— Майонез? Кетчуп?!

Аркадий задохнулся от смеха и откинулся на спинку кожаного кресла так, что оно жалобно скрипнуло. Пётр Васильевич смеялся тише, в кулак, но плечи его ходили ходуном, а поверх опущенной немецкой газеты на меня глядели весёлые, мокрые от смеха глаза.

— Игорёк, — Аркадий утёр щёку, — мы тут финансовую империю строим, валюту через три банка гоняем, а ты нам предлагаешь горчицу по баночкам разливать? Ты серьёзно сейчас?

За панорамным окном шёл дождь. Немецкий октябрь под Франкфуртом — это не осень, а серая липкая морось, которая висит в воздухе сутками и переходит в дождь так незаметно, что не поймёшь, где кончилось одно и началось другое. Во дворе, завернувшись в блестящий от воды дождевик, стоял Сергей и с тоской смотрел на «мерседес». Вчера он полдня вылизывал этот кузов импортным воском, полировал до зеркала — а теперь капли скатывались с идеально гладкого бока, будто с намасленной сковородки, и весь его вчерашний труд шёл насмарку прямо у него на виду. Он тяжело вздыхал. Я его понимал. У каждого из нас тут был свой дождь.

Я дождался, пока их веселье выдохнется само, и посмотрел на обоих без тени улыбки. Молчал ровно столько, сколько нужно, чтобы смех в комнате стал неуместным.

— Абсолютно серьёзно, — сказал я наконец. — А смеётесь вы потому, что оба до сих пор мыслите как советские полковники. Для вас если не масштаб — то и не дело. Госприёмка, эшелоны, фонды. А вы на секунду забудьте про погоны и подумайте головой.

Аркадий перестал улыбаться. Не потому, что обиделся, — он не из обидчивых. Просто он был волк и на слово «подумай» вставал в стойку, как гончая на дичь.

— Ну, допустим, — процедил он. — Думаю.

— Когда начнётся гиперинфляция, — я постучал пальцем по столу, — а она начнётся, рубль превратится в фантик, и государственная торговля ляжет — что станет самым дорогим товаром в стране? Не золото. Не нефть. Живая наличка. Кэш, который каждый божий день сам приходит к тебе в руки.

Пётр Васильевич медленно опустил газету на колени. Он уже не улыбался.

— Заводы в девяностые скупят за копейки, — продолжал я, — только не те, у кого на счету миллионы. Эти миллионы к тому времени попробуй обналичь. Скупят те, у кого каждое утро на руках мешок живых денег. А живые деньги идут откуда? С самой простой еды. Икру и машины люди перестанут покупать в первый же месяц. А вот пустую гречку, макароны и синюю курицу они будут жрать и дальше — только польют её майонезом и кетчупом, чтобы хоть чем-то отдавало вкусом. Копеечный соус, товарищи полковники, — это бешеная маржа и мгновенный оборот. Это печатный станок. Тихий, законный, стоит себе в углу пищевого комбината и день за днём печатает вам наличку. Вот на эти майонезные деньги мы потом полгорода и выкупим.

В комнате стало тихо. Только дождь шуршал по стеклу да во дворе поскрипывал сапогами Сергей, переминаясь с ноги на ногу.

Пётр Васильевич задумчиво потёр подбородок и впервые за утро посмотрел на баночку горчицы, что стояла на столе рядом с остатками нашего завтрака, — посмотрел совсем другими глазами. Будто увидел её впервые.

Странное дело человеческая психика

Дома, безоговорочно правил Пётр Васильевич. Полковник брал не криком, а хваткой и опытом — то, как он тихо, без единого лишнего движения, за пару месяцев посадил своих людей на уральский завод, я оценил стоя, мысленно аплодируя. Но стоило нам пересечь границу, как всё перевернулось. Здесь, в мире банков, контрактов и адвокатов, руль без слов перешёл к Аркадию. И даже Сергей — тень и правая рука полковника — на немецкой земле козырял и бросался исполнять уже не его приказы, а Аркашины. Так и должно быть. У каждого зверя своя территория.

Людей на Урал запустить, кстати, далось нам тяжело. Те двое, что в итоге уехали, были уже третьим заходом кандидатов. Первую пару привёл Аркадий — и, помню, долго потом ходил обиженный, — но её забраковал сам полковник: слишком у ребят горели глаза на чужие деньги. Вторых, крепких и хватких мужиков, зарубил уже я, чем довёл Аркашу почти до белого каления.

— Первые — ладно, прилипалы, тут и спорить не о чем, — ворчал он тогда. — Но эти-то чем плохи? Мужики золотые, стреляные!

— Тем, что им по пятьдесят пять, — ответил я. — Ещё пять лет — и пенсия. Голова у них уже застыла. В дефиците и бардаке они кусок урвут, тут не поспоришь. А как страна встанет на рыночные рельсы — они рухнут вместе со старым миром, потому что перестроиться уже не смогут. Нам нужны молодые и голодные. С языком и с гибкой башкой.

На том и сошлись. Снабженцем взяли-таки одного из «стариков» — тёртого, зубастого, такой сырьё из-под земли выроет. А на сбыт нашли парня из третьего захода: экономический, школа КГБ и — что важнее всего — практика на рижском «Дзинтарсе». Там, на этой парфюмерной фабрике, ещё при советской власти умудрялись делать европейский дизайн и настоящий маркетинг, за их кремами выстраивались очереди на квартал. Вот такой человек мне и был нужен.

— И всё-таки, Игорь. — Аркадий подался вперёд, поставил локти на стол. — Раз всё так гладко идёт, чего мы сидим? Давай, пока трамвай не ушёл, начинать работать по-крупному.

Пётр Васильевич снова опустил газету — свежую, на немецком, он читал её так, будто всю жизнь на нём говорил, — и внимательно посмотрел на меня. Ждал.

Голос в этой компании у меня был полновесный. Откуда я такой взялся, давно уже не было для них тайной. Последние сомнения растаяли в мае, когда я за два дня до события в подробностях описал им, как немецкий мальчишка на лёгком самолётике сядет прямо на брусчатку у Кремля. Помню, как у Аркадия тогда задёргалась рука — потянулся к телефону, звонить «кому следует». Я эту руку фигурально придавил.

— Первое, — чеканил я тогда, глядя ему в глаза. — Я не поверю ни на грош, что девятнадцатилетний пацан сам, в одиночку, продырявил всю систему ПВО великой державы. Это спектакль. И поставлен он на руку одному-единственному зрителю — Горбачёву, которому только и надо было повода, чтобы одним махом смести всю неудобную военную верхушку. Второе — вы дело Ветрова забыли? А тут ещё немецкий самолёт. Контрразведка перетряхнёт всё и всех. И как мы потом объясним, откуда всё знали заранее? Нет уж. Наше знание будущего мы достаём из рукава только тогда, когда это работает на нас. Не раньше.

Тарарам в Москве вышел, конечно, знатный. Генералы посыпались с постов десятками, и рикошетом задело бы и полковника — но тот не стал горевать о партийных бонзах, давно перегорел. Хотя одно движение, я думаю, он всё же сделал: шепнул тихонько нужному человеку из армейских, и тот ровно за сутки до прилёта Руста слёг в госпиталь с чем-то подходящим. А больного, известное дело, с ходу не снимают и под трибунал не тащат. Пусть сперва выздоровеет.

— Вы, товарищи полковники, на что намекаете? — я перевёл взгляд с одного на другого. — Что я тут хлеб даром ем?

— Да нет, — усмехнулся Пётр Васильевич. — Мы просто предлагаем откусить ещё кусок. Раз уж всё равно за стол сели.

— Варианты есть, — я пожал плечами. — Только к крупному нужно готовиться загодя, а не хвататься сгоряча. Вот, к примеру, большой столичный молочный комбинат. Разворачивать схему надо уже сейчас, а выхлоп придёт позже. В восемьдесят девятом сажаем при нём свой кооператив. А к девяносто второму, когда всё пойдёт вразнос и у комбината встанут линии без оборотных средств, мы просто тихо входим внутрь. Арендуем пустую линию, гоним соки и молоко в новую упаковку, «тетрапак», забираем рынок — а потом выкупаем и сам завод. И ехать никуда не надо, всё под боком у Москвы.

— Ну, это когда ещё будет, твой девяносто второй, — отмахнулся Аркадий. — А сегодня-то что?

— А сегодня, пока время есть и двери открыты, — закупаем или сами клепаем компактные мини-линии. Розлив кетчупа, горчицы, майонеза, всякой мелкой соусной ерунды. Дёшево и сердито. И ставим эти цеха на том же пищевом комбинате.

Вот тут они и заржали.

За окном по-прежнему висел дождь. Сергей наконец махнул на «мерседес» рукой, накинул капюшон и пошёл в дом — сушиться. А там, за тысячи километров отсюда, в эти самые дни неторопливо, но необратимо разбирали по кирпичику старый мир: пустели прилавки, вводили талоны на сахар, гремел с экранов «Взгляд», а на октябрьском Пленуме какой-то ещё почти никому не известный Ельцин впервые в открытую сцепился с Горбачёвым. Всё шло точно по расписанию. По моему расписанию.

Оставалось только не опоздать к нужным поездам.

Я встал из-за стола и пошёл в свою комнату. Разговор был окончен, а мне нужно было побыть одному и как следует подготовиться к завтрашнему дню — к девятнадцатому октября тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года.

Окно моей комнаты выходило на тот же мокрый сад. Я сел за стол, достал блокнот и замер, глядя на дату. «Чёрный понедельник».

Сколько часов я просидел над графиками этого дня в той, прошлой жизни, — не сосчитать. Разобрал его по минутам, по тикам, как сапёр разбирает бомбу: чтобы понять не «что рвануло», а почему и в какую именно секунду. Потому что этот день — редчайший в истории денег. Он с хирургической точностью показал главное правило, которое на словах знают все, а нутром — единицы.

На бирже всего два зверя. Бык, что вздёргивает рынок вверх, поддевая его снизу на рога. И медведь, что бьёт лапой сверху вниз, вминая всё в землю. Обычно они грызутся месяцами, на равных, и толпа успевает привыкнуть, обжиться, поверить, что так будет всегда. А девятнадцатого октября медведь просто встал во весь рост и одним ударом лапы, между делом, не заметив, вмял в землю столько состояний, сколько иная война не разоряет за год. Играючи. Походя.

А на костях этих состояний за те же несколько часов поднялись новые империи. Одни в этот день прыгали из окон. Другие — впервые в жизни закуривали хорошую сигару.

Я отдал бирже почти тридцать лет. Торговал зло, жадно, на разрыв — пока не выгорел дотла и не сказал себе: хватит. Денег хватит, нервов больше нет. И за эти тридцать лет я усвоил то, чего ни в одном учебнике не пишут прямым текстом.

На бирже никогда не выигрывает тот, кто умнее. Выигрывает тот, кто спокойнее. Рынок — это не цифры на табло. Рынок — это миллионы чужих желудков, которые одновременно свело от страха или от жадности. И всё. Больше там ничего нет. Тот, кто это понял, перестаёт смотреть на графики и начинает смотреть на людей. Он не спрашивает: «вырастет или упадёт?» Он спрашивает: «когда толпа начнет сбрасывать — и подберу ли я то, что она в этот момент выбросит?»

Каждый раз, когда за эти годы рынки заливало кроваво-красным, я возвращался к этой дате. Прикладывал её, как трафарет, к любой новой панике — и всегда из-под него выезжали всё те же четыре всадника Апокалипсиса. Страх, что гонит толпу к обрыву. Жадность, что подгоняет её в спину. Азарт, что заставляет уже падающего докупать «на дне», которого ещё нет. И следом, шагом, не торопясь, — тупое животное Отчаяние, когда человек продаёт последнее не ради денег, а просто чтобы прекратить боль. Люди меняют галстуки, машины и страны. Сами люди не меняются. В сорок первом, в восемьдесят седьмом, в две тысячи восьмом — под дорогим костюмом сидит всё та же голая, трясущаяся от ужаса обезьяна.

Вот у этих обезьян я и заберу мои деньги. И заработаю на них свой настоящий капитал.

