось у них, хотелось самим стать чистым, светящимся. Он уходил, а след в душе оставался ясный, хороший. За это-то

пробуждение в душе светлых мыслей и чувств все его так любили. <...> Он смотрел всегда прямо в глаза, и при этом казалось, будто в самую глубь души заглядывает. Но взгляд его не был неприятный: чувствовалось, что не холодный наблюдатель тебя обследует, а любящий товарищ»^305.

Клапина так описывает свою первую встречу с Траубергом, состоявшуюся за неделю до ее приема в отряд: «...Человек <...> очень внимательно посмотрел на меня и начал допрос. Отвечать было как-то совсем легко. Не чувствовалось ни малейшей принужденности. <...> Мягкий, не совсем правильный русский говор придавал какой-то особый колорит его речи... Он замолчал. Молчать тоже было легко. Казалось, я давно знаю этого человека, который решал сейчас мою судьбу...»³⁰⁶

Трауберг внимательно приглядывается ко всем, с кем входит в соприкосновение, и выносит свое суждение, только рассмотрев личность со всех сторон^{307. К подбору членов ЛБО он относится очень тщательно, собирает о них самые подробные сведения, не пренебрегая мелочами. Шнееров, по просьбе Карла изучавший данные о кандидатах в организацию, свидетельствует: «Вопрос о том, что заставляло человека идти в террор, какие побудительные причины двигают его или ее на опасный путь <...» для него был настолько же важен, как и крепкий дух, сильная воля и чистота побуждений...»308}

Зубелевич писала: «Карл выделял из всех окружающих особого рода людей, которых он называл „обреченными". Это название обозначало, по всей вероятности, людей, которые целиком отдались делу без мысли о себе, о личном счастье... С такими людьми он быстро сходился, чувствуя в них родную душу, он подходил к ним с ласковой улыбкой. В нем чуяли брата и также доверчиво отвечали ему. <...> Никогда не забуду, как однажды одному из таких „обреченных" были Карлом поднесены цветы. Не забуду, с каким выражением тот принимал их». Зубелевич в этой связи говорит об «особого рода поэзии — поэзии отношений между людьми»^309.

Склонный скорее доверять человеку, нежели сомневаться в нем, Трауберг несколько раз жестоко ошибался в людях, принимая в отряд тех, кто его впоследствии подводил. Однако, по замечанию Клапиной, эта черта имела и обратную, положительную силу: «...Его доверие и какое-то внутреннее проникновение в жизнь каждого боевика рождали ту товарищескую спайку, которая дисциплинировала не за страх, а за совесть, и недаром дала ему славу прекрасного организатора»^{310. Подтверждает всё это и Калашников, совсем не склонный в своих мемуарах к излишней восторженности: «Отношения в группе основывались на глубоком доверии и сосредоточенности на общей цели. Поистине мы были „один за всех и все за одного“»311.}

В ЛБО царила демократическая атмосфера. Все вопросы решались на общем собрании, где каждый высказывался совершенно свободно. Все боевики принимали участие в отборе кандидатов для террористических актов, в определении того, в каком направлении действовать отряду. Сам Трауберг выступал редко, лишь внимательно прислушивался ко всему сказанному. Но его мнение почти всегда оказывалось решающим, и это происходило не потому, что он начальник, а из-за его огромного авторитета в ЛБО^{312. Калашников конкретизировал эту ситуацию такими словами: «Его спокойствие и уверенность, умение точно взвешивать политическую ситуацию делали его для нас идеальным вождем. Мы без возражений принимали его решения»313.}

Трауберг не признавал механической дисциплины, а придерживался принципа свободы принятия решений любым из боевиков. Клапина приводит следующий пример: на одном из собраний обсуждалось возможное участие членов отряда в намечаемой ЦК ПСР экспроприации государственных денег. Всем было предоставлено право свободного выбора — идти или нет. Карл хотел выявить психологическую подоплеку, оттенки внутреннего настроения каждого, понимая, насколько это важно. Когда Клапина и еще двое членов ЛБО сказали, что пошли бы на дело «только в порядке подчинения дисциплине, с громадным насилием над собой», их решено было не привлекать^314.

Когда поднимался вопрос о том, кто будет исполнителем того или иного террористического акта с почти неизбежной виселицей в конце, Трауберг предлагал только тех, кто сам мечтал о героической смерти^{315. Однако даже когда человек уже решался идти по этому пути, Трауберг продолжал наблюдать за ним, следить за его чувствами и переживаниями, чтобы в случае появления хоть малейших колебаний дать ему возможность разобраться в себе316. Особенно внимательно, по свидетельству Зубелевич, он «присматривался к молодым членам, которых самолюбие или ложный стыд могли удержать от того, чтобы вовремя высказаться о своих сомнениях»317.}

Клапина в своих записках сообщает: «...За день до покушения (на военного министра А. Ф. Редигера 19 июля 1907 г. — Г. К.) он спросил меня, не изменилось ли у меня решение, чувствую ли я в себе достаточно сил на всё. Вопросом этим он меня удивил и, м[ожет] б[ыть], даже обидел, но принципиальную важность его я оценила и ценю до сих пор»^318.

Зубелевич, видевшая главу ЛБО накануне одного из террористических актов, пишет: «Карл умел скрашивать последние дни обреченного своей вдохновенной любовью к делу, своей твердой верой в товарища, умел поднять <...> до такой высоты, что его не могли сломить никакие силы...»³¹⁹

Посылая других на гибель, Трауберг и сам был готов выступить в роли рядового боевика. Клапина описывает эпизод, когда при обсуждении кандидатуры для убийства одного из чиновников он предложил свою, мотивируя тем, что у него больше шансов скрыться после покушения, чем у других. Это предложение было отвергнуто на собрании отряда, но все при этом понимали, что глава ЛБО «делает это не для вида, а по самому глубокому убеждению вполне искренне»^320.

Человек идеи, готовый умереть за идеалы свободы и справедливости, Трауберг тем не менее далек от образа сурового фанатика, духовного аскета, равнодушного к людям, природе, красоте и окружающему миру. Любую свободную от «политики» минуту

он тратит на чтение, самообразование, страстно любит литературу, искусство, интересуется науками. Он мечтает о том времени, когда ему уже не придется быть боевиком, а можно будет отдать все силы культурной работе^321.

Акуратер пишет об осени 1907 г.: «...Мы (он и Трауберг. — Г. К.) увлекались художественной литературой. Т[рауберг] выписывал лучшие журналы и покупал вновь изданные произведения русских поэтов, сборники рассказов и смеялся над теми, кто политику, борьбу и искусство — всё хотел свалить в одну кучу». Он, в отличие от многих социалистов, откликался на новые веяния в литературной жизни, заявляя: «„Декаденты“ — только выдуманное ограничение, только страх понять искусство, которое ортодоксальные марксисты хотят [оценивать] лишь „по программе“»^322.

Был, по словам Акуратера, с Траубергом и такой случай: «Когда как-то раз выдалось несколько спокойных дней, он засел за книги и газеты, чтобы подготовить ответ на утверждение некоего реакционного профессора и государственного мужа о положении дел в России»^323.

В первой половине лета 1907 г. Клапина и другой член ЛБО — Е. А. Иванова жили в Куоккале (ныне — Репино) по соседству с проживавшими там же Траубергом и Шенберг. Встречались они почти ежедневно. Клапина вспоминала: «В этой простой, домашней обстановке еще больше проявлялось обаяние Карла как человека... Надо было видеть его лицо с большими, то смеющимися, то строгими, почти суровыми глазами. Надо было видеть, с какой трогательной нежностью отстраняла его рука нарядную бабочку, прилетевшую откуда-то из темноты на наш огонь и трепетно рвущуюся к самому пламени света. Люди, не подходившие близко к смерти, м[ожет] быть, не оценят этой мелочи. Она им покажется просто сентиментальностью, а между тем в этом движении сказывается весь человек».

Мемуаристка добавляет: «...Что такое — мы? Горсть молодежи, еще не окрепшей и не установившейся... Ответственность лежит на нем, Альберте Трауберге. Как он чувствует эту тяжесть! Как печально и сурово бывает иногда выражение его лица. <...>

В атмосфере такой работы трудно не ожесточиться, под бременем такой ноши трудно сохранить „святая святых" своей души. А Карл отгоняет бабочку от свечи... Карл в короткие минуты отдыха любовно следит за усилиями какого-нибудь муравья, бегающего по траве со своей ношей»^324.

Потерявший много друзей и переживший немало горя, Карл пытался скрасить, облегчить душевные муки членов отряда после гибели товарищей. В день казни одного из боевиков Трауберг почти заставил Шенберг сходить в театр. Он хотел, чтобы звуки музыки, игра актеров, сюжет спектакля отвлекли ее от ужаса смерти, болезненности утраты^325.

Зубелевич так подытоживает свои наблюдения: «Душа человеческая ценилась [Траубергом] как величайшая ценность, и бережно-трогательное было к ней отношение. <...> Эту чуткость душевную вырабатывали в нем вынесенные страдания, большая любовь и еще что-то, чего назвать я не сумею, но чем богаты люди, стоящие на краю могилы, когда в человеке проявляется точно дар ясновидения, когда обостряются все способности ума, ярко всплывает любовь к жизни и к людям, всё суетное и случайное меркнет и отступает на второй план, дух человеческий, поднявшись на недосягаемую для других смертных высоту, рождает нечто вечное и могучее, человек достигает полнейшего торжества своего духа, слияния своего „я“ с чем-то беспредельным»^326.

В том, что касается удобств и наслаждений, Трауберг был строгим пуританином. Соблюдал умеренность в еде, даже после бессонной ночи не позволял себе расслабиться^327.

По свидетельству Акуратера, работоспособность Трауберга была исключительной: «Он был полон жизни <...> Глаза сияли; быстро, нервно и точно он оценивал каждую вещь и каждое обстоятельство, которые могли бы приблизить его к цели. Энергия била через край, и в возможности работать у него не было равных. Я не понимал, когда он спал и отдыхал, так как и днем, и ночью он встречался с разными людьми на тихих дачах Финляндии, в густых лесах и на болотах в окрестностях Келломяк (ныне Комарово. — Г. К.) и Куоккалы»^328.

В другом месте Акуратер пишет: «Меня поражал мой друг Т[рауберг]. Он работал день и ночь и всё знал. Однажды не спал часов сорок и остался дома только тогда, когда силы его совсем оставили. У него тогда ужасно болела голова, он мучился и напрасно пробовал все медикаменты»^329.

Возможно, сдержанность и трудолюбие Трауберга объяснялись влиянием протестантизма с его требованием умеренности и неприятием бездеятельности и лени. Ведь он родился в крае, где протестанты были в большинстве, учился в приходской школе и, даже сделавшись атеистом, наверняка сохранил этические нормы, в которых был воспитан.

Трауберг и сам отчасти выступает в роли воспитателя, своего рода светского пастора. Клапина рассказывает: «В личных расходах Карл не стесняет боевиков, предоставляя каждому определить свой прожиточный minimum. Но чутко следит за каждым, и если замечает небрежное отношение к деньгам — то опять-таки заставляет человека самого отнестись к себе критически, не оказывая со своей стороны какого-либо давления». Мемуаристка делает далекоидущий вывод: «...Тот, кто оказался восприимчив и по достоинству оценил отношение Карла к тысячам „мелочей", „пустяков", тот, можно сказать, на всю жизнь получил воспитание, которого нельзя уже испортить никакими педагогическими приемами...»³³⁰

Р. Р. фон Раупах, бывший помощником прокурора на процессе, где судились Карл и его соратники (7-11 мая 1908 г.), свидетельствует: «Члены его Летучего боевого отряда называли его „Строитель Сольнес" (герой одноименной пьесы Г. Ибсена, сильный и страстный человек, способный на восстание против традиционных ценностей. — Г. К.) и не только преклонялись перед его блестящим организаторским талантом, безукоризненной честностью и строгой до аскетизма жизнью, но искренне и глубоко любили его как человека»^331.

Для иллюстрации этого тезиса Раупах приводит захваченное полицией письмо одного из боевиков: «Если Вы сами поедете в город, мы можем Вас потерять. Да лучше всех нас бы повесили, чем допустить это. Вы умеете столько давать душе другого»^332.

А. Д. Трауберг. 1900-е гг.

Зубелевич пишет: «О том, как любили его (Трауберга. - Г. К.) товарищи, рассказать трудно; сказать, что за ним были готовы пойти в огонь и воду, — было бы мало»^{333. Калашников дополняет других мемуаристов: «Карла я любил и ценил, как и все мы (боевики. — Г. К), за многое, но главное — за товарищескую чуткость и демократизм. Руководя нами, он никогда не показывал своего превосходства. В нем гармонично сочетались - воля вождя с товарищеской скромностью»334.}

* * *

Воззрения Трауберга по общественным вопросам не всегда очевидны. Нет сомнений, что он ненавидел царское правительство и остзейских баронов. Эта ненависть многократно усилилась после карательных экспедиций 1905-1906 гг. и гибели многих товарищей. Трауберг, по словам Акуратера, говорил: «У человека, наделенного четким пониманием действительности, у того, кто заглянул в самые ужасные глубины тирании, был только один путь: стать террористом — или надо было бежать из России»^335.

Уже возглавляя ЛБО, Трауберг в конце августа 1907 г. получил сообщение об убийстве «при попытке к бегству» своего ближайшего соратника по ЛСДС Э. Ролава. Акуратер вспоминал: «Мы молчали после этого известия. А в глазах Т[рауберга] была злость, и он только сказал:

— Ничего не забудем. Может быть, наступит время свершить суд»^336.

Вообще, даже в разгар своего руководства отрядом, Трауберг рассматривал эту ситуацию как временную: главным делом для него всегда была борьба за свободу Латвии. Он предполагал, если уцелеет, по окончании своей работы в ЛБО уехать на время заграницу, а затем вернуться в Прибалтику^337.

Какие-либо рассуждения сугубо эсеровского и вообще социалистического характера у него отсутствуют. Проскальзывает

только — при воспоминании о начале революционной деятельности — фраза о «развитии классового самосознания» рабочих^338.

Но относительно террора Трауберг рассуждал много и охотно. Он отводил ему две функции: «страхом заставить высших агентов власти сдерживаться в своей реакционно-подавительной и репрессивной деятельности» и «дезорганизовать правительственный механизм и парализовать его действия».

Для реализации второй задачи, по его мнению, было несколько вариантов: 1) «удары должны следовать один за другим с короткими промежутками времени»; 2) должен последовать ряд террористических актов в разных местах; 3) удары должны быть нанесены по целым группам правящей бюрократии (т.н. «оптовый террор»). Глава ЛБО также считал, что террор прекратится либо с капитуляцией правительства, «если разум озарит его» (во что не верил), либо с его низвержением^{339. В целом всё это вполне совпадало со взглядами ПСР на террористическую борьбу.}

Однако в тактику террора Карл внес нечто совершенно новое, никогда до него не применявшееся. И «Народная воля» в период подготовки убийства Александра II, и БО в своей деятельности пользовались методом наружного наблюдения для выслеживания перемещений объекта предстоящего покушения. С этой целью боевики работали извозчиками, продавцами папирос, газет и т. п. Трауберг предложил сочетать старую технологию с новой — внутренним наблюдением, т.е. заведением связей с сотрудниками правительственных учреждений (даже самыми мелкими) для получения от них необходимых сведений. Такая комбинация в ряде случаев блестяще себя оправдывала, тем более что Трауберг обладал исключительными способностями добывать ценнейшие данные для успеха дела^340.

Понимал ли глава ЛБО всю остроту моральной проблемы, возникающей при применении террора? Ведь убийство даже для благой цели, даже лиц, виновных в пролитии крови, есть всё же отнятие права на жизнь у другого человека и включение себя в цепь насилия. На этот вопрос можно твердо ответить: да, он всё прекрасно понимал.

Калашников на одном из собраний ЛБО весной 1907 г. слышал от Трауберга такие слова: «...Мы не святые, но мы и не преступники. Мы жертвы. Наихудшее, что можно сказать о нас, — это что мы ненавидим убийство и всё же убиваем, что мы безумно влюблены в жизнь и выбираем смерть. Виновны ли мы в этом противоречии? Я думаю, нет. Мы взыскуем разумной свободы для русского народа, но понимаем, что она недостижима без кровавого жертвоприношения, — и потому обречены умереть»^341.

Клапина не без оснований делает следующий вывод: «...В обособленную и психологически своеобразную семью террористов он (Трауберг. — Г. К.) вносит оттенки, присущие только его натуре; оттенки, благодаря которым террор — само по себе страшное дело, — над которым бьется в мучительных судорогах совесть русского террориста, интеллигента, делается каким-то удивительно „простым", и я бы сказала „безгрешным". Простым — не грубостью примитивного восприятия „убийства" как такового, характерного для боевиков-дружинников эпохи 1906-1907 годов, — а цельностью выстраданного решения»^342.

Отметим, что вплоть до осени 1907 г. Трауберг всегда давал указания, исключающие гибель непричастных к правительству лиц при проведении террористических актов, из-за чего даже отменялись уже подготовленные покушения. Он резко отрицательно отнесся к взрыву дачи Столыпина 12 августа 1906 г., провозгласив: «Лучше возможная неудача и потеря товарища, чем смерть хотя бы одного случайного человека, оказавшегося рядом»^343.

Однако здесь необходимо сделать две важные оговорки. Во-первых, речь изначально шла о недопустимости гибели только посторонних лиц, и в эту категорию не включались военные или полицейские, сопровождавшие того или иного правительственного чиновника, а также служащие главной противостоявшей ЛБО силы — Петербургского охранного отделения. Их гибель считалась вполне допустимой, и это выразилось и в большинстве планов отряда, и в оправдании Траубергом взрыва в Зимнем дворце 5 февраля 1880 г., устроенного «Народной волей» с целью убийства Александра II^{344, когда погибло 11 солдат царского караула и еще 56 было ранено345.}

И, во-вторых, моральная строгость главы ЛБО в отношении террора всё же не смогла полностью устоять перед неумолимой логикой борьбы. Ближе к концу существования отряда он, как мы увидим, уже готов был в отдельных случаях допустить гибель непричастных к правительству лиц. Кроме того, в это же время Трауберг говорил о том, что хотел бы устроить Варфоломеевскую ночь немецким баронам, взорвав Рыцарский дом в Риге (ныне — здание Сейма Латвии) в тот момент, когда они соберутся в нем. В ответ на возражения Акуратера, что среди жертв могут оказаться невинные люди, глава ЛБО ответил: «Только некоторые невинные! А когда топчут и расстреливают целый невинный народ только потому, что он хочет жить, иметь свою культуру, будущее и свободу? Виновны ли те тысячи революционеров, которые замучены по велению баронов только потому, что в них проснулось высшее человеческое представление о справедливости?»³⁴⁶

Мемуаристы, однако, сохранили два характерных эпизода, когда — в столкновении с людьми грубыми, готовыми спокойно проливать чужую кровь ради абстрактных идеалов — в Трауберге брал верх более тонкий моральный строй личности.

В январе 1907 г. приехал в Финляндию из Сибири и был принят Карлом в ЛБО Михаил (Меер) Абрамович Левенсон^{347. Скажем несколько слов о его биографии до вступления в ЛБО. Сын купца II гильдии, Левенсон родился 29 ноября 1888 г. в селе Качуг Верхоленского уезда Иркутской губернии. В 1898 г. вместе со всей семьей переехал в Иркутск. Учился в Иркутском коммерческом училище. Увлекся революционными идеями, в 1905 г. стал членом ПСР. Вел пропаганду среди рабочих — железнодорожников и печатников. На короткое время арестовывался, после чего был исключен из училища348. Затем участвовал в боевой деятельности, входил в созданную в августе 1906 г. боевую организацию при Иркутском комитете ПСР. 18 сентября 1906 г. арестован в Иркутске по подозрению в подготовке}

террористических актов, заключен в местную тюрьму^{349. Бежал оттуда в ночь с 9 на 10 октября 1906 г. с более чем десятком заключенных350.}

Вступил в Летучий боевой отряд Сибирской области (существовал в 1906-1907 гг. и подчинялся Сибирскому областному комитету ПСР). По-видимому, участвовал в убийстве 15 декабря 1906 г. в Омске губернатора Акмолинской области Н. М. Литвинова^{351, обвиненного эсерами в жестоком, с избиениями и человеческими жертвами, подавлении крестьянских волнений в Ставропольской губернии в 1906 г. (все исполнители этого террористического акта благополучно скрылись).}

Калашников, знавший Левенсона еще с 1905 г., характеризовал его как «отважного парня с жестокими серыми глазами и фанатичной верой в терроризм». Согласно Калашникову, он выступал ярым сторонником частных экспроприаций, т. е. изъятия в пользу ПСР денег и имущества буржуазии^{352. Между тем II съезд ПСР 15 февраля 1907 г. принял резолюцию о безусловном запрещении таких деяний и обязательном исключении их участников}

из партии. При этом экспроприации казенных сумм были разрешены, но только под строгим контролем и руководством ЦК ПСР^353.

В связи с этим Левенсон собирался выйти из партии перед совершением частной экспроприации и в случае поимки объявить себя обычным уголовником. В период, когда ЛБО страдал от недостатка средств, агитация Левенсона пришлась как нельзя кстати, имея некоторый успех. Трауберг не соглашался с Левенсоном и, в частности, заявил, что его действия в качестве полууголовника вызовут осуждение со стороны тех, кто знал его «как честного, идейного политического борца»^354.

Дальнейший их разговор воспроизведем дословно по мемуарам Калашникова.

Левенсон ответил Траубергу с едким сарказмом:

«—У меня есть только одно убеждение: всё, что я делаю, должно быть направлено на уничтожение врагов народа и на торжество революции. Какое мне дело, если пара дураков оценит мой поступок в рамках своих узких, тупых воззрений?

— Но ты... ты самый узкий фанатик, какого я когда-либо встречал! — воскликнул Карл.

— Можешь считать меня фанатиком, а я считаю себя человеком, преодолевшим ваши предрассудки и создавшим новое мировоззрение.

— И каково же оно?

Левенсон бросил на Карла суровый взгляд и произнес, нарочито отчеканивая каждое слово:

— Если мы хотим принести счастье будущим поколениям, невозможно, подобно всем вам, останавливаться на полпути. У вас нет силы побороть в себе старые принципы христианской морали. Они, как моль, разъедают ваши души. Вы и христианским путем не следуете, и не пролагаете с нами пути новой морали. Вы где-то посередине. Вы одобряете отнятие жизни у врага, а отнять его собственность колеблетесь. Где тут логика? Ее нет. И не моя вина, а ваша, что, совершая экспроприацию во имя революции, я должен скрывать свой подлинный символ веры... Но о чем спор? Какое значение имеет индивидуальная жизнь в великом процессе построения общества? Никакого.

— То, каким ты изображаешь новое общество, кажется мне ужасным, — взорвался Карл. — Если бы я верил, что подобная

химера может стать реальностью, я бы скорее боролся с тобой, чем с царем.

— Ты революционный романтик, подобно большинству остальных, — не смутившись, настаивал Левенсон. — Ты хочешь „капитал приобрести и невинность соблюсти", хочешь совершить революцию в белых перчатках»^355.

Сложно не согласиться с Левенсоном и в заключительной части его речи, и в рассуждениях о том, какую своеобразную — с точки зрения последовательного и беспощадного революционера — мораль исповедовали Трауберг и его соратники. Но эта непоследовательность и своеобразие, на наш взгляд, придают особую ценность личности Трауберга, делая его фигуру сложной, неоднозначной, далекой от прямолинейного революционного фанатизма, который позднее привел Левенсона в стан большевиков.

Другой характерный для Трауберга эпизод, относящийся к более раннему времени — ноябрю или началу декабря 1906 г., — красочно описал в своих воспоминаниях Шнееров.

Карл попросил Шнеерова присутствовать при разговоре с бывшим матросом, участником восстания в Кронштадте 19-20 июля 1906 г. Он хотел вступить в отряд и был рекомендован членом ЛБО Н. Егоровым, тоже моряком из Кронштадта. Шнееров принес с собой вечерние петербургские газеты и обратил внимание Трауберга на следующую заметку: «В одном пустыре в Заводском районе найдено тело околоточного надзирателя, убитого из револьвера. Причина убийства не установлена и никаких следов убийц не найдено. После покойного остались жена и двое детей».

Матрос опоздал на два часа. Газета с заметкой об убийстве надзирателя лежала на столе, и вошедший начал ее читать. Трауберг исподлобья смотрел на него. Прочитав, моряк отодвинул

газету. Последовавший за этим диалог мы воспроизводим почти дословно.

«Вдруг Карл спросил:

— Почему вы убили надзирателя?

Я смотрел то на одного, то на другого, ничего не понимая, затаив дыхание. Что это? Наитие? Или способ огорашивания? Я ждал, что матрос ответит, что он ничего не знает. И вдруг я слышу:

— Надзиратель, мне казалось, шел за мною.

— Я не могу знать. Было темно. Проходя мимо фонаря, я заметил блестящие пуговицы и эполеты. Когда я повернул в переулок, он тоже повернул, и я решил, что он следит за мною. Когда мы подошли к пустырю, я повернулся лицом к нему и выстрелил...

— А разве вы не могли просто скрыться, перепрыгнув через какой-нибудь забор?

— Ну да, после выстрела я это и сделал. И скрылся. Да что вы расспрашиваете? Ведь это был только околоточный, полицейский...

— Только околоточный! — Карл прошептал чуть слышно. Он побелел и сразу осунулся. Сидел с закрытыми глазами. Видно было, что делает усилие над собою. Борется.

Мы сидели молча. Прошло некоторое время. Каждый углубился в свои думы, в свои мысли...

— Что с вами, товарищ? Чего вы взъелись? Одним полицейским меньше. Разве „они“ нас жалеют? Не преследуют? Не хватают почем зря?

Матрос искренне недоумевал. <...> Вдруг Карл тихо, цедя слова, спросил:

— Товарищ, какая разница между карателем-террористом и простым убийцей? И то и другое ведь — убийство. Это, товарищ, не только знать нужно, это нужно чувствовать. Взять на свою совесть убийство — дело тяжелое... Те, для кого убивать легко, не должны идти в террор. Если бы это было так — не было бы разницы между нами и „ими“».

Шнееров пишет, что в точности запомнил каждое слово главы ЛБО — как заповедь.

Матрос не был принят в отряд^356.

М. С. Фельдман повествует об этой истории несколько иначе. Он называет имя моряка — Андрей — и говорит, что тот сразу же произвел впечатление хотя и смелого, но чрезвычайно неуравновешенного человека. Он поехал в Петербург из Финляндии, где тогда базировался отряд, с целью увидеться с родными. Вернулся навеселе и рассказал об убийстве надзирателя Фельдману (скорее всего, уже после Трауберга). При этом Андрей настаивал, что околоточный был его «старый знакомый», узнал его и хотел арестовать. У Фельдмана остался очень неприятный осадок от этого разговора. Он также пишет, что вопрос о приеме Андрея в ЛБО решался на общем собрании отряда и все единогласно высказались против него. После этого Андрей ушел к анархистам, участвовал в ряде экспроприаций, проявляя исключительную храбрость. Впоследствии он был схвачен и повешен^357.

Уточнения Фельдмана говорят о том, что решение об отводе Андрея принимал не один Карл и оно диктовалось не только моральными, но и прагматическими соображениями. Однако лично для Трауберга всё же этическая сторона играла в данном случае решающую роль. И весь этот эпизод очень ярко показывает его характер и нравственный облик. Ведь оснований ненавидеть российскую полицию он имел гораздо больше, чем моряк-убийца. Однако глава ЛБО был человеком совсем иного склада.

Первоначальные условия существования отряда

Первое собрание членов ЛБО состоялось в начале ноября 1906 г. в Выборге на даче адвоката П. Н. Переверзева (будущего министра юстиции Временного правительства). В него первоначально входило всего семь человек: сам Трауберг, Н. С. Калашников, А. И. Карташёва, Э.-М. Я. Резовская, Б. С. Синявский, М. С. Фельдман и А. Я. Шенберг^358.

Трауберг произнес небольшую речь, которую Фельдман спустя четверть века воспроизводил так: «Пусть не смущает вас такой небольшой состав нашего отряда. Всякая боевая организация не должна разбухать, она должна быть эластичной, сильно спаянной, чтобы быстро решать все вопросы, связанные с ее деятельностью. Нечего сомневаться, что приток желающих идти в террор будет велик. Из подходящих кандидатов и будет организована та

периферия, из которой мы будем, по мере надобности, пополнять основное ядро. Требуется самое тщательное ознакомление с каждым кандидатом. Прием нового товарища в основное ядро может быть произведен лишь по единогласному решению всех членов»^359.

Фельдман говорит о чувствах, переполнявших новоявленных боевиков во время, казалось бы, чисто делового и совершенно не высокопарного выступления Карла. По словам мемуариста, каждый понимал, что переступает какую-то невидимую грань и отныне все его силы и думы будут насыщены только делами отряда. Порвутся связи с самыми близкими. В любой момент, когда потребуется, надо быть готовым идти на смерть. И лишь тогда можно будет передать родным свой последний привет^360.

Состав ЛБО не был стабильным и в течение первых двух месяцев (как и в последующем) постоянно менялся. Синявский в декабре 1906 г. перешел в другую эсеровскую структуру — Боевой отряд при ЦК ПСР (в дальнейшем — ЦБО)^{361. В ЛБО еще в ноябре были приняты Н. Егоров, П. А. Воробьёв и Н. Лиходедов (впоследствии судимый как В. В. Березин)362. Вероятно, в ноябре—декабре}

в отряд вошли и еще какие-то лица, чьих имен сохранившиеся источники не называют.

Данных о наличии какого-либо устава ЛБО нет. Возможно, что его и не было, хотя другой, более низкий по рангу летучий боевой отряд — Центральной области — имел-таки свой устав. В нем, в частности, декларировались следующие нормы:

1) цель отряда — выполнение крупных террористических актов в пределах области; 2) беспрекословное повиновение боевиков организатору, назначаемому и сменяемому областным комитетом; 3) ключевая роль организатора в подборе членов отряда; 4) готовность каждого боевика пожертвовать своей жизнью во имя дела; 5) обязанность членов отряда принимать участие как в подготовке, так и в исполнении террористических актов; 6) возможность выйти из отряда или отлучиться, но лишь с ведома организатора; 7) отказ от дачи показаний следственным и судебным властям в случае ареста^363.

По-видимому, правила ЛБО — писаные или неписаные — были примерно такими же, но с двумя отличиями. Первое (о чем уже говорилось выше) — ключевая роль общих собраний в жизни отряда и отсутствие со стороны Трауберга склонности требовать от боевиков безоговорочного подчинения. Второе — ЛБО был учрежден и действовал под контролем не областного комитета, а самого ЦК, что повышало его статус. Посредником между отрядом и ЦК был опытный партийный работник В. В. Леонович^364.

Уже в самые первые недели существования «траубергского» ЛБО возник острый конфликт между ним и «старой гвардией» из БО — Азефом и Савинковым. Причем его характер и причины по-разному изображаются в источниках.

Согласно мемуарам Калашникова, руководители БО хотели напрямую подчинить себе отряд и были недовольны его, как им казалось, плохой дисциплинированностью. В одной из квартир на Невском проспекте в Петербурге состоялась встреча Азефа и Савинкова, с одной стороны, и представителей ЛБО в лице Трауберга и Калашникова — с другой стороны. На этом собрании

также присутствовал Михалевич от боевого коллектива Петербургского комитета ПСР.

Говорил в основном Савинков, причем, по впечатлению Калашникова, голос и манера поведения второго человека в БО напоминали типичного бюрократа (отметим здесь уже от себя, что в романе «То, чего не было» Савинков более всего бичует бездушие «революционной бюрократии» и ее оторванность от жизни). Главные тезисы его речи сводились к следующему: «...Революционный долг и дисциплина требуют вашего подчинения нам. Среди бойцов нет места партизанщине. Централизация власти — вот что здесь важно. Если вы пришли к нам, запомните одно: подчинение, подчинение и еще раз подчинение».

Азеф добавил всего лишь несколько слов, зато затронул очень важный вопрос — денежный: «...Никакой поддержки из партийных средств независимому отряду. Абсолютное подчинение нам — или ничто».

Михалевич с горячностью пытался защищать ЛБО, но его выступление не изменило ситуацию и не произвело большого впечатления на присутствующих^365.

Карл возражал Азефу и Савинкову куда более ярко и логично, при этом ни разу не повысив голоса:

«В революционном деле подчинение не может строиться на базе армейского подхода, — говорил он, и за его мягкими ироничными фразами безошибочно угадывалась твердость. — Солдаты революции не должны слепо исполнять приказы. Они должны подчиняться только тогда, когда это подчинение не вступает в конфликт с их разумом и совестью. Иное поведение было бы опасно для любого из нас. То, что вы определили как партизанщину, по моему разумению есть в данный момент единственный метод успешной борьбы с блестяще организованными силами правительства. Не забудьте, что один партизанский отряд, не получив от вас ни финансовой, ни технической помощи, совершил акт против генерала Мина...»

Трауберг продолжал: «...Кроме того, почему вы считаете, что старые террористические методы более совершенны, чем наши? Вы же сами знаете, что после великого князя Сергея вам не удался ни один акт. Я говорю это не в упрек, а привожу как свидетельство того, что ваши методы борьбы несовершенны. Вот почему я не в состоянии понять вашей неприязни к нашему отряду, пытающемуся решать общие для всех нас задачи революционной борьбы. Неужели

нам отказано в помощи просто потому, что мы не хотим допустить вашего вмешательства в наши внутренние дела, и потому, что мы разнимся в понимании методов военных действий? Пожалуйста, поверьте, что независимость нашего отряда чисто техническая: мы не подвергаем сомнению идейные принципы партии. Однако ваш отказ помочь нам способен уронить наш престиж и отдать нас на милость нашего общего с вами врага. Если нас разгромят, вина за это ляжет на вашу совесть. Это всё, что я хотел сказать»^366.

Вслед за этим Савинков с нескрываемым раздражением констатировал, что ЛБО — это «революционные смутьяны», которым не может быть места в рамках ПСР. Азеф ограничился повторным заявлением о том, что отряд не получит помощи от ЦК. После чего все участники встречи холодно расстались, не обменявшись рукопожатиями^367.

Сообщение Калашникова о трениях руководства БО и ЛБО в ноябре 1906 г. находит подтверждение в показаниях, которые в 1910 г. давали Аргунов и Чернов Судебно-следственной комиссии ПСР по делу Азефа. При этом Аргунов всего лишь кратко отметил, что «руководители прежней БО отзывались очень резко об этой группе, узнав о ее „методах“»^{368. Чернов же дал более развернутую картину: «...Азеф и Савинков были с самого начала против разрешения группе Карла действовать. Они указывали на то, что эта группа не является выдержанной в конспиративном отношении, что она делает очень много преступлений против строгих правил конспирации. Поэтому они требовали ее распущения <...> и неразрешения ей работать под партийным флагом. Споры эти одно время до того обострились, что как-то <...> из-за одного, какого-то очень резкого выражения Савинкова по поводу этой группы у нас с ним было очень резкое столкновение...»369}

Однако сам Савинков в той же комиссии опровергал мнение о своей враждебности к ЛБО, говоря, что об отряде никакого представления не имел и видел Карла только один раз в жизни.

А с Черновым Савинков ругался якобы потому, что ЛБО запрашивал разрешения на осуществление террористического акта в отношении главного военного прокурора В. П. Павлова, но по маршруту, где его предполагалось подстеречь, периодически ездил и другой, похожий на него генерал, который мог погибнуть вместо намеченной жертвы^370.

Кто тут прав?

Нам кажется немыслимым, чтобы все три свидетеля — Калашников, Аргунов и Чернов — просто-напросто выдумали конфликт руководства БО и ЛБО. В 1910 г. ЛБО уже считался героической страницей истории ПСР, и, скорее всего, Савинкову было неудобно признаться, что в ноябре 1906 г. он резко и, как стало ясно позднее, несправедливо нападал на отряд. К тому же всё это, очевидно, явилось следствием интриги Азефа, недовольного появлением неподконтрольной ему боевой структуры, и Савинкову тем более неприятно было, что он невольно выступал рупором авантюриста и полицейского агента.

* * *

Базой ЛБО была Финляндия, а конкретно — место около поселка Териоки (ныне — город Зеленогорск). Во время приезда в Петербург члены отряда ночевали чаще всего в общежитии Политехнического института в Лесном у сочувствовавших эсерам студентов. Там же ЛБО и собирался для обсуждения текущих дел.

Имелись у отряда и две явочные квартиры в Петербурге: одна на станции Удельная Финляндской железной дороги, другая — на Широкой улице (ныне —Ленина) на Петроградской стороне^371.

ЦК ПСР первоначально считал ЛБО боевой структурой второстепенного значения. Для понимания ситуации очень важно отметить, что БО — главная боевая сила ПСР — была распущена примерно 20 ноября 1906 г. вследствие интриг Азефа. На ее месте были созданы несколько групп, основной из которых стал уже упоминавшийся ЦБО во главе с Л. И. Зильбербергом^{372. 21 декабря}

1906 г. этот отряд совершил успешный террористический акт — убийство петербургского градоначальника В. Ф. фон дер Лауница^373.

Что же касается ЛБО, то Аргунов вспоминал: «Сначала группа Карла <...> не внушала доверия. Казалось очень непрочным ее существование, несерьезными ее замыслы, и был неизвестен ее представитель Карл»^{374. Поэтому денег на ЛБО выделялось крайне мало. Натансон — одна из главных фигур в ЦК — сообщает о 500-600 рублях в месяц в ранний период деятельности отряда375. Фельдман свидетельствует, что первое время ЛБО получал от ЦК в месяц по 500 рублей, приблизительно по 45-50 рублей на человека, причем в эту сумму входили расходы не только на комнату, питание и одежду, но и на разъезды. Всё это отрицательно влияло на работу отряда376.}

Аргунов в целом солидарен с Фельдманом, заявляя, что ЛБО сложно было думать о новых методах боевого дела, когда членам его за неимением средств приходилось почти ежедневно ездить ночевать к знакомым в Териоки или базироваться в таких уязвимых учреждениях, как общежитие в Лесном^377.

ЦБО изначально был поставлен в гораздо лучшие условия — на его содержание отпускались немалые деньги, в среднем по 150 рублей на человека^{378. Как образно выразился Калашников, «у нас не было ничего, кроме безрассудной отваги и фанатичной решимости юности умереть с честью»379.}

Прайсман Л. Г. Террористы и революционеры, охранники и провокаторы. С. 209-212; Попова В. Динамитные мастерские 1906-1907 гг. и провокатор Азеф. С. 200-202; Из истории партии с.-р. Показания В. М. Чернова по делу Азефа... С. 180-181.

ЦК поставил перед ЛБО достаточно тяжелую задачу — убийство главного военного прокурора В. П. Павлова^{380. Члены отряда начали собирать сведения о его передвижениях. Однако в силу целого ряда обстоятельств первые покушения ЛБО совершил в отношении совсем других лиц.}

По свидетельству М. С. Фельдмана, вскоре после образования отряда Трауберг узнал, что в Петербурге в одном из полицейских участков работает приставом Н. Ю. Шереметов, слывший одним из виновников знаменитого еврейского погрома в г. Белостоке одноименного уезда Гродненской губернии 1-3 июня 1906 г. Поскольку все члены ЛБО были заняты делом Павлова, Карл предложил одному революционеру с периферии отряда проследить за Шереметовым и определить, в какое время он ходит на службу. Выяснилось, что пристава никто не охраняет и убить его не составит никаких затруднений. Было принято решение, что этот же боевик застрелит Шереметова 22 ноября 1906 г.³⁸¹

Однако в литературе есть и другая версия случившегося. Эсер В. Ф. Гончаров, состоявший в ноябре 1906 г. в невской районной боевой дружине Петербурга, пишет, что инициатором покушения выступил член ПСР студент М. В. Латкин. После его ареста несколько боевиков, одним из которых был Гончаров, продолжили подготовку убийства. О какой-либо роли ЛБО Гончаров не сообщает^382.

Воспоминания Фельдмана, как и мемуары Гончарова, писались в начале 1930-х гг. И тот и другой автор могли за давностью лет спутать какие-то факты. Но вряд ли Фельдман мог выдумать причастность ЛБО к делу Шереметова. Возможно, Гончаров не был в курсе некоторых моментов организации этого террористического акта.

Н. Ю. Шереметов и еврейский погром в Белостоке 1-3 июня 1906 г.

Прежде чем говорить о событиях 22 ноября 1906 г., мы считаем необходимым рассказать о том, в чем обвиняли Шереметова и что стало основанием для вынесения ему смертного приговора.

Белосток был городом крайне неспокойным: здесь в 1905 г. и весной 1906 г. произошло более двух десятков нападений на полицейских чинов и военных, в результате которых имелись убитые и раненые. В Белостоке действовало множество революционных групп, в том числе и самые крайние — анархисты и максималисты. Большинство жителей города были евреями, и евреи же составляли большую часть революционеров и участников террористических выступлений, что вызывало у полиции, войск, администрации и части монархически настроенных обывателей ненависть к еврейству как таковому^383.

К весне 1906 г. Шереметов был приставом I участка Белостока^{384, имел репутацию антисемита385 и вообще не пользовался любовью местных жителей. Назначенный тогда же белостокским полицмейстером П. П. Деркачёв, в отличие от многих полицейских чинов хорошо относившийся к евреям, конфликтовал с Шереметовым и собирался убрать его из города386. Но 28 мая 1906 г. Деркачёв был застрелен. В обвинительном акте по делу 36 погромщиков}

говорится, что выстрел был сделан из толпы молодых евреев^{387. Это представляется вполне вероятным, хотя данное мнение оспаривается либеральным журналистом В. Е. Поповым, расследовавшим произошедшее в те дни, комиссией I Государственной Думы о Белостокском погроме и адвокатами Р. Л. Вейсманом и А. И. Гиллерсоном, представлявшими гражданских истцов на процессе над погромщиками (май-июнь 1908 г.)388.}

30 мая 1906 г. по поручению еврейского общества Белостока доктор Райгродский пришел возложить венок к гробу Деркачёва. Шереметов не разрешил ему это сделать. Он заявил: «Что? Венок от евреев? Никогда! Мы христиане, а не евреи-кровопийцы, вы кровь проливаете, а затем венки возлагаете. Нет, этому не быть, я этого не допущу»^{389. Когда же Райгродский стал настаивать на своем, Шереметов прямо пригрозил ему и всем евреям: «Если вы всё-таки возложите венок на гроб Деркачёва, то будете через два дня жалеть об этом; пожалеет всё еврейское население»390. Шереметов и ранее, незадолго до гибели полицмейстера, позволял себе шутить по поводу предстоящего избиения и уничтожения евреев391.}

Райгродский воспринял слова Шереметова как непосредственную угрозу погрома. После этого еврейская община Белостока послала своих представителей в Гродно к губернатору В. К. Кистеру с просьбой предотвратить резню еврейского населения и удалить из города Шереметова. Губернатор сказал, что вполне понимает раздражение полиции против евреев, которые постоянно стреляют в блюстителей правопорядка^{392. Убирать из Белостока}

пристава он отказался, объявив: «Шереметов у меня единственно смелый и энергичный чиновник»^{393. Кистер также обещал, что никакого погрома 1 июня не будет, если только сами евреи не начнут стрелять по намечавшимся на этот день католической процессии и православному крестному ходу.}

Приблизительно то же самое высказал еврейской делегации и начальник белостокского гарнизона генерал-лейтенант Э. К. фон Бадер^{394. И тем не менее погром 1 июня всё же состоялся, растянувшись на целых три дня.}

Об обстоятельствах его возникновения и последующем развитии событий существуют две версии: официальная и общественная, идущая от комиссии I Государственной Думы, поддержанная уже упоминавшимся Поповым и адвокатами на процессе 36 погромщиков.

Согласно первой из них, 1 июня во время католической процессии и православного крестного хода группа еврейских боевиков бросила бомбу в собравшуюся толпу и обстреляла верующих из револьверов. От разорвавшегося снаряда никто не погиб, но были пострадавшие. В правительственном сообщении от июня 1906 г. приводилась цифра в пять человек, а в обвинительном акте о 36 погромщиках их количество уменьшилось до двух женщин. От выстрелов погибли три человека, и еще четверо были ранены. После этого на место происшествия прибыли воинские части, открывшие огонь по домам, откуда производилась стрельба. А затем началось нападение громил из числа рассерженного христианского населения на евреев, на их дома и торговые заведения без разбора правого и виноватого. Войска делали всё возможное для борьбы с погромщиками. При этом отряды еврейской самообороны нападали на военных, обстреливали правительственные учреждения

и убили одною из мирных граждан. Солдаты вынуждены были отвечать огнем на эти нападения. Лишь к вечеру 3 июня обстановка в городе нормализовалась^395.

Количество жертв — в соответствии с правительственным сообщением - 82 человека. Среди них 75 евреев и 7 христиан. Но если верить обвинительному акту, то погибло 73 еврея и 11 христиан. Виновниками гибели последних называлась еврейская самооборона^396.

Вторая точка зрения отличается от первой в следующих пунктах.

1) Число погибших. Комиссия I Государственной Думы называет цифру 88 погибших, из них 82 еврея и 6 христиан. Попов уточняет количество убитых евреев по списку, составленному врачом белостокской еврейской больницы, и их оказывается 80 человек. Среди них 66 мужчин, 10 женщин и четверо детей^397.

2) Погром сознательно готовился войсковым начальством и полицией. В казармах распространялась черносотенная антисемитская литература, изображавшая всех евреев заговорщиками и террористами, желающими уничтожить Россию и убить всех офицеров и военных. 30 мая в одной из полковых канцелярий было приказано фельдфебелям сообщить солдатам, что 1 июня евреи бросят бомбу в толпу верующих, а потом будет погром. О предстоящем истреблении евреев говорили и чины полиции, в особенности городовые^398.

3) Никакую гранату в религиозные процессии никто не бросал. Абсолютное большинство свидетелей не подтвердило это на судебном следствии. Из тех двух женщин, которые по окончательной правительственной версии пострадали от взрыва, одна — А. Демидик — была, по заключению врачей, ранена пулей. Вторая — крестьянка А. Миньковская — лишилась двух фаланг указательного пальца правой руки, и на ее теле имелись раны, ссадины и кровоподтеки, не опасные, впрочем, для жизни. Эти травмы действительно

стали последствием разрывного снаряда. Но, по заключению нескольких экспертов, их причиной была не бомба, а взорвавшаяся петарда, которую либо кто-то по непонятным причинам кинул в толпу, либо женщина сама держала ее в руке. Если бы в Миньковскую попала граната, то она вряд ли осталась бы в живых или получила бы куда более серьезные повреждения^399.

4) По поводу револьверных выстрелов, якобы сделанных евреями в крестный ход, вследствие чего погибло трое и ранено четверо, а если присоединить Демидик, то пять человек. Во-первых, из восьмерых свидетелей, названных в обвинительном акте, лишь трое подтвердили свои показания на судебном следствии. Еще три дополнительных свидетеля, среди которых были городовой и пристав, заявили о стрельбе евреев из револьверов. Однако двух из них ловили в суде на лживости и нестыковке других их показаний, а еще один — пристав, — как стало ясно при проверке его свидетельства, находился слишком далеко от места предполагаемых выстрелов и явно не мог видеть стрелявших^{400. Во-вторых, из троих убитых двое были поражены ружейными, а не револьверными пулями. Установить, какой пулей был сражен еще один погибший, не удалось. Что же касается раненых, то один из них стал жертвой ружейной пули, Демидик и еще одна пострадавшая женщина — пуль неустановленного происхождения, а две жертвы освидетельствованию не подвергались, и само их ранение ничем не подтверждено401. Таким образом, делался вывод о том, что факт револьверной стрельбы еврейских боевиков по религиозной процессии остается недоказанным и крайне сомнительным402.}

5) Войска не только не боролись с погромщиками, но большей частью помогали им. Офицеры, солдаты, городовые и другие полицейские чины во множестве случаев участвовали в убийствах, истязаниях и грабежах, зачастую являясь их инициаторами^403.

Наибольшую активность и жестокость при этом проявили околоточный надзиратель Байбак, поручик Бакеев, капитаны Озоль и Якубов 2-й¹. Губернатор Кистер, 1 июня ненадолго приезжавший в Белосток, ничего не предпринял для немедленной ликвидации

погрома².

6) Попов, расспрашивавший членов революционных организации Белостока о действиях еврейской самообороны, установил следующее: а) число еврейских дружинников не превышало 100 человек; б) всякую попытку со стороны властей вызвать их на бои они рассматривали как провокацию и решили не поддаваться на нее; в) защищать предполагалось прежде всего рабочий квартал; г) когда погромщики подошли к нему, на углу Суражской улицы самообороной была действительно брошена бомба, от которой никто не пострадал, но громилы ушли обратно- д) дружинники не нападали ни на администрацию, ни на войска, нн на полицию; они только защищались, никогда не стреляя первыми³.

Материалы комиссии I Государственной Думы и судебного следствия подтверждают сведения Попова Ни один из приписываемых самообороне случаев обстрела или бросания гранат в правительственные учреждения, войска, полицию или граждан не был по-настоящему доказан, кроме уже упомянутой бомбы на Суражской улице⁴.

С. 1588-1594, 1596 (выступление Араканцева на заседании 22 июня 1906 г.), 1627-1629 (речь Щепкина на заседании 23 июня 1906 г.), 1636-1639 (выступление члена комиссии о погроме В. Р. Якубсона на заседании 23 июня 1906 г.); Владимиров В. Очерки современных казней. С. 36-39, 52-58, 63-67, 69-79, 89-104 (свидетельства, собранные Поповым), 134-136, 139-140, 142-153, 156-158 (доклад комиссии I Государственной Думы о Белостокском погроме).

Якобы убитый евреями мирный житель — И. Ходакевич — мог стать жертвой перекрестного огня двух военных патрулей. В саду своего дома он помогал укрываться евреям, и было бы просто абсурдно, если бы они сами же его и застрелили^{404. Еще один из погибших христиан — некий П. Дикарь — был убит громилами, принявшими его за еврея405. Двое убитых в самом начале событий, как мы уже писали, пали жертвой выстрелов из ружья, которое имелось только у солдат. Обстоятельства и причины гибели еще семи христиан остались невыясненными — по крайней мере, в опубликованных документах об этом ничего нет.}

Если судить по напечатанным материалам, то общественная точка зрения представляется более убедительной, нежели официальная интерпретация случившегося. Однако окончательный вывод могут сделать лишь специалисты после тщательного изучения всех имеющихся источников.

Для полноты картины приведем некоторые эпизоды погрома, взятые из документов, принадлежащих представителям общественности.

На Александровской улице жертвами громил стала почти вся семья Лапидусов. Ворвавшиеся в их квартиру погромщики, среди которых были и солдаты, вывели на улицу двух братьев, трех сестер и еще несколько проживавших с ними родственников и принялись зверски — палками и штыками — избивать их. Троих из них забили до смерти^{406. Сведения о причинах гибели зачастую}

Араканцева на заседании 22 июня 1906 г.), 1638-1639 (речь Якубсона на заседании 23 июня 1906 г.); Дело о погроме в Белостоке 1-3 июня 1906 года. С. 41-44, 51-53.

расходятся между собой в разных источниках. Так, 18-летний Арон Лапидус то ли погиб от ударов палками по голове и лицу, то ли умер от удара штыком, то ли был застрелен из ружья^{407. У 22-летнего Макса (Мотеля) Лапидуса череп размозжили палками или штыком408. 19-летняя Блюма Лапидус была смертельно ранена в висок молотом либо убита ружейным выстрелом в голову409.}

Ужасающие сцены избиений и убийств разыгрывались на белостокском вокзале. Схваченных там евреев били кулаками, ногами, железными и деревянными палками, ударяли головой о мостовую, избивали со всей возможной жестокостью и зверством. Многие были забиты насмерть^410.

Невероятно кровавые и жестокие расправы произошли в Боярах — районе города, где располагалось несколько промышленных предприятий. На одно из них — кожевенный завод Полещука — рабочий-черносотенец Вербицкий вечером 2 июня привел военных и громил, сказав, что здесь прячутся евреи. Четверо скрывавшихся были тут же убиты. На следующее утро другой черносотенно настроенный пролетарий обнаружил на чердаке еще нескольких прячущихся евреев. Он позвал солдат, и те застрелили двух из троих пытавшихся укрыться^411.

Недалеко от этого предприятия находился лесопильный завод, принадлежащий неким Гепнеру и Заблудовскому. Там евреи прятались от погромщиков в котельной, но часть из них из-за духоты перешла в располагавшийся рядом дом А. Каца. Солдаты под руководством поручика Бакеева и капитана Озоля обстреляли здание, из-за чего оно загорелось. Потом городовой с двумя солдатами предложил женщинам покинуть дом. Они вышли, умоляя пощадить их мужей. Тогда разрешено было выйти мужчинам. Некоторые из них выходили, держа на руках своих маленьких детей или внуков. Несмотря на это, все вышедшие из дома мужчины — семь человек — были тут же убиты.

При пожаре в доме сгорела тяжело больная 72-летняя Т. Кац, не имевшая сил покинуть свое жилище^412.

Бакеев и Озоль оправдывали свои действия тем, что якобы из этого дома еврейские боевики обстреливали полицейский участок и военных^{413. Выяснилось, однако, что обстрел участка был в принципе невозможен, так как между двумя этими зданиями стоит дом, закрывающий помещение полицейского ведомства. Вообще никаких серьезных доказательств стрельбы из дома Каца представлено не было414.}

Там же, на Боярах, погромщики ворвались в квартиру, принадлежащую семье Айнштейнов, и убили их всех — отца, мать, двоих сыновей 19 и 22 (или 21) лет и 18-летнюю дочь^415.

Число фактов такого рода можно без труда увеличить, но думается, что и приведенных примеров достаточно, чтобы понять, какой кошмар творился в Белостоке 1-3 июня 1906 г.

Отметим, что в момент погрома Шереметова не было в городе — он находился в Вильно^{416. Но для членов ЛБО он был организатором побоища.}

И еще — никого из должностных лиц в администрации, войске и полиции не наказали даже за попустительство громилам, не говоря уже об участии в самом погроме. Правда, губернатор Кистер очень скоро — 24 июня 1906 г. — был снят со своей должности^{417, но уголовного преследования против него не возбуждалось. Байбак получил перевод в г. Брест-Литовск той же Гродненской губернии418. Шереметова же вообще перевели в столицу.}

Что же касается 36 человек, которых в мае-июне 1908 г. в Белостоке судила выездная сессия Гродненского окружного суда, то 15 подсудимых были приговорены к тюремному заключению или отдаче в исправительные арестантские отделения на разные сроки. Остальных оправдали. Гражданские иски суд оставил без рассмотрения^419.

Покушение на Н. Ю. Шереметова

Картина покушения на Шереметова 22 ноября 1906 г. восстанавливается по репортажам в петербургских газетах^{420 и воспоминаниям Гончарова421, причем в некоторых аспектах эти свидетельства существенно расходятся между собой.}

Шереметов в Петербурге работал не приставом, а помощником пристава 3-го участка Спасской части. 22 ноября в 11 часов

утра он шел на службу по набережной Фонтанки. Остановившись у ворот одного из домов, Шереметов стал давать указания местному дворнику^{422 А. Никитину об уборке снега. В это мгновение к помощнику пристава подошел молодой человек и выстрелил ему в спину. Шереметов взмахнул руками, сделал два шага и упал на тротуар лицом вниз.}

Террорист бросился к воротам дома. За ним побежал городовой. Боевик оттолкнул дворника и кинулся во двор, являвшийся сквозным и выходивший на Забалканский проспект. Никитин устремился за ним. Он уже схватил убийцу за пальто, но тот, обернувшись, пальнул из браунинга. Дворник был ранен в пах и упал.

Навстречу боевику шла 59-летняя Ф. Меркулова, торговка мелкоштучным товаром. Она видела, как террорист ранил Никитина, и закричала: «Ловите его, ловите его!» Убийца выстрелил и в нее. Раненная в правую грудь, Меркулова повалилась на землю.

Во дворе дома стрельба вызвала настоящий переполох. Кто-то из жильцов и дворники, чистившие выгребные ямы, рванулись наперерез беглецу. А из ворот с Фонтанки появились городовые с револьверами. Тогда молодой человек поднес браунинг ко рту и нажал на курок. Подбежавшим преследователям осталось лишь констатировать его смерть.

Гончаров свидетельствует, что террористом был некий Ваня — рабочий одного из заводов, принадлежавших семье Лесснеров. Гончаров сопровождал его. Стрелял Ваня не на Фонтанке, а на Забалканском проспекте, и выпустил в лицо и шею Шереметова пять пуль. Пытаясь скрыться, Ваня по ошибке забежал во двор, где не было сквозного прохода. Когда он хотел выбежать, то наткнулся на конных городовых. После этого Ваня заметался и столкнулся со старухой, которая хотела подставить ему под ноги свой костыль. Он выстрелил в нее. Затем на боевика набросился дворник, тут же подстреленный Гончаровым. Ваня застрелился, а Гончаров благополучно скрылся с места происшествия.

Думается, за давностью лет мемуарист многое перепутал. Единственный бесспорный факт в его сообщении — данные о личности террориста. Во всём остальном мы больше доверяем газетам, писавшим о случившемся по горячим следам, нежели

воспоминаниям, написанным через четверть века. Конечно, Гончаров тоже мог стрелять в дворника, но попал в него явно сам Ваня. И если бы в лицо и шею Шереметова влетело пять пуль, то он вряд ли бы остался жив, а получилось именно так.

Вначале состояние пристава было очень тяжелым, и казалось, что шансов на его спасение мало. Пуля раздробила шестой шейный позвонок и застряла рядом с ним. Но потом хирурги удачно извлекли пулю, и опасность для жизни Шереметова миновала^{423. Впрочем, по прогнозам врачей из-за повреждения спинного мозга он должен был навсегда остаться парализованным424. Дальнейшая его судьба неизвестна.}

Ранения Никитина и Меркуловой оказались менее тяжкими. После сделанных операций они быстро пошли на поправку^425.

Первый террористический акт нового ЛБО оставляет двоякое впечатление. С одной стороны, задача отчасти была выполнена: Шереметов, хотя и не погиб, был наказан за свои действия в Белостоке. С другой стороны, слишком многое было сделано не так, как надо, — и по организации дела, и по моральным издержкам. Боевик выбрал неудачное место для покушения, произвел в Шереметова всего лишь один выстрел, не сумел продумать пути отхода, ранил постороннюю пожилую женщину. От всей этой истории остается впечатление неряшливости — и деловой, и нравственной.

Второй террористический акт ЛБО под руководством Трауберга был таким же незапланированным, как и первый. И по некоторым параметрам он оказался похож на предыдущий.

Вскоре после дела Шереметова Карл узнал, что в Петербурге проживает отставной московский генерал-губернатор адмирал Ф. В. Дубасов, наряду с Мином жестоко усмиривший Декабрьское восстание 1905 г. в Москве^426.

Источником информации, судя по его собственным воспоминаниям, явился бывший член ВО эсер С. А. Басов. Он получил сведения о Дубасове от боевиков ППС и передал их видному члену ПСР Н. С. Тютчеву. Тот связался с другим известным эсером П. М. Рутенбергом, являвшимся — наряду с С. Ф. Михалевичем — одним из руководителей боевого коллектива Петербургского комитета ПСР^{427. Дальше эти данные уже дошли до Трауберга.}

Дополнительную информацию о жизни Дубасова в ноябре 1906 г. сообщил эсеру Н. Я. Патсюку сотрудник охранной агентуры Петербургского охранного отделения М. Я. Яковлев^{429, помогавший революционерам то ли за деньги430, то ли по идейным}

соображениям^{431. В частности, Яковлев рассказал о том, что Дубасов живет у Таврического сада, и о времени его прогулок в этом саду. Патсюк, разумеется, доложил обо всём услышанном представителям Петербургского комитета ПСР432, а оттуда эти сведения уже попали к Карлу. Есть, впрочем, и свидетельство Калашникова, что с Яковлевым (мемуарист не называет его фамилию, говоря о нем лишь как о мелком служащем столичной охранки) встречались и сам Трауберг, и Фельдман, и Калашников433. В таком случае данные Яковлева о Дубасове напрямую поступали в ЛБО.}

Фельдман ничего не пишет о Яковлеве и дает другую версию событий. Выполняя поручение главы ЛБО, он и Карташёва установили, что адмирал проживает на углу Таврической и Сергиевской (ныне — Чайковского) улиц. Наблюдая за его домом, они выяснили, что в определенные часы Дубасов — чаще всего в сопровождении некоей девушки — гуляет в саду. Там вообще в эту пору было многолюдно^434.

Думается, что Фельдмана спустя четверть века подвела память и, скорее всего, он и Карташёва только проверили уже известные им сведения о прогулках адмирала в Таврическом саду и оценили ситуацию на предмет совершения покушения.

Вопрос о террористическом акте был поставлен на собрании отряда, и два его члена — Пётр Воробьёв и Николай Лиходедов — вызвались убить Дубасова. Их предложение приняли, но с одним условием — действовать револьверами и лишь тогда, когда адмирал будет гулять один^{435. Патсюк со слов хорошо осведомленного Н. И. Добржинского — помощника руководителя боевых дружин одного из районов при Петербургском комитете ПСР — сообщает, что вначале рассматривался план бросать в адмирала бомбу, но он был оставлен из-за того, что в саду всегда гуляло много детей и посторонней публики436.}

Забегая вперед, скажем, что Воробьёв и Лиходедов нарушили постановление отряда и осуществили покушение совсем не так, как намечалось.

О личности Лиходедова неизвестно ничего. Другой боевик, Пётр Алексеевич Воробьёв, по социальному происхождению был мещанин посада Сергиево Московской губернии. Осенью 1906 г. ему было 18 лет^{437. К сентябрю этого года Воробьёв жил под своим именем в Петербурге, состоял членом ПСР и находился во главе боевой дружины Николаевской железной дороги438. Подобные дружины должны были в случае вооруженного восстания взрывать мосты, приводить в негодность сооружения, защищать митингующих, оказывать сопротивление войскам439. Начальником всех эсеровских железнодорожных боевых дружин Петербурга был Я. О. Гавронский, подчинявшийся уже напрямую Михалевичу и Рутенбергу440.}

На 20 сентября 1906 г. Гавронский наметил крупную экспроприацию, в которой собирался участвовать Воробьёв. Она была одобрена Михалевичем. Планировалось ограбить казначея Отдельного корпуса пограничной стражи Месаксуди, который в этот день привозил в штаб пограничников около 20 тысяч рублей казенных сумм^441.

Экспроприация предполагалась без крови и убийства: в казначея и офицера надо было бросить нюхательный табак и затем

выхватить сумку с деньгами. Стрелять из револьверов разрешалось только в самом крайнем случае для самообороны^442.

Кулагин также свидетельствует, что в середине сентября 1906 г., т. е. еще до намечавшегося ограбления, Михалевич обсуждал с боевиками будущие террористические акты. Когда речь зашла о покушении на Дубасова, присутствовавший при этом Воробьёв тут же изъявил согласие взять на себя убийство адмирала^444.

***

Согласно воспоминаниям Фельдмана, Воробьёв и Лиходедов в течение нескольких дней наблюдали за прогулками Дубасова, однако он всё время гулял не один, и покушение откладывалось^445.

Наконец 2 декабря 1906 г. попытка убить адмирала всё же произошла^{446. В этот день Дубасов пошел в Таврический сад один.}

Но в саду находилось много женщин с детьми, поэтому Воробьёв и Лиходедов сидели на скамейке, поджидая, когда адмирал будет проходить мимо них. Они были вооружены револьверами системы браунинг и на всякий случай имели при себе маломощные взрывные устройства — то ли для точечного попадания в Дубасова, то ли для задымления и создания паники.

Однако примерно в половине первого часа дня в направлении адмирала неожиданно раздались револьверные выстрелы, не достигшие цели. Как сообщает Фельдман, стрелял некий максималист, благополучно потом скрывшийся с места происшествия^447.

Боевики ЛБО потеряли самообладание и, побежав к Дубасову, открыли по нему огонь. Но ни одна из их пуль не попала в цель. Тогда оба бросили в адмирала свои снаряды. Один из них, разорвавшись, слегка контузил правую ногу Дубасова, и тот упал. Другой пролетел мимо, и взрыв никому не причинил вреда.

Женщины и дети в ужасе разбежались. К террористам кинулись городовые, сторожа и всегда находившиеся в саду во время прогулок адмирала агенты Петербургского охранного отделения Воробьёв и Лиходедов были схвачены, причем в задержании одного из них участвовал и сам Дубасов, поднявшийся с земли. Любопытно, что, когда схватили первого из боевиков, он крикнул второму: «Стреляй в меня», на что тот ответил: «Нет патронов» и побежал вглубь сада, где и был арестован^448.

Террористов доставили в Трубецкой бастион Петропавловской крепости^{449. Личность Воробьёва была тут же установлена, а в Лиходедове из-за ошибки дворника признали проживавшего ранее с Воробьёвым некоего В. В. Березина450.}

На следующий же день их предали военно-полевому суду, который проходил прямо в тюрьме. Суд начался в 12 часов дня и продолжался три с половиной часа. Все свидетели подтвердили вину подсудимых. Когда председатель суда спросил Воробьёва

и Лиходедова, не желают ли они дополнить сказанное свидетелями, те ответили отрицательно^451.

Суд приговорил обоих боевиков ЛБО к смертной казни через повешение^452.

После суда произошел эпизод, свидетельствующий о том, что Дубасов, проявивший себя столь беспощадным во время подавления Декабрьского восстания 1905 г. в Москве, был всё же человеком далеко не однозначным и подчас способным на милосердие. Он попросил императора не предавать казни покушавшихся на него боевиков, так объяснив свою позицию Витте: «Я перед собою так и вижу эти добрые, но безумные глаза; безбожно убивать таких невменяемых юношей»^453.

Николай II колебался и запросил мнение Столыпина. Тот написал ему 3 декабря:

«Если долг генерал-адъютанта Дубасова побудил его просить милости для покушавшихся на его жизнь, то мой долг ответить на вопрос Ваш: „Что Вы думаете?“ всеподданнейшей просьбой возвратить мне его письмо и забыть о том, что оно было написано.

Мне понятно нравственное побуждение Дубасова, но когда в Москве мятежники покушались на чужие жизни, не он ли железною рукою остановил мятеж?

Тяжелый, суровый долг возложен на меня Вами же, Государь. Долг этот, ответственность перед Вашим Величеством, перед Россиею и историею диктует мне ответ мой: к горю и сраму нашему лишь казнь немногих предотвратит моря крови, благость Вашего Величества да смягчает отдельные, слишком суровые приговоры, — сердце царево — в руках Божьих, — но да не будет это плодом случайного порыва потерпевшего!»⁴⁵⁴

Император послушался совета премьера и 4 декабря 1906 г., когда, кстати, Воробьёва и Лиходедова уже казнили, сообщил Дубасову о том, что не может разделить его точки зрения в вопросе о милости для террористов^{455. Николай II добавил: «Полевой суд действует помимо Вас и помимо меня, пусть он}

действует по всей строгости закона. С озверевшими людьми другого способа борьбы нет и быть не может». Далее царь почти дословно повторял последнюю часть аргументации Столыпина в защиту казни^456.

Воробьёв и Лиходедов были повешены 4 декабря в 6 часов 45 минут на мысе Лисий Нос недалеко от Петербурга^{457. Согласно акту о казни, перед ней Воробьёв и Лиходедов приняли напутствие от протоиерея лейб-гвардии Московского полка Алексия (Василенко), но «принять Св[ятые] Дары отказались»458.}

Воробьёв еще вечером 2 декабря написал короткое прощальное письмо своей матери М. И. Воробьёвой, проживавшей в Петербурге^{459. Оно не было передано по назначению и осталось лежать в полицейском деле о покушении на Дубасова. Приведем полный текст этого послания:}

«Прощайте, дорогая мама, дорогая сестра и дорогие братья, не плачьте обо мне и не тоскуйте. Прощайте, дорогие знакомые и товарищи. Я сильно вас всех любил и, умирая, думаю только о вас и дорогом народе.

Твой любящий сын, ваш любящий брат и ваш любящий друг и товарищ Пётр Воробьёв»^460.

* * *

Покушение на Дубасова окончилось полным провалом: второй блин оказался комом в гораздо большей степени, чем первый — дело Шереметова. У террористов из ЛБО в решающий момент сдали нервы, они не сумели воспользоваться благоприятной ситуацией. К тому же всё это дело оставляет неприятный моральный привкус: начав массированную стрельбу и бросив в адмирала бомбы — пусть даже и небольшой мощности, — боевики подвергли опасности жизнь и здоровье гулявших в саду людей, в том числе женщин и детей. Всё это выглядит мальчишеством с элементом авантюризма. Твердость и мужество Воробьёва и Лиходедова во время суда и казни лишь отчасти компенсировали фиаско всего предприятия.

Следует добавить, что в середине февраля 1907 г. ЛБО предпринял новую попытку убить Дубасова. А. Я. Шенберг сообщает в своих показаниях от 7 марта 1908 г., что 18 и 19 февраля 1907 г. три члена отряда — она сама, Л. С. Синегуб и некий не названный ею человек — ожидали выхода адмирала (откуда, она не поясняет). Поскольку час появления Дубасова был неопределенным, они распределили период ожидания на три части и караулили его по очереди. Никому из них встретить адмирала не удалось, а с открытием 20 февраля 1907 г. II Государственной Думы ПСР прекратила центральный террор^{461. Более к делу Дубасова отряд не возвращался.}

Почему главный военный прокурор и начальник Главного военно-судного управления (в дальнейшем — ГВСУ) военного министерства генерал-лейтенант В. П. Павлов вызвал к себе такую ненависть ПСР? За что ему был вынесен смертный приговор?

Назначенный на свою должность в августе 1905 г.^{462, Павлов очень быстро сделался одиозной фигурой. Уже в декабре 1905 г. он выдвинул идею военно-полевых судов в качестве меры борьбы с революционерами, отклоненную правительством Витте463. Премьер писал в своих мемуарах, что Павлов и тогда «пользовался репутацией крайне жестокого человека». По его словам, генерал-лейтенант «в отношении всех дел, касающихся гражданских лиц, которые судились по военным законам, был крайне несправедлив и беспощаден»464.}

Поработав с Павловым больше года, Редигер дал ему следующую характеристику: «Говоря по правде, Павлов сам был чуть ли не человеконенавистником. В его лице я впервые увидел начальника, не хлопочущего почти никогда за своих подчиненных. <...> Сам добросовестнейший служака, точнейший исполнитель закона, он и от других

требовал того же, а исполнение наиболее тяжелой службы считал лишь исполнением служебного долга <...> Вместе с тем у него всякая вина была виновата, и он лишь с трудом находил поводы для снисхождения. Я его искренне уважал как цельного, твердого и честного человека, но ему не симпатизировал»^466.

Отношения Редигера и Павлова стали портиться из-за еще одного обстоятельства: генерал-лейтенант боялся покушений на свою жизнь и перестал выходить из дома и бывать с докладами у военного министра. Такая ненормальная ситуация длилась около полугода — вплоть до гибели Павлова. Доходило до того, что для решения неотложных вопросов сам Редигер дважды приезжал к Павлову, а не наоборот^467.

Газета «Товарищ» (близкая по направлению к левым кадетам) в статье об убийстве главного военного прокурора сообщает, что он принимал чрезвычайные меры предосторожности. Из здания, где жил генерал-лейтенант (оно принадлежало ГВСУ, располагавшемуся рядом), были выселены все те служащие, которые, на его взгляд, не заслуживали доверия по части благонадежности. Без соответствующего разрешения нельзя было пройти даже во двор. Павлов соединил свою квартиру, расположенную на втором этаже дома, со зданием самого управления специальной галереей и на заботу всегда ходил только по этой галерее. Весь корпус, где находилась его квартира, часто осматривался полицией и дворниками. Вход на чердак по приказу главного военного прокурора был наглухо заколочен^468.

М. С. Фельдман со слов одного из военных писарей, служивших в ГВСУ, утверждает, что Павлов был крайне придирчив в отношении военной выправки и формы. Якобы бывали даже случаи, когда он останавливал провинившегося писаря и бил его по лицу^470.

Исследователь военного правосудия 1905-1907 гг. Н. Н. Полянский пишет о той роли, которую играл главный военный прокурор в этой сфере. По каждому из рассматриваемых дел председатель суда посылал в ГВСУ копию обвинительного акта (речь тут, конечно, идет о военно-окружных судах, ибо в военно-полевой юстиции обвинительные акты вообще отсутствовали). А затем прокурор или помощник прокурора в «памятной записке» извещал об исходе дела. Естественно, что у Павлова как начальника всех военных судей имелась полная возможность повлиять на решение суда, дав указание о вынесении максимально жестокого, т. е. смертного приговора^471.

Об одном таком эпизоде, происшедшем, по-видимому, осенью 1906 г., рассказывает в своих воспоминаниях адвокат В. В. Беренштам. Двое уволенных рабочих Ижорского завода Петербурга, не сговариваясь друг с другом, пришли домой к мастеру, явившемуся инициатором их увольнения. Они хотели попросить принять их обратно на службу. Мастер не пожелал слушать рабочих и грубо выругался. Тогда один из них, будучи вне себя от гнева, достал револьвер и выстрелил в направлении мастера. Поскольку — по словам стрелявшего — он не целился и не ставил своей целью убийство, пуля лишь оцарапала мастеру руку. Обоих рабочих задержали и решили предать военно-окружному суду. Беренштам стал их защитником.

И тут в дело вмешался Павлов. Он вызвал к себе помощника военного прокурора Петербургского военно-окружного суда А. А. Адрианова (будущего московского градоначальника в 1908-1915 гг.), председателя суда и дал им указание вынести обоим рабочим смертный приговор. Газенкампф, который мог не утвердить такое решение, находился в отпуске, а с его заместителем Павлов договорился, что проблем с конфирмацией приговора не будет^472.

Сам Адрианов не хотел казни рабочих и даже приходил домой к Беренштаму с предложением немедленно «заболеть»,

чтобы отложить процесс. Помощник прокурора надеялся, что через некоторое время Павлов успокоится, перестанет настаивать на смертном приговоре и суд пройдет в нормальных условиях. Беренштам согласился, взял у знакомого врача фальшивую справку о тяжелой болезни, и процесс над рабочими действительно отложили. А затем произошло убийство Павлова. Атмосфера в военноокружном суде сделалась менее напряженной, и рабочие получили небольшие сроки заключения^473.

Отношение к главному военному прокурору не только революционеров, но и либералов было крайне враждебным. 1 июня 1906 г. Павлов выступал в I Государственной Думе, отвечая на ее запрос о смертной казни. В частности, он заявил, что «до тех пор, пока существует закон, определяющий за известные преступления смертную казнь, военные суды обязаны руководствоваться точным законом и не могут не назначать этого наказания в случаях, определенных законом»^474.