Тусклый свет уличного фонаря пробивался сквозь плотные шторы и рисовал на потолке длинные бледные полосы. В блокноте лежала фотография Марины. Я утащил этот снимок ещё год назад, когда мы только начали встречаться, и с тех пор возил с собой везде. Марина на нём смеялась, придерживая рукой разлетающиеся на ветру волосы, а за спиной у неё широко, тускло блестел Амур.

Под рёбра привычно уперлась глухая боль. Как она там сейчас? Спит? Или тоже сидит у тёмного окна, смотрит на редкие фары внизу и думает — обо мне или уже нет?

Я лег на кровать,зажмурился, приказал себе спать. Завтра меня ждал самый тяжёлый день из всех, что я прожил в этом теле, — день, когда решится всё. А мысли, как заклинивший механизм, всё равно поворачивались назад. В тот день, когда мы прилетели в Хабаровск.

Туполевский борт гулко ударился колесами о бетон. Едва подкатили трап и в лицо шибануло сырым дальневосточным ветром —, прелая хвоя, что-то ещё, до боли своё, — меня повело. Наплевав на усталость после многочасового перелёта, я готов был прямо от трапа, не заезжая ни в какую гостиницу, ловить первого частника, лететь через весь город на её улицу, брать третий этаж через две ступени и жать на звонок, пока не откроют.

Пётр Васильевич перехватил меня за локоть. Спокойно, без усилия, как перехватывают ребёнка у проезжей части.

— Отставить, Игорь, — тихо сказал он, разглядывая моё лицо. — На себя посмотри. Стоишь, как контуженный. У тебя сейчас вместо головы адреналин и гормоны, они тебе весь глазомер сбили. Слушай старика. Сперва гостиница. Помылись, поели, стали похожи на людей. Потом звонишь ей домой и договариваешься о встрече. И сделай так, чтобы мать в этот момент была дома.

— При чём тут мать? — огрызнулся я, дёргая рукав. — Мы с Мариной сами разберёмся.

— Не разберётесь. — Он спокойно потянул меня к чёрной «Волге», ждавшей у здания аэровокзала. — Запоминай, парень, раз сам не дошёл. Ты девочку бросил? Бросил. Пропал на полгода — ни письма, ни звонка, одни тайны? Пропал. И теперь заявишься весь в белом. Так вот: девочку ты, может, и уговоришь. А за девочкой всегда стоит мать. И если ты сейчас перепрыгнешь через неё — она тебя потом со свету сживёт, тихо и уверено. Так что заходить надо не в обход матери, а через неё. Сразу.

Я скрипнул зубами, но спорить не стал. Он был прав, и это бесило больше всего.

…Я проснулся ровно в шесть утра и, к собственному удивлению, спал как убитый. Никакой вечерней нервотрёпки, никаких метаний по подушке — организм перед большим боем повёл себя умнее хозяина и выдал мне полноценный, глубокий сон.

Выйдя из спальни в столовую, я с порога уткнулся в картину маслом.

За столом уже вовсю заседали мои старшие партнёры. Перед ними дымились чашки с кофе, а по центру, стояла початая бутылка хорошего французского коньяка. Пепельница была переполнена: окурки сигар лежали горкой, Сизый тяжёлый дым висел под потолком коромыслом и лениво уходил в приоткрытую форточку. И как они ухитряются смолить эту сухую горлодёрную дрянь с утра, на голодный желудок?

— О, Игорёк! Привет! — бодро окликнул меня Аркадий, приподнимая чашку, будто чокался. — Давай, присоединяйся, просыпайся.

Я только вздохнул, разглядывая их утренний натюрморт.

И как им объяснить на пальцах, что перед самым важным биржевым днём в нашей жизни голова должна быть чистой, как стёклышко, а не залитой коньяком? Хотя удивляться было решительно нечему. В советской системе принять на грудь по месту службы считалось не грехом, а нормальным деловым обычаем — почти ритуалом. Работяги на стройках глушили дешёвый «Агдам» из гранёных стаканов, прорабы и цеховики уважали водочку, а номенклатура и красные директора неторопливо смаковали коньячок под лимон. Каждому слою — свой сорт.

Понимание бизнеса было при этом обезоруживающе простым: выпил ты с нужным человеком, выпил он с тобой — считай, вопрос решён. На конечном результате это всё равно никак не сказывалось. Всё текло по единому плановому руслу и тихо, без спешки, разваливалось само.

Ничего, подумал я, глядя на этих двух весельчаков. Скоро придут девяностые когда вместо партийных разнарядок появятся живые хозяева со своими живыми деньгами, правила поменяются. Загуляет начальник раз, загуляет второй, а на третий хозяин молча пропишет ему ускорение под зад — и пойдёт наш красный директор на улицу без выходного пособия, зато с полным пониманием рыночной экономики.

— Не, я бегать, — мотнул я головой, отказываясь от предложения сообразить на троих с утра пораньше.

— Смотри ноги до ушей не сотри, — усмехнулся Аркадий, косясь на бутылку.

— Ты, Аркадий, сам смотри не налегай, — отпарировал я, натягивая кроссовки. — Разница с Нью-Йорком пять часов. Тебе тут до девяти вечера куковать, а на торгах голова нужна свежая.

— Не сцы, студент! Нам ли бояться? Мы после войны сутками не спали, оперативные задачи на ногах решали!

Пётр Васильевич молча перевёл взгляд с меня на приятеля. Потом, так же молча, протянул руку, взял бутылку за горлышко и убрал её в кухонный шкаф — от греха подальше.

— Ты, Аркаша, когда сутками не спал, был моложе на сорок лет, — сухо заметил полковник. — Так что завязывай.

— Ну вот, на самом интересном месте, — наигранно всплеснул руками Аркадий, но спорить с шефом не стал.

Не , я понимал. Аркадий мандражировал.

Они зашли в эту авантюру по-крупному: каждый выложил по сто тысяч. И не деревянных рублей, а самых настоящих наличных «зелёных».

В двадцать первом веке такой суммой серьёзного дельца не удивишь. Но здесь, в восемьдесят седьмом, эти сто тысяч по покупательной способности тянули на добрые полмиллиона. А если ещё вспомнить, что реальный доллар шёл минимум один к трём, — смело умножай на три. Выходило, что по меркам моего времени каждый из них сейчас поставил на кон около двух миллионов. Зайти всей суммой в игру, правил которой ты не понимаешь, полагаясь на слово семнадцатилетнего пацана... Тут у кого угодно нервы поедут, даже у старого чекиста с бетонной выдержкой.

Я выскочил за ворота и на бегу махнул рукой Серёге. Тот, как обычно, был на посту — этот человек, похоже, вообще не спал никогда, а просто время от времени менял точку наблюдения.

Асфальтированная дорожка уходила вглубь аккуратного, причёсанного немецкого поселка. Кроссовки мягко шуршали по мокрой асфальтовой дорожке. Я бежал ровным темпом, глотал сырой осенний воздух и думал о капризах географии. Ведь Хабаровск и Франкфурт-на-Майне сидят почти на одной широте, Франкфурт даже чуть севернее. А климат — как с разных планет. Дома сейчас уже вовсю трещат первые заморозки, Амур несёт шугу, а тут плюс пятнадцать, золото на ветках и влажный, почти ласковый ветер.

Мысли о Хабаровске снова утянули меня в тот день, когда мы прилетели на Дальний Восток.

Поселили нас тогда в «Интуристе», на верхнем этаже. Ключи, что характерно, принесли прямо в ресторан, где мы обедали, — уровень обслуживания давал понять, кто именно приехал. Выходя из зала и направляясь к лифтам, я нос к носу столкнулся с прошлой жизнью.

Мимо, покачивая бёдрами с деловитостью буксира, тащила к себе в номер пьяного в дым японца одна моя старая знакомая. Из тех, что в мою прошлую молодость строила из себя мадонну и неприступную скалу перед моим лучшим другом. Мазнула по мне равнодушным взглядом, мгновенно оценила, что с моей русской физиономии ей ничего не обломится, и повлекла свою добычу дальше по коридору. Я даже усмехнулся. Мадонна, значит. Ну-ну.

Поднявшись в номер, я сразу двинулся к телефону.

И не смог. Просто не смог заставить себя снять трубку. Меня накрыло так, что пальцы не попадали в отверстия дискового набора — соскакивали, промахивались, крутили не те цифры. Я стоял над аппаратом, как сапёр над миной, и чувствовал себя полным идиотом.

Пётр Васильевич посмотрел на мои трясущиеся руки, на бледную физиономию, тяжело вздохнул, отодвинул меня от аппарата плечом, снял трубку и набрал номер сам.

Я вышел в коридор, прислонился лбом к холодному стеклу окна и стал смотреть, как внизу, за крышами, тяжело и медленно двигаются по Амуру серые льдины. И слушал.

Ответы на том конце угадывались без труда — по длине пауз, во время которых полковник терпеливо, не перебивая, слушал летящие ему в ухо очереди.

— Здравствуйте, — начал он мягким, глубоким, до неприличия спокойным голосом, в котором не было ни грамма нажима. — Это сослуживец Игоря, Пётр Васильевич. Нет-нет, очень прошу, не бросайте трубку. Выслушайте меня ровно одну минуту.

Пауза. Из трубки понеслось сухое, злое, короткими очередями — мать Марины выкладывала всё, что накопилось за полгода. Полковник слушал молча, только качал головой, будто она могла это видеть.

— Вы абсолютно правы, — сказал он, когда поток слегка иссяк. — Вы мать, и вы имеете полное право гнать нас в шею и на порог не пускать. Я знаю про её слёзы. Знаю про ночи у телефона и про почтамт. Всё понимаю. Но вы женщина взрослая и мудрая, поэтому скажу прямо. Игорь вернулся. Он в городе всего на один день. Вы можете не подпустить его к дочери. Можете выставить нас прямо на пороге. Но выслушать парня, который полгода мотался по закрытым командировкам и всё это время жил одной мыслью о вашей дочери, — неужели вы откажете ему даже в этом?

Я потёр лицо ладонью. Ого. Такими темпами я скоро стану орденоносцем. Ну да ладно — хоть героем Гондураса, лишь бы не посмертно.

Снова повисла пауза. На этот раз длинная. На том конце провода молчали, переваривая.

— Нет, прощения он просить не будет, — веско продолжил полковник. — Ни у вас, ни у Марины. Я прошу об одном: дайте нам двадцать минут. Мы будем к пяти. Вы его выслушаете, и если после этого скажете уходить — я уведу его лично и гарантирую, что мы вас больше никогда не потревожим... Спасибо. До встречи.

Он аккуратно опустил трубку на рычаг и обернулся ко мне:

— Собирайся. Крепость дала слабину. Едем к пяти…..

…..Резкий гудок клаксона выдернул меня из воспоминаний. Прямо на меня из-за поворота вылетел «Фольксваген».

— Твою мать! — я едва успел отпрыгнуть на обочину, в мокрую траву. — Только под колёса мне сегодня не хватало попасть для полного счастья.

За рулём сидела наша соседка — пышногрудая белокурая Гретта, которая вот уже недели две с немецкой основательностью и упорством осаждала нашего Серёгу. Я по возрасту до её стандартов явно не дотягивал, а оба полковника, судя по всему, давно вышли из круга её интересов. А вот Серёга с его гренадерским ростом и выправкой был для неё целью законной и желанной.

Гретта задорно махнула мне рукой из окна, поддала газу и с рёвом скрылась за поворотом, обдав меня водяной пылью из-под колёс.

Я отряхнулся, посмеялся, помотав головой и, помянув про себя знаменитые немецкие фразы категории «дас ист фантастиш», побежал по дорожке дальше.

Когда мы приехали в нашу контору, выяснилось, что к началу не готово ровным счётом ничего.

Помещение сняли у местного турка с немецким паспортом. Парень явно работал на Москву и числился где-то в чьих-то списках агентом, но восточная безалаберность, судя по всему, оказалась сильнее любой присяги. Второй телефонный аппарат так и не соизволили подключить к линии. В телефаксе и принтере не было бумаги. Ни листа. Наш немецкий «коллега» просто забил.

Делать нечего. Засучив рукава, мы принялись наводить порядок сами. Серёгу я отправил на поиски бумаги для факса, а сам полез под стол разбираться с проводами. Пыль, паутина, чей-то окаменевший огрызок бутерброда в дальнем углу. Минут через десять линия ожила и загудела мне в ухо ровным звуком.

Я передал трубку Аркадию, сунул ему листок со списком контактов — банк, посредники, наш брокер в Нью-Йорке — и отдельно велел ещё раз проверить параллельный аппарат. Связь в такой день — это важно

К двенадцати наш командный пункт был готов.

— Ну что там Нью-Йорк? — спросил я, вытирая руки о тряпку.

— Да вроде нормально, — пожал плечами Аркадий. — Переговорил. Брокер спокойный как танк. К твоим вчерашним предупреждениям отнесся со снисходительной улыбочкой. Смеётся в трубку, говорит — рынок под контролем.

Я усмехнулся и качнул головой. Ну-ну.

Тут нация тоже обязывает. Американцы свято верили в непогрешимость своих передовых технологий: в компьютеры, в алгоритмы, в умные машины, которые считают быстрее человека и не поддаются панике. Верили, что железо их спасёт. И ещё не знали, что именно сегодня, именно из-за этих хвалёных автоматических систем торговли они получат такой поджопник, от которого Уолл-стрит будет отходить годами. Машины ведь не паникуют, да. Они просто исполняют. Все и сразу, в одну сторону, не задавая вопросов.

Вернулся Серёга — с бумагой для факса, пакетом ещё тёплых булочек с сосисками и двумя стаканчиками паршивого жжёного кофе.

— Серёга, разведай, где тут туалет, — сказал я, забирая свой стакан.

Он не понял. Хлопнул глазами, перевёл недоуменный взгляд на Петра Васильевича, потом снова на меня.

Я развёл руками:

— Что? Простите за подробности, но отсюда на улицу не сбегаешь. А в разгар торгов метаться по этажам — не вариант. На поле боя надо знать всё. Включая расположение удобств.

Пётр Васильевич сочувственно хмыкнул и кивнул Серёге. Тот молча вышел в коридор.

Я, конечно, понимал, что перегибаю и накручиваю себя перед стартом. Но представлять, как в решающие минуты я, наглотавшись этого пойла, бегаю по коридорам этого многоэтажного офиса в поисках нужной двери и пропускаю обвал, — не хотелось совсем. В нашей игре секунды стоили денег. Больших.

Аркадий включил стоящий в углу телевизор и нашёл английский канал. Там уже было горячо: по экрану ползла бегущая строка, красная линия графика уходила вниз, срываясь, как нога с обледенелой ступеньки. Диктор тарахтел со скоростью пулемёта, и я с трудом разбирал его частую живую речь. Права была Катя, моля учительница английского: книжный британский и настоящий американский — два разных языка, и второму в школе не учат.

Я взял кофе и отсел подальше от Аркадия — тот уже раскурил толстую сигару. Что за понты, курить сигары с утра.

Откинул голову на спинку кресла, прикрыл глаза и приготовился ждать.

До открытия оставалось три с половиной часа. Ждать я умел. За последние полгода я в этом основательно натренировался.

Февраль 1987 года. Хабаровск.

Вернувшись в гостиницу после разговора с Мариной, я рухнул на кровать прямо в верхней одежде, как есть, в ботинках, и уставился в потолок. По потолку шла трещина — от люстры к углу, длинная, кривая. Я смотрел на неё, наверное, полчаса. Ни одной мысли в голове. Просто вакуум.

Потом дверь без стука открылась, и вошёл Пётр Васильевич.

— Так, герой. Хватит страдать. — Голос был строгий, но не злой. — Тебе не семнадцать лет, чтобы сопли на кулак наматывать. Сам всё испортил — сам и выгребай. Вылет послезавтра. Съезди к родителям, навести. А не хочешь — вон коньяк на столе, расслабляйся. Только ей больше не звони. Понял?

— Понял, — сказал я спокойно.

Коньяк я не тронул. Через час оделся и вышел на улицу.

Хабаровск ударил в лицо тем самым дальневосточным морозом, от которого сразу перехватывает дыхание и слипаются ресницы. С Амура тянул ветер — прямой, ровный, без порывов, будто кто-то давно и надолго включил его и забыл выключить. Город стоял выцветший и словно вымерший: снег, свёрнутый вдоль дорог грязными брустверами, тротуары, промёрзшие до звона, белёсая дымка над улицами. Прохожие шли быстро, уткнув лица в воротники, не глядя ни на кого. Правильно шли. Смотреть тут было не на что.

Я поймал старенькую «Волгу» с прокуренным салоном и заиндевевшими изнутри стёклами и поехал к родителям.

Дома меня, конечно, тут же облепили. Мать ахнула и всплеснула руками. Отец крепко, до хруста, стиснул руку и долго не отпускал. Бабушка мгновенно бросилась к чайнику и полезла в закрома за лучшим вареньем — тем самым, которое обычно берегут для гостей и не открывают месяцами. Младший осторожно, издалека, начал выяснять, надолго ли я.

Я его понимал. Мою кровать из его комнаты убрали ещё осенью. Теперь там стоял письменный стол и висела вырезанная из журнала карта звёздного неба. Комната была его. Целиком, законно, без всяких «а вот тут раньше брат спал».

Я потрепал его по волосам и сказал: не бойся, ненадолго. Завтра улетаю.

Он выдохнул с таким явным облегчением, что я чуть не рассмеялся.

Дом пах пирогами, натопленной печкой и чистым бельём. Поначалу даже отпустило. Я сидел, пил чай из своей старой чашки со сколом на ручке, слушал бытовые новости: у кого что с работой, кто женился. Оттаял. Руки перестали быть чужими.

Хватило меня ровно на два часа.

Потом внутри опять поднялся тот же ком. Потому что говорить-то было не о чем. Про Москву нельзя. Про то, чем я на самом деле занимаюсь, — тем более. Про Марину — можно, но тогда придётся расказать всё, И получилось, что за столом сидит вроде их сын, а рассказать им о себе он не может ни слова. Ни одного.

Я отвечал невпопад, кивал, глядел в чашку. Мать это, конечно, увидела сразу — матери такое видят раньше, чем ты сам. Но спрашивать не стала, только пододвинула ко мне блюдце с пирогом.

Чтобы не сорваться при них, я поднялся и сказал, что пройдусь перед сном.

Ноги сами повели меня знакомым маршрутом. И привели к ресторану «Южный».

Заведение было злачное и с репутацией: еда дрянная, музыка мутная и оглушительная, драки по расписанию. За стойкой сидела администраторша — хмурая женщина с усталым лицом человека, который видел здесь всё и уже ничему не удивится.

Я подошёл, вынул из кармана мятую трёшку и получил себе столик в самом углу. Паспорт у меня даже не потребовали — с моей злой рожей и взглядом исподлобья, и это при том, что горбачёвская кампания стояла на самом пике и водку в общепите отпускали, как патроны в военное время. Женщина молча приняла заказ: салат «Мимоза», эскалоп, водка.

На сцене трое хорошо поддатых лабухов затянули «Lady in Red». Затянули так фальшиво, так безнадёжно мимо всех нот, что я скривился. Хотя, по правде, песня к моему вечеру подходила идеально.

Водка провалилась внутрь и не сделала ничего. Совсем. Ни тепла, ни тумана в голове, ни того милосердного отупения, за которым обычно и приходят в такие места. Семнадцатилетнее тело, семидесятилетняя голова — и полное отсутствие эффекта. Я заказал еще.

Эскалоп всё не несли.

Я сидел, смотрел на танцующих людей и завидовал им — тупо, спокойно, без злобы. Вот они, живые,счастливые от одного факта пятничного вечера. Кто-то через полчаса поедет домой, кто-то подерётся, кого-то будут ждать. Их всех кто-то где-то ждал. Простая штука, а стоит дорого.

— Скучаешь?

Я поднял голову. У столика стояла девица.

Сперва я грешным делом подумал, что это местная путана. Но тут же сам себя осадил: да брось, какие путаны, восемьдесят седьмой год, ресторан «Южный». Откуда.

Присмотрелся — и обомлел. Лера. Ослепительная блондинка, которая перевелась к нам в класс в десятом. Судя по всему, девчонка сильно торопилась жить: макияж не убийственный, но для её возраста откровенно лишний.

— Привет, — я кивнул на стул. — Садись.

— Ой, а я в туалет иду... Ты — ты? — Она всплеснула руками совершенно по-детски, и на секунду сквозь всю эту косметику проглянула та самая десятиклассница. — А Ленка, между прочим, тоже здесь!

— Что празднуете?

— Ну ты даёшь! У Ленки же день рождения! — Она хитро сощурилась. — Она, кстати, со своим разошлась. Хочешь, позову?

Я покрутил головой.

— Не.

Меньше всего мне сейчас хотелось лезть в собственное прошлое. Хотя, если совсем честно, поговорить с Ленкой поговорить тянуло — всё-таки первая любовь. Впрочем, какая там любовь. Детская привязанность, десятый класс, портфель до дома. Смешно.

Смешно, а всё равно тянуло. Потому что человеку в такой вечер тянет к любому, кто помнит его хорошим.

Лера ещё что-то щебетала про Ленку, про какого-то Вадика, про то, что все разъехались. Я кивал и смотрел мимо неё — на замёрзшее окно, за которым лежал белый, звонкий от мороза город. Где-то там, недалеко отсюда, в квартире на улице Ленина, стояла у стекла девушка, которую я только что потерял по собственной дурости.

А передо мной остывал эскалоп, который наконец принесли.

Всё-таки американцам присущи две странные, абсолютно взаимоисключающие черты. С одной стороны, они способны паниковать до жидкого стула от малейшего чиха. Если уж они пугаются, то с размахом, доводя страх до абсурда. В пятидесятые они рыли бомбоубежища на задних дворах и на светских вечеринках всерьёз обсуждали, чем консервы лучше крупы, когда прилетит советская бомба. Позже, насмотревшись собственных фильмов про «русскую мафию», они будут вздрагивать в ресторане от английской речи с восточноевропейским акцентом.

Но с другой стороны — если американец решил, что волноваться не о чем, лоб его превращается в бетонную плиту. Чтобы до него дошло, что дом горит, по этой плите нужно несколько раз ударить со всего размаха. И вот тогда он одним прыжком, без всяких промежуточных стадий, перескочит из полного благодушия в животную панику. Среднего состояния у них не бывает. Либо «всё прекрасно, Джон», либо «мы все умрём».

Я это знал не из книжек. Я среди них прожил не один год.

Прямо сейчас с экрана телевизора на нас выливалась именно эта беспечность .

Европа уже захлёбывалась и тонула в красном. Дикторы тараторили наперебой: заявок на продажу вал, биржи не успевают их обрабатывать, открытие минус три, и это только начало, господа, это только начало. А в кадре из Нью-Йорка, на фоне ещё не открывшегося торгового зала, брокеры Уолл-стрит хлопали друг друга по плечам, потягивали кофе из бумажных стаканчиков и обсуждали уик-энд. Один — молодой, с идеальным пробором и подтяжками поверх сорочки — заметил камеру, повернулся к ней и весело показал большой палец.

Я запомнил его лицо. Мне почему-то захотелось посмотреть на это же лицо часов через шесть.

Дело было даже не в глупости. Эти ребята считали быстрее меня и знали свой рынок до последнего тика. Дело было в вере. Они искренне полагали, что с ними ничего плохого случиться не может — потому что у них лучшая экономика, лучшие компьютеры и, надо полагать, персональная договорённость с провидением. У них были страховочные программы, которые сами продадут всё, что нужно, ровно тогда, когда нужно. Машина не запаникует, машина посчитает.

Вот только никто из них ни разу не задал себе один простой вопрос: а что будет, если все эти умные машины в одну и ту же секунду посчитают одинаково?

Они стояли на палубе с бокалами и обсуждали качество отделки кают. Нос уже ушёл под воду, но оркестр играл, лёд в стаканах позвякивал, и лично к тебе всё это пока не имело никакого отношения.

Через несколько часов от их белоснежных улыбок не останется ничего. Эти самые парни будут орать в телефонные трубки, которые не отвечают, тыкать в терминалы, которые отстают на сорок минут, и седеть буквально на глазах. Кто-то из них сегодня разорится. Кто-то к вечеру потеряет работу. А кто-то, самый невезучий, окажется тем, кто ровно в эту минуту хвастался камере большим пальцем.