В этот момент в его адрес как ураган полетели крики и проклятия, раздались возгласы «убийца» и «палач». Лицо Павлова сделалось мертвенно-бледным. Он, разумеется, хорошо понимал, какую бурю общественного негодования вызывает его речь и его личность^{475. Поэтому и прятался от всех в своем жилище.}

★★★

Павлов жил в одном из зданий ГВСУ на набережной Мойки, 96^{476. За подъездом его дома начали следить члены ЛБО почти что в полном составе, исключая лишь самого Трауберга (и, наверное, еще Резовскую, ведавшую явочными квартирами). Фельдман так}

описывает слежку: «Как бы беспечно фланируя на большом расстоянии друг от друга, мы проходили по Мойке, сворачивали в переулки, шли по Офицерской улице и снова возвращались на Мойку. При этом расстояния друг от друга были так распределены, что за всё время наблюдения один товарищ за другим могли видеть подъезд квартиры ген[ерала] Павлова; получался своеобразный конвейер».

Боевики не сомневались в том, что главный военный прокурор будет выезжать в различные учреждения, и прежде всего к своему непосредственному начальнику Редигеру. Однако прошло десять дней слежки, но никаких выездов зафиксировано не было. Сначала наблюдатели решили, что Павлов уходит из квартиры каким-то другим, необыкновенным путем. Но выяснилось, что никаких запасных выходов из дома нет. Тогда родилось предположение, что он совсем не покидает свое жилище^477.

О том, что попытки выследить Павлова не увенчались успехом, пишет — правда, не сообщая подробностей, — и Калашников^478.

Однако Савинков сообщает совершенно иные, расходящиеся с данными Фельдмана и Калашникова сведения: якобы члены ЛБО вначале выследили поездки другого, внешне похожего на Павлова генерала и даже обратились в ЦК ПСР за разрешением организовать на него покушение, думая, что это и есть Павлов. Разобравшись, не без содействия Савинкова, в чем дело, ЦК ПСР отменил эту затею^479.

Но если всё так и было, почему тогда Фельдман и Калашников умолчали об этом эпизоде? Умудрились оба о нем забыть? Неприятно было вспоминать о своей ошибке? Или, может быть, Савинков пал жертвой чьей-то дезинформации — например, Азефа, заинтересованного в дискредитации ЛБО? В общем, ответов у нас нет, и вся эта история остается не до конца проясненной.

Продолжая наблюдение, члены отряда убедились, что не главный военный прокурор ездит к Редигеру, а наоборот. Стало ясно, что генерал-лейтенант действительно никуда не выезжает. Такой поворот дел ставил под сомнение само существование ЛБО: невыполнение

первого поручения ЦК безнадежно компрометировало отряд. У некоторых боевиков возникло даже подозрение, что кто-то в руководстве ПСР заранее знал всю сложность дела и потому нарочно предложил ЦК поручить его ЛБО.

На всякий случай слежка за квартирой Павлова продолжалась, но, разумеется, без всякого результата. Настроение террористов ухудшалось, они чувствовали, что попадают в тупик^480.

Калашников получил от Карла задание установить контакт с кем-либо из служащих ГВСУ для того, чтобы узнать распорядок жизни главы ведомства. Послонявшись пару дней около здания ГВСУ, Калашников в пивной познакомился с неким Бобровым (псевдоним), мелким чиновником ГВСУ, который не скрыл в разговорах с новым знакомым, что не любит свою службу, и выказывал сочувствие революции. Первоначально Калашников отнесся к заявлениям Боброва с настороженностью, но со временем поверил в его искренность. Затем Калашников свел Боброва уже с самим Траубергом. Бобров подтвердил, что Павлов почти никогда не покидает свое жилище, а также сообщил, что тот держит около дома большую охрану, редко принимает посетителей и вообще страдает нервным расстройством^{481. Таким образом, задача ЛБО еще более осложнялась.}

Однако Трауберг всё же нашел выход из, казалось бы, безнадежной ситуации. В середине декабря, приехав к Фельдману в Териоки, он предложил снять отряд с наблюдения за домом ГВСУ и собрать его в общежитии Политехнического института. Там глава ЛБО рассказал, что в поиске альтернативных путей к Павлову он обратился в Петербургский комитет ПСР с вопросом, нет ли у него связей с военными писарями. Ему ответили, что существует целая организация военных писарей, примыкающая к эсерам, а ее руководителем является член ПСР Д. М. Гуменский^482.

Еще с 1905 г. в писарской среде военных управлений Петербурга начали распространяться революционные идеи. Когда число их

приверженцев стало достаточно велико, появилась мысль объединить распропагандированных в специальный военно-писарский союз. Таковой возник во второй половине 1906 г. и вначале носил беспартийный характер. Но потом, после долгих обсуждений на сходках, решено было войти в состав ПСР, программе которой отдавало предпочтение большинство участников сообщества^483.

Принят был устав Союза военных писарей, где декларировались идейные установки и правила внутреннего устройства данного объединения. Последние, в частности, устанавливали, что: 1) союз имеет своих представителей в военной организации эсеров; 2) в каждом военном управлении избирается местный комитет, ведающий делами в своем ведомстве; 3) все комитеты посылают по одному делегату на общее собрание представителей союза; 4) общему собранию принадлежат законодательные функции, и оно также выбирает тайным голосованием Исполнительный комитет (в дальнейшем — ИК) из шести лиц, являющийся центральным органом; 5) ИК заведует деньгами, поступающими в кассу от местных комитетов, доставляет на места литературу и в момент вооруженного восстания, по соглашению с военной организацией, руководит деятельностью всей структуры^484.

Устав не до конца проводился в жизнь. В ИК входило не шесть, а гораздо больше членов. Далеко не во всех управлениях существовал местный комитет, зачастую имелся лишь представитель союза с доверенными людьми. Всего в сообществе состояли писари 26 управлений, в том числе канцелярии военного министра и Генерального штаба. Наибольшим влиянием и популярностью в союзе пользовался Гуменский, являвшийся секретарем ИК. Этот орган напрямую подчинялся военной организации ПСР и через Гуменского сносился с высшими партийными инстанциями^485.

Члены союза вели пропаганду среди писарей, нижних чинов и солдат, распространяли среди них эсеровские и революционные издания, передавали в центральные учреждения ПСР разные

секретные циркуляры, сведения о передвижениях войсковых частей и т.п. В перспективе сообщество должно было сыграть активную роль в подготовке и проведении выступления с оружием в руках^486.

Вернемся к делу Павлова. По свидетельству Фельдмана, Карл встретился с Гуменским, от которого узнал, что в ГВСУ имеется небольшая ячейка военно-писарского союза. Один из ее членов сидел за рабочим столом у окна как раз напротив квартиры Павлова. От этого писаря стало известно, что во дворе дома на Мойке находится большой сад, окруженный высокой металлической решеткой. Главный военный прокурор периодически гулял в саду в определенные часы. Не так давно он прекратил эти прогулки и лишь изредка открывал окно в своей квартире. Потом генерал-лейтенант возобновил свой моцион, но при этом многое изменилось. Он выходил в сад не каждый день, прогуливался не более 15 минут, а иногда ограничивался и пятью минутами. Исчезла также регулярность прогулок — их время никогда нельзя было предугадать^487.

Газеты, вышедшие сразу после убийства Павлова, уточняют воспоминания Фельдмана. Сад во дворе дома был небольшой: скорее сквер, чем сад. Главный военный прокурор чаще всего выходил на прогулку рано утром — после 8 или 9 часов — и гулял обычно от 15 минут до часа^488.

После продолжительного обмена мнениями Трауберг предложил следующий план. Прямо напротив здания ГВСУ, на другой стороне Мойки, располагалось Главное интендантское управление, где служил Гуменский. Вход в это ведомство был с переулка и образовывал большую арку, куда выходило много дверей. Там и должен был дежурить с раннего утра до окончания рабочего дня террорист, держащий в руках т. н. разносную книгу (в нее заносили пакеты с нужными бумагами и расписки в их приеме). Когда Павлов выйдет на прогулку, «свой» писарь из ГВСУ по телефону сообщит об этом Гуменскому, а тот спустится вниз и условным знаком известит боевика. После этого одетый в военную форму

боевик проходит через Мойку, входит с разносной книгой во двор ГВСУ, подходит к Павлову и убивает его из револьвера^489.

Отряд согласился с предложением Трауберга. Приступили к выбору исполнителя акта. Тут, по словам Фельдмана, прения приняли горячий характер. Каждый член ЛБО настаивал, что именно он будет наилучшим террористом. Страсти разгорались, споры затягивались.

Карл выдвинул кандидатуру Николая Егорова — бывшего матроса, участника восстания в Кронштадте 19-20 июля 1906 г. Свое мнение он мотивировал исключительной выдержкой, силой воли и военным прошлым боевика. Трауберг сказал: «Регулярных прогулок Павлов теперь не совершает <...> может быть, придется не раз и не два проходить по двору военно-судного управления, не заставая Павлова на прогулке. Егоров лучше других справится с осложнениями, которые могут здесь возникнуть... Кроме того, <...> под аркой, где придется ждать сигнала <...> может встретиться много военных, которым нужно отдавать честь, и никто из нашей боевки не сделает это так хорошо, как Егоров»^490.

Согласно Фельдману, ЛБО единогласно утвердил Егорова в качестве исполнителя. Трауберг обещал настоять перед ЦК на выделении отряду 500 рублей, которые предполагалось потратить на покупку хорошей лошади и саней. Планировалось, что после убийства главного военного прокурора Егоров выбежит через калитку на улицу, сядет в сани и будет отвезен на конспиративную квартиру. Все члены отряда были уверены, что ЦК согласится дать необходимую сумму для спасения террориста^491.

Кучером должен был быть Калашников^{492. В своих воспоминаниях о Егорове (написанных по свежим следам, весной 1907 г.493) он сообщает, что решение собрания ЛБО было не совсем таким, как позднее напишет Фельдман. На убийство Павлова шли два человека: Егоров — на первом месте, и Калашников — в качестве дублера. В тот же день они собирались получить мундиры военных писарей, а на следующее утро уже идти на дело. Но необходимую одежду вовремя не принесли, и в связи с этим, а также}

с некоторыми другими обстоятельствами покушение отложили. Затем в план внесли изменения: было решено, что Егоров пойдет на акт один^494.

Восстание в Кронштадте оказало прямое воздействие на деятельность ЛБО. Н. Егоров был одним из главных действующих лиц Кронштадта — причем как на стадии подготовки, так и в момент самого выступления. Кроме того, среди организаторов мятежа были близкие к отряду С. Ф. Михалевич и Ю. М. Зубелевич.

Восстание готовилось еще с весны 1906 г. В крепости успешно работали две военные организации — эсеров и социал-демократов, привлекшие в свои ряды множество людей. Были выбраны ротные и экипажные комитеты повстанцев, а потом и гарнизонное собрание, где имелись представители всех частей. Возник Исполнительный комитет (называвшийся также объединенным бюро) из десяти человек. В нем состояли шесть социал-демократов и четыре эсера^495.

Егоров был одним из матросов, примыкавших к эсерам. Дата его рождения неизвестна. По социальному происхождению он был крестьянином Смоленской губернии, детство и раннюю юность провел в деревне. Потом Егорова взяли в армию, и он попал во флот в Баку. Там Егоров стал свидетелем безобразного обращения корабельного начальства с недовольными суровым режимом матросами, после чего впервые принял участие в каких-то революционных делах. Вскоре его перевели в Кронштадт^497.

Здесь Егоров почти сразу был выбран представителем от своего экипажа в гарнизонное собрание. Он быстро обратил на себя внимание дельными замечаниями и советами. Егоров с головой

ушел в революционную работу, выступая как организатор и оратор. По словам неизвестного мемуариста, он «был горячо любимым товарищем и вождем; не обладая систематическим образованием, почерпнув случайно только кое-что из прочитанных книг, он знал путь в сердце брата-матроса, умел воодушевить массу волновавшими его самого чувствами и мечтами». Мемуарист добавляет, что Егоров, отличаясь железным самообладанием и крепкими нервами, мог заставить моряков себя слушаться и удерживал их от преждевременных бунтарских действий. Спокойствие, уравновешенность, твердость, отсутствие каких-либо признаков нетерпения, раздражения, испуга, несдержанности были самыми характерными его чертами как революционного деятеля^498.

Зубелевич, подружившаяся с Егоровым, так описывала свое первое впечатление от его внешности и манер: «...Невысокий, плотно сложенный блондин. Лицо белое, чистое, в челюстях и скулах широкое <...> Глаза большие, голубые, смотрят на свет с какой-то особенной спокойной уверенностью. Во всей его пропорциональной фигуре, во всём облике чувствуется ясная, уравновешенная сила»^499.

Матрос Е. Сорокин, активнейший участник событий в Кронштадте, охарактеризовал своего товарища в таких выражениях: «Каменный человек. Поперек его никак не пойдешь»^500.

Неудивительно, что Егоров стал одной из ключевых фигур вооруженного выступления.

Предполагалось, что мятеж сперва начнется на кораблях Балтийского флота, а затем его поддержат в Свеаборге и Кронштадте. 18 июля в крепости узнали о восстании в Свеаборге. Тогда же на адрес будущего члена ЛБО В. Г. Гельме в Кронштадт пришла условная телеграмма, что началось успешное выступление на кораблях всего флота (сведения эти оказались неправильными). На следующий день на гарнизонном собрании эсеры настояли на немедленном восстании, которое решено было начать в 11 часов вечера^501.

Еще ранее обсуждалось, как поступать с офицерами в момент бунта: убивать их или просто арестовывать. Матросы в абсолютном большинстве стояли за убийство. У них, по свидетельству Егорова, были следующие доводы:

«...В живых их (офицеров. — Г. К.) оставлять нельзя, уже по одному тому, что они могут воспользоваться случайной заминкой, дурно подействовать на матросов и забрать их в свои руки. <...> При том же все они были для нас деспотами <...> Мы перебрали их всех поодиночке и не нашли ни одного, достойного нашего доверия и даже простого сожаления.

— Все они враги нам и народу. Не будет добра, если оставим их в живых. Мы должны их убивать без пощады, — закончил свою речь один из товарищей»^502.

На этот счет велись постоянные споры с интеллигентами — эсерами. Егоров так описывает их:

«...В этом вопросе никак не могли столковаться. Они (эсеры. — Г. К.) настаивали, что офицеров нет нужды убивать, что достаточно их арестовать <...> Убивать же они предлагали только в случае сопротивления.

— А вдруг, — говорили они, — вы убьете сочувствующего или просто хорошего человека? <...>

Мы, однако, стояли на своем...»⁵⁰³

Непосредственно перед мятежом полемика об офицерах возобновилась. Егоров продолжает:

«Предлагалось сделать постановление — не убивать их без крайней необходимости. Мы возражали против такого предложения, заявляли, что у нас уже принято другое решение, но в конце концов, чтобы не тратить времени на бесплодные споры, согласились действовать сообразно с обстоятельствами»^504.

Настроение у матросов было невероятно приподнятое. Егорову казалось, что наступает великая торжественная минута — начало новой жизни^{505. Такое же воодушевление наблюдалось и у остальных повстанцев. Их лица горели решимостью и верой в победу. Один моряк в безмерном восторге воскликнул: «Наконец-то заря}

занимается!.. Скоро наступит день!..»^{506 Странно-причудливо сочетались в этих простых душах романтизм, стремление к прекрасному, светлому бытию и готовность беспощадно убивать всех офицеров как классовых врагов.}

Восставшие сначала добились некоторых успехов. Матросы I дивизии захватили цейхгауз и вооружились. Два офицера при этом были убиты, а еще несколько — арестованы. Моряки II дивизии под предводительством Егорова овладели канцелярией одного из экипажей, где также хранилось оружие, и распределили его между собой. Они убили двух офицеров и тяжело ранили контр-адмирала.

Потом повстанцы обеих дивизий, то объединяясь, то разъединяясь, бродили по городу. Они заняли морской арсенал, но там имелись лишь винтовки без патронов. Периодически вспыхивала беспорядочная стрельба. Матросами были ранены три встретившихся им офицера. Вскоре мятежников окружила пехота. Большинство из них были загнаны в казармы экипажей и к 5 (по другим данным — к 10) часам утра 20 июля обезоружены и арестованы. Некоторые (включая Егорова и Зубелевич) сумели скрыться^507.

Другая группа повстанцев — минеры и часть саперов — захватили оружие и минный городок. Девять офицеров были арестованы, а еще двое убиты в собственных квартирах (один — вместе со своей родственницей). После этого восставшие овладели артиллерийской батареей «Литке» и фортом «Константин», где располагалась крепостная артиллерия. Офицеров на форте арестовали, но никого не убили. Артиллеристы на «Константине» отказались помогать мятежникам. Форт был вскоре окружен пехотой и двумя артиллерийскими ротами. Началась перестрелка. В начале пятого часа утра после пяти-шести залпов шрапнелью повстанцы подняли белый флаг. Затем все они были задержаны^508.

Об убийствах со стороны участников восстания расскажем подробнее. Начнем с моряков I дивизии.

Капитан 2 ранга Л. Э. Добровольский был убит при следующих обстоятельствах. Подойдя к толпе матросов, он обратился к ним: «Братцы! Опомнитесь, что вы делаете и на какое вы дело пошли, вернитесь к присяге!» В ответ на это один из моряков сказал: «Довольно мы терпели. Много вы нашей крови попили, теперь попьем мы вашу». Добровольский продолжал уговаривать матросов прекратить бунт, повысив при этом голос, за что один из них сильно ударил его по лицу. Потом его начали бить винтовками. Раздался выстрел. Добровольский упал и застонал. Вторая пуля добила его^509.

Зубелевич, на глазах которой произошло убийство, пишет, что эта смерть произвела на всех тяжелое впечатление^510.

Приблизительно тогда же или чуть раньше погиб капитан 2 ранга Д. П. Шумов. По словам Зубелевич, он был убит за то, что, как и Добровольский, пытался отговорить моряков от участия в выступлении. Всегда доброжелательный и корректный, Шумов обращался к ним просто, без всякого приказного тона. Однако его обезоружили и собирались увести под арест. И тут один из подошедших матросов, испугавшись, что Шумов может дурно повлиять на повстанцев, ударил его прикладом по голове, а затем и штыком. Штыковые удары продолжились — с ним, пишет Зубелевич, торопились скорее кончить, чтобы не мучился^{511. Содержащиеся в 3-м томе «Книги русской скорби» (издавалась знаменитым монархистом В. М. Пуришкевичем) сведения о том, что Шумова подняли на штыки, а потом прошли по нему всей толпой, не находят подтверждения в опубликованных источниках512.}

Зубелевич так передает свое первое впечатление (обстоятельства случившегося она узнала не сразу): «...Когда я увидела лежащую на земле фигуру, с неловко подогнутой головой к животу, брошенную как собака под забором, меня всю передернуло. То ли самый факт убийства резанул, воочию встало то, о чем до сих пор только отвлеченно думалось, то ли в позе убитого было что-то унизительное, почудилось неуважение к покойнику. <...> Может быть, вынуждены были убить его... И всё-таки...»⁵¹³

Эсерка-интеллигентка Зубелевич, готовившая восстание, не хотела ненужных убийств и лишней крови, но изменить ход событий она была уже не в состоянии.

Моряки II дивизии, как мы уже писали, тоже отличились в этом отношении. В канцелярии, куда они ворвались, находился дежурный офицер штабс-капитан Л. М. Стояновский. Его надо было нейтрализовать, прежде чем он поднимет тревогу. Егоров лично нанес ему несколько штыковых ран, однако Стояновский успел подбежать к окну, чтобы позвать на помощь. Еще несколько штыковых ударов свалили его^{514. Помимо Егорова удары нано сил матрос Е. Сорокин. Стояновский умер не сразу, а через пять с лишним часов515.}

Егоров так впоследствии объяснял Зубелевич свою роль и свои мотивы: «Я первый поднял на офицера руку. Это убийство — прямо скажу — не было вызвано ни нашей жестокостью, ни кровожадностью. Мы, матросы, считали убийства офицеров во время восстания необходимыми. Я знал, за что и зачем я поднимаю руку. А за чистоту своих намерений и убеждений я ручаюсь»^516.

Между тем, согласно материалам расследования, Стояновский пользовался симпатиями моряков своего экипажа. «Человек он был очень хороший», «все любили его как отца родного» — таковы их отзывы. Они до самой смерти ухаживали за раненым и приносили ему воду^517.

Впрочем, в воспоминаниях участника восстания Л. А. Ленцнера (писавшего под именем Глебов) содержится другой отзыв о Стояновском. Мемуарист заявляет, что матросы ненавидели его за исключительную грубость и поэтому давно вынесли ему смертный приговор^518.

Выйдя с оружием во двор, бунтующие моряки II дивизии столкнулись с капитаном 1 ранга А. А. Родионовым и контрадмиралом Н. А. Беклемишевым. Контр-адмирал строго спросил о причине сборища и приказал немедленно разойтись по казармам. Из толпы матросов выскочил Сорокин и крикнул: «Стрелять». В спину уходящих офицеров полетели пули. Стреляли сам Сорокин, Егоров, Т. Л. Глебко и Е. С. Лящук. Беклемишева догнали и ударили штыком. Родионов был убит наповал, а контр-адмирал — тяжело ранен^{519. Впоследствии он поправился.}

Отметим, что, судя по показаниям на следствии лейтенанта В. Г. Буша, Родионов был мягким человеком и либеральным командиром. Он выступал против репрессий в отношении «дерзких» матросов и приходил беседовать с ними с глазу на глаз с целью «разъяснить им всё и тем вылечить зараженных»^520.

Выступлением минеров и саперов руководили унтер-офицер Т. Герасимов и эсеры Константин Иванов, П. П. Конаков и А. М. Тер-Мкртчянц^{521. Они хотели избежать крови. Т. Герасимов говорил в момент ареста офицеров в минном городке: «...Убивать не будем!» Затем он еще раз повторил свою позицию, сказав, что убийство кого-либо из воинских начальников «не входит в их планы»522. Правда, при задержании одного из поручиков его дважды — в ответ на резкие слова в адрес повстанцев — ударили}

прикладом^{523. Но в дальнейшем с арестованными офицерами обращались гуманно и никакого насилия к ним не допускалось524.}

На форте «Константин» офицеров тоже не обижали. Константин Иванов угощал их папиросами, а Тер-Мкртчянц дал им горячего чая. Потом, раздобыв карандаш, он предложил задержанным написать письма к родным, чтобы те не беспокоились, и сам вызвался доставить эти послания по назначению^525.

Тем не менее, вопреки намерениям своего революционного начальства, именно минеры совершили самые жестокие убийства во время восстания. Это были те эксцессы, которых невозможно избежать при бунте военных низов с оружием в руках.

Первый взвод минеров под руководством матроса М. Алексеева отправился арестовывать командира минной роты капитана А. А. Врочинского и бывшего командира полковника Н. И. Александрова^{526. Последний получил новое назначение, но еще не успел уехать из Кронштадта. Оба офицера проживали в собственных квартирах527. Один из солдат — А. Якушев — был раньше вестовым (т.е. кем-то вроде денщика) Александрова и имел на него смертельную личную обиду. Он, согласно мемуарам минера В. М. Митрофанова, заявил Алексееву: «Мое дело не причастно к революционному долгу, но должен вам сказать как старшему, что я убью командира и его жену. Они меня мучили всю мою службу. Больше я не могу терпеть и убью. <...> Пусть меня расстреляют, я сам скажу, что я убил»528.}

Митрофанов, судя по всему, напутал в своих записках по поводу жены Александрова - речь шла не о ней, а о проживавшей с полковником его пожилой родственнице А. Н. Якоби^529.

По рассказу Якушева (в изложении Митрофанова), когда Александров открыл дверь, минер несколько раз выстрелил в него и убил, а затем нашел Якоби и нанес ей штыками смертельные

раны^{530. Автор статьи в «Книге русской скорби» добавляет к этому, что убийц было несколько, в том числе и еще один бывший вестовой полковника531.}

Якушев доложил Алексееву: «Хотя вы и не желали, чтобы я убил, но я убил и убил по злобе, исполнил свой долг обещания»^532.

Относительно убийства Врочинского источники расходятся. Митрофанов со слов Алексеева сообщает, что капитан был убит, так как не сдался при аресте, а начал сопротивляться и схватил штык одного из солдат. Тогда Врочинского пронзили штыками и добили прикладом винтовки^533.

«Книга русской скорби» дает другую версию событий. Капитана изначально хотели убить и принялись колоть штыками. Его старушка-мать умолила пришедших пощадить сына. Однако, когда минеры уже уходили, Врочинский попытался встать и потянулся за револьвером. После этого ему ударом приклада проломили череп^534.

«Книга русской скорби» также рисует в превосходном виде душевные свойства обоих офицеров и Якоби^{535. Но поскольку там в такой тональности написаны все характеристики, понять, где это правда, а где нет, невозможно.}

* * *

После подавления восстания начались суды и казни. Они проходили в три этапа.

Первый — день ликвидации бунта, т.е. 20 июля 1906 г.

Схваченных на форте «Константин» минеров и саперов предполагалось отправить в Кронштадт для следствия и будущего процесса. Однако начальник инженеров крепости генерал-майор В. И. Ракинт получил приказ коменданта генерал-лейтенанта А. А. Адлерберга задержать отправку и «произвести расследование, полевой суд и казнь расстрелянием»^536.

Повстанцев препроводили в лагерь инженерных войск. Сюда же были вызваны различные офицеры, составившие суд. Началось скоропалительное следствие. Далее, согласно рапорту Ракинта, произошло следующее:

«Видя, что дело туго подвигается, я вошел в круг арестованных, обратился к ним с увещанием выдать зачинщиков и убийц своих начальников, пригрозив при запирательстве массовым расстрелянием. Это подействовало; немедленно нижние чины минеры начали выдавать зачинщиков и убийц <...> После того были сняты показания, кто на кого указывает <...> снято показание с убийц»^537.

Митрофанов утверждает, что под угрозой массовой казни все минеры, ходившие к Александрову и Врочинскому, сознались сами, чтобы не подвергать опасности жизнь остальных^{538. Так или иначе, было выделено восемь человек. На одного из них имелось лишь одно указание, поэтому его не стали тут же убивать. Семеро остальных, в том числе Алексеев и Якушев, были немедленно приговорены к расстрелу.}

В начале шестого часа дня все эти минеры закончили свое земное существование. Могилы для них рыли сами задержанные под присмотром караула. После казни, как сообщает Ракинт, «войска и арестованные были пропущены церемониальным маршем через места могил»^539.

Второй этап репрессий опять-таки касался выступления минеров и саперов. 5 августа 1906 г. в Кронштадте Временный военный суд под председательством генерал-майора В. А. Томашевича вынес смертный приговор десяти лицам. Среди них — Т. Герасимов, Константин Иванов, Конаков и Тер-Мкртчянц^{540. Ранним утром 7 августа они были расстреляны541.}

В обвинительном акте подсудимым инкриминировались не только арест офицеров, захват батареи «Литке» и форта «Константин», перестрелка с войсками и т. п. Им всем вменялось в вину

и соучастие в убийстве Александрова и Врочинского^{542. Эта же мотивировка фигурировала в приговоре суда543.}

И тут уже сложно говорить об адекватности обвинителей и судей. Все семь человек, имеющих какое-либо отношение к гибели офицеров, были казнены еще 20 июля. Приговоренные к смерти руководители бунта, наоборот, сделали всё, чтобы избежать жертв. Конаков перед самым расстрелом сказал: «Снимите с нас позорное клеймо убийц офицеров, в остальном же мы виноваты»^544.

Несправедливость приговора понимали и сами подсудимые. Константин Иванов писал матери: «Если бы город не был на военном положении, то, конечно, ни о какой смерти или каторге не могло и быть речи...»^{545 Большинство обвиняемых минеров просили у судей снисхождения546. Но оно проявлено не было. По свидетельству Митрофанова, Адлерберг лично присутствовал на суде и способствовал вынесению максимально сурового решения547.}

Расстрел Константина Иванова вызвал наибольший резонанс в эсеровской среде. После его казни к его матери пришел Егоров и пообещал ей убить главного военного прокурора Павлова как одного из виновников гибели ее сына'.

Константин Иванов был незаурядным и обаятельным человеком. Сын ремесленника, родившийся в 1881 г. в Петербурге, он с 16 лет работал на различных заводах. При этом заботился о своем образовании, окончил какие-то вечерние курсы. Несколько раз ездил за границу — в Германию и Францию^{548. В Париже Иванов слушал лекции в Русской Высшей школе общественных наук, возглавляемой знаменитым либералом М. М. Ковалевским549.}

ареста и накануне расстрела говорят о нем как о любящем и внимательном сыне. В одном из

посланий он признается: «Ах, мама, как мне хочется тебя еще хоть раз увидеть, поцеловать тебя и целовать без конца твои руки, ноги, твои добрые хорошие глаза. <...> Я любил и люблю тебя, как никто на свете, как может только любить душа человеческая»^551.

А в письме, написанном уже перед самой казнью, Иванов прощается с матерью такими словами:

«Милая моя, дорогая, бесценная голубка-мама! Прости своего сынишку Костю, — ему не суждено быть тебе опорой на старости твоих дней. Ах, моя дорогая, как я жалею, что мне не дали с тобой свидания. <...> Просьба моя первая, конечно, чтобы ты не горевала обо мне и позабыла бы меня как можно скорее. У тебя еще есть дети, и ты обрати всю свою любовь на них. Пусть и они всецело посвятят себя тебе, окружат тебя самой сильной любовью. Прощай, мама!»⁵⁵²

Однако суду и власть имущим (как, впрочем, и матросам и минерам, убивавшим офицеров) не были интересны действительная вина и человеческие качества жертв.

Последний, завершающий этап жестоких приговоров и расстрелов наступил в начале осени 1906 г. 17 сентября Временный военный суд в Кронштадте под председательством того же Томашевича приговорил к смертной казни 19 матросов — участников событий 19-20 июля. Согласно обвинительному акту, все они были виновны не только в самом восстании, но и в убийствах и нанесении ран офицерам^553.

Между тем из числа убийц Родионова перед судом предстали только Глебко и Лящук, поскольку Егоров и Сорокин скрылись. Последние двое, как известно, убивали и Стояновского. Лица, непосредственно убившие Добровольского и Шумова, судя по опубликованным документам, установлены не были. Два моряка обвинялись в убийстве неизвестного матроса^{554. Еще двое приговоренных к казни, если верить обвинительному акту, били Добровольского прикладом винтовки555, но данных, что они же и застрелили его, нет.}

Основательность приговора к смертной казни остальных 13 человек вызывает сомнения. М. И. Севастьянов обвинялся в том, что, угрожая оружием, заставил одного моряка смениться, а другого стать дневальным, «выгонял нижних чинов во двор, махая обнаженным палашом и угрожая револьвером не желавшим выходить, выгонял их со двора на улицу, размахивая саблей».

И. И. Москаев, «вооруженный винтовкой, заставлял матросов смениться и заступить на дневальство, выгонял нижних чинов из помещения, угрожая убить скрывающихся», «выстрелил в виде угрозы, оборвал телефонный провод и разыскивал винтовки в канцелярии»^556.

Ф. К. Голованов и Е. С. Лисицкий арестовывали троих офицеров, «причем Лисицкий приставлял ко лбу одного из них револьвер, предупреждая не шевелиться», а Голованов, приставив оружие к голове одного из моряков, «требовал патронов, вырвал винтовку у часового, стоявшего у цейхгауза»^557.

С. Т. Зендриков «вел пропаганду среди матросов, намереваясь убить фельдфебеля», выгонял моряков из помещения, «угрожая смертью неповинующимся, приходил вооруженный с толпой матросов к цейхгаузу», «с оружием в руках находился в комнате во время убийства» Стояновского^558.

Отметим два важных момента.

Первый — обвинение в том, что повстанцы с помощью насилия принуждали других участвовать в бунте, могло быть сильно преувеличено. «Нас заставили», «нам угрожали» — слишком очевидная форма самозащиты для матросов, желавших избежать сурового наказания.

И второй — от угрозы убить (даже с приставлением револьвера ко лбу) до реального убийства очень большая дистанция, и судьи должны были это понимать, вынося приговор. Однако этого не случилось.

Казнь происходила ранним утром 21 сентября на одном из крепостных фортов. Полковник И. И. Вальберг, руководивший расстрелом, так описал его в своем рапорте генералу от инфантерии А. К. Водару: «После первого залпа <...> все осужденные упали, но шевелились, и раздавались крики и стоны, вследствие чего я приказал повторить залп. Затем из фронта матросов вызваны

были унтер-офицеры, которые вместе с лейтенантом и доктором обошли казненных и пристрелили подававших еще признаки жизни»^559.

★★★

Поражение восстания и последующие массовые расстрелы его участников оказали на Егорова огромное влияние. Свои чувства он выразил словами, полными злости, боли и своеобразной романтики: «Было горько и обидно. Отчаяние и неистовая злоба доводила нас до бешенства. Смерть легче перенести, чем пережить такую минуту. <...> Все мы затаили в себе столько злобы, столько гнева, что придет время, хлынет он неудержимой волной и снесет всю накопившуюся за столетия гниль, очистит место для новой светлой жизни, полной радости и правды»^560.

Зубелевич, встретившуюся с Егоровым через несколько дней после кронштадтской катастрофы, поразило его лицо: «...Вся сила и полнота чувства отражалась в глазах: и гнев, и ненависть, и жажда мести за поражение, за товарищей, которых приходилось покидать, и вера в будущее, твердая спокойная вера в себя, в свои силы, в свое назначение». По ее мнению, он ощущал себя мстителем за пролитую кровь своих собратьев по вооруженному выступлению^561.

С такими настроениями Егоров и решил вступить в ЛБО. Фельдману он объяснил, что после всего происшедшего не в состоянии заниматься спокойной пропагандистской работой и только террор может удовлетворить его^562.

Почему Егорова приняли в отряд? Ведь он участвовал в убийстве двух офицеров, виновных, по сути, лишь в том, что они оказались рядом с повстанцами. (Как мы помним, другому моряку, Андрею, убившему полицейского, в приеме в ЛБО отказали по моральным соображениям.) Конечно, были приняты во внимание деловые качества Егорова, о которых говорил Карл, предлагая его кандидатуру для осуществления акта над Павловым. Но была и другая причина — большое личное обаяние Егорова.

По свидетельству Зубелевич, Егорова любили и ценили все в отряде, включая, разумеется, и его главу: «...Знать его и не

любить было невозможно: простая крестьянская душа его, выросшая и окрепшая среди труда и природы, целиком гармонировала с ней; как природа, она была ясная, прямая, широкая, правдивая. <...> Этот уклад души, такой здоровый, красивый сам по себе, дополненный, одухотворенный и обогащенный могучей красивой идеей, производил впечатление чего-то цельного, органически сросшегося, а потому прочного и такого ясного...»⁵⁶³

Калашников пишет, что Егоров очень близко к сердцу принимал интересы, беды и нужды своего сословия. Необходимость передачи земли в руки мужиков была любимой темой его разговоров, причем на этот счет он рассуждал страстно, скрепляя свои доводы народными верованиями и поговорками. Не будучи серьезно образованным человеком, Егоров тем не менее обладал даром говорить просто и убедительно, тщательно продумывая каждую свою мысль. Калашников добавляет: «Николай поражал меня не только глубиной и ясностью своего ума, но и чудным характером; за всё время совместной с ним жизни я не заметил, чтобы он сердился; добродушная, светлая улыбка не покидала его лица»^564.

Имелась у этого крестьянина и романтическая жилка, о чем уже говорилось ранее. Член ЛБО более позднего периода Е. А. Иванова приводит (со слов знавших Егорова) такое его выражение: «Жизнь так прекрасна, я так безумно люблю ее, и мне так больно глядеть, как ее коверкают, что я не могу жить»^565.

Из близких родственников у Егорова была только любимая бабушка, которой он перед актом несколько раз принимался писать прощальное послание. Но оно как-то не писалось, и Егоров каждый раз бросал его раздосадованный. Так он это письмо и не написал^566.

Согласно воспоминаниям Фельдмана, к реализации намеченного плана убийства Павлова ЛБО приступил 17 или 18 декабря^{567. К тому времени Гуменский через члена военно-писарского}

По нашему мнению, причиной отказа ЦК могло быть только недоверие к ЛБО как таковому. Ведь акт по Шереметову удался лишь наполовину, а дело Дубасова было с позором провалено. Вероятно, в ЦК не верили в возможность успеха нового предприятия. Но, конечно, во всём этом проявилось и чиновничье бездушие руководства ПСР: при нормальных товарищеских отношениях между людьми из ЛБО и ЦК такая ситуация не могла бы иметь место.

Итак, всё шло точно по заведенному механизму. Егоров каждый рабочий день в форме военного писаря с разносной книгой в руках и с двумя револьверами в карманах стоял у здания Главного интендантского управлении. Он ждал сигнала Гуменского, что Павлов вышел на прогулку. Однако семь дней^{569 прошли безрезультатно: трижды главный военный прокурор не выходил гулять, а еще четыре раза генерал-лейтенант — если Фельдман ничего не перепутал в своих воспоминаниях — заканчивал свой моцион в тот момент, когда боевик подходил ко входу во двор ГВСУ570.}

Несмотря на все неудачи, Егоров не терял хладнокровия. Калашников, несколько раз провожавший террориста на акт, так описывал его душевное состояние:

«Он простился с самым дорогим для него в мире — с жизнью, подвел все итоги с ней. У него остался последний долг — честно выполнить „свое" дело.

Для остальной жизни он уже умер, он живет только для своего дела.

в его деталях. Он, как мать, родил его и любил материнской любовью. Он не мог уже представить себя вне этого дела»^571.

Но каждый раз дело откладывалось. И, возвращаясь, Егоров, несмотря на неудачу, всегда был в веселом, приподнятом настроении, шутил, пел песни и говорил: «Я верю — он не уйдет!»⁵⁷²

Недалеко от зданий военных управлений на Мойке жили члены ЛБО Фельдман и его гражданская жена А. И. Карташёва. 25 декабря вечером к ним пришел Егоров. Обрадованные его приходом супруги напоили боевика чаем и оставили ночевать. На рассвете 26 декабря Фельдман и Карташёва расцеловались с Егоровым и пожелали ему успеха. Он взял разносную книгу, револьверы и военной походкой отправился на свой пост^573.

В 9 часов утра Павлов вышел на прогулку в сад^{574. На нем была большая тяжелая шинель. Через несколько минут к полуоткрытым воротам, ведущим во двор, подошел военный писарь с разносной книгой, в которой было три пакета большого формата. К нему приблизился сторож и спросил, куда он идет. Писарь ответил, что у него важные бумаги, которые он непременно должен передать генерал-лейтенанту лично. Характерное солдатское лицо, безупречная форма и абсолютно естественная манера держаться вызывали полное доверие, и сторож открыл калитку и впустил писаря. Находившийся поблизости дворник также не обратил на пришедшего никакого внимания, настолько его облик был типичен для лиц, заходящих в управление.}

Писарь прошел в сад и приблизился к главному военному прокурору на расстояние трех-четырех шагов. Павлов, увидев его,

крикнул: «Ты что-то честь не отдаешь!» Писарь быстро поднес руку к козырьку. Генерал-лейтенант резко спросил: «Что надо?» Писарь ответил: «Вашему Превосходительству пакеты». Тот поинтересовался: «Откуда?» Писарь сказал: «Не могу знать».

Воспользовавшись замешательством, террорист метнулся к воротам, где дворник и сторож пытались загородить ему дорогу. В дворника он выстрелил, но промахнулся. Боевику удалось выбежать на набережную Мойки, откуда он тут же повернул на улицу Глинки. За ним бросились дворники, сторожа и присоединивший к погоне городовой Т. Егоров, чей пост был неподалеку. Послед ний уже почти схватил своего однофамильца, однако тот, обернувшись, выпустил в него из револьвера две пули и тяжело ранил в левый бок и живот.

Н. Егоров бежал в сторону Театральной площади, но, привлеченные выстрелами, навстречу ему спешили с винтовками городовые из близлежащих Крюковских казарм. Террорист, почти окруженный городовыми, открыл по ним огонь. Они тоже стреляли. Шальной пулей из револьвера боевика был легко ранен шедший по улице 14-летний мальчик Пётр Ковалёв. Также получил легкую контузию (или легкое ранение) один из преследователей — околоточный надзиратель. Никто больше от выстрелов не пострадал.

Егоров повернул на Офицерскую улицу (ныне — Декабристов), затем, всё время отстреливаясь от погони, по Львиному переулку выбежал на Екатерининский канал (ныне — Грибоедова). Внезапно он остановился: кончились патроны, он стал спешно вынимать обойму из кармана, чтобы перезарядить револьвер. В этот момент один из городовых задержал его. Он был препровожден в 3-й полицейский участок Казанской части.

Террорист вначале выглядел взволнованным и бледным. Однако вскоре пришел в себя и держался бодро. На допросе отказался назвать свое имя. Узнав, что им ранен городовой, выразил

сожаление и сказал: «Я ничего не имею против полицейских! Я им не враг. Наоборот, они мне очень симпатичны! Но я выполнял лишь свой долг, и теперь моя совесть спокойна! Я с улыбкой пойду на виселицу...»^{575 Вообще же он был в приподнятом настроении, смеялся и повторял: «Я сделал то, что хотел; на виселицу пойду с радостью»576.}

После этого его отвезли в тюрьму Петербургского охранного отделения, а оттуда на следующий день — 27 декабря — перевезли в Трубецкой бастион Петропавловской крепости^577.

Остается неизвестной судьба городового Т. Егорова. Некоторые газеты сообщили, что он был ранен смертельно и скончался в больнице^{578, а «Новое время» написало о сделанной операции и надежде на выздоровление579.}

На рапорте об убийстве Павлова Николай II собственноручно начертал: «Трудно заменимая потеря честного и стойкого человека»^580.

* * *

Трауберг и Калашников утром 26 декабря находились рядом со зданием ГВСУ. Они видели, как Егоров вошел во двор, слышали звуки выстрелов, наблюдали за его побегом, но ничем не могли помочь. Калашников так вспоминал о тех минутах: «...Если бы мы раздобыли несколько сот рублей для покупки быстрой лошади, я бы смог умчать его туда, где он оказался бы недосягаем для преследователей. А на деле он смог пробежать только два квартала, после чего был схвачен. <...> Ощущение беспомощности преследовало нас, как чувство вины»^581.

К вечеру 26 декабря весь отряд собрался в общежитии Политехнического института. Разговоров почти не велось — все

присутствовавшие глухо и тяжело молчали. Радость от блестяще осуществленного акта была отравлена сознанием, что Егорова ожидает виселица. Негодование в адрес ЦК ПСР — глубокое, но внешне сдержанное, без криков и громких слов — носилось в воздухе^{582. Даже через полгода после случившегося глава ЛБО — уравновешенный, выдержанный, хладнокровный, привыкший к мысли о смерти своей и чужой — не мог спокойно говорить о гибели Егорова583.}

А у жертвенно настроенного Калашникова, который уже второй раз, после дела Мина, стал свидетелем террористического акта, обрекавшего на смерть не одного лишь ненавистного чиновника, но и собрата по ЛБО, возникало отчаяние: «Я считал себя неудачником: моя жертвенность настолько не нравилась Богу Революции, что он не удостаивал меня смерти революционера. <...> Я превратился в того, кого больше всего ненавидел: профессионального боевика, подготавливающего смерть не только для врага, но и для близких товарищей. Становилось всё тяжелее выносить потери»^584.

28 декабря в Трубецком бастионе в 12 часов дня начался военно-полевой суд над Егоровым. Выступили свидетели, подтвердившие, что подсудимый совершил убийство Павлова. Сам Егоров не отрицал этого и сообщил, что исполнил обязанность, возложенную на него революционной организацией. Назвать себя и отвечать на какие-либо вопросы боевик отказался^585.

В 3 часа суд вынес решение: террорист был приговорен к смертной казни через повешение. Егоров выслушал приговор с равнодушным видом^586.

Казнь состоялась в Лисьем Носу 29 декабря 1906 г. в 8 часов 30 минут утра^{587. Накануне смерти боевик держался спокойно, хотя изредка у него вырывались подавленные вздохи. Он}

просил палача не надевать на него саван. Неизвестно, была ли уважена эта просьба. Перед тем как набросить петлю, ему предложили назвать свое имя, но он отказался. Напутствия священника Егоров также не принял. После казни его тело было опущено в заранее приготовленную могилу, которую сравняли с землей^588.

С переменным успехом (январь-июль 1907 г.)

Следует сразу оговориться, что факт пребывания в ЛБО Никитенко — отставного лейтенанта Черноморского флота, лично вывезшего на парусном боте в Румынию Б. В. Савинкова, бежавшего в ночь с 15 на 16 июля 1906 г. из севастопольской крепости, — опровергается другими источниками. Сам Фельдман пишет, что довольно скоро — по-видимому, в конце января или в начале февраля 1907 г. — Никитенко по требованию ЦК ПСР был переведен в другую боевую структуру — ЦБО^{592. Однако член этой организации В. П. Попова в 1927 г. свидетельствовала, что Никитенко присоединился к ЦБО еще в конце ноября 1906 г.593 Биограф Никитенко эсер С. А. Никонов приводит относящийся к этому же времени рассказ М. М. Шишмарёва — двоюродного брата Никитенко, тоже члена ПСР, впоследствии известного авиаконструктора. Из рассказа следует, что Никитенко, приехав в конце ноября 1906 г. в Петербург, вскоре получил предложение}

главы ЦБО Л. И. Зильберберга вступить в его группу, на что тут же согласился^594.

Не исключено, что спустя два десятилетия Попова и Шишмарёв могли спутать дату приезда Никитенко в Петербург и момент его вступления в ЦБО. Но никто из них не сообщает о том, что Никитенко перед этим состоял в ЛБО. Сведения Шишмарёва особенно важны, ибо, по его словам, он в этот период тесно сотрудничал с ЛБО, исполняя различные технические поручения. В частности, Шишмарёв заявляет, что именно он приготовлял разрывные пули, которыми был убит Павлов^{595. И, конечно же, при этих обстоятельствах Шишмарёв был бы осведомлен о членстве Никитенко в отряде, если бы оно имело место. Фельдмана явно подвела память в этом вопросе.}

Что же касается Измайлова, то Калашников дает ему такую характеристику: «Он был огромный, неуклюжий добряк, который при других обстоятельствах никогда не стал бы террористом; но по подозрению в принадлежности к революционной организации он был арестован и посажен в тюрьму, а при побеге убил охранника. За это его скорее могли приговорить к казни, чем за политические преступления. И он примкнул к террористам, чтобы подороже продать свою жизнь»^596.

Здесь требуются уточнения. Измайлов был задержан 13 сентября 1906 г. в Иркутске как член образованной за месяц до этого боевой организации при Иркутском комитете ПСР, а бежал из местной тюрьмы в ночь с 9 на 10 октября 1906 г. вместе с Левенсоном. Рядовые охранники при этом побеге не погибали, так что либо Измайлов участвовал в убийстве смотрителя или его помощника, либо всего лишь ранил кого-то из надзирателей^597.

состязавшимся в рукопашном бою с профессиональными спортсменами^598.

Не совсем понятно, кто еще был членом ЛБО в январе-феврале 1907 г., — многих, вероятно, Фельдман и Калашников просто не вспомнили за давностью лет. Так, Шишмарёв в своих воспоминаниях говорит, что по его рекомендации в отряд приняли некоего Велтистова, ведавшего всей технической работой при подготовке покушений. Сам Шишмарёв еще до ареста Зильберберга стал сотрудничать с ЦБО и в связи с этим передал свои обязанности Велтистову. По словам Шишмарёва, Велтистов был очень надежным человеком, хорошим товарищем и в ЛБО носил кличку Синьор^599.

Несколько слов про «химика» ЛБО (скорее всего, речь идет именно о Велтистове) находим у Акуратера: «...Был одним из самых опытных и действовал только по ему одному известному рецепту. Каким богатым и успешным мог бы он быть, если бы свои изобретения применял на производстве или продал военному министерству! Но он довольствовался тем, что беспокоил ночной и дневной покой стражей царского самодержавия»^600.

Никаких других свидетельств о пребывании Велтистова в отряде не имеется. Тут возможны два варианта: либо Велтистов находился в ЛБО непродолжительное время и потому не запомнился никому из мемуаристов, либо (что вероятнее) он, как и Шишмарёв, был лишь техником, выполнявшим поручения лично Трауберга, формально в ЛБО не состоял и кличку Синьор носил не в отряде.

Об еще двух членах отряда января-февраля 1907 г. сообщает анонимный автор небольшого мемуарного очерка, который находится в бумагах известного собирателя документов по истории революционного движения в России Б. И. Николаевского^{601: это сам мемуарист и некий боевик, носивший кличку Пётр. О них будет говориться ниже. Установить подлинные имена этих людей нам не удалось.}

Среди членов ЛБО уже к концу января 1907 г. выделяется сплоченная группа выходцев из Сибири — наряду с уже охарактеризованными Левенсоном и Измайловым, это Фельдман, Карташёва, Калашников и Синегуб. Расскажем о каждом из них подробнее.

Моисей Фельдман и Александра Карташёва

В восьмилетием возрасте Фельдман попал в хор местной синагоги, так как у него оказался хороший голос. По истечении двух лет пения ему стали платить за это деньги, на которые он и существовал. Пел он также и в театральном хоре. Но с наступлением переходного возраста голос у подростка пропал. Пришлось устроиться в качестве мальчика (т. е. малоквалифицированного работника, выполняющего мелкие поручения) сперва в парикмахерскую, а потом — в шляпную и ювелирную мастерские.

В 15 лет Фельдман поступил на работу в один из магазинов, где трудился примерно четыре года — сначала мальчиком, а впоследствии приказчиком. Заработка хватало и на себя, и на содержание сестры. Фельдману даже удалось скопить определенную сумму, и он оставил службу, чтобы получить образование^{602. Зимой Фельдман занимался с учителем, а в летние месяцы служил в должности приказчика «на погрузках» по реке Лене. Одно лето сам работал репетитором.}

Фельдман не оставил свидетельств, при каких обстоятельствах он увлекся революционными и эсеровскими идеями, но уже в 1904 г. он вступил в ПСР. Первое время выполнял различные технические поручения, а затем был пропагандистом на станции Иннокентьевская близ Иркутска^{603. Отметим здесь, что негласным лидером иркутских эсеров в 1904-1905 гг. был бывший политкаторжанин-народоволец Г. М. Фриденсон604.}

Летом 1905 г. Фельдман обратил на себя внимание полиции: он участвовал в революционных сходках и посещал квартиры лиц, считавшихся членами ПСР. 17 сентября 1905 г. у него произвели

обыск и нашли два эсеровских издания. Улик для ареста по меркам того времени оказалось мало, и Фельдмана оставили на свободе^605.

По словам самого Фельдмана, в начале октября 1905 г. его всё же задержали. Две недели он просидел в иркутской тюрьме, но вскоре после Манифеста 17 октября 1905 г. был освобожден по амнистии^{606. Однако Фельдмана, по-видимому, подвела память, ибо, согласно полицейским документам, его арестовали 19 октября 1905 г. как участника «уличных беспорядков» и отпустили через три дня607.}

Позднее, в середине января 1908 г., некий иркутский полицейский чиновник в своем донесении в Департамент полиции довольно метко выразился, что Фельдман «по виду полуинтеллигент»^{608. Таким же он предстает и по документам, оставшимся от него. Между тем, как мы увидим, он играл в ЛБО куда более значительную роль, чем, казалось бы, должен был играть.}

* * *

На исходе лета или в начале осени 1905 г. Фельдман близко познакомился с Карташёвой^{609. К концу этого года у них, вероятнее всего, уже сложился неофициальный брачный союз. Они были из совершенно разных социальных слоев: он из низов, она — из обеспеченной семьи, но это не помешало их сближению.}

Александра Иннокентьевна Карташёва родилась в Иркутске. 18 октября 1886 г. в семье коллежского асессора. Она была вторым ребенком: брат Николай был старше ее на восемь лет. С 1893 г., когда умер отец семейства, Карташёвы жили на средства, получаемые от сдачи в наем квартир в большом доме, приобретенном матерью — Екатериной Петровной — еще при жизни мужа^610.

В 1895-1904 гг. Карташёва училась в Иркутской гимназии^{611. Уже с 1903 г. она была известна местной полиции как}

руководительница молодежного кружка, примыкавшего к социал-демократам^{612. Окончив гимназию, Карташёва уехала в Петербург, где поступила на Бестужевские курсы. Проживала она на деньги, посылаемые матерью613.}

В столице Карташёва примкнула к эсерам. В конце января 1905 г. Петербургский комитет ПСР по инициативе Н. В. Коршуна (впоследствии, 31 октября 1906 г., казненного за покушение на генерала П. К. фон Ренненкампфа) создал специальный рабочий союз. Он должен был служить связующим звеном между комитетом и рабочими в тех районах, где велась революционная пропаганда. В эту организацию вошла и Карташёва, сделавшись пропагандисткой среди рабочих^614.

25 февраля 1905 г. Карташёву — как и большинство членов союза — арестовала полиция. При обыске у нее нашли пятнадцать нелегальных эсеровских прокламаций. Ее посадили в ДПЗ^{615. Е. В. Постникова, сидевшая в соседней камере с Карташёвой, вспоминала о ней: «Очень молодая, решительная и здоровая девушка. Крупная, беленькая сибирячка. <...> Выросшая в лучшем обществе политических ссыльных, воспитанная в традициях „Народной воли", она имела много знакомых и друзей среди ссыльных»616.}

Держалась Карташёва твердо и от каких-либо объяснений по существу дела отказалась. 10 июля 1905 г. ее освободили и выслали под надзор полиции на родину — в Иркутск. Дознание о Рабочем союзе Петербургского комитета ПСР было прекращено вследствие царского указа об амнистии 21 октября 1905 г.⁶¹⁷

В Иркутске Карташёва жила за счет уроков. Она также активно участвовала в деятельности местного комитета ПСР, распространяя эсеровские издания. 17 сентября 1905 г. ее задержали, но уже 22 сентября освободили, отдав под особый надзор полиции^618.

Согласно мемуарам Калашникова, в Иркутске еще летом 1905 г. сложилась боевая группа из числа членов ПСР, куда вошли и Фельдман, и Карташёва. Помимо них, там было еще три будущих члена ЛБО — Калашников, Измайлов и Левенсон. Роль женской части этого коллектива ярко изобразил Калашников: «...Две привлекательные и веселые студентки университета (насчет университета мемуарист явно напутал. — Г. К.) — высокая блондинка Даша Соловьёва и живая, смешливая Шура Карташёва <...> привнесли в нашу повседневную жизнь привычку к хорошим манерам, что имело прямым следствием рыцарское отношение, которое мы, мужчины, проявляли по отношению к ним. Установилась атмосфера товарищества, тронутая влюбленностью».

Впрочем, это товарищество иногда давало и трещину из-за юношеской нетерпимости. Так, П. Н. Лагутин, первоначально входивший в группу, заявил, что разочаровался в революции и хочет заняться наукой. Его выгнали с позором и даже с оскорблениями^619.

Однако вплоть до октября 1905 г. эта группа ничем себя не проявляла. Как объяснял Калашников, «никто из высших административных чиновников региона не отличился особой жестокостью и кровожадностью; а вынести смертный приговор человеку просто за то, что он занимает высокий пост на царской службе, представлялось невозможным варварством даже нам, как ни были мы захвачены воинственным духом». Ситуация была абсурдной: боевая группа существовала, а дел для нее не находилось. Тогда, по словам Калашникова, «было решено считать отряд боевой единицей общей революционной армии; мы будем держать себя в готовности и приступим к действию, как только появятся признаки народного восстания»^620.

Наконец в октябре 1905 г. дела для боевой группы нашлись. Накануне объявления Манифеста в Иркутске начались выступления черносотенцев, поддерживаемые отдельными лицами из администрации губернии и города. Подобные случаи имели место и после обнародования Манифеста. Были убитые и раненые. Наибольшее впечатление на общественность произвела гибель Лагутина (вернувшегося под влиянием происходящих событий к революции и ставшего членом одной из созданных эсерами в целях самозащиты дружин), педагога и музейного работника А. М. Станиловского, рабочего В. К. Сизова и двух братьев из еврейской

семьи — гимназиста Я. Г. Виннера и студента И. Г. Виннера^{621. Члены боевой группы, организованные куда лучше большинства отрядов самообороны, активно участвуют в вооруженном сопротивлении черносотенцам, убивают некоторых из них622.}

Вдохновителями и покровителями погромщиков считались вице-губернатор В. А. Мишин, помощник полицмейстера (а потом и полицмейстер) А. П. Драгомиров и начальник охранного отделения ротмистр М. Л. Гаврилов^623.

Иркутский комитет ПСР по инициативе приехавшего тогда в Иркутск С. Ф. Михалевича на основе уже имеющейся боевой группы образовал специальную боевую организацию для убийства вышеназванных чиновников. В нее вошли Фельдман, Калашников^{624 и, возможно, некоторые другие будущие члены ЛБО из Иркутска. 23 декабря 1905 г. был ранен Мишин, а 26 декабря — убит Драгомиров. В обоих случаях террористам удалось скрыться625.}

27 января 1906 г. четыре боевика — в том числе Фельдман — были арестованы с револьверами и патронами на улице рядом с домом, где находилась квартира Гаврилова^{626. Боевая организация еще какое-то время продолжала существовать, намереваясь}

устроить покушения на генералов П. К. фон Ренненкампфа и А. Н. Меллера-Закомельского, руководивших в начале 1906 г. карательными экспедициями в Восточной Сибири и на Дальнем Востоке. Затем во избежание новых провалов Иркутский комитет ПСР распустил организацию^627.

Фельдман сидел в Иркутской тюрьме более пяти месяцев. В силу каких-то причин у полиции не хватило материалов для суда над ним. В результате 12 июля 1906 г. его выслали на три года в село Вельское Енисейского уезда Енисейской губернии^{628, известное тем, что там 7 декабря 1866 г. умер знаменитый революционер 1840-х гг. М. В. Петрашевский-Буташевич.}

Уже 24 июля 1906 г. Фельдман скрылся из Бельского^{629. Приехав в Москву, он прожил здесь — согласно автобиографии — до ноября, после чего уехал в Выборг, где был принят в ЛБО. В период после побега Фельдман работает в «пятерке» при Московском комитете ПСР, которая обучает стрельбе безработных рабочих и организовывает их630.}

Карташёва и во время, и сразу после бурных событий октября-ноября 1905 г. тоже проявляла себя как ярая революционерка. Согласно данным Иркутского охранного отделения, она принимала активное участие в «уличных беспорядках», заявляла на митингах о своей принадлежности к ПСР и агитировала за широкое применение террора против власти. На один день, с 21 по 22 октября 1905 г., она снова задерживалась полицией^631.

Оказавшееся в распоряжении следствия послание Карташёвой к народному учителю деревни Хайрюзовка Балаганского уезда Иркутской губернии П. Безруких^{632 от 13 ноября 1905 г. чрезвычайно показательно для ее тогдашнего настроения:}

Ф. 102. ОО. 1907. Д. 9. Ч. 66. л. Б. Л. 75 (донесение Иркутского охранного отделения в Департамент полиции, середина января 1908 г.).

«Жизнь — борьба, а не смерть; если есть капля крови — борись; хорошая штука — жизнь, только жизнь, понятно, революционера. <...> Ничего человеку без борьбы не достается; самое маленькое право, самое маленькое завоевание достается народу сотнями и тысячами погибших граждан. Посмотрите, эти бумажные свободы кровью скольких тысяч человеческих жертв омыты...»⁶³³

Часть письма не сохранилась, но в следственном протоколе сообщается, что Карташёву потрясли кошмары черносотенных погромов. Потом приводится еще один фрагмент из ее послания к сельскому учителю: «...Все эти ужасы наталкивают <...> еще на более усиленную борьбу, вливают в организм энергию, страсть борьбы, мести за погибших товарищей, в частности за Павла Лагутина, избитого 17 октября <...> и умершего вчера. Во мне всё более и более крепнет мысль отдать всю, абсолютно всю жизнь на борьбу. <...> Я хочу этим сказать, что намерение мое бороться становится всё более и более непоколебимым и действия будут смелее и решительнее»^634.

Из этого романтически-наивного и пафосного текста становится ясной причина ухода Карташёвой в террор — месть власть имущим за пролитую кровь, соединенная с молодым задором, жаждой подвига и готовностью к жертве. Характерно, что слова «борьба», «бороться» в этом коротком письме повторяются семь раз, иногда даже дважды в одном предложении.

Естественно, что Карташёвой всерьез заинтересовались местные жандармы. 17 января 1906 г. ее арестовали на улице и заключили под стражу в Иркутский тюремный замок. Из-за недостаточности улик для суда она была выслана в село Казачинское Енисейского уезда Енисейской губернии, откуда бежала в середине сентября 1906 г.⁶³⁵

Воссоединившись в Москве с Фельдманом^{636, Карташёва вместе с ним приехала в Выборг и в начале ноября 1906 г. вступила в ЛБО. О настроениях, которые владели этой парой в отряде, выразительно написал Калашников: «...Имея своей целью смерть, они сполна наслаждались жизнью. Чувствовалось, что смерть,}

когда придет к ним, скорее увенчает, чем разрушит их гармонию. Они были фанатики, веселые взрослые дети, опьяненные любовью и надеждой на славный подвиг. Невозможно было воспринимать их как террористов»^637.

О веселости и жизнерадостности Карташёвой говорят и другие мемуаристы. По свидетельству познакомившейся с ней уже на каторге в 1908 г. эсерки Е. Д. Никитиной, она была «жизнерадостным и положительным существом» с трезвым умом и мужественным сердцем^{638. Максималистка И. К. Каховская, впервые увидевшая Карташёву в тюрьме весной 1908 г., отмечала ее необыкновенный, заразительный, неудержимый радостный смех, румянец, улыбку, цветущее здоровье639.}

По словам Фельдмана, его гражданская жена отличалась большой преданностью делу и надежностью, а Трауберг давал ей наиболее важные и ответственные поручения^{640. Впрочем, забегая вперед, отметим: с самым важным из них — организацией покушения на военного министра А. Ф. Редигера — Карташёва справиться не смогла.}

Возвращаясь же к Фельдману, выскажем предположение, почему он играл в отряде столь важную роль. Дело в том, что среди вошедшей в ЛБО молодежи, полной энтузиазма и самоотверженности, но при этом почти необстрелянной и имевшей мало боевого опыта, только Фельдман и Калашников были людьми с серьезным боевым прошлым. Но Фельдман, вероятно, казался Траубергу более солидным и уравновешенным, чем Калашников — человек чрезмерно порывистый и увлекающийся. Именно поэтому Карл со временем и сделал Фельдмана своим ближайшим помощником.

Николай Калашников

Николай Сергеевич Калашников родился 4 мая 1884 г. в селе Лугавском Шушенской волости Минусинского округа Енисейской губернии^{641. По социальному происхождению — мещанин}

города Мариинска Томской губернии. Отец Калашникова умер, когда он был малолетним, и мать — Параскева (Прасковья) Николаевна — вторично вышла замуж за некоего крестьянина Стрелина. Вместе с сыном она переехала к мужу в село Никольское (ныне — Никольск) Ачинского округа Енисейской губернии^{642. Было это между 1890 и 1894 гг.643}

Калашников окончил одноклассное приходское училище, располагавшееся в селе Курагино Минусинского уезда Енисейской губернии^{644. Серьезное влияние оказала на него мать — женщина глубоко верующая. Она дала ему религиозное воспитание645. Калашников вспоминал: «Религиозность во мне, как глубоко нравственная сила, привита с детства матерью, а позднее чтением Евангелия»646. И впоследствии, сделавшись революционером, он, в отличие от большинства своих товарищей, не стал атеистом и тайком носил на груди подаренный матерью крестик647.}

Еще одна черта была характерна для Калашникова: он был большим патриотом своей малой родины — Сибири, — не противопоставляя ее, разумеется, остальной России. Знавший его долгое время инженер и исследователь сибирских земель С. А. Васильев писал: «Для Калашникова Сибирь была его домом, его семейной организацией, его домашним очагом, в котором не смолкая звучит песнь домашнего уюта, песнь сверчка, воспетого Диккенсом».

По своему характеру Калашников — типичный сибиряк, в том смысле, как понималось это в начале XX века. Тот же Васильев свидетельствует: «Тогда сибиряк был духовно независим, был проникнут пионерской смелостью и разведческим инстинктом <...> Духовный и активно прагматический дух сибиряка отражал в себе размах огромной страны...»⁶⁴⁸

В Калашникове сочетались такие свойства, как прагматизм, строгость, непреклонность, принципиальность — с одной стороны, и мягкость, теплота, гостеприимство, желание помочь своим ближним — с другой^649.

Согласно полицейским документам 1910-1911 гг. (в том числе и показаниям самого Калашникова), он в возрасте неполных 18 лет в 1902 г. женился на крестьянке села Никольского Е. Е. Миловановой, от которой у него в том же году родился сын Александр. Прожив вместе около двух лет, супруги расстались, и ребенок остался с матерью. Позже Милованова с сыном переехала в Томск. В Никольском Калашников занимался торговлей мануфактурными товарами, а по отъезде из села в конце 1903 или начале 1904 г. начал вести кочевую жизнь. Жил в Томске, Иркутске, работал на приисках в разных местах Сибири. В 1904-1905 гг. служил в знаменитом Ленском золотопромышленном товариществе. Потом вновь перебрался в Иркутск^650.

Большевистский историк В. Д. Вегман в двух справках о Калашникове уточняет, что тот одно время был слесарем железнодорожных мастерских в Красноярске, а затем в Иркутске — рабочим в депо. По словам Вегмана, именно там в 1905 г. Калашников примкнул к ПСР^651.

Если с доверием отнестись к беллетризованным мемуарам Калашникова, то выстраивается немного другая картина: покинув Никольское в конце 1903 г., он сразу же приехал в Иркутск, где сначала работал на одной из фабрик, потом — в электромеханическом и слесарном магазинах, а затем уже действительно на железной дороге, проходящей рядом с городом (т. е. на той части Транссибирской магистрали, которая называлась Кругобайкальской железной дорогой). Еще в поезде по дороге в Иркутск он знакомится с оппозиционно настроенной молодежью и по приезде

вращается в радикальных кругах, одновременно занимаясь своим образованием. Наибольшее влияние на него в первое время оказывают Вера Белова и Павел Снегов (очевидно, псевдонимы)^652.

Встреча Нового, 1904 года становится рубежом, с которого начинается революционный этап жизни Калашникова: «Эта новогодняя вечеринка удержалась в памяти как начало моей связи с революционными идеями и их типичными носителями. Связь возникла внезапно и без всякой суеты. Всё, что произошло в ту памятную ночь, вплоть до малейших деталей, произвело на меня сильнейшее впечатление. Радостно и без остатка я отдался этим своим новым знакомым — их мыслям, музыке, необычайному веселью. На тот момент было достаточно того, что я был выбит из рутины бездумного существования, соприкоснувшись с людьми, чья жизнь была наполнена вожделенными для меня интересами»^653.

С этого времени Калашников стремительно включается в подпольно-революционную жизнь Иркутска. Он присутствует на дебатах эсеров и социал-демократов, встречается со многими членами ПСР, причем разных поколений и взглядов: бывшими народовольцами Г. М. Фриденсоном и М. А. Кролем, политическим ссыльным Н. Ю. Татаровым, будущим главой Временного Сибирского правительства в 1918 г. П. Я. Дербером, будущими членами ЛБО Фельдманом, Карташёвой, Файнбергом, Измайловым, Левенсоном, а также Лагутиным^654.

«Я, как только что оперившийся галчонок, — вспоминает Калашников, — вылетел из родительского гнезда и упивался своей независимостью и разнообразием окружавшей меня жизни. Всё мне казалось легким, простым и доступным в этом мире. Наивности этой помогало еще и то, что на первых же порах я встретился в Иркутске с рядом значительных партийных деятелей. И разве не было удивительным, что я, деревенский паренек, сидел как равный среди известных революционеров и слушал не кого иного, как М. А. Кроля, бывшего члена „Народной воли", ученого и писателя!»⁶⁵⁵

Желая самостоятельно сделать выбор между эсерами и социал-демократами, Калашников изучает «Капитал» К. Маркса, и марксизм отталкивает его своим «вульгарным» экономическим детерминизмом^{656. Калашников сближается с эсерами, но среди них бушуют яростные споры. Фриденсон, глава иркутских эсеров, занимает сдержанную позицию: надо стремиться к парламентаризму. Умеренные взгляды исповедуют и Белова, и Снегов — учителя Калашникова, введшие его в среду революционеров657.}

Гораздо более радикальные воззрения у Татарова: он противник какого-либо союза с либералами и сторонник беспощадного террора по отношению к власть имущим, войны на полное уничтожение^658.

Татарову на одной из сходок очень ярко возражал Снегов: «Вы, товарищ Татаров, ни во что не ставите культурное и этическое учение наших вождей. <...> Как сила нашего общественного развития либерализм дал нам всё, что мы зовем прогрессом... Мы, революционеры, едва заметный ручеек в более широком течении либерализма. Вы должны уважать его, если сами хотите заслуживать уважения. Вы забываете, что мы революционеры только потому, что те, кто у власти, отняли у нас всякую надежду на спасение путем реформ».

Снегов продолжал: «„Атакуйте лакеев царя, больших и малых", — сказал товарищ Татаров. Будете ли вы убивать полицейских на посту, защищающих вашу безопасность и имущество, только потому, что некоторым из них по долгу службы полагается разыскивать вас и принимать участие в вашем аресте? Будете ли убивать армейских офицеров и подчиненных им солдат, которым положено подавлять все выступления против власти? По мнению товарища Татарова, все они лакеи царя, но сами по себе они несведущи и безвредны. Поверьте мне, наша партия никогда не победит посредством запланированных террористических актов; наша

надежда — только в силе наших идей, в нашем единстве с народом, в шансах привлечь на свою сторону армию. <...> Но важно, чтобы нас не смыло демагогическими призывами, восхваляющими чудотворную силу террора»^659.

Калашников склонялся к принятию террористической тактики^{660. Однако желание стать террористом было еще незрелым, не до конца продуманным. Со свойственной ему самоиронией Калашников пишет: «Я не принимал во внимание, что избранный мною путь неизбежно предполагает пролитие человеческой крови. Пылая романтически-героическими идеями, я позабыл, что в моей родной деревне служил объектом насмешек для рабочих и крестьянской молодежи, поскольку был не в состоянии убить цыпленка. Мне становилось плохо, даже когда я наблюдал, как это делают другие»661.}

В другом месте он добавляет, что оправдывал свой пока еще теоретический терроризм строками из Священного Писания: «Не сказано ли в Евангелии, что высшее, что может сделать человек, — это положить жизнь свою за други своя?»⁶⁶²

Впрочем, аргументация Снегова, а также присоединившейся к нему Беловой тоже повлияла на него, запала в душу^{663. Впоследствии Калашников так и существовал в ЛБО — внутренне раздваиваясь между апологетикой и отрицанием террора.}

Выводит Калашников в своей книге еще двух персонажей, оказавших на него влияние в те годы. Их не удается однозначно связать с известными деятелями эсеровского движения в Иркутске, поэтому трудно сказать, насколько исторически достоверны их характеристики; возможно, Калашников прибегает к приему беллетристической типологизации, для того чтобы обозначить те идейные полюса, между которыми он метался в юности.

Первый — Вадим Петелин, острослов и насмешник, апологет индивидуализма и гедонизма. Он ненавидит любую тиранию, всякое насилие над личностью, в том числе и революционный фанатизм и морализм. Петелин полагает, что, придя к власти, революционеры установят новый деспотизм, и заявляет, что тогда будет бороться с ними. Он внушает Калашникову, что

из «революционного подвала» невозможно увидеть настоящую жизнь, и советует ему жить собственным умом и сердцем. Во главу угла Петелин ставит «животную жажду жизни», свободную от искусственных ограничений^664.

Второго Калашников называет именем, подозрительно похожим на его собственное, — Николай Колосов. Родившийся, как и сам Калашников, в деревне, Колосов вопреки воле родителей ушел из дома и приехал в Иркутск, надеясь сдать экстерном экзамены (видимо, за гимназический курс), необходимые для поступления в высшее учебное заведение. Но вместо этого он был вынужден зарабатывать себе на жизнь, служа в самых разнообразных учреждениях. Последним, к моменту знакомства с Калашниковым, местом его работы была железнодорожная мастерская, где он руководил эсеровским рабочим кружком. Отличительными чертами Колосова были трезвомыслие, организаторский талант и абсолютная честность по отношению к самому себе^665.

Калашников становится членом местной организации ПСР и принимает активное участие в ее деятельности. Занимается распространением революционной литературы, участвует в митингах, учится обращению с оружием^{666. Примерно к лету 1905 г. он окончательно решает стать террористом: «Настало время действовать. Война (русско-японская. — Г. К.) открыла язвы, которые разъедают самодержавие. Даже слепой видит, что эта система власти обречена. Но она всё еще сильна, и необходимы жертвы. Без них не победить. Товарищи, мое желание — сражаться». К удивлению Калашникова, его поддерживают и те товарищи, которые раньше выступали против террора667. Их боевая группа постепенно разрастается, но, как уже писалось, ничем себя вплоть до октября 1905 г. не проявляет.}

Во время черносотенных выступлений в Иркутске в октябре 1905 г. Калашников возглавляет один из двух «эскадронов» (так назывались крупные отряды самообороны). Калашников и его дружинники убивают нескольких черносотенцев, виновных в гибели невинных людей^{668. Тогда же - с 15 по 20 октября — в Иркутске проходит масштабная политическая забастовка с требованием}

демократических перемен^{669. И в эти же дни, с 19 по 22 октября, Калашников задерживается полицией670. При этом напротив его фамилии в списке арестованных была сделана весьма показательная, говорящая о высоких конспиративных способностях Калашникова помета: «По делам Отделения (охранного. — Г. К.) неизвестен»671.}

После этого Калашников участвует в деятельности уже упоминавшейся боевой организации, образованной на базе прежней боевой группы. В частности, во время убийства полицмейстера А. П. Драгомирова именно Калашников был извозчиком, подвезшим террористов к его дому, а затем умчавшим их от преследования. Калашников же стоял и во главе той части боевой организации, которая безуспешно пыталась подобраться к Ренненкампфу.

Тогда же он знакомится с Михалевичем, произведшим на него огромное впечатление и усилившим его тягу к боевой деятельности^672.

Михалевичу было около 50 лет. Польский дворянин, он, живя в начале 1880-х гг. в Москве и Петербурге, был членом «Народной воли». Был арестован в декабре 1881 г. в Петербурге и в феврале 1883 г. по Высочайшему повелению выслан в Восточную Сибирь на пять лет. Жил в разных восточносибирских городах, несколько раз совершал побеги, из-за чего срок его пребывания в Сибири неоднократно увеличивался. Во второй половине 1890-х гг. отошел от политики и занялся рыбопромышленностью в Якутской области, развив собственное большое дело. Однако под влиянием бурных событий 1905 г. бросил все свои рыбные промыслы и, приехав в Иркутск, стал активно участвовать в революционных делах^673.

Энергичный, полный азарта и отваги, похожий больше на юного энтузиаста, чем на умудренного жизнью человека, Михалевич полностью пленил сердце Калашникова. Тот вспоминал: «Я увлекся этим человеком, как только увидел его, и он отвечал мне симпатией. Всякую свободную минуту я проводил в его обществе, слушал его рассказы, вникал в его планы подстрекательства

к мятежу в армии и на флоте. Эту свою идею он очень ценил и развивал ее в бесконечных беседах. „Пропаганда не для нас... — говаривал он. — Мы рождены бойцами. К черту мир с царем и сотрудничество с либералами! Война! Поехали вместе в Москву, в Петербург. Всё решается в столицах, не здесь. Такие, как мы, нужны там“».