Я отхлебнул остывший кофе.

Мне даже не было их жалко. Меня давно отучили жалеть людей, которые уверены, что беда — это то, что случается с другими.

— Игорь! Игорь, твою мать, ты где витаешь?! Там Джон телефон обрывает!

Аркадий тряхнул меня за плечо, разом выдернув из февральского Хабаровска обратно в контору.

Я подскочил к столу и взял трубку.

— Да, Джон.

— Игор! Тут чёрт-те что творится! — Голос летел через океан вперемешку с рёвом, который стоял за его спиной. Не гул биржевого зала — именно рёв, как на стадионе. — Я такого за двадцать лет не видел! Ни разу!

— Спокойно. По порядку. Цифры.

— Открылись просто ужасно. Половина бумаг вообще не торговалась первые сорок минут — специалисты не могли свести заявки, покупателей не было ни по какой цене! — Он говорил взахлёб, глотая слова. — Сейчас. индекс две тысячи сто с копейками., Игор, ты слушай дальше: подтверждения идут с задержкой, тикер отстаёт почти на час! Никто в этом зале не знает реальную цену! Люди торгуют вслепую!

Я прикрыл глаза. Всё шло по расписанию. Ровно по тому, что я когда-то разобрал по минутам.

— Наши позиции.

— Вот с ними как раз прекрасно! — В его голосе прорезалась истерическая радость. — Наши путы на всплеске уходили по шестьдесят! По шестьдесят, Игорь! Мы их брали по три! Ты понимаешь, что это значит? На бумаге мы сейчас в двадцать раз в плюсе!

— Понимаю. Что с исполнением?

— Вот тут беда. — Он осёкся. — Продавцы есть, их море. Но система захлёбывается, подтверждение сделки приходит через полчаса после отправки. И... — он понизил голос, — Игорь, тут по залу слух пошёл. Говорят, биржу закроют. Совсем. Сегодня.

— Кто сказал?

— Да все говорят! Только что пронеслось по толпе! Кто-то слышал, будто в Вашингтоне обсуждают остановку торгов!

Я посмотрел на часы. Восемнадцать ноль-две по Франкфурту.

— Ставь наши заявки на продажу по восемьдесят.

Секунду в трубке молчали. Потом Джон заорал так, что пришлось отодвинуть её от уха:

— Что?! Ты в своём уме?! Ты меня вообще слышал? Биржу могут закрыть! Если закроют — мы не выйдем ни по какой цене! Наши бумаги к утру превратятся в макулатуру, а утром может не быть ни цены, ни рынка, ни расчётов! Надо сбрасывать сейчас, пока дают шестьдесят! Да хоть по сорок, но живыми деньгами!

— По восемьдесят, — повторил я, чеканя каждое слово. — Выставляй частями, лотами, не одной плитой, чтобы не обвалить собственную цену. Связь через полчаса. Всё.

Я положил трубку.

В комнате стало очень тихо. Даже телевизор, кажется, стал говорить тише.

Аркадий стоял посреди комнаты со стаканом коньяка, и я хорошо видел, как в стакане подрагивает янтарная поверхность. Пётр Васильевич сидел неподвижно, положив ладони на подлокотники.

Я подошёл к телевизору.

А там разворачивался ад.

Американский канал вёл прямую трансляцию из торгового зала Нью-Йоркской биржи, и это был уже не бизнес. Это была агония. Камера выхватывала бушующую толпу: сотни трейдеров в мятых пиджаках, с сорванными галстуками и расстёгнутыми воротами орали до хрипоты, прижимая к ушам по две телефонные трубки сразу. Багровые, мокрые от пота лица. Люди, потерявшие человеческий облик за одно утро.

Пол зала был засыпан бумагой. Не усеян — засыпан, как первым снегом, по щиколотку: миллионы выброшенных квитанций, распечаток, ордеров, которые уже никто никогда не исполнит.

В кадре женщина-брокер поскользнулась на этой бумаге и упала, рассыпав свои листы. Её никто не поднял. Люди шли прямо по бумагам и по её рукам, а она, стоя на коленях, продолжала их собирать и одновременно выкрикивать приказы на продажу.

Внизу экрана судорожно мигала красным бегущая строка.

— Они говорят... — Аркадий повернул ко мне бледное лицо. — Говорят, власти могут закрыть биржу. Совсем.

— Не закроют, — тихо сказал я.

— Ты откуда...

— Не закроют, Аркаша.

Он поставил стакан на стол — не сразу, со второй попытки, потому что рука не слушалась. И вдруг заговорил быстро, глотая слова, точь-в-точь как Джон четверть часа назад:

— Почему восемьдесят? Игорь, объясни, почему восемьдесят? Мы уже подняли в двадцать раз! В двадцать! Нам хватит! Давай зафиксируем сейчас — по шестьдесят, по пятьдесят, да хоть по сорок — и уйдём с этими деньгами. Мы уже богатые люди. Зачем рисковать всем?

Я усмехнулся. Не потому, что было весело. Просто когда всё идёт точно по написанному, в этом есть что-то смешное.

— Садись, Аркадий. И слушай.

Он сел.

— Первое. Биржу не закроют. Её никто не может закрыть просто так — ни президент, ни комиссия. Это частная контора, решение принимает её собственный совет. И он его не примет, потому что закрыть торги сегодня — значит объявить всему миру, что американская финансовая система не работает. На такое они не пойдут. А слухи в зале — это не информация. Это запах страха. Паника всегда рожает самые страшные слухи, потому что ей нужно оправдание.

Пётр Васильевич медленно кивнул. Вот это он понимал прекрасно — по своей линии.

— Второе. — Я кивнул на экран. — Смотрите, что там на самом деле происходит. У крупных фондов стоят автоматические программы страхования. Рынок падает — программа обязана продавать. Не думать, не сомневаться, не ждать — продавать. Рынок от этого падает дальше, и программа продаёт ещё. И так по кругу. Сейчас, к полудню, эти машины только разогрелись. А в последние полтора часа, когда управляющие увидят, что день закрывается в минусе, они начнут выбрасывать всё подряд, лишь бы не остаться в бумагах на ночь. Вот тогда, Аркаша, и будет настоящий ад.

— Насколько? — глухо спросил Пётр Васильевич.

— Минус двадцать с лишним процентов за один день. Такого не случалось никогда. Даже в двадцать девятом за сутки столько не теряли.

Аркадий тихо выругался.

— Поэтому шестьдесят — это не потолок, — закончил я. — Это середина дороги. Восемьдесят возьмут. И возьмут с руками, потому что к вечеру защита понадобится всем и по любой цене.

Аркадий вытер лоб ладонью. Потом посмотрел на меня — долго, снизу вверх, как смотрят на человека, которого видят впервые.

— Игорь. — Он облизнул губы. — Ты уверен?

Я подумал о том, что часа через два на этом самом экране появятся другие лица. Что тот молодой парень с идеальным пробором и подтяжками поверх сорочки, который утром весело показывал камере большой палец, к вечеру, может статься, будет искать, у кого занять до понедельника. Что где-то там, в этой толпе, прямо сейчас стоят люди, для которых сегодняшний день закончится больницей.

И что я всё это знаю заранее — и всё равно не сделаю ничего. Потому что я здесь не за этим.

— Уверен, — сказал я.

На этот раз я набрал Джона сам.

Трубку сняли не сразу. И то, что я услышал, на биржевой разговор походило мало: рёв зала где-то на заднем плане, а поверх — тишина, перебиваемая глухими, судорожными всхлипами. Голос брокера, когда он наконец заговорил, был тихий и надломленный, будто у человека вынули позвоночник.

— Всё пропало, Игорь... Всё рухнуло. Всё, что я строил годами.

— Что именно рухнуло, Джон? — спокойно спросил я. — Говори толком.

— Я потерял всё! — сорвавшись на фальцет, выдохнул он. — Все свои сбережения! Всё, до последнего цента! Двенадцать лет работы!

— Как ты умудрился так подставиться?

В трубке шмыгнули носом.

— Я... я решил, что вы там, в своей Германии, просто ничего не понимаете в американском рынке,если продолжаете держать все на понижение — выдавил он. — Какие-то европейцы будут учить меня, брокера с Уолл-стрит, как тут торгуют! Я подумал: паникёры. Начитались газет. А утром, когда индекс просел на семь процентов, я сказал себе: вот он. Вот шанс всей моей жизни. Такой распродажи не было двадцать лет, рынок на дне, сейчас пойдёт отскок — и я поднимусь. И взял коллы. На все свои деньги, Игорь. И ещё занял под них.

— А рынок пошёл дальше вниз.

— Дальше вниз! — Он почти закричал. — Down, down, down! Он не остановился ни на минуту! Сейчас минус двенадцать, меня выбило по марже ещё час назад! Я банкрот, ты понимаешь? В сорок один год!

Я слушал его и смотрел на экран телевизора.

Там, за океаном, шёл второй акт. Диктор — тот самый, что утром бодро тараторил про «здоровую коррекцию», — уже говорил другим голосом, ниже и медленнее, как говорят на похоронах. Внизу экрана бежала строка с цифрами, которые ещё вчера показались бы опечаткой.

Камера показывала биржевой зал сверху, и это было похоже на муравейник, в который плеснули кипятком. Потом — крупный план: человек в расстёгнутой рубахе сидел прямо на полу, привалившись спиной к колонне, и смотрел в одну точку, не мигая. Мимо него ходили, его задевали ногами, а он сидел.

Потом дали улицу. Уолл-стрит перед зданием биржи была забита людьми: клерки, курьеры, просто прохожие, все стояли и молча смотрели на фасад, будто там могло что-то произойти. Полицейские лениво оттесняли зевак от проезжей части.

Дальше пошли короткие, рваные сюжеты с улиц Нью-Йорка. Ведущий новостей в студии нахмурился и наконец произнёс слово «паника» — и это было, пожалуй, первое честное слово за весь сегодняшний день. К вечеру его, словно заклинание, повторят абсолютно все аналитики и телеканалы мира.

В эфире всё чаще и чаще всплывали пугающие термины: «глубокая рецессия», «финансовый крах» и, конечно же, «двадцать девятый год». Ну да, Великая депрессия 1929 года всегда оставалась главной и самой кошмарной страшилкой для Уолл-стрит. Призраком, которым пугали не одно поколение американских брокеров. И теперь этот призрак оживал прямо на их глазах.

21 .10.87

Итоговая цифра, которую Джон прокричал в трубку прямо перед нашим вылетом, всё ещё звенела у меня в ушах.

Тот миллион, что я на самом флажке бросил в коллы, отработал именно так, как я и рассчитывал. Двадцатого числа рынок с утра ещё немного просел, добив последних оптимистов, а к обеду опомнился и дал резкий технический отскок. Джон закрыл всё к вечеру, как я и велел, — и миллион вернулся почти четырьмя.

Итого, за вычетом комиссий, расчётов и премии брокеру, на счетах у нас оказалось чуть больше десяти миллионов долларов.

Десять. Миллионов. В тысяча девятьсот восемьдесят седьмом году.

Сумма, на которую в тогдашней Европе можно было купить небольшой коммерческий банк со всеми потрохами, а в Союзе — обеспечить безбедную жизнь трём поколениям партийной семьи.

Правда, деньгами из этих десяти были только два. Один шёл через проводку «Ост-Веста», как и договаривались, второй лежал наличными и на текущих счетах. Остальные восемь мы, как я и предлагал, переложили в бумаги — в основном в «Найк», взятый на самом дне, и ещё в пару крепких компаний, которые в тот день продавали дешевле, чем они стоили полтора года назад.

И вот именно это обстоятельство никак не давало покоя одному из нас.

На борту, гудевшем турбинами на десяти тысячах метров, единства среди нас не было.

Аркадий был вне себя от счастья. Он не мог просидеть спокойно и пяти минут: то и дело наклонялся ко мне, жарким шёпотом называл какие-то цифры, что-то умножал, делил, прикидывал в столбик на салфетке и снова счастливо крутил головой. Для него это был триумф всей жизни — обычный советский служака обчистил акул капитализма на их же поле, по их же правилам.