Калашников продолжает: «Я слушал его как завороженный, готовый следовать за ним в огонь и воду. Этот сильный, седоволосый человек был для меня вторым Гарибальди. <...> Я пошел бы за ним, куда бы он ни позвал, стал бы его оруженосцем. Его планы полностью овладели мною»^674.

Михалевич был ярым сторонником террора, хотя и в смягченном, по сравнению с Татаровым, виде, без кровожадности и войны на уничтожение, с признанием того, что при парламентаризме, даже ограниченном, террору не может быть места. Но к либералам и у него отношение было презрительное и неприязненное: он не верил в их «сладкие речи» о конституции и мирной эволюции^{675. И весной 1906 г. Калашников вместе с Михалевичем выехал на поезде в Москву676, чтобы затем перебраться в Петербург и примкнуть к одной из групп, занимающихся центральным террором.}

* * *

В Москве Калашников живет довольно долго, видимо, до конца июня или начала июля 1906 г. Его молодая душа с интересом впитывает новые знакомства, новые впечатления: он наслаждается городскими видами, посещает музеи, театры. Жизнь открывает перед ним заманчивые перспективы: хочется учиться, познавать мир, читать книги. «Почему бы мне не стать инженером, юристом, врачом?» Но он одергивает себя: он революционер и боевик, готовый к самопожертвованию «во имя освобождения своего народа от тиранического гнета». «Зачем книги террористу — человеку, которому уготована не жизнь, а блестящая смерть?»⁶⁷⁷

но больше всего времени проводит с семьей Луниных (псевдоним), знакомых Михалевича. При этом, однако, члены этой семьи вовсе не эсеры, а убежденные кадеты^{678. Как раз в это время — с 27 апреля но 9 июля 1906 г. — заседает I Государственная Дума, и у многих прогрессивно мыслящих людей превалирует надежда на мирный, эволюционный переход России к парламентарной монархии и политической свободе.}

Калашников же продолжает думать только о революции. Спустя тридцать лет он в несколько гротескной форме так изобразил свое настроение: «Как тысячи моих соотечественников, я жил постоянной мечтой о Революции: верил в ее приход и ожидал от нее фантастического успеха. Одно это слово развеивало всякое сомнение и пробуждало призрак счастья. Во имя ее я ел, спал, развлекался, читал книги, обманывал моих друзей Луниных, выдавая себя за того, кем не был. И считал, что всякий грех, совершенный во имя революции, заведомо прощен»^679.

Подобная юношеская склонность к радикальным воззрениям сочеталась, однако, в нем со склонностью к беспощадному самоанализу. Вроде бы убедив себя, что «убийство допустимо, когда оно служит благу всего народа», он то и дело переживал моменты «отвращения к убийству, какой бы цели оно ни служило; но прогонял это чувство, напоминая себе, что еще недостаточно проникся революционной идеей самопожертвования». Значит, уговаривал он себя, «надо изо всех сил постараться подавить в себе жажду жизни»^680.

Характерно, что, столкнувшись с террористической практикой максималистов, не стеснявшихся частных экспроприаций и посторонних жертв во время покушений, Калашников занимает по отношению к ней резко негативную позицию. Мы уже писали об этом в связи со взрывом дачи Столыпина, но еще ранее у него состоялся идейный спор с товарищем по иркутской группе ПСР Климом Зубовым (псевдоним), решившим не вступать в ЛБО и уйти в БОМ. В ответ на превознесение Зубовым экспроприаторских методов отъема денег у буржуазии Калашников говорит о максималистах: «...Они превратятся в обычных грабителей. <...> Максималисты не партия, а революционное отребье. Стремясь к немедленному революционному успеху, мы теряем

чувство пропорции; мы теряем из виду наше революционное наследие, социальную психологию, моральные законы и легко переступаем границы дозволенного. Как можно верить в успех революционного движения, если в сердце нет ничего, кроме ненависти и отчаяния?»⁶⁸¹

Зубов бросает ему в ответ: «Хочешь сохранить идейную чистоту! Эх, ты всего лишь профессор, хорошо болтающий о революции, но боящийся пролить каплю крови! Думаешь, революция снизойдет с неба как благословение? Нет, мы должны работать на нее, по горло в крови, если требуется!»

Не ускользает от внимания Калашникова и опасность чудовищной гордыни, которая подстерегает революционера-боевика (он оговаривается при этом, что имеет в виду только себя и близких к нему людей из числа сибиряков — Фельдмана, Карташёву, Зубова): «Членами нашей маленькой группы жизнь воспринималась как явление преходящее. Мы не задумывались о том, что обречены на краткий срок земного существования. Мы просто хотели как можно скорее достичь великой славы, ожидавшей нас вслед за героической смертью, и винили в том, что она откладывается, всякого, кто верил в Думу. Мы, революционеры, и только мы одни, знали путь, по которому должна идти Россия, и этот путь не предполагал никакого союза между царем и народом. Такой строй мысли воспитал в нас чувство превосходства над всеми, кто не был революционером».

Калашников продолжает: «Мир делился на два лагеря — мы и они. „Они“ — это та мелкая, пусть и привлекательная публика, которая занята пошлыми заботами повседневной жизни и движима мотивами личного удовольствия. „Мы“ же добровольно приносим себя в жертву. Я сочувствовал несчастным прохожим, лица которых выдавали мелочность их душевных забот. Я сочувствовал <...> всякому, кто не мог понять, что судьба грядущих поколений зависит от решимости и клятвенной верности горстки людей, мыслящих подобно мне»^682.

Наконец Калашникову приходит вызов в Петербург. В столице он первое время живет совершенно свободно — на деньги, выделяемые ПСР. Периодически его опять одолевают сомнения в своем выборе. Выйдя как-то на улицу, понимает, что у него ни к кому нет ненависти, и ловит себя на желании быть не революционным

конспиратором, а простым человеком. Решает, что, пока есть возможность, он будет посещать библиотеки, лекции, музеи, картинные галереи: жизнь революционера коротка, и надо успеть прожить ее сполна, чтобы легко принять смерть^683.

Потом было никак не формализованное вступление в формирующийся ЛБО и уже описанное участие в деле Мина. А затем (видимо, в октябре) происходит знакомство с Траубергом, пришедшим к нему на квартиру с двумя девушками — «адъютантами в юбках», по выражению Калашникова: Шенберг и Резовской^{684. Со второй из них у него завязываются романтические отношения685.}

Эмма-Мильда Яновна Резовская, родившаяся 22 сентября 1888 г. крестьянка Серенской волости Фридрихштадтского уезда Курляндской губернии^{686, приехавшая вслед за Траубергом в Петербург для участия в терроре, отличалась чрезвычайной привлекательностью. Эсер П. Д. Климушкин (впоследствии видный деятель антибольшевистского Комитета членов Учредительного собрания в Самаре в 1918 г.), встречавший ее в 1908 г. уже в заключении, при перевозке из одной петербургской тюрьмы в другую, вспоминал: «Она была необычайно красива. Большие голубые глаза, мягкие, пышные волосы, нежное правильной формы лицо. <...> Глядя на это наивное, детски открытое лицо, как-то не верилось, чтобы такое невинное существо могло быть опасной революционеркой, способной совершить какое-либо преступление против существующего государственного порядка»687.}

Немудрено, что Калашников увлекся Резовской. Но, в отличие от всех прочих пар, сложившихся среди членов ЛБО (Трауберг — Шенберг, Фельдман — Карташёва и др.), их роман остался идеальным, между ними не было физической близости. Были только поцелуи, «такие, какими обмениваются брат с сестрой». Причину этого ярко изобразил сам Калашников: «Наши мысли о будущем были целиком связаны с жертвой и смертью. Мы были среди избранных погибнуть за идеалы социальной справедливости

и не могли омрачить наш конечный триумф даже мыслями о грехе. Вспоминая сейчас нашу яркую любовь, я думаю, что мы были тогда на грани некоего священного безумия. Мы были захвачены странным психозом — продуктом той эпохи и честно верили, что ничто не имеет значения, кроме дела, которому мы себя посвятили. Любовь к Эмме была утешением, но было бы святотатством обладать ею. Знание, что она последует за мною к смерти, не покидало моего сознания и изгоняло обычный страх. Она, несомненно, чувствовала то же. И, конечно, мы были счастливы»^688.

Говоря об их последующих встречах во время пребывания в отряде, Калашников добавляет: «Наши отношения были такими же нежными, не потревоженными ни единым намеком на страсть или разлад, только горестным осознанием, что мне в моем положении явно доведется умереть первым. Мы утешались уверенностью в том, что ни один из нас не переживет другого надолго. Жених и невеста, которых смерть повенчает на эшафоте!»⁶⁸⁹

Вообще, по словам Калашникова, для членов ЛБО «идея смерти была настолько привычной, что она возникала в самых обычных разговорах: мы просто принимали как данность, что наше дело — убивать служителей царя, а их дело — вешать нас. Мы до такой степени были спокойны, что нам в голову не приходило психологически подготовиться к тому, что придется оставить этот чарующий мир живых»^690.

Постоянное соприкосновение с людьми, способными на беззаветную преданность делу, развило в Калашникове экстатическое состояние, но время от времени у него поднималось сомнение: а нужно ли, чтобы погибли его товарищи по отряду? Он готов был смириться со своей смертью, гибелью Карла, старых друзей — сибиряков Фельдмана и Измайлова. Но юные девушки (Резовская, Карташёва, Шенберг, Стуре) и такие таланты, как Л. С. Синегуб и С. И. Файнберг, — как примириться с тем, что они умрут во цвете лет?⁶⁹¹

И еще один момент, говорящий о постоянно рефлексирующей и внутренне раздвоенной личности Калашникова наиболее отчетливо. Его в отряде считали героем из-за участия в подготовке убийства Мина. Вначале Калашников протестовал против этого, но тогда его стали хвалить еще и за скромность. О дальнейшем он написал так: «...В прискорбно короткий срок я перестал протестовать; затем стал принимать лестные речи как должное, не испытывая стыда, что я греюсь в лучах тихого самопожертвования погибшей женщины (Коноплянниковой. — Г. К.). Как это могло произойти? Из-за тщеславия, и потому, что она была мертва, а я жив. Но по ночам, оставаясь наедине со своими думами, я был честен с собой и глубоко страдал от своего позерства»^692.

Лев Синегуб

Лев Сергеевич Синегуб родился в 1886 г.^{693 в Чите. По социальному происхождению — мещанин694. Его родители — революционеры-семидесятники Сергей Силыч Синегуб (1851-1907) и Лариса Васильевна Чемоданова (1855-1923), находившиеся к моменту его рождения в сибирской ссылке.}

Сергей Синегуб был дворянином, а Чемоданова — дочерью священника. Синегуб-старший, будучи студентом Петербургского технологического института, в 1871 г. вступил в общество чайковцев — знаменитую революционную организацию, существовавшую в 1871-1875 гг. Это общество зародилось в Петербурге, а уже затем — в 1873 г. — появились московская, одесская и киевская группы. В результате организация стала представлять из себя федерацию четырех равноправных революционных групп, и только больший авторитет петербургской группы и ее столичное местонахождение выдвигали петербуржцев на ключевые позиции.

Всего в состав общества за четыре года его существования входило 112 человек. Все члены организации были полностью равноправны, наиболее важные дела обсуждались на общих собраниях групп, и решения на них могли приниматься лишь единогласно.

Среди членов общества чайковцев находились виднейшие впоследствии народовольцы, в том числе А. И. Желябов, С. Л. Перовская, Л. А. Тихомиров, Н. А. Морозов, а также другие крупные общественные деятели — П. А. Кропоткин, С. М. Кравчинский, М. А. Натансон, Н. В. Чайковский (в честь последнего общество и получило свое название).

Вплоть до весны 1874 г. главным содержанием деятельности чайковцев было издание и распространение среди интеллигенции литературы революционного направления (т.н. книжное дело) и пропаганда социалистических идей среди фабричных и заводских рабочих (т. н. рабочее дело).

Весной-летом 1874 г. большинство находившихся на свободе чайковцев приняли участие в знаменитом «хождении в народ» с целью поднять крестьянские массы на социальную революцию. Оно было безрезультатным и привело к арестам большей части «хожденцев», в том числе и почти всех чайковцев. Немногие уцелевшие члены общества либо эмигрировали, либо отошли от активной революционной деятельности, либо ушли в другие революционные группы^695.

История брака и любви Синегуба-старшего и его жены послужила основой для сценария известного фильма «Нас венчали не в церкви» (1982, сценаристы Александр Свободин и Натан Эйдельман, режиссер Борис Токарев). Лариса Чемоданова жила в Вятке в обстановке жестокого деспотизма со стороны отца и мечтала вырваться из-под его гнета. Она обратилась за помощью к А. Д. Кувшинской, бывшей преподавательнице вятского епархиального училища, связанной с чайковцами. Решено было устроить фиктивный брак, в роли жениха выступил Сергей. Всё прошло удачно, и 12 ноября 1872 г. Синегуб-старший и Лариса стали супругами. А затем они всерьез полюбили друг друга, и их фиктивный брак стал настоящим. Переехав в Петербург, Чемоданова также вошла в общество чайковцев.

12 ноября 1873 г. Сергей Синегуб был арестован в Петербурге и почти пять лет провел в столичных тюрьмах. На знаменитом процессе 193-х (где судились участники «хождения в народ», включая чайковцев) 23 января 1878 г. приговорен к девяти годам каторжных работ с учетом предварительного заключения.

Оставшийся срок каторги отбывал в сентябре 1878 — мае 1881 г. в Нижне-Карийской тюрьме Карийского каторжного района Нерчинской каторги, располагавшейся в Забайкальской области вдоль речки Кара, притоке более известной реки Шилка. Подобно женам декабристов, Чемоданова последовала в Сибирь вслед за мужем. По окончании каторжного срока он был отправлен на поселение в Читу, куда вместе с ним переехала и Чемоданова^696.

Интересны характеристики, которые дают Синегубу-старшему и его супруге знавшие их современники.

Н. А. Чарушин — товарищ Сергея по обществу чайковцев, позднее отбывавший с ним каторгу и общавшийся с ним на поселении, писал о Синегубе-старшем начала 1870-х гг.: «...Привлекал он к себе совсем необычной задушевностью, граничащей порой с наивностью. Несмотря на свое дворянское происхождение, он был демократ в душе, в своих привычках и костюме, и в то же время не лишен был поэтического дарования...»^{697 О Чемодановой в это же время: «Красавица, но вместе с тем скромная и серьезная, с пытливым умом, усиленно работавшая над собой, уже твердо для себя решившая во что бы то ни стало выбиться на широкий жизненный простор, она обладала глубокой и сильной натурой, которая не сгибается, а лишь ломается»698.}

Встретившись с супругами Синегубами в Чите в 1885 г., когда у них было уже пятеро детей, Чарушин так описывает свои впечатления: «Жили они безбедно, но очень скромно. Он с утра до ночи был занят уроками, а на Ларисе Васильевне лежало всё хозяйство по дому и возня с ребятами. <...> Сергей Силыч был всё тот же милый, задушевный человек, любящий муж и отец, превосходный товарищ, сохранивший свою чистую душу и несокрушимую веру в идеалы прежних лет».

Чарушин добавляет: «Из Ларисы Васильевны <...> выработался тип женщины с большим характером, умной, энергичной, с твердыми принципами, от которых она никогда не отступала, и большой ригористки. <...> Она обладала любящим сердцем и была отличным и надежным товарищем. Эта на редкость дружная и любящая пара со столь различными характерами всегда и везде пользовалась общими симпатиями и уважением»^699.

Приведем также мнение о Сергее Синегубе народовольца А. В. Прибылёва, сблизившегося с ним уже в 1890-е гг.: «Это была светлая личность по своему незлобивому характеру, идеальной честности и крайней чистоте и стойкости своих убеждений. Недюжинный литератор, не лишенный поэтического дарования, певец революционных настроений^{700, он в то же время был великолепным, увлекательным рассказчиком и хорошим, вдумчивым педагогом»701.}

У Синегубов было десять детей. Старший сын, названный по имени отца Сергеем, родился еще в Петербурге. В Сибири у них появилось еще четыре сына и пять дочерей. Лев был пятым ребенком в семье: у него, помимо Сергея, имелись еще два старших брата и сестра Наталья. Синегуб-старший по отбытии каторги перешел в мещане, поэтому Лев тоже стал мещанином.

Денег на содержание такой большой семьи не хватало, и в 1890-1892 гг. Сергей Силыч жил и работал на золотых приисках Ниманской компании в Амурском крае. Туда же приехала и жена с детьми, и лишь самый старший — Сергей — оставался в Чите, где обучался в гимназии. В 1892 г. вся семья вернулась в Читу. В 1894-1897 гг. Синегуб-старший с супругой и детьми (кроме троих старших сыновей) снова живет и работает на приисках, а в 1897 г. переезжает в г. Благовещенск — административный центр Амурской области. Осенью 1900 г. семья Синегубов (кроме Льва, вплоть до лета 1901 г. остававшегося в Благовещенске, где он учился в гимназии) перебралась в Томск. И в Благовещенске, и в Томске Сергей Силыч зарабатывал на жизнь репетиторством и много печатался в местных газетах^702.

Казалось бы, несмотря на трудности, семья Синегубов была светлой и гармоничной. Но неожиданно, по не очень понятным причинам, в их жизни началась черная полоса. В 1896 г. в Чите застрелился Сергей-младший, а в 1897 г., уже в Благовещенске, застрелилась 16-летняя красавица Наталья — любимая дочь Синегубов. Во избежание новых трагедий супруги Синегуб заявили своим детям, что в случае очередного самоубийства им придется хоронить собственных родителей, ибо они сами после этого покончат с собой. Самоубийства прекратились.

Однако драмы в семье Синегубов на этом не закончились. В 1903 г. умерла их четырехлетняя дочь, а в 1904 г. один из сыновей, будучи призван в армию, погиб на русско-японской войне. 20 октября 1907 г. умер в Томске от инфаркта и сам Сергей Силыч^703.

Переехав в 1901 г. к семье в Томск, Лев Синегуб три года обучался в городской гимназии, откуда его попросили «за строптивый нрав и по подозрению в участии в демонстрациях» «убраться подобру-поздорову». Тогда он вернулся в Благовещенск, где в 1905 г. успешно сдал экстерном выпускные экзамены в местной гимназии^704.

Соратник Г. В. Плеханова меньшевик Л. Г. Дейч так писал о центре Амурской области: «...Благовещенск, в котором тогда имелись 3 средних учебных заведения, общественная библиотека при городской думе и народная читальня, театр, телефоны и прочее, — как город, по своей культурности ничем не уступал, если не превосходил, подобные же губернские города европейской России»^705.

Так что определенная культурная атмосфера в Благовещенске существовала, и, естественно, у Льва Синегуба был и родственный ему круг общения. Особенно тесно он сошелся с Надеждой Владимировной Ершовой, внучкой писателя П. П. Ершова, автора знаменитой сказки «Конек-Горбунок». Она была старше Льва

Синегуба на шесть лет и была близкой подругой застрелившейся Натальи Синегуб, с которой сидела за одной партой в гимназии. Эта трагедия и сблизила молодых людей. Впоследствии они обручились, став женихом и невестой^706.

Однако супругами они так и не стали, ибо, получив аттестат, Лев Синегуб уехал в Петербург. Биографы Чемодановой Н. П. Шулепов и В. Ф. Пономарёв пишут, что он в том же году поступил в Петербургский университет^{707. Факт его пребывания в университете подтверждает и Калашников708, но остается неясным, на каком факультете учился Лев Синегуб и когда ушел оттуда.}

Вообще о биографии Льва Синегуба с лета 1905 г. до конца 1906 г. источников не сохранилось. Неизвестно, в какое время он вступил в ПСР, какую работу вел в партии, где жил и с кем был связан. Неясными остаются и вопросы, касающиеся более ранних лет его жизни, — каким было его воспитание, был ли он когда-либо верующим, какие книги оказали на него влияние, почему он пришел к революционным идеям. Можно лишь предположить, что общий оппозиционный и революционный настрой появился у него с детства под влиянием родителей.

Из заявления Трауберга от 4-6 марта 1908 г. становится ясно, что Синегуб немало времени ждал приема в ЛБО и много раз обращался «к партийным учреждениям, дабы попасть в среду действующих террористов»^709.

С датой вступления Синегуба в отряд источники расходятся между собой. Фельдман утверждает, что Синегуб стал членом ЛБО только к июню 1907 г.^{710, Калашников пишет примерно о конце лета 1906 г.711, а Шенберг сообщает в показаниях от 7 марта 1908 г., что Синегуб уже 18-19 февраля 1907 г. участвовал в попытке покушения на адмирала Ф. В. Дубасова712. Очевидно, что Фельдмана подводит память, но и дата, сообщаемая Калашниковым, тоже — ввиду характерной для него общей хронологической неточности и отсутствия каких-либо других подтверждающих}

источников — кажется нам сомнительной. Наиболее вероятно, что истина находится где-то посередине и Синегуб вошел в отряд в декабре 1906 или январе 1907 г.

Трауберг и член ЛБО с июня 1907 г. Е. А. Иванова одинаково свидетельствуют, что Лев Синегуб четырнадцать раз выходил на дело в качестве террориста-исполнителя^{713. Помимо предприятия с Дубасовым, до декабря 1907 г. это были попытки убить министра финансов В. Н. Коковцова и министра юстиции И. Г. Щегловитова. Возможно, имели место и еще какие-то дела с участием Синегуба, сведения о которых не отразились в документах.}

Тут вполне можно согласиться с Ивановой: «Какие нервы нужны, чтобы вынести это <...> Да каждый пустяк требует стальных нервов. Разве мало надо хоть бы на то, чтобы перенести снаряд, рискуя каждую минуту взлететь на воздух со всем окружающим?»⁷¹⁴

Фельдман вспоминает, что Синегуб «отличался большой нежностью»^{715. С этим никто не спорит, но относительно других черт его характера в источниках есть разногласия. Иванова говорит, что он был веселым человеком, не склонным к мрачности и меланхолии: «...В промежутках между двумя выступлениями с увлечением отплясывал на студенческом вечере...»716}

А вот у Зубелевич, познакомившейся с Синегубом осенью 1907 г., составилось о нем противоположное мнение: «На стуле сидел юноша лет 22-х, тихий, задумчивый, с замедленными движениями; что бы он ни делал, казалось, он не переставал думать какую-то думу. Присматриваясь к нему впоследствии, я никогда не видала его развеселившимся, оживленным, живущим полной жизнью». Она добавляет, впрочем: «Но, несмотря на отсутствие в нем жизни, он производил приятное впечатление: что-то мило[е] и красивое было в лице»^{717. Такая разница впечатлений, вероятно, объясняется тем, что они зафиксированы в разные периоды. К концу существования отряда у Льва Синегуба явно преобладало мрачное, меланхолическое настроение.}

Наиболее подробно о Синегубе пишет Калашников, подружившийся с ним. Синегуб поражал остальных боевиков своей

эрудицией и широтой культурных интересов. Калашников при этом оговаривается, что среди знакомых ему революционеров, включая и многих членов ЛБО, «было модно холодно взирать на изящные искусства и клеймить их как легкомысленное развлечение для праздных натур». Однако Синегуб был очень далек от людей такого типа^{718, как, впрочем — добавим уже от себя — и сам Трауберг, и Коноплянникова, и некоторые другие члены отряда разных периодов: Синявский, Файнберг, Иванова, З. В. Клапина, Е. П. Рогозинникова, В. В. Лебединцев, А. М. Распутина.}

Калашников так конкретизирует культурные интересы Синегуба: «Особенно хорошо он знал русскую музыку и мог часами говорить о творениях Чайковского, Мусоргского, Римского-Корсакова, Бородина. Он был сведущ в русской литературе, и, когда позднее нам с ним пришлось вместе на протяжении нескольких недель прятаться в Финляндии, он оживлял бесконечные нудные часы толкованием Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Тургенева, Достоевского, Толстого и других. Его слабостью был театр. „Если бы я не был революционером, я стал бы актером", - говаривал он»^719.

Калашников добавляет, что «было особенно жалко, что человек, настолько способный вызывать в других восхищение красотой жизни, будет приговорен к смерти в самом начале жизненного пути». Карл и связанный с ЛБО Михалевич разделяли это мнение и несколько раз предлагали Синегубу уйти из этой организации «смертников», жить обычной жизнью. Но эти предложения, по свидетельству Калашникова, только оскорбляли Синегуба: «..Я революционер по рождению, по крови и по любви к родине", — говорил он тогда с гордостью. Пусть эти слова были немного театральны, однако они выражали непреклонную решимость. Мы могли только восхищаться им»^720.

Первым делом ЛБО в новом году стала организация покушения на начальника Петербургской временной тюрьмы Н. И. Гудиму. Поскольку эта тюрьма располагалась в помещении т. н. Дерябинских казарм (Большой пр. В. О., 108), где ранее проживали низшие чины флота, ее называли Дерябинской.

Не совсем понятно, кто был инициатором этого предприятия — ЦК ПСР или сам Трауберг. Однако личность и деятельность Гудимы, судя по ряду источников, действительно давали повод для ненависти к нему со стороны эсеров.

Гудима начинает службу в тюремном ведомстве с 23-летнего возраста — в 1892 г. Три года он занимает различные должности в железнодорожных каторжных командах в Сибири. Затем на восемь лет покидает тюремные структуры, работая чиновником в нескольких учреждениях Сибири и Сахалина. В 1903 г. переезжает в Петербург и возвращается в Главное тюремное управление. С октября 1904 по начало 1906 г. Гудима служит помощником начальника Петербургской одиночной тюрьмы («Крестов»), а в первые месяцы 1906 г. становится начальником вновь образованной Дерябинской тюрьмы^721.

В извещении Петербургского комитета ПСР об убийстве Гудимы говорится, что еще в «Крестах» он «отличался своими грубыми и дикими выходками» по отношению к политическим заключенным^{722. Конкретные факты на этот счет нам неизвестны, но вообще, как утверждали «Биржевые ведомости» 18 января 1907 г., Гудима «слыл за человека сурового и большой руки службиста»723.}

Однако главной причиной покушения на Гудиму были его действия в качестве начальника Дерябинской тюрьмы. В некрологе Гудимы некий Н. Ляшенко изображает его управление тюрьмой

в крайне положительной тональности: «Покойный, строго относясь к заключенным, нарушавшим тюремную дисциплину и порядок, в то же время проявлял постоянную заботливость в области материального и духовного состояния арестантов. При тюрьме были организованы библиотека и школа для желающих учиться грамоте, мастерские и внетюремные работы <„.> и, наконец, гигиенические условия арестантских помещений и хорошее питание заключенных составляли предмет особой заботы покойного...»⁷²⁴

Эта идиллическая картина существенно корректируется другими свидетельствами. В уже упомянутом эсеровском извещении сказано, что отношение Гудимы как к уголовным, так и к политическим узникам переходило всякую меру: «...Грубая брань, всевозможные оскорбления, нелепые стеснения так и сыпались на них». Там же заявлялось: «...Гудима дошел до того, что объявил <...> надзирателям, что за каждого убитого политического будет выдавать по три рубля награды. И действительно недавно один товарищ был убит»^725.

Столичная пресса во многом подтверждает эсеровскую оценку деятельности Гудимы. «Петербургский листок» писал 18 января 1907 г.: «Недовольные режимом тюрьмы арестованные поднимали конфликты. Были случаи демонстраций. Солдаты, охранявшие тюрьму, даже стреляли по заключенным. Газеты отмечали случаи убийств арестантов»^726.

Другая газета — «Товарищ» — 29 декабря 1906 г. сообщала: «27 декабря вечером стоявший во дворе временной Дерябинской тюрьмы <...> часовой выстрелом из ружья убил одного из заключенных, Густава Тальвика, 23 лет. Тальвик выглянул в окно, часовой усмотрел в этом попытку к побегу и выстрелил в него; пуля попала в голову. По пути в больницу Тальвик скончался. По официальным сведениям, Тальвик несколько раз выглядывал из окна и бранил часового, который после троекратного требования отойти от окна выстрелил в заключенного»^727.

Даже если предположить адекватность официальной версии, всё равно убийство Тальвика выглядит жестоким и ничем не оправданным. Возможно, именно эта история подвигла эсеров к организации покушения на Гудиму.

17 января в самом начале двенадцатого часа дня Гудима вышел из своей квартиры и пошел по Большому проспекту Васильевского острова^{729. Рядом с ним шел на службу полковник морского флота. Навстречу им неторопливо приближался молодой человек лет 18-19, блондин, среднего роста и худощавого телосложения. Оказавшись в пяти шагах от Гудимы, он остановился, выхватил из кармана револьвер и дважды выстрелил тюремному начальнику в лицо. Первая пуля попала ему в верхнюю челюсть, а вторая — в лоб. Гудима сперва упал на колени, пытаясь опереться руками на брусчатку, а затем с глухим стоном рухнул на бок. Вытянувшись всем телом на мостовой, он тут же скончался.}

Террорист перебежал на другую сторону Большого проспекта и кинулся по Симанской улице (ныне — Шевченко) к Среднему проспекту. Морской полковник стал кричать «Держи, держи», указывая на бегущего с револьвером. К погоне присоединились дворники и прохожие. Уже на Среднем проспекте боевик вскочил

в сани к извозчику М. Амосову и, угрожая револьвером, сказал: «Вези, а то убью». Испуганный Амосов заявил: «Пощади, у меня шесть человек детей. Везти не могу»^{730. Между ними завязалась потасовка, и извозчик попытался подмять под себя убийцу. Тот выскочил из саней и побежал к Канареечной улице. По ней шел на работу надзиратель Дерябинской тюрьмы И. Серов. Услышав крики и увидев вооруженного человека, он решил задержать его и, приблизившись, схватил за руку.}

Террорист выстрелил в Серова и тяжело ранил его в живот. Преследователи на мгновение остановились в замешательстве. Воспользовавшись этим, боевик быстро пробежал по нескольким улицам, через один из проходных дворов и исчез в огородах около Смоленского кладбища. Его интенсивные поиски ни к чему не привели.

Серов был ранен смертельно и вскоре умер^{731. Убийца Гудимы уехал в Финляндию и некоторое время скрывался в т.н. «Отеле туристов» в Иматре732. Дальнейшая его судьба неизвестна.}

Этот террористический акт оказался единственным за всю историю ЛБО, когда не только был достигнут результат, но и исполнитель остался цел.

В начале января 1907 г. ЦК ПСР поручил ЛБО организовать убийство Столыпина^{733. Любопытно, что такое же задание еще ранее — в конце ноября 1906 г. — было дано и ЦБО734. Таким образом, две боевые структуры — никак друг с другом не взаимодействующие — работали над достижением одной и той же цели.}

Не совсем понятно, когда именно ЦК ПСР вынес постановление об убийстве Столыпина. Начальник столичной охранки А. В. Герасимов со слов Азефа сообщает, что решение было принято в июне 1906 г.^{735, т. е. еще до роспуска I Государственной Думы 9 июля 1906 г. Поводом к нему, по данным хорошо осведомленного Б. И. Николаевского, явилось распространенное в обществе мнение, что именно Столыпин является главным противником соглашения Думы с властью и создания правительства думского большинства736.}

С датой Герасимов, судя по всему, не точен. Переговоры о создании ответственного перед Думой органа исполнительной власти проходили в самом конце июня. План этот был отвергнут не ранее 5 июля^{737, так что наиболее вероятной датировкой вынесения Столыпину смертного приговора следует признать июль 1906 г. Это вытекает и из мемуаров Савинкова, который пишет, что террор решено было возобновить только после роспуска Думы738. Тот факт, что Столыпин действительно сыграл решающую роль в срыве возможного соглашения с кадетами и настаивал на скорейшем роспуске Думы, подтверждают как Герасимов739, так и консервативный}

либерал Д. Н. Шипов^{740, непосредственно участвовавший в переговорах о новом правительстве.}

БО — конечно, из-за Азефа — довольно долго раскачивалась, прежде чем приступить к делу Столыпина. Лишь в конце лета, по свидетельству члена БО В. П. Поповой^{741 (скорее всего, к концу августа), началось наблюдение за выездами премьер-министра, безуспешно продолжавшееся до середины ноября742. Причиной неудач стала договоренность между Азефом и Герасимовым, одобренная самим Столыпиным: агенты охранки не дают боевикам приблизиться к премьеру, но при этом лишь спугивают, а не арестовывают их. Всё это должно было создать у БО и ЦК ПСР впечатление, что покушение на Столыпина невозможно, а сама организация неспособна заниматься центральным террором и должна быть ликвидирована743.}

Тем временем эсеровских боевиков опередила Боевая организация эсеров-максималистов (БОМ), 12 августа 1906 г. устроившая кровавый и не приведший к гибели Столыпина взрыв его дачи. БОМ мотивировала покушение на премьера его жестокими действиями как в бытность саратовским губернатором (февраль 1903 — апрель 1906 г.), так и в последующие месяцы 1906 г., когда он сделался сперва министром внутренних дел, а затем — главой правительства^744.

У ЦК ПСР, по-видимому, вначале отсутствовала какая-либо дополнительная мотивировка помимо в общем-то правильного представления о роли Столыпина в событиях первой декады июля 1906 г. Однако потом ненависть эсеров к премьеру стала базироваться на более устойчивом фундаменте. Причиной этого были беспощадные репрессивные действия Столыпина, особенно на посту главы правительства.

Тема «Столыпин и репрессии» и — как часть ее — «Столыпин и смертная казнь» заслуживает отдельной большой монографии. Мы попытаемся осветить эту проблему конспективно, пройдясь по политической биографии этого человека, с наибольшим акцентом на периоде премьерства. Но вначале — о «столыпинской легенде», зародившейся сразу после его гибели.

Один из ее основателей — известный публицист и религиозный философ В. В. Розанов. По его мнению, на премьере «не лежало ни одного грязного пятна»^{745, он был благородной и безупречной натурой, которую никто не мог упрекнуть во лжи.}

Розанов пишет: «Революция при нем стала одолеваться морально, и одолеваться во мнении и сознании всего общества, массы его, вне „партий“. И достигнуто это было не искусством его, а тем, что он был вполне порядочный человек. Притом — всем видно и для всякого бесспорно»^746.

В завершение публицист заявляет: «Значение Столыпина, как образца и примера, сохранится на многие десятилетия; именно как образца вот этой простоты, вот этой прямоты»^747.

Еще одним апологетом Столыпина был Н. П. Шубинский — известный адвокат и видный октябрист, муж знаменитой актрисы М. Н. Ермоловой. Он утверждает, что личность премьера сияла «каким-то рыцарским благородством, искренностью и прямотой»^{748. Шубинский не раз говорит о его героизме, бесстрашии, чуткости и возвышенных свойствах души749.}

Историки — как профессионалы, так и любители, — писавшие о Столыпине в последние десятилетия, в основном продолжают линию Розанова-Шубинского. Премьер превратился в культовую фигуру национального героя и рыцаря без страха и упрека. Сомневаться в его достоинствах и осуждать какие-либо его поступки сейчас практически невозможно. Даже репрессивная сторона деятельности Столыпина — в том числе казни по приговорам военно-полевых и военно-окружных судов — безоговорочно оправдывается необходимостью борьбы с революцией и террором.

Впрочем, есть и более сдержанные суждения. Выдающийся историк П. Н. Зырянов, ныне покойный, в книге о премьере отметил противоречивость его образа: «К сожалению, в проведении политики репрессий он видел свой долг, свой крест, непременное условие для осуществления программы реформирования. Они сильно отягощали его совесть, но он, зажав свою человечность, проводил их жестко и непреклонно...»^{750 В работе Зырянова нет оправдания карательных действий власти при Столыпине, но нет и тщательного разбора всего того, что делалось в этой сфере.}

Еще один крупный историк — С. А. Степанов, — рассказывая о репрессиях и казнях времен премьерства Столыпина, признает его личную ответственность за них, однако воздерживается от каких-либо оценочных суждений^751.

С. Ю. Рыбас в своей биографии премьера умудрился практически не коснуться темы государственного насилия при Столыпине^{752. П. С. Кабытов пишет о преобладании карательно-полицейских мер по отношению к бунтующим крестьянам в последний период его пребывания в кресле саратовского губернатора753. Дальнейшие репрессивные шаги, за которые Столыпин был ответственен уже на более высоких постах, в книге Кабытова не освещаются.}

Но большинство авторов, затрагивающих проблему репрессий и казней при Столыпине, не отличаются сдержанностью и нейтральностью. Их мнение на этот счет — однозначно позитивное.

Ныне покойный историк-любитель, бывший министр финансов Б. Г. Фёдоров считал всю карательную политику Столыпина, включая виселицы и расстрелы, полностью обоснованной и почти либеральной^{754. Революционеры и террористы в 1906-1909 гг. нападали на государство и его слуг, убив, согласно приводимым им данным, 5946 должностных лиц. За это же время к смерти было приговорено максимум 5086 человек755. Таким образом, главными убийцами были люди революции, чья кровожадность не знала предела, — в качестве примера приводится взрыв дачи Столыпина 12 августа 1906 г.}

Фёдоров так подытоживает свои взгляды: «П. Столыпин смог в тот момент подавить смуту, принял на себя кровь и спас Россию. <...> Обвинять его в пристрастии к смертной казни, в излишней жестокости могут только недалекие и лицемерные люди»^756.

А в другой части своего труда Фёдоров, называя премьера добрым и отзывчивым человеком, настоящим патриотом^{757, заявляет: «...Со Столыпиным борются те, кто не хочет возрождения России...»758}

О революционном терроризме и об адекватности приводимых Фёдоровым цифр погибших с обеих сторон мы будем не раз писать в дальнейшем, но об одном скажем сразу: категорический тон автора и оскорбительные выпады в адрес всех несогласных с ним абсолютно недопустимы в претендующем на научность исследовании. Тем более что среди «лицемерных и недалеких людей», обвинявших Столыпина в жестокости и пристрастии к смертной казни, были такие моральные и интеллектуальные авторитеты, как Л. Н. Толстой, В. Г. Короленко, В. А. Маклаков, Д. Н. Шипов и многие другие.

А. П. Бородин в монографии о Столыпине, пересказывая аргументы, которые тот приводил в оправдание жестких мер, доказывает, что не он, а император был инициатором такого учреждения, как военно-полевые суды, а сам премьер способствовал их ликвидации^{759. Впрочем, процитировав вышеприведенную нами фразу из работы Зырянова, исследователь добавляет: «Непонятно лишь, почему у автора „к сожалению"? Разве был иной способ подавления революции? Разве возможности П. А. Столыпина не ограничивались волею царя?»760 И в этом выразилась недвусмысленная позиция самого Бородина.}

П. А. Пожигайло в своем труде с сочувствием повторяет слова премьера, оправдывающие насилие со стороны власти. По мнению историка, Столыпин глубоко переживал необходимость принятия исключительных мер и рассматривал их как временное средство^761.

Исследователь утверждает: «Основополагающей идеей программы столыпинских реформ было полное и окончательное раскрепощение человека, который из традиционного „винтика должен был превратиться в подлинно творческую и созидательную личность...»⁷⁶²

Пожигайло полагает, что в воззрениях Столыпина сочетались консерватизм в области трансформации политических институтов и последовательный либерализм в экономике и социальнокультурной сфере^763.

Г. П. Сидоровнин в своей книге подчеркивает религиозность и патриотизм премьера, декларируя: «...Вместе с христианским смирением, глубокой верой в Спасителя в нем жил стойкий воин, защитник Земли Русской, готовый ради нее взяться за меч, чтобы стоять до конца»^{764. Согласно Сидоровнину, репрессии и казни — адекватный ответ бомбометателям. Осуществляя их, Столыпин «защищал национальные традиции» и русскую православную церковь765.}

Монография Д. Б. Струкова о премьере также написана с позиций православно-монархического фундаментализма. Столыпин, как и Николай II, превозносится до небес. Уже в предисловии автор заявляет: «Царя и его выдающегося премьера можно по праву назвать эталоном совести в русской политике. Причем сама нравственная красота и сила личности каждого из них формировалась и крепла на религиозных — христианских идеалах»^766.

Эта мысль постоянно развивается в работе Струкова: «Восхождение Столыпина по карьерной лестнице было неразрывно связано с его подъемом по иной — духовной — лестнице совершенства»^{767. «Именно на этом совместном союзе с Богом строилось царем и Столыпиным здание великой России»768.}

О преобразованиях Столыпина сказано: «Никто не был принесен в жертву реформам. Ни одна сфера человеческой деятельности не была угнетена или ограничена ради государственного интереса»^769.

Репрессии и казни времен Столыпина полностью оправдываются исследователем: «Чрезвычайные законы против боевиков-террористов были ответной защитной реакцией государства на попытку его разрушения»^{770. А премьер, по мнению Струкова, смотрел на жесткие меры как на тяжелый крест и нравственно страдал, принимая решения о казнях771.}

Возникает ощущение, что о революционерах Струков практически ничего не знает. Приводятся какие-то фантастически огромные цифры убитых ими людей — весьма сомнительного происхождения и достоверности^{772. О террористах говорится как о некоем едином сообществе. Среди них не различаются эсеры (из разных групп), максималисты, анархисты и т. д. Мотивы действий участников движения не рассматриваются, ключевые фигуры террора не анализируются. Объявляется, что террористы (какие?) стреляли по крестным ходам, взрывали бомбы в храмах во время молебна, пытались уничтожить иконы, оскверняли святыни. От их рук погибали беременные женщины, старики и дети773.}

В общем, пользуясь преимущественно литературой монархического толка и документами премьера и императора, Струков создает крайне одностороннюю, далекую от действительности картину событий начала XX века. Самоуверенный дилетантизм и поразительная легкость, с которой этот православный автор оправдывает вопиющее во многих случаях правительственное насилие или просто не желает его замечать, производит гнетущее впечатление.

Биография Столыпина, написанная украинскими историками Д. В. Табачником и В. Н. Ворониным, по своей направленности близка к сочинению Струкова. Впрочем, в отдельных местах она умудряется превзойти его работу по степени некомпетентности и напыщенности.

Книга открывается обращением к читателям патриарха Кирилла, называющего премьера «добрым христианином», являвшим собой «пример жертвенной любви к Родине, искренней, самоотверженной и бескорыстной заботы о благе народа»^774.

Табачник и Воронин вслед за патриархом подчеркивают православный характер политики Столыпина, его христианское мировоззрение¹. Противостоянию премьера с революционным движением придается провиденциальный смысл — оно трактуется как часть «вечной борьбы бытия с небытием»^775.

Террористы изображаются как революционные «бесы», беспрестанно убивающие всех государственных служащих в России, включая даже дворников. Вводя жесткие меры, Столыпин — полагают исследователи — внутренне отторгал пролитие крови, насилие внушало ему отвращение, но он понимал, что иначе спасти Россию от террора нельзя. По мнению историков, милосердие к боевикам было бы неуместным и государственно вредным, а казни являлись необходимостью^776.

Табачник и Воронин пребывают в странной уверенности, будто все казненные по приговорам военно-полевых и военноокружных судов действительно были террористами^{777, а военно-полевые суды рассматривали дела «со всей тщательностью и объективностью»778 (это за 48 часов?!). Кроме того, само слово «террористы» в употребляемом авторами контексте превращается в полную бессмыслицу, ибо слишком разные группы и партии при разных обстоятельствах применяли революционное насилие и сводить их к одному знаменателю недопустимо.}

* * *

Будучи саратовским губернатором, Столыпин с началом революции 1905 г. склонялся к силовым методам подавления любых волнений — особенно в деревне. И если вначале дело не доходило до пролития крови, то ситуация постоянно балансировала на грани этого.

12 января 1905 г. в Саратове началась масштабная стачка. В ней принимали участие почти все заводы, фабрики, средние учебные заведения, а также служащие железных дорог и земских управ. Бастовавшие выдвигали как экономические, так и политические требования. Столыпин произвел аресты 70 человек

и постоянно требовал присылки войск — двух батальонов, которые в конечном счете прибыли в город. Губернатор сообщает о попытке провести вооруженную демонстрацию и о выстреле в сторону одного жандарма, не достигшем цели¹. Но в целом, как следует из документов, стачечное движение не сопровождалось насилием.

22 января забастовка прекратилась вследствие частичного удовлетворения экономических требований рабочих. Тем не менее Столыпин подверг административному аресту на срок от 2 недель до 3 месяцев 48 активных участников движения^779.

Вслед за этим в губернии начались продолжавшиеся весь 1905 г. крестьянские выступления. Согласно историкам А. В. Воронежцеву и А. И. Пирееву, основной их причиной было вопиющее малоземелье крестьян. Около 800 крупных земельных собственников держали в своих руках 34 % всей удобной земли, в то время как 85% крестьянских дворов имели нищенские наделы. В губернии отсутствовало достаточное количество арендной земли, что приводило к росту арендных цен. К тому же всевозможные платежи поглощали от 34 до 41 % доходов крестьян^780.

Волнения крестьян проявлялись в форме поджогов помещичьих усадеб, порубки принадлежащих помещикам лесов, потравах их посевов, лугов и пастбищ, увоза хлеба и сена, захвата земель^{781. Всего в Саратовской губернии пострадало около 300 помещичьих имений, а в одном из уездов, Балашовском, были сожжены и уничтожены все усадьбы. Свирепо расправляясь с помещичьей собственностью, крестьяне, однако, крайне редко применяли физическое насилие к помещикам и представителям власти782. Согласно данным С. С. Татищева — преемника Столыпина на посту губернатора, — за период с 1 февраля 1905 г. по 1 мая 1906 г. были убиты}

урядник и стражник и ранены один помещик, пристав и еще шесть полицейских чинов^783.

Впрочем, имели место кровавые столкновения между различными группами крестьян. Первое из них произошло в июле 1905 г. в селе Урлейка Петровского уезда, где погиб один человек^{784. Второе — самое жестокое — случилось в селе Малиновка Сердобского уезда 29 октября 1905 г. Там группа крестьян-монархистов убила 42 человека за осквернение церкви785, где, по словам Столыпина, «зарезали корову и испражнялись на Николая Чудотворца»786. Третье столкновение произошло в селе Песковатка Сердобского уезда в ноябре 1905 г.: здесь другие крестьяне-монархисты убили шесть человек из числа мужиков-агитаторов787.}

Убийство и богохульство не подлежат никакому оправданию, но все прочие действия крестьян не стоит судить строго: слишком тяжело и безотрадно было их экономическое положение, чтобы подходить к содеянному ими исключительно с точки зрения моральных и юридических норм.

Столыпин смотрел на всё это по-другому. В его донесении министру внутренних дел от И января 1906 г. утверждалось: главная причина волнений — революционная пропаганда, которая поддерживалась земскими деятелями, находила сочувствие в широких слоях общества и попустительство со стороны либералов. Благодатной почвой для пропаганды он считал «не столько малоземелье, сколько бедность народную»: «...Полуголодный, не имеющий сбережений крестьянин охотно слушал посулы агитаторов и являлся благоприятным элементом для диких разрушительных выходок»^{788. Губернатор также полагал, что пропаганда захватывала}

«лишь безнравственные низы населения, терроризирующие своих однообщественников»^789.

В подтверждение своих выводов Столыпин приводил целый ряд аргументов^{790, но мы оставим вопрос о том, кто прав — он или современные историки Воронежцев и Пиреев, — для специалистов по аграрной истории. Нам важно другое: из логики губернатора вытекало, что борьба с бунтующими мужиками, как и с лицами, подозреваемыми в революционной агитации, должна вестись беспощадно.}

Как следует из документов, приводимых Воронежцевым и Пиреевым, еще в октябре 1904 г. имел место следующий эпизод. В селе Мордовский Карай Балашовского уезда крестьяне начали рубить помещичий лес. Прибыв туда с двумя ротами солдат, пулеметами и сотней казаков, Столыпин заявил: «Хочу помилую, хочу расстреляю вас. Молитесь, кайтесь. Выдайте преступников, зачинщиков...» Затем приказал казакам приступить к решительным действиям. Они гонялись за крестьянами по всей деревне и били их нагайками. Не выдержав избиений, жители выдали своих вожаков. Избитые до полусмерти, те были отправлены в тюрьму^791.

Столыпин производил массовые аресты крестьян не только за участие в «беспорядках», но и за подготовку к ним (по агентурным данным)^{792. Были случаи арестов участников крестьянских собраний, где обсуждались политические вопросы793 (на одном из них сельское общество составило приговор с требованием прекращения русско-японской войны, демократических реформ и обобществления земли). Применялась и порка794.}

Губернатор по любому поводу вызывал в мятежные деревни войска^{795. Согласно материалам, использованным в примечаниях Воронежцева и Пиреева, в одном из центров «грабежей»}

помещичьего имущества — селе Ивановка 2-я Балашовского уезда — уже в последней декаде июля 1905 г. дело дошло до большой жестокости. Столыпин приказал «задать перцу» мужикам, чтобы им «небо с овчинку показалось». Начались задержания. Но этим не ограничилось. Озверевшие казаки разоряли крестьянские хозяйства, издевались над женщинами, били нагайками каждого встречного, пороли. Зачинщиков волнений отправили в тюрьму, где часть из них скончалась от жестоких пыток^796.

Вплоть до определенного момента губернатор воздерживался от прямых приказов стрелять по бунтующим крестьянам. В письме к жене от 16 октября 1905 г. он даже с пафосом заявил. «...Молю Бога, чтоб он оградил меня от пролития крови»^797.

Однако подобный вариант развития событий не исключался им с самого начала. В инструкции, разработанной Столыпиным 20 февраля 1905 г. для усмирения очередного выступления крестьян в мятежном селе Мордовский Карай, трижды говорится о возможности залпов в народ из револьверов. Правда, это рассматривается как крайний случай, когда толпа начнет забрасывать войска камнями и палками, а казаки и конные артиллеристы не смогут ее оттеснить нагайками и шашками. Кроме того, перед выстрелами предполагалось троекратное предупреждение .

В тот момент стрельба не понадобилась — дело обошлось задержанием 44 человек, приговоренных потом к различным — от 2 недель до 3 месяцев — срокам ареста^{798. Но уже 20 октября 1905 г., всего лишь через четыре дня после послания жене, губернатор прямо пишет саратовскому уездному земскому начальнику по поводу «беспорядков» в деревнях: «При сопротивлении войскам должен быть открыт огонь»799.}

Перейдя очень тонкую грань между суровостью и кровопролитием, Столыпин уже не мог остановиться. Телеграммы

с требованием решительных мер и дозволением «при крайности», «в случае необходимости» стрелять в бунтующих мужиков следуют в конце октября 1905 г. одна за другой^{800. При этом, как мы уже писали, сами мятежники, за редким исключением, покушались только на помещичье имущество, а не на человеческие жизни.}

Как исполнялись эти приказы? Воронежцев и Пиреев в примечаниях приводят отрывки из мемуаров участника движения крестьянина П. И. Лобанова. В деревне Памятка Балашовского уезда мужики предприняли неудачную попытку завладеть амбаром помещика. Казаки налетели на возвращавшихся домой крестьян и стали пороть их плетками и колоть пиками. Лобанов сообщает: «Одному старику прошибли голову, другого насквозь пропороли пикой, третьего избили до потери сознания. И таким путем побывала в переборе у казаков половина деревни»^801.

В соседнем селе Шепелевка, по воспоминаниям того же Лобанова, казаки беспощадно пороли крестьян, а затем «полуживых шепелевцев» «раздели наголо и стали в ноябрьскую ночь поливать их холодной водой». Утром их вывели из конюшни и погнали на хутор для допроса. По дороге издевательства продолжались: «Один (казак. — Г. К.) залетит на лошади в середину толпы и ударами плети разгонит их в разные стороны, а остальные казаки плетками же сгоняют их в кучу и командуют: „Сомкнись!“». После допроса задержанных погнали в балашовскую тюрьму, откуда большинство не вернулось вовсе^802.

Разумеется, всё это делал не сам губернатор. Но его приказы дали зеленый свет для подобных действий. О том, что казаки зарубают и убивают крестьян, он прекрасно знал и писал своей жене. Однако виновниками кровопролития всё равно считал мужиков^803.

С. В. Куликов в одной из своих статей (со ссылкой на отчеты Николаю II руководителей карательных экспедиций в Саратовской и Пензенской губерниях в 1905-1906 гг. генерал-адъютантов В. В. Сахарова и К. К. Максимовича^{804) доказывает, что власти при подавлении волнений пользовались преимущественно}

мерами морального и психологического воздействия, которые сопровождались минимальными человеческими жертвами, а моральный авторитет самого монарха и местных чиновников, несмотря на революционную агитацию, оставался непоколебим^{805. В другой работе Куликов заявляет, что будущий премьер усмирял крестьян Саратовской губернии «лично и бескровно»806. Цитируемые нами источники заставляют сомневаться в адекватности явно пригдаженных отчетов генерал-адъютантов, а утверждение о «бескровности» усмирений Столыпина вызывает только удивление.}

В циркуляре уездным исправникам и полицмейстерам, относящемся к январю 1906 г., Столыпин такими словами обозначил свою окончательную позицию: «При подавлении крестьянских смут и беспорядков по отношению к мятежным бандам и скопищам действовать без всяких колебаний, самым решительным образом, уничтожая мятежников вооруженной силой, без всякой пощады и не стесняясь применением самых суровых мер...»⁸⁰⁷

* * *

Наступила вторая декада июля 1906 г. Только что распущена I Государственная Дума. Столыпин уже стал премьер-министром и министром внутренних дел.

В течение четырех дней — с 17 по 20 июля 1906 г. — на Балтийском флоте происходят подряд три восстания — в крепостях Свеаборг и Кронштадт и на крейсере «Память Азова». Все они быстро подавлены.

О Кронштадтском восстании и пролитой там с обеих сторон крови мы уже подробно рассказывали, поэтому здесь остановимся на двух других выступлениях.

Восстание в Свеаборге — наиболее организованное и продолжительное. Повстанцы, руководимые военными из числа социал-демократов и эсеров, 17-18 июля захватили несколько островов крепости. Однако к утру 20 июля после артиллерийского обстрела из орудий подошедших кораблей восставшие вынуждены были капитулировать.

Выступление, конечно же, не носило мирный характер. Фёдоров пишет, что оно сопровождалось поразительной жестокостью, и некоторых офицеров бросали в котлы с кипящей водой^{808. Вслед за ним то же самое утверждает и Струков809. Но в опубликованных документах ничего подобного нет.}

Во время мятежа были убиты три офицера, оказавших противодействие повстанцам, а еще один поручик, не желая отдаться в руки мятежников, покончил с собой. Кроме того, в перестрелке с восставшими к концу событий погибло трое рядовых Свеаборгского крепостного полка, усмирявшего бунт. Для вооруженного восстания число жертв было минимальным, и говорить о кровожадности повстанцев нет никаких оснований. Разумеется, были убитые и среди восставших — не менее десяти человек^810.

Затем начались военные суды над схваченными мятежниками. В результате судебных приговоров состоялось три расстрела — 29 июля, 4 и 11 сентября 1906 г. В общей сложности было расстреляно 28 человек^{811, т. е. в девять раз больше, чем офицеров, погибших от рук повстанцев в ходе выступления.}

Восстание на крейсере «Память Азова» носило куда более кровавый характер, чем в Свеаборге. Начатое 19 июля, оно было подавлено на следующий же день самими членами экипажа, оставшимися верными правительству.

В начале выступления взбунтовавшиеся моряки убили восемь человек — шестерых офицеров (включая командира крейсера), врача и одного из матросов, помогавшего команде. Некоторые из погибших были настигнуты выстрелами уже на баркасе при попытке уплыть на берег. О гибели врача и одного мичмана потом сожалели сами повстанцы. Особенная жестокость была проявлена к одному подполковнику, которого сперва тяжело ранили из револьвера, а затем три матроса добили его рашпилем

и прикладом ружья. Еще пять офицеров и корабельный священник были ранены^812.

В дальнейшем, однако, восставшие смягчились и с ранеными и пленными офицерами обращались гуманно^{813. В момент подавления мятежа завязалась перестрелка, в которой погибло по меньшей мере четыре человека (с обеих сторон)814.}

4 августа 1906 г. в Ревеле Особая комиссия (по своему статусу соответствовала военно-полевому суду) приговорила 18 активных участников восстания к смертной казни через повешение. 5 августа командующий эскадрой капитан I ранга И. Ф. Бострём заменил виселицу расстрелом^{815. В тот же день на рассвете все осужденные были расстреляны на территории замка, где располагалась местная тюрьма816.}

Мичман с «Памяти Азова» Н. Н. Крыжановский и в 1949 г. считал постановление суда справедливым. Он писал: «Все осужденные к смерти были люди, стрелявшие в офицеров или кондукторов (воинское звание в царском флоте, которое присваивалось унтер-офицерам, прослужившим установленный срок и сдавшим экзамен. — Г. К.), и являлись главарями и вдохновителями мятежа»^{817. Однако Крыжановский не совсем прав. Среди казненных было всего несколько человек, которым непосредственно инкриминировали убийства офицеров или других членов команды. Большинство обвинялись в том, что они:}

1) были вооружены, 2) состояли в комитете по управлению кораблем, 3) привязывали груз к телам погибших офицеров, перед тем как бросить их в море, 4) стреляли из пушки по миноносцу (жертв при этом не было) и 5) участвовали в перестрелке в момент

усмирения бунта (тогда стреляли почти все, находившиеся на палубе, но это, конечно, самое серьезное из обвинений, не связанных с убийствами)^818.

Приведем пару примеров.

Матрос П. И. Пенкевич был расстрелян за следующие действия: «а) будучи вооружен перед началом бунта, в сопровождении 2 человек отнял у часового, стоявшего у денежного сундука, ящик патронов, ходил на паровом катере с винтовкой в погоню за таранным баркасом, стрелял из 47-мм орудия по миноносцу „Летучий", б) состоял в комитете для управления кораблем, в) незадолго до бунта собирал с команды деньги на революционный комитет».

Другой матрос — А. Ф. Кудряшёв казнен за то, что: «а) состоял в комитете по управлению кораблем, б) стрелял по миноносцу „Летучий“ из 47-мм пушки, в) донес бунтовщикам о готовящемся подавлении мятежа»^819.

Число казненных опять, как по свеаборгскому и кронштадтскому делам, оказалось больше, чем погибших от рук повстанцев.

★★★

Разговор о Столыпине невозможен без рассказа о смертных казнях, вынесенных по приговору военных судов.

Впервые идея судить революционеров военно-полевыми судами была выдвинута главным военным прокурором Павловым в декабре 1905 г. Но тогда она была отклонена правительством во главе с Витте^820.

Летом 1906 г. к необходимости быстрой расправы над бунтовщиками пришел уже сам Николай II. 6 июля в одной из резолюций он написал: «...Мое мнение относительно смертных приговоров. Я их признаю правильными, когда они приводятся в исполнение через 48 часов после совершения преступления, — иначе они являются актами мести и холодной жестокости⁴.

В бумагах, написанных по этому поводу до 12 августа 1906 г. (т. е. до дня взрыва дачи премьера), правительственные чиновники

в лице министра юстиции И. Г. Щегловитова и даже самого Павлова хоть и с осторожностью, но всё же высказываются против рекомендаций царя^821.

Через двое суток после кровавой драмы на Аптекарском острове Николай II вновь — и уже в более категоричной форме — возвращается к своей прежней точке зрения. Он пишет Столыпину: «Непрекращающиеся покушения и убийства должностных лиц и ежедневные дерзкие грабежи приводят страну в состояние полной анархии. <...> По-видимому, только исключительный закон, изданный на время, пока спокойствие не будет восстановлено, даст уверенность, что правительство приняло решительные меры, и успокоит всех»^822.

Тогдашний товарищ министра внутренних дел В. И. Гурко в своих мемуарах утверждает: конверт с запиской императора был доставлен премьеру прямо во время заседания правительства, а ее текст произвел огромное впечатление. Гурко полагает, что жесткость предложений царя «не совпадала с намерениями Столыпина, всё еще мечтавшего справиться с революцией мерами конституционными»^823.

Мы, однако, думаем, что Гурко ошибается и письмо Николая II полностью отвечало настроениям премьера. Сам Столыпин в послании великому князю Николаю Николаевичу от 10 февраля 1908 г. свидетельствует, что военно-полевые суды введены по его почину^{824. А. В. Герасимов приводит рассказ Столыпина о его беседе с П. Н. Милюковым в конце июня 1906 г. Тогда лидер кадетов, по словам будущего премьера, так рассуждал о возможных действиях либерально-думского кабинета против крайних революционеров — т. е. тех, кто выйдет за рамки установленных законом свобод: «Если надо будет, мы поставим гильотины на площадях и будем беспощадно расправляться со всеми, кто ведет борьбу против опирающегося на народное доверие правительства»825.}

Столыпину понравилась эта мысль, и он сказал Герасимову: «Гильотины не гильотины, а о чрезвычайных мерах подумать можно»^826.

Военный министр А. Ф. Редигер, прекрасно знавший всю кухню исполнительной власти, именно премьера считал инициатором введения военно-полевых судов и апологетом многочисленных казней в ответ на революционный терроризм. Редигер прямо винил Столыпина в жестокости и мстительности^{827. О приводимых военным министром фактах, доказывающих правильность его суждения, нам еще предстоит поведать ниже.}

Чиновник МВД С. С. Онгирский, неоднократно встречавшийся с премьером, вспоминал: «Революционеров, казалось, он люто ненавидел, и видел в них чуть ли не всё зло, и ко всем им был беспощаден»^828.

Разумеется, человек, у которого от взрыва бомбы едва не погибли дети, имел полное право на ненависть к тем, кто устроил это покушение. Но понятие «революционер» — необычайно широкое, и члены БОМ — лишь очень небольшая часть тогдашнего революционного слоя. Между тем законодательство о военно-полевом правосудии затрагивало куда более глобальные вопросы, нежели месть конкретной террористической группе.

Утвержденные 19-20 августа 1906 г. «Высочайшие повеления» об учреждении военно-полевых судов были опубликованы только 25 августа, на следующий день после пространного правительственного сообщения^{829. В самом начале этого документа перечислялись террористические акты, совершенные летом 1906 г. различными революционными организациями — ПСР, БОМ, Боевой организацией ППС («Польская социалистическая партия — революционная фракция» во главе с Ю. Пилсудским)830.}

Потом декларировалось: «...Злодейства должны пресекаться без колебаний, <...> если государство не дает им действительного отпора, то теряется самый смысл государственности. Поэтому правительство, не колеблясь, противопоставит насилию силу».

Далее утверждалось, что обыкновенное судопроизводство «не дает возможности достаточно быстрой репрессии за преступления, выходящие из ряда обыкновенных». В связи с этим учреждаются военно-полевые суды с особыми полномочиями. Затем

шла многозначительная фраза, к которой мы еще вернемся при анализе речи Столыпина во II Государственной Думе в защиту военно-полевой юстиции: «...Болезнь, которую переживает наше Отечество, вызвала необходимость приспособления к ней государственного организма с целью побороть зло без ущерба для жизненности государства»^831.

Дальше в сообщении говорилось, что «борьба с крамолой» есть лишь средство «обеспечения свободы жить и трудиться», а цели правительства — это «проведение в жизнь освободительных реформ»^{832, некоторые из которых — свобода вероисповедания, гражданское равноправие, неприкосновенность личности, расширение местного самоуправления — действительно выглядели очень либеральными833.}

Генерал-губернаторам или другим главноначальствующим в местностях, объявленных на военном положении или в положении чрезвычайной охраны, предоставлялись следующие права: «...В тех случаях, когда учинение лицом гражданского ведомства преступного деяния является настолько очевидным, что нет надобности в его расследовании, предавать обвиняемого военно-полевому суду»^{834. Что это за «случаи», в «повелениях» не разъяснялось.}

Распоряжение о предании суду следовало в течение суток после совершения преступления. Получив эту бумагу, начальники гарнизонов, отрядов, главные командиры или командиры портов учреждали военно-полевой суд. Туда входили пять человек из числа строевых офицеров. Один из них должен был председательствовать на суде. Каких-либо юридических знаний от этих людей не требовалось. Разбирательство начиналось сразу после формирования суда, проходило при закрытых дверях и должно было длиться не более двух суток. Адвокатов подсудимым не полагалось; защищать себя они могли только сами. Более того, ни в одном из документов о военно-полевых судах не упоминается прокурор — он тоже отсутствует в этом учреждении^835.

Приговор — конечно же, к смертной казни (судя по приложенному к инструкции от И сентября 1906 г. образцу^{836) — немедленно}

Из того же секретного письма военного министра также следует, что Николай II потребовал от начальствующих лиц безусловного применения законодательства о военно-полевой юстиции. Администраторы, допускавшие отступление от этого, несли ответственность непосредственно перед монархом^840.

Столыпин в своем циркуляре от 6 сентября 1906 г. не отстает от императора. Премьер заявляет, что начальствующие лица должны проявлять самую решительную энергию «в пользовании предоставленными им чрезвычайными полномочиями для борьбы с крамолою». Позже он добавляет: «...Лишь неуклонное применение принятой меры может привести к желательным результатам и обеспечить надлежащую силу и быстроту репрессии за преступления, выразившиеся в вооруженных нападениях на должностных и частных лиц, а также в разбоях, грабежах и насилиях»^841.

Здесь впервые приводится список деяний, за которые следует судить военно-полевым судом. В другом месте циркуляра Столыпин пишет о захвате виновного на месте преступления, что тоже означало некоторую конкретизацию оснований для военно-полевой юстиции^842.

Новые уточнения на этот счет появляются в циркуляре премьера от 9 октября 1906 г. Там от имени всего Совета министров разъясняется, что военно-полевым судам могут предаваться только лица:

«а) учинившие убийство, разбой, грабеж и нападение на часового или военный караул, а также вооруженное сопротивление властям и нападение на чинов полиции и на всех вообще должностных лиц и б) изобличенные в противозаконном изготовлении, приобретении, хранении, ношении и сбыте взрывчатых веществ или снарядов»^843.

Кроме того, в циркуляре объявлялось, что предание военно-полевому суду допустимо, «главным образом, если преступник задержан или застигнут на месте преступления, при самом совершении последнего или непосредственно по его учинении»^844.

С одной стороны, в этом правовом акте несколько ограничивался возможный произвол военно-полевой юстиции. А с другой — деяния, указанные Столыпиным в пункте «б» (о взрывчатых веществах), согласно тогдашнему уголовному законодательству не влекли за собой смертную казнь^{845. Получалось, что правительство расширило сферу применения высшей меры наказания.}

Впрочем, по свидетельству помощника командующего Петербургским военным округом М. А. Газенкампфа, 16 декабря 1906 г. Столыпин издал циркуляр, исключающий смертные приговоры в военно-полевых судах по деяниям, обозначенным в пункте «б» его предыдущей инструкции^{846. Но казненные на основании прежнего распоряжения уже имелись847.}

«Повеления» о военно-полевых судах были приняты уже после роспуска I Государственной Думы. Согласно статье 87 Основных законов Российской империи 1906 г. после созыва новой Думы эти нормы в двухмесячный срок должны были быть оформлены в виде законопроекта и внесены на ее утверждение. В противном случае они теряли юридическую силу.

II Дума начала работать 20 февраля 1907 г. и, следовательно, у Столыпина было время до 20 апреля 1907 г. для внесения закона о военно-полевых судах^{848. Он не сделал этого — возможно, понимая, что такой правовой акт не будет поддержан Думой. Таким}

образом, 20 апреля 1907 г. военно-полевые суды для гражданских лиц перестали существовать^849.

Вопрос о том, сколько человек было казнено за почти восемь месяцев функционирования военно-полевой юстиции, сильно запутан. Официальная статистика дает цифру в 683 казненных^{850. Адвокат и бывший военный юрист Н. И. Фалеев, проанализировав по данным телеграфных агентств итоги деятельности военно-полевых судов с момента их образования до 1 февраля 1907 г., насчитал примерно 950 смертных приговоров. Правда, он сам отмечает, что некоторые телеграммы агентств могли путать приговоры военно-полевых и военно-окружных судов851.}

Отметим сразу, что в случае с военно-полевыми судами количество приговоренных к смерти равнялось числу казненных, ибо приговоры не могли быть смягчены и в течение суток приводились в исполнение. Поэтому вызывает крайнее удивление попытка историка О. А. Исхаковой совместить цифры Полянско-го-Вентина с официальными данными: якобы вынесено было 1102 смертных приговора, а казнено 683 человека^{854. Тут уж надо выбрать что-то одно — либо 1102, либо 683.}

★★★

В связи с деятельностью военно-полевых судов и роли во всём этом Столыпина возникают по меньшей мере три законных вопроса:

1) Могли ли строевые офицеры, не имеющие никакого юридического образования, за 48 часов объективно разобраться в сути дела? Это тем более важно, что само распоряжение начальствующего лица о предании человека военно-полевому суду уже сковывало волю новоявленных судей, фактически предрешая признание подсудимого виновным и его смертную казнь.

2) Все ли казненные действительно были виновны в тех преступлениях, за которые их осудили на казнь? Не преувеличена ли тяжесть их деяния?

3) Как сам Столыпин относился к практике работы военно-полевых судов?

Ответ на первый вопрос очевиден — конечно, никакого объективного разбора дела в военно-полевых судах быть не могло. По сути, всё решалось уже самим фактом, что такой-то начальник решил такое-то лицо судить военно-полевым судом. Знаменитый адвокат и член кадетской партии В. А. Маклаков абсолютно резонно утверждал во II Думе 12 марта 1907 г.: «Где найдете вы подчиненных офицеров, которые решатся сказать генерал-губернатору: „Вы находите, что преступление так очевидно, что нет надобности в самом суде, а мы находим, что это неправда: преступления не было“. Для того чтобы так ответить, нужно иметь то гражданское мужество, которого требовать невозможно»^855.

Другой известный адвокат и кадет Н. В. Тесленко в той же II Думе называл военно-полевую юстицию комедией, когда «уже обреченного на смертную казнь человека подвергают моральной пытке, ведя его якобы на суд и заставляя переживать эту ужасную процедуру». Впервые создана такая форма судебного процесса, на который правительству стыдно пустить не только адвоката, но и прокурора — т. е. лицо, состоящее на государственной службе^{856. По мнению Тесленко, это вообще не суд, а «расправа людей озлобленных, людей, потерявших голову, не знающих, что делать, потерявших равновесие, <...> кровавая месть, которую творили по всей Руси с августа месяца»857.}

Сложно что-либо добавить от себя к оценкам этих блестящих юристов.

По второму вопросу. Согласно статистике, которую приводил в своей статье Фалеев еще в 1907 г. (а ничего более подробного с тех пор не появилось), на смертную казнь осуждались в основном за совершенные убийства и покушения на них, вооруженные сопротивления, разбои, грабежи, нападения на часовых и полицейских, хранение бомб^{858. Но понять, насколько адекватны были обвинения, например, не объявлялись ли грабежами простые кражи и не считались ли покушениями на убийство простая угроза убить или умысел без попытки исполнения, невозможно без тотального просмотра материалов судов и изучения всех сопутствующих документов.}

Однако уже Фалеев сообщил факты, когда смертные приговоры никак не соответствовали правительственным циркулярам о военно-полевой юстиции.

28 сентября 1906 г. в Митаве (ныне — Елгава) — столице Курляндской губернии Прибалтийского края — троих крестьян приговорили к смертной казни за странное преступление: они явились в волостное правление, разбили окна, изорвали на мелкие клочки царский портрет, перевернули всё вверх дном и, не тронув никого из людей, спокойно ушли^859.

Почти через месяц — 26 октября — в той же Митаве получили смертный приговор двое рабочих за руководство неким тайным сообществом^{860. Что из себя представляла эта организация, непонятно.}

В Варшаве 2 ноября военно-полевой суд приговорил к расстрелу «троих агитаторов в пользу забастовки»^861.

Случались и судебные ошибки, когда казненные люди впоследствии оказывались невиновными. Фалеев пишет о двух таких случаях.

этого Вернера заподозрили в соучастии, приговорили к смерти и казнили^862.

19 декабря в Одессе по приговору военно-полевого суда за нападение на полицейских повесили пять человек. Позже выяснилось, что казненные не были виновны, не имели вообще оружия, а просто попались полиции под горячую руку. По данным Фалеева, мать двоих повешенных (они были братьями) «впала в буйное умопомешательство и несколько раз пыталась покончить с собой»^863.

Никто не был наказан за эти ошибки — ни местные начальствующие лица, ни офицеры, заседавшие в военно-полевых судах.

Третий вопрос — как оценивал Столыпин деятельность военно-полевых судов.

Тут источники не вполне согласуются между собой. В феврале 1907 г. премьер давал интервью П. А. Дементьеву (псевдоним — Тверской), публицисту и предпринимателю, родившемуся в России, но давно жившему в Америке и приобретшему там немалую известность и авторитет. В разговоре с ним Столыпин в ответ на вопрос о военно-полевых судах заявил: «Что же касается исключительных методов, то это тяжелый крест, который мне приходится нести против воли»^864.

Учитывая ту роль, которую играл Пётр Аркадьевич при создании военно-полевой юстиции, а также суждения премьера о чрезвычайных мерах, как уже приведенные выше (в том числе в главе о покушении на Дубасова), так и приводимые ниже, позволительно усомниться в искренности сказанного им журналисту из демократической страны. Очень возможно, что это говорилось специально для западного читателя.

Подлинное отношение премьера к военно-полевым судам и — шире — к репрессиям, насильственным мерам и смертной казни показывает его речь во II Думе 13 марта 1907 г. В ней Столыпин, защищая военно-полевую юстицию, в частности, сказал: «Государство может, государство обязано, когда оно находится в опасности, принимать самые строгие, самые исключительные законы, чтобы оградить себя от распада. <...> Этот принцип в природе человека, он в природе самого государства. <...> Когда человек болен, его организм лечат, отравляя его ядом. Когда на вас нападает убийца,

вы его убиваете. <...> Нет законодательства, которое не давало бы право правительству приостанавливать течение закона, когда государственный организм потрясен до корней, которое не давало бы ему полномочия приостанавливать все нормы права. Это, господа, состояние необходимой обороны... Бывают, господа, роковые моменты в жизни государства, когда государственная необходимость стоит выше права и когда надлежит выбирать между целостью теорий и целостью отечества»^865.

После этого премьер подбавил ложку меда в бочку дегтя, заявив: «...Такого рода временные меры не могут приобретать постоянного характера; когда они становятся длительными, то, во-первых, они теряют свою силу, а затем они могут отразиться на самом народе, нравы которого должны воспитываться законом. Временная мера — мера суровая, она должна сломить преступную волну, должна сломить уродливые явления и отойти в вечность»^866.

В конце речи Столыпин вернулся к оправданию военно-полевых судов и выразил надежду, что Россия умеет отличить «кровь на руках палачей от крови на руках добросовестных врачей, применяющих самые чрезвычайные, может быть, меры с одним только упованием, с одной надеждой, с одной верой — исцелить трудно больного»^867.

Похвально, что премьер всё же считал военно-полевую юстицию временной мерой, но, как покажет будущее, репрессии и казни, которых чаще всего ничем — даже «государственной необходимостью» — оправдать было нельзя, продолжились и после 20 апреля 1907 г. И роль Столыпина в этом деле была направляющей и ключевой.

Резюмируем воззрения премьера на проблему взаимоотношения государства и личности, как они выразились в речи 13 марта 1907 г. и еще ранее в правительственном сообщении от 24 августа 1906 г. Для Столыпина государство есть организм, имеющий свою целостность, жизненность, могущий болеть и страдать. Его надо охранять от гибели, лечить, исцелять, холить и лелеять. Во имя государства можно приостанавливать все законы и ставить его целостность выше целости теорий. Однако теории эти, между

прочим, — это право на жизнь и свободу человеческой личности, которая на самом деле одна только — а не государство — и живет, и страдает, и болеет, и умирает. По Столыпину же, убийство людей во имя здоровья государственного организма приравнивается к действиям добросовестных врачей, исцеляющих тяжело больного.

Мы совершенно согласны с Маклаковым в его выводах об идеологии, которой придерживался Столыпин: «...Преклонение перед государственной пользой и „волей“ как перед высшей инстанцией — „великая ложь“ нашего времени. Она является там, где так называемое общее благо признается верховной ценностью. Она лежит в основе всех ужасов нашего времени, тех злодеяний, при помощи которых советская власть восстанавливала русскую государственность, а германские оккупанты „создавали“ Европу»^868.

Из множества трагических историй, связанных с военно-полевыми судами, едва ли не больше всех потрясла современников гибель двух девушек — А. К. Венедиктовой и А. М. Мамаевой Впрочем, вместе с ними были казнены еще три человека, но именно эти девушки стали символом жестокосердия власти.

Дело состояло в следующем. Военная организация ПСР в Кронштадте в 20-х числах августа 1906 г. выделила из себя боевую дружину во главе с М. А. Тубелевичем и решила убить коменданта крепости А. А. Адлерберга и председателя Временного военного суда В. А. Томашевича. Основание — жестокость, проявленная ими при вынесении смертных приговоров участникам восстания 19-20 июля. Полиция узнала о замысле боевиков, поэтому им не удалось выследить своих жертв. Адлерберг отсиживался дома, а Томашевича хорошо охраняли^869.

Тогда план был изменен. К Тубелевичу обратились через посредников сами матросы, которых должны были судить 17 сентября. Они предложили через сочувствующих солдат из караула передать им бомбу. Затем один из подсудимых должен был

пронести ее в зал судебного заседания и бросить в судей. Акт был самоубийственный — погибнуть должны были все находящиеся в зале: и сами подсудимые, и Адлерберг, обычно присутствовавший на суде, и прочая сановная публика^870.

Однако сделать что-либо до 17 сентября оказалось невозможным из-за чрезвычайных мер охраны^{871. Как уже рассказывалось ранее, 19 матросов были приговорены к смерти и 21 сентября расстреляны, причем их казнь сопровождалась жестокими эксцессами.}

Но предстояли еще суды над другими участниками восстания, и новая группа матросов попросила Тубелевича вернуться к старому замыслу. Руководитель дружины связался с несколькими нижними чинами из крепостных батальонов, которые согласились передать подсудимым снаряд. Предполагалось, что следующее судебное заседание будет 2 октября, поэтому утром этого дня в Кронштадт приехали Тубелевич и курсистка Высших (Бестужевских) женских курсов в Петербурге Венедиктова. Последняя не была членом боевого отряда, но решила помочь боевикам. Она и привезла бомбу, которую на конспиративной квартире передала канониру одного из батальонов крепостной артиллерии.

К тому времени, благодаря информации вошедшего в доверие к Тубелевичу рабочего Архипа — осведомителя охранки, за ним и Венедиктовой пристально следили. Поэтому по выходе из квартиры они были схвачены^{872. Тогда же в Петербурге арестовали и остальных членов дружины, в том числе еще одну курсистку Бестужевских курсов — Мамаеву. На нее полиция вышла, наблюдая за Тубелевичем, с которым Мамаева вместе ездила в Кронштадт 29 сентября873.}

Было решено придать девять человек — восьмерых членов боевого отряда и Венедиктову — военно-полевому суду. Он состоялся в Кронштадте 14 октября и приговорил пятерых — Тубелевича,

Венедиктову, Мамаеву, двух военных (в том числе указанного канонира) — к расстрелу*. Еще четыре человека получили различные сроки каторги. По свидетельству одного из подсудимых — П. Т. Ефимова, все судьи были пьяны как во время суда, так и позже — в момент окончательного оглашения приговора. Решение о казни, по его словам, было принято заранее и продиктовано Адлербергом^874.

Между тем даже исходя из циркуляров Столыпина приговор выглядел крайне сомнительно. Никакого террористического акта не случилось, и имело место не покушение на убийство, а только приготовление к покушению. Правда, трое из подсудимых хранили и перевозили взрывчатые вещества, но указание предавать за это военно-полевому суду поступило 9 октября, а все подсудимые были арестованы раньше — 2 октября. Получилось, что циркуляру от 9 октября была придана обратная сила, что было спорно с юридической точки зрения.

Наконец, Мамаева вообще ни с какого боку не должна была попасть на военно-полевой суд, ибо не имелось никаких данных, что она когда-либо перевозила или хранила снаряды, а арестовали ее в Петербурге, т.е. далеко от места совершения преступления, если считать таковым передачу бомб в Кронштадте и присутствие при этом.

Расскажем о личностях самих девушек.

Анна Венедиктова — почему-то называвшая себя Галиной — родилась в 1884 г. в Борисоглебске Тамбовской губернии. Ее отец, чиновник почтово-телеграфной конторы, умер в 1894 г., и вся семья — Анна, ее мать Анастасия Фёдоровна и бабушка — остались без всяких средств. Заботу о пропитании взяла на себя мать, ставшая швеей и работавшая не покладая рук, что дало возможность любимой дочери получать образование^{875. В 1904 г. она окончила Борисоглебскую женскую гимназию876 и приехала в Петербург, где поступила на историко-филологическое отделение Бестужевских курсов877. Курсистка А. М. Моргун так описывает Венедиктову: «Небольшая,}

скорее полная блондиночка, светлоокая, с ореолом светлых волос вокруг круглого личика. Взгляд ясный, спокойный, такие же спокойные, неторопливые движения»^{878. Очень хорошенькая внешне879, «веселая хохотушка», «шалунья с пушистыми белокурыми волосами» и большими голубыми глазами880 — такой запечатлелась Венедиктова в памяти Зубелевич. По ее мнению, Венедиктова была отнюдь не революционеркой, а обычной милой барышней. Любила петь украинские песни и романсы, развешивала открытки по стенам своей комнаты, веселилась, дурачилась, красиво одевалась881. Обожала своего жениха — Д. Г. Безюка, арестованного за участие в революционной деятельности и сидевшего в «Крестах», навещала его в тюрьме882. Чтобы помочь ему, вместе с Мамаевой обращалась за помощью к известному адвокату В. В. Беренштаму883. Помимо жениха, с революцией ее связывали две подруги-курсистки — А. М. Мамаева и Л. А. Стуре (будущий член ЛБО).}

Когда зашла речь о том, кто перевезет бомбу в Кронштадт, возникла кандидатура Венедиктовой как человека «вполне чистого» в глазах полиции. Везти снаряд Венедиктова согласилась с удовольствием — в ее глазах это было интересным развлечением, формой озорства.

Стуре, снаряжавшая веселую барышню в страшную дорогу, сказала ей: «Галя, ты знаешь, что грозит тебе, если тебя поймают с бомбой?» На это Венедиктова как-то несерьезно ответила: «Знаю — казнят» — и добавила: «Как странно — см[ертная] каз[нь] — совсем не представишь себе этого». Потом она бросилась к зеркалу, с удовольствием посмотрела на свой нарядный вид и воскликнула, обращаясь к Стуре: «Как красиво ты устроила мне волосы»^884.

К своему аресту Венедиктова отнеслась так же легкомысленно, как и ко всему остальному. Она ожидала для себя каторги или ссылки, поэтому через тюремную контору попросила у матери шубу. Когда Венедиктовой объявили, что шуба ей не понадобится, она страшно обрадовалась, решив, что дело ограничится только тюрьмой.

Кто-то из жандармов, жалея Венедиктову, прислал ей в камеру цветов и сластей. Она стала кричать через окно камеры другим заключенным женщинам: «Товарищи, сегодня пирушку устроим — у меня много всякой еды!» Узнав, от кого у нее гостинцы, они возмутились: «Галя, неужели ты примешь от этих людей что-ниб[удь] в подарок?» Венедиктова смутилась — ведь коробки уже были распечатаны. Сконфуженная, она отослала всё обратно^885.

В Петербургском охранном отделении — а Венедиктову на несколько дней привозили из Кронштадта в Петербург — ей дали свидание с матерью^{886. Когда в связи с предстоящим судом ее опять увозили в Кронштадт, ей впервые почудилось что-то страшное. Но всё же и тогда она не думала о смертном приговоре — он явился неожиданностью для нее. Венедиктова не могла поверить в то, что на следующий день ее не станет, выглядела очень взволнованной, плакала887. После суда Венедиктову и Мамаеву посадили в одну камеру. Хотя Мамаева была на три года моложе подруги, она относилась к ней как к младшей сестре и старалась чем могла облегчить ее последние часы. Чтобы взбодриться, обе девушки пели песни888.}

14 октября в прощальном послании к Безюку Венедиктова писала: «Хотя я и приготовляла себя к мысли о смерти, но всё-таки не ожидала, признаться. Не могу реально представить себе, что завтра в это время меня уже не будет. Больше всего мысль о матери. Но я уверена, что жить без меня она не станет. Ведь я единственное, что привязывало ее к жизни. <...> Влетела я случайно. Жизни жаль, я ведь не жила еще»^889.

Затем следовала приписка Мамаевой: «Прощай, дорогой Дем-ко! Судьба так тесно связала меня с Галей, моей славной, дорогой девочкой, что и умрем мы вместе. Галюська держит себя молодцом. Гордись ею».

А дальше шло добавление Венедиктовой с последними словами любимому: «Прощай, деточка. Теперь я совершенно покойна.

Венедиктова после приговора послала телеграмму матери, желая встретиться с ней еще раз, но по каким-то причинам телеграмму не доставили адресату. При этом Анастасия Фёдоровна находилась в Кронштадте и безуспешно хлопотала о последнем свидании с дочерью^891.

«Дорогая моя мамуля! Что с тобой будет, голубка моя, радость моя? Прощай. Не тоскуй, дорогая, мне так тяжело, как о тебе подумаю. <...> Я иду на смерть бодро. На моей совести нет ничего. <...> Я умираю ни за что. Сейчас я чувствую себя бодро, поем с Настей, смеемся. <...> Жить вот хочется — я ведь не жила еще, ну да всё равно: смерть-то когда-нибудь придет. Исполни мою последнюю просьбу — живи, мама. <...>

Прости, прости меня, радость моя. Живи во имя мое. А всё-таки больно умирать. <...> Если тебе тяжело жить... то делай как знаешь. Но не нужно насилий над собою. Дорогая моя, милая моя, переживи стойко это страшное горе. <...>

Прощай. Бабушку <...> всех, всех горячо, горячо целую. Тебя же, мою дорогую, целую со всей силой моей любви. <...> Прости, прощай. <...> Прощай, милая, дорогая»^892.

В коротком письме к товарищам Венедиктова прежде всего заботилась о матери: «...Поддержите мою мать, моя последняя просьба — не материально, а нравственно, ведь я у нее единственная цель жизни. Помогите ей перенести этот удар. Она совсем одна, зайдите к ней»^893.

Анастасия Мамаева по многим чертам характера была полной противоположностью Венедиктовой — и, может быть, именно поэтому они и дружили, дополняя друг друга.

Мамаева родилась в 1887 г.^{894 в Ярославле в купеческой семье, проникнутой монархическими настроениями895. Окончив в 1905 г.}

местную женскую гимназию, она приехала в Петербург и поступила на Бестужевские курсы^{896. Вскоре увлеклась эсеровскими идеями и стала участвовать в деятельности ПСР, сперва выполняя разные технические поручения, а потом — работая в военной организации897.}

Мамаева получила самое строгое религиозное воспитание. Это сформировало ее духовный облик, определило манеру поведения и закалило волю. Она всегда была серьезной, сдержанной, основательной, дисциплинированной и преисполненной чувства долга^{898. Высокого роста, худощавая, хрупкая, физически слабая, склонная к чахотке, она поражала своим энтузиазмом, неутомимостью и самоотверженностью899. Могла работать для революции по 13 часов в сутки, обходясь почти что без еды и питья. Слово «нельзя» для нее не существовало, а было только понятие — «нужно»900.}

При этом в Мамаевой совсем не было нетерпимости и холодного фанатизма. Она вызывала общие симпатии, и трудно было не поддаться ее обаянию^901.

По свидетельству Зубелевич, уже сама внешность Мамаевой располагала к ней: «По-детски розовеющие щеки с пушком, мягко доверчивое, открытое лицо с трогательно-невинным отливом какой-то вдумчивой грусти, такое глубоко правдивое, чистое, просветленное»^902.

Во многом похожее описание Мамаевой дает не оставившая своего имени «бестужевка»: «У нее было удивительное выражение глаз: немного грустное и серьезное. Личико ее дышало необыкновенной трогательностью, и хотелось на нее без конца смотреть, ее беречь, любить и нежить. <...> Улыбка ясная, широкая, открытая»^903.

Посвящая революционному делу почти весь день, Мамаева находила время и для заботы о больных и бедствующих товарищах^{904. Знавшая Мамаеву курсистка рассказывает о случае, когда обсуждался вопрос о помощи одному рабочему, испытывавшему материальную нужду. Никто из собравшихся не хотел заниматься благотворительностью, да еще за счет партийных денег. Лишь Мамаева сразу же отдала для нуждающегося три рубля905.}

Сдержанность и серьезность не мешали ей почти всегда быть свежей, веселой и оживленной. Любила она музыку и иногда даже играла — правда, довольно средне — на рояле с одной подругой в четыре руки^906.

В вопросах теории, по мнению окружающих и по собственному признанию, Мамаева не отличалась образованностью и на роль пропагандистки не претендовала^{907. Вообще чрезвычайно скромная и начисто лишенная самомнения и тщеславия, она считала себя посредственной «в смысле умственного развития»908. Впрочем, Зубелевич сообщает, что Мамаева самостоятельно, по капитальным трудам, пыталась изучать аграрный вопрос, испещряя тетрадь длинными рядами цифр. Но, конечно, к эсерам ее влекли не эти цифры, а общие принципы ПСР и более всего — жажда кипучей деятельности909.}

В мае 1906 г. Мамаева ездила в Кронштадт и почти месяц прожила на одной квартире с Зубелевич, будучи ее помощницей в деле пропаганды^{910. Поражение Кронштадтского восстания и последующие расстрелы повстанцев были для нее настоящей драмой, тем более что некоторых погибших — прежде всего Константина Иванова — она знала лично911. Когда формировался отряд Тубелевича, он попросил военную организацию ПСР найти ему надежную помощницу, без которой сложно было обойтись в Кронштадте в деловом отношении. Зубелевич жалела юную Мамаеву и не стала ее рекомендовать, чтобы не подвергать риску.}

Однако Тубелевич, слышавший о Мамаевой много хорошего, сам встретился с ней и был очарован ею. Скоро она сделалась его ближайшим сотрудником^912.

После задержания Мамаева оказалась в «Крестах». Моральное состояние узницы сначала было крайне тяжелым — разгром дружины поразил и ошеломил ее своей неожиданностью. Затем Мамаева пришла в себя, стала общаться с сокамерницами. Но смертной казни она, конечно же, не ожидала^913.

Узнав о случившемся, в Петербург 7 октября приехала ее мать, но свидания с дочерью ей не дали. Потом — в день суда и расстрела — мать находилась в Кронштадте, и опять ей не разрешили увидеть дочь^914.

10 октября Мамаеву перевезли в Кронштадт^{915, а дальше был суд, который она бойкотировала, считая «унизительным принимать участие в подобной комедии»916. Итогом явился расстрельный приговор. В прощальном письме к товарищам Мамаева, в частности, говорила: «Не хочется уходить — слишком мало (я это чувствую) сделала я для жизни. <...> Прощайте! И если мне не пришлось, то вам желаю поскорее увидеть день победы, день освобождения народа от ига рабства <...> Теперь жду смерти. Я счастлива отдать свою жизнь за святое дело освобождения народа»917.}

В другом послании — к приятельнице, не участвовавшей в революции, — она более лирична: «Милая Аня! До свиданья! Мы с тобой больше не увидимся: нас завтра расстреляют <...> Я умру со спокойной душой. Единственное облачко — это горе моих родителей. Передай привет товарищам, которых увидишь, скажи им, как я их люблю всех вместе и каждого (в отдельности) порознь. Желаю тебе оставаться такой же хорошей, какой ты была до сих пор. Целую тебя»^918.

Казнь должна была совершиться ранним утром 15 октября на кронштадтском форте №6. Еще накануне вечером в тюрьму

явились священники, но девушки отказались их принять^{919. В половине пятого утра арестанток вывели из камеры и приказали переодеться в специальное платье. Обе смертницы просили дать им умереть в своих обыкновенных костюмах: «Не одевайте на нас белых саванов». Но им не разрешили920. Переодевание происходило прямо в присутствии стражи921. Затем их повели к месту расстрела, где уже находились Тубелевич и двое военных922.}

Венедиктова была чрезвычайно возбужденной, держала себя вызывающе, пыталась обращаться к солдатам (это были драгуны). С распущенными волосами, с горящими глазами, вся сверкающая как электрическая искра — она производила сильное впечатление на расстрельную команду. Мамаева шла спокойно, тихо, неслышно, не выказывая никаких эмоций^{923. Однако ее выдержка поражала окружающих еще больше, чем горячность подруги. Офицер, видевший казнь и потом описывавший ее, скажет о Мамаевой: «Это герой»924.}

Осужденных привязали к специальным столбам, а их лица закрыли специальными повязками-капюшонами. Раздался залп — то ли один^{925, то ли сразу несколько926. Когда дым рассеялся, перед глазами присутствующих предстала следующая картина: Венедиктова и трое мужчин склонились всем телом вниз, удерживаемые лишь веревкой. Они были мертвы. Но Мамаева, раненная только в ногу, продолжала стоять. У нее хватило сил сорвать с себя повязку и окинуть взором трупы своих товарищей927.}

Откинув назад капюшон, она глядела прямо на драгун. Они были настолько потрясены, что не могли в нее выстрелить — рука не поднималась. Уже упоминавшийся офицер свидетельствовал, что, если бы у солдат была бы хоть какая-то возможность, они освободили бы ее^928.

Прозвучал приказ стрелять. Драгуны, привыкшие всё же подчиняться командирам, дали новый залп. На сей раз Мамаева упала вниз на веревку. Ее короткая жизнь завершилась^929.

Тела убитых были положены в специальные мешки, к ним прикрепили груз и после этого бросили в море^930.

Родители долго не могли ничего узнать о судьбе своих дочерей. Матери Венедиктовой и Мамаевой подали 16 октября 1906 г. прошения на имя директора Департамента полиции с просьбой предоставить им необходимые сведения.

Мать Венедиктовой — Анастасия Фёдоровна — в частности, писала: «Я была в Кронштадте и обращалась там в жандармское управление и к г[осподину] коменданту крепости. Но нигде мне ничего не сообщили. Сегодня в Главном военном суде мне указали обратиться в Департамент полиции. Поэтому обращаюсь к Вам с просьбой сообщить мне, где находится моя дочь и в каком положении ее дело»^931.

Письмо матери Мамаевой — Агнии Константиновны — более эмоционально: «В Кронштадте мне ничего не сказали: судится ли она, осуждена ли, где она находится, жива или нет. Прошу Ваше Превосходительство уведомить меня о судьбе моей дочери, ради Бога! Скажите мне, где мое дитя, ради Бога! А также прошу о разрешении свидания с ней»^932.

К тому времени телеграмма о казни девушек от 15 октября уже поступила в Департамент полиции. Несмотря на это, обеим просительницам было устно объявлено, что их дочери преданы военно-полевому суду за подготовку покушения на Адлерберга и сведения об исходе дела они могут получить в канцелярии Кронштадтского временного генерал-губернатора^933.

Мать Мамаевой только 19 октября в комендатуре Кронштадта — после ее настойчивых требований — известили наконец о расстреле дочери^{934. В какой день о гибели Анны Венедиктовой узнала Анастасия Фёдоровна Венедиктова, неизвестно. Из-за тяжелейших переживаний она потеряла трудоспособность, а на}

руках у нее оставалась собственная мать. Узнав о бедственном положении Анастасии Фёдоровны, слушательницы Бестужевских курсов стали из своих небольших средств платить ей ежемесячную пенсию — 35 рублей. На эти деньги она и жила до 1918 г.

В 1918 г. курсы были закрыты, и тогда Анастасия Фёдоровна выхлопотала себе пособие за смертью мужа. Однако оно было ничтожно — 3 рубля в месяц. В сентябре 1924 г. мать Венедиктовой обратилась в Борисоглебскую страховую кассу с заявлением, в котором просила назначить ей пенсию за революционные заслуги ее дочери^{935. Эта просьба была удовлетворена, и с июня 1925 г. она получала пособие в размере 40 рублей ежемесячно, а с июня 1933 г. эта сумма увеличилась до 60 рублей936. 18 сентября 1933 г. Анастасия Фёдоровна умерла от ожогов вследствие пожара937.}

Безюк продолжал любить Венедиктову до конца своих дней. Вопреки ее предсмертной просьбе, он не смог забыть о ней и быть счастливым. Получив известие о гибели невесты, Безюк заболел психически и в полной мере так и не оправился^{938. После 1917 г. он стал историком, написавшим несколько неплохих книг и статей, посвященных палачам, тюрьмам и казням в царской России939. Тема эта, конечно же, явилась следствием его личной трагедии. Все эти работы подписаны псевдонимом «Венедиктов». Умер он в Ленинграде во время блокады 20 января 1942 г.940}

На всех, кто знал казненных девушек, их смерть оказала потрясающее, огромное воздействие. В частности, Стуре, дружившая

с обеими, дала себе клятву отомстить за них^{941, попросилась в ЛБО и уже в январе 1907 г. сделалась членом отряда942. А ненависть к правительству и лично к Столыпину у многих эсеров и им сочувствующих приобрела какой-то запредельный, мистический характер.}

* * *

Помимо военно-полевых судов, смертные приговоры в период премьерства Столыпина выносились военно-окружными судами. В этих судах решение принимали военные судьи, а не строевые офицеры. В процессе участвовали адвокаты, а вынесенный приговор подлежал утверждению командующим местным военным округом. Последний мог своей волей заменить смертную казнь тем или иным сроком каторжных работ.

Сколько всего было казнено людей по приговорам военноокружных судов с июля 1906 по начало сентября 1911 г.? Опубликованные цифры сильно расходятся между собой, особенно за 1906-1908 гг. К тому же данные за 1906 и 1911 гг. не разделяются по месяцам.

Приведем все имеющиеся версии статистики казней за 1906-1908 гг.

Версия 1. Сведения, сообщенные Департаментом полиции в III Государственную Думу^{943. Они совпадают с теми цифрами, которые предоставило министерство иностранных дел российскому посольству в Великобритании летом 1909 г.944:}

за 1906 г. — 144 человека, за 1907 г. — 456 человек, за 1908 г. — 825 человек. Всего — 1425 человек.

Версия 2. Сведения Главного военно-судного управления военного министерства, приведенные в 1909 г. в газете «Право»:

за 1906 г. — 236 человек, за 1907 г. — 627 человек, за 1908 г. — 1330 человек. Всего — 2193 человека.

Версия 3. Статистика известного либерального юриста О. О. Грузенберга:

за 1906 г. — 225 человек, за 1907 г. — 624 человека, за 1908 г. — 1340 человек. Всего — 2209 человек.

Версия 4. Сообщение помощника начальника Главного тюремного управления министерства юстиции М. М. Боровитинова на Вашингтонском тюремном конгрессе в 1910 г.:

за 1906 г. — 144 человека, за 1907 г. — 1139 человек, за 1908 г. — 825 человек. Всего — 2608 человек^945.

Данные о казнях за 1909 г. также различаются — 543^{946, 545947, 547948 или 717949 человек.}

Сведения за 1910 г. не разнятся между собой ни по каким источникам — 129 человек^{950. За 1911 г. существуют две версии — 58951 или 73952 человека.}

Таким образом, если за каждый год суммировать только наименьшие цифры из различных версий, то получается, что по приговорам военно-окружных судов за 1906-1911 гг. было казнено минимум 2155 человек. При этом, разумеется, сюда не входят жертвы карательных отрядов — в частности, в Прибалтике, — часто убивавших людей без суда или с незафиксированными официально элементами судопроизводства.

Как отметил знаменитый юрист М. Н. Гернет, цифры повешенных и расстрелянных в России за один только 1907 или 1908 г. значительно превышали количество казненных во всех европейских и американских государствах вместе взятых. А число казней в России за 1908 г. превосходило более чем в 21 раз количество казненных в этом году во всех странах Европы^953.

Общее число всех погибших — 6057 человек.

Выскажем некоторые соображения по поводу приведенной статистики убийств и казней.

2) Смертные казни, как известно, назначались не только за осуществленные убийства, а за массу других преступлений -покушение на убийство, подготовку к покушению, разбой, грабеж, участие в вооруженном восстании, сопротивление властям с оружием в руках и — как в случае с военно-полевыми судами — за противозаконное изготовление, приобретение, хранение, ношение и сбыт взрывчатых веществ.

3) Можно ли, сопоставив число жертв, сделать вывод, какая из сторон была гуманней и милосердней? Царская власть вела свой кровавый поединок не с каким-то одним революционным сообществом. Таких организаций было много — а) ПСР; б) БОМ и местные группы максималистов; в) различные анархистские боевые группировки; г) ППС; д) армянская партия «Дашнакцутюн»; е) финляндская партия активного сопротивления и немало других. Никакого единого террористического движения в России не было. То, что по моральным соображениям считали недопустимым центральные боевые структуры ПСР, могли себе позволить некоторые эсеры на местах^{956. У различных максималистов и анархистов, не говоря уже о национальных организациях,}

занимавшихся террором, были — в большинстве своем — весьма далекие от ПСР правила и принципы. Эсеры, по их собственным подсчетам, за 1906-1911 гг. убили 98 должностных лиц и полицейских агентов¹, а сколько членов ПСР за эти годы повесили или расстреляли? Эти цифры не установлены, но, думается, что статистика тут явно будет не в пользу правительства.

Руководящая и направляющая роль Столыпина в военноокружном правосудии проявлялась гораздо больше, чем в военно-полевых судах. Хотя он был одним из их инициаторов и рассылал соответствующие циркуляры, но напрямую в деятельность этих учреждений всё же не вмешивался, лишь однажды высказав свое мнение по делу о покушении на Дубасова. С военно-окружными судами всё обстояло совсем иначе.

Редигер, ведомство которого курировало военную юстицию, пишет о Столыпине: «...Он для получения смертных приговоров предавал сотни людей военному суду. <...> Постановления о передаче дел в военный суд поступали ко мне периодически целыми пачками на печатных бланках за подписью товарища министра Макарова».

Однако и этого премьеру показалось мало. Редигер свидетельствует: «Опасаясь смягчения смертных приговоров со стороны утверждавших их временных генерал-губернаторов (все — из войсковых начальников), он секретной инструкцией потребовал, чтобы они их не смягчали без его разрешения, перелагая, таким образом, на них ответственность за свои (Столыпина) постановления»².

Напомним, что Редигер — это министр правительства Столыпина, убежденный монархист и консерватор, а вовсе не либерал или какой-нибудь оппозиционер, заинтересованный в дискредитации премьера.

Имеется немало опубликованных документов, подтверждающих правоту Редигера.

^{Ивич М.} Статистика террористических актов, совершенных партией социалистов-революционеров. С. 379-389.

В июле 1907 г. недовольство Столыпина вызвал командующий Казанским военным округом генерал от инфантерии И. А. Карасе. В секретном письме к Редигеру от 28 июля 1907 г. премьер сообщил последнему несколько ужасающих, на его взгляд, фактов:

1) За прошедшие месяцы 1907 г. Казанский военно-окружной суд оправдал большинство лиц, обвинявшихся в преступлениях «против должностных лиц» или в похищении «казенного имущества для революционных целей»;

2) 21 человеку суд вынес смертный приговор, но при этом ходатайствовал о замене им смертной казни другим наказанием;

3) Карасе, входя в предварительные сношения с ним — Столыпиным, заменял всем подсудимым смертную казнь различными сроками каторжных работ^957.

Далее шел следующий пассаж:

«Признавая, что подобный исход рассмотрения военноокружным судом дел о лицах гражданского ведомства, передаваемых в военный суд в видах ограждения общественного порядка и спокойствия, исключает самую необходимость изъятия таковых из общего порядка подсудности и что постоянные, предварительно конфирмации приговоров, обращения ко мне генерала от инфантерии Карасса за заключением по вопросу о желательности удовлетворения возбуждаемых названным военным судом ходатайств о смягчении вынесенных им смертных приговоров ставят меня, за неимением в моем распоряжении подлинных дел, в необходимость в ущерб интересам поддержания общественного порядка и спокойствия соглашаться на смягчение участи осужденных...»

Наши выводы из данного текста таковы:

1) дела действительно передавались в военно-окружные суды преимущественно для вынесения смертных приговоров;

2) премьер был уверен, что помилование осужденных к смертной казни наносит ущерб общественному порядку и спокойствию;

3) требуя усиления репрессий в отношении обвиняемых военно-окружным судом, Столыпин не интересовался содержанием дел и степенью доказанности вины, т.е. сам характер обвинения уже автоматически решал для него судьбу подсудимого.

Еще более выпукло эти воззрения премьера предстают в его письмах к великому князю Николаю Николаевичу в январе-феврале 1908 г. Их тема — излишняя мягкость и либеральность помощника великого князя генерала от инфантерии Газенкампфа, которому Николай Николаевич передоверил право утверждения смертного приговора или замены его на иное наказание.

Беренштам, являвшийся защитником многих подсудимых в военно-окружных судах, встречался с Газенкампфом лично и вел с ним переписку. Он приводит следующие слова генерала: «Я вообще против смертных казней, <...> а в особенности там, где человек сам не убивал... Надеюсь только, эти мои слова не попадут в газеты...»⁹⁶⁰

По рассказам Беренштама, Газенкампф всегда тщательно знакомился с существом каждого дела, выслушивал доводы адвокатов — чаще всего обращавшихся к нему письменно — и при малейшей возможности заменял смертную казнь на каторжные работы, а также часто уменьшал и срок каторги, иногда даже заменяя ее ссылкой. Пользуясь особым положением своего начальника, генерал не согласовывал свои постановления с кем бы то ни было, включая премьера^961.

Вопрос о том, какими мотивами руководствовался Газенкампф и придерживался ли он в действительности столь гуманных взглядов, как заявлял Беренштам, весьма сложен и неоднозначен.

Когда речь шла о серьезных террористических актах, генерал утверждал все смертные приговоры (за одним исключением — дело членов БОМ Н. С. Климовой и Н. А. Терентьевой, но там решение о смягчении наказания было принято на самом верху^{962). Именно он утвердил смертную казнь Коноплянниковой и почти}

всем членам ЛБО, казненным по приговору Петербургского военно-окружного суда. Более чем вероятно, что в этих делах у него и не было выбора. Однако в послании к великому князю Николаю Николаевичу от 4 февраля 1908 г. Газенкампф ставит себе в заслугу, что «ни ходатайства, ни угрозы не вынудили меня на помилование» убийцы Мина и других должностных лиц. Генерал не без гордости прибавляет: «Все эти злодеи и злодейки были без милосердия повешены».

Газенкампф в этом же письме вспоминает, что в октябре-декабре 1906 г. он давал военно-полевым судам указание «беспощадно приговаривать к смерти всех изобличенных в приготовлении бомб и других адских машин»^{963. Когда Столыпин склонился к отмене этой меры, генерал «настаивал на необходимости уничтожения бомбистов» и был обескуражен тем, что не смог убедить премьера в своей правоте964. Свое кредо Газенкампф обозначил такими словами: «Беспощадная смерть политическим и уголовным злодеям; помилование всем неуравновешенным, увлеченным на путь преступления вихрем революции и вызванного ею настроения»965.}

Послание генерала великому князю написано в защиту от обвинения со стороны Столыпина в либеральности, и, конечно, старый лис (ему было уже 65 лет) в этом документе всячески старается выставить себя жестким и решительным охранителем режима. Но полностью выдумать все факты своей «беспощадности» он не мог — ведь Николай Николаевич и премьер хорошо помнили, каковы были мнения и дела Газенкампфа в столь недавнее время. Другое дело, что сложна душа человеческая, и один и тот же чиновник, вчера бывший безжалостным, сегодня может стать милосердным. Тем более что смягчение наказания осуществлялось генералом в отношении людей «маленьких», совершивших либо уголовные деяния, либо государственные преступления, не имевшие серьезного политического значения.

Военный юрист Р. Р. фон Раупах, неоднократно встречавшийся с Газенкампфом по делам службы, поясняет, что он «не отягчал своей совести такими казнями, которые, в силу тяжести совершенных преступлений, не являлись бы неизбежными»⁴.

Но даже относительная гуманность Газенкампфа вызвала резкое неприятие Столыпина. К тому же премьер вообще считал генерала источником либеральных настроений среди офицеров столичного округа^966.

27 января 1908 г. Столыпин написал письмо великому князю Николаю Николаевичу, где вначале высказывает мысль, что такая мера, как предание военному суду преступников, уличенных «в нападениях на должностных лиц, чинов полиции и войск и в тягчайших посягательствах на жизнь и имущество обывателей», «достигает своей цели лишь при неуклонном проведении ее по всей строгости закона (читай — смертной казни. — Г. К.)...»

И продолжает: «Всякое в этом отношении колебание <...> подрывает необходимую для подавления проявлений еще не прекратившейся смуты уверенность в безусловной целесообразности этого мероприятия, так как допущенная в одних случаях снисходительность — в других может порождать мысль о неуместности строгой кары...»

Далее Столыпин пишет самое главное: правительство поставлено в затруднительное положение тем, что Газенкампф часто смягчает осужденным следуемое «по закону наказание», т. е. виселицу^{967. Премьер ставит в вину генералу тот факт, что после казни 18 октября 1907 г. Е. П. Рогозинниковой тот утвердил лишь один смертный приговор, в остальных же девятнадцати случаях казнь была заменена другими наказаниями. И при этом лишь в тринадцати из этих эпизодов имелось ходатайство Петербургского военно-окружного суда о смягчении приговора968.}

Великий князь потребовал у Газенкампфа письменного ответа для передачи Столыпину. Генерал в уже упомянутом выше послании написал следующее:

1) Петербургский военно-окружной суд беспощаден и строг, и если он просит о замене казни другим наказанием, то ему — Газенкампфу — не нужно оправдываться в том, что эти просьбы уважены;

2) два лица, совершивших грабеж, помилованы генералом ввиду их «чистосердечного признания и отсутствия кровопролития»;

3) еще двум, тоже виновным в грабеже, казнь заменена каторжными работами вследствие того, что крови пролито не было;

Генерал также добавил, что ни в одном из этих преступлений не имелось какой-либо политической подкладки^969.

Столыпина не удовлетворили объяснения Газенкампфа. Наведя дополнительные справки, премьер 10 февраля 1908 г. обратился к Николаю Николаевичу с новым письмом. В нем заявлялось:

1) Генерал не имеет права устраняться от ответственности за замену смертных приговоров, если таковая последовала по ходатайствам военно-окружного суда. Он должен контролировать деятельность военно-судебных учреждений и не относиться к их просьбам формально^970.

2) Недопустимо милосердие к участникам грабежей: «Грабительство и разбой <...> должны быть уничтожены беспощадно, и ввиду этого никакое снисхождение к деятелям такого рода <...> не должно иметь места».

Свои размышления по этому поводу Столыпин закончил такой фразой:

«Исходу этих дел я не могу не придать особого значения, опасаясь деморализующего влияния слабости репрессии именно в этих случаях на чинов полиции, нравственная поддержка коих при несении ими столь тяжелой в настоящее время службы является прямой обязанностью правительства».

На полях документа сохранились ответы Газенкампфа на три из четырех обвинений Столыпина, предназначенные, скорее всего, для великого князя.

По первому обвинению: «Я вполне ясно высказал, что считаю долгом вникать в каждое дело, следов[ательно], относиться к приговорам и ходатайствам суда не формально»^972.

По третьему обвинению, о деле Резцова: «Выяснилось, что Резцов ранил городового неумышленно, не нападал на него, а только отстреливался, не целясь, когда спасался бегством. Выяснилось также, что Резцов к революционной организации не принадлежал»; о делах остальных лиц, которым были заменены смертные приговоры: «И на это были вполне уважительные причины, не говоря уже о полном раскаянии виновных и отсутствии кровопролития».

По четвертому обвинению: «Были серьезные уважительные причины. Достат[очно] сказать, что на суде выяснилось, что убийцей был неразысканный брат Яна Пальма, а не он»^973.

Со вторым обвинением Газенкампф спорить не стал, вероятно, полагая, что он всё сказал на этот счет еще в письме от 4 февраля.

Позиция Столыпина предельно ясна: если смертные приговоры не утверждаются — это плохо, если утверждаются — хорошо. Обстоятельства преступления, реальная вина или невиновность подсудимого и даже наличие жертв — всё это не играло для премьера никакой роли. Вот уж кто подходил к делу формально! А ведь речь шла о жизни и смерти конкретных людей.

Добиться отставки Газенкампфа или устранения его от курирования военного правосудия на территории Петербургского военного округа Столыпин не смог. Здесь он потерпел поражение, спасшее от виселицы многих людей.

* * *

Подводя итоги темы «Столыпин и смертная казнь», мы выражаем полную солидарность со словами, написанными спустя

две недели после кончины премьера — 20 сентября 1911 г. Их автором был П. Б. Струве — полу-либерал, полу-консерватор, далекий уже тогда от какого-либо сочувствия революции. Он, признавая целый ряд достоинств Столыпина, отметил тем не менее, что тот не был способен оздоровить государство моральными средствами. И в подтверждение своей мысли добавил: «Это сказалось в его, на мой взгляд, чисто патологическом равнодушии или, если угодно, пристрастии к смертной казни. Тут было не только теоретическое убеждение и боевой азарт, тут было что-то органически-нездоровое, загадочно болезненное и, в сущности, весьма далекое от настоящей реальной политики»^974.

Замечательно писал Струве в 1911 г. Жаль только, что впоследствии его точка зрения изменилась и в 1926 г. его уже нисколько не смущал премьер, «при помощи Ф. В. Дубасова и других людей того же типа жестокой и властной рукой подавляющий революцию». Находясь в эмиграции, Струве видел идеал в народном представительстве, «над которым будет витать столыпинский дух охранения и творчества»^{975. Легко забыл он о том, во что выливалось подобное «охранение», — о пролитой Столыпиным крови, о виселицах, расстрелах, страданиях родственников и друзей погибших. Тем, кто хочет представить себе реальный облик столыпинского «охранения и творчества», лучше всего почитать превосходную статью В. Г. Короленко о смертных казнях, ставших при Столыпине «бытовым явлением»976. Она написана в 1910 г., но запечатленные там кошмары поражают воображение и сегодня — даже после всех ужасов тоталитарных режимов XX века.}

Картину остальных репрессивных мер премьера лаконично и ярко обрисовал единомышленник Струве А. С. Изгоев; «...В провинции печать оказалась отданной всецело беспредельному произволу администрации <...> Общественные организации, просветительные общества, профессиональные союзы гибли одно за другим <...> Аресты, обыски, высылки были повседневным явлением»^977.

То, что всё это действительно было «нормою жизни», свидетельствует и Маклаков. Он же упоминает про жестокие побои, истязания и пытки в местах заключения^{978. Об этом отчасти будет рассказано в последующих разделах нашего исследования.}

Столыпина, как уже писалось, считают воплощением прямоты и честности. Скажем несколько слов, как всё обстояло на самом деле.

В своей речи во II Думе 6 марта 1907 г. Столыпин, как и ранее в правительственном сообщении от 24 августа 1906 г., анонсировал множество либеральных начинаний и реформ. Здесь были: правовое государство, свобода совести, неприкосновенность личности и жилища, тайна личной переписки, судебные преобразования в виде допущения защитника к предварительному следствию, введения состязательного начала в обряде предания суду, установления институтов условного осуждения и условного досрочного освобождения^979.

Всё это, казалось бы, очень хорошо, но, во-первых, ничего из предложенного — кроме института условного досрочного освобождения — не воплотилось в жизнь^{980. А во-вторых, возникает резонный вопрос: как весь этот провозглашенный, хотя и не осуществленный либерализм сочетался с практикой военно-полевых и военно-окружных судов, бесчисленными смертными казнями по их приговорам, повседневными арестами, обысками, высылками, избиениями в тюрьмах и т. п.?}

★★★

В завершение приведем две цитаты из Льва Толстого. Первая из них напрямую касается оценки личности Столыпина и сделана в неотправленном письме к премьеру от 30 августа 1909 г.: «...По теперешней Вашей деятельности Вы уже заслужили ту ужасную славу, при которой всегда, покуда будет история, имя Ваше будет повторяться как образец грубости, жестокости и лжи»^981.

Вторая цитата — дневниковая запись Толстого от 4 марта 1857 г. Она не имеет никакого отношения к Столыпину, который

даже не появился еще на свет, но как будто специально относится к нашему времени, когда он стал кумиром и национальным героем.

Посетив гробницу Наполеона в Доме инвалидов в Париже, Толстой написал: «Обоготворение злодея ужасно»^982.

Трауберг собрал отряд на совещание. Он сказал, что выполнить поручение ЦК будет очень сложно, и добавил: «Одно мы твердо знаем <...> — это необходимость для Столыпина выезжать в Царское Село к царю для докладов. Из этого обстоятельства и будем исходить при налаживании слежки».

Затем Трауберг предложил следующий план. Одна группа боевиков ведет свое наблюдение в районе Зимнего дворца (где проживал премьер), а вторая снимает квартиру или несколько комнат в доме, окна которого выходят на подъезд Царскосельского (ныне — Витебского) вокзала. Если удастся установить время поездок Столыпина на вокзал, то это чрезвычайно упростит подготовку покушения. Если же выяснится, что премьер ездит к императору другим путем, то придется вырабатывать новую диспозицию.

Всё было сделано так, как намечал Карл. Однако ситуация складывалась для ЛБО неудачно. Первая группа, едва приступив к слежке около Зимнего дворца, была вынуждена уйти оттуда: там оказалось слишком много охранников. Ее перевели вести наблюдение на самом вокзале. Вторая группа сняла комнаты в удобном для обзора месте. В каждой из них находились по два человека, которые, периодически меняясь, следили за дорогой. Прошло десять дней, но никто из них не видел выездов Столыпина^983.

Члены отряда порядком устали и, как и в деле Павлова, подозревали ЦК ПСР в том, что тот опять намеренно поставил перед ними практически невыполнимую задачу. Впрочем, такого отчаяния, как тогда, всё же не было, ибо все верили в способность Трауберга найти выход из самого затруднительного положения^984.

Фельдмана немедленно снять комнату вблизи Царскосельской железной дороги, куда должен прийти состоящий в ПСР солдат-железнодорожник из бригады, обслуживающей вокзал. Назначенный пароль для начала разговора: «Привет от Ивана Ивановича!» — «Он мой друг»^985.

Фельдман поселился в комнате на Рузовской улице. Через несколько дней явился тот солдат, о котором говорил Карл. После обмена паролями завязалась беседа. Железнодорожник рассказал, что ему всегда известно время отбытия специальных поездов в Царское Село. За два часа до этого в их бригаду поступает предписание подготовить состав из двух вагонов и паровоза. Но к паровозу, приготовляемому для Столыпина — в отличие от других, — неизменно прицепляется лишь один вагон.

Далее солдат поведал, что премьер уже давно не ездит к царю с платформы Царскосельского вокзала, а либо проходит через одну из калиток в заборе, окружающем вокзал, либо доезжает в автомобиле по Лиговской улице до места в открытом поле, где его ожидает поезд. Регулярности в поездках Столыпина к императору нет. Для того чтобы оперативно передать в ЛБО информацию о выезде премьера, железнодорожник должен иметь возможность в любой момент видеть Фельдмана. Последний тут же заверил солдата, что начиная со следующего дня не будет выходить из своей квартиры ни на минуту.

В тот же день на собрании отряда в общежитии Политехнического института Фельдман сообщил Траубергу и всем боевикам о рассказе железнодорожника. Трауберг тут же предложил новый план. Он состоял из следующих пунктов:

1) Как только Фельдман получает от солдата известие о предстоящей через два часа поездке Столыпина, он немедленно извещает об этом членов ЛБО. В ожидании этого все они должны постоянно находиться в своих квартирах.

2) После этого боевики распределяются по двум группам. Меньшая из них сосредотачивает свое внимание на калитках забора, окружающего вокзал, причем из-за возможного наличия сотрудников полиции следует прогуливаться там с непринужденным видом. Более значительная группа ведет наблюдение на Лиговской улице.

3) При уходе на место действия оружие с собой не берется, ибо пока речь идет лишь о разведке.

Спустя шесть дней к Фельдману явился железнодорожник и передал, что поезд премьера скоро поедет в Царское Село. За полчаса до его отправления члены ЛБО начали наблюдение. Группа, следившая за калитками у вокзала, сразу же наткнулась на множество агентов охранки. Стало ясно, что они ждут Столыпина. Все боевики, выполняя указание Карла, шли деловой походкой на большом расстоянии друг от друга и так же уходили обратно. Приблизиться к премьеру у вокзала не представлялось возможным, тем более что было непонятно, через какую калитку он пройдет^987.

Спустя неделю ситуация повторилась. А вот на третьей неделе, приблизительно 20 января, Столыпин решил-таки ехать по Лиговской улице. Собравшиеся там члены ЛБО находились, как и было условлено, далеко друг от друга. Минут за пятнадцать до назначенного времени дорога стала наполняться полицейскими служителями, которые, как выразился Фельдман, «словно в какой-то сказочной феерии выходили из переулков и закоулков». Затем боевики услышали звуки приближающихся машин. Фельдман свидетельствует: «Я оглянулся и увидел, как издали с бешеной скоростью направляются в нашу сторону три автомобиля с сильными прожекторами, широко освещающими улицу. Первый и третий автомобили были набиты агентами охранки, а в среднем сидел Столыпин»^988.

У членов ЛБО, наблюдавших эту картину, появилась непоколебимая уверенность, что премьер не уйдет из их рук. Трауберг решил, что достаточно еще двух наблюдений на Лиговской улице, чтобы попытаться устроить покушение. Решено было на днях собрать отряд, конкретизировать план, приготовить снаряды и выбрать участников. Фельдман продолжал постоянно находиться в своем жилище. Солдат еще один раз приходил к нему, чтобы известить о предстоящем выезде Столыпина, но на этот раз тот уехал через калитку на вокзале. Однако боевики не отчаивались, будучи убеждены, что он еще не раз проедет по удобному для них маршруту^989.

Но внезапно ситуация резко изменилась к худшему для ЛБО. К Фельдману пришел Трауберг и сообщил, что только что получил указание устроить встречу представителей ЦК и ЛБО

на следующий день в четыре часа. Цель свидания — передача отряду касающегося его постановления.

У Карла именно на этот час была назначена важная встреча, поэтому он попросил Фельдмана сходить на явку в ЦК^990.

Фельдман пишет, что, придя в назначенное место, он застал там члена ЦБО В. М. Сулятицкого — того самого вольноопределяющегося 57-го Литовского полка, который лично вывел Савинкова из Севастопольской тюрьмы в ночь с 15 на 16 июля 1906 г. Сугубо официальным тоном Сулятицкий объявил: ЦК поручил ему довести до сведения ЛБО, что подготовка покушения на премьер-министра изымается из ведения отряда, а все связи и наработки должны быть как можно скорее переданы в ЦБО. А перед ЛБО ставится другая задача — организовать убийство командира 3-го армейского корпуса (у Фельдмана ошибочно — командующего войсками Виленского военного округа) генерал-лейтенанта П. К. фон Ренненкампфа.

После этих слов наступило длительное и мучительное молчание. Собравшись с духом, Фельдман спросил: «Знает ли Центральный комитет, в какой стадии находится у нашей боевой организации дело Столыпина?»

Сулятицкий ответил: «Не знаю».

Фельдман нервно воскликнул: «А если мы не подчинимся этому крайне вредному и недопустимому решению Центрального комитета?»

На это Сулятицкий сказал: «Это ваше дело».

Уходя со встречи, Фельдман заявил Сулятицкому, что отряд примет все меры к тому, чтобы объявленное им постановление было отменено^991.

Тут надо внести некоторые уточнения. Сулятицкий был арестован в Петербурге 21 января 1907 г. под именем мещанина Т. С. Гронского^{992. Между тем, если следовать Фельдману, описанное свидание состоялось позднее. Значит, либо мемуарист сильно затянул события, развивавшиеся более стремительно, либо он имел встречу не с Сулятицким, а с каким-то другим человеком, представлявшим ЦК. Второй вариант кажется нам более вероятным.}

Как бы то ни было, Фельдман в этот же день вечером пришел на собрание ЛБО и поведал членам отряда о своем разговоре с эмиссаром ЦК. Его сообщение потрясло присутствующих. Потом начался обмен мнениями. Наибольшую поддержку получило следующее предложение: требовать от ЦК отмены принятого постановления, а в случае отказа — просить отсрочить его хотя бы на две недели, чтобы успеть довести до конца дело Столыпина. Альтернатива — роспуск ЛБО.

Трауберг, выслушав своих товарищей, во многом согласился с ними, но добавил, что, как ни тяжело бросать хорошо надаженную работу, надо думать и о партийной дисциплине. В окончательном варианте обращения ЛБО в ЦК осталась только первая часть предложений боевиков, а о возможном расформировании отряда речь уже не шла.

Эсеровский ЦК не пересмотрел своего решения и не согласился пойти на уступки. Карл вынужден был передать все имеющиеся у него связи по данному делу в ЦБО^993.

Глава этой группы Л. И. Зильберберг, подобно Траубергу, пользовался сведениями сочувствующих эсерам лиц из разных учреждений. У него имелся свой человек среди низших служащих Зимнего дворца, который готов был дать условный сигнал в момент, когда премьер выйдет на прогулку. Поэтому всерьез рассматривался план нападения на Столыпина в саду дворца, куда должны были проникнуть члены ЦБО^994.

Возможно, это же лицо или кто-то другой иногда сообщал Зильбербергу сроки выезда премьера в Царское Село и приезда его обратно. В одном из таких случаев наблюдатели из отряда расположились на улицах возле Зимнего дворца и видели отъезжающие автомобиль и карету, но понять, где именно находился Столыпин, не смогли^{995. В какой-то из январских дней, получив известие о предстоящем возвращении премьера в Зимний дворец, группа даже предприняла попытку покушения. Двое боевиков — Никитенко и бывший член ЛБО Б. С. Синявский — с двумя бомбами ждали Столыпина на Обводном канале. Однако информация оказалась ложной, и премьер мимо них не проехал996.}

Зильберберг был арестован 9 февраля 1907 г.^{997 После этого ЦБО возглавил Никитенко. Организация существовала еще почти два месяца — вплоть до арестов многих ее членов (включая лидера) 31 марта 1907 г.998 Никаких покушений на Столыпина за это время не произошло.}

Таким образом, ЦБО в меньшей степени продвинулся к успеху, нежели ЛБО. Весьма вероятно, что, если бы эсеровский ЦК не отнял это дело у ЛБО, Столыпин не дожил бы до открытия II Государственной Думы 20 февраля 1907 г.

Ренненкампф был приговорен ПСР к смерти как руководитель карательной экспедиции в Забайкальской области в январе-апреле 1906 г., когда по приговору учрежденного им Временного военного суда было казнено 18 и отправлено на каторгу или в тюрьму 93 человека, абсолютное большинство которых не было боевиками и не действовало с оружием в руках¹. Еще 30 октября 1906 г. в Иркутске эсер Н. В. Коршун бросил в Ренненкампфа бомбу, которая не разорвалась. На следующий день — 31 октября — Коршун по приговору военно-полевого суда был казнен на виселице^999.

Историю подготовки покушения на Ренненкампфа подробно рассказывает Калашников, и хотя его сведения не дублируются никакими другими источниками, нет оснований сомневаться в достоверности основной канвы его изложения.

ЛБО в первой декаде февраля 1907 г.^{1000 узнает, что Ренненкампф на днях приезжает на поезде в Петербург для доклада}

Николаю II. Лев Синегуб предлагает следующий план: несколько членов отряда из сибиряков поодиночке приходят в этот момент на Николаевский вокзал и, приблизившись к Ренненкампфу с трех сторон, берут его в кольцо. Генерал будет застрелен кем-либо из них. А потом боевики, взорвав надетые на них пояса с динамитом, уничтожат его офицеров и адъютантов: взрывчатки должно хватить, чтобы начисто снести всё в радиусе пятнадцати шагов^{1001. Участие сибиряков в этом акте носило принципиальный характер: они должны были продемонстрировать всему миру, что Сибирь не сломлена.}

Анализируя спустя тридцать лет события тех дней, Калашников пишет: «Что за фантастическая вещь — верить, что у тебя есть право убивать другое человеческое существо, что всякое преступление позволительно, если оно совершается во благо всех людей! Я был настолько убежден в своем моральном долге уничтожать слуг царя, что всякое иное соображение о добре и зле отметалось напрочь. Правда была на нашей стороне. Если она выторговывает у нас наши жизни в обмен на жизни врагов, значит, это единственно разумно и прекрасно».

Мемуарист продолжает: «Как растение, встретившись с препятствием на пути своего роста, совершает изгиб, так и мы были искажены странными обстоятельствами своей эпохи. Наша доброта приняла форму изобретения методов уничтожения тех, кого мы ненавидели так, что мир запомнит нас как символ мести. Смерть за смерть! Как иначе объяснить предложение Жоржа (кличка Синегуба в ЛБО. — Г. К.) — добрейшего из нас — взорвать троих товарищей, только чтобы убить генерала Ренненкампфа? Этот план не вызвал ни единого возражения. Напротив, его горячо одобрили, и эстет Жорж получил большое почтение за то, что его придумал»^1002.

Трауберг, однако, вносит в план некоторые поправки, делающие возможным благополучный уход одного или двух исполни-

поскольку: 1) Ренненкампф в это время находился в Сибири и не получал еще никакого назначения в европейской части России; 2) названные Калашниковым участники дела не могли заниматься им в ноябре: Фельдман был всецело занят подготовкой террористических актов против Дубасова и Павлова, а Синегуб и Измайлов еще не входили в ЛБО.

телей. Боевиками были утверждены — конечно, с их полного согласия — Калашников, Фельдман и Измайлов^1003.

Наконец от одного эсера, работавшего телеграфистом на железной дороге, поступила информация, что поезд Ренненкампфа придет в тот же день в 23 часа^1004.

В 20 часов в петербургской квартире, где жил Калашников, собрались все участники дела, а также Трауберг и Велтистов. Последний надел на боевиков пояса с динамитом. Всё было просто, кроме разве что некоторой театральной бравады при прощальном рукопожатии. Впрочем, Калашников отметил, что «лицо Карла, обычно такое суровое, выражало внутреннюю боль. Его глаза были очень нежны, когда он давал нам последние наставления».

Трауберг сказал следующее: «Помните, товарищи, что на вокзале вы должны держаться подальше друг от друга. Даже не смотрите друг на друга, но в то же время координируйте между собой все свои движения. Сосредоточьте свое внимание на Сергее (Калашникове. — Г. К.) и генерале. Сергей идет первый. Если он достигает успеха, вы вдвоем уходите прочь; если нет, вторым идет Дмитрий (Фельдман. — Г. К.), а если терпит неудачу и он, тогда Измайлов. Генерал не должен вырваться из кольца смерти, и ничто не должно воспрепятствовать вам исполнить свой долг. <...> Я буду на вокзале, возле вас»^1005.

В четверть десятого боевики вместе с Траубергом прибыли на вокзал и разместились в залах ожидания. Когда до прихода поезда Ренненкампфа оставалось полчаса, Калашников направился к платформе: «Было холодно, дул ледяной ветер, всё тело дрожало от возбуждения. Мой внимательный взгляд выхватывал картины: здесь остановится поезд; там по платформе катится толпа людей и железнодорожных служащих. Всё мирно. Внезапно я поразился отсутствию жандармов и шпионов (последних обычно легко было опознать по бегающим воровским глазкам). Где же они? Они всегда слетались, как стервятники на поле боя, задолго до прибытия особы, которую им поручено охранять. „Что случилось? Что случилось?“ — спрашивал я себя. <...> Хотя не было ни малейших признаков ожидания особого генеральского поезда, мы упрямо продолжали ждать... ждать на холоде».

Неожиданно рядом с Калашниковым появился Карл и прошептал: «Иди домой». То ли сведения телеграфиста оказались ошибочными, то ли Ренненкампф отложил свой визит в Петербург. Террористы испытывали чувство неловкости, старались не смотреть друг на друга, словно до некоторой степени были виноваты в том, что генерал не приехал^1006.

Они все вернулись на квартиру Калашникова, где техник снял с них опасное снаряжение. Затем Трауберг и Фельдман уехали последним поездом в Финляндию, Калашников и Измайлов остались вдвоем. И как же сложна и противоречива душа человека: у боевиков, только что сознательно шедших на верную смерть, началось прямо-таки настоящее ликование от того, что они остались в живых!

Далее, по Калашникову, происходило следующее:

«— Да, дружище, выпьем! Выпьем за наше возвращение к жизни — и за жизнь! — сказал я бодро, наполняя темно-красным вином два стакана.

Мы чокнулись и опорожнили их одним залпом, после чего сидели молча, пряча стыдливые улыбки. Затем нас обоих одновременно охватило желание говорить, делиться друг с другом забавными историями из нашего прошлого, всякими детскими шалостями. Мы болтали и пили вино, пока не опорожнили бутылку.

Отправляясь в постель, я всем своим существом ощущал сумасшедшую радость от каждого мгновения своей жизни, от своего здорового тела. Измайлов выразил то же чувство, когда, гася свет, произнес меланхолическим тоном:

— Я чувствую себя, как приговоренные к казни, когда они вдруг получили отсрочку. Смерти не избежать, они понимают это, но хорошо, что не сейчас, не сегодня... Да, жизнь кажется человеку прекрасной штукой. Эх, как же чертовски я счастлив сейчас! Хочется не спать, а танцевать и петь. Ты не презираешь меня за это, Сергей?

— Нет, — отвечал я пылко, — за что? Мне тоже чертовски хорошо!

Это была чудная ночь»^1008.

Между тем эти люди вступили в отряд по собственной воле, и никто не заставлял их становится террористами-смертниками.

В воспоминаниях Фельдмана — одного из потенциальных убийц Ренненкампфа — эта история опущена. Он пишет, что мысль об убийстве Ренненкампфа у ЛБО возникала еще до поручения ЦК и сам мемуарист даже ездил на разведку в Вильно, где жил генерал-лейтенант. Выяснилось, что он проживает в дачной местности, где посторонних нет и находится много военных и агентов охранки. За Фельдманом началась слежка, от которой он в течение целого дня пытался уйти. В конце концов с помощью разных уловок Фельдману это удалось, но он пришел к твердому убеждению, что убить Ренненкампфа в Вильно невозможно. Поэтому, получив поручение от ЦК ПСР, отряд отказался от него как от невыполнимого^1009.

Думается, что Фельдман перепутал последовательность событий и в Вильно он ездил уже после попытки покушения в Петербурге. Калашников сообщает, что через две недели после описанного эпизода стало известно: Ренненкампф был принят императором, а потом уехал в Виленский военный округ, куда выслеживать его мгновенно отправились Фельдман, Карташёва и Измайлов. Однако их усилия провалились, и им с трудом удалось спастись^1010.

Ренненкампф был назначен командиром расположенного в Вильно 3-го армейского корпуса 27 декабря 1906 г. — с этого времени и могли члены ЛБО дожидаться его в Петербурге. Но выехал он из Иркутска лишь 20 января. Согласно запискам вдовы Ренненкампфа, он действительно представлялся Николаю II в феврале 1907 г.^{1011 и прибыл в Вильно только 19 февраля 1907 г.1012, т.е. накануне открытия II Государственной Думы, когда}

ПСР собиралась временно прекратить террор. Поэтому и поездка Фельдмана в Вильно, скорее всего, состоялась во второй декаде февраля.

По всей видимости, Фельдман исказил события из соображений внутренней цензуры. В сталинские годы у него были основания умолчать о своем прошлом как террориста-смертника.

* * *

В этот же период (конец января — первая половина февраля 1907 г.) у ЛБО возник план убить проживавшего в Пскове генерал-лейтенанта А. А. Адлерберга — усмирителя Кронштадтского восстания 19-20 июля 1906 г. Фельдман съездил во Псков, но, узнав, что Адлерберга переводят на службу в Петербург, отменил покушение. По иронии судьбы в поезде, на котором боевик возвращался в Териоки, он ехал в одном вагоне с Адлербергом. Никаких последствий для обоих это соседство не повлекло^1013.

Последним делом, которым занимался отряд до открытия II Государственной Думы, стала неудавшаяся попытка нового покушения на Ф. В. Дубасова, о чем мы уже писали выше. А после открытия Думы ЦК ПСР прекратил — вплоть до ее роспуска 3 июня 1907 г. — центральный террор^{1014. ЛБО на три с лишним месяца остался без работы.}

Как мы уже писали, среди бумаг Б. И. Николаевского находится небольшой мемуарный очерк^{1015. Мемуарист, не называющий своей фамилии, утверждает, что был членом ЛБО в январе-феврале 1907 г. Его заметка носит резко критический характер в отношении отряда. Пересказывая основные положения этого документа, отметим сразу, что многие оценки и факты, содержащиеся в нем, представляются сомнительными и не подтверждаются (а иногда и прямо опровергаются) другими источниками.}

Первый тезис автора данного очерка — непартийный в большинстве своем состав ЛБО. Из десяти членов отряда (вообще-то в начале 1907 г. их было не меньше одиннадцати, но, вероятно, кого-то из них мемуарист мало знал или по каким-то причинам не включил в разбираемый список) якобы лишь двое были людьми, разделявшими позиции ПСР, — сам Трауберг и один из тех, кого впоследствии осудили на каторгу за подготовку покушения на А. Ф. Редигера (т. е. Фельдман или Карташёва). У остальных мотивы прихода в террор не имели ничего общего с эсеровскими. Четверо боевиков пошли в ЛБО вследствие излишка энергии и чрезвычайно преувеличенного мнения о значимости террора для дела революции. Один пришел в отряд, желая отомстить за кого-то из погибших близких людей. Еще двое — разочарованные в жизни романтики, ставящие своей целью красивую смерть. И, наконец, один боевик обозлился на весь мир (включая начальство) из-за своей несчастной судьбы.

Об этом — озлобленном — человеке автор заметки сообщает немало: партийная кличка Пётр, к началу 1907 г. ему было 26 лет, до ухода в революцию он работал почтово-телеграфным чиновником и был уволен после забастовки в октябре 1905 г. Пётр так описывал свою жизнь и причины ухода в террор: «С того момента, как я помню себя, меня не переставали бить — сначала меня бил

Больше никто из членов ЛБО и из числа лиц, соприкасавшихся с отрядом, не упоминает про Петра. Вероятно, он пробыл в ЛБО недолго и, скорее всего, не вернулся в отряд после более чем трехмесячного перерыва в его деятельности (с конца февраля по начало июня 1907 г.). Вообще же наличие людей такого рода в ЛБО было крайне нехарактерно, о чем уже говорилось ранее.

Главная ошибка мемуариста в данном вопросе — лишенная полутонов, максималистская оценочная позиция: для него мощная эмоциональная компонента, делающая человека террористом, напрочь исключает приверженность определенной идеологии. Между тем всё это вполне может сочетаться.

Почти то же самое позволительно сказать и о главе ЛБО. Он ушел в террор во многом из мести за карательные неистовства властей в Прибалтийском крае и даже убивать сперва собирался именно ответственных за это. Идеологию ПСР, судя по всему, Трауберг принимал лишь частично, но в своих суждениях был сдержан, стараясь не вступать в противоречия с партийными установками.

Н. Егоров, убивая Павлова, в основном руководствовался местью за погибших товарищей — участников Кронштадтского восстания. Но при этом нельзя сказать, что он не был эсером по своим убеждениям.

Думается, что, когда речь идет о психологии людей из таких особенных структур, как ЛБО, идеологическая составляющая в принципе не может быть единственным мотивом их деятельности. Для того чтобы идти убивать и потом умирать, нужно иметь страстную натуру, сильные эмоции, а они скорее являются

следствием не партийных установок, а каких-либо жизненных обстоятельств.

Добавим, что два уцелевших члена отряда из состава января-февраля 1907 г. — Фельдман и Калашников — в 1917-1920 гг. приняли активное участие в революции и Гражданской войне в России, занимая эсеровские позиции.

При этом мы вовсе не утверждаем, что среди боевиков совсем не было лиц, чьи воззрения расходились с официальной линией ПСР. Так, Левенсон (о чем писалось выше) действительно не соглашался со многим в программе и тактике партии. Был и еще один «еретик», правда, сильно отличающийся от Левенсона, — В. В. Лебединцев, о котором нам еще предстоит рассказать. Однако он вступил в ЛБО в августе 1907 г.

Таким образом, сведения, сообщаемые автором указанного очерка, недостаточны, чтобы вынести заключение о «непартийности» отряда в первые два месяца 1907 г.

* * *

Второй тезис неизвестного мемуариста отчасти продолжает первую его мысль: руководство ЛБО обвиняется в легкомыслии при зачислении желающих в его ряды.

Для приема в отряд, утверждает автор очерка, требовалось только одно — наличие революционного прошлого. Если оно имелось, то в отряд брались даже 17-18-летние юнцы, и «трудно поверить, чтобы [они] отдавали себе полный отчет в том, что они творили». Автор заметки патетически восклицает: «Дело центрального террора поручалось не людям, продумавшим все существенные вопросы борьбы, людям зрелым в полном смысле этого слова и способным нести большую ответственность, налагаемую на террориста, разбирающимся в жизни, своих и чужих поступках, но — или больным, изломанным жизнью, или неглубоким по природе, или же просто детям».

В качестве примера приводится история появления в ЛБО некоего 17-летнего юноши. В провинции он попадает по эсеровскому делу в тюрьму, где вместе с другими заключенными начинает готовить побег, хотя ему грозит всего лишь высылка за пределы губернии. При попытке бегства арестанты убивают смотрителя тюрьмы и перевязывают стражу. Затем под градом выстрелов часть из них скрывается, а другая — погибает от солдатских пуль. После этого в тюремные помещения вводятся солдаты и стражники,

Скрывшийся юноша — человек пылкий и чрезвычайно энергичный — вступает в одну из областных боевых структур. Пробыв там несколько месяцев, он приезжает в Петербург и тотчас же попадает в ЛБО. Между тем прошлое этого боевика должно было — по мнению автора очерка — оттолкнуть от него: людям с такой биографией не могло быть места в серьезной боевой организации.

Однако этот юноша через несколько месяцев (надо полагать, речь идет о лете 1907 г.) умудрился сделать в ЛБО «карьеру». На общем собрании отряда решено было выделить троих человек, которые составят центр всей деятельности ЛБО. Они будут распределять между собой стоящие на очереди террористические акты и самостоятельно вести дело, докладывая на собрании только его план для утверждения. В особых случаях допускалось одобрение их действий всего лишь двумя остальными членами центра ЛБО. И одним из «центровиков» стал упомянутый юноша.

Ко всему этому требуются подробные комментарии. Во-первых, судя по сходству биографии, неизвестный мемуарист явно имеет в виду Левенсона. Правда, к январю 1907 г. ему было не 17, а 18 лет, но это расхождение не принципиально.

Во-вторых, Фельдман, вспоминая прошедшее в первой половине июня 1907 г. общее собрание отряда, свидетельствует, что в ЛБО действительно были созданы три группы для подготовки к трем различным покушениям и во главе их стали Трауберг, сам Фельдман и Карташёва^{1016. Но ни о какой руководящей роли Левенсона Фельдман не упоминает. Не говорит об этом и Калашников. Так что здесь неизвестный мемуарист — вероятнее всего, из-за плохой информированности — сообщает недостоверные сведения.}

И в-третьих, уже по сути дела отметим, что из одного только факта участия Левенсона в плохо организованном побеге совсем не вытекала его непригодность в качестве террориста ЛБО: ведь он, согласно рассказу самого неизвестного мемуариста, обладал боевым опытом, энергией, храбростью, пылким темпераментом. И юный возраст сам по себе тоже не был помехой для вступления в отряд, поскольку в революцию и террор Левенсон ушел задолго до этого и его выбор был абсолютно сознательным. Таково было

время: большинство боевиков — во всех эсеровских боевых группах — были очень молоды. Самому Карлу к началу 1907 г. исполнилось всего лишь 26 лет.

Другое дело, что Левенсон — как следует из записок Калашникова — был сторонником моральной вседозволенности и отрицателем всех тех ценностей, за которые боролся ЛБО. Поэтому его прием в отряд действительно был ошибкой. Однако об этой стороне вопроса неизвестный мемуарист как раз ничего не пишет.

На обвинении руководства ЛБО в легкомыслии при зачислении в отряд 17-18-летних «детей» стоит остановиться особо.

Выше уже описывались правила принятия в ЛБО новых членов — оно производилось исключительно на общем собрании отряда после предварительного изучения личности кандидата. Чтобы зачисление людей в ЛБО производилось механически, исходя лишь из наличия революционного прошлого, без учета личных качеств и революционной зрелости — такого источники (Фельдман, Шнееров, Клапина, Калашников) не подтверждают.

Словно отвечая на будущие упреки в адрес ЛБО, сам Трауберг в своем заявлении на следствии 4-6 марта 1908 г. написал:

«Действительно ли партийные вожаки подхватывают выброшенных жизненной колеей людей, „наструнивают“ их и „пускают“ на террор? Подхватывать террористов не приходится, число их велико. Долго им приходится стучаться в дверь того или другого боевого отряда, прежде чем туда впустят. <...>

Клапина вела долгую и упорную борьбу с товарищами прежде, чем попала в отряд. <...> А сколько времени ждали Лебедева, Синегуб и др[угие] и сколько раз обращались к партийным учреждениям, дабы попасть в среду действующих террористов»^1017.

Л. С. Синегубу при приеме в ЛБО было 20 лет, Е. Н. Лебедевой — 19 лет. Оба они ничем не подвели отряд. Наиболее юными из остальных к моменту вступления в ЛБО были: Э.-М. Я. Резовская (18 лет), П. А. Воробьёв (18 лет) и Н. А. Макаров (17 лет), а также В. Л. Янчевская (17 лет). О Янчевской, вступившей в ЛБО уже после ареста Трауберга, сейчас говорить не будем.

Резовская, как будет сказано ниже, совершила грубую конспиративную оплошность, едва не приведшую к аресту руководителей отряда. Воробьёв своей невыдержанностью наряду с Н. Лиходедовым сорвал покушение на Дубасова. Так что Трауберг — в общем недурной психолог — действительно мог иногда

ошибиться. Однако во время следствия и суда Резовская и Воробьёв вели себя безупречно, не сказав ничего лишнего.

О Макарове, 13 августа 1907 г. застрелившего начальника Петербургской одиночной тюрьмы («Кресты») А. А. Иванова, подробно будет говориться в соответствующей главе. Здесь только скажем, что Макаров был одним из «образцовых» террористов ЛБО: он безукоризненно вел себя как во время самого акта, так и на следствии, суде и в момент казни.

Подведем итоги. Имеющиеся факты в целом опровергают обвинения автора мемуарной заметки в адрес руководства ЛБО. Ошибки при подборе членов отряда имели место, но система приема лиц в ЛБО не была формальной и легкомысленной.

Третий тезис неизвестного мемуариста — это легкое отношение деятелей ЛБО к человеческой жизни. Он пишет: «В массе своей членами Летучки не поднимался вопрос: „Почему и на каком основании они имеют нравственное право убивать человека? Кто дал им это право?“ <...> Он казался им решенным сам собой и до того очевидным, что ежели б спросить кого-нибудь из этого рода боевиков — <...> он смог бы ответить разве только: „А разве вам это само собой не ясно? <...> Да ведь этот же человек агент правительства, а потому... о чем же здесь разговаривать!..“»

Такое восприятие людей, занимающих административные посты, вело — по мнению автора очерка — к тому, что жизнь любого, в том числе и товарища по отряду, не казалась особо ценной. В качестве доказательства приводится история с гибелью Егорова из-за отказа ЦК ПСР выделить деньги на его спасение. Мемуарист утверждает, что при более глубоком понимании ценности человеческой жизни члены отряда должны были «выйти из него, дабы не принимать на себя тяжелой ответственности за никому не нужную смерть Николая Егорова».

Что касается дела Егорова, то нами уже описывалась реакция боевиков на поведение ЦК ПСР в этом эпизоде: горе и скорбь по товарищу, с одной стороны, и негодование на бездушие ЦК — с другой. Но выйти в знак протеста всем членам ЛБО из отряда (или вообще из ПСР) означало бы бегство с поля сражения, т. е. фактически дезертирство. Это было бы то же самое, как если бы во время войны серьезное боевое подразделение самораспустилось из-за проявлений черствости и равнодушия со стороны

верховного командования. Думается, при таком максимализме любая война была бы проиграна без борьбы.

Если же говорить вообще о «нравственном праве убивать человека», то здесь автор заметки затрагивает самую проблемную сторону революционного терроризма вообще, а не только ЛБО. Отвергнув притязания государства на исключительное осуществление карательных функций, революционеры наделяют себя правом — когда «дремлет меч Закона» — самостоятельно выносить смертный приговор и приводить его в исполнение. Само собой разумеется, это происходит в обход следственных и судебных процедур, а доказательством вины зачастую служат непроверенные слухи, ангажированное общественное мнение, да и вообще «слуги царя», то есть фактически все государственные чиновники, изначально лишены презумпции невиновности. Такое положение дел и вправду ведет к инфляции представлений о ценности человеческой жизни, к ощущению собственной исключительности, к нездоровому азарту игры со смертью (одновременно в роли и охотника, и жертвы), к готовности оправдать любые прегрешения против морали, коль скоро они служат гипотетическому благу человечества.

В главе о Трауберге мы много писали о том, как нелегко давалось ему оправдание террора. Эта позиция была далека от той легковесности, которую приписывает всему ЛБО автор вышеупомянутого очерка.

Н. Колосов, одно время руководивший Летучим боевым отрядом Сибирской области и успешно организовавший убийство в Омске губернатора Акмолинской области Н. М. Литвинова, разочаровался в терроре и решил никогда больше в подобных делах не участвовать. Он пришел к выводу, что террор «ведет к моральному упадку всех причастных к нему», и как на яркий пример подобной деградации указывал на Левенсона. «Все мы

(террористы. — Г. К.) страдаем от психоза самопожертвования», — говорил Колосов весной 1907 г. Калашникову, а в «героизме», воодушевлявшем боевиков, видел «род духовной слабости». Он призывал Калашникова и Резовскую «избавиться от этой болезни и вернуться вместе с ним к нормальному образу жизни»^1018.

Калашников чувствовал, что Резовская готова согласиться с Колосовым. На самого Калашникова аргументы Колосова тоже произвели немалое впечатление, но, будучи человеком чрезвычайно увлекающимся и раздираемым противоречиями, юный боевик одновременно поддавался и влиянию Левенсона.