А Пётр Васильевич всю дорогу мрачнел. Он прикладывался к плоской фляжке, тёр ладонью лысину и бубнил себе под нос:

— Восемь миллионов в чужих бумагах, на чужом счету, в чужой стране. И всё это — под мою личную ответственность. Не под твою, Аркаша, и не под его. Под мою.

— Да брось ты, Василич! Зато какие возможности!

— Возможности... — Полковник угрюмо посмотрел в иллюминатор. — Один звонок какого-нибудь доброжелателя наверх — и наши с тобой возможности сведутся к валке леса. Причём даже не в Сибири. Ближе.

— Никто никуда не позвонит, — сказал Аркадий. — Кому звонить-то? О сделке знают четверо, и все четверо сидят в этом самолёте.

— Вот об этом и думаю, — буркнул полковник и снова взялся за фляжку. — Всю дорогу об этом и думаю.

Я сидел между ними, откинув голову на подголовник, и молчал.

Он был прав. Настоящая работа начиналась не в тот момент, когда деньги заработаны, а в тот, когда их надо удержать. И вот к этой части ни один из них по-настоящему готов не был.

Колёса тяжело ударили о бетон Шереметьева около пяти утра. За стеклом стояла сырая, чёрная предрассветная муть, и по иллюминатору косо тянулись дождевые дорожки.

Ведомственная «крыша» сработала безупречно: нас провели через спецконтроль без единого лишнего вопроса. Зелёный коридор, пара коротких кивков от пограничников — и вот мы уже стоим на пустой привокзальной площади, где сеет мелкий, надоедливый осенний дождь.

У двух чёрных «Волг» мы остановились.

Только что закончилась операция, которая перевернула всю мою здешнюю жизнь, а выглядело это буднично донельзя: три невыспавшихся мужика с чемоданами мокнут под фонарём в пять утра.

— Ну, бывайте, — тяжело сказал Пётр Васильевич.

Он крепко, по-мужски пожал руку сначала Аркадию, потом мне. И задержал мою ладонь на секунду дольше, чем требовалось.

— На связь выходи осторожно, не частя. Я пока буду думать, как эту вашу бомбу присыпать песком, чтоб не рвануло. — Он помолчал. — И вот что, Игорь. Ты сегодня в стакан попал. С восьмидесяти шагов, при всех. Ты только не забывай, что стакан в тебя пока ни разу не стрелял.

— Помню, Пётр Васильевич.

Аркадий сжал мою руку двумя своими и явно подавил порыв обнять.

— На связи, Игорь. И знаешь что? Ты гений, чтоб ты знал. — Он подмигнул. — Отсыпайся давай. Вторая машина твоя, водителя я предупредил.

Они сели в первую «Волгу» и уехали.

Я постоял ещё немного, глядя вслед габаритным огням, потом поднял голову.

Небо было низкое, серое, набрякшее. Никакого тебе Манхэттена, никаких табло и рёва тысячи глоток в торговом зале. Просто спящий, промокший под дождём советский город, которому нет никакого дела до того, что произошло за океаном три дня назад.

И вот тут меня накрыло.

Вся эта бешеная гонка последних недель разом кончилась. Ставки, ночные звонки через океан, истерики Джона, крах рынка, счёт на минуты — всё выключилось, будто повернули тумблер. Адреналин, на котором я жил две недели, выгорел дотла, и после него осталось только чёрное выжженное поле.

Я вдруг ясно понял, что хапнул лишнего. Слишком много риска, слишком много азарта, слишком много того сладкого чувства, когда ты двигаешь мировой рынок и он тебя слушается. Передозировка. Обыкновенная адреналиновая передозировка, знакомая любому, кто хоть раз просидел десять лет у торгового терминала.

А теперь, когда всё кончилось и выиграно, мне было скучно.

До тошноты, до зевоты, до одури скучно.

Впереди меня ждали лекции по ортопедической стоматологии, зачёты, конспекты. Прятки с ОБХСС из-за трёх линий по розливу горчицы. Два неразрешённых узла — Лена и Марина, и оба затянуты намертво. После того как ты своими руками снял сливки с крупнейшего биржевого краха столетия, всё это выглядело мелко и пресно, как игра в песочнице.

Я поднял воротник, взял чемодан и пошёл ко второй машине.

Дверь квартиры я открывал уже почти в семь, когда за окнами подъезда серело.

Повернул ключ дважды, толкнул тяжёлое полотно и приготовился к тому, к чему готовится любой человек, вернувшийся изю долгой поездки: к спёртому воздуху, пыли на всех поверхностях и той особой затхлости, которая заводится в пустой квартире за две недели.

Вместо этого с порога меня накрыло тёплой волной. Пахло сдобой, корицей и печёными яблоками.

Я замер с чемоданом в руке.

В прихожей было вылизано до блеска. Никаких следов моих спешных сборов, ни пылинки на тумбочке, обувь выставлена по линеечке, на вешалке порядок.

Я разулся и тихо прошёл в комнату, лихорадочно перебирая варианты. Ключей от этой квартиры существовало ровно два. Один лежал у меня в кармане.

Второй я в последний раз видел, когда провожал Ленку в Домодедово. Она тогда, уже у стойки регистрации, вдруг залезла в карман моего пальто, вытащила запасной ключ, покачала им перед моим носом и сказала: «Конфискую. На всякий случай». Я тогда только рассмеялся и махнул рукой — мол, забирай.

На кухонном столе лежала телеграмма. Судя по штампу, её приняли в Хабаровске в тот самый день, когда наш самолёт уходил на Франкфурт. То есть я физически не мог её увидеть.

«ВЫЛЕТАЮ МОСКВУ ТЧК ПЕРЕВЕЛАСЬ ЗАОЧНО ТЧК НЕ ОРИ ТЧК ЛЕНА»

Я перечитал её дважды. «Не ори». В этих двух словах была вся Ленка целиком.

В комнате, в скупом сером свете осеннего рассвета, на диване разметалась густая волна угольно-чёрных волос. Она спала, подтянув колени и завернувшись в плед. Рядом на полу стояли две сумки — так и не разобранные.

Улыбка сама расползлась по моему лицу.

И вся эта тяжесть последних недель — биржа, перелёты, серый московский сплин, адреналиновое похмелье и накатившая было тоска — просто выключилась. Ушла, как будто её и не было.

Я осторожно присел на край дивана и обнял её за плечи.

Ленка зашевелилась, сладко потянулась и, не открывая глаз, уткнулась носом мне в плечо.

— М-м-м... Пахомов, — пробормотала она сонным, хрипловатым голосом. — Учти сразу. Если ты в ближайшее время не найдёшь себе нормальную работу, мы с тобой тут помрём с голоду. Я на заочное перевелась, а работу пока не нашла.

Я тихо рассмеялся и прижал её крепче.

Если бы она только знала, что у голодающего Пахомова прямо сейчас на руках столько, что можно выкупить эту улицу вместе с домами.

— Спокойно, Маша, я Дубровский, — сказал я, целуя её в макушку. — Какое ещё заочное? Пойдёшь на нормальное очное, здесь, в Москве. Переведём без всяких проблем. А работа... с работой, Лен, я всё решу. Поверь. Голодать нам с тобой точно не придётся.

За окном трёхэтажного дома в Подмосковье тихо шумел сосновый бор. Пахло влажной хвоей и уходящим летом. В доме стояла тишина — та самая, что поселилась здесь три года назад и с тех пор так и не выветрилась, сколько дверей и окон ни открывай.

Тишина ведь бывает разная. Бывает такая, когда в доме просто никого нет. А бывает такая, когда в доме кого-то нет.

Девяносто пятый завязал мою жизнь в мёртвый узел. Такие не развязываются. Их только режут — вместе с тем, на чём они завязаны.

Тогда, в середине девяностых, Москва была полем боя без линии фронта. Машины взрывались во дворах жилых домов, у подъездов стреляли в спину, а вечерние новости мало отличались от сводок из зоны боевых действий. Горели все подряд: банкиры, коммерсанты, авторитеты, депутаты. Я знал полтора десятка людей, которые не дожили до девяносто шестого. Половину из них хоронили в закрытых гробах.

Тот «мерседес» предназначался мне.

Целью был Пахомов — тот самый, что поднялся на пустом месте, сколотил состояние из воздуха и по дороге перешёл дорогу слишком многим серьёзным людям новой России. Я всё просчитал. Охрану, маршруты, сменные машины, время выезда. Всё, кроме одной мелочи.

В то утро я задержался на переговорах. А Лене понадобилось срочно забрать какие-то вещи, и она взяла мои ключи. Просто взяла со стола мои ключи, потому что её машина стояла в сервисе. Так буднично, что я даже не помню, говорила она мне об этом или нет.

Рвануло на спуске к набережной. В девять двадцать утра.

Я приехал через сорок минут. Меня не пустили ближе оцепления, и правильно сделали. Я стоял за спинами омоновцев, смотрел на чёрное пятно на асфальте и на её туфлю, отлетевшую к бордюру, — одну, светлую, совершенно целую, — и всё думал какую-то тупую, назойливую мысль: она же в этих туфлях натирала. Она жаловалась, что они жмут. Зачем она их надела.

Мать потом, когда меня выхаживали и не оставляли одного ни на час, тихо сказала: «Игорь, Лена всю жизнь была твоим ангелом. Она тебя берегла — вот и сейчас сберегла. Своей жизнью за твою».

Она думала, что утешает.

А я с тех пор живу с этим каждый божий день. С тем, что моя женщина легла в землю вместо меня. Что она умерла за то, что натворил я. Что бомбу собрали под мой вес, мою машину, мою жизнь — а получила её она, потому что опаздывала и взяла со стола не свои ключи.

Три года прошло. Я думал, будет легче.

Не легче. Просто привыкаешь дышать с этим внутри, как привыкают к осколку под сердцем, который нельзя вынуть.

Я до сих пор иногда просыпаюсь ночью от того, что рука сама тянется на её сторону кровати. Три года — а рука всё ещё не знает.

И единственное, ради чего я вообще встаю по утрам, стояло сейчас передо мной посреди гостиной — насупившись и скрестив руки на груди.

Алиса. Наша с Леной дочь.

Ей было девять, и с каждым месяцем в ней всё яснее проступала мать. На диване стояли два собранных чемодана: через пару часов водитель повезёт её к бабушке, а оттуда они летят отдыхать в Корею. Подальше от этой страны, которая как раз в эти дни в очередной раз рушилась и снова, привычно, кидала всех, кто ей верил.

Семнадцатого августа правительство объявит дефолт и отпустит рубль. За три недели он полетит вниз втрое. Люди, которые всю жизнь копили на квартиру, обнаружат что скопили на холодильник. Банки закроются вкладчики будут стоять перед запертыми дверями, а по телевизору бодрые люди в хороших костюмах объясняли им, что ситуация под контролем.

Я знал об этом заранее. Разумеется, знал.

Особенно противно чувствовать себя прозорливым, когда вокруг тебя всё летит к чертям.

— Пап, я не хочу к бабушке, — тихо, но твёрдо сказала Алиса.

Я вздохнул, опустился перед ней на одно колено и попытался улыбнуться. Улыбка вышла кривая — щёку свело.

— Я тоже не хочу, чтобы ты уезжала, Лисёнок. Честное слово. Но бабушка соскучилась, ждёт тебя. А оттуда сразу на море, в Корею. Там знаешь как интересно? Другие люди, океан, аттракционы...

Алиса посмотрела на меня своими огромными тёмными глазами. И слегка наклонила голову набок. Чуть-чуть, на пару сантиметров.

У меня перехватило дыхание.

Ленка. Точно так же, до миллиметра, наклоняла голову Ленка, когда сомневалась в моих словах или собиралась сказать что-нибудь дерзкое. Девять лет прошло с её рождения, три года как её матери нет на свете, а движение осталось. Живёт себе дальше в другом человеке, и никто ему этому не учил.

Дочь была невероятно похожа на неё внешне: те же угольно-чёрные волосы, тот же разрез глаз, та же порода. А характер — свой. Упрямее. Глубже. С какой-то недетской, взрослой проницательностью, от которой мне порой становилось неловко.

— Лисёнок, ну пожалуйста, — выдохнул я, чувствуя, как подкатывает к горлу. — Мне и так тяжело тебя отпускать, а ты ещё капризничаешь.

— А ты? — вдруг перебила она.

В её глазах уже стояли слёзы.

— Что — я?