Левенсон покорял своим безграничным фанатизмом, несгибаемой волей и железной логикой, свободной от всяких сантиментов. Перед этой логикой, пишет Калашников, отступал почти каждый, кто имел с ним дело. В период кризиса отряда сила сопротивляемости его идеям у некоторых боевиков оказалась гораздо меньшей, чем это, казалось бы, должно было быть. В частности, полностью подпал под влияние Левенсона Измайлов^{1019. И Калашников, летом 1906 г. с возмущением отвергший сходные идеи Зубова, на сей раз во многом признавал правоту Левенсона: «...Мой внутренний конфликт понуждал меня принять его лозунг „В борьбе с врагом оправданы все средства“. Что мог я сказать ему? <...> Мы были подобны разорившимся картежникам, готовым поставить на карту всё, что у них осталось. А последней картой в азартной игре, которую мы вели, было как можно более эффективное убийство»1020.}

Калашников, однако, не был последовательным в своих радикальных настроениях и по ночам, проснувшись от тяжелого сна, часто испытывал ощущение ужаса от жизни, которую вел, и от того, что сулил ему завтрашний день: «Мне хотелось встрепенуться и куда-нибудь удрать, стать обычным человеком <...> Но я не мог. Это казалось мне предательством товарищей и той работы, которой я посвятил себя»^1021.

В качестве еще одного примера осторожного отношения членов отряда к террору можно привести Елену Александровну Иванову, вступившую в ЛБО в июне 1907 г. Мещанка по происхождению, она родилась в Казани 11 сентября 1883 г.^{1022 С восьми}

лет жила в Тифлисе. Ее семья принадлежала к передовому интеллигентному обществу, но при этом была далека от революционного движения. Родители не жалели денег на обучение дочери, которая до поступления в седьмой класс женской гимназии воспитывалась дома. Музыка, театр, частые путешествия с отцом или матерью почти по всей России существенно расширяли кругозор и повышали культурный уровень ребенка^{1023. В своих автобиографических показаниях от 7 марта 1908 г. Иванова вспоминала: «Мне давали всё, что составляет красоту жизни, и учили, как пользоваться этим <...> Детство мое было счастливое и веселое»1024.}

В четырнадцатилетием возрасте Иванова вместе с отцом съездила в Париж. Эта поездка произвела на нее огромное впечатление. Она писала: «...Там, в галереях Лувра, я впервые поняла, что такое красота, поняла, как велик человек! Словно завеса какая-то упала, и передо мной открылся новый, ослепительно прекрасный мир. <...> Шиллер, Тургенев, Белинский — как хороша, как прекрасна может быть человеческая душа! <...> Даже на природу я взглянула другими глазами: во всём такая гармония, красота. Жизнь был.' так прекрасна, а человек так хорош!»¹⁰²⁵

Ивановой захотелось узнать правду жизни во всём ее много образии — снизу доверху. Что такое низ, она увидела, походив по ночлежным домам и трущобам. После этого ей долго не спалось по ночам. Свои выводы она подытожила такими словами: «С одной стороны, видишь, как велик человек, а с другой — как низко он пал, в какую грязь затоптан. <...> Из этого ужасного противоречия родилось во мне то чувство возмущения и обиды за поруганное человеческое достоинство, которое привело меня сюда (в ЛБО и, как следствие, в тюрьму. — Г. К). А вместе с тем

родилась непоколебимая вера в человека, п[отому] ч[то] даже на самом низу я нашла в душе его искру Божью. И эта вера не покидала меня с тех пор; она была моей путеводной звездой»^1026.

Но что нужно, чтобы не дать погаснуть искре Божьей, помочь ей разгореться? Иванова долго искала ответ и пришла к следующему заключению: цель жизни человека — познание истины, а путь к этому — наука и искусство. Она засела за книги, окончила в 1903 г. 2-ю Тифлисскую гимназию и уехала в Петербург продолжать учебу. Здесь она поступила на физико-математическое отделение Бестужевских курсов и училась на них свыше трех лет, до ухода по собственному заявлению 1 февраля 1907 г.¹⁰²⁷

На курсах Иванова первоначально занималась лишь учебой. Отвергала «не только насильственные перевороты или террор», но и «самую мирную деятельность, раз она была нелегальна». Считала, что нельзя достичь ничего хорошего, применяя нечестные средства. Даже чтение нелегальной литературы казалось ей морально вредным, ибо ее приходится читать тайно, «а значит — лгать». Ее политические воззрения не шли дальше надежд на то, что русско-японская война сыграет роль крымской кампании 1853-1856 гг. — вскроет все язвы государственного устройства и побудит правительство к либеральным реформам. При этом она желала победы русской армии и не сомневалась в ней^1028.

А дальше наступило 9 января 1905 г. — знаменитое Кровавое воскресенье. Тогда вследствие массового расстрела мирных демонстрантов погибло, по официальным и, возможно, заниженным данным, 130 человек^{1029. Иванову всё это ударило «как обухом по голове» — она «решительно не понимала, что заставляло правит[ельство] так поступать»1030. Затем последовали назначение известного своей жесткостью Д. Ф. Трепова товарищем министра внутренних дел, серия поражений на Дальнем Востоке. Иванова стала читать книги социально-политической тематики и постепенно пришла к выводу, что самодержавие «никогда не пойдет}

на добровольные уступки» и «с грубой, дикой силой борьба возможна только силой»^1031.

Однако проблема террора и — шире — революционного насилия мучила ее: «Право на жизнь — это священнейшее право человека. Ни за какое преступление нельзя лишать человека ее, а между тем революция невозможна без убийств с обеих сторон. И искупятся ли все ужасы революции тем, что она может дать?» И лишь после долгих размышлений она пришла к заключению: «...Лучше убивать, чем покорно переносить унижения и оскорбления»^1032.

Походив на митинги и изучив литературу различных партий, Иванова вступает в ПСР, где первоначально выполняет разные технические поручения. Потом какое-то время работает пропагандисткой^{1033. В этот период Иванова окончательно становится убежденной сторонницей террористической борьбы, объясняя: «Ужасы карательных экспедиций, в[оенно]-полевых судов, гибель товарищей способствовали этому»1034.}

При этом она отрицает террор «как наказание и месть» и признает его «только как средство защиты», добавляя: «Средство это крайнее и может быть применено только тогда, когда ничего уже больше не остается делать»^1035.

Для Ивановой также важен тот факт, что террористический акт является следствием ясно выраженной воли народа или — если точнее сформулировать ее мысль — большинства передового общества. В качестве примера она приводит убийство Павлова, заклейменного именем палача еще в I Думе: «Истинно всенародная казнь над безумным злодеем свершилась! Кто не помнит ликования, кот[орое] вызвало это убийство! <...> Если бы я и сомневалась раньше в огромном значении террора, то дело Павлова окончательно разрушило бы все сомнения»^1036.

Но и в этот момент Иванова не изжила свои колебания — они, по-видимому, остались с ней навсегда: «Ведь даже при самом ничтожном участии ты участвуешь в убийстве человека. Что дает именно мне право быть судьей? Достойна ли ты, достаточно ли

чисты побуждения, заставляющие тебя идти на это? Не толкает ли тебя чувство мести, ненависти?»¹⁰³⁷

Тем не менее Иванова решает вступить в боевой отряд. К тому времени она уже немного знакома с Карлом и много наслышана о нем от своих товарищей. Столкнувшись с ним ближе, понимает, что прекрасно с ним сработается. А личность главы боевой структуры играет для нее огромную роль: «Не только как организатор, но и как человек он должен стоять высоко. Чтобы работать вместе, я должна была верить в него, любить и уважать его. Трауберг был таким человеком»^1038.

Путь Ивановой в террор и ЛБО не был прямой линией. «Легкости» в отношении к убийству у нее не было и в помине. Ее решение стать боевиком — тщательно обдуманное и выстраданное, но даже при этом она продолжала сомневаться, понимая всю нравственную неоднозначность террористической практики.

Страстная любовь Ивановой к свободе и неприязнь к любой тирании — это ее искренние и глубокие убеждения. Забегая вперед, отметим, что большинство уцелевших членов ЛБО, включая Иванову, в 1917—1920 гг. противостояли новой, большевистской авторитарной власти.

Рефлексия по поводу оправданности насилия имела место не только у Трауберга, Калашникова и Ивановой. В еще большей степени эта черта проявлялась у «совести отряда» — А. М. Распутиной, вступившей в него не ранее июля 1907 г. Ю. М. Зубелевич свидетельствовала: «Васса (партийная кличка Распутиной. — Г. К.) отдавала себе вполне ясный отчет в том, на что она идет, и не с легким сердцем шла она на него. „Неужели ты не содрогаешься при мысли, что ты убьешь человека, хотя бы врага?“ — спрашивала она молодую подругу (о ком шла речь, неизвестно. — Г. К.), и когда та отвечала, что в такой момент почувствует только радость от сознания исполненного долга, Васса удивлялась и не понимала этого. „Как можно не сознавать ужаса смерти? — говорила она. — Я мирюсь с ним, но всё-таки ужас остается ужасом“»^1039.

Наверное, сложно требовать рефлексии по поводу политических убийств от всех участников борьбы, ведущейся с властью не на жизнь, а на смерть. Но людей, способных к такой рефлексии,

в ЛБО было не так уж и мало, вопреки утверждению неизвестного мемуариста.

Дело историка не судить, а понимать. Но и перед «судом истории» этим людям есть что сказать в свое оправдание. Если при всём своем нравственном идеализме они становились на путь террора, то именно потому, что в общественной и культурной ситуации того времени не могли найти иного решения своих моральных запросов. И они могли бы повторить вслед за Траубергом: «Террорист по природе человек не жестокий. К жестокости его вынуждает правительство. Он хорошо сознает весь ужас и глубоко чувствует всю жестокость террора. Но другого выхода нет, и приходится идти этим путем»^1040.

После роспуска II Государственной Думы 3 июня 1907 г. ЛБО возобновил свою деятельность. До этого в течение более чем трех месяцев члены отряда были предоставлены самим себе: эсеры на время работы Думы прекратили террор.

Относительно Трауберга есть не полностью доказанные сведения, что в этот период он принимал участие в побеге Ю. М. Зубелевич, арестованной 18 декабря 1906 г. в Петербурге.

Зубелевич задержали под именем дочери священника О. А. Насоновой в качестве делегата съезда Всероссийского железнодорожного союза — профессиональной организации, находившейся под сильным влиянием ПСР. У полиции возникли сомнения в подлинности ее документов, но паспорт при проверке оказался настоящим. После рассмотрения обстоятельств дела Особым совещанием при МВД Столыпин 8 марта 1907 г. постановил: «...Подчинить Насонову гласному надзору полиции в избранном месте жительства за исключением столиц и столичных губерний на один год»^1041.

Казалось бы, Зубелевич получала легкое наказание, но существовала опасность, что при дальнейшем судебном следствии ее личность будет раскрыта. Это, в свою очередь, могло привести к многолетней каторге или даже к смертной казни за участие в Кронштадтском восстании. К тому же охранка по-прежнему не была уверена, что она та, за кого себя выдает. Чтобы удостовериться в этом, Зубелевич решили препроводить в Оренбург — место жительства ее «сестры» М. А. Насоновой^1042.

17 мая 1907 г. в здании Оренбургского полицейского управления последняя признала в арестантке свою сестру, целовалась

и обнималась с ней. Затем Зубелевич, еще в дороге почувствовавшая себя нехорошо, была помещена в местную больницу^1043.

А в ночь с 17 на 18 мая, еще до полуночи, во двор лечебницы ворвались от 15 до 20 вооруженных людей. Двое из них подошли к ночному сторожу и оказавшемуся во дворе повару и приказали им молчать. Остальные заняли все двери больницы. Трое вошли в палату, где находилась Зубелевич, и вслед за этим она скрылась вместе со своими освободителями.

М. А. Насонова после бегства Зубелевич отказалась от своих первоначальных показаний и заявила, что та не является ее сестрой^1044.

В. Н. Фигнер, легендарная народоволка, связанная впоследствии с эсерами, сообщает — без указания источника своих сведений, — что Карл лично участвовал в освобождении Зубелевич и сам увез ее в Финляндию^{1045. Исследователь А. Е. Исковский в своих статьях приводит полицейские документы, из которых также вроде бы следует, что Трауберг и три его боевика принимали участие в данном предприятии1046.}

Всё это можно было бы считать доказанным, если бы не одна загадка: почему сама Зубелевич в своих воспоминаниях о ЛБО и Трауберге ни словом не упомянула об этой истории? По каким-то причинам не хотела об этом писать, или всё же не Карл освободил ее из заключения? У нас нет ответа на этот вопрос, поэтому сведения Фигнер и Департамента полиции вызывают некоторые сомнения.

* * *

Фельдман, Левенсон и еще один сибиряк, входивший в ЛБО (возможно, тот самый бывший почтово-телеграфный работник, что носил кличку Пётр), провели часть своего «отпуска» в Томске, где в конце апреля попытались организовать санкционированную ЦК ПСР экспроприацию денег Западно-Сибирской железной дороги. Трауберг не возражал против этой поездки, снабдив

Однако вся эта затея провалилась, поскольку сговорившийся с Фельдманом стражник в последний момент испугался и сам донес на экспроприаторов. В результате пролетку охраняли десять стражников, и деньги в ней находились не в портфелях, а в т.п. несгораемом ящике, т.е. фактически сейфе. Тогда Фельдман и Левенсон вернулись в Финляндию, взяв с собой некоего эсера Н. М. Сухова, вошедшего затем в ЛБО; третий их товарищ остался в Сибири^1047.

Калашников описывает ситуацию в ЛБО весной и — до некоторой степени — летом 1907 г. в чрезмерно мрачных тонах: «Мы вступили в полосу невезения. <...> Имелись свидетельства, что шпионы следят за нами. В конце концов всей группе пришлось покинуть Петербург и поселиться в Финляндии. <...> Наш отряд продолжал существовать по инерции, не более того. <...> Вставал вопрос, не целесообразнее ли временно распустить отряд, но никто не готов был одобрить такое решение в тот момент, когда мы оставались практически единственной силой, способной возобновить антиправительственные взрывы. Но слово „сила“ неверно: на самом деле у нас не было мощностей для того, чтобы действовать. Оставаться на своем посту для нас было просто делом чести»^1048.

Кроме того, что почти все члены ЛБО весной и летом 1907 г. действительно жили в Финляндии, всё остальное из сказанного Калашниковым является сильным преувеличением и отражает скорее его субъективные переживания, чем реальное положение дел. Во всяком случае, Фельдману, вернувшемуся в Териоки, Трауберг сообщает радостные вести: ЛБО существенно увеличился, настроен бодро. Улыбаясь, он прибавляет: «Нас разложить невозможно»^1049.

Не позднее середины июня 1907 г. в лесу состоялось общее собрание расширившегося отряда. Туда вошло множество новых членов, в том числе Иванова, Клапина, Лебедева, Файнберг^{1050. Но в течение лета и начала осени 1907 г. ЛБО пополнялся непрерывно, и установить всех вступивших в него боевиков не представляется возможным.}

Эсеровское руководство поручило отряду организовать покушения на троих министров: юстиции — И. Г. Щегловитова, финансов — В. Н. Коковцова и военного министра — А. Ф. Редигера^1052.

Почему именно этих чиновников решено было устранить?

Со Щегловитовым всё понятно: он имел прямое отношение к репрессиям — и как куратор тогдашнего правосудия, и как верховный начальник над всеми тюрьмами^{1053, ибо Главное тюремное управление было частью его ведомства. О том, что творилось в местах заключения, уже говорилось и еще будет рассказываться далее.}

Коковцов никогда прямо не участвовал в репрессиях, и, судя по всему, его вина — в глазах ПСР — состояла лишь в том, что он был активным членом правительства, проливавшего кровь своих граждан.

Редигер, помимо членства в правительстве, был — больше формально, чем реально — ответственным за деятельность ГВСУ и воинских частей, подавлявших волнения в разных местах страны. О том, что в действительности он находился в некоторой

оппозиции Столыпину и порицал жестокость премьера, ЛБО, как и всё русское общество, не знал.

В отряде создали три группы для подготовки к каждому из этих террористических актов. Во главе первой — щегловитовской — стал сам Трауберг, а делами Коковцова и Редигера занялись соответственно Фельдман и Карташёва^1054.

Калашников добавляет к этому, что «в целях предосторожности ветераны отряда, участвовавшие в террористических актах, остались в Финляндии, а всю разведывательную и прочую работу по подготовке покушений производили новички, неизвестные правительственным агентам». Ему самому и многим другим «было запрещено появляться где-либо, пока всё не будет отдажено до последней детали». Затем им должны были сообщить: «Вот портрет человека, которого ты убьешь. Будь в таком-то и таком-то месте в такое-то время».

Согласно Калашникову, в Петербург из числа «старых» боевиков периодически ездили только Трауберг и Синегуб, а постоянная связь со столицей осуществлялась через Резовскую, часто приезжавшую в Финляндию. При этом ее обычно «сопровождала совсем юная девушка Рогозинникова»^{1055 (тут мемуарист явно ошибается: Е. П. Рогозинниковой не было еще тогда в ЛБО, и речь идет о какой-то другой девушке — Стуре, Лебедевой или Ивановой).}

Впрочем, как будет видно из дальнейшего изложения событий, Калашников вновь несколько сгустил краски. Не только названные им боевики, но и Фельдман с Карташёвой неоднократно бывали в Петербурге. А это уже больше половины «старой гвардии».

* * *

Относительно Щегловитова предполагалось, что он, как и остальные министры, приезжает на заседания правительства, проходившие летом 1907 г. в резиденции Столыпина на Елаги-ном острове. Путь туда лежал по Каменноостровскому проспекту, где Трауберг и расставил своих наблюдателей^{1056. Одним из них был боевик по кличке Леонид, торговавший с лотка грушами1057.}

Но дело не двигалось — выследить поездки министра юстиции не удавалось’.

Уже значительно позже — где-то в середине или в конце августа 1907 г. — Карл пошел на довольно рискованную затею с целью проверки самого факта проезда Щегловитова по указанной улице. В момент, когда тот — по полученным откуда-то сведениям — должен был проехать, два человека, близких к ЛБО (брат Трауберга Эдуард и некая дама с коляской), расположились на обочине проспекта, а еще двое — в соседнем ресторане. Женщину сразу же арестовали, а находящиеся в ресторане заметили появление нескольких полицейских агентов. Однако министр юстиции так и не проехал, и трое из четырех наблюдателей благополучно ушли^{1058. По-видимому, после этого покушение на Щегловитова было временно отложено.}

* * *

Дело Коковцова казалось сравнительно легким. Основные здания министерства финансов располагались на Дворцовой площади (д. 8) и набережной реки Мойки (д. 43). Поблизости размещалась редакция либеральной газеты «Русь» (набережная Мойки, д. 32), где сотрудничал один из эсеров, связанных с отрядом. К 3 часам дня Фельдман приходил в его кабинет и оттуда высматривал всё, что ему было нужно. Согласно его воспоминаниям, в четвертом часу каждого рабочего дня Коковцов с женой и двумя девушками (предположительно дочерьми) садился в коляску и уезжал через Дворцовый мост^{1059. Тут надо сразу поправить мемуариста — у Коковцова имелась лишь одна дочь1060. Вторая девушка — если Фельдман за давностью лет ничего не спутал — могла быть гувернанткой, экономкой или какой-нибудь родственницей министра финансов.}

Фельдман снабдил браунингами Синегуба и Сухова и направил их прогуливаться по Мойке и Дворцовой площади, но

с условием, чтобы один из них всегда был на набережной. Во избежание невинных жертв — в соответствии с неписанными правилами ЛБО — стрелять в Коковцова можно было лишь тогда, когда он поедет один^1061.

Однако министр финансов всё время ездил в коляске с кем-то из членов своей семьи. Их присутствие обеспечивало его безопасность лучше всякой охраны — конечно, только от боевиков данной группы. В результате террористический акт против Коковцова так и не состоялся^1062.

Прежде чем писать о подготовке к третьему из намеченных в июне 1906 г. террористических актов - убийству Редигера, необходимо рассказать о важном деле, связанном с железнодорожным инженером Белоцерковцем. Тем более что эта история пересеклась с провалом и арестом Резовской, который едва не стоил свободы руководству ЛБО — Траубергу и Фельдману.

Где-то в конце мая или в самом начале июня 1907 г.^{1063 Трауберг получил от кого-то из эсеров известие, что с ним хочет связаться группа молодых инженеров, желающих помочь ЛБО в боевой работе. Он поручил Фельдману повидаться с их представителем1064. На встречу явился 27-летний1065 заведующий электрической станцией Санкт-Петербург Северо-Западных железных дорог1066 Анатолий Петрович Белоцерковец. Он поведал, что хотя и не входит в ПСР, но сочувствует террору и готов своими сведениями помогать отряду. Фельдман дал ему адрес явочной квартиры Резовской1067, где}

Белоцерковец бывал в июне несколько раз^{1068, возможно встречаясь там и с руководителями ЛБО.}

Поясним также насчет явочных квартир. Таковыми назывались квартиры, в которых жили либо полностью легальные лица, либо нелегальные с такими хорошими паспортами, что к ним невозможно было придраться. Название «квартира», как правило, было условным: чаще всего речь шла об одной или нескольких комнатах. Смысл существования этих квартир состоял в том, что при посредничестве лиц, в них живших, члены революционной группы обменивались информацией, передавая ее письменно или устно. Там же часто хранились взрывчатые вещества и устраивались свидания с людьми, оказывавшими услуги организации. Революционер, заведовавший этой квартирой, не занимался никакой другой деятельностью и должен был вести себя как простой обыватель, не вызывая ни малейших подозрений.

Как мы уже писали, у отряда имелись две явочные квартиры в Петербурге — на станции Удельная Финляндской железной дороги и на Широкой улице. Обеими квартирами заведовала Резов-ская^{1070, проживавшая, по всей видимости, то в одном, то в другом месте. При этом она жила по своим подлинным документам.}

В силу каких-то причин она съехала с Широкой улицы и 19 мая 1907 г. поселилась по новому адресу: Екатерингофский проспект (ныне — Римского-Корсакова), д. 15, кв. 14¹, сняв одну комнату у хозяйки квартиры, австрийской подданной В. Д. Шмидт, за 15 рублей в месяц.

Резовская сказала Шмидт, что занимается уроками, но та ни разу не замечала этого². Вообще эта квартирная хозяйка была очень любопытна и хотела знать о своей квартирантке как можно больше. Этим же отличалась и ее служанка Е. А. Зильбер. Они заметили много интересного.

К Резовской приходило немало людей. В частности — ее родственники (сестра, брат), латыш средних лет с черной бородой в круглой шляпе (Трауберг), молодой человек с небольшими черными усами (Фельдман) и инженер в форменной фуражке (Белоцерковец). Карл заходил на квартиру почти каждый день, принося завернутые в газетную бумагу пакеты и разговаривая с девушкой по-латышски. На ее имя также присылалось множество писем.

Через некоторое время Резовская уехала на две недели (предположительно — в Удельную с заездами в Финляндию), сославшись на необходимость поправить здоровье. Вслед за этим к хозяйке зашла сестра квартирантки — Альма — и от имени больной попросила разрешить всем ее знакомым беспрепятственно входить в занимаемую ей комнату. Шмидт согласилась. В результате Трауберг, Фельдман и Белоцерковец продолжали посещать квартиру, вскрывая пришедшие послания и забирая их с собой³.

По возвращении Резовской хозяйка обратила внимание на ее цветущий вид, что никак не вязалось с версией о ее болезни. Кроме того, все разговоры с пришедшими она вела очень тихо, так что Зильбер, любившая подслушивать, ничего не смогла услышать. Когда не было гостей, Резовская по целым дням читала книги. Шмидт стало очевидно, что Резовская нигде не работает и при этом странным образом не нуждается в деньгах.

Подозрительность Шмидт не осталась тайной для Резовской. Уехав 30 июня 1907 г. в Териоки, она на следующий день сообщила Фельдману, что собирается съезжать со своей квартиры и ее новым адресом станет набережная Мойки, д. 36, кв. 28. Резовская попросила Фельдмана навещать ее теперь в Петербурге только на новом месте. Фельдман должен был передать эти сведения Белоцерковцу^1072.

Но вслед за этим Резовская допустила два серьезнейших конспиративных промаха. Во-первых, она собиралась еще вернуться на старую квартиру — возможно, чтобы забрать свои документы и два метательных снаряда. И, во-вторых, что самое важное, Резовская вообще повела себя не как боевик, а как потерявшая голову влюбленная девушка. Вместо того чтобы немедленно встретиться с Траубергом и сообщить ему о предполагавшихся изменениях, она после свидания с Фельдманом отправилась... к своему сердечному другу — Калашникову.

Приехав на дачу в Териоки, где жили Калашников и Измайлов, Резовская заявила, что пробудет с ними целый день и здесь же переночует. Калашников вспоминает: «Мы были в восторге. Поскольку погода была отличной, мы приготовили обед на троих и отправились в лес. Это был пикник не конспираторов, а обычных людей, наслаждающихся в выходной день всеми красотами природы. Вечером, по возвращении домой, мы пели народные песни и говорили о будущем, когда свершившаяся революция вернет нас к нормальной трудовой жизни. Утешительные мечты были подобны мыльным пузырям, которые дети для забавы пускают в воздух».

Калашников продолжает: «...Это был восхитительный вечер, не омраченный ни единой мыслью об опасности. Потом, когда Измайлов ушел спать, мы с Эммой сидели вдвоем на веранде на низеньком соломенном диване, слушали голоса леса и наслаждались нашей близостью. Мы просидели там до утра, до восхода солнца, спать совсем не хотелось. Потом она ушла. На перекрестке дорог она обернулась, послала мне воздушный поцелуй и улыбнулась. <...> У меня не было никакого предчувствия беды»^1073.

Между тем вечером 30 июня Шмидт и Зильбер решили осмотреть вещи Резовской. Они обратили внимание на две странные коробки в шкафу, в которых находились медные трубки, затянутые ватой, и еще какие-то предметы. Дамы позвали местного дворника, и тот предположил, что это взрывчатые устройства^{1074. Тогда была вызвана полиция, устроившая в комнате настоящий обыск. Выяснилось, что у Резовской действительно хранятся бомбы, вдобавок полностью готовые к использованию1075.}

В квартире оставили засаду. И как только 2 июля Резовская вернулась в свое жилище, она тут же была задержана^{1076. Тем временем Фельдман послал — на железнодорожную станцию Санкт-Петербург — Белоцерковцу открытку с извещением о перемене места встреч (с ним так и было условлено на этот случай). Затем к шести часам вечера 2 июля отправился на свидание с Резовской по ее новому адресу. Однако ему сказали, что здесь такая не проживает. Разыскивая ее, он обошел еще несколько квартир и даже соседние дома, но без результата. Поскольку на половину восьмого вечера у него была назначена встреча с Траубергом на второй явочной квартире, Фельдман поехал туда1077.}

Часы пробили восемь, потом девять, десять, но Трауберг не появлялся. Глава ЛБО никогда не опаздывал на явки, поэтому Фельдман сильно волновался и всё более проникался уверенностью в его аресте. Наконец в одиннадцатом часу ночи Фельдман услышал твердые, размеренные шаги Карла. Вспоминая об этом, мемуарист пишет: «Я бросился к нему, и мы крепко обнялись. Наступило долгое, насыщенное радостью молчание»^1078.

Что же случилось с Траубергом в этот вечер?

К 6 часам вечера он пришел к Резовской, чтобы дать ей поручение. В комнате его задержал городовой^{1079. Глава ЛБО показал паспорт на имя Трентовиуса1080 и заявил, что Резовская просто его знакомая. Не подвергаясь личному обыску, он в сопровождении}

городового был отправлен в участок, находившийся на Садовой улице. По дороге Карл дал городовому 25 рублей и попросил пустить в ближайшую уборную, на что тот согласился. Трауберг вошел в туалет и уничтожил свой блокнот, где было зашифровано множество важных записей.

Потом они вместе поднялись на второй этаж дома, где располагался участок, и городовой передал Трауберга дежурному помощнику пристава^{1081 (по другим данным — околоточному надзирателю1082). В глубине комнаты за столом сидела Резовская. Зная, что Фельдман тоже собирался прийти к ней в 6 часов, глава ЛБО ждал, что вот-вот приведут и его. Внезапно зазвонил телефон. Дежурный, повернувшись спиной к задержанному, начал громко кричать в трубку. Карл тихо и спокойно взял со стола свою шляпу, быстрым шагом направился к двери, спустился по лестнице, прошел через двор, пересек Садовую улицу, вышел на Екатерингофский проспект и зашел в первую попавшуюся парикмахерскую1083.}

Там Трауберг побрил себе бороду и, чтобы оставаться подольше, вымыл голову какой-то пахучей жидкостью. Из окна он видел, как городовые бежали по проспекту с криками: «Держи его, держи». Проделав в парикмахерской еще какие-то манипуляции, Альберт вышел на Садовую улицу, сел в трамвай и долго кружил по Петербургу, чтобы замести следы. Убедившись, что за ним нет слежки, он решился прийти на Удельную.

Глава ЛБО стал обсуждать с Фельдманом дальнейшие действия. Оба они понимали, что оставаться в Петербурге Карлу никак нельзя, но и ехать поездом в Териоки было крайне рискованно. Он всё же выбрал второй вариант, так как считал, что охранка не имеет понятия о том, что за человек бежал из участка. На всякий случай он сообщил Фельдману те сведения по делам отряда, которые были известны ему одному. Затем Альберт покинул квартиру, намереваясь уехать первым же — еще ночным — рейсом.

Фельдман не спал всю ночь. Утром он получил «условную открытку» от Карла, говорящую о том, что он находится в полной безопасности в Териоках^1084.

Когда Трауберг пришел к Калашникову, тот сразу понял по его лицу, что случилось. Калашников был очень подавлен

и полностью ушел в личное горе. Через несколько дней, наведя справки, Трауберг сказал ему: «Я говорил с одним из адвокатов, специалистом по политическим процессам, рассказал ему об Эмме, и он уверил меня, что ей можно предъявить только пособничество. Никакого прямого обвинения в каком-либо террористическом акте ей не выдвинут. Худшее, что ей грозит, — несколько лет каторги. Это слабое утешение, но всё же не безнадежность. Она молода и выйдет из заключения полной сил — и, может быть, вы снова повстречаетесь»^1085.

Так оно и произошло, но быть снова вместе им уже было не суждено.

* * *

Фортуна явно благоволила ЛБО: Трауберг и Фельдман каким-то невероятным образом избежали ареста, и отряд не был обезглавлен. А вот Белоцерковцу не повезло.

В начале июля, взяв, по всей видимости, небольшой отпуск он уехал к родным в Вильно. Встреча с Резовской предполагалась лишь 6 июля 1907 г. Белоцерковец, однако, засиделся в гс стях и поехал на явочную квартиру слишком поздно. Поэтому он не стал заходить в свой кабинет на станции Санкт-Петербург и, естественно, не прочел телеграммы Фельдмана о перемене адреса Резовской^1086.

На свидание инженер шел с исключительно важным для будущего террора документом — рукописным планом железнодорожных путей, прилегающих к Петербургу, включая и царскую ветку. Красным карандашом там были обозначены все грунтовые и шоссейные дороги между Петербургом, Царским и Красным Селом, Гатчиной, Петергофом^{1087. Эту бумагу он спрятал в носок левой ноги.}

Придя около полудня^{1088 в квартиру на Екатерингофском проспекте, незадачливый заговорщик был сразу задержан. Вначале}

Положение Белоцерковца еще более осложнилось после того, как подпоручик 1-го железнодорожного батальона В. Ф. Тыртов признал в нем человека, которого он видел 13 февраля 1907 г., когда произошла попытка покушения на великого князя Николая Николаевича^{1090. Уже неоднократно упоминавшийся член ЦБО (а впоследствии его глава) Б. Н. Никитенко с помощью сочувствующих железнодорожников (надо полагать — того же Белоцерковца) проник к полотну железной дороги и подложил бомбу под рельсы перед самым отходом поезда с великим князем. Уходя, Никитенко был замечен кондуктором, но сумел скрыться. Последний поднял тревогу, поезд задержали, осмотрели пути и нашли снаряд1091.}

В своих показаниях от 1 августа 1907 г. Белоцерковец говорил, что с Резовской познакомился случайно в вагоне поезда, она между прочим сообщила ему свой адрес и он к ней пару раз заходил, бывая в Петербурге. Относительно плана инженер утверждал, что получил его накануне ареста в парке около станции Александровская Северо-Западных железных дорог, где и проживал. К нему якобы подошел какой-то неизвестный господин и попросил передать некий сверток по указанному адресу. При

этом он предупредил, что пакет «конспиративный». Какой это был адрес, Белоцерковец назвать отказался. Несколько позже инженер вскрыл сверток и находившийся там лист бумаги положил из предосторожности сперва в карман, а затем и «в чулок под ботинок»^1093.

Резовская в тот же день поведала следствию, что коробки, в которых оказались бомбы, ей занес некий пожилой латыш, не объяснив, что в них лежит. Он попросил ее подержать их какое-то время у себя, так как уезжает на три дня в Кронштадт, а по возвращении всё заберет обратно. Откуда этот латыш знал ее имя и почему решил доверить ей свои вещи, для нее осталось загадкой. Знакомство с Белоцерковцем — даже случайное — она полностью отрицала^1094.

Разумеется, все эти свидетельства были абсолютной ложью, и следственные власти это прекрасно понимали.

Однако к марту 1908 г. Белоцерковец стал менять свои показания, становясь всё более и более откровенным — впрочем, лишь в отношении самого себя. 4 марта инженер признал, что план железных и прочих дорог предназначался ПСР. Подтвердил Белоцерковец и тот факт, что по данной ему явке встречался — на квартире Резовской — с неким человеком, отказавшись при этом что-либо сообщить о нем^1095.

7 марта арестант собственноручно написал свою автобиографию, в которой рассказал, что с ранней юности придерживался революционных убеждений и активно помогал сначала социал-демократам, а потом эсерам. Вместе с другими инженерами он входил в автономную революционную группу, близкую по идеологии к ПСР и признающую террор. Заняв серьезную должность на железной дороге, Белоцерковец начал собирать материалы для осуществления террористического акта против высших сановников страны. Вступив в контакт с эсерами, он и составил план, изъятый у него при аресте^1096.

Дальше с Белоцерковцем произошла совсем уж таинственная история, которая имеет две интерпретации.

Согласно первой из них, после официального допроса 7 марта, будучи уже удален в свою камеру, Белоцерковец захотел вновь

увидеть следователя М. С. Тлустовского, чтобы дать ему полностью откровенные объяснения по своему делу. Заключенный заявил, что вместе со своей группой участвовал в выработке проектов покушения на Николая II, великого князя Николая Николаевича, членов правительства и генерала А. А. Орлова (знаменитого усмирителя Лифляндии). Великого князя инженер даже хотел убить лично во время сопровождения его поезда. Затем он пришел к выводу, что у него и у его товарищей не хватит физических сил на террористические акты, и поэтому связался с ЛБО^1097.

10 марта Белоцерковец продолжил свои неформальные показания и, рассматривая найденный при нем план, пояснил, что наметил ряд пунктов, где по техническим соображениям легче всего было устроить взрыв поезда или автомобиля с императором и другими сановниками. Подписать протокол со своими объяснениями арестант отказался, поскольку не желал, чтобы он был приобщен к делу^{1098. Тем не менее именно этот документ, написанный Тлустовским в присутствии товарищей прокурора Петербургской судебной палаты и Петербургского окружного суда (и всеми ими подписанный)1099, стал основанием для предъявления Белоцерковцу самых суровых обвинений — в подготовке убийства царя и высших должностных лиц империи1100.}

Другую версию случившегося выдвигала мать Белоцерковца Вера Васильевна. В прошении на имя императора о помиловании своего сына (начало мая 1910 г.) она выражала сомнение в правдивости и законности протокола от 10 марта 1908 г.^{1101 А в письме в Президиум Всесоюзного общества бывших политических каторжан и ссыльнопоселенцев от 28 апреля 1926 г. Вера Васильевна прямо утверждает, что Тлустовский из ненависти к ее сыну сфабриковал его признания, едва не приведшие того к виселице1102.}

Кто тут прав, следователь или мать Белоцерковца, мы сказать затрудняемся. Однако уже через несколько дней, 13 марта 1908 г., Белоцерковец дал новые показания, в которых фактически повторил всё, что официально заявлял 4 и 7 марта. На сеи раз он

не признавал себя виновным в том, что непосредственно готовил убийство Николая II, Николая Николаевича и прочих сановников^{1103. А позднее на заседании Петербургского военно-окружного суда 11 мая 1908 г. инженер и вовсе объявил, «что никогда и в мыслях не имел намерения совершить покушение на жизнь Государя Императора»1104.}

О дальнейшей судьбе Белоцерковца и Резовской будет рассказано в последующих разделах нашей книги.

Первоначальный этап дела А. Ф. Редигера

Группу, которая должна была осуществить убийство А. Ф. Редигера, возглавляла, как мы уже писали, А. И. Карташёва.

Для подготовки убийства министра решено было задействовать членов того же Союза военных писарей ПСР, который сыграл ключевую роль в деле Павлова. Карташёва связалась с его руководителем Д. М. Гуменским и попросила найти человека, осведомленного о часах пребывания Редигера в своем ведомстве^{1105. Гуменский в 20-х числах июня 1907 г. обратился за помощью к члену союза писарю канцелярии министерства К. М. Рымше-Бересневичу. Тот в своих позднейших показаниях утверждал, что ему было предложено 1000 рублей (300 наличными и еще 700 в процентных бумагах), но он отказался от денег, притворно согласившись помогать заговорщикам бесплатно1106. К 30 июня писарь уже известил о планах террористов секретаря министра А. И. Зотимова (который, разумеется, доложил обо всём шефу)1107, а затем и охранку1108.}

1 июля Рымша посетил квартиру, в которой проживала работавшая портнихой крестьянка А. П. Лисовская, и встретился там с Гуменским, готовившим какую-то белую мазь для предстоящего «дела». Глава военно-писарского союза несколько позже якобы рассказал Рымше, что сам собирался убить Редигера, переодевшись в офицерскую форму, но потом оставил эту мысль^{1109. Кроме того, Гуменский сообщил, что 9 июля к Рымше — он, как и другие}

писари, жил в самом министерстве — придет женщина для переговоров о намеченном убийстве. Она должна произнести в качестве пароля: «Маруся больна и очень жалеет, что не может вас навестить».

В указанный день к Рымше пришла Карташёва. В показаниях от 22 июля 1907 г. писарь излагает содержание их беседы следующим образом. Карташёва сказала, что обращается к Рымше по рекомендации Гуменского. Он, Рымша, должен принять участие в террористическом акте, чтобы заслужить доверие организации. В случае успеха писарь прославится так же, как беглый матрос, застреливший Павлова.

Затем Карташёва перешла к разговору о терроре вообще. Она заявила, что боевой отряд решил «убить всех министров и лиц, их заменяющих, причем начать с убийств тех из них, которые наименее себя охраняют». Первой жертвой намечен Редигер, и Рымша должен содействовать этому убийству, указав наиболее удобное для него время^1110.

Писарь уведомил Карташёву, что министр бывает в своем ведомстве по четвергам и субботам. Тогда она предложила такой план: в ближайший четверг, 12 июля, Рымша в 12 часов дня отправляется обедать в столовую, расположенную на Вознесенском проспекте недалеко от здания министерства, занимавшего знаменитый «дом со львами» (Исаакиевская площадь, д. 2). Там среди посетителей будет пить кофе девушка в белой блузе и голубом галстуке. Заказав отдельный стол и вложив нож и ложку между зубцами вилки, писарь тем самым подаст ей сигнал о том, что Редигер находится на рабочем месте^1111.

В более поздних показаниях от 22 августа 1907 г. Рымша добавляет весьма существенные подробности этого свидания. Он говорит, что через 10 минут после начала беседы с Карташёвой к ним присоединился Гуменский, и они вместе расспрашивали его о приездах Редигера^{1112. Писарь также свидетельствует, что Карташёва поведала ему, что исполнителями убийства будут «молодой человек и барышня». В ответ на недоумение Рымши по поводу участия девушки Карташёва произнесла: «Будьте покойны, эти люди опытные, и барышня промаха не даст»1113.}

Этими «опытными людьми» были Файнберг и Клапина. Они всё время сидели на скамейке в Александровском саду (рядом с «домом со львами») и изображали влюбленную пару. По выходе министра из дверей своего ведомства они должны были открыть по нему огонь из браунингов. Клапина же была и той барышней в столовой, которой подавал условный знак Рымша^1114.

В рассказе Рымши обращают на себя внимание два момента. Во-первых, вербуя писаря, Карташёва апеллирует не к революционно-идеалистическим мотивам — борьба за свободу и т.п., а к соображениям честолюбия и тщеславия. Это тем более странно, что Н. Егоров, которого она ставит в пример, шел на убийство Павлова явно не из-за желания прославиться и погиб, так и не назвав себя. И, во-вторых, нет никаких данных, что ЛБО в июне-июле 1907 г. собирался «убить всех министров и лиц, их заменяющих», начав с тех, «которые наименее себя охраняют». Столыпин, Щегловитов, Коковцов и Редигер — вот весь список членов правительства, за которыми охотился отряд. Вряд ли Фельдман — второй человек в ЛБО — забыл или умолчал бы в своих мемуарах о смертном приговоре, вынесенном в начале лета 1907 г. сразу всем министрам. Такой приговор был вынесен позднее.

Остается одно из двух. Либо Карташёва по каким-то причинам преувеличивала планы отряда и взывала именно к честолюбию, а не к идеализму писаря, либо Рымша сообщает неправду, повествуя о некоторых аспектах этого разговора. Второй вариант весьма вероятен, ибо он психологически очень выгоден писарю, отвергшему искушение славой и сдавшему членов группы, якобы собравшейся убивать не одного только Редигера, а всех министров.

министерства, бросить бомбу в министра^{1115. Сам Русаков в автобиографии 1924 г. засвидетельствовал правдивость этих сведений и даже объявил себя инициатором всего дела1116. Последнее, конечно же, не соответствует действительности: Русаков вообще, судя по оставшимся от него материалам, чрезвычайно любил прихвастнуть и приписать себе революционные деяния, которые никакими другими источниками не подтверждаются1117.}

Рымша также заявляет, что помимо Русакова весной 1907 г. в ЛБО вошли сам Гуменский, пропагандистка среди писарей, слушательница Женского медицинского института Е. Н. Кальян и писарь Главного интендантского управления А. Н. Нилов^1118.

Гуменский в краткой автобиографии, написанной в 1925 г., действительно подтверждает свое членство в отряде^{1119. Информация Рымши о двух других лицах представляется сомнительной. Кальян в автобиографической записке от 5 декабря 1925 г. ничего не пишет о пребывании в ЛБО, а рассказывает лишь о работе в военно-писарском союзе ПСР1120. О членстве в ЛБО Нилова никто помимо Рымши не сообщает. Возможно, Рымша сознательно преувеличил число своих знакомых, ставших боевиками, чтобы в качестве разоблачителя выглядеть более выигрышно в глазах полиции.}

что подходящая по приметам девушка заходила, но уже покинула заведение. На следующий день, 13 июля, к Рымше на квартиру вновь пришла Карташёва и объяснила, что «барышня ушла из столовой по недоразумению». Покушение перенесли на следующий четверг — 19 июля^1122.

Согласно данным, изложенным в совместном письме Герасимова и петербургского градоначальника Д. В. Драчевского к Столыпину от 18 марта 1909 г., Рымша по указанию охранного отделения сам стремился передвинуть покушение на неделю позже, чтобы полиция могла проследить террористов и лучше подготовиться к их аресту^{1123. Тогда резонно предположить, что преждевременный уход Клапиной из столовой был спровоцирован охранкой.}

Сперва за Гуменским и Карташёвой, а потом и за Клапиной началась слежка. Были установлены квартиры, которые они посещают, и люди, с которыми они встречаются. В результате полиция вышла еще на троих человек: Файнберга, В. Г. Гельме¹¹²⁴ и Фельдмана (тот дважды виделся с Гуменским на квартире Лисовской). Впрочем, как признавалась сама охранка, Карташёва и Фельдман «часто уезжали в Финляндию и постоянно скрывались от наблюдения»^{1125. Однако Гуменский, Клапина, Файнберг и Гельме слежку не замечали.}

О Гельме необходимо сказать несколько слов. 25-летняя мещанка, ольденбургская подданная, она была членом ИК Союза военных писарей ПСР^{1126. По сведениям охранного отделения, Гельме входила и в ЛБО, а ее квартира на Среднем проспекте Васильевского острова (д. 40, кв. 4) была конспиративной как для отряда, так и для военно-писарского союза. Туда неоднократно заходила Клапина. Гельме — по данным полиции — принимала участие в обсуждении плана убийства Редигера1127. Последнее обстоятель-}

ство, как и факт пребывания Гельме в ЛБО, могло стать известным охранке только от Рымши, которому всё это мог сообщить Гуменский.

Хотя других источников, подтверждающих эти сведения, не имеется, нам — исходя из последующей по-революционному бурной биографии Гельме^{1128 — кажется вполне правдоподобной точка зрения полицейского ведомства. Но в любом случае Гельме — в отличие от Карташёвой, Клапиной и Файнберга — не была ключевой фигурой в этом деле. О первой уже говорилось, расскажем о двух других боевиках.}

Зинаида Клапина

Начнем с «барышни, которая промаха не даст», — Зинаиды Васильевны Клапиной. Она родилась 29 сентября 1885 г. в г. Вязьма Смоленской губернии в мещанской семье^{1129. Ее отец — Василий Антонович — служил приказчиком в одном из торговых заведений, принадлежавших местным богачам — семейству Ероховых. Мать — Евдокия Николаевна — работала портнихой, у нее была небольшая мастерская по пошиву одежды1130. Помимо Зинаиды у супругов было еще четверо детей, последний из которых появился на свет много позже, в 1906 г. Семья принадлежала к числу обеспеченных: В. А. Клапин имел в Вязьме собственный дом1131.}

Благосостояние давалось Василию Антоновичу тяжелым трудом: Ероховы, по словам Клапиной, «своим тупоумием, мелочностью, черствостью» отравляли существование. Энергичный и сильный человек, в будние дни он был суров, мрачен, молчалив. Лишь на праздники Клапин расслаблялся и мог, немного выпив, повеселиться. Его взгляды на жизнь носили оттенок скептицизма. Так, рассуждая о студенческих волнениях, он говорил: «Мальчишки, всё хотят перевернуть — лень учиться, а потом хорошее место получат — все идеи к черту пойдут!»

Евдокия Николаевна в юности собиралась идти в монастырь. Но ее мать и брат нуждались в помощи, а деньги, оставленные ей в наследство, можно было получить, лишь выйдя замуж. Брак оказался довольно удачным, и в результате все духовные силы Евдокии Николаевны ушли на семью, на воспитание детей, на создание хорошей моральной атмосферы в доме.

В детстве Клапина была очень религиозной, знала молитвы и подчас молилась в каком-то экстазе. Во время праздников любила бывать в церкви. Но всё впечатление портило обилие нищих у порога храма. Это заставляло задумываться над тем, справедливо ли устроен мир^{1132. Наступил, как образно напишет она через много лет, «тот час, когда впервые просыпается душа человека, раскрытые глаза его видят обнаженную в своей жестокости жизнь и, м[ожет] б[ыть], плачут»1133. И она мечтает — когда подрастет и получит образование — помогать бедным, сделавшись учительницей в деревне.}

Клапина училась в местной женской гимназии, но ее духовное развитие протекало дома. Она много, хотя и бессистемно, читала. Прочла всего Тургенева, хорошо знала Пушкина, увлекалась «Демоном» Лермонтова, историческими романами. Над описанием казни А. П. Волынского в «Ледяном доме» И. И. Лажечникова «отчаянно плакала». Свои переживания тщательно скрывала от окружающих, боясь, что кто-нибудь грубо прикоснется к ее душе. Вообще, по собственному признанию, имела «сильное самолюбие», которое часто мешало, но иногда и помогало жить. Была чрезвычайно нервной и замкнутой, постоянно копаясь в себе и своих переживаниях.

Она обожала природу, возилась с цветами, камнями, мхами, красивыми наростами коры с деревьев. На столе и стенах ее комнаты размещалась большая коллекция разных предметов из леса (она называла их «картинами»).

Летом 1901 г. Клапина вместе с отцом и двумя сестрами ездила в Псковскую губернию, откуда был родом ее отец. Эта поездка оставила незабываемое впечатление. Целыми днями она бродила по огромным сосновым лесам. Она вспоминала: «Я любила одна забираться в самую глушь: мхи, папоротники уносили куда-то в мир сказок, красивый, полный таинственного и чудесного...» Домой везла целые корзины из мха и вереска для тех «картин»,

в которые «хотелось воплотить таинственный мир волшебных сказок и красоту лесных уголков».

Эстетическими потребностями вызвано и еще одно, самое страстное подростковое увлечение Клапиной — самодеятельный театр, где она выступала в качестве ведущей актрисы и режиссера. На ее постановки, особенно летом, собиралось до ста человек самой разнообразной публики — от почтенных граждан до босяков. В эти спектакли она вкладывала всю свою душу, целыми днями ни о чем думать не могла, кроме репетиций, и так переживала свои роли, что порой теряла грань между реальной жизнью и сценическим образом.

В гимназии Клапина довольно долго не имела подруг и держалась в отдалении от остальных. Но постепенно ситуация изменилась. В шестом классе (1900/01 учебный год) она вместе с другими участвует в выступлениях против преподавателей, совершавших несправедливые — с точки зрения учениц — поступки. Один из таких протестов надолго выбил ее из колеи и оказал влияние на всю последующую жизнь. Из-за каприза учителя одной гимназистке по какой-то дисциплине не хотели поставить «три», и она должна была остаться на второй год, а платить за повторное обучение ей было нечем. Все ученицы страшно возмутились и ходили просить за гимназистку в канцелярию директора, но начальство не прислушалось к их мнению.

Клапина так описывала свою реакцию на эти события: «Помню, горело лицо, сжимались кулаки и поднималась ко всем ним страшная ненависть, злоба, а сознание бессилия доводило до слез. Ненависть эта постепенно росла... Последние годы в гимназии было страшно тяжело; хотелось вырваться поскорее в новую свободную жизнь, и [я] не понимала тех, которые с какой-то жалостью покидали эти душные стены и сухих людей».

В седьмом классе, осенью 1901 г., Клапина в гостях у одной ученицы познакомилась с гимназистами, имевшими широкие духовные интересы, а через некоторое время — с приезжавшими в гости студентами. «Новый мир», новые интересы захлестнули ее. Она узнала о студенческих волнениях в университетских городах, о Максиме Горьком и его романтических произведениях вроде «Песни о Соколе», о требованиях восьмичасового рабочего дня и т.д. Ей захотелось много и серьезно читать, чтобы быть вровень с новыми знакомыми.

И еще тогда, в начале седьмого класса, у Клапиной зародилось, по ее выражению, «мучительное, кошмарное», страстное и,

судя по всему, безответное чувство к одному из гимназистов, которого она называет М. С этим чувством она прожила почти шесть лет и с ним же в душе шла убивать Редигера.

К человек неглупый и начитанный, но неглубокий, был скорее скептиком, а не романтиком наподобие Клапиной. Не было у него и той неуемной жажды деятельности, поиска моральных идеалов и готовности идти во всём до конца, как у влюбленной в него девушки. Клапина и И часто ссорились, говорили друг другу колкости, обижали друг друга. Она чрезвычайно переживала каждый свой разлад с любимым, иногда — по собственному признанию — впадала в истерику и сильно расстроила свои и без того натянутые нервы.

Клапина — пока только теоретически — начинает заражаться оппозиционными настроениями. Она уже уверена, что всему виной «двуглавый орел», однако ей крепко запала в голову фраза отца о том, как люди с возрастом отказываются от убеждений юности ради хорошего места. К отчасти вторил ее отцу, говоря: «...Забывают свои идеи потому, что с жизнью трудно бороться; экономическое положение обязывает».

Клапина возражала на это сама себе: «Мысль, что идейные стремления — болезнь, которую человек должен пережить в молодости, а потом — выздороветь, чтобы „трезво“ смотреть на жизнь, возмущала всю мою душу, и я <...> уверяла кого-то невидимого, что я сумею бороться и докажу всем и прежде всех отцу, что идейные стремления не болезнь, которую мы теперь переживаем, а центр, суть нашей жизни».

В восьмом — последнем — классе гимназии ученицы часто собирались для чтения рефератов по интересующим их темам. А интересовало всех одно и то же — нравственные вопросы о «должном» и «желаемом», альтруизме и эгоизме. Клапина сочинила свою теорию, что надо не ждать, а немедленно делать всё возможное для счастья людей. При этом движущей силой выставлялся альтруизм и та вера в людей, которая двигает горы. Клапина признавалась: «Ненормальность, нечуткость людских отношений мучили меня, и я принялась поправлять эти отношения».

Сперва она помогла одной отстающей гимназистке, которая постоянно болела, нервничала, тосковала и не хотела учиться. Она стала с ней заниматься, воздействовала на нее морально, рассказывая о курсах и будущей самостоятельности, и добилась своего: дело у ее подопечной «пошло к[а]к по маслу».

Затем Клапина решила, что должна оказывать помощь людям во время каких-нибудь несчастий, например пожаров, ибо «к[а]к

можно быть настолько грубым и черствым, чтобы не отозваться на это». Она принялась бегать на пожары, что-то вытаскивать, носить лекарства, и у нее возникло радостное чувство, что она «в самой гуще жизни, а мир — семья товарищей».

Мечты стать сельской учительницей, зародившиеся раньше, остаются в силе. Но она хочет быть каким-то особенным педагогом — «чтобы школа была для меня всё». «Больше всего я боялась „обыкновенного“, „обыденщины“ и „обывательщины“. Сумею ли я создать в деревне что-то выходящее из этих рамок, я не знала».

Для всего этого нужны были знания, и поэтому ближайшая цель — это курсы, и не абстрактные, а конкретные — Московские высшие женские курсы (МВЖК). Речь при этом шла об их историко-филологическом факультете.

Готовясь к продолжению образования, Клапина много читала, увлекалась сочинениями Владимира Соловьёва и Льва Толстого. Отец согласился дать ей деньги для проживания в Москве. В начале лета 1903 г., еще не сдав выпускные экзамены, она в сопровождении отца съездила в Москву и подала заявление о приеме на курсы. Потом, успешно окончив гимназию, поставила свой последний, прощальный спектакль — по пьесе А. Н. Островского «Доходное место», весь сбор от которого шел в пользу студентов-вязьмичей. И, наконец, отдохнув в какой-то деревне, поехала в «землю обетованную» — учиться в Москве на МВЖК.

На курсах Клапиной больше всего интересовала философия. Ее читал известный либеральный юрист и философ П. И. Новгородцев. Его слова «Умейте искать», «Не может найти тот, кто устал искать» воспринимались как моральные максимы. Она слушала рассказы лектора о Гераклите, Платоне, Канте, Гегеле, Ницше, которые так захватывали, что, вспоминает она, «иногда бывали какие-то галлюцинации и идеи Платона приходили ко мне воплощенные».

Однако в целом курсы не показались Клапиной столь замечательными, как она ожидала. Еще больше разочаровала среда студентов и курсисток, где вместо серьезных занятий и горячих споров по морально-общественной проблематике процветала пустопорожняя болтовня и карточная игра. Отец ежемесячно присылал 25 рублей, но она еще давала «маленький урок», зарабатывая дополнительные деньги^1134.

Центром жизни Клапиной с декабря 1903 г. сделалась 2-я женская воскресная школа^{1135 для работниц, в которую она — как и во всё, за что бралась, — вкладывала всю душу. Вообще в Москве ее поразили социальные контрасты: нищета здесь казалась куда более вызывающей, чем в небольшой Вязьме. Она хотела маленьких, но реальных дел, и занятия в воскресной школе были именно таким делом. К тому же она рассматривала их как своего рода репетицию будущей педагогической работы в деревне.}

На каникулы Клапина приезжала в Вязьму, и здесь N своим ядовитым скептицизмом колебал ее веру, ее мечтания. Он заявлял: «Попадете в какой-ниб[удь] захолустный угол, и извольте на 15 р[ублей] жить. Т[а]к вот в глуши-то и работать». Она начинала раздражаться и «чувствовала, что сжимается горло». N продолжал: «Ну и работаете, а одеваться надо, шляпы надо! Перчатки надо! Шелковые юбки надо!» Она с трудом удержалась, чтобы не вспыхнуть от гнева. Про себя подумала: «Как человек не понимает, <...> что мне этого ничего не надо, я могу даже не есть». Мысль о преодолении материального начала в людях и будущем построении мира на принципах красоты и добра была в тот момент — да и позднее, когда она уже вступила в ЛБО, — ее любимой мечтой.

На втором курсе МВЖК, осенью 1904 г., Клапина впервые начала интересоваться политикой, читать газеты. Некоторые ее знакомые в декабре 1904 г. ходили на митинги и приносили вести о раненых и избитых. Сама она пока не решалась пойти с ними: «Мне хотелось чего-то грандиозного, что дает какие-то реальные результаты, а демонстрация? Убьют, и всё, не могла я вложить туда душу, всё еще не считала себя годной для этой борьбы».

Накануне Рождества 1904 г. Клапина уехала в Вязьму. Ее мучила мысль, что она подводит отца, который, отправляя дочь на курсы, конечно же, надеялся, что она будет только учиться, а затем встанет на ноги и сможет жить самостоятельно. А она в своих планах уже сильно отвлекалась от учебы, думая то о воскресной школе, то о деревне, то о политике. Она хотела быть самостоятельной в своем выборе и не зависеть морально от каких-либо обязательств перед отцом.

Клапина поговорила с ним откровенно, сказав, что не может дать обещание заниматься одной лишь учебой. Если он сочтет нужным, она заберет документы с курсов и дальше сама с помощью уроков прокормит себя. Отец после некоторых колебаний

предложил ей временно покинуть курсы. Клапина была даже рада этому, чувствуя себя «бесконечно свободной, точно гиря свалилась».

На две недели она съездила в Москву для улаживания всех формальностей и вновь вернулась в Вязьму. Оттуда разослала в разные земские управы (вероятно, Смоленской губернии) свои прошения с просьбой дать ей место сельской учительницы. Из одного земства пришел положительный ответ, и юная энтузиастка отправилась учить крестьянских детей в некую глухую деревню. Она продержалась там два месяца. Впечатлений было много.

Во-первых, Клапина едва не угорела в доме, где поселилась. Она не умела топить печку, как и мальчик-сторож, которого она позвала на помощь. К утру им обоим пришлось вытаскивать обуглившиеся дрова и заливать их водой.

Во-вторых, как и следовало ожидать, чувствительная душа Клапиной пришла в ужас от деревенской нищеты, грязи, невежества и повсеместных болезней. Она вспоминала: «...Я увидала воочию этих грязных ребят, часто что-нибудь ворующих, крестьян, которые говорили: „Не можем больше терпеть и пойдем громить“, которые боялись больницы и осаждали меня со своими болезнями. Я засыпала, представляя себе внутренности этих изб, груды тряпья, грязные тела, измученные души и думала, что создать здесь что-либо светлое так же невозможно, как начать снова жить».

Ей запомнился один грамотный крестьянин, который ходил к ней за газетами, говорил, как ему душно жить среди «скотской», как он выражался, жизни. Клапина как умела объясняла ему, что происходит в России.

В Вязьму она возвратилась с твердым намерением заняться революционной деятельностью для радикального изменения ситуации в стране. Со свойственным ей максимализмом она уже ни о чем не могла думать, кроме как об эсерах и социал-демократах. Изучала труды Каутского, Плеханова, пытаясь понять, какая революционная доктрина ей ближе.

Летом 1905 г. вся семья Клапиных уехала отдыхать на Кавказ, и эта поездка стала для Зинаиды решающей. Ее потрясли красота и мощь гор. Нервы понемногу окрепли. Она познакомилась с молодой и энергичной социал-демократкой, которая уговаривала ее ехать в столицы — Петербург или Москву. И вот в один из вечеров, стоя у подножия окутанного седым туманом Цей-ского ледника на северном склоне Большого Кавказа, Клапина

решила послушаться этого совета и отправиться «именно в центр жизни, сделать всё, что можно, но завоевать себе там право на существование».

Клапина вновь поселилась в Москве, обеспечивая себя уроками. Она вошла в рабочий кружок ПСР, но чувствовала себя там чужой: «Мне хотелось говорить о красоте будущего мира, а тут совали избирательное] право, демократическую] респуб[лику]... Я никак не могла оживить этих бесед, связать их с сущностью своей души».

Зато вооруженное восстание в декабре 1905 г. Клапина встретила с воодушевлением: оно отвечало романтическому строю ее натуры. Она, по собственным словам, «готова была прямо лезть на выстрелы, до того мучительно было ничего не делать». Вместе с новой подругой-эсеркой она носила повстанцам «разные страшные вещи» — надо полагать, револьверы или патроны.

Эта подруга и еще несколько человек казались ей «прямо святыми», но вообще московские эсеры вызвали у нее разочарование. Посвященный этому сюжету отрывок в автобиографии чрезвычайно показателен для ее личности: «...Я с первого же дня встретила в партии такое чиновничество, карьеризм и позже грязь, что никогда не могла уважать партию как целое. Для меня на первом месте были люди, красота их души, справедливость отношений, чистота во всех областях; отсюда, когда я увидала невозможность поправить это культурной работой, явился как средство социализм — средство борьбы и только... Поэтому я как-то не могла никогда слиться с ее (ПСР. — Г. К.) жизнью, чувствовала себя совершенно бессильной бороться против той несправедливости, какая в ней творится отдельными лицами во имя ее же»^1136.

Клапина, однако, оставалась эсеркой и понемногу стала неплохой пропагандисткой. Довольно успешно агитировала в Вязьме, где завербовала в ПСР «двух солдатиков», затем — несколько менее удачно — в Москве. Потом, осенью 1906 г., отправилась вести пропаганду среди военных в Севастополь. Там ее первоначально встретили с предубеждением: девушки в солдатской среде в Крыму до нее не работали. Но к весне 1907 г. ей удалось достичь некоторых успехов, она даже не боялась «говорить на массовках, правда, это бывало нечасто».

внешнего подъема духа, нет, а глубокой воспитательной работы, где бы можно было будить энтузиазм, красоту души, беззаветную готовность на борьбу за далекое светлое „завтра“... Но я со своими силами, со своими малыми знаниями и неумением правильно, логично мыслить (ведь у меня всё время воспитывалось рев[олюци-онное] чувство и очень мало ум) часто терялась, раздражалась, „не умела“ работать так, как я это понимаю».

Недовольство пропагандистской работой приводило Клапину к мысли о том, что нужно бороться «другим путем», т. е. террором. Объясняя свое желание быть террористкой, она не скрывала своего стремления к смерти, упоения ею: «Чего я не сделала своей жизнью, я сделаю смертью. Я вложу всю свою душу безраздельно туда, не только ее, но и всю себя». При этом она понимала всю сложность и моральную неоднозначность террора (вспомним ее отзыв о Трауберге со словами о том, что террор — «страшное дело, над которым бьется в мучительных судорогах совесть русского <...> интеллигента»).

Обращаясь к матери 18 июля 1907 г. — накануне террористического акта — Клапина пишет жестокие и вместе с тем проникновенные слова:

«Мама, ты будешь страдать, отец не перенесет, может быть, этого... но страдание воспитывает красоту... А разве можно жить без нее, разве теперь психология людей, их личные и общественные отношения не изуродованы? Если так, мама, то это страдание даст тебе и силы перенести его и жить дальше, чтобы бороться. Мама, с тех пор как я отдалась этого рода борьбе, я спокойна; я живу полной жизнью, я умираю счастливой¹, а разве в счастье детей не заключается счастье родителей? Пойми и прости меня.

Прощайте все, целую. Последний привет товарищам, N и всем, кто был мне близок, насколько это слово идет по отношению ко мне. Неужели папа не поймет меня?»¹¹³⁷

Экзистенциальная свобода погибающего, полнота жизненных ощущений перед разверзшейся могилой очень характерны для мироощущения людей Серебряного века — той эпохи, в которую жила Клапина. Тонкая, чуткая и страстная девушка искала красивой и очеловеченной жизни и парадоксальным образом нашла ее в убийстве и смерти, браунинге и виселице. И она была только одной из многих на этом тернистом пути.

Самуил Файнберг

Самуил Исаевич Файнберг по своим духовным свойствам был очень похож на свою компаньонку в деле Редигера. Они составляли хотя и фиктивную, но по-своему гармоничную пару.

Самуил Файнберг учился в местной гимназии, где довольно рано увлекся революционными идеями. В 1903 г., находясь в последнем, восьмом классе, был привлечен к дознанию по делу об издании нелегального ученического журнала «Братство» и, по всей видимости, ненадолго задержан. Затем отдан на поруки родителям под залог в 1000 рублей и исключен из учебного заведения^1140.

Файнберг перебрался в Томск, где стал студентом юридического факультета Томского университета^{1145. В октябре 1905 г., вернувшись в Иркутск, он активный участник дружины, созданной для защиты интеллигенции и евреев от погромов со стороны местных черносотенцев1146. Подобно Карташёвой, на один день, с 21 по 22 октября 1905 г., задерживался полицией1147. Согласно данным Иркутского охранного отделения, Файнберг «принимал деятельное участие в беспорядках», происходивших в городе в конце 1905 г., но «до применения в отношении его следственных действий» скрылся из Иркутска в январе 1906 г.1148 Полицейская агентура также сообщала, что Файнберг был организатором эсеровских кружков среди рабочих и учащейся молодежи, где пользовался большим авторитетом, и «являлся личностью террористического направления»1149.}

гарнизона, раздавая нм различные брошюры и воззвания, призывающие к неповиновению начальству. 14 июня во время сходки нижних чинов его задержали и отправили в киевскую тюрьму^{1151. 9 декабря 1906 г. Киевская судебная палата приговорила его к двум годам заключения в крепости. 22 марта 1907 г., после отклонения Сенатом кассационной жалобы осужденного, приговор был «обращен к исполнению»1152. Однако вскоре Файнберга выпустили на свободу под залог. Он немедленно перешел на нелегальное положение, а потом на некоторое время уехал в Германию1153.}

Пока Самуил Файнберг находился в заключении, в его семье случилась трагедия: его старший брат, 22-летний Павел, член боевой организации при Иркутском комитете ПСР, был арестован в середине сентября 1906 г. Оказавшись в местной тюрьме, он в ночь с 9 на 10 октября вместе с другими арестантами (среди которых были Левенсон и Измайлов) участвовал в побеге, сопровождавшемся с обеих сторон жестоким насилием. Павла тяжело ранили, и 12 октября он умер от ран^1154.

К моменту приема в отряд в начале июня 1907 г. у Файнберга имелась гражданская жена — уже упоминавшаяся иркутская эсерка Д. Г. Соловьёва^{1155. В конце 1907 или в начале 1908 г. появилась на свет их дочь — Ольга1156.}

Согласно воспоминаниям Тимофеева, Файнберг совсем не был одномерным человеком, с ранней юности думавшим лишь о революции и политике. Он любил поэзию, писал грустные лирические стихи, обожал музыку и сам играл на скрипке мелодии своего любимого Шуберта. Терпеть не мог мещанство, «тину и слизь обывательщины». Тимофеев замечает: «Социализм сросся внутренне с ним не своей политической стороной, а своими культурными обещаниями, своими эстетическими возможностями»^1157.

Жизнь должна быть честнее, чище и красивее, потому что это вытекает из эстетических потребностей человека, из его чувства прекрасного^{1158. Поэтому, подобно своей партнерше по террористическому акту, Файнберг без всякой идеализации и подчас резко критически относится к революционной среде, видя в ней «свое мещанство». Он говорил: «Строим новую жизнь, рушим и проклинаем старое, а сами живем как свиньи»1159. Внешне твердый, Файнберг, по словам Тимофеева, «там, в себе, в тайниках и глубинах своей души, — мягкий как воск, всегда колеблющийся, всегда сомневающийся в своих силах, — не только разумом, но и сердцем, и совестью реагирующий на всё»1160.}

Калашников, друживший с Файнбергом, называл его «необычайно одаренным юношей». Очень показателен для него ответ на высказанное кем-то сомнение, стоит ли евреям принимать участие в боевых структурах, не даст ли это «реакционерам повод к новым погромам»: «Григорий Гершуни — еврей, но осмелится ли кто-нибудь посоветовать ему прекратить борьбу, чтобы не пострадали люди его расы? Не понимаю, почему одни только евреи должны быть освобождены от того, чтобы способствовать наступлению свободы в России. Это было бы несправедливо. Мы все равны, в страданиях и в борьбе»^1161.

Мемуаристы свидетельствуют, что Файнберга любили и уважали все, кто с ним сталкивался. Любили за душевную чуткость, сердечность, готовность выслушать и помочь. А уважали — за вдумчивость, принципиальность, стойкость

в отстаивании своей правды, своего человеческого достоинства, своих убеждений^1162.

Провал попытки убийства А. Ф. Редигера

Файнберга, проживавшего по подложному паспорту на имя Владимира Сигизмундовича Сущевского, филеры вели с 10 часов утра, когда он прибыл из Выборга на станцию Белоостров. С Клапиной они увиделись в Румянцевском сквере вскоре после ее посещения столовой. Поговорив с Файнбергом всего несколько минут, Клапина пошла на квартиру Гельме в дом 40 на Среднем проспекте, где провела от 40 минут до часу^{1165. Сама Гельме в квартире отсутствовала (за ней 19 июля также наблюдали)1166.}

Потом Клапина отправилась в Александровский сад и там вновь встретилась с Файнбергом. Они немного погуляли и зашли в небольшой павильон, где продавалось кофе и молоко. Молодые люди сели за столик таким образом, чтобы им были видны ворота здания военного министерства. Боевики ждали момента, когда к выходу будет подан автомобиль Редигера, намереваясь быстро подойти к «дому со львами» и открыть огонь по министру. Наконец в 15 часов 30 минут машина для министра появилась у подъезда ведомства. Клапина и Файнберг поднялись и направились к ней. И тут же к ним подбежали несколько агентов охранки и задержали их^{1167. В целях предосторожности Редигер, как и 12 июля, отсутствовал в этот день в министерстве, однако по совету полиции послал туда свой автомобиль, чтобы ввести в заблуждение террористов1168.}

Клапина сказала схватившему ее филеру Я. И. Шараху: «Будьте повежливее»^{1169. В это же мгновение она выбросила на мостовую готовый к использованию браунинг, который, впрочем, был немедленно поднят другим полицейским. Уже в охранном отделении неугомонная бунтарка пыталась достать из кармана еще один заряженный браунинг, но была схвачена за руку и обезоружена1170. На допросе 26 июля 1907 г. Клапина заявила, что «хотела оказать вооруженное сопротивление», однако, «к сожалению, стрелять мне не пришлось, так как на меня набросились и отняли револьвер»1171.}

19-20 июля 1907 г. были также задержаны Гуменский, Гельме, Русаков и Лисовская^{1172. На допросах никто из арестованных не признал свою вину и не дал сколько-нибудь серьезных показаний1173.}

Клапина и Файиберг во время дознания не назвали своих настоящих имен. В материалах следствия Клапина фигурирует как Неизвестная под кличкой Столовая, а Файнберг — как Неизвестный, проживавший по паспорту В. С. Сущевского^{1174. Возможно, таким образом они стремились подольше оградить от тяжких переживаний своих родственников.}

3 октября 1907 г. Петербургский военно-окружной суд приговорил Гуменского, Файнберга и Гельме к 15, Русакова — к 12, Клапину — к 10, Лисовскую — к 8, а Рымшу (он тоже проходил по этому процессу) — к 6 годам каторги^{1175. Газенкампф 6 октября утвердил приговор, заменив каторгу Лисовской и Рымше отдачей в исправительные арестантские отделения на 4 года1176.}

Сама Клапина в послании к матери (также без даты) написала строки, проникнутые горячей любовью: «...Я не хочу и не могу верить, чтобы ты не поняла меня, и не только умом, нет — сердцем... Я всегда представляю тебя рядом со мной к[а]к товарища по делу,

от 26 июля 1907 г.), 44-45 (допрос Гельме от 26 июля 1907 г.), 60-61 (допрос Лисовской от 14 августа 1907 г.), 77-79об. (допросы Клапиной, Файнберга, Гельме, Лисовской, Русакова и Гуменского от 3 сентября 1907 г.).

одинаково дорогому нам, и я знаю, что ты не отказалась бы и сама пойти и в каторгу, и на казнь... Но если бы не было таких матерей как ты, много меньше было бы борцов». И далее — о своем состоянии после приговора: «Если бы мне предоставили выбирать после неудачи между каторжной жизнью и смертью, я затруднилась бы это сделать, потому что не знаю, к[а]к на мне отзовется каторга. Если я оттуда вернусь способной поправлять свои ошибки, тогда я принимаю ее с восторгом. Если она меня обессилит и сделает неработоспособной, скажи сама, что тогда лучше?»¹¹⁷⁹

Через какие-то нелегальные каналы во второй половине октября — первой половине ноября 1907 г. велась переписка между Клапиной и Траубергом. Приведем два наиболее показательных фрагмента:

Трауберг — Клапиной: «Что сказать тебе, милая дева! Плохо жила — хорошо умереть хотела, и тебе не повезло. Сейчас красиво, красиво умерла на Лисьем Носу одна женщина (Е. П. Рогозин-никова, казненная 18 октября 1907 г. — Г. К.)... Перед уходом ее мы долго не спали, сидели всю ночь. Вспоминали тебя... <...> Я рад за нее... А ты не вини себя... Вина на нем (Рымше. — Г. К.). <...> Если будет возможность бежать — помогу»^1180.

Клапина — Траубергу: «Вы, строитель, должны перешагнуть всех нас и отдать себя последним. Чтобы пережить многих и чувствовать себя всё-таки строителем, нужны нечеловеческие силы... Они есть у Вас, эти могучие силы, которые воспитываются великим страданием и переживанием души... Эти силы побуждают идею не останавливаться ни перед чем, шагая через трупы близких людей... Вам придется перешагнуть через Альвину (Шенберг. — Г. К.), придется растоптать этот нежный цветок. На Ваши плечи ляжет тяжелый гнет. Как бы я хотела тогда быть с Вами, строитель»^1181.

Ввиду ареста 22 ноября 1907 г. Карл не смог организовать побег Клапиной. В одном из писем, обнаруженных при обыске в его доме, она просила членов отряда связаться с ее матерью^{1182. Сношения эти, по-видимому, действительно имели место1183.}

Петербургская охранка к тому же располагала сведениями — явно неправильными, — что Евдокия Николаевна прививала Зинаиде «самые крайние революционные воззрения»^{1184. 19 декабря 1907 г. мать Клапиной была арестована в Вязьме. Ее отвезли в Петербург, где почти 3 месяца держали в ДПЗ. Сначала даже предполагалось сослать Евдокию Николаевну на 5 лет в Якутскую область под надзор полиции. Но затем намерения властей изменились. 10 марта 1908 г. дело о ней было прекращено, а 17 марта ее выпустили на свободу1185.}

Несколько слов о дальнейшей судьбе Рымши. Во избежание немедленного разоблачения своего провокационного поведения в деле Редигера писарь был задержан еще 20 июля 1907 г. и, как указывалось в официальной бумаге, «содержался под стражей при Петербургском охранном отделении»^{1186. В действительности с момента ареста по 10 июля 1909 г. Рымша работал в столичной охранке по специальности — в качестве писца1187. Ни в какие исправительные арестантские отделения, вопреки приговору суда, его не отправляли.}

18 марта 1909 г. Драчевский и Герасимов обратились к Столыпину со специальным письмом. В нем они просили премьера ходатайствовать перед императором о полном помиловании Рымши, а также — «в целях сокрытия своей личности от преследования со стороны революционеров» — даровать ему право «впредь именоваться Преображенским»^1186.

В течение апреля 1909 г. положительное решение вопроса о писаре было согласовано со Щегловитовым и Редигером^{1188. 8 мая 1909 г. — по докладу Столыпина — Николай II полностью помиловал Рымшу и разрешил ему взять новую фамилию1189.}

29 июля 1909 г. новоявленный Преображенский стал полицейским надзирателем в столичном охранном ведомстве. В сентябре 1909 г. Рымша был — по рекомендации Редигера — назначен

помощником пристава I части г. Бердичева Киевской губернии. Здесь он служил с 22 сентября 1909 г. по 26 января 1910 г. Первоначально начальство было очень довольно его усердием. Но потом из-за совпадения его новой фамилии с фамилией одного из действовавших в Петербурге революционеров к нему возникло недоверие. Масло в огонь подлила и газетная публикация, где прямо заявлялось, что помощник пристава ранее участвовал в террористических актах. После этого Рымшу причислили к штату Киевского губернского правления, мотивируя это тем, что он не пригоден к полицейской службе^1190.

Материальное положение бывшего писаря было, по его словам, крайне тяжелым, ибо на руках у него находились жена и девятилетний сын. К тому же в Бердичеве Рымша влез в долги. В связи с этим в 1910 г. он просил директора Департамента полиции оказать ему материальную поддержку^1191.

Было ли это сделано и что случилось с Рымшей дальше, неизвестно.

Отъезд из Петербурга части боевиков. Арест М. С. Фельдмана и А. И. Карташёвой

Вернемся к Карташёвой и Фельдману. Последний пишет, что именно Карташёва 19 июля 1907 г. получила от Рымши сигнал в столовой о наличии Редигера в министерстве. А затем, вынув носовой платок в Александровском саду, дала знать Клапиной и Файнбергу о появлении автомобиля министра у подъезда ведомства и, не дожидаясь развязки, быстро ушла из сада и уехала в Териоки^1192.

Относительно присутствия Карташёвой с Рымшей в кофейне Фельдман, безусловно, неправ. Однако и второй эпизод, с платком в саду, кажется нам маловероятным. Клапина с Файнбергом сидели напротив «дома со львами» и без всякого условного знака должны были увидеть автомобиль. К тому же за ними и за всеми окружающими велось плотное наблюдение, и уж Карташёву, хорошо известную филерам, непременно заметили бы. Так что, судя по всему, мемуариста тут серьезно подводит память.

Но то, что он говорит о дальнейших событиях, не противоречит другим источникам. Вечером 19-го и утром 20 июля Карташёва

и Фельдман, жившие в тот момент на даче около Териок отдельно от Трауберга и других членов ЛБО, ждали экстренного выпуска газет с извещением о покушении на Редигера. К их недоумению ни о чем подобном не сообщалось.

Тогда Карташёва поехала в Петербург выяснить, что же произошло. Наступил вечер, потом глубокая ночь, а она не возвращалась. Фельдман сильно разволновался. Последний поезд приходил на рассвете. Он побежал на станцию и наконец увидел жену, выходящую из вагона. Еще один пассажир также пытался выйти в Териоках. Финский кондуктор вначале не пускал его, требуя билета. Боевики поняли, что это агент охранки.

Предположив, что их дача провалена, они добрались до дома, где находился Карл, и остановились у него. Оставаться дальше в Териоках Фельдману и Карташёвой было нельзя, но вовсе не потому, что им угрожало взятие под стражу. Финляндия с поздней осени 1905 г. пользовалась широкой автономией, и вплоть до последней декады ноября 1907 г. российская полиция не могла производить там обыски и аресты. Однако существовала серьезная опасность, что супруги, уже хорошо известные наблюдательным агентам, вновь попадутся им на глаза, а через них охранка могла бы выследить всю организацию.

По совету Трауберга оба боевика решили на время уехать из Финляндии в какое-нибудь тихое место. Они выбрали Николаев^{1193, где еще раньше поселились мать и брат Карташёвой1194. По-видимому, предполагалось, что полиция не идентифицирует личность Карташёвой и у родных она с мужем будет в полной безопасности. Это оказалось грубой ошибкой.}

Через Петербург и Москву по железной дороге^{1195 супруги 11 августа 1907 г. прибыли в Николаев. Карташёва поселилась у брата,}

объяснив, что приехала лечиться от ревматизма с помощью солнечных ванн. Фельдман жил отдельно по настоящему паспорту члена отряда Н. М. Сухова, снимая комнату за 5 рублей в месяц. Он почти ежедневно заходил к Карташёвым как «молодой человек» Александры, обедал у них^{1196, гулял по Николаеву и, по его выражению, «объедался фруктами». Он также много занимался в местной библиотеке, стремясь пополнить свое образование. Вообще, боевики вели себя тихо1197 и о политике ни с кем не говорили1198.}

Как написал сам Фельдман, которому следователь позднее передавал эти сведения, всё это совершенно не соответствовало действительности. Перед отрядом никогда не ставилось задачи убить Каульбарса^{1201, а Левенсон (о чем чуть позже) уехал тогда в Омск, а не в Николаев. Так что информатор Герасимова — будь то Азеф (мало что знавший в тот момент об ЛБО) или кто-то другой — правильно сообщил только о пребывании Фельдмана и Карташёвой в Николаеве. Впрочем, это легко могли вычислить и сами}

жандармы, установив, что у Карташёвой все близкие родственники живут в этом городе.

Естественно, филеры стали следить за домом, где жили Карташёвы. Уже 5 сентября один из них увидел Фельдмана и Карташёву, державших себя очень осторожно и конспиративно. Наблюдение продолжалось и в последующие дни^{1203. По словам Фельдмана, утром 9 сентября (в тексте ошибочно — 9 августа) по пути к Карташёвым он обратил внимание на подозрительного человека и, будучи опытным конспиратором, узнал в нем «по выражению глаз» охранного агента. Фельдман рассказал обо всём жене, и они при помощи ее родных «срочно отыскали две квартиры, где и собирались засесть на время». Уйти туда супруги планировали поздно вечером1204.}

В начале пятого часа дня Фельдман на 15 минут заглянул в библиотеку. Когда он вышел из нее^{1205 и пошел по улице, к нему приблизились двое здоровых мужчин. А далее, по его описанию, произошло следующее: «Подходя ко мне, они очень ловко расступились и в один момент крепко схватили меня за руки». Подъехала пролетка, и Фельдмана увезли в полицейский участок.}

У окна стояли солдаты с винтовками. Толпились люди. Какой-то начальник объяснял некоей даме:

«— Здесь сидит видный террорист. Наверное, будет повешен. Ведь они убивают наших министров...

— Бедненький, — пожалела она, — такой молодой и будет повешен!»¹²⁰⁶

Комната, где находился Фельдман, быстро заполнялась разными чинами полиции: все хотели поглядеть на «видного

террориста» как на диковинного зверя. Полицмейстер пытался допросить Фельдмана, но тот отказался отвечать на его вопросы.

Фельдмана повезли в местную тюрьму. Конвой, сопровождавший его, насчитывал 14 конных стражников с горящими факелами (была уже ночь)^1207.

Карташёва была задержана в тот же день в 5 часов вечера на квартире своего брата^1208.

Уже утром следующего дня супругов на поезде в специальном вагоне под охраной шести жандармов отправили в Петербург^{1209. Рымша признал в Карташёвой ту женщину, которая встречалась с ним 9 и 13 июля 1907 г. и наряду с Гуменским завлекала его участвовать в убийстве Редигера1210. Сами арестованные боевики давать какие-либо объяснения следствию отказались5.}

Обоих супругов обвинили в организации покушения на военного министра^{1211. Относительно Карташёвой это подтверждалось Рымшей и действительно было правдой. Однако Фельдману обвинение явно притянули за уши, ибо, кроме данных о двух его встречах с Гуменским, ничего по сути не доказывающих, у следствия не имелось никаких улик против него.}

Петербургский военно-окружной суд над супругами проходил 16 февраля 1908 г.^{1212 Рымша на процессе повторил свои прежние показания1213. Выступали и некоторые филеры. Оба подсудимых не признали себя виновными1214.}

В перерыве заседания адвокат Карташёвой П. Н. Переверзев (на даче которого в ноябре 1906 г. состоялось первое собрание

ЛБО), хорошо знавший прокурора, подошел к нему и спросил о вероятных результатах суда. Обвинитель сказал, что Карташёва очень скомпрометирована и получит большой срок каторжных работ, а Фельдмана привлекли к данному делу зря: он явно не имеет к нему никакого отношения. Но потом добавил, что Моисей тоже будет приговорен к многолетней каторге, ибо Департамент полиции представил следствию материал о его деятельности в Иркутске в конце 1905 — начале 1906 г. Участие в боевой организации, которая осуществила убийство полицмейстера Драгомирова и покушение на вице-губернатора Мишина, в свое время из-за недостатка улик привело всего лишь к ссылке. Зато теперь боевику это зачтется^{1215 (возможно, у властей появились какие-то новые доказательства прежней террористической деятельности Фельдмана).}

Суд дал обоим супругам по 10 лет каторги. Газенкампф 19 февраля 1908 г. утвердил приговор без изменений^1216.

* * *

Трауберг не был уверен, что при слежке за Фельдманом и Карташёвой во время и после дела Редигера не были выслежены и их иркутские товарищи — Калашников, Измайлов и Левенсон, тоже жившие в Териоках. Во избежание провала он предложил им, как и ранее Фельдману с Карташёвой, временно покинуть отряд^{1217. Левенсон давно хотел устроить в Сибири собственную крупную экспроприацию, и на сей раз Карл отпустил его туда вместе с Калашниковым и Измайловым1218.}

Больше им не довелось увидеться. 10 августа 1907 г. Калашников, Левенсон и Измайлов, за пару дней до этого приехавшие из Териок в столицу, покинули Петербург. Калашников в самых мрачных красках изображает этот отъезд: «Голодные,

затравленные, без багажа и какого-либо имущества, с деньгами, которых едва хватало на самые необходимые траты, мы были печальными беженцами»^{1219. Но, вероятно, это всё же некоторое преувеличение. Несмотря на неудачу покушения на Редигера и арест нескольких членов ЛБО, дела в отряде, в том числе и денежные, обстояли неплохо, и наверняка Трауберг дал уезжавшим товарищам достаточную сумму для поездки и на первое время проживания в Сибири.}

Трое боевиков остановились в Омске и начали строить планы экспроприации. Сперва имелось в виду ограбить какое-либо из правительственных или банковских учреждений, где выпускались и получались деньги. Но организовать дело силами только троих человек и с теми ограниченными средствами, которые имелись у экспроприаторов, было невозможно; к тому же в день денежных выплат в одних местах была усиленная охрана, а в других (в основном в банках) стояла электрическая аппаратура, при необходимости включавшая сигнализацию. Требовалось еще как минимум пять человек и деньги на лошадь и оружие.

Нужные суммы Левенсон получил от своих родителей, обманув их, что ему угрожает гибель и он должен срочно уехать за границу. Пятерых участников будущей экспроприации Левенсон нашел среди местных эсеров, иногда, впрочем, исключенных из ПСР за авантюризм и отклонение от партийных принципов^{1220. Экспроприация же превратилась скорее в инсценировку: некий чиновник, член ПСР, предложил сымитировать собственное ограбление, когда он получит в банке 10 тысяч рублей. Для правдоподобия он даже настаивал на том, чтобы одна пуля обязательно застряла у него в пальто. Нападать должны были Левенсон и Измайлов, Калашникову было поручено увезти нападавших — вместе с деньгами — на лошади. Остальные пятеро вмешивались в дело лишь при появлении полиции.}

15 октября 1907 г. (если только Калашников, как это у него часто бывает, не сдвинул невольно дату на несколько месяцев раньше реальной) попытка экспроприации произошла и закончилась полным провалом, так как чиновник испугался и не взял с собой денег, а после нападения на него внезапно появились конные полицейские. Левенсон был ранен в ногу, и экспроприаторам лишь чудом удалось сбежать от погони, привлеченные же к делу пятеро

посторонних лиц ретировались сразу же, как началась стрельба. Калашников сумел оперативно вывезти всех участников экспроприации из Омска^1221.

Калашников описывает сцену посещения им Левенсона в больнице. Тот уже не был похож на того фанатика, каким казался до экспроприации. Изнуренное лицо и потухшие серые глаза говорили о внутренней боли, что подтвердилось, когда он заговорил: «Я ужасно виноват — виноват перед всеми, но больше всего перед тобою. Прости меня». Калашников воскликнул в порыве чувств: «Мне нечего прощать тебе <...> Во всём, что мы делали, я виноват не меньше тебя. Давай забудем об этом, но извлечем из этого урок»^1222.

В конце октября 1907 г. Трауберг прислал находившимся в Сибири боевикам письмо, где говорил о предстоящих серьезных делах и выражал надежду, что к концу года они вернутся в отряд^{1223. Но с возвращением ничего не вышло — и из-за ареста Карла 22 ноября 1907 г., и потому, что сами боевики-экспроприаторы «извлекли урок». Левенсон по выздоровлении отправился за границу, в Париж. Измайлов благодаря своим родителям получил место на шахте в одном из городов Томской губернии. Калашников решил на время отойти от политики и заняться своим образованием1224.}

Незадолго до 19 июля 1907 г. — намеченного дня покушения на военного министра А. Ф. Редигера — в жизни отряда произошли два важных события.

Первое из них — это разговор Трауберга с Г. А. Гершуни, основателем БО и одним из лидеров ПСР. Весной 1907 г., после каторги и побега с нее, Гершуни решил вновь возглавить эсеровский террор и в начале июля через посредничество В. В. Леоновича, осуществлявшего связь между ЦК и ЛБО, встретился в Выборге с Карлом^1225.

Гершуни сказал, что знает о недовольстве в отряде решением ЦК по делу Столыпина, но предлагает забыть об этом во имя дальнейшей работы. Затем Гершуни предложил свой план преобразования ЛБО. Организацию следует разбить на три части: первая снова приступит к подготовке убийства премьера, вторая продолжит уже начатое отрядом, а третья «образует специально петербургскую боевку». Каждая из этих групп действует самостоятельно, однако их распорядители имеют между собой постоянный контакт, чтобы в случае надобности получать подкрепление друг от друга. Руководство общей работой сосредоточивается у Трауберга, который подчиняется непосредственно Гершуни.

Трауберг доложил об этом на общем собрании отряда, и предложения Гершуни были поддержаны. Фельдман вспоминал: «Сообщение Карла произвело на всех нас большое впечатление. Перед нами открылись огромные перспективы»^1226.

Второе событие — это принятое в самом конце июня или в первой половине июля 1907 г. решение об убийстве начальника Петербургской одиночной тюрьмы («Кресты») полковника

А. А. Иванова^{1227. Не совсем понятно, кому тут принадлежала инициатива — отряду или ЦК ПСР. Эдуард, брат Трауберга, утверждал, что сам план покушения даже не сообщался в партию. Леонович говорил, что о деле Иванова он знал, включая и исполнителя, однако никакой заранее определенной диспозиции не было1228. Возможно, что они оба правы: представитель ЦК в лице Леоновича был знаком лишь с общим замыслом, а детали ему действительно не докладывали — но, наверное, это и не было чем-то обязательным.}

А. А. Иванов

Профессиональный военный, Иванов был участником русско-турецкой войны 1877—1878 гг. За боевые отличия получил чин штабс-капитана и несколько орденов. В 1879 г. женился и из-за материальных трудностей оставил службу. Семья постепенно разрасталась — к 1907 г. у Иванова было пять детей.

После отставки будущий начальник «Крестов» несколько лет жил литературным трудом, работая в столичных газетах и журналах. В 1885 г. был зачислен в штат петербургской полиции. С 1887 г. занимал различные посты в учреждениях Главного тюремного управления в Петербурге, а с 1903 г. возглавил «Кресты»^1229.

Авторы статей об А. А. Иванове в «Книге русской скорби» и «Тюремном вестнике» в самых превосходных тонах изображают человеческие качества начальника «Крестов», в том числе и его отношение к арестантам. Главными чертами его характера были доброта, гуманность, отзывчивость и сострадательность к чужому горю. Он с любовью и заботой относился к подчиненным ему тюремным служителям. Основал фонд, из которого они могли брать кредит в затруднительные минуты жизни. Устроил им дешевую столовую и лавку с продуктами по пониженным ценам. Особое внимание уделял детям надзирателей: организовывал им бесплатную школу и ежегодную елку, тратя при этом и собственные

средства. Выходя в тюремный сад, где ребята часто гуляли, всегда дарил им леденцы и говорил ласковые слова.

Иванов глубоко скорбел о преступниках, которых ожидала смертная казнь. Прощаясь с ними, осенял их крестным знамением, не будучи в состоянии удержаться от слез. Иногда посылал к осужденным на смерть своего сына-юношу, чтобы тот побыл со смертником, отвлек от тяжелых мыслей, выслушал его последние желания. Напоминал властям о забытых следствием узниках, старался дать ход их делу. Радовался, когда не слишком виновные арестанты получали свободу. Если освобождаемые заключенные были бедны, на свои деньги покупал им теплые вещи и одежду^1232.

На опасение близких людей по поводу возможного покушения полковник отвечал: «За что меня убивать?»^{1233 От охраны отказался. Когда А. А. Иванова убили, никто из знавших его не мог понять, почему на него поднялась рука террориста1234.}

Если всё это действительно так, то убийство столь гуманного и отзывчивого тюремного начальника было просто каким-то верхом абсурда и морального безумия. Однако из мемуаров и писем нескольких узников, содержавшихся в 1906-1907 гг. в «Крестах», вырисовывается совсем иная картина отношения администрации к арестантам.

Эсер Е. А. Пославский сидел в Петербургской одиночной тюрьме с середины декабря 1906 по 16 июля 1907 г., после чего был переведен в ДПЗ. В послании к своему знакомому К. Р. Ку-рилло от 31 октября 1907 г. он пишет: «...В „Крестах“ не позволяли говорить друг с другом через окна, и солдатам-часовым было

приказано стрелять в ослушников. Кто не слушался и вел разговоры, подвергался разным наказаниям — лишению передачи продуктов с воли, свиданий, книг и пр[очего]»¹. Некоторые узники, включая и Пославского, в знак протеста объявляли голодовку, но ничего не добились, несмотря на обещания тюремного начальства^1235.

Автор письма добавляет: «За время моего заключения в них („Крестах“. — Г. К.) было сделано 10 выстрелов в заключенных, из которых 3 убито, 2 ранено. Солдаты буквально охотились на нас: едва покажется голова в окне, солдат уже вскидывает винтовку на прицел».

Убийство А. А. Иванова он рассматривает как «месть за те истязания», которым подвергались арестанты^1236.

Другой сиделец «Крестов» — рабочий, социал-демократ В. К. Воробьёв — попал в тюрьму в начале июня 1907 г.^{1237 и наблюдал ее режим немногим более двух месяцев. Он свидетельствует, что нравы в «Крестах» были суровые: «...Начальство тюрьмы прибегало к всевозможным провокационным выходкам, чтобы вызвать заключенных на протест. Перевод на карцерное положение или наказание темным карцером практиковались в самых широких размерах»1238.}

В камеру самого Воробьёва Иванов ворвался в сопровождении конвоя солдат и заявил: «За то, что вы смотрели в окно, переводитесь на карцерное положение!»^{1239. Койку «замкнули», т. е. прикрепили на замок к стене. В результате узник вынужден был какое-то время спать на голом полу и к тому же питаться лишь сырым, непропеченным хлебом и водой.}

Однако и без карцерных условий одиночка «Крестов» была крайне непривлекательна. Закопченный потолок, с которого на пол капала «липкая сырость», высокие зарешеченные мутные окна, небольшой грязный до черноты стол, засаленные койка с табуретом и зловонная параша в углу — вот ее атрибуты. Надзиратели часто смотрели в глазок и если замечали, что арестант

встал на стол и глядит в окно, то могло последовать наказание. Вдобавок они позволяли себе ругань и грубые окрики в адрес заключенных.

Подтверждает Воробьёв и тот факт, что часовые без всякого предупреждения застрелили у окон нескольких узников, переговаривавшихся с соседями или кормивших голубей^1240.

Существенные коррективы к рассказам Пославского и Воробьёва вносит П. В. Васильев — тоже рабочий, социал-демократ, содержавшийся в «Крестах» в 1907 г. Он сообщает, что в период работы II Государственной Думы (с 20 февраля по 3 июня 1907 г.) режим в тюрьме был относительно мягким. И начальник, и надзиратели в эти три с лишним месяца не притесняли арестантов. Но как только Думу распустили, всё резко изменилось^1241.

Караулу приказали не допускать разговоров заключенных через окна и «в противном случае стрелять в ослушников». Сперва солдаты не выполняли этот приказ, вызывая тем самым гнев надзирателей. Однако потом караульные части сменились, и во дворе тюрьмы послышались выстрелы. Их жертвами сделались семь человек, из которых трое (эту же цифру приводит и Пославский) были убиты^1242.

Васильев вспоминал: «В короткое время тюрьма наша превратилась в место бойни, заключенные — в положении осажденных, ежеминутно ожидающих смерти даже без всякого повода: достаточно было случайно очутиться около окна так, чтобы часовой усмотрел очертания человеческой фигуры, и раздавался выстрел. <...> Стало грубым и отношение надзирателей»^1243.

13-14 июля 1907 г. в «Крестах» произошел бунт против жестокого режима, выразившийся в криках, разбивании стекол и взломе дверей. Арестанты требовали прокурора, чтобы он разобрался в обстановке. Прокурор действительно пришел и обещал разобраться. А затем по приказанию того же прокурорского чина (как полагает мемуарист) всю тюрьму перевели на карцерное положение. У всех узников на некоторое время были отобраны постели, книги, письменные принадлежности, унесены столы и табуреты,

прекращены свидания, переписка, передачи, выписка продуктов, прогулки^1244.

Мы не видим причин сомневаться в правдивости всех этих сведений — они исходят от трех совершенно разных арестантов, да и какой им смысл сообщать неправду? Конечно, у кого-то из них могли быть преувеличения или ошибки памяти, но в целом картину это не меняет.

Каким образом всё вышеописанное совмещалось с теми высокими моральными качествами, которыми, если верить авторам хвалебных статей, обладал А. А. Иванов, непонятно. Возможно, как это часто бывает у ретивых чиновников, он разделял в себе человека и администратора и жестко понимаемый служебный долг побеждал в нем гуманность и отзывчивость. А может быть, у него просто не хватало элементарного воображения и способности адекватно понимать нужды и чувства арестантов.

Н. А. Макаров

Детали подготовки убийства А. А. Иванова нам неизвестны. Есть только очень глухие, без подробностей и указания источника, свидетельства, что непосредственным организатором данного дела была Елена Иванова^{1245. А исполнителем покушения стал Н. А. Макаров, о котором стоит рассказать подробно.}

Николай Алексеевич Макаров родился 28 марта 1890 г. в Севастополе в дворянской семье^{1246. Уже к 16 годам увлекся эсеровскими идеями и захотел внести свою лепту в вооруженную борьбу с властью. Через кого-то из старших товарищей связался с местным комитетом ПСР, был зачислен в его боевую дружину и участвовал в каких-то небольших предприятиях. Во главе этой дружины стоял Е. А. Дементьев1247.}

В начале мая 1906 г. Дементьев предложил Севастопольскому комитету ПСР устроить покушение на коменданта местной крепости генерал-лейтенанта В. С. Неплюева, который наряду

с адмиралом Г. П. Чухниным считался ответственным за подавление Севастопольского вооруженного восстания матросов, солдат и рабочих 11-16 ноября 1905 г., сопровождавшееся немалым кровопролитием.

План Дементьева заключался в следующем. 14 мая 1906 г. — в годовщину коронации Николая II — в городе на площади около Владимирского собора должен был проходить церковный парад с участием войск местного гарнизона, и принимать его должен был Неплюев. Боевики имели возможность, затесавшись в толпу и взяв гранаты, приблизиться в нужный момент к коменданту и забросать его бомбами. При этом могли погибнуть и люди из свиты генерал-лейтенанта — адъютанты и прочие начальствующие. Но, как вспоминал видный севастопольский эсер Никонов (тот самый, что впоследствии написал биографию Никитенко), щадить их никто не собирался, ибо все они были «в слишком достаточно степени черносотенниками».

Комитет смущали другие аспекты диспозиции Дементьева. Во-первых, члены дружины с гранатами оказывались в толпе народа, что создавало угрозу случайного взрыва и гибели абсолютно посторонней публики. И, во-вторых, Дементьев настаивал на участии в покушении 16-летнего Макарова, заявляя, что он вполне созрел для таких дел. По первому вопросу комитет уступил Дементьеву, утверждавшему, что никаких случайностей во время террористического акта произойти не может. А по второму предложению решение комитета первоначально было отрицательным^1248.

Макаров, узнав о таком постановлении, объявил Дементьеву, что если его не пустят участвовать в покушении на Неплюева, то он один пойдет убивать «первого попавшегося из усмирителей или жандармов». Дружинники со своей стороны поддержали Макарова, ручаясь головой, что на него можно положиться как на человека смелого и решительного, который не дрогнет даже перед виселицей. После этого комитет изменил свое мнение и дал согласие на участие Макарова в деле^1249.

Увидев неудачу, боевик попытался скрыться в толпе, но был схвачен двумя городовыми. При задержании Макаров крикнул: «Товарищи, бросайте вторую». Поняв, что речь идет о бомбе, народ запаниковал и побежал врассыпную. И тогда произошло то, чего так опасался комитет: в самой гуще толпы раздался взрыв. У одного из дружинников — бывшего матроса И. И. Фролова — граната была прикреплена на груди. Бежавшие люди толкнули его, и упавший снаряд взорвался^1251.

Савинков, ошибочно привлеченный к делу о покушении на Неплюева и познакомившийся с юным боевиком в севастопольской крепости, вспоминал: «Макаров был невысокого роста румяный и крепкий юноша, на вид совсем еще мальчик. Он

Получив от Савинкова известие об ожидаемом на днях смертном приговоре и казни, Макаров пришел в приподнятое настроение. Савинков свидетельствует:

«Смерть казалась ему радостным и достойным революционера концом. Выслушав меня, он воскликнул:

— За землю и волю!»¹²⁵⁶

Однако по целому ряду причин процесс несколько раз откладывался. Наконец 24 октября 1906 г. Временный военный суд в Севастополе приговорил Макарова к 12 годам тюремного заключения^{1257. Для отбытия наказания его перевели в Севастопольскую гражданскую тюрьму1258.}

Среди содержавшихся в этой тюрьме находился известный социал-демократ (впоследствии видный большевик) В. А. Антонов-Овсеенко. Военная организация РСДРП поручила своему члену К. С. Цитовичу устроить ему побег. Первая попытка Ци-товича освободить своего однопартийца закончилась неудачей. Затем план изменился: решено было организовать массовое освобождение политических заключенных. В процессе подготовки к делу были привлечены не только социал-демократы, но и местные эсеры, анархисты, «беспартийные экспроприаторы» — все, чьи товарищи томились в тюремных камерах^1259.

15 июня 1907 г. в момент прогулки арестантов часть тюремной стены взлетела на воздух. При этом никто не пострадал, но 21 узнику удалось выбраться на свободу. Правда, двоих скоро настигла полиция, но 19 ушли благополучно. Среди них был и Макаров, укрывшийся в одном из убежищ, приготовленных его товарищами по ПСР^1260.

Затем Макаров приехал в Петербург и попросился в ЛБО. Его желание было удовлетворено, и он стал членом отряда^1261.

Гибель А. А. Иванова и Н. А. Макарова

13 августа был понедельник — приемный день для посетителей. Около «Крестов» собралось немало людей, в основном родных и близких арестантов. Поэтому вначале никто не обратил внимания на сухощавого молодого человека лет двадцати-двадцати двух. Направившись вслед за начальником, он вытащил из кармана браунинг. Это заметили старший дворник Г. М. Максимов и городовой Г. Климов. Последний крикнул А. А. Иванову: «Берегитесь!»

Климов, желая задержать террориста, открыл огонь, тот отстреливался, но оба они не попали в цель. Убегая, террорист свернул на Арсенальную улицу. Там он подбежал к пролетке, сбросил извозчика с сиденья и помчался, повернув на Симбирскую улицу. Тут изморенная лошадь утомилась и снизила темп. Смелый городовой И. Е. Чекмазов встал ей наперерез и остановил, схватив под уздцы. Боевик не растерялся и сразу же перескочил в другой, рядом стоящий экипаж. Угрожая револьвером,

он заставил кучера отдать ему вожжи. Снова началась погоня. Преследователь и преследуемый несколько раз стреляли друг в друга, но промахивались. Однако одна из пуль городового повредила пролетку.

Тогда террорист на углу Симбирской и Тихвинской улиц (ныне соответственно улицы Комсомола и Михайлова) выскочил из своей коляски и побежал к другой. Стараясь запрыгнуть на нее, он повис на ее задке. В этот момент его настиг Чекмазов и задержал. Стоит добавить также, что нейтрализовать боевика во время его бегства пытались еще двое городовых. Они открывали огонь, но безрезультатно. Ответными выстрелами городовые были ранены: один — тяжело, а второй — легко.

Приведенный в ближайший участок, боевик поразил полицейских своим хладнокровием. На вопрос пристава о его звании и сообщниках он, по сведениям газеты «Русь», ответил: «Звания своего я не обнаружу, сообщников у меня нет, я один стрелял и убил Иванова». Находившийся тут же легко раненый городовой спросил задержанного, за что тот выстрелил в него. Террорист разъяснил: «За то, что вы прилагали усилия к тому, чтобы меня задержать»^1263.

В тот же день доставленный в тюрьму, начальника которой он застрелил, Макаров сделал характерное заявление: «Кто я такой — говорить не желаю. В начальника тюрьмы Иванова стрелял сегодня я, но виновным себя всё-таки в убийстве не признаю и никаких по делу объяснений давать не желаю. Протокол подписывать не буду»^1264.

Еще на двух допросах, тоже 13 августа, террорист добавил только, что принадлежит к ЛБО и исполнил его приговор относительно А. А. Иванова^1265.

С. А. Бородулин и тюрьмы Нерчинской каторги в 1907 г.

Бородулин пришел в тюремное ведомство, когда ему исполнился 31 год, — в 1898 г. В 1901-1905 гг. служил начальником Псковской губернской тюрьмы^{1268. На этом посту он казался человеком гуманным. Политические заключенные в этой тюрьме составляли тогда меньшинство, и отношение к ним было доброжелательным1269.}

В 1905 г. Бородулина перевели в Ригу, где он занял должность начальника Лифляндской губернской тюрьмы^{1270. Нравы здесь были суровые, и под их влиянием характер Бородулина тоже начал меняться. Есть сведения, что он лично принимал участие в жестоких пытках местных арестантов1271.}

Осенью 1906 г. Бородулина назначают начальником Алгачинской тюрьмы Нерчинской каторги^1272.

Алгачинская тюрьма находилась в селе Алгачи Нерчинского горного округа Забайкальского края. Условия жизни в ней оставляли желать лучшего. Депутат II Государственной Думы эсер В. П. Успенский на заседании 7 мая 1907 г. процитировал письмо

одного политического заключенного, ездившего в Алгачи в феврале 1907 г. на два дня для медицинского осмотра. Вот что тот сообщал: «Все 4 корпуса тюрьмы вместе с больницей не более как старые прогнившие сараи, без всяких приспособлений к человеческому жилью. Ни умывальников, ни клозетов. В особом отделении коридора стоит колода (вместо таза) для мытья — колода, каких хороший хозяин не поставит даже в конюшне; рядом устроены отхожие места, но чтобы зайти туда, нужно гражданское мужество: стульчаков нет, все экскременты - на полу и на ногах арестантов вносятся в камеры, на нары... На ночь в камеру вносятся огромные зловонные „параши“». И далее следует вывод: «Достойнее человека быть расстрелянным, чем томиться в этой гнилой, зараженной атмосфере, питаясь помоями и будучи отдан в бесконтрольную власть такому явно помешанному, как Бородулин»^1273.

В другой — Акатуйской — тюрьме Нерчинской каторги, напротив, в 1906 г. процветал крайний либерализм. Заключенные носили собственную (не арестантскую) одежду, ходили без кандалов и наручников, двери камер не закрывались, велась свободная переписка с внешним миром, и беспрепятственно получались журналы и газеты. Для улучшения питания каторжане учредили свою коммуну, завели кухню и лавку с товарами и продуктами. Всё это устраивалось на средства арестантов и их семей в размере 3000 рублей^{1274. По меткому выражению эсерки А. А. Измайлович, «тюрьма и каторга были похожи скорее на университет или на вольную коммуну, чем на карательное учреждение»1275.}

Е. С. Созонов — член БО, 15 июля 1904 г. убивший бомбой министра внутренних дел В. К. Плеве, — оставил яркую зарисовку Акатуя того времени: «Не чувствовалось тюрьмы. Дошло до того, что ежедневно половина тюрьмы уходила в город и без всякой охраны, только на честное слово. С утра до вечера у нас в тюрьме

торчали жены семейных, могли даже ночевать... Сообщение с волей, пронос всяких вещей были, конечно, вполне свободны»^1276.

Менялись начальники тюрьмы и вместе с ними порядки. Заключенных перестали выпускать за ворота тюремного комплекса^{1277. И тут — 13 октября 1906 г. — уже сами эсеры-каторжане организовали (при помощи с воли) побег наиболее видной фигуры — Г. А. Гершуни, первого главы БО и одного из лидеров ПСР. Разумеется, они прекрасно понимали, что столь вызывающее, можно даже сказать — скандальное событие повлечет за собой ужесточение порядков на всей каторге. Но Гершуни был слишком крупной революционной величиной, поэтому риск в этом вопросе казался оправданным1278.}

Согласно данным министерства юстиции, с 17 июля по 27 октября 1906 г. из Акатуя бежали 15 человек^1279.

Как и следовало ожидать, арестантские вольности сократились. Всех родственников заключенных отселили от тюрьмы. Свидания допускались только в присутствии надзирателей. Охрана была усилена ротой солдат. Конвой увеличился в несколько раз. Всё приносимое в тюрьму подвергалось тщательному досмотру. В камерах начались регулярные обыски^{1280. Лавка для каторжан исчезла, и питание значительно ухудшилось. Официальной едой были мясные щи один раз в день и 2 фунта (0,9 кг) хлеба. На одного человека в месяц выделялось полтора рубля, и на эти деньги}

надо было покупать все оставшиеся продукты — чай, сахар и т.д.¹²⁸¹ Началось хроническое недоедание, арестанты часто сидели без чая, сахара, к вечеру не хватало казенного черного хлеба. 29 декабря 1906 г. Созонов писал своей матери: «...Население нашей тюрьмы в 2 раза превышает норму, поэтому воздуху не хватает, особенно вечером и ночью, когда мы замкнуты в четырех стенах». Однако всё же и тогда режим еще оставался сносным: заключенные не голодали, и их условия жизни не были особенно тяжелы^1282.

Происходящее в Акатуе вызывало всё большее недовольство властей: как местных — администрации Забайкальской области, так и центральных — Главного тюремного управления министерства юстиции^{1283. В сентябре 1906 г. исполнять обязанности начальника Нерчинской каторги стал Ю. И. Метус, в феврале 1907 г. утвержденный в должности самим императором1284. Забайкальский губернатор М. И. Эбелов в начале 1907 г. поручил ему «ввести строгий порядок во всех каторжных тюрьмах, в особенности, где содержатся политические». Метус, полагавший, что на каторге «процветает режим клуба и возмутительное издевательство над законом», ретиво принялся за наведение дисциплины1285.}

Если подходить к делу сугубо формально — исходя из «Устава о содержании под стражей», — то все поблажки и послабления, разрешавшиеся для заключенных в Акатуе в 1906 г., действительно «не могут и не должны быть терпимы» (слова Щегловитова из его выступления во II Думе 7 мая 1907 г.)^{1286. Тем более что из Акатуя произошло столько побегов. И, разумеется, ни одно, даже самое демократическое государство не могло допускать в местах заключения тех вольностей, которые существовали в Акатуе в указанный период. Но тут стоит сделать две существенные оговорки.}

Во-первых, излишне либеральные нормы Акатуйской тюрьмы к концу 1906 г. уже были отменены и побеги прекратились.

Во-вторых, нарушая существующие правила, каторжане, среди которых было много политических арестантов, обеспечивали себе достойное человеческое существование. И установленные ими — при попустительстве тюремного начальства — гуманные порядки хоть и расходились с правовыми актами о каторге, могли всё же иметь нравственное оправдание.

Эбелов, Метус и их подчиненный Бородулин считали по-другому. Начальник каторги обрушил на И. А. Зубковского — с октября 1906 г. руководившего Акатуем — целый поток циркуляров и телеграмм с требованием закрывать камеры, заковать заключенных-мужчин в кандалы, а женщин отправить в специально для них предназначенную Мальцевскую тюрьму.

Зубковский, с момента своего назначения во многом ужесточивший режим Акатуя, под разными предлогами отказывался исполнять распоряжения Метуса. Тот становился всё настойчивее. Чтобы снять напряжение, Зубковский договорился с коллективом тюрьмы о переводе женщин из Акатуя. Однако и тут он пошел на компромисс с арестантами — две больные каторжанки: знаменитая эсерка-террористка М. А. Спиридонова (будущий лидер левых эсеров) и М. М. Школьник (тоже член ПСР, участница террористических актов)^{1287 — оставались в Акатуе1288. У обеих имелись серьезные заболевания легких, и ехать зимой в другую тюрьму действительно было опасно для их жизни1289.}

Прибывшая в Акатуй врачебная комиссия во главе с помощником начальника каторги подтвердила болезненное состояние Спиридоновой и Школьник и признала их переезд невозможным. 12 февраля 1907 г. все женщины, кроме них, были отправлены в Мальцевскую тюрьму. Но Метусу, приведенному в бешенство фактическим саботажем его приказов со стороны Зубковского, этого показалось мало^{1290. В тот же день он направил в Акатуй Бородулина с предписанием выполнить все его распоряжения}

«с железной твердостью», «невзирая ни на какие препятствия»^{1291. На время его пребывания в тюрьме Зубковский временно отстранялся от ее руководства.}

После этого Бородулин пробыл в Акатуе еще пять дней. Новоявленный начальник постоянно «играл браунингом» и сыпал угрозами: «Моя специальность — наводить лоск по тюрьмам. <...> Я знаю, что меня могут убить, но я не боюсь и пройду по вашим трупам». Об итогах его пребывания Созонов 19 февраля 1907 г. писал матери: «Нас заковали, переодели в арестантское платье, заперли по камерам, пуская на прогулку часа на 2-3 в день»^1295.

Бородулин уехал. Зубковский, вернувшись к исполнению своих обязанностей, оставил в силе введенные им правила. 26 февраля Бородулин вновь приехал в Акатуй — на сей раз вместе с Метусом и, разумеется, солдатами. А уже на следующий день разгорелась новая история. Заключенные, не согласные с новым режимом, отказались выходить на прогулку. Тогда их на пять минут вывели гулять под конвоем, причем в отношении некоторых

использовалась хитрость — намекалось, что их камеры нужно обыскать.

Созонов, проходя мимо Бородулина, сказал: «Хоть бы вы были настолько храбры, чтобы вывести нас открыто, а то обманом». На обратном пути, когда Созонов достал из кармана носовой платок, Бородулин выхватил браунинг и направил его на арестанта. Тот так описывал свои впечатления: «Мне было очень противно, не страшно, при виде этого обнаглевшего мерзавца, и я удостоил его замечанием: „Этим меня вы не испугаете — и храбры же вы с револьвером в руках“».

* * *

2 марта 1907 г. Бородулин забрал Созонова и 14 наиболее непокорных акатуйцев на исправление в свою вотчину — Алгачи^1297.

По приказу начальника тюрьмы их стригли и переодевали насильно. Бородулин всё время кричал, что при малейшем сопротивлении от них «костей не останется», приказывал бить непокорных прикладами в голову. Двоих — эсеров А. Штильмана и М. К. Рыбникова — действительно избили (первого особенно сильно).

После этого всех привезенных посадили в одну камеру. К ним обращались на «ты», принуждали снимать шапку при появлении начальства, вскакивать по команде «смирно» и строиться на поверку. Эти процедуры также были в рамках закона, но заключенные находили их унизительными. Они каждый день ждали появления Бородулина и готовились к самому худшему.

Созонов в ночь с 3 на 4 марта предпринял попытку самоубийства, выпив морфий. Он полагал, что его смерть спасет товарищей от избиения и возможной порки. Однако имевшаяся у него доза оказалась слишком мала, и убийца Плеве всего лишь проснулся с сильной головной болью и рвотой.

Наконец 5 марта начальник Алгачей явился. Случайно встретив в коридоре Рыбникова, он за неснятую шапку тут же отправил его в карцер. Предполагая, что Рыбникова в карцере могут избить или еще как-нибудь унизить, вся камера позвала к себе Бородулина. Войдя в сопровождении солдат, он скомандовал встать и снять шапки. Арестанты отказались это сделать. Они заявили, что так же виновны, как и Рыбников, и потребовали: «Верните нам его или возьмите всех нас в карцер». Начальник приказал им молчать и объявил: «Возьму, кого захочу», указав солдатам на сидящих с краю.

Все акатуйцы немедленно бросились к ним, образовав единую цепь. Солдаты начали бить их прикладами, а Бородулин велел принести розги. Узники закричали: «Убей нас, палач, расстреляй, но ты не посмеешь оскорбить нас» (в разных документах эта фраза приводится по-разному, но смысл всегда один и тот же). Солдаты снова кинулись на заключенных и, помимо прикладов, били их кулаками и топтали ногами.

У бундовца (впоследствии меньшевика) И. Я. Кунина было залито кровью лицо, у эсера И. С. Ошко — прикладами повреждена голова (содрана кожа на затылке). Самые серьезные травмы оказались у С. И. Винокурова (его партийная принадлежность нам неизвестна): он получил сильные удары в грудь, после чего у него начались мучительные боли в боку, кровохарканье и судороги на нервной почве. Раны Ошко и Кунина зажили через несколько недель, а Винокуров страдал от последствий избиения длительное время.

Затем начальник забрал в карцер Латина, которого по дороге несколько раз ударили прикладами, а потом заковали в ручные кандалы. Рыбников в карцере был закован не только в ручные, но и в ножные кандалы. Бородулин также распорядился отнять у всех мятежных арестантов постель, лишить их чая, сахара, горячей пищи и прогулок. В камеру на целый день ставилась «параша». Применить порку он не решился.

Через неделю кончился срок всех этих наказаний, и они перестали действовать. Тогда же к сокамерникам вернулся Рыбников. Поскольку в карцере было очень холодно, он долго болел лихорадкой. Латин вышел из карцера 15 марта, причем Бородулин, уже начавший думать о последствиях своих действий, имел с ним продолжительный разговор. Начальник сказал Латину, что узники зря считают его палачом, ибо он всего лишь простой исполнитель воли Метуса и всё им содеянное было выполнением указаний вышестоящих властей.

Поскольку бывшие акатуйцы по-прежнему не вставали перед начальством, Бородулин лишил их переписки и права пользовался собственными деньгами и книгами. Но на большее он не шел. Такая неопределенная ситуация продолжалась чуть больше месяца — до 18 апреля 1907 г.

Всё произошедшее в Алгачах получило широкую огласку. Уже упоминавшийся депутат Успенский на заседании Думы 6 апреля процитировал письмо Созонова к Якубовичу и телеграмму проживавшей в Благовещенске эсерки С. Г. Клитчоглу с описанием событий^{1298. В Думу был внесен соответствующий запрос от имени группы эсеров1299. Кроме того, сам Якубович вместе с В. Г. Короленко пошли на прием к Щегловитову, и тот обещал расследовать дело1300.}

Бюрократический механизм завертелся. В Алгачи приехал Метус, которому 8-9 апреля каторжане дали подробное описание случившегося в письменном виде^{1301. Глава каторги имел и устную беседу с двумя уполномоченными от тюремного коллектива —}

Созоновым и анархистом М. А. Магазинером^{1302. Метус признал, что в действиях Бородулина не всё было законно, а солдаты по отношению к арестантам 2 и 5 марта «зарвались». Вместе с тем начальник каторги настаивал на строжайшем соблюдении всех тюремных инструкций.}

Созонов и Магазинер ответили, что на корректность будут отвечать корректностью, но не потерпят унижающего заключенных обращения, даже если оно освящено законом. Метус остался при своем мнении, подтвердив, что многие действия Бородулина, в том числе и принудительная прогулка в Акатуе, совершались по его — главы каторги — приказу. Уполномоченные поблагодарили Метуса за откровенность, которая, как написал Созонов, «доказала нам, что мы не ошибались, считая его главным виновником всего происшедшего».

12 апреля в Алгачи для расследования также приезжал прокурор Читинского окружного суда, допросивший все стороны конфликта^1303.

После отъезда всех гостей Бородулин пошел на примирение с политическими арестантами. Он заявил Созонову: «Я не требую, чтобы вы забыли мне старое. Но нам надо жить вместе <...> От старой политики я отказываюсь. Я не буду делать того, что вас оскорбляет, буду вежлив, корректен. За это рассчитываю на вашу вежливость». О Метусе отзывался со злобой: «Моими руками хотел жар загребать»^1304.

18 апреля между начальником тюрьмы и узниками был заключен негласный мирный договор. В нем содержались следующие пункты.

Заключенные свободно получают литературу и ведут переписку. Им перестают говорить «ты», командовать «смирно» и «встать». Бородулин, входя в камеру, снимает шапку и вежливо здоровается. Арестанты отвечают той же вежливостью и встречают начальника стоя (за исключением больных, которые могут сидеть или лежать). При встрече с Бородулиным вне камеры узники здороваются с ним лишь в первый раз, на что он им обязательно отвечает*.

Обе стороны соблюдали договор безукоризненно. Созонов находил, что Бородулину стоило громадного труда сдерживать себя, и дал ему такую оценку: «Это настоящий дрессированный волк, с ласковыми подозрительными манерами»^{1305. Тем не менее он всё-таки смог измениться хотя бы внешне, сделавшись по отношению к «политикам» вежливым и корректным1306.}

Между тем Щегловитов, выступая в Думе 7 мая 1907 г., полностью оправдывал действия Бородулина. Опираясь на расследование прокурора Читинского окружного суда, министр юстиции изложил следующую версию случившегося. Все принятые Бородулиным меры были необходимы для восстановления правильного течения тюремной жизни, являясь адекватной реакцией на отказ заключенных исполнять законные требования начальства. Никакого превышения власти с его стороны не наблюдалось. Он никогда не угрожал узникам. Штильману, Кунину, Ошко и Винокурову наносились — ввиду их неподчинения — незначительные удары прикладами, которые быстро зажили. Залитый кровью пол, находящиеся — вследствие побоев — в бессознательном состоянии люди, их тяжелые травмы — выдумка раздувающих общественное недовольство политических арестантов^1307.

Созонов в письме к политическим каторжанкам Мальцевской тюрьмы в июне 1907 г. назвал «министерский ответ» «бесстыднолживым»^{1308. Вероятно, опасаясь, что после заявлений министра юстиции на Нерчинской каторге возобновятся издевательства над заключенными, сибирские эсеры (скорее всего, с ведома ЦК ПСР) принимают решение об убийстве Метуса и Бородулина. Реализацией этого занялся Летучий боевой отряд Сибирской области1309.}

Начальник каторги, в тюрьмах окружавший себя большой охраной, во время поездок в сибирские города ею не пользовался. Судя по всему, он был храбрым человеком. 28 мая 1907 г. девушка-боевик А. Е. Козловская сняла номер в Новоцентральной гостинице в Чите, где остановился Метус. Вызвав к себе гостиничного служащего В. В. Киттера, она заявила, что хочет видеть начальника каторги

На следующий день, 29 мая, произошло нападение на Бородулина. Под его непосредственным управлением была еще одна — Покровская — тюрьма, располагавшаяся на расстоянии семи верст (7,5 км) от Алгачинской. 29 мая он вместе с одним из надзирателей поехал туда по делам. На пути имелся высокий хребет, с которого открывался хороший вид на Алгачи. Там около 2 часов дня тюремный начальник остановился и, взяв бинокль, стал смотреть, нет ли вокруг чего-нибудь подозрительного. В этот момент раздались два выстрела, не попавшие в цель. Бородулин увидел на расстоянии 35 саженей (около 75 м) двух мужчин. По его словам, он отстреливался из револьвера, но ни в кого не попал. Начальник и надзи ратель быстро вскочили в тележку и помчались обратно в Алгачи Вдогонку им просвистело еще три или четыре пули, но безрезультатно. Террористы скрылись на лошадях. Позднее по гильзам было выяснено, что выстрелы производились из винтовки^1311.

На начальника Алгачей это покушение, наряду с гибелью Метуса, произвело сильное впечатление. Он наконец понял, что ему грозит реальная опасность быть убитым. 30 или 31 мая у него состоялся чрезвычайно показательный диалог с Созоновым, который тот почти сразу же воспроизвел в письме к политическим каторжанкам Мальцевской тюрьмы (июнь 1907 г.):

«...Он сказал:

„<...> Я знаю, что меня убьют. Я не боюсь этого — интересно знать, за что же?“

Я ответил: „Вам это так же известно, как всей России“.

Тогда он начал просить, чтоб я написал куда следует, чтоб его убили поскорее:

„Самое мучительное ожидать, уж лучше бы поскорей. Пишите письмо, даю вам слово пропустить“.

Я указал ему: <...>

„Мое письмо или слово ничего не могут изменить. Господином вашей судьбы были вы сами, сами своими действиями заслужили известных последствий, а будут они или нет, это решат люди на воле, а не мы“.

Бор[одули]н, жалко улыбаясь, обратился к присутствующим надзирателям:

„Значит, мне пора заказывать гроб и копать могилу за сопкой“»^1312.

Возможно, что, переведясь в Кутаиси, Бородулин бы уцелел. Однако ему не повезло: в Пскове действовала достаточно мощная эсеровская организация во главе с М. А. Елеиевым и Г. П. Жан-дром^{1316. У них имелись большие связи, и они быстро узнали о пребывании в городе Бородулина. Информация была передана в центр (возможно, в ЦК ПСР), а оттуда — Траубергу. ЛБО решил организовать убийство начальника Алгачей1317. Поскольку об этом свидетельствует Фельдман, всё это происходило не позднее начала августа 1907 г, когда он еще жил в Финляндии. Судьба Бородулина была решена.}

П. А. Панов и П. Я. Иванов

В начале августа 1907 г. в Псков приехал^{1318 незадолго до этого вступивший в ЛБО Павел Анисимович Панов (партийная кличка -Иван Иванович)1319. Он должен был при содействии псковских эсеров подготовить покушение.}

Биография самого Панова почти не известна. Неясны ни его возраст, ни социальное происхождение, ни причины прихода в революцию и террор. По свидетельству В. В. Леоновича (лето 1909 г.), Панов родился в Северо-Западном крае и учился в какой-то технической школе. Затем был членом ЦБО, принимал некоторое участие в готовящемся покушении на Николая II, а перед самым разгромом отряда по настоянию товарищей уехал из Петербурга.

В начале апреля 1907 г. Панов явился на явку к Леоновичу (скорее всего, в Финляндии). Боевик рассказал, что незадолго до этого лично убил некоего жандармского ротмистра и выслеживал еще какого-то пристава, но этот террористический акт не удался. Леонович свел его с Гершуни. Тот послал его с поручением в Сибирь^{1320. Н. М. Ростов и В. Н. Фигнер пишут о том, что Иван Иванович ездил в июне 1907 г. в Алгачи и готовил там убийство Бородулина. Однако в связи с отъездом тюремного начальника в европейскую часть России Панов также вернулся назад1321.}

Он прибыл в Териоки и — возможно, по рекомендации Гершуни — связался с Траубергом и вошел в ЛБО. И уже после этого поехал продолжать начатое дело в Псков^1322.

Леонович высоко оценивал личность Панова: «Смелый, умный и сильный человек». Однако при этом признавал у него недостаток образования^1323.

Другой эсер, Н. А. Лазаркевич, общавшийся с Пановым уже после убийства Бородулина в БО, где они оба состояли с осени 1907 по начало 1909 г., напротив, давал ему негативную характеристику: «Я не нашел в „Николае“ (кличка Панова в БО. — Г. К.) внутреннего содержания и того фундамента, на котором он мог бы строить свои револ[юционные] взгляды. <...> Натура „Николая“ стихийная, эгоистичная, грубая; малообразованный»^1324.

Фигнер, видевшая Панова осенью 1908 г. в Париже, пишет: «Это был молодой человек с наружностью, которую встречаешь у десятков и сотен молодых людей — рабочих; <...> он производил впечатление довольно приятное»^{1325. Впрочем, в другом месте своих мемуаров она добавляет, что Панов ей показался заурядной личностью1326.}

Кто из них наиболее близок к истине, сказать сложно. Во всяком случае, ни на кого, кроме Лазаркевича, Панов не производил плохого впечатления.

И августа в Псков приехал еще один член ЛБО — Ф. С. Ма-сокин^{1327, а 20 августа к нему присоединился Пётр Иванов. Они поселились в общей квартире и говорили хозяйке, что прибыли держать экзамены в землемерное училище. Панов жил отдельно от них1328.}

Масокин впоследствии заявлял, что, связавшись с членами ЛБО, не понимал, что вступил в боевой отряд, и прибыл в Псков, не зная, чем он будет там заниматься. И лишь после просьбы Ивана Ивановича проследить за передвижениями Бородулина Масокин

начал догадываться, о чем идет речь^{1329. Между тем Фельдман1330 и Трауберг1331 свидетельствуют, что Масокин осознанно вступил в ЛБО и, конечно же, понимал, для чего его послали в Псков. Версия Масокина вызывает сомнения: после своего ареста 18 октября 1907 г. он дал показания на своих товарищей, ставшие важными уликами для судебного процесса над Карлом и его ближайшими соратниками, но, желая выгородить себя, сообщал в ряде случаев не совсем правдивую информацию.}

Пётр Иванов и Масокин пытались выследить Бородулина, но Масокину, по его словам, ни разу не удалось увидеть начальника Алгачинской тюрьмы^{1332. Оказался ли более успешен Пётр Иванов, неясно, однако псковские эсеры смогли собрать много сведений о Бородулине.}

Он был так уверен в неизбежности расплаты за свои действия в Сибири, что выглядел приговоренным к смерти. Чрезвычайно оберегал себя. Выходил из дома редко и только днем. Попасть к нему в дом было трудно: каждого приходящего расспрашивали о цели визита, прежде чем отворить дверь. У своих немногих знакомых он всё время спрашивал о безопасности в городе. На улице никогда не расставался с браунингом, держа на нем руку в кармане. Незадолго до гибели высказал одному приятелю такую мысль: «Браунинга я не боюсь, — я убью всякого прежде, чем он подойдет ко мне... Бомба — вот другое дело». И тем не менее как раз пуля из браунинга принесла ему смерть.

Эсеровские щупальца проникли и в частное пространство начальника Алгачинской тюрьмы: план квартиры, состав семьи, его привычки — всё подверглось тщательному изучению^{1333. И в соответствии с этими данными была разработана диспозиция покушения.}

24 августа из Петербурга была послана телеграмма в Псков на имя Бородулина^{1334. При этом в фамилии адресата сознательно исказили одну букву. Видимо, у псковских эсеров имелись свои люди на почте, потому что телеграмма, как и было задумано,}

оказалась у Панова. Последний передал ее Масокину. Тот должен был, переодевшись в форму почтальона и спрятав в кармане браунинг, позвонить в дверь и вручить депешу. В случае, если выйдет не сам тюремный начальник, а кто-то из членов семьи, предусматривалось два варианта действий: 1) просить, чтобы Бородулин лично посмотрел телеграмму (вероятно, под предлогом уточнения фамилии), а когда он появится, стрелять в него, 2) если Бородулин ни под каким предлогом не выходит, ворваться в квартиру и застрелить его.

Панов лично проинструктировал Масокина, сообщил ему приметы начальника Алгачинской тюрьмы, расположение комнат в квартире, дал револьвер и нужный костюм.

Масокин поведал в своих показаниях, что изначально не собирался убивать Бородулина и боялся ареста, поэтому по пути спрятал браунинг «под забор в укромном месте» и уже без него пошел дальше. При подходе к дому он заметил, что за ним следит его сожитель Пётр Иванов, вероятно по указанию Ивана Ивановича. Боевики переглянулись, и Масокин вошел в подъезд нужного дома^{1335. На звонок вышла жена тюремного начальника и взяла депешу. Затем — по версии Масокина — появился сам Бородулин и заявил, что телеграмма адресована не ему. Масокин забрал телеграмму и ушел, подобрав по дороге револьвер. Панову он сказал, что Бородулин к нему не выходил, мужского голоса он не слышал и поэтому не мог совершить нападение. Объяснения Масокина были полностью приняты на веру1336.}

Рассказ этот представляется достоверным в основных моментах.

Через три дня после этого, 27 августа, Масокина отправили из Пскова в Териоки^{1337, а план покушения был изменен. Еще ранее псковские эсеры выяснили, что Бородулин иногда ездит в экипаже по Кохановскому бульвару (ныне — Октябрьский проспект) к своим знакомым1338, в частности к начальнику Псковского исправительного арестантского отделения П. И. Черлениовскому. Отпуск Бородулина вот-вот заканчивался, и было очевидно, что он обязательно нанесет Черлениовскому прощальный визит.}

* * *

Когда Петру исполнилось четыре года, умерла мать^{1341. После этого отец перевез детей в Читу в семью некоего генерала Кржечковского. Жена генерала была родственницей матери Петра и Агнии Ивановых, и поэтому для Кржечковских они были как родные. Их обоих устроили учиться в местные гимназии1342.}

В 1897 г. отец Петра Иванова ослеп и через год умер, но к тому времени его сестра уже работала фельдшерицей-акушеркой и материально помогала брату^{1343. Кржечковские тоже всячески пеклись о Петре.}

Согласно мемуарам эсерки Т. А. Смирновой, Пётр был живым и бойким мальчиком^{1344. К 18 годам он со страстью полюбил математику, и занятия ею стали для него наивысшим наслаждением и радостью. В беседах Пётр часто говорил, что будет математиком. Смирнова также пишет о личности Петра Иванова: «Это был}

характер необычайно милый, веселый, остроумный. Он одновременно с серьезностью, несвойственной юности, с необыкновенной чуткостью относился к явлениям жизни и людям»^1345.

В Чите в 1890-е — начале 1900-х гг. проживало много политических ссыльных, в том числе народовольцы Г. М. Фриденсон и П. П. Валуев, «шестидесятник» и видный культурный деятель Восточной Сибири А. К. Кузнецов (отец Смирновой), «семидесятник» И. Ф. Волошенко. Со всеми ними Пётр Иванов был хорошо знаком, бывал в гостях и во многом от них проникся оппозиционными настроениями. Интересовался историей революционного движения, читал нелегальную литературу. Однако до определенного момента политика и революция всё же не занимали у него первого места среди жизненных ценностей^1346.

Всё изменила история, приключившаяся в декабре 1902 г., когда до окончания гимназии Петру Иванову оставалось чуть больше полугода. Забайкальский губернатор И. П. Надаров организовал для гимназистов костюмированный бал, поставив при этом условие, чтобы среди приглашенных не было евреев. Большинство учеников в знак протеста отказались пойти на эту вечеринку. Гимназическое начальство устроило репрессии против непокорных: кого-то посадили в карцер, нескольких исключили из гимназии^1347.

Ученики вели горячие дебаты, как реагировать на действия администрации. И Пётр Иванов после долгого обдумывания взял на себя инициативу: подошел к директору и в присутствии других учителей нанес ему «оскорбление действием», т. е. пощечину.

Он был немедленно исключен из гимназии, арестован и просидел в тюрьме три месяца. Потом его освободили: руководство гимназии не захотело раздувать дело^1348.

После этого Иванов бесповоротно отдался революционной деятельности. К тому времени в Чите возникла эсеровская организация и при ней подпольная типография. Иванов примкнул к ПСР и стал работать наборщиком в типографии.

Вскоре он переехал в Иркутск, куда еще ранее перебрался хорошо знакомый ему Фриденсон. Здесь Иванов также связан с тайной типографией, но у него новая роль — он устраивается дворником в доме, где она располагается. Он на редкость органично вписался в свой новый образ. Эсер Л. В. Фрейфельд, знавший его еще по Чите и встретившийся с ним в середине июля 1904 г. в Иркутске, вспоминал: «Предо мною стоял типичный дворник».

К лету 1905 г. типографию в Иркутске ликвидировали, а Пётр Иванов уехал в европейскую часть России^{1349. Примерно в июле 1905 г. он был принят Азефом в БО. Савинкову, познакомившемуся с ним тогда же, Иванов показался застенчивым и молчаливым юношей. По поручению Азефа он отправился в Петербург1350.}

Больше года, с августа 1905 до осени 1906 г. (скорее всего, до ноября, когда БО была распущена), Пётр Иванов работает извозчиком, выслеживая передвижения тех чиновников, которых организация собирается убить. Сперва это был петербургский генерал-губернатор Д. Ф. Трепов, потом — министр внутренних дел П. Н. Дурново^{1351 и в конце концов — Столыпин1352. Ни одно из этих покушений не было доведено до практического осуществления.}

В воспоминаниях Савинкова дается яркая зарисовка Петра Иванова: «По наружному виду даже самый опытный сыщик не заподозрил бы в нем революционера. <...> Он по-извозчичьи сгибался на козлах, по-извозчичьи бранился с полицией и по-извозчичьи торговался с седоками. <...> Не раз я проходил мимо него на явке, не отличая его в длинном ряду других извозчиков. Он более чем кто-либо другой приспособился к своему ремеслу и быту. Он искренне входил в положение своих товарищей по профессии и посещал митинги извозчиков как член извозчичьего союза. Но на дворах и в частных беседах он тщательно скрывал свои истинные убеждения и не шел дальше программы кадет[ов]»^1353.

Далее Савинков приводит любопытный рассказ Петра Иванова о том, как благодаря ему на митинге извозчиков была провалена кандидатура эсера на пост председателя. Аргументация извозчика-боевика очень показательна для его личности: «Не хозяйский мужик. Извозчик должен быть справен. Лошадь чтобы в порядке.

Пролетка чтобы, значит, блестит, ну и ездить умеет. А он... Известен он мне. Так, извозчишко дрянь, — полтинник разве наездит. Такого можно ли выбирать?»¹³⁵⁴

Стремление выполнять любую работу на отлично, чувство долга были, наверное, самыми характерными чертами Петра Иванова. Это сказалось в одном эпизоде, произошедшем, видимо, в конце октября — декабре 1905 г.

Как известно, после Манифеста 17 октября 1905 г. ПСР прекратила террор и распустила БО. В январе 1906 г. организация была восстановлена, и террор возобновился.

С Петром Ивановым почему-то не связались и не сообщили о принятом решении. Он приезжал на явки, но к нему никто не приходил. Контакты с эсерами были потеряны. Существовать самому и прокармливать лошадь приходилось исключительно на заработок извозчика. Однако в своем извозчичьем деле Иванов был настоящим профессионалом, поэтому смог продержаться всё это время.

Несмотря на такое положение, Пётр Иванов не бросил свою работу и не уехал в Финляндию, чтобы там восстановить связь с партией. Он полагал, что его занятие поможет какому-нибудь предстоящему покушению и колесил по городу, надеясь увидеть кого-то из товарищей. Так продолжалось почти два месяца^{1355. Наконец на Невском проспекте он встретил эсера И. С. Бронштейна, которому стал настойчиво предлагать: «Садитесь, барин, довезу». Последний, обратив внимание на назойливого извозчика, узнал в нем хорошо знакомого ему Петра Иванова. Сношения с ПСР были восстановлены1356.}

После роспуска БО в ноябре 1906 г. Пётр Иванов вошел в другую боевую группу — ЦБО^{1357. Среди членов этой группы был и Па-}

нов, так что оба участника дела Бородулина знали друг друга задолго до вступления в ЛБО.

В отряде Пётр Иванов был хозяином конспиративной квартиры в Петербурге недалеко от Обводного канала, по пути предполагаемого следования Столыпина. Под видом его жены с ним жила М. А. Прокофьева (невеста Созонова, будущий член БО)^{1358. Со Столыпиным ничего не вышло, и Иванов сильно переживал по этому поводу1359.}

После ареста главы ЦБО Зильберберга Иванов в середине февраля 1907 г. уехал в Финляндию и жил в том же самом «Отеле туристов» в Иматре, где тогда же скрывался убийца Гудимы. Потом, когда к гостинице стала проявлять интерес российская полиция, Иванов поселился на соседнем хуторе^1360.

Находясь в Финляндии, он не был схвачен полицией при разгроме ЦБО в Петербурге 31 марта 1907 г. Согласно мемуарам Фрейфельда, они с Ивановым собирались ехать для партийной работы на Урал, но из-за ареста Фрейфельда поездку пришлось отменить^1361.

Что делал Пётр Иванов последующие несколько месяцев, неясно, однако к августу 1907 г. он уже был членом ЛБО.

Гибель С. А. Бородулина и П. Я. Иванова

28 августа 1907 г. всё шло по намеченному плану. Пётр Иванов и Панов с утра прогуливались по Кохановскому бульвару, дожидаясь проезда Бородулина. Ждать пришлось долго^{1362. Наконец около трех часов дня экипаж с начальником Алгачей поехал к зданию Псковского арестантского исправительного отделения. Боевики не стали атаковать его, решив совершить покушение на обратном пути1363.}

Примерно через 15-20 минут пролетка с Бородулиным двинулась назад¹. Когда экипаж проезжал по бульвару, навстречу ему вышел Панов, поднявший руку. Извозчик Чернецов захотел его объехать и, видимо, слегка притормозил пролетку. В этот момент Панов метнулся к лошади и взял ее за узду, остановив движение.

В ту же минуту Иванов, подбежав к экипажу, с трех-четырех шагов два раза выстрелил в Бородулина из браунинга. Первая пуля пролетела мимо, а вторая попала ему в щеку и через рот вошла в мозг. Начальник Алгачинской тюрьмы был убит наповал.

После этого оба боевика бросились бежать. За Пановым никто не гнался, и он скрылся в городском саду. А вот за Петром Ивановым началась погоня. Он устремился по дороге в сторону железнодорожного вокзала. Его преследовали городовые М. Васильев и С. Захаров. Крестьянин Козырев, оказавшийся на пути боевика, подставил ему ногу. Террорист упал, выронив браунинг, однако тут же поднял его и рукояткой ударил Козырева в грудь. Тот повалился на землю, продолжая держать убийцу. Иванов всё же вырвался и побежал к ближайшим огородам. Городовые стали догонять его. Захаров выстрелил в него, но промахнулся. Боевик пытался отстреливаться, однако гильза от первого же выстрела застряла в стволе браунинга. Тогда он бросил оружие и сдался городовым.

Выбежавший на улицу Черлениовский, подойдя к задержанному, от злости несколько раз ударил его шашкой. Затем Иванов был препровожден в арестантское исправительное отделение.

убийцу (Там же. Л. 66об.-67); 3) показания извозчика Д. И. Чернецова, везшего тюремного начальника (Там же. Л. 73-74об.); 4) показания прочих свидетелей происшедшего (Там же. Л. 65об.-66об.);

протокол допроса Петра Иванова сразу после ареста (Там же. Л. 68-69об.); 6) газетное сообщение (Псковский голос. 31.08.1907. №69. С. 3); 7) статья историка Ростова (Ростов Н. Расплата. С. 167).

и Алгачинской тюрьмах, «каковые беспорядки и вызваны им самим»^1364.

В середине сентября (точную дату установить не удалось) террориста перевезли из Пскова в Петербург, в ДПЗ. 21 сентября Петербургский военно-окружной суд приговорил Петра Иванова к смертной казни через повешение. 22 сентября Газенкампф утвердил приговор^1365.

Казнь состоялась в Лисьем Носу 25 сентября 1907 г. в 8 часов 30 минут утра. Вместе с Петром Ивановым были повешены шесть крестьян, убивших директора Нарвской льнопрядильной фабрики^1366.

Сохранилось описание предсмертных минут Петра Иванова, сделанное неким офицером — очевидцем событий. Иванова должны были вешать последним, и он долго ждал своей участи. Боевик держался спокойно, молча курил и произвел на офицера впечатление интеллигентного человека. Когда пришла его очередь, он пошел к эшафоту, «тяжело ступая ногами, обутыми в резиновые галоши, покашливал и нервно отправлял одежду». Тела всех повешенных были закопаны в яму рядом с местом казни^1367.

Несколько позже в тот же день на имя Столыпина пришла телеграмма из Читы от Агнии — сестры Петра Иванова. Она писала: «Прошу Ваше Высокопревосходительство повергнут[ь] [к] стопам Его Величества мольбу [о] даровании жизни моему брату. <...> Поражена вестью [о] его причастности [к] убийству. <...> Тяжелой каторгой искупится грех его. Дарованием жизни даруется возможность одуматься, сойти [с] ложного преступного пути»^{1368. Но изменить что-либо было уже поздно.}

Что же касается Панова, то почти сразу же по возвращении из Пскова он покинул ЛБО и ушел во вновь формирующуюся под руководством Азефа и Гершуни БО^{1369. Панов, собственно, и был прикомандирован в отряд сверху для руководства одним конкретным делом — убийством Бородулина.}

В середине сентября 1907 г. частично изменилось местонахождение базы ЛБО в Финляндии. Трауберг вместе с А. Я. Шенберг и Е. А. Ивановой переехал в Келломяки. Они поселились на даче некоего Г. Боргоэна. Некоторые боевики продолжали жить в Териоках, куда довольно часто наведывался и Карл, а другие вслед за ним также перебрались в Келломяки. Отдельные члены отряда проживали в Петербурге^1370.

Осенью 1907 г. ЛБО разрабатывал проекты нескольких террористических актов.

Первый из них, относящийся еще к сентябрю, — это подготовка убийства петербургского градоначальника Д. В. Драчевского^{1371. В начале октября к этому добавился замысел уничтожения высших чинов Петербургского охранного отделения. Трауберг в своих показаниях от 7-10 марта 1908 г. заявил, что оба этих дела были поручены ЛБО эсеровскими центральными учреждениями «по соображениям партийной самообороны»1372.}

В чем состояли эти соображения? Почему Драчевский и руководство охранки вызывали ненависть со стороны ПСР и отряда?

Поясним роль и функции столичного градоначальника. Исследователь петербургской дореволюционной администрации Я. Н. Длуголенский писал: «Правами градоначальник обладал не меньшими, чем губернатор (а в ряде случаев большими). Ему подчинялась полиция (в чрезвычайных обстоятельствах — гарнизон города). Он надзирал за городской Думой. <...> Ни один вопрос, связанный с хозяйственной и культурной жизнью столицы, не мог

быть решен без его согласия»^{1373. Градоначальник находился в подчинении министра внутренних дел. При необходимости имел право доклада непосредственно императору1374. Естественно, что в ведении градоначальника были охранное отделение и политический сыск. Именно поэтому Драчевский и привлек к себе внимание ЛБО.}

Сам по себе он не отличался жестокостью. Но градоначальник нес полную ответственность за все действия полицейских властей Петербурга, которые неоднократно использовали силовые методы воздействия на арестованных революционеров.

Уже упоминавшийся социал-демократ В. К. Воробьёв был задержан 1 июня 1907 г. Согласно мемуарам Воробьёва, ночью после ареста его вместе с несколькими товарищами избили в полицейском участке^1375.

Эсеры В. Ф. Гончаров (один из участников покушения на Н. Ю. Шереметова) и П. Д. Климушкин, сидевшие в 1907 г. в тюрьме при Петербургском охранном отделении, пишут о жестоких побоях в этом заведении. Гончаров сообщает, что его избиениями поочередно руководили полковник В. П. Уранов и чиновник особых поручений П. С. Статковский, причем они оба лично колотили арестанта^1376.

Климушкин еще на воле слышал о нравах охранки: «Я знал, что в охранном отделении не только бьют, но и избивают, как это сделали с некоторыми моими приятелями, арестованными еще раньше меня»^{1377. И действительно всё подтвердилось: «Били так, что только на следующий день рано утром, лежа на диване, я пришел в сознание. Голова болела, во всём теле чувствовалась страшная усталость»1378.}

В дальнейшем — уже после неудавшихся террористических актов против Драчевского и высших чинов столичного охранного ведомства — побоям, граничащим с откровенными пытками, подверглись сам Трауберг, боевик ЛБО Ф. С. Масокин и сотрудничавший с отрядом писец петербургской охранки Д. Г. Ветлугин.

Масокин, выступая в качестве свидетеля 16 февраля 1908 г. на втором процессе о покушении на А. Ф. Редигера, представлял собой страшное зрелище. М. С. Фельдман вспоминал: «...Всё лицо его было в кровоподтеках, потемневшее от избиения, а глаза затравленного зверя»^{1380. Член отряда Е. А. Иванова в своем прошении в Петербургский военно-окружной суд от 29 или 30 апреля 1908 г. утверждала, что к Масокину в охранном отделении применялись пытки и истязания для принуждения к даче показаний. Очевидцем всего этого она называла некоего Я. Курнина, содержавшегося в охранке одновременно с Масокиным1381.}

Ветлугин заявлял 10 мая 1908 г. — на процессе над Траубергом и другими членами ЛБО, — что его шесть раз избивали полковник Уранов и некий помощник начальника охранки (возможно, речь опять идет о Статковском), заставляя дать признательные показания. Причем Уранов предупреждал, что будет бить до тех пор, пока заключенный не сознается^{1382. Ветлугин в конечном счете сообщил всё то, что от него хотели узнать.}

* * *

Данные о Данииле Григорьевиче Ветлугине, его роли и мотивах сотрудничества с ЛБО противоречивы.

27-летний Ветлугин был арестован в Петербурге 28 декабря 1907 г. уже после задержания самого Трауберга на даче Боргоэна 22 ноября. При осмотре бумаг, найденных в этом доме, обнаружилось неотправленное письмо с адресом Ветлугина на конверте. К тому времени, в ноябре 1907 г., писца уже уволили из охранного отделения вследствие несоответствия занимаемой должности и возникших сомнений в его лояльности^1383.

На допросах Ветлугин изложил следующую версию событий. В июле 1905 г., находясь на службе в Отдельном корпусе пограничной стражи в Петербурге, он познакомился с неким Гордеевым. Тот был похож на рабочего и заявлял, что трудится на Путиловском заводе. Их общение продолжалось четыре месяца — до ноября 1905 г. Затем Ветлугин заболел и перевелся служить в Севастополь, в Крымскую бригаду пограничной стражи. Оттуда в декабре 1906 г. он перешел работать в местный порт, а с конца марта по 23 июня 1907 г. служил писцом в Севастопольском охранном отделении. В ночь с 13 на 14 июня в здание охранки была брошена бомба, после чего Ветлугин в целях безопасности решил уволиться из отделения. Писец уехал в Петербург и 25 июля устроился в столичную охранку^1384.