— А ты не капризничаешь? — Она шмыгнула носом, и первая слезинка покатилась по щеке. — Я по тебе скучаю. Всё время скучаю. А ты всё время где-то ездишь. Зачем ты всё время уезжаешь, пап? Зачем?

— Ну... это работа, Алиса. Бизнес. Так надо.

— Зачем нам этот бизнес?! — Голос у неё сорвался. — Зачем?! У нас что, денег нет?!

Детская логика ударила точнее, чем любой киллер в девяностые.

Денег нет.

Да у нас их было столько, что можно купить пару небольших городов со всеми жителями и заводами. На счетах, в офшорах, в бумагах — всё, что наросло с того самого октябрьского понедельника восемьдесят седьмого года, помноженное на десять лет грамотных вложений. Мы могли не работать никогда. Ни я, ни она, ни её дети, ни внуки.

И вот стоял я перед плачущим ребёнком и не мог ответить на простейший вопрос.

Потому что честный ответ был такой: я бегу.

Бегу из этого дома, где в каждой комнате мне мерещится её силуэт. Где на кухне до сих пор висит её полотенце, потому что снять его у меня рука не поднимается уже третий год. Бегу от собственной вины, которую не отработать никакими деньгами. Бегу от страха, что однажды кто-нибудь доберётся и до Алисы, и тогда мне уже незачем будет вставать по утрам вообще.

Я обложил её охраной. Отправил из Москвы. Завалил игрушками, которых ей не нужно. Дал ей всё.

Кроме себя.

Ленка убила бы меня за это. Честное слово, убила бы. Взяла бы за ухо, вывела на кухню и сказала бы всё, что думает, — коротко и по делу, как она умела.

Только она молчит. Уже три года молчит.

А дочь стояла передо мной и плакала. И я, человек, который просчитывал крах мирового рынка по минутам, стоял перед девятилетним ребёнком и не знал, что ей сказать.

Когда я поднялся в кабинет Петра Васильевича, Аркадий уже был там. Вышагивал из угла в угол и махал руками так, будто выступал на партийном съезде, — только риторика была уже не партийная, а чисто базарная, эпохи дикого капитализма.

— Да с какого перепугу мы должны жить скромно и не высовываться?! — кипятился он. — Мы что, бедные? У нас нет связей? Людей нет, бойцов нет? Почему мы должны шифроваться, как крысы по норам?!

Я оперся о косяк и с кривой усмешкой оглядел своего давнего компаньона.

За одиннадцать лет Аркаша изменился до неузнаваемости. Передо мной стоял эталонный образчик нового русского образца девяносто восьмого года: тёмно-синий костюм, явно шитый на заказ в Италии, тяжёлый золотой «ролекс», массивная печатка с бриллиантом на мизинце и толстая цепь, выбивающаяся из-под расстёгнутого ворота сорочки. Полный комплект. Спасибо хоть на малиновый пиджак не хватило вкуса — хотя я был уверен, что пара таких висит у него в гардеробе, сшитая из лучшей английской шерсти.

Он первым в Москве взял из салона шестисотый «мерседес» в кузове сто сорок — тот самый «рубль сорок», — и гонял на нём по центру с видом человека, которому этот город принадлежит. Врос в «Метрополь» и загородные клубы, свёл близкое знакомство с авторитетами и лидерами подмосковных бригад, а секретарши-модели менялись у него в приёмной чаще, чем перчатки в мороз.

Меня всё это, если честно, бесило. Столько дешёвого пафоса, что подташнивало.

Но если отбросить эмоции — как партнёр Аркадий был бесценен. Собачье чутьё на нужных людей и редкий дар договариваться с кем угодно. Своими связями он решал там, где мы с полковником упирались в стену. Он стал мостом между старой номенклатурой, новым бизнесом и блатным миром.

И всё-таки я каждый раз поражался. Кто бы мог подумать в восемьдесят седьмом, когда мы проворачивали свою первую аферу на Уолл-стрит, что идейный кадровый чекист переобуется в воздухе так быстро и так бесповоротно.

— Митинг окончен? — спокойно спросил я, закрывая за собой дверь. — Или ещё пару транспарантов развернёшь? В твои-то годы и лабать такой тяжеляк.

Аркадий осёкся, повернул ко мне распалённое лицо и взъерошил ладонью с печаткой свою идеальную укладку.

— Припёрся и весь кайф обломал, — буркнул он, падая в кожаное кресло.

— Что он опять натворил? — Я повернулся к Петру Васильевичу.

Полковник невозмутимо сидел за дубовым столом и выпускал дым в потолок.

— Да чуть в криминальную сводку не попал, — вздохнул он. — У его корешей стрелка образовалась, передел сфер. Ну а наш комсомольский вожак, естественно, лично поехал разруливать.

— Понятно. И как, разрулил?

— И ещё как! — Аркадий гордо выпятил грудь. — Теперь по гроб жизни должны.

— Вот это меня и беспокоит. — Я сел напротив. — Аркаш, ты соображай иногда. Это блатные, у них своя арифметика. Когда человек понимает, что должен слишком много, ему дешевле закрыть долг одним выстрелом, чем отдавать. Так вопросы и «отрабатываются».

— Да я тоже не пальцем деланный, — огрызнулся он. — И между прочим, пока вы тут меня воспитываете, я вам информацию принёс. По ЮКОСу. Туда сейчас заходить надо, пока всё на дне валяется.

Я кивнул. Тут он был прав.

С точки зрения чистой коммерции скупка нефтянки осенью девяносто восьмого — ход почти безупречный. Рынок обвалился втрое, компании стоят дешевле собственных скважин, а нефть рано или поздно вернется к росту. И человек там действительно был с головой: он построит эффективную систему, приведёт западных аудиторов и за несколько лет сделает из компании гиганта с капитализацией в десятки миллиардов.

Другой вопрос, чем всё это кончится.

— Заходить будем, — сказал я. — Только не так, как ты хочешь. Садись, объясню нормально, не с потолка.

Аркадий сел, но руки скрестил.

— Смотри. Компания хорошая, спорить не буду. Человек там толковый, дело своё знает. За несколько лет он из неё сделает конфетку: наведёт порядок, приведёт западных аудиторов, отчётность выправит. Бумаги вырастут в разы, тут ты прав на все сто.

— Ну так и я о чём!

— Погоди. Вопрос не в компании. Вопрос в том, чем он за неё будет платить.

— В смысле?

— В прямом. — Я сел напротив. — Такие активы в девяносто восьмом задёшево не достаются просто так. За ними стоят люди, кредиты, залоги, чужие обиды. И чтобы всё это удержать, ему понадобится не только хорошая бухгалтерия. Ему понадобится защита. А защита в этой стране бывает только одна — административная.

Пётр Васильевич кивнул, не отрываясь от сигареты.

— И вот тут начинается самое интересное, — продолжил я. — Чтобы её получить, он полезет в политику. Начнёт финансировать партии, заводить своих депутатов, договариваться напрямую с американцами через голову собственного правительства. Он будет считать, что покупает себе безопасность. А на самом деле будет строить себе параллельную власть. И в какой-то момент его станет больше, чем государства.

— И что?

— А то, что государство это заметит. Не сегодня и не завтра. Но заметит обязательно. И тогда встанет простой вопрос: кто в доме хозяин. Ты этот вопрос десять лет назад сам мне задавал, помнишь? На заводе. Кто держит снабжение и сбыт, тот и хозяин, а не тот, кто в директорском кресле. Так вот тут то же самое, только страна вместо завода.

Аркадий помолчал.

— Ладно. Допустим. Но нам-то что? Мы же не он. Мы просто акции купим.

— В том и штука, что когда придут за ним, посмотрят и на тех, кто рядом стоял. — Я развёл руками. — Не потому, что мы виноваты. Просто так работает. Проверять начнут всех, кто был в реестре. Полезут в наши офшоры, в наши схемы, в происхождение денег. Ты этого хочешь? Мне вот совсем не хочется объяснять серьёзным людям, откуда у нас с тобой первый капитал взялся в восемьдесят седьмом.

Полковник хмыкнул. Аркадий уже не спорил — он думал.

— Поэтому делаем так, — сказал я. — Основной транш в ЛУКОЙЛ. Компания скучная, растёт медленнее, зато с властью не воюет и воевать не собирается. Заработаем меньше, но заработаем точно и спокойно.

— А в ЮКОС вообще не идём?

— Идём, но небольшой долей и через офшоры, чтобы наших фамилий нигде не было. Заработаем на росте — он там будет, и хороший. Но с одним твёрдым уговором. — Я посмотрел ему в глаза. — Как только этот парень начнёт публично лезть в политику — мы выходим. Не через полгода, не когда цена ещё подрастёт. В тот же месяц. Даже если бумага в этот момент будет лететь вверх.

Ха. И чего я столько лет мучился?

Нужно-то было всего ничего: взять билет, сесть в самолёт и свалить из этой сумасшедшей Москвы сюда, в Хабаровск. Выдохнуть. Стать наконец нормальным человеком и просто пройтись по знакомым с детства улицам, не оглядываясь на каждый проезжающий тонированный джип.

Там, в столице, за мной волочился тяжёлый, шлейф: миллионы, офшоры, чужие интересы, разборки. А здесь всё это не значило ровным счётом ничего. Здесь Пахомов не был крупным дельцом с личной охраной и связями наверху. Здесь его помнили в лучшем случае как того парня, который когда-то отчалил покорять столицу. И то вряд ли.

В первые часы эта анонимность подействовала как обезболивающее. Я вдыхал влажный дальневосточный воздух и чувствовал, как с плеч медленно сползает груз последних лет.

Через старые связи Петра Васильевича в местном управлении мне прямо к «Интуристу» подогнали праворульный «Лэнд Крузер» — брутальный, поджарый, с гулким дизелем. Для Дальнего Востока конца девяностых крузак был хорошей машиной

В себя я приходил долго и тяжело. Сознание возвращалось короткими рваными вспышками: я то ненадолго выныривал из темноты, чувствуя, как ломит всё тело, то снова уплывал в мутное забытьё. Организм с трудом справлялся с отравлением. Меня то знобило так, что зубы выбивали дробь, то бросало в липкий душный жар, от которого простыня становилась мокрой насквозь.

Но отчётливее всего среди этого бреда стоял перед глазами злой, жгучий взгляд Лены. И её фраза про Лисёнка, въевшаяся намертво.

Твою мать. Каким же я был идиотом.

Поехал прокатиться. Один. Без охраны, без подстраховки, без единого надёжного человека рядом. Ностальгия его, видите ли, замучила, романтики захотелось. Прошёл московские разборки, играл на миллионы и уцелел — а срезался на элементарной глупости.

И ладно бы я один.

А если бы я действительно остался там — на амурском берегу или в этой лодке? Что было бы с Алисой?

От этой мысли меня прошиб холодный пот.

Без средств она бы, конечно, не осталась. На этот счёт всё было продумано давно, застраховано и грамотно оформлено через офшоры и доверенных людей. Ей и её детям хватило бы с лихвой.

Только дело же не в деньгах.

Вот так, глупо, на ровном месте, потерять сначала мать, а потом и отца. Она осталась бы совсем одна — с бабушкой и Серёгой. И всю жизнь знала бы, что отец умер, потому что поехал развеяться.

Где-то на этом месте бред и тряска наконец отступили, и я провалился в глубокий ровный сон.

Утром — не помню уже, какого именно дня — сквозь плотную пелену я услышал, как тихо открылась дверь и в палату вошли с обходом.

— Вот этот, Марина Николаевна. Тяжёлое пищевое отравление, поступил без сознания, вторые сутки на капельницах. — Голос был чёткий, женский, молодой. — Данные пациента пока не установлены, документов при нём не было. Друг, который его привёз, лежит в соседней палате.

— Да бичи какие-то, — брезгливо перебил мужской голос. — Нажрались водки да заели просроченными консервами.

— Нет, друг — рабочий с судостроительного, живёт в Южном, — возразила первая. — А кто сам пациент, мы пока не выяснили.

— Да говорю вам, бичи.

— Успокойтесь, Василий Григорьевич. — Голос был негромкий, но такой, что мужик осёкся. — Не имеет никакого значения, кто они. Мы лечим всех.