В середине августа на Невском проспекте Ветлугин случайно встретил Гордеева. Последний пригласил его посетить Келло-мяки, где, по его словам, проживал с товарищами на даче. Когда Ветлугин приехал в поселок, Гордеев начал расспрашивать его об охранке. Гордеева интересовало многое — приметы начальника отделения А. В. Герасимова, его ближайших помощников и Стат-ковского, место их жительства, время прихода и ухода с работы, костюмы, а также сведения о предполагающихся арестах. Писец рассказал Гордееву всё, что знал. Тот попросил его и дальше быть с ним на связи, обещая платить деньги за оказанные услуги.

После этого Ветлугин виделся с Гордеевым еще два раза, поведав ему о распределении должностей в охранке, наличии у нее тринадцать конспиративных квартир и «своих» извозчиков. Но самой важной была информация о внутреннем расположении комнат в доме, занимаемом охранным отделением на углу Мыт-нинской набережной и Александровского проспекта (ныне — Добролюбова). За все эти данные Гордеев заплатил писцу 25 рублей^1385.

Сама охранка «по полученным вполне достоверным сведениям» давала иную интерпретацию поведения Ветлугина. Он был вполне сознательным революционером еще со времен службы в Севастопольском охранном отделении. Именно при содействии Ветлугина местные боевики бросили бомбу в здание охранного ведомства. А потом сам Карл вызвал его в Петербург и принял в ЛБО. Когда Ветлугин стал работать в столичной охранке,

Трауберг возложил на него задачу сбора данных об охранном отделении и его чиновниках. Кроме того, писец собирал для отряда информацию об охране, маршрутах и времени выездов Столыпина, Щегловитова и других высших должностных лиц^1386.

Весьма вероятно, что ведомство Герасимова получило эти сведения от Азефа. Однако и в этом случае их точность вовсе не гарантирована, ибо Азеф вполне мог — для подчеркивания своей значимости как агента — преувеличить роль Ветлугина и специально изобразить его членом ЛБО и убежденным человеком, т.е. более опасным для власти, чем просто соблазнившийся деньгами писец. Бесспорно лишь то, что он действительно сообщал в ЛБО ценные данные об охранке и охранных структурах.

★★★

В последней декаде сентября Трауберг занялся организацией убийства Драчевского^{1387. Сначала Карл послал двух террористов — Масокина и Леонида — в Петербург исследовать местность около здания градоначальства, где жил Драчевский (угол Адмиралтейского проспекта и Гороховой улицы, д. 6/2). По поручению главы отряда они выяснили, сколько в доме наружных дверей, и измерили шагами расстояние от дома до Александровского сада.}

По возвращении этих боевиков в Териоки Трауберг разъяснил им диспозицию. Драчевского предполагалось выманить из жилища с помощью ложного вызова о взрыве на военном судне. Перед этим Масокин и Леонид приезжали в Петербург и в конспиративной квартире (Газовая улица, д. 4, кв. 21) забирали у Л. С. Синегуба револьверы и два разрывных снаряда. С ними они шли в Исаакиевский собор, где ждали условного сигнала от А. М. Распутиной. При благоприятном для террористического акта развитии событий она вставала на колени и молилась с зажженной свечой в руках, а при неудачном — вытирала лицо платком. Если всё шло удачно, боевики отправлялись к Александровскому саду

и при проезде градоначальника закидывали его экипаж бомбами. Впрочем, и здесь оставалась альтернатива: проход Синегуба около террористов на улице означал отмену операции.

Первоначально всё шло строго по намеченному плану. Гранаты в квартиру Синегуба принесла Е. Н. Лебедева, она же вместе с ним и заряжала их, т. е. вставила туда детонаторы. Масокин и Леонид с браунингами и снарядами пришли в Исаакиевский собор и стали ждать Распутину. Однако она не появлялась и, прождав долгое время, они — когда раздался звон к вечерней службе — ушли из собора. Сдав Лебедевой бомбы и револьверы в конспиративной квартире, боевики вернулись в Териоки. Как впоследствии узнал Масокин, Драчевского не удалось заставить выехать из здания градоначальства^{1388. По-видимому, надежды на его выезд сохранялись почти весь день, поэтому Распутина и не спешила в собор давать сигнал об отмене покушения.}

Замысел убить градоначальника после этой неудачи не был оставлен. Его решено было совместить с другими террористическими актами, в числе которых значились устранение Щеглови-това и высших чинов петербургской охранки, а также еще одного лица — начальника Главного тюремного управления министерства юстиции А. М. Максимовского^1389.

Александр Михайлович Максимовский по своей биографии и характеру резко отличался от всех прочих чиновников, на которых отряд готовил покушение, не исключая и А. А. Иванова. Личность Максимовского была очень нестандартна и по-своему обаятельна. Все мемуаристы, даже принадлежавшие к противоположным политическим течениям, единодушно отмечали его высокие нравственные и человеческие качества^1390.

Максимовский родился 30 августа 1861 г. в Петербурге в дворянской семье. До 1878 г. он жил в столице, где его отец был профессором в Академии Генерального штаба. Один из биографов Максимовского (не указавший своего имени) пишет: «Это был тихий, кроткий, в высшей степени добросовестный ребенок, склонный к молитве и самоусовершенствованию. <...> Когда Александр Михайлович стал больше и выучился читать, ему дали заучить наизусть заповеди бдаженства. Заповеди эти произвели на него очень сильное впечатление: он хотел непременно следовать им, чтобы достигнуть царствия Божия»^1391.

В 1870-1873 гг. Максимовский вместе с великим князем Петром Николаевичем и отпрысками из еще нескольких

аристократических фамилий обучался в домашней школе в одном из великокняжеских дворцов. Потом великий князь заболел, и Максимовский со сверстниками продолжили домашнее обучение в других местах. А в 1875 г. он поступил в гимназию при Петербургском историко-филологическом институте, где учился два года. Свой гимназический курс Максимовский окончил в Гатчине в 1878 г.¹³⁹²

В петербургской гимназии зародилась дружба Максимовского с одним из воспитанников, незаурядным и талантливым человеком — П. Н. Николаи. Именно Николаи, страстный и увлеченный искатель религиозной истины, ставший затем знаменитым проповедником, духовным писателем и пастором евангелическо-лютеранской церкви в России, окажет впоследствии решающее влияние на Максимовского^1393.

В 1878 г. отец Максимовского сделался попечителем Харьковского учебного округа, и вся семья переехала в Харьков. Здесь Максимовский поступил на юридический факультет местного университета, где учился пять лет — до 1883 г.

В то время он еще был далек от полного погружения в религию и мог иногда предаваться светским развлечениям. Однако склонность к размышлениям о смысле жизни, убеждение в необходимости глубокого душевного страдания для познания правды были уже тогда его отличительными чертами^{1394. В отличие от многих студентов, он не пропускал ни одного богослужения в университетской церкви1395.}

Некий Василий Иванов, знавший Максимовского в эти годы, вспоминал о нем: «Это был необыкновенно симпатичный, ласковый и приветливый молодой человек с добрыми и кроткими глазами, замечательно простой в обращении со всеми окружающими и совершенно заставлявший забывать всех о том, что он сын такого важного лица, как попечитель учебного округа»^1396.

Окончив университет и получив степень кандидата прав, Максимовский по желанию отца устроился на работу в министерство народного просвещения. Это ведомство произвело на него настолько неблагоприятное впечатление, что меньше чем через год он вышел в отставку.

На своем посту в Государственном Совете Максимовский занимался усовершенствованием законодательства в отделении государственной экономии, а с 1900 г. — во вновь образованном отделении промышленности, наук и торговли. Дисциплинированный, добросовестный и доброжелательный, он пользовался всеобщим уважением и симпатией^1397.

Однако не только одной службой жил Максимовский. В середине 1880-х гг. Николаи ввел его в несколько домов, где происходили молитвенные собрания и беседы на тему религии. Там Максимовского приняли очень радушно. Мало-помалу новая, протестантская (в форме баптизма) религиозность сделалась центром его жизни. Он постепенно свел к минимуму свои светские знакомства и тесно сблизился с людьми, смысл существования которых был в служении Богу. Один из мемуаристов пишет, что с конца 1880-х гг. Максимовский «не решал ни одного дела, не предпринимал ни одного шага без молитвы; все свои действия, службу, отношения к родным, друзьям, сослуживцам он рассматривал с точки зрения соответствия их требованиям учения Христа»^1398.

В мае 1887 г. Максимовский вступил в Общество для распространения Священного Писания в России, а с декабря 1904 г. возглавил его^{1399. Позднее, в 1906 г., он стал одним из основателей Русского евангельского союза. Обеим этим организациям Максимовский}

отдавал всю свою душу, тратя на них массу сил и свободного времени^{1400. Своей семьи у него не было1401.}

По заведенному порядку, председатель Общества для распространения Священного Писания начинал и заканчивал его собрания молитвой и чтением отрывков из Нового Завета. В своих вдохновенных молитвах Максимовский просил Бога просветить Россию евангельским светом^1402.

Несмотря на занимаемые государственные должности, Максимовский лично участвовал в пропаганде христианских ценностей среди учащейся молодежи. Княжна Ливен свидетельствует, что по вечерам он навещал студентов «в их убогих помещениях, чтобы с ними беседовать об их духовных нуждах и запросах»^1403.

М. М. Боровитинов, помощник начальника Главного тюремного управления, сообщает о его активной благотворительности: «Только после его смерти узнали, что на свой счет он содержал несколько бедных семей и что в свободное время он ходил по столичным трущобам и старался облегчить горькую долю бедного люда»^{1404. Княжна Ливен и С. А. Савинкова1405 подтверждают правдивость этих сведений.}

В мае 1901 г. непосредственный начальник Максимовского статс-секретарь отделения промышленности, наук и торговли Д. А. Философов (будущий министр торговли и промышленности) стал товарищем (т.е. заместителем) государственного контролера. Руководство отделением временно возложили на Максимовского, и он имел все основания надеяться, что ему предложат эту должность. Однако статс-секретарем было назначено другое лицо. Максимовский счел себя оскорбленным и решил покинуть

Государственную канцелярию. Он думал совсем уйти с государственной службы, если для него не найдется чего-либо подходящего в других ведомствах.

И в этот момент бывший сослуживец Максимовского А. М. Стремоухов, только что возглавивший Главное тюремное управление (в дальнейшем — ГТУ) министерства юстиции, пригласил его на работу в свое ведомство. Максимовский согласился, и таким образом несколько неожиданно оказался в учреждении, к которому никогда не имел ни малейшего отношения.

С февраля по май 1902 г. он ведал в ГТУ законодательной частью, с мая 1902 г. по июнь 1905 г. был помощником (т.е. заместителем) начальника, с июня 1905 г. по февраль 1906 г. исполнял обязанности главы управления и, наконец, 25 февраля 1906 г. был официально назначен начальником ГТУ^1406.

Максимовский никогда не был чиновником в том негативном смысле, какой подчас вкладывается в это слово. У него не было личных карьерных устремлений, и на первом месте всегда стояли интересы дела. Вопреки своей исключительной доброте он нередко настаивал на удалении из ГТУ лиц, запятнавших себя бесчестными и некрасивыми поступками.

К подчиненным, добросовестно выполнявшим свой долг, Максимовский относился с большой заботой. Для них он готов был делать многое, чего ни при каких обстоятельствах не стал бы делать для самого себя. Заглушая свое самолюбие, начальник ГТУ ездил к тем, от кого зависело удовлетворение той или иной просьбы и, не боясь показаться назойливым, убеждал и настаивал до тех пор, пока не добивался нужного результата^1407.

Гибель тех или иных чинов тюремного ведомства вследствие террористических актов каждый раз потрясала Максимовского. Можно было с уверенностью сказать, что он лично переживал горе, испытываемое осиротевшими семьями. Сильнейшим ударом явилось для него убийство А. А. Иванова, с которым глава ЛБО был особенно близок^1408.

Вдовы и дети погибших тюремных служащих нередко приходили к нему в управление, нуждаясь в участии в поддержке. Каждому из них Максимовский умел сказать слова утешения и редко кого из них отпускал без материальной помощи. Если нельзя было оказать ее из казенных средств, то он, не колеблясь, вынимал деньги из собственного кармана^1409.

Когда осмотр был окончен, Максимовский сказал местному тюремному инспектору: «Тяжело всё это <...> И нельзя, немыслимо помочь всем... незаконно: один о табаке, марках... детишки... Вот что... только не говорите никому ни слова, я вас прошу, раздайте это им, помогите... Вы знаете, кому там». И затем «смущенно, не глядя на инспектора, передал ему скомканную сторублевую бумажку», добавив: «Это, так сказать, не арестантам, а людям»^1410.

Боровитинов свидетельствует, что он был донельзя прост и неприхотлив в быту: «Кто бы узнал в этом пробирающемся по конке на службу скромном человеке занимающего высокий пост чиновника?»¹⁴¹¹

от того, насколько возможно было с точки зрения закона исполнить ходатайство просителя¹.

Именно таким путем и пришла к главе ГТУ 15 октября 1907 г. член ЛБО Е. П. Рогозинникова. Она просила удовлетворить ее обращение о смягчении режима и улучшении питания арестанта В. С. Новосёлова, которого она назвала братом своего мужа. Рогозинникова непременно хотела поговорить об этом с самим Максимовским, «зная доброту начальника» (ее собственное выражение). И Максимовский без колебаний вышел навстречу своей убийце, которая не подверглась даже самому поверхностному обыску^1412.

Петербургский губернатор А. Д. Зиновьев высказался по этому поводу: «Характер западни, поставленной бедному Александру Михайловичу, должен послужить лучшим некрологом его памяти: западня эта была предательски рассчитана на лучшие, злодеям очевидно известные, его человеческие чувства. Речь должна была идти об облегчениях участи арестованного; нужды нет, что просьба по закону неудовлетворима: по своей гуманности начальник управления наверное войдет в ее обсуждение! Так оно и случилось... убийца же смеялась! Какое ужасное извращение нравственных чувств». О самой же террористке Зиновьев добавил: «Спрашиваешь себя, какая среда гнилостной заразы, какие зверские влияния могли переродить женщину в тупое, жестокое, бездушное существо?»¹⁴¹³

Незадолго до гибели, предчувствуя возможный конец, руководитель ГТУ заготовил просьбу о том, чтобы лицо, убившее его, было прощено. Он не хотел, чтобы его убийца заплатил за свое деяние собственной жизнью^{1414. Однако это пожелание осталось без удовлетворения.}

★★★

Каким образом человек со столь возвышенными душевными свойствами мог быть главой ведомства, где совершалось столько насилия? Это очень большой и сложный вопрос. Судя по всему, Максимовский считал клеветой и заведомой ложью большинство обличающих ГТУ материалов, публикуемых в «левой» (т. е. либеральной и революционной) прессе. Именно эти публикации часто вели к покушениям и убийствам тюремных чиновников. По его почину управление стало публиковать опровержения на каждую газетную заметку о «мнимых» издевательствах и репрессиях, привлекало газеты к суду. Впоследствии административным органам (видимо, не без влияния ГТУ) было предоставлено право накладывать штраф на издания за помещение «ложных» корреспонденций, после чего их количество заметно сократилось^1415.

Между тем многие из этих публикаций — о нравах в Алгачах и Акатуе, ужасах в тюрьмах Риги и всего Прибалтийского края, гибели людей в Петербургской временной (Дерябинской) тюрьме и «Крестах», невероятно жестоком режиме на Амурской колесной дороге — отражали реальные факты.

Разумеется, внутриведомственная и бюрократическая проверка либо вообще не признавала эти проявления насилия и жестокости имевшими место (так было с Прибалтикой, «колесухой» на Амуре и Алгачами), либо оправдывала их законами и инструкциями (петербургские тюрьмы и Акатуй). А Максимовский верил в правоту этих инструкций (которыми, кстати, в Дерябинской тюрьме и «Крестах» оправдывались убийства заключенных) и истинность чиновничьих проверок, зачастую объявлявших черное белым и белое черным.

Об этих моральных коллизиях в облике главы ГТУ ярко пишет С. А. Савинкова, давшая, на наш взгляд, наиболее объективный его портрет.

В начале апреля 1907 г. она обратилась к Максимовскому с ходатайством о допущении ее посещать вновь открывшуюся (после полуторагодового перерыва) Шлиссельбургскую крепость для оказания материальной помощи политическим заключенным.

16.10.1907. №284. С. 5; Петербургская газета. 16.10.1907. №284. С. 3;

Биржевые ведомости. 16.10.1907. № 10151. С. 2).

Савинкова пришла на прием к руководителю ГТУ и изложила вышедшему к ней чиновнику суть своего вопроса. Максимовский, вопреки обыкновению, не захотел принять Савинкову и передал, что просьба ее «невозможна к исполнению». Скорее всего, подлинной причиной отказа явился тот факт, что она мать знаменитого террориста^1416.

Тогда Савинкова послала начальнику ГТУ письмо с просьбой о встрече. К нему она приложила вышедшие в 1906 г. свои воспоминания «Годы скорби»^{1417, посвященные трагедиям в ее семье, связанным с политическим преследованием ее сыновей.}

Прочтя эти записки, Максимовский, по его собственным словам, был «глубоко взволнован» и тут же сменил гнев на милость, пригласив Савинкову прийти для беседы вечером, и не в какое-нибудь официальное место, а к себе домой^1418.

Когда открылась дверь, Савинкова увидела следующую картину:

«Передо мной стоял невысокий господин, в домашнем пиджачке, приятной наружности, с добрым выражением глаз. Он так мало соответствовал представлению о грозном начальнике тюремного управления, что я и не представляла себе, что это он.

— Госпожа Савинкова? Я Максимовский! — представился он.

Мы пожали друг другу руки и сели. Было неловко: уж очень необычно было наше свидание и ни в какие рамки не укладывалось»^1419.

Разговор шел непросто. Глава ГТУ откровенно сказал, что если бы не прочел столь тронувшие его мемуары, то никогда бы не принял Савинкову. Заявил также, что между ними стоит очень многое и они далеко не единомышленники. Считает, однако, что можно по-разному думать и оставаться честными людьми. И еще — как человек он понимает Савинкову и ее мотивы и, более того, не видит в ее планах ничего противозаконного.

Максимовский сообщил, что согласен разрешить Савинковой посещать Шлиссельбург «в целях филантропии». Но при этом потребовал от нее соблюдения двух условий: не должно быть, во-первых, никакой общественной огласки ее деятельности, во-вторых, никакого общения с заключенными или попыток

Однако уже следующим утром неожиданно возникло препятствие: для поездок в крепость требовалось согласие столичного губернатора Зиновьева, поскольку Шлиссельбург одновременно находился и в его ведении^{1421. Максимовский написал Савинковой об этом, говоря, что сам пойдет к Зиновьеву «горячо отстаивать свое обещание». Но, как остроумно выразился руководитель ГТУ, «Вы лицо <...> с крайне опасной фамилией, и боюсь, что ваше желание будет неблагоприятно комментировано»1422.}

Тем не менее, дав Зиновьеву почитать «Годы скорби», Максимовский добился благоприятного результата. Еще через несколько дней Савинкова получила официальное извещение о том, что ей можно два раза в месяц посещать крепость для улучшения материального положения политических заключенных.

Она сразу же поехала в ГТУ для уточнения ряда вопросов. На сей раз Максимовский немедленно принял ее. Он разрешил ей спрашивать начальника тюрьмы о нуждах каждого узника поименно, пробовать пищу арестантов и осматривать кладовые, требуя чистоты. Глава ГТУ даже согласился выслать Савинковой список политических заключенных Шлиссельбурга, взяв с нее честное слово, что это останется между ними^1423.

Максимовский объявил, что первую поездку Савинкова может совершить в день Пасхи (в 1907 г. она приходилась на 22 апреля): «Что хотите, то и везите из продуктов: пусть и им будет светел этот Великий день». Савинкова, не сдержавшись, ответила: «Но не для тех, кто в кандалах»^1424.

Их дальнейший диалог, приводимый в воспоминаниях Савинковой, весьма показателен для личности руководителя ГТУ. Помрачнев, он произнес:

«— Они сами себя лишили свободы. Сами на это шли... Пусть несут бремя того, что заслужили... Не надо было нарушать законы... Они не у бабушки в гостях: это каторга, и вполне заслуженная. Никто не виноват, если они в кандалах.

— Виноваты непереносимые социальные условия... виноваты тяжкие устои... Виновата ненормальность русского быта, — заволновалась я.

Максимовский встал.

— Простите, я прекращаю этот разговор. Мы люди разные, и положение наше разное. Я вас понимаю: может быть, на вашем месте, месте матери революционеров, — я бы говорил так, как вы; но на моем месте я не могу так разговаривать.

Я тоже встала, чтобы уйти. Лицо Максимовского смягчилось.

— Мы снимем на три дня кандалы, — сказал он, подавая мне руку. — Никто в этот день не будет в кандалах»^1425.

Собирая — через объявления в газетах с просьбой помочь неким узникам (точнее выразиться было нельзя) и благодаря личным контактам с жертвователями — деньги, продукты и книги, Савинкова начала раз в две недели ездить в Шлиссельбургскую крепость^{1427. После этого к ней ринулись близкие политических заключенных разных тюрем со своими жалобами и просьбами. Савинкова столкнулась с настоящим морем слез и людских страданий. И, зная ее связь с Максимовским, родственники арестантов видели в ней чуть ли не последнюю надежду1428.}

Разумеется, Савинкова постоянно обращалась с разными просьбами к руководителю ГТУ. Он настолько доверял ей, что для экстренных случаев разрешал звонить ему на свой личный телефонный номер. Их общение было таким тесным, что она смогла хорошо изучить его характер. К тому же Савинкова вела дневник, где записывала все свои разговоры с ним, и фрагменты из них неоднократно цитируются в ее записках^1429.

Выводы мемуаристки таковы: Максимовский находился явно не на своем месте — в том смысле, что глава ГТУ был намного лучше своего сурового ведомства. Она пишет: «Его должность держала его в тисках: воспитание, привычки, убеждения говорили одно, а природная доброта в сердце — тянула в другую сторону...»¹⁴³⁰

Общие воззрения Максимовского ничем не отличались от официальной позиции и не несли в себе даже намека на какой-либо либерализм. Он говорил Савинковой: «Я своего взгляда никогда не изменю: заключенные — преступники! Они должны нести свою кару! Дело суда разбираться, кто в чем виновен, и назначать наказание. Наше дело — исполнять распоряжение суда и не допускать смягчений. Каторга и должна быть каторгой, т.е. самым тяжким из наказаний. Кто идет на заслуженную им каторгу, — не должен рассчитывать на нежное обращение и деликатность. Иначе где же была бы кара?»

Савинкова возражала: «Политики переносят бодро и гордо свою участь. Они не требуют нежностей. Но от нежности до грубого произвола — огромная дистанция. В тюрьмах царит грубый произвол. Заключенным приходится терпеть то, что закон не предписывает: избиение, лишение пищи, брань — обыденные явления...»¹⁴³¹

Максимовский, как мы уже писали, полностью доверял чиновникам собственного управления и считал клеветой сведения о проявлениях жестокости по отношению к арестантам. Он заявлял Савинковой: «У меня в ведомстве нет и не может быть жестокого обращения. Всё по закону».

Савинкова посылала начальнику ГТУ газеты с описанием всяких зверств, рассказывала при встречах о конкретных фактах насилия, произвола, избиений, грубостей, незаконного одевания кандалов и т. п. И в большинстве случаев Максимовский, отбросив собственные предвзятые мнения, производил тщательную проверку и боролся с тюремным произволом^1432.

Приведем несколько примеров.

К Савинковой обратилась сестра арестованного в Пскове студента-еврея, которого обвинили в том, что он стрелял в одного из местных администраторов. Она заявила, что ее брат ни в чем не виновен, а всего лишь случайно шел по противоположной стороне улицы в момент покушения. Полицейский агент оговорил

студента, и ему угрожала смертная казнь. Еще до суда его избили в тюрьме и заковали в кандалы. После разговора Савинковой с руководителем ГТУ юношу расковали, и обращение с ним изменилось. Впоследствии суд оправдал его^1433.

Близкая к Савинковой молодая женщина, отправлявшаяся на каторгу, поведала ей о возмутительном поведении помощника начальника Бутырской тюрьмы. Тот требовал от девушек-арестанток приветствия «Здравия желаю Вашему Высокоблагородию», а когда этого не делалось, грубо ругался и даже приставлял револьвер к груди женщин. Максимовский сначала не поверил, что такое могло происходить. Однако через две недели сообщил Савинковой, что ее сведения подтвердились, и показал ей приказ об увольнении помощника из пересыльной тюрьмы и переводе его на низший оклад во Владимирскую тюрьму. Савинкова высказала сомнение, что там он прекратит свои издевательства. В ответ глава ГТУ выразил уверенность, что это наказание подействует. К тому же чиновнику было сделано внушение, что з случае повторения подобных выходок он будет уволен^1434.

Мать одной чрезвычайно изнеженной и малоприспособленной к тюремной жизни девушки, отправлявшейся на каторгу, попросила разрешить той носить собственную одежду и обувь. Она говорила Савинковой, что сама не сможет нормально жить, видя, как тяжело приходится ее дочери. Хотя в этой ситуации речь не шла о какой-либо жестокости, а сама просьба больше походила на каприз, Максимовский согласился принять эту женщину и большей частью удовлетворил ее пожелания^1435.

Но примерно к концу лета 1907 г. в руководителе ГТУ наступила резкая перемена. Участились побеги, совершались террористические акты против чинов управления. Максимовский заявил Савинковой: «Я пришел к заключению, что на жестокость — один ответ: такая же жестокость... А они (революционеры. — Г. К.) жестоки! За что они убили моего доброго, кроткого Иванова? Я его прекрасно знал, он постоянно бывал у меня с докладами... Он был добрый человек, и только за то, что он начальник тюрьмы, — они его убили! Ужасно!»

Не касаясь общего вопроса о политических убийствах, Савинкова возразила, что по докладам нельзя судить, насколько добр

и кроток был А. А. Иванов с заключенными. Сидя у себя в кабинете, начальство не может узнать нрав подчиненного. Но поколебать Максимовского ей не удалось^1436.

Начальник ГТУ стал отказывать ей во всех ходатайствах за арестантов. Отвечал: «Не просите ни о чем... Не слушаю... Не хочу слушать... Сами виноваты...»

Более того, Максимовский сам начал выступать инициатором притеснений и строгостей. До этого времени отправляемым на каторгу можно было брать с собой чай, сахар, сухари, мясо, ветчину (в неразрезанном виде) и некоторую сумму денег, а при слабом здоровье — теплое одеяло и кое-какое белье. Теперь запретили все продукты, кроме чая и сахара, а деньги разрешались лишь в количестве 99 копеек. И это — если заключенный шел в Восточную Сибирь — на несколько месяцев этапного пути!

Савинкова пыталась говорить на этот счет с Максимовским. Но тот был непреклонен: «И это отберу... Вместо молока и булок покупают напильники, чтобы снимать кандалы и бежать... Теперь никому не верю. Уж если бегут с каторги, то с дороги и подавно»

Савинкова старалась смягчить руководителя ГТУ. Объясняла: бегут потому, что каждому дорога свобода и такова психоло гия человека. Убеждала: жестокость не ведет ни к чему хорошему и Максимовский создает себе врагов не только среди арестантов, но и среди их близких. Умоляла не доводить дело до крайности^1437.

Глава ГТУ остался при своих взглядах: «Свобода? Знали, на что шли! Я знаю, слышите, знаю: убьют меня... Но не поддамся! Пока будут побеги, до тех пор будут и строгости. А что убьют — знаю!»

Савинкова не выдержала: «Почему не уйдете с этого отвратительного места?»

Максимовский ответил: «Потому что теперь, когда создалось такое трудное положение, это было бы дезертирство! Трусость! Страх перед местью! А я не трус! <...> Уйти теперь — значит признать себя побежденным».

Приблизительно тогда же (или даже несколько раньше) ГТУ, разумеется с ведома и согласия своего начальника, утвердило новые правила для заключенных каторжных тюрем, существенно ухудшавшие их положение. Меньшевик-каторжанин И. И. Генкин перечисляет основные из этих нововведений: «Расходовать на питание из собственных средств можно было только 4 р[убля] 20 к[опеек] в месяц <...> книги дозволялось читать только строго-научного и религиозного содержания, причем одновременно нельзя было иметь при себе более двух книг; переписка — и то лишь с ближайшими родственниками — ограничивалась одним лишь листком бумаги малого формата в месяц; <...> за серьезные проступки — наказание розгами до ста ударов в один прием»¹.

«— <...> Этот перевод затевается, чтобы бежать с дороги... Вздор, что климат вреден.

— Александр Михайлович, я не узнаю вас!

— Я сам себя не узнаю! Они сами меня сделали жестоким. В то самое время, когда я стремился к облегчению их жизни, когда составил проект новых льгот, когда составил записку для совета (скорее всего, имеется в виду Совет министров. — Г. К.) об улучшении тюремного режима, о постройке новых, светлых, гигиеничных тюрем, — тут-то они и затеяли массовые побеги. Как назло! <...>

— Но откуда же могли знать о ваших проектах?

— Знать не могли, но сознавать, что я не зверь, — могли... <...> Я никогда до сих пор не проявлял жестокости. Когда я узнавал, что в тюрьмах позволяют себе плохо обходиться с заключенными, — я преследовал, карал за это. <...> А если держаться дисциплины, так ведь это единственная возможность соблюдать порядок.

— Дисциплина! Бить без милосердия, запирать по неделям в карцер, ругаться — дисциплина? <...>

— У вас на эти вещи — только один угол зрения... А где взять терпения и кротости, чтобы переносить спокойно намеренное

неповиновение, намеренную грубость, намеренное отступление от правил? Вы требуете выдержки от нас, а им всё можно? Протест? Против кого? Разве я посадил их и держу? Я обязан следить, чтобы кара, присужденная судом, была выполнена. Я обязан надеть кандалы тем, кому они присуждены... А они протестуют против выполнения обязанности. Излишняя строгость закона всегда вызвана ими самими!»

Савинкова встала, чтобы уйти. Протягивая ей руку, Максимовский мрачно произнес:

«Меня убьют... Пусть... Но когда меня не будет, вы — именно вы, с вашей фанатической приверженностью к этим преступникам, вы не раз вспомните о Максимовском. Не раз вы скажете: при нем было лучше!»¹⁴³⁹

Через полтора месяца после убийства начальника ГТУ благотворительная деятельность Савинковой закончилась: за незаконную, по мнению полиции, связь с политическими арестантами ее задержали, продержали несколько дней в тюрьме и затем вообще выслали из России^{1440. Всё, что она делала для узниког в течение семи месяцев, держалось исключительно на личном доверии к ней Максимовского и его доброй воле1441. А режим в большинстве тюрем вслед за гибелью главы ГТУ резко изменился к худшему1442.}

* * *

Доверяя лживым чиновникам, докладывавшим об отсутствии произвола, насилия и жестокости в его учреждении, Максимовский сделался жертвой самообмана, когда человек не видит то, чего видеть не хочет. К тому же государственническо-юридическое мышление иногда заставляло и его самого быть невосприимчивым

к человеческим страданиям. Особенно это проявилось в последние месяцы руководства ГТУ, когда гнев и злость стали побеждать в нем доброту и милосердие — ибо никакие побеги не могли служить оправданием его суровых распоряжений.

Наверное, Нагорная проповедь с ее заповедями бдаженства несовместима с нормами тюремного и уголовного законодательства любого государства — не только Российской империи. Наказание, кара, каторга, кандалы, карцер не имеют ничего общего с добросердечием, кротостью, смирением, всепрощением и любовью к Богу и ближнему. Однако в царской России этот разрыв бросался в глаза особенно сильно. При невозможности изменить систему единственным выходом для человека, который так страстно хотел просветить Россию светом Евангелия, было бы уйти из ГТУ. А Максимовский считал такой поступок трусостью и нарушением своего чиновничьего (а вовсе не христианского) долга. Приверженность сухому и жесткому законничеству привели к неизбежному трагическому концу этого в общем хорошего и благородного человека. И неотвратимость такой развязки прекрасно сознавал он сам.

Имеющиеся источники не дают ответа на вопрос, кому принадлежала инициатива убийства Максимовского — ЦК ПСР или ЛБО. Однако нет сомнений, что приговор ему в конечном счете был вынесен эсеровским руководством, и отряд с энтузиазмом взялся за это дело. Мотивы были всем понятны — жестокость в тюрьмах. В статье, помещенной в центральном эсеровском органе — уже после гибели главы ГТУ, — перечислялись пенитенциарные учреждения, где насилие и произвол достигали наибольших масштабов, — «Кресты», тюрьмы Нерчинской каторги, Амурская колесная дорога^{1443. В том же номере было опубликовано и письмо одного из каторжан, отбывавшего заключение на Амурской колесной дороге, с описанием творящихся там ужасов1444.}

Евстолия Рогозинникова

Евстолия Павловна Рогозинникова (все называли ее Толей) была яркой и неординарной фигурой. Родилась 1 октября 1886 г.¹⁴⁴⁵

в г. Красноуфимске Пермской губернии. По социальному происхождению — мещанка^1446.

Ее отец Павел Алексеевич со временем сделался купцом II гильдии^{1447, разбогатев за счет питейных заведений. По свидетельствудепутата II Государственной Думы, члена ПСРП. С. Сигова (брата известного уральского писателя А. С. Погорелова)1448, для извлечения прибыли П. А. Рогозинников действовал очень жестко, не стесняясь мошенничества и спаивания целых деревень1449. Однако сам по себе не производил отталкивающего впечатления.}

заполненной 16 января 1926 г. для Всесоюзного общества политических каторжан и ссыльнопоселенцев).

Рогозинниковы жили богато, ни в чем себе не отказывая. У них был собственный двухэтажный дом в центре Красноуфимска. Сигов, живший поблизости, сообщает: «Жизнь Рогозинниковых протекала сплошным праздником: к ним в дом, где было светло и радостно, влекло всех, кому хотелось забыться от повседневных мелких забот и дрязг тусклой провинциальной жизни уездного городишки»^1456.

Не совсем понятно, получила ли девочка религиозное воспитание. Отец ее не был верующим^{1457, хотя и давал деньги на строительство церкви в Красноуфимске1458. А мать, наоборот, была чрезвычайно набожной1459. Известно со слов самой Рогозинниковой, что в детстве она верила в Бога и с нетерпением ждала каждую Пасху. Но к 17 годам уже стала атеисткой1460.}

Училась Рогозинникова в Красноуфимской женской гимназии, которую окончила в июне 1903 г.¹⁴⁶¹

Десять лет она оставалась единственной дочерью в семье. Разумеется, старшие братья опекали сестру. Особенно она была дружна с Вячеславом, родившимся на семь лет раньше ее. Елизавета Степановна и ее сестра Августа устраивали музыкальные вечера и ставили домашние спектакли. Дети принимали в них самое живое участие. Шились костюмы, мастерился реквизит, всё это делалось с азартом и увлечением.

Мать обучала всех детей французскому языку и музыке. Старший сын Валентин по окончании гимназии уехал учиться

в Петербургский технологический институт. А Евстолия подумывала о высшем музыкальном образовании. Еще совсем маленькой девочкой она начала играть на рояле, с восторгом выводила своими пальчиками знакомую мелодию и пела под свой аккомпанемент. По мере взросления окружающие находили в ней несомненный музыкальный талант^1462.

Родители очень любили Толю и возлагали на нее большие надежды^{1463. Вообще она была, по выражению Сигова, удивительно симпатичной девушкой1464. Надо было видеть и слышать, писала эсерка Е. М. Тумповская, подружившаяся с Рогозинниковой в ДПЗ в 1907 г., «как она откидывается вся назад, так странно, будто плавает в воздухе, и смеется переливчатым смехом, как будто струйки набегают, набегают одна на другую так быстро, что сейчас ее захлестнут, унесут. И откидываются и волнуются, будто живые — длинные, темные, полураспущенные косы». Тумповская добавляет: «Мне было жутко, когда она так смеялась: мне казалось, что ее душа не выдержит своей полноты — и оборвется. Мы ее прозвали Ундиной, потому что она двигалась порывисто и плавно, как в воде, и во всей в ней было что-то стремительное, неудержимое и гармоничное как стихия»1465.}

Зубелевич, много общавшаяся с Рогозинниковой в 19051907 гг. в Петербурге и Финляндии, сравнивала ее с молодым сильным коренастым дубом, выросшим под жаркими лучами солнца на изобильной земле. Самая отличительная ее черта — непосредственность во всём: она жила, говорила и действовала вольно, свободно, естественно^1466.

Рогозинникова признавалась Тумповской: «...Я никогда ни в чем себя не ломала. Как только я чувствовала, что мне что-нибудь „надо“, как бы оно ни казалось мне трудно, неожиданно, жестоко, я сейчас же слушалась этого „надо“, — и всегда всё выходило хорошо. Оттого я такая счастливая»^1467.

вниманием, и ее речью заслушивались, бросая любую работу. Таким же образом завораживало ее пение: голос у нее был гармоничный и приятный, как и всё в ней. Любила дурачиться как малое дитя — прыгала, скакала или вдруг начинала прикладывать свой нос к щекам всех окружающих, чтобы все узнали, какой он «холодный как лед».

Люди — вернее, абсолютное большинство их — изначально были для нее близкими и родными. Ей казалось, что почти во всех них есть светлое начало, стремление к добру, способность подняться и распрямиться душой^{1468. В письме к матери и крестной (это была ее тетя Августа) накануне террористического акта и гибели она писала: «Скажешь: „человек“ и чувствуешь, как на душе тепло станет, тянется душа к нему»1469.}

По словам Тумповской, Рогозинникова «среди серьезного разговора <...> убеждая, как ребенок, ласкалась к товарищам; <...> каждую минуту нарушала установленный в делах сухо-корректный тон — то детской шаловливостью, то живой лаской»^1470.

Зубелевич приводит следующий эпизод. Придя к себе домой вместе с одним знакомым, она застала Рогозинникову. Отозвав хозяйку в сторону, та произнесла: «...Это обязательно должен быть кто-нибудь из твоих близких. У него такая славная мордочка». Потом, подойдя к гостю, заявила:

«— Наверное, вы очень хороший человек — не может быть, чтобы дурной человек имел такую наружность.

— Вы хороший? — приставала она к нему».

Подобное обращение могло казаться наигранным, но всё это шло от чистого сердца и потому производило неотразимое впечатление.

По свидетельству Зубелевич, после общения с Рогозинниковой многих поражал контраст «между серой, стесненной условностями, несмелой жизнью и живой, радостной, полной сил и энергии, свежей Толей»^1471.

Одна юная особа в разговоре с Зубелевич высказала такое мнение: «Вот вы восхищаетесь Толей, <...> а чему она может нас научить? Она хороша, она прекрасна. <...> Но ведь она хороша тем, что ее природа одарила так щедро; душа ее богата, притом не сломлена, не исковеркана. Мы же не богаты и исковерканы. Не можем же мы сказать своей душе: „Будь богата“ или: „Не будь уродом“. <...> Значит, для нас Толя не пример. <...> Толя же — нечто особенное, и мы, глядя на нее, можем только вздыхать, что Бог неравно делит богатства между детьми своими»^1472.

Через полгода эта же молодая женщина говорила уже по-другому: «...Я смотрела на Толю и думала, что я ни капельки не смогу быть похожей на нее, но всё-таки всё думала о ней. Точно вросла она мне в душу. И вот понемногу я стала замечать, что от души отстает пласт за пластом — что накопилось за долгие годы. <...> И я правдивее стала, прямее. Я сама себе стала радостна. Моя внутренняя работа над собой доставляет мне такую радость. Толя, как и раньше, живет в душе, но теперь я чувствую, что я ближе к ней стала...»¹⁴⁷³

Близкая подруга Рогозинниковой эсерка А. А. Эскина пишет, что «не встречала человека, для которого встреча с Толей не была бы высоким, волнующим, незабываемым воспоминанием»^1474.

Как же непохожа была Рогозинникова на «тупое, жестокое, бездушное существо», какой ее представлял себе петербургский губернатор Зиновьев! Перед самым убийством Максимовского она скажет Зубелевич: «Если бы люди подходили друг к другу проще, прямее, с любовью и правдой, лучше бы жилось, и людям было бы лучше». И добавит: «...Если бы лет 10 тому назад, когда его душа еще не зачерствела окончательно, к Столыпину кто-нибудь обратился с правдивым, хорошим словом — кто знает, может быть, революционерам и не пришлось думать о нем»^1475.

Еще в Красноуфимске Рогозинникова сблизилась с Матвеем Матвеевичем Мизеровым (1884-1946)’ — сыном М. И. Мизеро-ва, легендарного земского деятеля и врача-подвижника, на протяжении 29 лет заведовавшего местной больницей и сделавшего ее передовым для своего времени учреждением^{1476. Мизеров-младший пошел по стопам отца, уехав по окончании гимназии в Петербург учиться в военно-медицинской академии1477.}

Возможно, что не без влияния своего друга, а также и брата Валентина Рогозинникова решила продолжить свое образование именно в Петербурге. Приехав в столицу, она в августе 1903 г. подала документы для поступления в консерваторию по классу фортепиано^{1478. По сведениям Шамардиной, ее сочли настолько талантливой, что даже освободили от платы за обучение1479. По данным же ее внучатого племянника Ю. Н. Тунгусова, плата всё же взималась — за счет средств отца1480. Рогозинникова сначала поселилась в Петербурге у брата1481 (надо полагать, Валентина), а потом жила на съемной квартире1482.}

П. А. Рогозинников в 1903 г. уже тяжело болел, и Елизавета Степановна попросила дочь съездить к знаменитому протоиерею Иоанну Кронштадтскому с просьбой отслужить молебен за здоровье своего отца. Она поехала в Кронштадт, но попасть напрямую к отцу Иоанну оказалось невозможно. Пришлось воспользоваться услугами близких к священнику женщин (своего рода секретарш), которые за деньги устраивали встречу паломников с протоиереем. Оставался всего лишь час до прихода Иоанна Кронштадтского, и тут назойливые дамы стали расспрашивать девушку о ее семье, об отце, о том, насколько он религиозен, и т. п. Она сидела как на иголках, но,

не умея лгать и ненавидя ложь, честно ответила, что ее отец неверующий^1483.

Тогда «секретарши» закричали и стали сыпать проклятиями в адрес П. А. Рогозинникова. Евстолия вскочила как ужаленная. Она вспоминала: «Вся я дрожала. <...> Как я не избила их собственноручно — не знаю. Зато и досталось им на словах — уж так их отчитала, что долго меня будут помнить»^1484.

Девушка выбежала из комнаты, не дождавшись священника. Тем не менее она всё-таки смогла исполнить просьбу матери, передав через какую-то старушку бумагу для Иоанна Кронштадтского с просьбой отслужить молебен об отце^1485.

П. А. Рогозинников вскоре умер. По-видимому, Евстолия была свидетелем его смерти, потому что впоследствии в ДПЗ рассказывала о ней^{1486. Вслед за этим благосостояние Рогозинниковых быстро пошло под гору. Елизавета Степановна, будучи не в состоянии управлять предприятиями мужа, ликвидировала их. А затем семью постиг еще один, совсем неожиданный удар — внезапно ушел из жизни старший из братьев Валентин, только что окончивший в столице технологический институт1487.}

Рогозинникова продолжала учиться в консерватории. У нее обнаружился великолепный голос, и она перешла в класс пения, где, несомненно, обучалась бесплатно^1488.

Любопытный эпизод произошел с нею в 1905 г. В феврале заболела ее мать, о чем написала дочери. Все ее взрослые братья находились в тот момент в Петербурге, и Елизавета Степановна оставалась дома одна с двумя маленькими детьми. Евстолия решила сама поехать в Красноуфимск помочь матери. Для подобной поездки в разгар учебного года полагалось брать официальный отпуск у инспектора консерватории, которым был известный певец и педагог С. И. Габель. Тот уведомил ученицу, что не может немедленно дать ей разрешение, и попросил послать ему напоминание об отпуске уже из Красноуфимска.

В начале марта 1905 г. Рогозинникова уехала к матери, но сразу по приезде забыла написать инспектору и отправила ему послание лишь 29 апреля. В нем были следующие слова:

«Многоуважаемый Станислав Иванович!

Простите, что обращаюсь к Вам не как к инспектору, а как к доброму Станиславу Ивановичу! <...> К несчастью, я с письмом, как видите, не очень торопилась. Оправдывать свое разгильдяйство — не стану, так как пришлось бы лгать, а скажу прямо: простите, виновата! Слишком много во мне глупого легкомыслия. Так вот, уважаемый Станислав Иванович! Простите за разгильдяйство, за неофициальность письма и дайте отпуск! <...> Уважающая Вас и ожидающая от Вас снисхождения — ученица Евстолия Рогозинникова»^1489.

В архиве консерватории нет сведений, как отнесся Габель к просьбе Рогозинниковой. Однако имеется обращение инспектора в правление Николаевской железной дороги от 13 декабря 1905 г. с просьбой выдать Евстолии Рогозинниковой бесплатный билет на проезд до Вологды^{1490. Это косвенно говорит о том, что и предыдущее обращение он удовлетворил.}

***

В Петербурге Рогозинникова еще теснее сошлась с Мизеровым. Они считали друг друга мужем и женой, хотя венчания между ними не было^1491.

Зубелевич пишет, что в первые годы пребывания в столице Рогозинникова не задумывалась всерьез над общественными вопросами^{1492. Ситуация изменилась только в 1906 г. — вероятно, под влиянием Мизерова. Сигов и Шамардина одинаково свидетельствуют, что именно Мизеров, ставший эсером, способствовал пробуждению интереса к политике и революции у своей жены1493.}

Осенью 1906 г. Рогозинникова становится членом ПСР. Она берется за пропаганду в рабочих кружках. Теоретические ее

познания были скудными, а говорить предполагалось о борьбе с самодержавием — ни больше ни меньше. Рогозинникова подготовилась, почитала литературу, но, когда пришла в кружок, забыла обо всём прочитанном и начала импровизировать. Зубелевич приводит ее собственный отзыв об этой лекции: «Ну и досталось правительству от меня, просто дрожу вся от злобы, перечисляя и расписывая про все его злодеяния!»

Пропагандисту, сменившему Рогозинникову, рабочие признавались: «Что-то необыкновенное произошло с нами <...> и что она с нами сделала, мы не знаем, только знаем, что мы стали как будто другими. Да это святая какая-то!»¹⁴⁹⁴

В частности, пропагандировала Рогозинникова в кружке извозчиков, которые прониклись к ней большой симпатией и после ареста собрали деньги ей в помощь^1495.

Упоминавшийся ранее Климушкин, активный деятель ПСР в Петербурге, общавшийся с ней в этот период, никогда уже не смог забыть «ее образ чистый и прекрасный»^1496.

Однако у самой Рогозинниковой работа пропагандистки вызывала противоречивые чувства. С одной стороны, она испытывала огромное нравственное удовлетворение. А с другой — она звала других к борьбе, а сама ограничивалась словами. Ей хотелось более живого дела. И она связывается с боевым коллективом Петербургского комитета ПСР^{1497, начинает оказывать услуги боевикам-дружинникам в своем — Петербургском — районе.}

Выше мы писали о сотруднике охранной агентуры Петербургского охранного отделения М. Я. Яковлеве, сообщавшем эсерам — то ли по материальным, то ли по идейным соображениям — важную информацию. Член ПСР Н. Я. Патсюк по поручению боевых структур столичной эсеровской организации в ноябре 1906 г. узнавал у Яковлева сведения о выездах Столыпина, чинах охранки, плане внутреннего расположения и входах в дом, где располагалось охранное отделение. Все эти данные были нужны для ЦБО

и ЛБО^{1498. Согласно Калашникову, с Яковлевым встречались также Трауберг, Фельдман и сам мемуарист. И именно тогда у Карла впервые зародилась мысль взорвать «проклятое осиное гнездо» — Петербургское охранное отделение1499, которую, как мы увидим, он позднее попытался реализовать.}

Некоторые из встреч Патсюка и Яковлева происходили в комнате, занимаемой Рогозинниковой. Она также лично принимала участие в разговорах Патсюка и Яковлева об охранном отделении, платила Яковлеву деньги и один раз присутствовала на их свидании в другой квартире^1500.

В начале декабря Патсюк был по каким-то причинам исключен из эсеровской партии и вошел в отдельную — непартийную — «группу террористов-экспроприаторов», совершившую несколько ограблений частных лиц для добывания денег для революции. 29 декабря 1906 г. Патсюка и Яковлева арестовали. В те же дни полиция задержала и большинство членов вышеупомянутой группы^1501.

Сначала Яковлев, а потом и Патсюк рассказали следствию многое из того, что знали. В новогоднюю ночь с 31 декабря 1906 г. на 1 января 1907 г. в комнату Рогозинниковой явилась полиция. При обыске у нее нашли различные эсеровские издания и переписку. Она была арестована и отправлена в ДПЗ^1502.

Три раза — 10 февраля^{1503,211504 и 301505 мая 1907 г. — Рогозинникову вызывали для допроса. Она отказалась давать какие-либо показания. Патсюк опознал ее 27 января по фотографии1506, а с Яковлевым 20 марта ей устроили очную ставку. Бывший охранник подтвердил, что перед ним «та самая барышня», о которой он говорил в своих объяснениях1507.}

Впоследствии Рогозинникова рассказывала Зубелевич, что вид Яковлева произвел на нее сильное впечатление. Он был чрезвычайно тощ, еле держался на ногах, весь почернел, дрожал и смотрел на допрашивающего чиновника пугливым, умоляющим взглядом — «совсем как прибитая собака».

Рогозинникова вернулась с очной ставки в удрученном состоянии. Она была уверена, что охранника подвергали если не физическим, то еще худшим — моральным — пыткам. Ей казалось, что он долго не протянет. Разумеется, у нее не имелось никакой злобы против него^1508.

В сентябре 1907 г. в обвинительном акте по делу схваченных в конце предыдущего и начале нынешнего года боевиков Рогозинникову обвиняли в принадлежности к эсеровской боевой дружине Петербургского района столицы и к «группе террористов-экспроприаторов». По совокупности обвинений ей грозила многолетняя каторга^{1509. Вряд ли можно признать такие формулировки справедливыми. Если с эсерами-боевиками Рогозинникова действительно — хотя и косвенно — сотрудничала, то к полубандитской экспроприаторской структуре она уж точно не имела никакого отношения.}

Семь с лишним месяцев, с 1 января по И августа 1907 г., провела Рогозинникова в ДПЗ. Вначале она сидела в общей камере, а через некоторое время ее перевели в одиночку. Сигов в своих записках сообщает, что Рогозинникову в тюрьме

истязали, требуя откровенных показаний, и, в частности, «таскали за волосы вниз и вверх по лестнице»^{1510. Здесь мемуарист, весьма точный в описании событий в родном Красноуфимске, пишет явно с чьих-то чужих слов, передавая нелепые и недостоверные сплетни. Ничего подобного в ДПЗ быть не могло: по свидетельству Тумповской и Эскиной, сидевших одновременно с Рогозинниковой в соседних камерах, тамошний режим совсем не отличался жесткостью.}

Заключенные нередко гуляли во дворе тюрьмы, причем на прогулках могли безо всяких ограничений разговаривать друг с другом. Узницы перестукивались между собой и были даже в состоянии слышать голоса из сопредельной камеры, если подходили к окну. Вовсю работал т.н. «телефон», когда при помощи веревки, соединявшей окна камер, передавались целые послания. О надзирательницах никто из мемуаристок не сообщает ничего плохого^1511.

К тому же, согласно воспоминаниям Эскиной, гуманным человеком был помощник начальника тюрьмы — некий Александр Титович (фамилию она не приводит). Он хорошо относился к политическим арестантам и охотно шел им навстречу в мелочах, позволяя, в частности, посетителям и узникам обмениваться записками^1512.

Примерно полгода пребывания в ДПЗ Рогозинникова была веселой и беззаботной. В одиночной камере ее бодрость и жизнерадостность увеличились еще больше.

Кто-то спросил: «Толя, что с тобой? Ты какая-то особенная стала». Она ответила: «Я небо увидала». Впоследствии она объясняла Зубелевич: «Действительно, точно широкое небо открылось мне, и я там увидала столько света, что глазам просто больно! Мне так хотелось этим светом поделиться с другими! Мне сразу всё стало ясно, понятно. И легко стало, легко...»¹⁵¹³

На ежедневных прогулках Рогозинникова, радуясь свежему воздуху и солнечному свету, смеялась, баловалась, играла с другими арестантками. Почти со всеми была на «ты». По словам Тумповской, общаться с ней поверхностно, «слегка» было почти

невозможно — «невольно говорилось по душам, по всей правде, и она всегда внимательно и любовно вбирала в себя жизнь чужой души».

Вечерами Рогозинникова устраивала концерты по заявкам — пела каждому его любимые песни. Заказы шли и от администрации тюрьмы — из окон надзирателей часто раздавался бас, просивший: «Товарищ Толя! „Ночи безумные!“». Все просьбы обязательно выполнялись^1514.

У Тумповской иногда бывали приступы тоски и отчаяния, длившиеся по несколько дней. Рогозинникова переслала ей по «телефону» небольшую записку. В ней содержались всего несколько фраз, но они были «такие нежные, детские, милые», «с ног до головы окутывали лаской», что «после них было так весело и спокойно засыпать». В другой раз — при участии Рогозинниковой — Тумповской через «телефон» передали цветы.

Тумповской начинало казаться, что камера Рогозинниковой, «как море — водой, как воздух — солнцем, переполнена теплом, лаской, радостью, тоской, болью, — всеми переливами живой человеческой души». Когда узнице было особенно тяжело и ни с кем не хотелось говорить, она прижималась головой к стене ее камеры, и ей «чудилось, что оттуда вливается в душу волна тепла и ласки»^1515.

Где-то в середине лета 1907 г. настроение Рогозинниковой изменилось. Она перестала смеяться, редко выходила на прогулку и неохотно пела по вечерам. Со временем совсем прекратила пение, попросив не обращаться к ней с подобными просьбами, ибо отказывать ей тяжело, а петь — больно.

Тумповская и большинство других арестанток полагали, что причина этой перемены в приближающемся суде с неизбежным приговором к долгой каторге. Рогозинникова не видела для себя такого будущего, и когда об этом как-то раз зашел разговор, убежденно сказала: «Нет, я на каторгу не пойду!» Она не допускала для себя и тени сомнения, что должна быть и будет свободна.

Однако дело было не только в мечте о свободе и, следовательно, о побеге. У Рогозинниковой зародилась еще одна цель, постепенно захватившая ее целиком, без остатка. О ней знала лишь Эскина, с которой она была полностью откровенна.

Это — неукротимое стремление к свободной и радостной смерти^{1516. И путь к этому — «алая гвоздика», т.е. террор1517.}

Каким образом веселая и страстно любящая жизнь девушка могла прийти к такой самоубийственной мысли? Зубелевич, хорошо знавшая Рогозинникову, предлагает свое видение событий. Сам факт тюремного заключения, даже при мягком режиме ДПЗ, испытанный и прочувствованный ею воочию, внес дисгармонию в ее мироощущение, стал темным призраком, мучительным кошмаром^{1518. Немного перефразируя поэтическую метафору Клапиной, можно сказать, что Рогозинникова, видевшая в мире и людях лишь светлое начало, добро и ласку, впервые по-настоящему увидела «обнаженную в своей жестокости жизнь»1519.}

По выражению Зубелевич, «что-то черное, тяжелое, неуловимое вошло к ней в камеру и встало перед ней — бесконечное и бездонное, — и имя ему страдание людское». Привыкшая жить в абсолютном согласии с собой, она искала выхода. И нашла его в том, чтобы «победить черный призрак» сиянием мученического венца. «Зло — великое темное — изгонялось другим, более могучим и светлым — величием смерти. <...> ...Жажда правды, чистой правды без компромиссов и примесей <...> эту мысль обожгла, закалила, вычеканила, превратила в твердое нерушимое решение»^{1520. Несмотря на романтический пафос этих слов, они довольно точно передают настроение Рогозинниковой.}

***

Чтобы осуществить задуманное, Рогозинниковой надо было выбраться на свободу. Лучшим средством казалась симуляция сумасшествия. Если тюремное начальство поверит в то, что она заболела психически, ее отправят на испытание (т. е. медицинское освидетельствование) в больницу Николая Чудотворца. Оттуда она планировала совершить побег⁶.

В свое время, в феврале-апреле 1907 г., там почти два месяца обследовали Тумповскую^{1521, и Рогозинникова расспрашивала ее о лечебнице, поделившись с нею своими планами. Тумпов-ской эта затея показалась столь ужасной, особенно «для такой нервной, порывистой девочки», что она не стала ничего ей рассказывать. Тумповская хорошо знала условия, которые ожидали мнимую больную в сумасшедшем доме, и абсолютно не верила в успех ее замысла1522. Помимо Тумповской, о своих проектах Рогозинникова поведала Александре Эскиной. Больше никто, включая и Мизерова, часто навещавшего свою жену, не был посвящен в ее намерения1523.}

Примерно 7 августа 1907 г. сразу после свидания с мужем Рогозинникова неожиданно для подруг принялась воплощать свои планы в жизнь. Она отказалась от обеда и постоянно плакала. Тумповская несколько раз вызывала ее к «телефону», но Рогозинникова не откликалась. Наконец Эскина, которую надзирательница уведомила о странном поведении Рогозинниковой, ответила Тумповской, что той нездоровится.

Ночью, когда на дворе совсем стемнело и в камерах потушили свет, Рогозинникова тихо простучала своим подругам и через «телефон» переслала им письма^{1524. Она оповещала, что приступила к своей игре. Говорила, что завтра начнет «чудить». Просила Тумповскую без промедления написать ей всё, что та помнит о больнице Николая Чудотворца. Тональность записки была спокойная Рогозинникова писала, что уверена в себе и с ней всё будет хорошо. Про свою затею рассуждала так, будто тюремных стен уже не было.}

Тумповская поняла, что ни отговаривать, ни удерживать ее нельзя. Оставалось только поддерживать этот порыв и помогать всем, чем можно^1525.

На следующий день надзирательница еще с утра зашла к Эскиной и предложила: «Зайдите к Рогозинниковой. Она отказывается выйти на прогулку и, как вчера, ничего не берет. Ее спрашивают, не больна ли, а она говорит о чем-то совсем другом».

Эскина зашла к подруге. Та тут же вскочила с криком: «Уходи! Уходи!» Это была сказано так сердито, что Эскина опешила. Видимо, ее лицо выглядело настолько расстроенным, что у надзирательницы не осталось сомнения, что Рогозинникова всерьез заболела. Она играла свою роль как настоящая актриса.

Начальница женского отделения ДПЗ послала за фельдшерицей. Рогозинникова накричала на нее и прогнала. То же самое произошло и с доктором. Рогозинникова злилась на всех, кто входил к ней в камеру, обеда не брала, непрерывно ходила от решетчатого окна до двери^1526.

Ночью Эскина и Тумповская смогли опять обменяться с Рогозинниковой письмами и послать ей еду для подкрепления, так как она выбрасывала пищу, которую ей давали. Затем это уже не удавалось, потому что «телефон» был оборван^1527.

Рогозинникова продолжала изображать стремительно прогрессирующее психическое расстройство. Когда Эскину вновь впустили к ней в камеру, она, улучив момент, шепнула ей: «Завтра приходи за ковриком. Начну буянить»^1528.

Все обитатели тюрьмы — и арестантки, и надзирательницы — были подавлены, взволнованы и очень жалели Рогозинникову. Никто, кроме двух ее подруг, не ведал, что она симулирует. Начальница, отбросив формальности, предложила Эскиной и Тумповской войти к Рогозинниковой без надзирательниц и увести ее гулять. Они вошли и, взяв ее за руку, стали что-то говорить. Она сделала два шага к ним и бросилась обратно. Игру нельзя было прерывать ни на минуту, а притворяться перед лучшими друзьями ей не хотелось.

Она никого к себе не пускала, на всех сердилась и даже выталкивала людей, пытавшихся к ней войти. Однако несколько раз не выдерживала и, лежа на кровати, перестукивалась с Тумповской. Условным стуком сообщила, что ей самой подчас бывает непонятно, играет ли она или по-настоящему сходит с ума. Одно

из этих постукиваний услышала фельдшерица, что едва не испортило всё дело. Тумповской стоило немалого труда убедить ее, что хотя Рогозинникова и стучала — по старой привычке, но понять, что она хотела сказать, было невозможно^1529.

Впоследствии Рогозинникова так описывала Зубелевич свою игру: «Я лежу, бывало, неподвижно. Вдруг начну говорить, как бы бредить: "Ах, как хорошо здесь, милая крестная, ты со мной, да? Это ты принесла алую гвоздичку? Ой, какая она красивая. Где она? Вот, вот ее уносят, ее берут. Дайте мне алую гвоздичку". — "Алую гвоздичку!" — вдруг закричу, тянусь к ней и чувствую, что этот символ террора мне так дорог, что, чтобы добиться его, сил хватит»^1530.

Изводило постоянное подглядывание в глазок со стороны надзирательниц. Приходилось вечно быть начеку, нельзя было ни спать, ни есть^1531.

На третьи сутки надзирательница сказала Эскиной о «больной»: «Она всё Кресу зовет. Может быть, это вас? Зайдите. А то снимет со стены коврик, плачет над ним или сердится, всё про какую-то гвоздичку говорит, огоньки на ковре видит»^1532.

Эскина зашла в камеру Рогозинниковой и увидела, что т сидит на койке у коврика, водит по нему пальцем и что-то бормочет. Девушка схватила подругу за руку и сунула в руки коврик со словами: «Огоньки — больно». При этом глаза узницы были совершенно безумны. Эскина не смогла удержаться от слез, ей стало страшно от мысли: а вдруг ее подруга и впрямь сошла с ума?

Эскина обняла ее и сделала с ней два-три шага, пытаясь отойти от двери, где стояла надзирательница. На мгновение это удалось, и Рогозинникова шепнула ей, что она здорова. Эскина забрала коврик и вышла из камеры^1533.

Рогозинникова, как и обещала, принялась «буянить». Когда к ней пришел врач, она чем-то в него швырнула. Вслед за этим из ее камеры вынесли всё, что не было привинчено к полу или стенам. Но у Рогозинниковой наблюдался такой подъем физической и нервной энергии, что она сумела вывинтить из стены железный

вентилятор и стояла с ним посреди камеры, готовая кинуться на каждого, кто войдет к ней^1534.

* * *

Практически единственным материалом о почти месячном, с И августа по 7 сентября 1907 г., пребывании Рогозинниковой в лечебнице, а также о ее побеге является работа Эскиной, опубликованная в 1929 г. (под фамилией мужа — Фридберг). В освещении этого сюжета ее статья носит исследовательский характер, поскольку Эскина сама не была тогда в больнице и информацию получала только из посланий Рогозинниковой и письма одной из «испытуемых» в лечебном заведении арестанток.

Спустя 19 лет, в 1926 г., Эскина побывала в лечебнице и записала воспоминания врачей и сиделок. Кроме того, она явно (хотя и без прямого указания на источник) использовала сведения, которые мог сообщить лишь один человек — Мизеров, навещавший свою жену почти ежедневно и организовывавший ее бегство^1536.

Когда Рогозинникову привезли, она вела себя буйно, говорила бессвязные слова, не знала своего имени и действительно выглядела больной. Ее поместили в изолятор. На следующие сутки Рогозинникова уже назвала свое имя и стала всё понимать. Ее перевели в женское (III) отделение, в палату для поднадзорных, где на обследовании находились лица, обвиняемые в различных преступлениях, — большей частью уголовные.

Почти всё время Рогозинникова находилась в нормальном состоянии. Лишь пару раз — специально для обмана докторов и сиделок — она изображала припадки: два дня не принимала пищи, лежала в кровати, постоянно плакала или смеялась. Никакие силы не могли заставить ее разговаривать и даже повернуться с одного

бока на другой. А на третий день она вставала, как будто ничего не было^1537.

Знаменитый психиатр Г. В. Рейтц, бывший в 1907 г. начинающим врачом, вспоминал о Рогозинниковой: «...Она была добрая, тихая, имела громадное влияние на больных и сиделок».

Старые сиделки и в 1926 г. не могли забыть Толечку, как они прозвали свою пациентку. Помнили ее, словно расстались с ней вчера^{1538. Рассказывали: «...Она подружилась со всеми, и с сиделками, и с больными. Бывало, до поздней ночи ходит с кем-нибудь по коридору. На ночь со всеми нами прощается. <...> Все ее любили и шутили с ней. Она, бывало, без страха помогала нам, когда кто-нибудь из больных начинал беспокоиться или падал в припадке. <...> Больные любили ее и собирались кружком около нее, когда она пела».}

Сама Рогозинникова писала Эскиной: «Думаю всё о том же, что и раньше, — рвусь к тому же (только еще больше). Всегда помню моих дорогих. Ух, скорей бы туда. Когда я играю на рояле (мне разрешили, водят каждый день в первое отделение для этого) — хочу звуками сказать всё».

В другом письме сообщала: «Живо со всеми подружилась и с больными, и со здоровыми. <...> Всё так же всех люблю. И больных мне так жаль, говорю с ними, кого могу — ласкаю, просят вс петь. А петь хорошо. Родная, гвоздичка безусловно найдется. Принесу ее тебе сама. Сильна я, бодра, весела. И вы там, мои дорогие пленницы, не одни. Я с вами»^1539.

Наиболее яркое описание жизни Рогозинниковой в лечебнице оставила некая лежавшая с ней в палате арестантка. Рогозинникова доверяла ей настолько, что даже делилась мыслями о бегстве:

«Ходила она там всегда с распущенными волосами. На прогулке и в саду бегала как ребенок.

Она любила музыку. <...> Чудно-хорошо пела она. <...> Серебристый голос звонкой трелью раздавался по всему отделению. Все безумные больные как-то притихали при этом.

Добрая она была. Всех больных оделит гостинцами. Прицепятся, бывало, к ней больные: „Дай конфетку". Она всё отдает.

Больных любила очень, особенно совершенно безумных. Обнимает их, песни им поет; смотрят они на нее безумными глазами

и тоже начнут тянуть свою песню. <...> Толя стоит, смеется. Любо ей, что больные заразились ее пением.

Ложилась она спать очень поздно и вставала на восходе солнышка: нравилось ей смотреть на восход солнца. Утром мы с нею пили кофе, читали газету „Товарищ", ежедневно разговаривали о побеге»^1540.

Главную роль в подготовке побега играл Матвей Мизеров. План первоначально был неясен — он выстраивался постепенно, от встречи к встрече. Несмотря на присутствие при каждом свидании представителей администрации, прощальное рукопожатие всегда сопровождалось передачей записок друг другу.

Мизеров смог заручиться поддержкой одной из сиделок — Я. Бельской. С этой целью он свел тесное знакомство с ее мужем, местным садовником. Однако Рогозинникова до самого последнего момента не давала ей понять, что знает о ее роли.

Решено было бежать через черный ход, располагавшийся рядом с палатой III отделения. Для этого предполагалось: с помощью снотворного усыпить сиделок, дежуривших у палаты; сделать дубликат ключа, с помощью которого открывалась бы дверь на лестницу; спрятать на чердаке одежду — платье, пальто и шляпу, которые надо было надеть перед выходом на тюремный двор; приготовить конспиративную квартиру для временного укрытия; обеспечить, чтобы на улице находился человек, который отвез бы беглянку на место.

Побег был намечен на вечер 7 сентября, ибо Рогозинникову собирались передавать для наблюдения другому врачу и она боялась разоблачения.

Мизерову удалось доставить жене воск, и она умудрилась сделать нужный слепок, по которому изготовили и передали ей необходимый ключ. Конфеты со снотворным приготовила ее подруга, учившаяся на фармацевтических курсах. С конспиративной квартирой вроде бы тоже всё было в порядке. В условленное время — 7-8 часов вечера — ее на улице должны были ждать муж и некий эсер, задачей которых было помочь ей укрыться^1541.

Бельская принесла на чердак черного хода одежду для переодевания, переданную ей Мизеровым. Рогозинникова чрезвычайно нервничала и от волнения не могла ни пить, ни есть, ни даже говорить. Тем не менее в назначенный час она предложила

сиделкам поесть конфет, но тут случилась первая накладка: их съела только одна — правда, именно та, которая сидела у двери. Когда сиделка задремала, Рогозинникова вставила ключ в дверь, и — о, ужас! — он не подошел. Попробовала еще раз, но с тем же результатом^1542.

На ее попытки могли обратить внимание другие сиделки, и Рогозинникова подошла к некой больной по фамилии Баль, страдавшей тяжелой формой истерии. Та была озлоблена на весь мир, но горячо любила Рогозинникову. Рогозинникова попросила ее инсценировать припадок, чтобы отвлечь сиделок. Баль периодически и сама устраивала такие вещи, чтобы досадить начальству.

Больная выполнила просьбу Рогозинниковой, однако дверь опять не открылась. Тогда Рогозинникова решила изменить диспозицию и бежать через другой выход — для приема телеграфных сообщений, находившийся в середине коридора, соединявшего отделения лечебницы. Она подошла к Бельской и сказала: «Если можете, помогите. Непременно сегодня. Мой план провалился. Завтра могут увезти в тюрьму».

Бельская накинула на нее свой большой платок и открыла дверь на «телеграфную» лестницу, около которой располагался ее пост. Рогозинникова спустилась вниз и прошла по коридору первого этажа до черного хода, рискуя на каждом шагу встретить кого-то из администрации больницы^1543.

Потом поднялась на чердак, по ту сторону двери, которую только что безуспешно пыталась открыть. Переоделась и мимо сторожа в коридоре вышла во двор. Другой сторож у выхода открыл ей калитку. Тесемки платья за что-то зацепились, и Рогозинниковой почудилось, что ее схватили, но сторож помог отцепить ленты.

Она пошла по улице. Была полночь. Ее уже никто не ждал: ни муж, ни помощник-эсер. Мизеров посчитал, что побег сорвался, и вернулся к себе домой на Выборгскую сторону. Она направилась на квартиру, где должна была скрываться. Дошла во втором часу ночи. Позвонила. Какая-то старуха сердито проворчала из-за двери: «Чего вы по ночам ходите, людям спать мешаете. Здесь таких нет». Рогозинникова не стала настаивать, подумав, что адрес и впрямь мог быть ошибочным^1544.

Она приняла решение идти в один из парков в Лесном и там переночевать. Путь ее пролегал по Нижегородской улице (ныне — Академика Лебедева). И тут случилось чудо. По этой же дороге в то же самое время шел Мизеров. Что-то знакомое почудилось ему в женской фигуре, идущей по противоположному тротуару. И пальто было очень похоже на то, которое он утром передал Бельской. Мизеров окликнул женщину: «Толя!» Она обернулась к нему с глазами, полными радости и удалого веселья от неожиданной встречи^1545.

* * *

Супруги теперь шли вместе, но вопрос был тот же — что делать? Мизеров предложил пойти к знакомому студенту-медику — Ивану Перримонду, который жил как раз в Лесном. Поймали извозчика, но из предосторожности попросили отвезти в соседний с Лесным район Петербурга — Удельную. При этом назвали ту улицу, которую смогли вспомнить.

В половине пятого утра доехали до Удельной. У кучера, видимо, возникли какие-то подозрения: он заметил, что пассажиры не знают точного адреса нужной им квартиры. Когда они сошли, извозчик подъехал к городовому и начал ему что-то говорить. Рогозинникова и Мизеров тут же зашли во двор первого попавшегося дома, прошли его насквозь и вышли на другую улицу. Затем направились в Удельный парк. Она сказала мужу: «Сейчас нас арестуют. Я не горюю. Хотя ненадолго, на несколько часов, была в парке, дышу вольным воздухом. Меня будут судить, а тебя вышлют»^1546.

Однако их никто не задерживал. Идти в Лесной было опасно, и Мизеров вспомнил про другого знакомого студента. К началу шестого дошли, постучали. Громким голосом, чтобы слышала хозяйка квартиры, Мизеров объяснил ранний приход тем, что к студенту приехала сестра, которая, не зная его адреса, остановилась у него, Мизерова. Студент принял их. Рогозинникова легла на диван и ненадолго забылась сном^1547.

Спустя короткое время студент пришел из кухни и сообщил, что оставаться дальше нельзя: хозяйка не верит, беспокоится.

Рогозинникова ответила: «Я сейчас всё устрою. Познакомьте меня с хозяйкой». Они вышли в другую комнату. Рогозинникова поздоровалась с владелицей квартиры, приласкала ее детей, подошла к роялю, что-то сыграла, спела. Все опасения хозяйки рассеялись как дым — настолько она была обворожена гостьей.

Но в окно виднелись подозрительно ходившие по улице фигуры. Подвергать опасности квартиру, случайно ставшую им приютом, было безнравственно, и Мизеров с женой решили уйти. По дороге им пришлось пройти через целый строй филеров, однако Рогозинникова была превосходной актрисой. Она до такой степени весело, непринужденно, беззаботно и громко разговаривала со своим спутником, настолько не обращала внимания, следят ли за ней, что агенты даже не подошли к влюбленной паре.

На сей раз супруги всё же направились к Ивану Перримонду. Того не оказалось дома. У подъезда Рогозинникова заметила внимательно вглядывающегося в нее человека. Присмотревшись, она узнала в нем охранника, некогда присутствовавшего при ее аресте. Тот вошел в магазин, и было видно, что он звонит по телефону.

Надо было немедленно скрываться. Рогозинникова и Мизеров вспомнили, что на одном из подъездов висела табличка с надписью «профессор Перримонд». Мизеров как-то слышал, что это брат Ивана Перримонда. Они кинулись туда и постучали в дверь. Им открыла супруга профессора:

«— Дома профессор Перримонд?

— Нет, его нет дома.

— Моей спутнице дурно, я друг брата вашего мужа, разрешите нам побыть у вас час-два. К вам приедет Иван и всё объяснит».

Женщина с удивлением посмотрела на них, но сказала: «Входите, пожалуйста»^1548.

Когда Рогозинникова вошла в квартиру, силы ее оставили. На нервной почве у нее случился приступ лихорадки. Наступила реакция после долгих часов невероятного напряжения, опасности, неудач и простой физической усталости.

Мизеров ушел в Лесной институт искать кого-то из знакомых, чтобы через них выйти на Ивана Перримонда. Ему это удалось, и Перримонду сообщили о положении дел.

Иван Перримонд приехал к жене брата (профессора Лесного института инженера-архитектора Эдмонда Перримонда), объяснил ситуацию. Они оба помогли Рогозинниковой всем, чем только

возможно. Супруга профессора переодела ее в свое белье и платье, дала ей каракулевое пальто. Находиться долго в квартире было нельзя, потому что у домашней работницы и дворника уже спрашивали, не заходили ли в дом лица, похожие по приметам на влюбленную пару. Рогозинникова в виде нарядной дамы вышла из дома и в сопровождении Ивана Перримонда отправилась в Удельный парк. Туда же из Лесного института в условленное место пришел и Мизеров.

Прямо на скамейке в парке было решено, что Иван Перримонд незамедлительно отвезет Рогозинникову в Финляндию, а Мизеров какое-то время поживет в Лесном институте и приедет к жене, лишь когда уляжется тревога, вызванная ее побегом.

На железнодорожном вокзале были куплены билеты; сели в поезд: Перримонд — в вагон третьего класса, Рогозинникова — во второй класс. На остановках он выходил и с беспечным видом прохаживался по перрону, стараясь заглянуть в окно, около которого сидела Рогозинникова. Один раз с ужасом увидел рядом с нею жандармского офицера. Впрочем, тревога была напрасной: она весело болтала с жандармом, кокетничала, а потом под руку с ним отправилась в буфет, напевая песенку. Присутствие духа и актерский талант ни разу не изменили ей.