— Всех, да не всех! Эти китайскую водку хлещут и тухлятину ворованную жрут, а из-за них нормальным людям мест не хватает!

— Василий Григорьевич. Выйдите, пожалуйста, и остыньте. — Пауза. — Мало того что от вас самого перегаром несёт, так вы ещё и ярлыки развешиваете.

Я лежал с закрытыми глазами и старался даже не дышать.

Потому что этот голос — спокойный, твёрдый, с чуть заметной хрипотцой на низких нотах — я узнал бы из тысячи. Одиннадцать лет прошло.

Марина Николаевна.

Я медленно открыл глаза, и наши взгляды встретились.

Странная всё-таки штука генетика. Один в тридцать выглядит так, будто из него выжали все соки и ему под полтинник. А из другого хоть до старости лезет щенок.

Я смотрел на Марину и считал в уме. Сколько ей сейчас? Тридцать один. А дашь двадцать три, не больше. Накрахмаленный белый халат, собранные волосы, строгий дежурно-врачебный взгляд. Весь положенный медицинский официоз при ней.

А глаза те же. Как была девчонкой, так и осталась.

Встретившись со мной взглядом, она остановилась. На короткое мгновение её глаза распахнулись, в них мелькнуло узнавание — и тут же губы тронула тонкая, горькая усмешка.

— Записывайте данные больного, — произнесла она медленно, не отрывая от меня взгляда. — Пахомов Игорь Валерьевич, тысяча девятьсот шестьдесят девятого года рождения. Проживает в городе Москве.

Медсестра за её спиной торопливо застрочила в карте.

Марина чуть прищурилась.

— Я ведь ничего не путаю, Игорь Валерьевич? Или вы уже вернулись в Хабаровск насовсем?

Она выдержала паузу и неспешно оглядела меня с ног до головы, отмечая каждую деталь — руки, лицо, часы на тумбочке.

— Да и нет на бича, пожалуй, не похож. Вполне здоров, ухожен и даже спортивен. Ну, как дела? Привет из прошлого.

— Всё хорошо, Марина Николаевна, — прохрипел я сухими губами, стараясь выдержать её взгляд. — Вот... решил вас навестить. Прошу прощения за вид.

— Вид у вас вполне сносный — Сарказм был лёгкий, но за ним отчётливо тянулось что-то другое. — Ничего, выздоравливаете. Организм крепкий.

Она повернулась к медсестре и произнесла всё тем же ровным рабочим тоном:

— Больного переведите в одиночную палату. И там же поставьте капельницу.

Медсестра удивлённо подняла на неё глаза — видимо, одиночные палаты тут кому попало не раздавали, — но спорить не стала и коротко кивнула.

А Марина ещё раз посмотрела на меня. Долго, внимательно, без всякой улыбки.

Потом развернулась и вышла.

Зайдя в номер, я заказал через коммутатор межгород, сел на кровать и уставился в глухую стену.

Чёрт. Эта женщина одним своим появлением пробила панцирь, который я строил три года. И в трещину тут же полезли наружу мои собственные черти — злые, откормленные на трёхлетнем одиночестве.

За эти годы я привык никого не подпускать. Научился жить так, будто вокруг никого нет и быть не может. Картинка выглядела ровной, устойчивой и понятной.

А потом пришла Марина, посидела двадцать минут на стуле у моей койки — и вся конструкция дала трещину от угла до угла.

Я ведь так и не спросил, замужем она. За все эти дни ни разу.

И не потому, что мне было всё равно.

Я просто боялся услышать ответ. Боялся, что она улыбнётся и скажет: да, Игорь, всё отлично, муж, дети, бегу с дежурства борщ варить, зимой на лыжах, летом на море на Мальдивы.

Ну, насчёт Мальдив я, положим, загнул — какие Мальдивы на зарплату хабаровского врача в девяносто восьмом. Но суть не в этом.

Суть в том, что я вёл этот разговор сам с собой в голове и трусил задать один прямой вопрос.

Глупо. И больно.

Раздались длинные звонки межгорода. Я поднял трубку.

Она отозвалась далёким ритмичным гулом, потом на том конце щёлкнуло, и сквозь треск линии пробился знакомый глуховатый голос Аркадия.

— Игорёк, ты где пропал, твою мать?! На нас тут наехали, а о тебе ни слуху ни духу! Договаривались же!

— Извини. Приболел. — Я поморщился. — Выкладывай.

Оказалось, пока я валялся под капельницей, в Москве разворачивался классический захват.

Одно из наших региональных предприятий попытались отжать изнутри. Схема была до банальности наглой: директор филиала решил, что настал его звёздный час. Сколотил параллельную структуру, втихую заказал дубликаты печатей, сфабриковал протоколы внеочередного собрания и попробовал переоформить активы на офшорные пустышки.

В одиночку этот мелкий хищник, конечно, не работал. За ним кто-то стоял — из силовиков или из московских «крыш». Август девяносто восьмого открыл для таких дел небывалый простор: в мутной воде каждый рвал свой кусок.

И вот что забавно. Одиннадцать лет назад, в ресторане «Прага», я сам объяснял двум растерянным чекистам, как это будет выглядеть: два директора, две одинаковые печати, купленный судья и фальшивый директор, который за полгода выпотрошит завод дочиста. Они тогда слушали меня, как сказку про людоедов.

Сказка пришла к нам домой.

— Юристы уже включились, — глухо проговорил Пётр Васильевич; мы были на громкой связи. — Дойди дело до арбитража, мы их в порошок сотрём, за ними ни одной чистой бумаги нет. Но ты сам понимаешь: светить это сейчас, устраивать публичную драку — удар по всей группе.

— Какой арбитраж, мужики. — Голос Аркадия утонул в помехах. — Тяжбы затянутся на полгода, а этих полугода у нас нет. Через две недели тут начнётся такое, что дай бог удержаться на плаву. Но и спускать нельзя. У меня есть вариант. Серая комбинация. В рамках закона, но по самому краю.

— А когда у тебя варианты были белыми? — хмыкнул я. — Давай по пунктам.

— Значит, так. Завод для нас изначально пятое колесо: объёмы смешные, рентабельность никакая. Поэтому предлагаю его продать. Им же и продать. Тем, кто отжимает.

— Дальше.

— Приходим и говорим: ребята, ваша взяла, устали воевать, забирайте. Они не идиоты, они понимают, что война с нами будет долгой и грязной, а тут вопрос закрывается одной бумагой. И чтобы наверняка клюнули, дадим скидку. Хорошую, процентов пятнадцать. Пусть чувствуют себя победителями.

— Стоп, — вмешался Пётр Васильевич. — Мы им ещё и скидку сделаем? За то, что они у нас завод воруют?

— Сделаем, Пётр Васильевич. Но цена в договоре будет не в рублях. В долларах.

— И что это меняет?

— Всё, — сказал я. — По-человечески это так. Мы пишем в договоре: завод стоит, скажем, три миллиона долларов. Со скидкой — два с половиной. Платят они рублями, но по курсу на день платежа. Сегодня доллар шесть двадцать, значит, в их голове это одна сумма, и она их устраивает. А платёж мы разбиваем на два: половина сейчас, половина в конце сентября.

Полковник помолчал.

— Погоди. А в конце сентября доллар...

— Шестнадцать, — сказал я. — Может, и больше. В середине месяца в панике будут просить и по двадцать одному.

— То есть вторую половину они заплатят...

— Втрое дороже. В рублях. Долларовая цифра в договоре не изменится ни на цент, а рублей на неё понадобится в три раза больше. И скидка их любимая утонет там же — она ведь тоже в долларах, а доллар подорожал.

— Твою мать, — с чувством произнёс Пётр Васильевич. — И это законно?

— Абсолютно, — сказал Аркадий. — Цена в валюте, расчёт в рублях по курсу на день оплаты. Стандартная оговорка, полстраны так работает. Никто их не обманывал, они читали и подписали.

— А чего они подпишут-то? Они же не слепые.

— Они торопятся, — объяснил я. — Им надо закрыть вопрос, пока мы не передумали, а вокруг паника, и все убеждены, что коридор удержат. Сам же слышал, что по телевизору говорят: фундаментальных оснований нет, ЦБ контролирует ситуацию. Люди в это верят. А мы им ещё и скидку подарим — а когда человеку дают скидку, он перестаёт читать мелкий шрифт. Он считает, что уже выиграл.

— Ладно. Это первое. А второе?

— Второе — кредит, — сказал Аркадий. — На заводе висят наши займы. Оформлены через дружественные структуры, всё чисто, целевые, на модернизацию. И тоже с валютной привязкой. Про них мы в переговорах молчим.

— То есть они покупают завод, не зная, что он в долгах?

— Они могут узнать. Должны, если будут копать как следует. Но они не будут: им сейчас не до аудита, они боятся, что мы передумаем. — Аркадий усмехнулся. — А вот через месяц-полтора, когда сядут разбирать бумаги, — узнают. И вот тут-то и начнётся самое интересное.

— Почему?

— Потому что у них останется ровно два пути, — сказал я. — И оба скверные.

Я перехватил трубку другой рукой.

— Путь первый: они платят второй транш по новому курсу и оставляют завод себе. Но вместе с заводом получают наши займы, которые к тому времени тоже вырастут втрое. Платить нечем: выручка у завода рублёвая, оборотки нет, банки стоят. И тогда мы, как кредиторы, спокойно подаём на банкротство и забираем завод обратно — уже за долги, через конкурсное производство. То есть они заплатят нам живыми деньгами за право потерять его во второй раз.

— А путь второй?

— Расторгнуть сделку. Отказаться, вернуть нам актив и разбежаться. — Я сделал паузу. — Только в договоре у нас будет неустойка за односторонний отказ. И тоже в долларах.

В трубке стало тихо.

— То есть, — медленно проговорил Пётр Васильевич, — куда они ни двинутся, всюду в долларах.

— Всюду, — подтвердил Аркадий. — Купля-продажа в долларах. Займы в долларах. Неустойка в долларах. А зарабатывают они рубли. Вот и вся арифметика.

— И они в неё влезут.

— Влезут, Пётр Васильевич. Потому что до семнадцатого августа доллар — это просто такая единица измерения. Все привыкли, что он стоит шесть двадцать и будет стоить всегда. Никто из них всерьёз не думает, что за месяц он подорожает втрое.

— А мы думаем.

— А мы знаем, — сказал я.

Полковник крякнул.

— Хитро. Грязно, но хитро.

— Не грязнее того, что они с нами сделали, — заметил Аркадий. — У нас в этой комбинации ни одной поддельной подписи и ни одного липового протокола. Каждая бумага настоящая, каждая подписана добровольно, каждый пункт исполним. Мы просто лучше их знаем, какой будет курс.

Я смотрел в окно номера, за которым качались тополя.

— Три условия, Аркаш. Первое: все договоры перечитывают наши юристы. Каждую строчку, особенно валютные оговорки и сроки. Мы должны быть чисты на сто процентов, не на девяносто девять. Если завтра кто-то захочет разобрать нас по косточкам, он не найдёт ничего.

— Обижаешь.

— Второе: первый транш они платят до десятого августа, наличными, одним платежом. Не успевают — сделка расторгается, задаток остаётся у нас. И в тот же день всё уводим в валюту.

— Каналы готовы, конвертируем за сутки.

— И третье...

— Стоп! — перебил Пётр Васильевич, и в трубке грохнуло так, будто он ладонью по столу. — Мать вашу, вы там совсем охренели? Бабки они считают. А о людях вы подумали? Там сто пятьдесят человек работает. Их же выкинут как котят на улицу!

Я чуть не выронил трубку.

И ведь прав старик. Кругом прав.

Мы тут два часа выстраиваем изящнейшую комбинацию, считаем курсы и транши, а про людей не вспомнили ни разу. Ни я, ни Аркадий.

— Петя, ну мы же не можем всё время их тащить, — попробовал возразить Аркадий. — Это не благотворительность, это бизнес.

— Можем и будем! — рявкнул полковник. — Аркаша, ты бога побойся. В гробу карманов нет.

В трубке повисла тишина.

Я вспомнил Вовку. Как он торговал своими кастрюлями на рынке, стоя рядом с бабками, продающими укроп. И как рухнул в приёмном покое, дотащив меня на себе.

Он ведь тоже с завода. Такого же точно.