Только на пограничной станции Белоосетров Перримонд решился подойти к Рогозинниковой и, как будто неожиданно встретив ее, горячо пожал ей руку. А вскоре поезд пересек финляндскую границу, и Рогозинникова оказалась в безопасности. Она вышла на одной из станций и отправилась на дачу писательницы Э. К. Пименовой, всегда дававшей приют людям, находящимся в положении беглецов. Перримонд вернулся в Петербург^1549.

***

В один из финских городков, где находилась дача Пименовой и проживала в то время Зубелевич, Рогозинникова добралась не без приключений. Она пробиралась лесом, завязла в болоте и прошла в общей сложности 15 верст (16 км) пешком. Зубелевич думала увидеть ее уставшей, мечтающей об отдыхе. Но не тут-то было.

«Расцеловавшись со всеми присутствовавшими — и знакомыми, и незнакомыми, она с заразительным хохотом стала рассказывать о приключениях в пути, вся раскрасневшаяся, возбужденная.

— Что, устала? — спрашиваю я только что прибывшую. — Хочешь отдохнуть?

Она как расхохочется.

— Я есть до смерти хочу. Ради Бога, чего-нибудь, хоть корочку черного хлеба. А отдыхать я не пойду: я людей хочу видеть, людей!»¹⁵⁵⁰

Примерно две недели жила Рогозинникова у Пименовой. Радовалась свободе, наслаждалась осенней природой, собирала грибы. Писала Эскиной: «Под ногами в буквальном и переносном смысле — гранит. Кругом светло, ясно, просто и тепло»^1551.

Городок был сонный, люди в нем — вялые. Однако, по описанию Зубелевич, всё изменилось с появлением Рогозинниковой: «Что с ними (людьми. — Г. К.) сделала Толя, уму непостижимо. Оказалось, в этих людях много веселости, много жизни. Только никто не умел заметить этого, не мог вызвать эту жизнь. Явилась Толя, и люди в ее обществе оживали, делались другими».

Душой общества всегда была она сама. Пела, играла на пианино, дурачилась, могла поговорить и на серьезные темы. Спешила поделиться своими мыслями и переживаниями, накопившимися за время тюремного заключения^1552.

Она быстро стала своим человеком для всех окружающих. Восхищал и ее прекрасный, природой поставленный голос. Еще в консерватории ей сулили заграничную поездку, и теперь многие советовали ехать в Италию, в Милан, и продолжить там обучение пению.

Несколько раз приезжал к своей жене Мизеров, другие близкие люди. Все они противились желанию Рогозинниковой уйти в террор. Всеми доводами убеждали отправиться за границу, отойти на какой-то срок в сторону — чтобы всё взвесить и выбрать свой путь. Просили не принимать немедленно непоправимого решения. Рогозинникова никому не давала окончательного ответа, но внутренне уже всё взвесила и решила^1553.

Она связалась с ЛБО и ждала, как отнесутся в отряде к ее предложению. И в один из вечеров знакомиться с ней приехал не кто-нибудь, а сам Трауберг. Зубелевич свидетельствует: «Она держала его за обе руки и такими безмерно счастливыми глазами

смотрела на него, таким дрожащим от полноты чувства голосом говорила с ним!»

Карл выслушал ее рассказ и в тот же вечер пообещал через некоторое время прислать за ней своего человека¹.

Почему-то все думали, что это будет нескоро. Но уже в середине последней декады сентября за Рогозинниковой приехала женщина — представитель ЛБО (возможно, это была Елена Иванова). Вернувшись с прогулки и увидев у Зубелевич гостью, Рогозинникова сразу всё поняла:

«— Это за мной? Да? Да? — не мучьте меня, говорите скорей!

— С чего ты взяла? Нисколько!» — отшучивалась Зубелевич».

«— Нет, неправда, неправда!»¹⁵⁵⁴

Наконец приехавшая объявила о цели своего визита. Началась суматошная подготовка к отъезду. От избытка чувств Рогозинникова никак не могла причесать свои длинные волосы — «они как нарочно ее не слушались и вываливались, непослушные, из-под пальцев». Она пыталась и не могла выразить свой восторг, «потому что места для него в груди положительно не хватало, и <...> порой казалось, что она задохнется от его изобилия». Ее поторапливали:

«— Толя, опоздаешь к поезду! <...>

— Нет, нет, не опоздаю, — ни за что не опоздаю, — завертывая волосы, смеясь, ликуя и страшно торопясь, говорит Толя. — Ни за что, ни за что. К солнышку опоздаю! Да разве это можно — солнышко ведь, солнышко увижу, — и она подпрыгнула».

Через мгновение, простившись со всеми, Рогозинникова выбежала из комнаты. Зубелевич продолжает: «Мы вышли на улицу проводить ее, а она, боясь опоздать, бежала, поминутно оглядываясь, кланяясь, придерживая шляпу, которая качалась от бега и от ветра. Вот еще раз оглянулась она, послала нам последнюю улыбку, последний взгляд и скрылась за углом»^{1555. Никому из провожавших, кроме Зубелевич, не довелось ее больше увидеть.}

Накануне этого дня Рогозинникова написала Эскиной: «Как хорошо жить, когда нет собственного эгоистического „я“, когда „я“ принадлежит не самому себе, а всему человечеству»^{1556. Она шла в отряд как на праздник, хотя пребывание в нем почти неизбежно вело к быстрой смерти.}

***

Рогозинникова поселилась на одной из дач, где проживали члены ЛБО — в частности, Распутина, Синегуб и Лебедева. Туда часто приходил Трауберг^{1557, бывали В. В. Лебединцев1558 и Иванова1559. Акуратер говорит, что эта дача находилась в уединенном лесном месте между Келломяками и Куоккалой1560.}

Рогозинникова прожила там примерно три недели — с середины 20-х чисел сентября по 15 октября 1907 г. Впечатление, произведенное ею на обитателей и гостей «домика» (термин их самих), было незабываемое.

Зубелевич свидетельствует: «Домик был маленький, комнатки точно игрушечные, убранные зеленью; на стенах портреты террористов; на столе книги, цветы. <...> Пахло деревней (стены были деревянные), лесом, вообще чем-то не городским, чем-то свежим и чистым. И они (обитатели дачи. — Г. К.) были тоже какие-то необыкновенные — свежие, "незамусоренные"...»¹⁵⁶¹

До приезда Рогозинниковой в доме обыкновенно царила нервная, напряженная атмосфера. Причину этого поясняла Клапина: «...Рядом — браунинги, не сегодня-завтра — виселица. Мы отрезаны от всего живого, даже от партийных товарищей, а душа наша питается мыслью об „убийстве“, день мы проводим „на слежке“. Мы охотимся на людей»^1562.

И вот появилась Рогозинникова. В разговоре с Зубелевич Распутина так описала это событие: «Вошла она к нам живая, опьяненная радостью, что наконец она „у дела“, что близится ее счастье. С первой же минуты нам показалось, что не новый человек к нам пришел, а вернулся старый, давно жданный друг. Она изливала свое восхищение всем — и предстоящей жизнью, и людьми, и просила только побольше дела — хоть какого-ниб[удь] дела»^1563.

Эсерка М. С. Юделевская со слов Лебединцева сообщает: «Она влетела, как бомба, радостная, веселая; прыгала, скакала, как ребенок, и старалась развеселить всех. Она говорила, что берется исполнить какое угодно террористическое дело <...> ...В то время как он сидел на низенькой скамейке, погруженный в свою мрачную думу, она, вбежавши в комнату, перепрыгнула через его голову»^1564.

Впечатления того же времени отразились в отзыве Ивановой: «Трудно представить себе человека более жизнерадостного и веселого, чем Рогозинникова»^1565.

Рогозинниковой дали работу по хозяйству и на кухне. А вечером, когда все легли спать и погасили свет, Рогозинникова запела. Распутина так заканчивает свой рассказ о первом дне пребывания у них Рогозинниковой: «Грустные мотивы в прочувствованной передаче Толи сменялись один за другим <...> Именно здесь, именно среди людей, идущих, так же как она, отдать свою жизнь за страдание людское, ей хотелось говорить о горе, воспетом в любимых песнях. Всё новые звуки рождались, росли и росли, а в унисон им звучали струны в душах. Душа под влиянием прекрасной песни тоже звучала, рвалась, росла, поднималась...»¹⁵⁶⁶

От Рогозинниковой веяло здоровьем, весельем, радостью. Жизнь била в ней ключом. Распутина чуть позже скажет Зубелевич: «Если бы ты только знала, сколько Толя внесла к нам хорошего и освежающего! <...> Это какое-то совсем необыкновенное существо, из ряда вон выходящее, ни с чем не сравнимое и необъяснимое»^1567.

Разумеется, не одними лишь дурачествами и пением песен занималась Рогозинникова на даче ЛБО. Она пришла в боевой отряд и должна была научиться метко стрелять. И за три недели интенсивных тренировок сумела стать хорошим стрелком. Зубелевич, видевшая ее на импровизированном стрельбище, вспоминает: «Нельзя было не залюбоваться ею, когда она брала в руки браунинг и, став в позу, прицеливалась. Ни один мускул, бывало, не дрогнет — точно изваяние — брови сдвинуты, глаза пристально глядят исподлобья — точно впились в цель; движение руки

свободное, уверенное. В этот момент она являлась олицетворением гнева — высокого, святого»^1568.

Вопрос о необходимости террора, об оправданности убийства царских чиновников давно — еще в ДПЗ — был решен Рогозинниковой. Но каковы были ее мысли о собственной смерти? По свидетельству Зубелевич, Толя сказала: «...Не могу я представить себя уже мертвой: во мне всё так полно, так горит всё, что представить себя не живущей я просто не в состоянии»^{1569. В другой день, уже совсем накануне акта, она изложила целую миро-воззренченскую концепцию: «...Почему люди несчастны, почему они коверкают свою жизнь, портят ее всеми способами? Почему я счастлива? О, как бы я хотела рассказать им о своем счастье, чтобы видели они, как можно радоваться! Как бы я хотела помочь им сделаться счастливее! Бедные люди. Сколько мучений, сколько страданий. Они мне так дороги, так дороги. Я точно чувствую биение их сердца, точно я свою душу слила с жизнью всех людей, — и живу я уж не узкой своей жизнью, а жизнью всего человечества. <...> Мне не только жаль, положим, русских крестьян и русских рабочих, и не только их я люблю. Нет, мне всех людей жаль. Я всех люблю. У меня столько любви, что ее хватит не только на одно человечество — на весь мир, даже неодушевленный. Я своею мыслью и душой всё охватываю, весь широкий безбрежный свет, и мне кажется, что я буду жить после смерти во всём пространстве. Потому-то смерть меня не страшит. Я не могу представить смерти — напротив, именно благодаря близости смерти душа моя стала такой вместительной. Именно в последнее время мое „я “ слилось со всем миром. И так будет до момента смерти. Значит, умирать я буду с мыслью о своем бессмертии. Может, это дико, но мне кажется, что я буду жить после смерти — ведь буду жить»1570.}

И тогда же, навсегда прощаясь с уезжавшей Зубелевич, Рогозинникова пофантазировала о своем посмертном существовании: «Меня первым делом встретит Михаил как его (Бога. — Г. К.) архангел, архистратиг — он у дверей райских стоит. Затем он поведет меня дальше. Вот уж я там дурь-то подниму — всех святых взбудоражу — да и самого дедушку не пощажу: взъерошу ему волосы»^1571.

Во многом схожие с Зубелевич свидетельства о Рогозиннико-вой оставил Акуратер. Он пишет:

«Когда я ее увидел первый раз, мне показалось, что я вижу маленькую нежную девочку. Во дворе нашей дачи были маленькие котята, и я видел, как Р[огозинникова] несла одного в ладонях, умилялась, разговаривала с ним и смеялась так звонко, светло и свободно. Она светилась как день, была живой, журчащей, как ручей. Мы называли ее Медвежонком...»¹⁵⁷²

«Она была средней комплекции, нежная и гибкая, полногрудая, с открытым, всё время улыбающимся лицом, выражавшим искренность и сердечность. Самым замечательным в ее облике были глаза — нервные, живые. <...> Необычайно густые шелковые черные волосы требовали длительного ухода за собой, и казалось, что они слишком тяжелы для ее легкой, грациозной головы.

Как любили ее все мы, кто жил тогда на даче! Но не изобилие женственности, как вы могли бы подумать, привлекало нас в ней. Нет, нас очаровал ее дух — устремленный к свободе, полный предощущения грядущих дней и благодати человеческой доброты. Когда она говорила о своем призвании, было что-то религиозное в ее экзальтации, что-то святое, преисполненное гуманности и сердечности; а женская красота лишь придавала ей особое очарование».

По мнению Акуратера, Рогозинникова была необычайно талантлива:

«Когда я вспоминаю, как она пела, вся охваченная мелкой дрожью, мне кажется, что перед этим пением блекнут самые лучшие певцы в мире. Я уверен, что, останься она в живых, никто в Европе не мог бы сравниться с нею. Я лишь однажды слышал ее голос свободным, полным, раскрепощенным — и это было при прощании...»¹⁵⁷³

Акуратер говорит, что незадолго до террористического акта Рогозинникова ездила в Петербург «за новостями» и по возвращении была в приподнятом настроении:

«Она купила целую охапку роз — темно-красных ароматных роз. Обхватив ее руками, она выглядывала из гущи лепестков, восклицая: „Я привезла вам розы!“

Казалось, что аромат роз смешан с ее собственным радушием. Тихонько напевая, она наполняла цветами вазы и орошала водой лепестки и листья. Мы сфотографировали ее в этот момент, чтобы сохранить таким образом память о ней. Но это было излишне. Я давно потерял ее фотографию, но Она <...> живет во мне: прекрасная, подлинно живая, неизменная.

Наступил вечер. Мы гуляли по морскому берегу и вели разговоры — такие, какие ведутся в великие, решающие минуты. Вечность осеняла эти едва произносимые слова... Тогда же я понял, что во вселенной есть по крайней мере одна неумирающая вещь — красота, будь то красота плоти или духа. Мы вернулись на дачу, окутанную тихими, печальными сумерками северной поздней осени. Во дворе у собачьей конуры резвились длинношерстые щенки. Она взяла на руки одного из них и прижала его к груди. Он запутался в ее сияющих длинных черных волосах, и она весело рассмеялась — так ясно и радостно скачет по камням озаренный солнцем ручей. Тепло и счастье бились в ее груди. Никто из нас не думал о том, что близится ее смерть, и она менее всех»^1574.

Акуратер воспроизводит мысли Рогозинниковой о жизни и смерти, во многом дополняющие то, о чем поведала Зубелевич:

«„Не имеет значения, сколько лет мы живем, двадцать или сто. Нашу способность жить истощает не количество прожитых лет, но интенсивность их проживания. Можно в одно мгновение пережить такое, на что другому потребуется пятьдесят лет. Тем, кому боги даровали возможность сжать в одно мгновение всю сладость жизни, требуется не более, чем несколько лет, чтобы исполнить свое призвание. Я не думаю, чтобы для нас было припасено лучшее время, чем нынешнее. Вот почему не важно, идти таким путем или другим...“

Ее лицо озарялось духовным светом, и мне казалось, что мы созерцаем красоту ее духа, намного более прекрасную, чем красота тела.

Затем, когда наступила полночь и пришло время прощаться, она запела. Я понимал, что никогда не услышу ничего подобного. Стоя среди нас, она пела „Марсельезу“. Ее прекрасное гибкое юное тело звенело, как колокол, ее свежий голос вздымался с такой силой и с таким великолепием, что казалось, будто самые стены, окружающие нас, поют вместе с нею. Тогда я понял, что

красота искусства может породить тончайшее вдохновение, даруемое Богом и куда более сладкое и прекрасное, чем то, что разлито по чашам Диониса»^1575.

***

Возвращаемся к запискам Зубелевич. В них, написанных по горячим следам, в 1908 г., прекрасно схвачено именно то, что тяжелее всего воссоздать историку, — живая атмосфера, аромат бытия людей, обрекавших себя на смерть.

В первый же вечер пребывания Зубелевич в домике ЛБО она стала свидетелем прихода Трауберга и его общения с боевиками. Послышались возгласы: «Карл, Карл пришел!», и все присутствующие пошли ему навстречу. Для всех них он был «решителем судьбы». Во-первых, Трауберг отовсюду получал сведения, «определявшие дальнейший ход каждого начинания». Во-вторых, от его выбора и решения зависело «счастье каждого обитателя домика»: благодаря ему они «могли достигнуть желанной цели» — террористического акта с последующей героической смертью^{1576. Кроме того, он был им бесконечно дорог как человек, уважаем и любим1577 — отсюда проистекало его, по выражению мемуаристки, «двойное обаяние».}

Как мы уже писали, Трауберг не имел наклонности к авторитарным, приказным методам руководства. Ему принадлежало последнее слово, но, предлагая наиболее подходящую по его мнению кандидатуру, Карл всегда считался с личными чувствами и стремлениями. Вопреки желанию никому ничего не навязывали. Так, Рогозинникова сначала готовила себя для одного акта, но потом ее переубедили, и только когда она сама согласилась убивать Максимовского — ей дали это дело^1578.

Все члены ЛБО были между собой на «ты».

Трауберг обычно приходил на дачу ЛБО в поздний час, когда заканчивались все остальные его занятия. За ужином в присутствии Рогозинниковой часто смеялись. По словам Зубелевич, «Карл, такой замкнутый Карл, у к[о]т[орого], казалось, смех теперь за семью замками, за семью каменными стенами, здесь к[а]к

Е. П. Рогозинникова.1900-е гг.

бы оттаивал, оживлялся, шутил»^{1579. Заводились разговоры о смерти. На эту тему тоже было много шуток. И лишь Распутина восставала против этого1580.}

После ужина Трауберг брал с собой кого-либо из присутствовавших — одного или двух — и удалялся с ними в особую комнату для беседы по душам. Если это общение возобновлялось ежедневно, затягивалось почти до утра и к тому же отношения между Карлом и боевиком становились особенно близкими, становилось ясно: человек готовится к акту.

В описываемый период Трауберг общался в основном с Рогозинниковой. Зубелевич рисует следующую картину: «...Толя сидит пред печкой, опершись рукой о кол. Свет огня падает на ее лицо. Она подняла голову, глаза ее устремились в пространство — задумчивые, серьезные <...> Она обращается к Карлу и что-то ему говорит своим мягким, гармоничным, до чрезвычайности симпатичным голосом».

Общались они долго, до рассвета. Рогозинникова потом рассказывала, что «душа у нее в эти часы вся открывалась — вся, вся до копеечки». Она изливала перед главой отряда «все свои думы», всё, что исходило «из глубины ее сердца». «Для нее эти разговоры были минутами откровения, величайшего и высочайшего наслаждения».

Рогозинникова обожала Трауберга, называла его «Солнышко ты мое ясное», «Стасик мой дорогой». Зубелевич вспоминает: «Нужно было видеть их лица, когда они расходились. Она еще под впечатлением разговора, затихшая, вдумчивая, осененная тихим сиянием. Она, положив руки ему на плечи и уставившись в него просветленным взором, говорит: „Ведь правда, Стасик дорогой, правда ведь?“ Он тоже с бесконечной любовью смотрит на эту дорогую ему женщину. Мне казалось, ч[то] я попала на небо — небо, населенное ангелами. Среди обыкновенных людей не бывает таких отношений»^1581.

Однажды между членами отряда возникло какое-то недоразумение. Выходили по двое, по трое для объяснений. Судя по всему, обсуждаемый вопрос волновал всех. Общение плохо клеилось. Зубелевич стала свидетелем следующего эпизода:

«— Карл, почему ты не хочешь понять меня? — говорит с оттенком упрека при прощании Васса, и в голосе ее слышатся почти слезы.

— Нет, я понимаю тебя. Но это должно быть так. А теперь пора. Надо идти домой, — говорит неумолимый Карл, прощаясь со всеми.

Васса что-то еще пытается ему говорить, но он не допускает разговора и уходит. Видимо, кто-то из них был неправ. Вероятно, неправа была Васса»^1582.

Зубелевич оговаривается, что это единственная тень, промелькнувшая на ее глазах в кругу боевиков. Большей частью их настроение было праздничным и светлым. Распутина мечтала о елке, которую хотела под новый год устроить в лесу, убрать ее свечками и зажечь их. И чтобы она при этом была вся в снегу, вся мохнатая от снега.

Зубелевич возразила:

«— Но ведь снег от свечек растает.

— А и правда. Как же сделать-то? А впрочем, мы свечки в фонари поставим. Тогда и снег не растает, и красиво будет. Разноцветные фонарики только должны быть.

Мы продолжали фантазировать. Наконец расхохотались над своим ребячеством».

И тут Зубелевич пришел в голову вопрос — да будут ли живы все члены ЛБО к новогодней ночи? Она даже нашла в себе силы прямо спросить Распутину об этом. Та спокойно ответила:

«Ведь не все, а всё же в живых кое-кто будет. Ничего, еще елку поставим, <...> да еще какую веселую, последнюю ведь»^1583.

Неизвестно, устроила ли Распутина елку на Новый год, но одного из боевиков уже не было на белом свете к тому времени — Евстолии Рогозинниковой.

Гибель А. М. Максимовского и Е. П. Рогозинниковой

Террористический акт, намеченный Траубергом на 15 октября 1907 г., по своему замыслу был одним из самых масштабных за всю историю отряда. По сути, это было не одно, а несколько боевых предприятий, связанных по цепочке друг с другом^1584.

Диспозиция ЛБО была такова.

15 октября, в понедельник, т.е. в день, когда Максимовский с 2 до 3 часов принимал посетителей, Рогозинникова с браунингом в кармане приходила в ГТУ под видом жены брата эсера В. С. Новосёлова. Последний 9 августа 1907 г. был осужден Петербургским военно-окружным судом к 12 годам каторги за участие в экспроприации. После приговора Новосёлов содержался в столичной пересыльной тюрьме. Рогозинникова собиралась просить у начальника ГТУ улучшить условия его заключения¹. По-видимому, демократизм Максимовского хорошо знали в отряде, так как ни у кого не возникало сомнений, что он примет террористку, не приказав ее даже поверхностно обыскать. Оказавшись лицом к лицу с руководителем ГТУ, она убивала его выстрелом из револьвера.

Однако это было только начало. Предполагалось, что, узнав о происшедшем, в ГТУ направятся чиновники высокого ранга, включая Драчевского и Щегловитова. Всех их тогда же намечалось убить. Поэтому, застрелив Максимовского, Рогозинникова в качестве условного сигнала выбрасывала браунинг через окно на улицу. В саду напротив здания ГТУ дежурили два боевика — Николай Иванов (единоутробный брат Елены Ивановой) и некий Жорж. Они по телефону извещали Иванову и Распутину, находившихся в разных ресторанах, об успехе Рогозинниковой, сказав: «Билеты куплены»².

Информация о том, что Максимовский убит, передавалась нескольким группам террористов. Первая из них — Леонид

и Масокин. Они дежурили в квартире, располагавшейся над рестораном, в котором дожидалась звонка Иванова. По получении от нее положительного известия молодые люди шли в Александровский сад. При появлении Драчевского они закидывали его гранатами. Если эта часть сценария по каким-то причинам не выполнялась, то боевики в условленном месте отдавали снаряды Ивановой.

Вторая группа — Лебедева и Синегуб — с браунингами и гранатами поджидали выезда Щегловитова из министерства юстиции. О складывающейся ситуации их каким-то условным знаком оповещала Распутина, проходя мимо^{1585. При удачном стечении обстоятельств они убивали министра.}

Еще один террорист, тоже предупрежденный по телефону и переодетый в прокурорский мундир, входил в здание ГТУ, когда туда приезжали высокие чины: Герасимов, прокурор Петербургской судебной палаты П. К. Камышанский, директор Департамента полиции М. И. Трусевич, а также Драчевский и Щегловитов, если бы им посчастливилось не погибнуть по дороге. Боевик проносил бомбу весом в 12 фунтов (5,4 кг), которую в удобный момент бросал в этих сановников^1586.

Отметим, что о прикосновенности к этому делу Ивановых сообщает лишь Масокин, сами же они категорически отрицают свою роль. Николай Иванов в специальном прошении в Петербургский военно-окружной суд от 29 или 30 апреля 1908 г. утверждал, что во время убийства Максимовского 15 октября 1907 г. он давал урок ботаники сыну барона Э. П. фон Тизенгаузена, что могут

подтвердить четыре свидетеля, включая и самого барона^{1589. На процессе 8 мая 1908 г. все они действительно удостоверили алиби Николая Иванова. Судьи прислушались к их словам и оправдали подсудимого (правда, лишь по конкретному эпизоду о гибели главы ГТУ) за недоказанностью обвинения1590. Сам Трауберг объявил, что он лично, а вовсе не Николай Иванов был «первым сигналистом» у дома ГТУ 15 октября1591.}

Елена Иванова также направила свое письмо в суд, где заявляла: в указанные Масокиным часы 15 октября она была на Бестужевских курсах, что способны засвидетельствовать четыре человека — директор курсов В. А. Фаусек и три курсистки^{1592. Все эти лица 8 мая 1908 г. подтвердили, что Иванова присутствовала на мероприятиях, посвященных годовщине смерти А. К. Венедиктовой и А. М. Мамаевой. Однако в данном случае эти показания были проигнорированы судьями1593.}

Позиция суда в отношении Ивановых представляется нам адекватной. Конечно, Масокин мог оговорить обоих Ивановых, но роль Елены Ивановой вполне соответствовала ее положению в отряде. Что же касается Трауберга, то вряд ли руководитель ЛБО, чьи приметы после недолгого ареста 2 июля 1907 г. были известны наблюдательным агентам, мог стать сигнальщиком у здания ГТУ — это было бы просто неграмотно с конспиративной точки зрения. Да и так рисковать собой для командира важнейшей боевой структуры — верх безответственности, а Карл был очень ответственным и дисциплинированным человеком.

Обратим внимание еще на два важных обстоятельства.

Во-первых, судя по всему, день этой грандиозной террористической операции выбран не случайно — первая годовщина расстрела Венедиктовой и Мамаевой. Надо полагать, что нанесение удара по правительству именно 15 октября имело для ЛБО символическое значение.

Во-вторых, Трауберг в своих планах первый раз за всю историю отряда допускал гибель людей, не принадлежащих к числу высших правительственных чиновников, их охраны или жандармов. Вряд ли можно было гарантировать, что при взрыве бомбы

мнимого прокурора в ГТУ и тем более самоподрыве Рогозинниковой в охранке не погибли бы или не получили тяжкие повреждения мелкие служащие и даже посторонние лица. Конечно, через Ветлугина в ЛБО могли знать расположение помещений в охранном отделении и до некоторой степени просчитать, куда может пойти взрывная волна. Однако разрушительная сила обоих снарядов была всё же слишком велика, чтобы в точности быть уверенным, что пострадают лишь те, кому они предназначались.

* * *

Незадолго до намеченного террористического акта Рогозинникова приехала в Выборг. Она очень хотела повидаться с Г. А. Гершуни — членом ЦК, основателем БО и крестным отцом эсеровского террора. Но он с непреклонной твердостью отказывал ей в этом, заявляя, что для переговоров с центральными партийными структурами существует такой орган, как Организационное бюро при ЦК. Между тем, зная Рогозинникову, резонно предположить, что она приезжала вовсе не для деловой беседы, а с целью получить моральное благословение от уважаемого ею человека.

Рогозинникова так настаивала на свидании, что находившаяся в Выборге В. Н. Фигнер, услышав об этом, спросила Гершуни: «Отчего бы вам не уделить ей какие-нибудь четверть часа?» Тот ответил почти афористически: «Если мы будем принимать отдельных лиц, <...> то у нас не останется времени для руководства делами партии»^1594.

Фигнер и впоследствии считала, что дать нравственное наставление Рогозинниковой, идущей на смерть, было намного важнее, чем писать воспоминания о Шлиссельбургской крепости, чем тогда занимался Гершуни. Тем более что людей, настолько страстно желавших с ним встретиться, было в то время немного^{1595. Однако для Гершуни принципы оказались куда значимее сантиментов. Зато после гибели Рогозинникову уже полагалось превозносить и объявлять героиней, что «Знамя труда» еще при Гершуни не преминуло сделать1596.}

Таким было отношение отдельных руководителей ПСР к тем, кто выполнял их приказы и отдавал за них жизнь.

13 октября 1907 г. в домик, где жили боевики, снова приехала Зубелевич. Она была в курсе, что через двое суток состоится выступление Рогозинниковой, но не знала, против кого оно будет направлено. Зубелевич понимала, что увидит свою подругу в последний раз. Специально для нее захватила с собой красную гвоздику.

Рогозинникова разбирала свой небольшой архив, привезенный только что — возможно, самой же Зубелевич. Смотрела хранившиеся там письма и фотографии. Вспоминала многих людей, запечатленных на фотографиях. С любовью и нежностью говорила о матери, крестной, братьях, Мизерове. А потом бестрепетной рукой бросила всё это в огонь. Зубелевич хотела остановить ее, однако безрезультатно. Все счеты со старой жизнью были покончены: «всё напоминавшее о былом казалось ей трогательным, милым, но каким-то маленьким, побледневшим»^1597.

За прежней — смеющейся и веселой — Рогозинниковой Зубелевич увидела сосредоточенность и желание оставаться наедине со своими мыслями. Рогозинникова обдумывала свои прощальные послания к тем, кого любила. Перед сном сказала: «Послезавтра будет годовщина Насти и Гали (Мамаевой и Венедиктовой), еще через год будет годовщина Насти, Гали и Толи»^{1598. Спала крепко и спокойно1599.}

Рано утром 14 октября Зубелевич тихо встала, чтобы уйти, никого не разбудив. Однако Рогозинникова тоже проснулась. Зубелевич так описывает свое впечатление от нее в эти минуты: «В утреннем белом костюме, с распущенными золотыми волосами, <...> освеженная сном, сияющая близостью свершения, она казалась мне небесным видением. Таким безмерным счастьем веяло от нее, что я ничего, кроме зависти, не могла испытывать. Я решительно не могла жалеть ее в этот момент: жалеть счастливых людей нельзя».

Рогозинникова поделилась своими чувствами с подругой: «Знаешь, у меня сейчас так на душе, как перед большим праздником в детстве; ну, напр[имер], перед Пасхой. Жду этого праздника не дождусь; и как подумаю, что так близко, так сердце и заскачет.

А что будет в самый момент (террористического акта. — Г. К.) — я уж и не знаю»^1600.

Зубелевич стала расчесывать ее длинные волосы. Она нежно гладила подруг по голове, чувствуя, что слезы подступают к глазам. Внезапно притихшая Рогозинникова произнесла: «А знаешь, <...> иногда так хочется ласки, доброй, материнской ласки — хочется, не достает ее».

Затем опять оживилась. «Она с таким веселым видом прощалась со мной, так шутила, что я не могла не поддаться ее настроению». Подруги простились на радостной, игривой ноте — и расстались навсегда^1601.

* * *

Приведем — в наиболее существенных отрывках — несколько писем, которые написала Рогозинникова 14 октября 1907 г. Все они писались в такой тональности, будто убийство Максимовского уже произошло. Эти документы чрезвычайно ярко говорят о личности Рогозинниковой.

Первое послание адресовано матери и крестной.

«Маби, Кресик, дорогие мои, милые! Давайте ваши руки — я крепко, крепко их пожму... Почувствуйте свою Тольку близко, близко к себе, прямо в сердце — и пусть вам станет весело, светло... Ма-аби! Кресик! „Серебряные“ вы мои! Простите меня за все, все страдания, что причиняла вам! Любила я вас... Желала всегда светлой, хорошей жизни вам... И первая вносила в нее — горе, боль... Но ведь вы понимаете, что это было помимо моего желания?! Ах, родные, как светло на душе у меня! Оглядываясь обратно — не вижу ничего, в чем бы я раскаивалась... Правда, есть такие места, которые теперь бы я обошла, но тогда с моим молодым умом — не умела, не могла... Хочется сказать вам много, много — всё такое большое, важное — и не знаю, смогу ли? Хватит ли слов? Посмотрим давайте друг другу в глаза — там прочтем и без слов многое...

Вот узнаете вы, что меня нет больше... Что вас всего более огорчит?? Сама по себе смерть — не может огорчить: рано или поздно это было бы... Огорчит вас то, что не простились мы друг с другом?? Но я и не хочу „прощаться“... Ведь я с вами буду?! Да??

Вы будете чувствовать меня — я не уйду от вас? Еще может огорчить вас одно: смерть молодой, полной сил Толи? Но... вспомни, Мабинька, Лялюру (брата Валентина. — Г. К.)... Что утешало тебя в его смерти? Сознание, что он ушел, не сожалея об этом. А я... Я ухожу счастливая, сильная... Я желаю ее, горячо желаю... Я знаю, что теперь своей смертью я больше принесу людям пользы, чем своей жизнью. Жаль одно, что „большего“ я не могу дать... Скажи, Маби, что человек может дать большее, чем свою жизнь?? Ведь человек — это богатый, дивный мир... В нем всё есть, в нем всё соединено, что разбросано в природе. Он — „всё“. И это он отдает...

А как хорошо сознание, что даешь людям „что-то“!

Говорю с вами о чувстве, с каким ухожу я... „Какое“ это чувство — я думаю, вы видели уже: что-то бесконечно-хорошее, светлое, радостное. Пусть это будет утешением вашим. Помните, что счастливее Тольки — нет на свете! Смерть близка уже, но странно, о самой смерти нет дум... Думается только об одном - о предстоящем акте — удастся или нет? Вот на чем сосредоточились все мои мысли. До последней минуты я буду жить... До последней минуты буду любить и ненавидеть. Когда я буду „там“, на месте, где должен будет пасть „он“, я буду чувствовать за собой дорогих сердцу людей — массу людей и перед собой врага их — „его“.

Славные, славные мои! Вас, наверное, пугает мысль, не мысль уже, впрочем, а факт, что Толя убила человека! Подумайте! „Человека“ ли? Скажешь: „человек“ и чувствуешь, как на душе тепло станет, тянется душа к нему... А тут... Нет! То не „человек“! То — часть аппарата, который занимается уничтожением людей, отравлением их жизни. И чем больше мы вырвем таких частей, тем скорее рухнет вся машина или, пока не рухнет, ход ее будет тормозиться... Маби, родная! И ты, Креска! Можно ли назвать человеком того, кто совершенно равнодушно смотрит и даже „приказывает“ мучить людей и убивать их? Ну, скажите вы: „Кто“ это? Я бы сказала, что это „зверь“ и, как всякого вредного зверя, надо уничтожить его. Раз надо — иду и убиваю. Ну, „серебряные“, скажите, можно ли горевать обо мне? „Вам“ я бы всё равно счастья не дала, хоть и жива была бы, хоть и хотела бы дать его! А сама я — ну, смотрите в глаза мне: видите, сколько свету в них, какие ясные они и радостные! Давайте же улыбнемся, поцелуемся. Простите свою Тольку! Больно она любила вас, потом полюбила всех людей и, полюбив их, пошла за них.

Прощайте пока! Бесконечное вам „спасибо“ за всё, всё! За заботы, за любовь, за ласки! Чувствуйте Тольку — она будет с вами,

как и со всеми людьми. Своей любовью я обойду весь, весь мир; я всюду буду; хочу всюду быть. Я вечно хочу любить людей — вечно давать им всё, что у меня есть... Я не умру — прощайте пока! Целую, целую вас! Ма-а-бн! Кресик! Родные!

Мабинька, Кресик! Посылаю вам прядь своих волос. Не смущайтесь, что цвет другой... Я перекрасила их...»¹⁶⁰²

Второе письмо обращено к Мизерову:

«Мотька, родной! Прощай! Спасибо тебе за сказку, что переживали мы с тобой!

Как теперь ты живешь, не расставаясь сердцем со мною, так и тогда будешь так же жить. Я знаю, тебе будет и грустно, и хорошо, хорошо. „Милые солдатики" скрасят твою жизнь, дадут тебе много, много сил, свету. Ну, прощай же, родной! Светло, светло кругом... Через несколько часов не станет меня — жду чего-то светлого, светлого. Как будто перед Христовой заутреней — в детстве: ждешь благовеста — кругом по-праздничному, и прыгает сердечко от какого-то непонятного восторга. Разница та, что восторг мой понятен мне теперь, да и тебе тоже?! Ну, Мотька, прощай! Рада я, что будущее тебе кажется „светлым“, что ты веришь в свои силы „пододвинуться“ к нему, подвинуть и других. Надо верить, Мотька, а то... <...>

Передай землякам горячий поцелуй, скажи им о моем счастье. Мотик! Как хорошо, что мы всю жизнь были правдивыми! Мы были поэтому счастливы с тобой; будучи всегда сама собой, я дошла до того счастья, что переживаю теперь... Мотя! Может ли быть большее счастье, как отдать всё за дорогих людей, за любимый мир! Прощай, целую!»¹⁶⁰³

Третье послание — к Эскиной:

«Ненаглядная любимая сестренка. Ну вот и алая „гвоздичка“ в руках... Видишь ее, родная?! Как дивно-хорошо... Да что тебе говорить о своем счастье: ведь оно наше с тобой „общее“, тебе оно так же понятно и близко, как и мне... Детка моя, сестренка дорогая! Помнишь сон свой? Я наяву его переживаю... Высоко, высоко я теперь, душа обнимает весь мир, я полна им... мир, который я так люблю, люблю. Сестренка?! А?! Ты хорошо знаешь меня — ты знаешь, „что“ теперь переживаю я. Жаль только, что не могу

рассказать о своем счастье всему миру, жаль, не могу передать людям это счастье... Сестренка! „Алая гвоздичка“... Ой, вся душа смеется радостным, светлым смехом... Ну, давай сюда свои глазенки. — Что видно в них? Тоже свет и радость?! О том, что не ту гвоздику сорву, что мы с тобой облюбовали, не тужи... Я спокойна: рано или поздно сорвут ее — я верю в это. А знаешь, что такое „моя“ вера? Она ни разу не обманывала меня. Ах, хорошо, бесконечно хорошо мне...

В последнюю минуту я буду чувствовать всех вас, людей — всех. Сестренка! А ты — ты со мной родная, да?! Улыбнулась ты?! Чувствуешь, как я тихо, тихо целую тебя, мою любимую сестренку... Видишь, как светло, ярко вокруг?! Детка ты моя... Хочется нежно приласкать тебя. „Любимые“ вы все мои! Мало я сказала тебе — сестренка?! Но ведь ты всё чувствуешь своей душой, ведь мы — „родные оболочки“ и одна душа с тобой? Верно, родная? Мы всегда с тобой будем вместе? Конечно, „да“. — Я верю, верю в тебя... знаю мою сестренку. „Так“ или „иначе“, ты тоже отдашь всю себя людям. Ну, жму твои ручонки, целую тебя и иду от тебя, не отводя от твоих глаз свои. Смотри, смотри в них. Сестренка! Дорогие! Сидите вы там в проклятых клетках. Эх, скорей бы солнце взошло. Целуй Ленуську (Тумповскую. — Г. К.) и всех, всех. Скажи всем, что они все мне близкие, родные!..»¹⁶⁰⁴

Четвертое письмо — к Зубелевич.

«Юлька — родная, солнышко мое. Целую, целую тебя! Прощай пока\ Приходи к нам радостная, светлая! Передай горячие поцелуи всем, всем. <...> Пусть улыбнутся, вспоминая меня! <...>

Прощай, светлая моя, любимая! Целую. <...> Береги, ласкай Стаську (Трауберга. — Г. К.)»^1605.

* * *

Всю ночь с 14 на 15 октября 1907 г. в домике ЛБО не спали^{1606. Из тонкой клеенки сшили лиф. Затем начинили его}

экстрадинамитом, прикрепили детонатор, провели шнурок и всё это надели на Рогозинникову.

Приготовления тянулись долго. Сам Карл активно участвовал в снаряжении террористки. В какой-то момент Рогозинниковой надоело сидеть неподвижно, и она стала выражать нетерпение.

«— Толя, помилосердствуй, — говорили ей, — ведь ты взорвешься; если себя не жалеешь, так нас всех пожалей! <...>

Толя шутила, бралась за шнурок и грозила, что сейчас дернет его. <...>

— Толя, да ты понимаешь ли весь ужас этого! — говорила Васса, указывая на динамитную подушку на груди.

— Милая ты подушечка, — ведь благодаря тебе я достигну своего счастья! — говорила с нежностью Толя»^1607.

Наконец всё было закончено. От радости Рогозинникова даже запела веселую песню. Простившись с ней, ушел Трауберг. Рогозинникова в сопровождении Распутиной уехала в Петербург.

«Всю дорогу Толя была оживленна, болтала, смеялась и была так хороша, что какой-то офицер положительно засмотрелся на нее. Он обнаружил видимое поползновение вступить с ней в разговор. Пришлось держать себя солиднее»^1608.

По приезде в столицу зашли в магазин, купили открытки; Рогозинникова написала несколько прощальных писем. Она всегда мечтала идти на акт в солнечный день, но 15 октября выдалось пасмурным и холодным. Рогозинникова заявила: «Хоть нет солнца, но у меня в груди солнце такое яркое, что всё равно светло!»¹⁶⁰⁹ Выпал небольшой снег — и она радостно заметила, что три времени года приветствуют ее: «еще зеленая трава лета, желтые осенние листья и первый зимний снежок»^1610.

Рогозинникова жадно всматривалась в лица детей, выбирала многолюдные улицы, чтобы видеть больше народу. Просила передать горячий привет «всем-всем товарищам, особенно тем, кто сидит в тюрьмах и томится в ссылке». «Толя торопилась высказать,

как она любит всех-всех людей, какое огромное яркое счастье заполнило ее душу. „Ангелы поют в моем сердце, — сказала она. — Я чувствую, как за спиной у меня вырастают большие-большие крылья, и они несут меня всё выше и выше. <...> О, если б сердце мое было белой-белой книгой и в этой книге золотыми буквами было написано, что я теперь чувствую, и все люди читали бы эту книгу“»^1611.

Женщины подходили к ГТУ. Оно занимало несколько этажей в доме 23 на Греческом проспекте^{1612. Настало время расставания. Рогозинникова обратилась к Распутиной: «Ну, родная, посмотри мне еще раз в глаза». Та взглянула: «Ясные, спокойные глаза, и вся она такая милая, близкая, родная... и высокая, высокая»1613. Рогозинникова сделала несколько шагов и скрылась в подъезде здания.}

* * *

Около двух часов дня на третий этаж дома ГТУ, где располагалась большая приемная комната, вошла молоденькая, изящно одетая интеллигентная девушка^{1614. Она подошла к дежурному чиновнику и заявила, что ей нужно попасть на прием к Максимовскому. Объяснила, что просит за находящегося в пересыльной тюрьме}

Новосёлова — брата своего мужа. Чиновник подошел к инспектору ГТУ Д. Ф. Огневу, временно заведовавшему петербургскими тюрьмами, и изложил ему суть дела.

Огнев вышел к просительнице. В разговоре с ним она уточнила ходатайство: Новосёлов болен, и поэтому желательно, во-первых, его расковать, а во-вторых, позволить проносить ему домашнюю пищу. Инспектор обещал, что на следующий день арестант будет осмотрен врачом, и если тот подтвердит болезнь заключенного, то ему назначат улучшенное питание в виде больничной порции. Насчет кандалов Огнев ничего не сказал.

Молодая женщина высказала мнение, что больничная порция не поможет Новосёлову, и, «зная доброту» начальника ГТУ, она хотела бы поговорить с ним лично. Инспектор доложил Максимовскому о поступившем обращении и посоветовал не принимать девушку ввиду того, что он, Огнев, ей уже всё разъяснил. Однако глава ГТУ ответил: «Нет, я ее приму чрез несколько времени»^1615.

Рогозинникова, узнав, что ей дадут аудиенцию, стала спокойно дожидаться своей очереди. Она держалась на редкость непринужденно и кокетливо общалась со служащими управления. Единственное, что ее выделяло, — это сильный запах духов, от которого у некоторых присутствующих в комнате даже начала болеть голова. В действительности это пахли не духи, а разлагалось взрывчатое вещество — от него разило эфиром и миндалем.

У одного из просителей — начальника Богородской уездной тюрьмы М. И. Колтыпина, приехавшего ходатайствовать о смягчении участи двух своих арестованных сыновей, — Рогозинникова чем-то вызвала подозрение. Он пристально наблюдал за ней.

15 октября прием у Максимовского затянулся дольше обычного. В большом приемном зале остались только Рогозинникова и Колтыпин. Вообще руководитель ГТУ принимал посетителей у себя в кабинете. Однако между ним и залом имелась и маленькая приемная комната. Именно туда около 5 часов дня вышел Максимовский и позвал к себе просительницу.

Рогозинникова начала излагать свою просьбу, а затем, вытащив из кармана юбки браунинг, выстрелила главе ГТУ в голову. Тот, не издав стона, упал. Рана была смертельной: пуля, войдя через правую ноздрю в череп, повредила мозг. Вызванная карета скорой помощи перевезла его в Клинический институт великой

княгини Елены Павловны, где через полтора часа — в 6 часов 30 минут вечера — он скончался.

Не выпуская из рук револьвера, Рогозинникова побежала в большую приемную, чтобы дать условный знак боевикам, находящимся на улице, — прострелить окно и выбросить оружие на улицу. Навстречу ей бросился один из курьеров руководителя ГТУ, в которого она выстрелила, но промахнулась (по предположению Эскиной, целилась «нарочно мимо»^{1616). Рванувшийся к ней Колтыпин схватил ее за руку с браунингом.}

Она направила револьвер на него, но Колтыпин сильно сжал и согнул ее руку. Тогда она попыталась другой — левой — рукой достать из кармана второй браунинг, но Колтыпин перехватил и ее. Видя, что борьба неравная, Рогозинникова выпустила девять пуль в сторону окон, из которых шесть попали в цель. Подбежавшие сторож и второй курьер помогли Колтыпину окончательно задержать и обезоружить террористку.

Схваченная очень интересовалась, убит ли Максимовский и, довольная успехом покушения, радовалась и смеялась. Державшим ее сказала: «Мои милые, вы маленькие исполнители, я за вас, я вас не трону»^{1617. На вопрос одного из курьеров: «Зачем вы убили такого хорошего человека?» откликнулась вопросом же: «А кто ввел в тюрьмах розги для политических?»1618}

Рогозинникову отвели в кабинет Боровитинова и заперли там до приезда полиции. Она ходила по комнате и пела песни. Если бы в тот момент Рогозинникова решилась взорвать здание ГТУ, то легко бы это сделала — ей никто не мог помешать.

В ГТУ, как и ожидалось, съехались высокие чины — Щегловитов, Драчевский, Камышанский, а также вице-директор Департамента полиции Курлов (вместо Трусевича) и подполковник И. Н. Астафьев — помощник Герасимова (тот сам не приехал)^{1619. Они прибыли беспрепятственно, поскольку из-за отсутствия сигнала от Рогозинниковой боевики никого из них не подстерегали — ни около ГТУ, ни в других местах. После нескольких часов}

бесплодного ожидания все приехавшие в Петербург члены ЛБО вернулись на свои дачи в Финляндию^1620.

Курлов вошел в кабинет Боровитинова и спросил у террористки, как ее зовут. Она ответила, согласно Курлову, что дело властей — установить ее личность^{1621. По другим данным, ею было сказано: «К чему? Не всё ли равно для виселицы?»1622}

Курлов приказал обыскать Рогозинникову. Для этого пригласили городовых, взявших ее за руки, и жену местного дворника. Когда последняя начала осмотр и увидела шнурок и непонятный предмет под лифом, Рогозинникова предупредила об опасности взрыва. Ее слова излагаются в источниках по-разному. Так, некоторые из них сообщают — на вопрос о шнурке она предложила дернуть за него, чтобы узнать, для чего он нужен^{1623. Другие варианты ее высказываний похожи друг на друга:}

1) «Поберегитесь, здесь находится снаряд, который может убить вас, безвинных людей»^1624.

2) «Ради Бога, осторожнее! А то могут погибнуть многие невиновные!»¹⁶²⁵

3) «Осторожнее! Вы взорвете себя. Пожалейте живущих здесь»^1626.

В любом случае, напрямую или через провокационное предложение со шнурком, Рогозинникова сделала всё, чтобы не взрываться в ГТУ. При этом ей было уже понятно, что взорваться в столичном охранном отделении у нее возможности не будет. Впрочем, она тогда не имела представления о присутствии в здании высокопоставленных сановников. По свидетельству Курлова, впоследствии в охранке она выразила сожаление по этому поводу и заявила, что знай она об этом — никто из них не остался бы в живых.

В связи с этим Курлов делает вывод: «По-видимому, Рогозинникова относилась совершенно равнодушно к тому, что такой взрыв в верхнем этаже огромного частного дома повлечет за собой массу человеческих жертв, так как кроме Главного тюремного управления в этом здании было много частных квартир»^{1627. Солидарность с этим мнением Курлова выразил в 2001 г. и историк Л. Г. Прайсман1628.}

Сохранившаяся записка террористки, отправленная ею товарищам уже из-под ареста, создает ощущение импровизации и колебаний: «...Снаряд взорвать не могла, когда была возможность, потому что погибла бы совершенно непричастная публика. Я надеялась, что обыска не будет тут, надеялась, что допрос будет до обыска... Когда же слетелось воронье, ничего поделать не могла... Я берегла снаряд для них... Я предостерегла публику быть со мной осторожной, я напугала их с целью, чтоб они не трогали шнурка, который я могла достать зубами (меня за руки всё время крепко держали). Но когда нужно было — сбили меня. И как я ни рвалась, как ни билась — меня так крепко держали. <...> Всё сделала, чтобы вовремя взорвать, — и не удалось. А так — людей бы много погибло»^1629.

Для того чтобы произвести обыск и разрядить взрывное устройство, был вызван еще один помощник Герасимова подполковник М. С. Комиссаров (впоследствии начальник охраны Г. Е. Распутина), бывший артиллерист^{1630. Ему помогал некий Циалов — лаборант Михайловской артиллерийской академии.}

«А! Старая знакомая, Рогозинникова... Здравствуйте».

«Ну, что вы мне рассказываете, неужели я-то вас не знаю?»

Он собрался приступить к обыску. Террористка протестовала, утверждала — никто не имеет права обыскивать ее в ГТУ, это можно делать только в охранном отделении. Комиссаров ответил:

«Не торопитесь, обыщем и отвезем»^1631.

По приказу подполковника Рогозинникову повалили на пол, а городовые держали ее за руки и за ноги. Снаряд был извлечен и обезврежен.

Личность Рогозинниковой вслед за Комиссаровым удостоверил и А. С. Губонин — чиновник особых поручений при министре внутренних дел, занимавшийся ее первым делом^{1632. Тут же допросили и всех свидетелей происшедшего.}

Тогда же в здании ГТУ состоялся первый допрос Рогозинниковой. Ее объяснения были короткими: «Назвать себя я не желаю. Я состою членом Северного летучего отряда партии социалистов-революционеров и на дальнейшие вопросы отвечать не желаю»^1633.

В девять часов вечера террористку на автомобиле отвезли в тюрьму при охранном отделении^{1634. Там при новом допросе она еще раз подтвердила, что «ничего показывать не желает»1635.}

К полуночи следствие по делу об убийстве Максимовского завершилось. Суд над Рогозинниковой должен был проходить уже на следующий день — 16 октября.

* * *

Вечером 15 октября в домик ЛБО в Финляндии вновь приехала Зубелевич. Впервые она шла туда, по собственным словам, «с таким стесненным сердцем: не выбежит Толя навстречу, не услышу больше ее голоса». «Домик темный, жуткий. Рука не слушается, чтобы постучаться... Наконец стучусь. Глухой голос изнутри спрашивает, кто здесь, затем отворяют». В доме — Лебедева и Синегуб (мемуаристка не называет его, но что речь идет о нем, видно по контексту). После нескольких минут молчания Зубелевич

решается спросить, что с Рогозинниковой. Лебедева отвечает: «Не знаю, <...> мы сейчас вернулись, ничего не знаю. Мимо нас прошла только Васса, страшно бледная, и дала знак, чтобы мы шли домой, что мы больше не нужны».

Понемногу собираются остальные члены отряда. Все недоумевают, что произошло: никто не слышал ни взрыва, ни выстрела. А между тем Рогозинникова не вышла из ГТУ. Возникает предположение: «Неужели ее арестовали прежде, чем она успела что-ниб[удь] сделать?! <...> Что если это действительно так? Какой это удар для Толи!»

На душе у всех тяжело. Лебедева бодрится и пытается всех успокоить: «Ну, что это, господа, разве можно так носы повесить: ничего еще толком неизвестно. Не надо так». Желая отвлечь публику от мрачных мыслей, она призывает: «Слушайте, огонь в печке почти погас, — ведь нужно же поесть чего-нибудь. Помогите мне кто-нибудь огонь разложить!» Сварили суп, но сама Лебедева к нему не притронулась^1636.

Все ждали прихода Трауберга, но он до утра так и не появился. Впрочем, кто-то принес известие, что в ГТУ «вытребована медицинская помощь»^1637.

Рано утром 16 октября, еще до выхода газет, Зубелевич уехала из домика. Через несколько дней она — разумеется, уже знавшая обо всём из прессы — получила записку от Лебедевой. Та писала: «Порадуйся вместе с нами за Толю — она не даром далась им в руки»^1638.

Заседание Петербургского военно-окружного суда, решавшего судьбу Рогозинниковой, происходило 16 октября 1907 г. в течение всего лишь одного часа — с 2 часов 50 минут по 3 часа 50 минут дня. При этом подсудимая не пожелала иметь защитника.

Согласно официальному протоколу, Рогозинникова фактически бойкотировала процесс — отказалась признавать себя виновной, давать какие-либо разъяснения и даже произносить последнее слово^{1639. Через полчаса по завершении суда — в 4 часа 15 минут дня — она была приговорена к смертной казни через повешение. На следующий день — 17 октября — помощник командующего}

войсками Петербургского военного округа М. А. Газенкампф утвердил этот вердикт^1640.

Есть и неофициальные сведения о поведении террористки на суде. Газеты — либеральные «Биржевые ведомости» и консервативное «Новое время» — одинаково пишут, что на все вопросы председателя суда Рогозинникова отвечала смехом или молчанием, а когда был вынесен смертный приговор — низко поклонилась судьям и рассмеялась^1641.

Адвокат В. В. Беренштам впоследствии говорил с помощником военного прокурора, присутствовавшим на процессе. Тот поделился с Беренштамом своим впечатлением: «...Эта девушка, на вид совсем еще девочка, произвела на меня странное впечатление душевнобольной. Она всё время безмятежно улыбалась и смеялась. Таким смехом здоровый человек не может реагировать на смертный приговор»^1642.

В распоряжении ЛБО имелся добытый В. Л. Бурцевым отчет о суде над Рогозинниковой, написанный неким очевидцем^{1643. Нам не удалось обнаружить этот документ — возможно, что он впоследствии был утрачен. Однако сохранился его пересказ в изложении Зубелевич1644, а также письменное замечание Трауберга об одном из фрагментов этой записи1645.}

Подсудимая вошла в зал спокойная и задумчивая. С опущенными косами она выглядела еще моложе, чем была на самом деле (за две недели до процесса — 1 октября — ей исполнился 21 год). Стояла очень тихо, облокотившись на перила. На судей внимания не обращала — взор ее скользил поверх их голов. Тем, что творилось на процессе, не интересовалась. По окончании заседания спросила, где она пробудет до объявления приговора в окончательной форме. Ей сообщили, что в специальной комнате. Когда Рогозинникова шла туда, присутствующие провожали ее удивленными и сочувствующими взглядами. Находясь в этом помещении, она пела свой любимый похоронный марш.

* * *

Несмотря на то что Рогозинникова шла на смерть с радостью, ее родные — брат Вячеслав и мать Елизавета Степановна — попытались ее спасти. Решено было сделать акцент на ее пребывании в больнице Николая Чудотворца, чтобы объявить ее невменяемой.

17 октября 1907 г. находившийся в Петербурге В. П. Рогозинников отправил на имя Столыпина следующую телеграмму: «Умоляю Ваше Высокопревосходительство замедлит[ь] исполнение смертного приговора над осужденной за убийство начальника Главного тюремного управления Максимовского Евстолией Рогозинниковой, так как она душевнобольная, только что бежала из сумасшедшего дома Николая Чудотворца, о чем завтра будут представлены скорбные листы и медицинское свидетельство. Кроме того, завтра утром родителями будет подано прошение на Высочайшее имя о помиловании»^1646.

Телеграмма с практически идентичным текстом была в тот же день послана Драчевскому^1647.

18 октября, когда казнь уже совершилась, не знавшая об этом Елизавета Степановна послала из Красноуфимска свою телеграмму Столыпину: «Ваше Высокопревосходительство, не откажите в Вашей родительской милости доложить мое верноподданное ходатайство Государю Императору о помиловании дочери Евстолии Рогозинниковой»^1648.

Вечером 17 октября Вячеслав вместе с неким своим приятелем пришел за помощью к Беренштаму. Тот спустя 18 лет опубликовал воспоминания об этом драматическом эпизоде:

«На пороге стояли двое. Лица бледные. Глаза возбужденные, дикие, белые...

— Войдите.

И они вошли. Один (В. П. Рогозинников. — Г. К.) сразу же начал метаться по комнате взад и впереди, ломая руки, говорил:

— Ведь она девочка, еще девочка!.. Боже мой! Они повесят такую девочку!..»¹⁶⁴⁹

Второй из пришедших разъяснил адвокату суть дела. Беренштам объяснил, что если приговор утвержден, то изменить

уже ничего нельзя. Далее между ними произошел следующий диалог:

«— Но ведь она сумасшедшая!

— Как так? — Разве это можно доказать?!

— Конечно. Перед тем, как убить, она сидела в доме для душевнобольных... Была на испытании... Бежала оттуда и убила... Я не понимаю, как ее товарищи могли это допустить... Больную, и вдруг пустить... У нее было точно религиозное помешательство. <...> Во что бы то ни стало пожертвовать собой за счастье других, за народ... И бред, и возбуждение, и удивительно святая красота... Ведь она еще девочка!.. И какая прелестная, дивная, всю душу отдающая за других девочка!

— Но, скажите, чем, кроме того, что она была на испытании, можно [это] доказать?

— Чем?! Чем?! Да ведь у них в роду все, решительно все, сумасшедшие! Все. И сейчас все...»

Беренштам позвонил прокурору. Спросил, знает ли он, что Рогозинникова душевнобольная. Прокурор ответил, что передавал в суд материалы о ее пребывании в лечебнице, но там не стали их учитывать. В ближайшие часы ее казнят^1650.

Беренштам решил, что всё спасение в родных Максимовского. Если они узнают, что его убила женщина с психическими проблемами, то им станет легче. Тогда, может быть, родственники согласятся немедленно ходатайствовать о приостановке казни.

По совету адвоката брат Рогозинниковой и его спутник поехали к Максимовским. В их доме не спали. Мать Максимовского показала разорванный пакет с бумагой, где глава ГТУ просил не казнить того, кто убьет его. Мать действительно хлопотала об отмене смертного приговора и посылала к градоначальнику прошение об отсрочке его исполнения. Однако Драчевский отказал. Теперь она бессильна что-либо сделать.

Вячеслав и его товарищ в подавленном состоянии вернулись к Беренштаму. Сидели на диване, уронив головы и молчали. Ночь шла. Зазвонил телефон. Адвокат снял трубку:

«— Что такое?..

Говорил прокурор:

— Уже ведут на казнь. Как ваши хлопоты?.. Что градоначальник?.. Он приказал полиции не откладывать!.. Торопиться...»¹⁶⁵¹

Мы не уверены, что рассказ Беренштама точен во всех деталях. Он мог кое-что перепутать или забыть. Во всяком случае, никаких документов от родных Максимовского об отмене или задержке казни террористки нами в бумагах градоначальника не найдено. Хотя вполне вероятно, что подобные обращения могли делаться устно. Кроме того, утверждение о сумасшествии всей семьи Рогозинниковых не соответствовало действительности и было типичной ложью для благой цели — избавления Евстолии от виселицы. Но — за исключением отдельных неточностей, неизбежных для мемуаров, — нам всё же представляется, что общая атмосфера передана достоверно.

В Лисий Нос Евстолию Рогозинникову повезли ранним утром 18 октября — еще затемно. Солдаты, которые ее сопровождали, потом сообщили Эскиной: в карете Рогозинникова говорила им, «что убила, — но не человека, а машину». Пела песни — последние в своей жизни.

Уже перед самой казнью попросила офицера, «который был взволнован и растроган», подождать восхода солнца, чтобы перед смертью еще раз «взглянуть на солнышко». Однако, по словам солдат, все были так измучены «ее оживлением, радостью и обаянием, что торопились кончить». Офицер не согласился^1652.

Рогозинникову повесили в 5 часов 55 минут утра. Ее тело закопали на месте казни, рядом с виселицей^1653.

* * *

В истории ЛБО и — шире — всего эсеровского центрального террора сложно найти более трагический сюжет, чем дело о Рогозинниковой и убийстве Максимовского. Разумеется, в те годы бывали и террористические акты с гораздо большим числом жертв, и гибли не менее выдающиеся и обаятельные революционеры, чем Рогозинникова. Но в данном случае с обеих сторон жертвою стали два замечательных, редкостных по своим душевным качествам человека.

Через несколько дней после похорон Максимовского к его свежей могиле пришла С. А. Савинкова. По ее собственному описанию, она долго стояла около нее с тоской в сердце — перед ней «носились две тени, незримые жертвы смутно понятого долга!» И в ее душе шевелился «вековечный, неразрешимый вопрос:

— Что есть истина?»¹⁶⁵⁴

Тумповская заканчивает свои воспоминания о Рогозинниковой следующими словами: «Толя была большим человеком не только для „мгновения“, она была им и для труда целой жизни. Но уместно ли спрашивать, что лучше — свободная радостная сказка смерти или большой тяжелый труд прекрасной жизни? <...> Она шла на смерть не потому, что была неспособна на долгий искус жизни, но именно этим и прекрасна ее смерть за одно мгновение, именно поэтому и целостен оставленный нам ее прекрасный образ-сказка, ее предсмертные завещания-письма»^1655.

Помимо писем к конкретным адресатам, Рогозинникова перед убийством Максимовского и собственной гибелью написала послание, обращенное ко всем людям на земле.

«Милые, милые, родные Люди!

Как мне хотелось бы, чтобы вы почувствовали меня, почувствовали, что есть человечек, который крепко, крепко любит вас! Который болеет вашей болью, живет вашей радостью! Каждому, каждому — я хотела бы яркого, светлого счастья; с душой каждого — я хотела бы слиться своей душой; если там боль есть — нежно, тихо успокоить ее; если там темно — внести свет; если там радостно — радоваться этой радостью. И так жить бы с вами, бесконечно любить вас...

Какое счастье отдать за вас всё, что есть у меня, — свой „мир“, свою душу... А душа моя... она слилась с миром... как будто окутала его и стала такой же большой, как мир...

Скажите, люди, что больнее всего для человеческой души? По-моему — чувство оторванности от мира, одиночество... Как тяжело, как больно человеку, когда жизнь ему кажется „чужой“, с нею и люди — чужими... Ведь человек ищет свет, тепло... Если темно кругом, холодно, он думает о свете, тепле... Если тяжело ему, — он ищет „родную“ душу, чтобы слиться с нею в своем страдании... Значит, по природе своей человек боится „душевного“ одиночества, стремится слиться с миром, чувствовать жизнь — и чем ближе ему этот мир, чем дороже он ему — тем счастливее человек...

Люди! Дорогие, „родные“ мои! Зачем каждый из вас бережет свой мир, прячет его от других людей? Почему вы стараетесь отдалиться друг от друга, а не слиться? Чего боитесь вы? Подходите друг к другу с открытой душой — будьте всегда сами

собой, — не бойтесь друг друга... Тогда вы лучше будете понимать людей... Тогда будет ясным всё; не будет тогда между людьми тех стенок, что чувствуются сейчас... „Мир“ человека — самое богатое, что есть у нас в жизни. Грешно и преступно прятать его... Пусть иногда люди будут отвратительны в своей правде, но ложь, самая хорошая ложь, хуже самой ужасной правды. В чем бы правда ни проявлялась — она всегда хороша... Будучи правдивыми (всегда, везде, при всяких обстоятельствах), люди скорее поймут жизнь, поймут, „что“ это такое, — и смело будут идти вперед, искореняя по дороге зло, твердо будучи уверены, что это действительно зло... Сам по себе человек — дивное, хорошее существо... Если бы не ложь, которая мало-помалу покрывает мусором его душу, — о, как бы счастливы, светлы были люди! С малых лет уже — человека учат лгать... Подумали ли люди, чего они этим достигнут? Сломают человека, сделают из него калеку, который ни других не понимает, ни сам себя не знает... Как хорошо бы было, если стряхнули люди с себя всю ложь! Шли бы до конца по пути правды... Всегда, всегда шли бы прямо.

Ну, славные мои — все, все!

Не зная того, быть может, — вы давали мне счастье жизни! Я всегда, всегда чувствовала вас! Я всегда была с вами! Никогда я не была одинока. Никогда на душе у меня не было мрачно. Было больно, очень больно иногда... но всегда было ясно всё, всегда была вера в людей.

Смотрите — как радостно, как дивно умирать за дорогой мир — когда любишь его, в сердце носишь его!

И не хочется уходить от вас, — и я не уйду!

Спасибо же вам за всё, за всё! Много и страданий было, но страдания — это мать, дитя которой — любовь к вам, к людям. Спасибо за те яркие, светлые минуты, что давали вы мне, люди!

Я счастлива, счастлива... Я шла всю жизнь всё прямо, прямо... Я не обманывала себя — и не хотела обманывать других...

Смотрите же: будет тяжко вам, сиротливо, больно — вспомните меня, — я ваша, люди, я живу с вами и буду жить, хочу жить.

Как мало, мало я сказала, как бледны слова — мало говорят они. — Ну, „чувствуйте“ меня и понимайте „так“, душой, без слов... Милые, родные, все, все»^1656.

Неосуществленные планы отряда осенью 1907 г.

ЛБО по-прежнему ставил одной из главных задач убийство Столыпина. К осени 1907 г. относятся два плана покушения на него.

Первый из них касался одного только премьера. Основным источником здесь являются неопубликованные воспоминания В. Н. Фигнер, которая, видимо, основывалась на рассказах В. В. Леоновича (куратора отряда от ЦК ПСР)^{1657. Летом и в начале осени 1907 г. Столыпин жил на Елагином острове на окраине столицы, периодически отправляясь на катере в Зимний дворец к Николаю II1658. Боевики сняли поблизости дачу, где поселилась А. Я. Шенберг. Она и должна была стрелять в премьера при удобном случае. Однако вскоре Столыпин переселился в город. План отменили.}

В связи с этой неудавшейся попыткой следует сказать об одной газетной публикации, появившейся уже после гибели отряда. 6 сентября 1911 г. (т. е. на следующий день после смерти Столыпина) в «Новом времени» публикуется неподписанная статья о покушениях на него. В ней, в частности, сообщается, что в некоей «предсмертной исповеди» Трауберг рассказал прямо-таки душещипательную историю. Выслеживая Столыпина, боевики ЛБО обратили свое внимание на частое посещение им одного дома, где он появлялся у окна квартиры второго этажа. Они сняли комнату в доме напротив, и там поселился член отряда, являвшийся отличным стрелком. Он и должен был застрелить премьера. В течение целой недели террорист следил за Столыпиным, почти ежедневно приезжавшим в указанную

квартиру, но выстрел так и не последовал. Далее произошло следующее:

«Когда же возмущенный его (боевика. — Г. К.) бездействием „Карл“ потребовал объяснения, стрелок <...> со слезами на глазах поведал, что ему ежедневно приходится наблюдать сцену, как П. А. Столыпин любовно ухаживает за тяжелобольной старой дамой, как подкатывает ее на кресле к окну и как к нему ласкаются дети. Он так растроган этой картиной, что рука его не поднимается на убийство. Не в меру чувствительного стрелка поспешили удалить, но, пока был найден заменитель, дама, оказавшаяся близкой родственницей П. А. Столыпина, куда-то выехала, и план убийства Столыпина расстроился»^1659.

По поводу этой статьи стоит сказать следующее. Во-первых, вообще отсутствуют данные о какой-либо «предсмертной исповеди» Трауберга. А в его показаниях, как и в устных сообщениях, зафиксированных заведующим арестантскими помещениями Петропавловской крепости Г. А. Иванишиным (о чем ниже), нет свидетельств, приводимых «Новым временем».

Во-вторых, речь в этой статье может идти только об истории с Шенберг. Ни о каких других проектах, хоть отдаленно напоминающих описанное «Новым временем», сведений в документам не отложилось, а между тем это должно было бы быть, если бы такая диспозиция имела место. Но ни дочь Столыпина М. П. фон Бок, ни Фигнер с Леоновичем ничего не говорят об ухаживании премьера за больной родственницей и неспособности террориста убить его из-за излишней чувствительности.

* * *

Второй замысел осени 1907 г. был куда более масштабным. Его инициатором явился эсер В. В. Лебединцев, приехавший в середине июля 1907 г. в Петербург из-за границы. Через кого-то из общих знакомых он связался с Траубергом, вступил (судя по всему, в августе) в ЛБО^{1660 и предложил следующую диспозицию. Два террориста}

под видом корреспондентов газет проходят в Государственный Совет на то заседание, где присутствуют премьер и прочие члены правительства. В своих портфелях они проносят бомбы и в подходящий момент бросают их в ту часть зала, где находятся Столыпин и председатель Совета — крайний консерватор М. Г. Акимов^1661.

Убийство именно этих деятелей было основной задачей покушения. Возможная гибель при таком террористическом акте остальных министров и сидящих рядом с ними крайне правых членов Совета, назначенных императором, не смущала Лебединцева (как и впоследствии ЛБО) — ведь для них это были представители ненавистной и жестокой власти.

Карл с большим энтузиазмом отнесся к этому проекту. Он полностью совпадал с его собственной идеей дезорганизации «правительственного механизма» с помощью «оптового террора», т. е. удара по целым группам правящей бюрократии. Хотя и не сразу, но дал свое согласие ЦК ПСР^{1662, где боевыми делами с февраля 1907 г. ведали Гершуни и Азеф1663. Лебединцев хотел стать одним из исполнителей покушения1664.}

Боевикам удалось в точности установить, на каких местах всегда сидят на заседании Совета высшие сановники, в том числе Акимов и Столыпин. Впоследствии при аресте Трауберга 22 ноября 1907 г. полиция нашла у него рукописную схему Совета, признанную его канцелярией соответствующей действительности^{1665. Есть данные, что в подготовке этого чертежа участвовал сам Лебединцев1666.}

Мнимые журналисты не должны были обратить на себя внимание полиции. Поэтому решено было найти дублеров, т. е. лиц, которые согласились бы стать репортерами от нужных печатных органов. При этом они знали бы, что помогают революционерам, но не более того. Охрана Совета привыкла бы к присутствию этих людей, а в решающий день их заменили бы внешне похожие на них террористы из ЛБО. Подставные фигуры тем временем благополучно бы скрылись за границу.

Уехав незадолго до убийства Максимовского в Париж, Лебединцев нашел там двух человек — француза, близкого по воззрениям к анархизму, и его подругу-француженку, которые взяли на себя необходимые роли, приехали в Петербург и стали посещать Совет как корреспонденты. Первоначально предполагалось, что вторым исполнителем покушения будет женщина^{1667. Но потом намерения Трауберга по каким-то причинам изменились, и на роль второго боевика был намечен С. Г. Баранов, для которого уже изготовили фальшивую бумагу с просьбой допустить его в Совет как сотрудника либеральной газеты «Современное слово»1668.}

29 октября 1907 г. Лебединцев вернулся в Петербург и н следующие сутки, встретившись в Финляндии с членами ЛБО писал близким ему эсерам супругам Я. Л. и М. С. Юделевским: «Всё полно памятью об ушедшей недавно (Рогозинниковой. — Г. К.) — глубоко это чувствуется, хотя разговоров и нет. Реальный результат один: еще глубже, кровнее стала спаянность». И добавлял — уже с оптимизмом: «С моим делом пока всё идет хорошо. Оно немного затянется, на неделю, дней на 10»^1669.

Между тем ЦК ПСР начал колебаться, стоит ли разрешать отряду осуществлять свой план. В письме к Юделевским от 4 ноября 1907 г. Лебединцев сообщал: «Дела идут отлично с практической стороны; наши статисты (французы. — Г. К.) оказались вполне на высоте, но встретились менее всего ожиданные трения со стороны теоретической. Глупо и бессмысленно это. Но в конце концов, если трения эти окажутся непреодолимыми, мы просто

на них плюнем. Выход простой, логический и по существу для меня лично весьма симпатичный. Поживем, посмотрим и увидим, наверное»^1670.

Фигнер свидетельствует, что причиной всех проволочек и сомнений со стороны ЦК были опасения, что от брошенных снарядов могли получить повреждения и либерально настроенные члены Совета, в частности, знаменитый юрист, историк и социолог М. М. Ковалевский^{1671. Нам представляется вполне справедливой точка зрения хорошо информированного историка Б. И. Николаевского, что за всеми этими колебаниями стоял Азеф (влиятельнейший в то время цекист), желавший отложить или вообще отменить намеченный террористический акт1672.}

На все предыдущие предприятия ЛБО с момента возобновления его деятельности в начале июня 1907 г. (включая и дело Максимовского^{1673) великий провокатор, прекрасно о них знавший, закрывал глаза и не мешал их осуществлению. Однако с Государственным Советом всё пошло иначе. При этом мы сомневаемся, что для Азефа на первом плане стояли моральные соображения. Скорее всего, главным его мотивом явилось нежелание портить свою репутацию агента, спасающего высшую власть от террористических действий, — ведь в противном случае у полицейского начальства неизбежно возникал резонный вопрос: зачем такой сотрудник вообще нужен и за что ему платят деньги?}

А по сути выдвинутых Азефом и — с его подачи — ЦК ПСР аргументов надо сказать, что они, по-видимому, не были совсем уж высосаны из пальца. Друг Лебединцева известный журналист А. А. Поляков говорил ему при встрече, что не так далеко от министров сидит «академическая группа» и от взрыва «могло бы пострадать много хороших людей». Лебединцев не смог ему ничего возразить по существу^1674.

Не будучи, очевидно, уверенным в том, что отряд в деле Государственного Совета подчинится ЦК, Азеф пошел на крайне рискованный для него шаг. Примерно в конце октября 1907 г. он встретился с главой столичной охранки Герасимовым и, не назвав ничьих фамилий, рассказал ему о планах ЛБО в Совете^{1675. Вслед за этим полицейский контроль за журналистской ложей Совета резко усилился: осматривались и иногда отбирались портфели корреспондентов, сверялись их личные фотографии1676. Замысел отряда не был, однако, оставлен полностью, а лишь отложен1677.}

Во второй половине января 1908 г. вся эта затея была свернута, но кем именно — источники расходятся. Первая версия основывается на сообщении Леоновича^{1678 и сведениях Я. А. Зильберштейна — биографа Лебединцева1679. Они утверждают, что ЦК ПСР просто в какой-то момент наложил вето на план взрыва в Государственном Совете. Вторая исходит от Чернова, который заявляет, что отряд под руководством Лебединцева сам отказался от своих намерений, убедившись в невозможности их осуществления1680.}