— Стоп, — сказал я. — Погодите оба. Пётр Васильевич прав.

— Ну наконец-то.

— И у меня есть идея.

— Слушаю. — Полковник помолчал. — Только учти, Игорь: если это опять ваши серые комбинации...

— Нет. Всё абсолютно нормально и абсолютно законно. — Я поднялся с кровати. — Смотрите. После дефолта квартиры вырастут в цене. В рублях вырастут. А в долларах — рухнут. Однокомнатная в Подмосковье будет стоить тысяч десять долларов. Может, и меньше.

— И что?

— А то, что мы их скупаем. И раздаём работягам завода. Тем, кто уйдёт оттуда вместе с нами и не останется под этими варягами.

В трубке стало тихо.

А потом кто-то захрюкал. Через секунду это перешло в откровенный хохот, а ещё через пару — в гогот в две глотки.

— Вы чего ржёте? — не понял я.

— Ой, не могу... — всхлипывал Аркадий. — Ох, уморил, Игорёк. Уморил.

— Да что смешного-то? Объясните.

— Да ты им шах и мат поставил, вот что! — выдавил Аркадий, отдышавшись. — Ты понимаешь, что придумал? Работяги же оттуда в пять минут уволятся! Все до одного!

Я замер с трубкой в руке.

Вот об этом я, честно говоря, не подумал.

А ведь верно. Они купят завод — дорого, в долларах, с валютными долгами. Придут принимать хозяйство и обнаружат пустые цеха. Все сто пятьдесят человек уйдут, потому что квартиры дали мы, а не они.

Оборудование без рук — это металлолом. Стены без людей — это стены.

— Так, — сказал Пётр Васильевич, отсмеявшись. — А вот теперь мне ваша комбинация нравится. Теперь я в деле.

— Пётр Васильевич, — уточнил я, — я это, вообще-то, не ради комбинации предложил.

— Знаю, — спокойно ответил полковник. — Потому и нравится.

Телефон разорвал тишину номера утром.

Меня с рассвета снова колотило мелкой дрожью — отрава не отпускала, цеплялась за нервы. Я полночи крутился на кровати, сбивая простыни, и смотрел в потолок.

Все мысли сводились к одному: убраться из Хабаровска. Заказать билет, сесть в самолёт.

К Лисёнку.

Я соскучился по ней до тупой физической боли под рёбрами. Та ночь на амурском берегу что-то во мне перевернула. До неё я мог сколько угодно морочить себе голову бизнесом, разборками, старыми обидами. Теперь осталось одно: доехать, увидеть, обнять.

Я снял трубку на втором звонке.

— Алло.

— Игорь...

Голос Марины. Ровный, тщательно ровный — так говорят люди, которые очень испуганы и очень стараются этого не показать.

Сердце ухнуло куда-то вниз, и в груди остался липкий холод.

— Что случилось?

— Ты можешь приехать? Прямо сейчас.

— Что с Вовкой?

— Плохо. — Она перевела дыхание. — Острая печёночная недостаточность. Токсины добили печень, она встаёт. А если встанет печень, дальше по цепочке пойдут почки, лёгкие. Всё сразу.

Я стиснул трубку.

— У вас что, нет гемодиализа? Плазмафереза? Хоть чего-нибудь?

— Аппарат есть. — И вот тут ровность наконец сорвалась. — Он не работает. Фильтров нет, расходников нет с июня. Нам нечем чистить ему кровь, понимаешь? Нечем.

Пауза.

— Игорь, без очистки он не доживёт до завтра.

Связь оборвалась. То ли линия, то ли я сам бросил трубку — не помню.

Дрожь исчезла. Слабость, головная боль, ломота — всё выжгло в одну секунду.

Вовка вытащил меня из реки. Полночи держал на себе, гнал по чёрной воде в темноте и рухнул в приёмном покое, отдав последнее, чего у него и так почти не оставалось. Мужик, у которого завод стоит с зимы и который питается тем, что вырастет на огороде.

И теперь он умирал в трёх километрах от меня.

Не от болезни. От того, что в краевой больнице второй месяц нет расходников на аппарат.

Я скатился по лестнице гостиницы и запрыгнул в джип.

По городу шёл жёстко: срезал углы, вылетал на встречку, сгонял сигналом троллейбусы, проскакивал перекрёстки на красный. Машину швыряло на колдобинах. Где-то сзади заорал милицейский свисток, и мне было на него наплевать.

Только одна мысль стучала в такт с сердцем: если он умрёт, я себе этого не прощу. Никогда.

На территорию больничного городка я влетел, не сбрасывая. Затормозил у самого крыльца. Парковаться не стал — бросил машину наискось перед входом.

Плечом вышиб тяжёлую дверь.

Третий этаж. Двустворчатые двери, табличка: «Реанимационное отделение. Вход строго воспрещён».

Из дежурки наперерез выскочили двое — пожилой санитар и молоденький врач.

— Мужчина, сюда нельзя! Здесь реанимация!

— Уйди, — сказал я.

Что-то в моём лице остановило их вернее любых слов. Санитар отступил на шаг.

— Игорь!

Резкий, повелительный окрик в конце коридора.

Марина шла ко мне быстро, на ходу запахивая халат.

— Туда правда нельзя. — Она заглянула мне в глаза и заговорила быстро, негромко. — Он в боксе. Ты с улицы, занесёшь инфекцию — и тогда он не выкарабкается точно. Я ждала тебя здесь.

Она перевела дыхание.

— Ты же из Москвы. У тебя ведь есть возможности. Лекарства, реагенты — хоть что-нибудь?

Купить в этом городе то, чего в нём нет, я не мог. Ни за какие деньги: фильтров нет во всём крае, их не будет и завтра. Значит, нужны не деньги. Нужен человек, который одним звонком поднимет систему.

— Прямая связь с Москвой в здании есть?

— У заведующего. Его сейчас нет, но дубликат ключей у меня.

— Пошли.

Она развернулась и быстро пошла по длинному коридору. Я — за ней.

И вот тут меня обдало волной.

Чёрт. Как же на меня действует эта женщина.

У меня в двадцати метрах умирал человек, который вытащил меня из реки. Я шёл звонить, чтобы попытаться его спасти. А глаза сами, помимо всякой воли, держались на её спине. На том, как перехвачен в талии накрахмаленный халат, на быстрой, по-девчоночьи стремительной походке.

Да какая, к чёрту, талия. Смотрел я совсем не на талию.

Тридцать лет мужику, а мозги как у пацана.

Я мотнул головой и уставился в потолок — облезлый, в жёлтых разводах от старых протечек.

Вовремя. Потому что Марина, будто почувствовав спиной, обернулась.

— Быстрее, — сказала она.

Войдя в кабинет заведующего, я сразу подошёл к столу, сел и притянул к себе тяжёлый телефонный аппарат.

— Девятку набери, — быстро сказала Марина от двери. — Сначала девятку, это выход на межгород.

Я набрал девятку и вбил номер, который знал наизусть.

Два длинных гудка. Щелчок.

— Слушаю. — Голос Сергея, начальника службы безопасности и правой руки полковника, был как всегда ровный, будто из железа.

— Сергей, где Пётр Васильевич?

— Игорь?! — Железо мгновенно дало трещину. — Что с Лисёнком?!

У меня ёкнуло под ложечкой. Вот же чёрт. Первое, о чём он подумал.

— С ней всё нормально. Насколько я знаю. Дай мне его, срочно.

В трубке зашуршало, донесся ровный гул автомобильного мотора, потом спокойный баритон:

— Слушаю, Игорь.

— Пётр Васильевич, нужна помощь.

Короткая пауза. Очень короткая.

— Хорошо. Но сначала ответь: с тобой всё в порядке? Ты сказал «помощь».

Я мысленно выругался.

Ну конечно. У нас же на этот случай была жёсткая инструкция. Слово «помощь» — маркер тревоги: тебя зажали, взяли, приставили ствол, заставляют говорить под контролем. И проверочный числовой код: если всё чисто, называешь «десять».

Он услышал это слово и уже, наверное, дал знак Сергею. Где-то там, в московской машине, сейчас всё пришло в движение.

— Десять, — сказал я чётко. — Чистое десять, Пётр Васильевич. Со мной порядок. Помощь нужна не мне. Другу.

— Слушаю.

— Я в Хабаровске, в краевой. Он в реанимации, отказывает печень. Нужен диализ, а у них нет расходников: аппарат стоит второй месяц. Фильтров нет, картриджей нет. Нужен спецборт — либо привезти оборудование сюда, либо забрать его в Москву. Времени сутки, не больше.

— Как зовут?

— Владимир. Фамилию сейчас уточню.

— Ты на этом телефоне долго можешь быть?

— Сколько нужно, столько и буду.

— Добро. Жди.

Короткие гудки.

Я медленно положил трубку.

Вот кто-кто, а Пётр Васильевич умел такие вещи решать. Не Аркаша с его связями по кабакам и полублатным подхватам, а человек системы. Тридцать лет службы, и в каждом городе страны есть кто-то, кому он когда-то помог или кого когда-то держал за горло. Один звонок — и огромный неповоротливый механизм начинает шевелиться.

Я огляделся.

Кабинет был хорош. Дубовый стол, кожаные кресла, тёмные панели по стенам, полированная дверца бара в углу. На столе рядами телефоны, включая селектор спецсвязи. Диван.

— Ну, тут прилично, — заметил я. Марина ничего не ответила. Просто прошла и села на диван — прямо, сложив руки на коленях.

— Надо ждать, — сказал я.

Она кивнула.

И мы стали ждать.

Тишина в кабинете была тяжёлая, кабинетная, глухая. За окном шумели тополя. Где-то далеко, тремя этажами ниже, жила своя жизнью больница: катилась тележка, хлопали двери, кто-то кого-то звал по фамилии.

А в двадцати метрах отсюда, за дверью с табличкой «Вход строго воспрещён», лежал человек, у которого оставалось меньше суток.

Марина смотрела в одну точку на полу. Я — на телефон.

Прошло минут пять.

Потом в пустой до этого приёмной послышались шаги. Уверенные, неспешные — так ходят люди, которые никогда никуда не опаздывают.

Дверь открылась.

Вошёл мужчина лет сорока, и выглядел он так, будто сошёл с обложки заграничного журнала: идеальная укладка, ровный загар, подтянутая фигура, дорогой импортный костюм. Для девяносто восьмого года — редкая порода, здесь таких было еще мало .

Следом шла молодая красивая женщина в халате.

Он что-то весело ей рассказывал, сыпал шутками и громко смеялся собственным словам. Смеялся так, как смеются в помещении, которое считают своим.

Потом он наконец увидел нас. На его холёном лице пробилось откровенное недоумение, быстро сменившееся барским раздражением.

— Я не понял, Марина, а что здесь происходит? — брезгливо спросил он, скрестив руки на груди. — И почему в кабинете заведующего посторонние?

Я удивленно хмыкнул про себя.

На щеках Марины после его тона вспыхнул лёгкий румянец — не от смущения, а от закипающего гнева. Она расправила плечи и выпрямилась, вздернув подбородок:

— Это не ваш кабинет, Андрей Петрович! Так что я скорее у вас должна спросить, почему вы здесь хозяйничаете в отсутствие главного!

— Я?.. — он на секунду смешался, но тут же взял привычную вальяжную ноту. — Я по делу! Но, как видите, по делу тут все равно обратиться не к кому...

— Ну да, по вашим «делам» действительно не к кому, — с ядовитой усмешкой парировала Марина.

— Хорошо. А это что за мужик? — Он пренебрежительно ткнул в мою сторону указательным пальцем с ухоженным ногтем.

— А вот он здесь как раз по делу, — с вызовом отрезала Марина, скрестив руки. — Он решает вопрос с картриджами и фильтрами для диализа, которые вы благополучно «забыли» заказать!

Франт ещё раз смерил меня высокомерным, оценивающим взглядом — с головы до ног, задержавшись на моей помятой ветровке.

— Он? — Он сочувственно и язвительно ухмыльнулся. — Да он ничего не сможет решить. Фондов нет и не будет, бюджет пуст. Что ты тут мутишь, Марина? Заведующий вообще знает, что вы тут третесь в его кабинете?

В его голосе проскользнула такая хамская, липкая фамильярность, что внутри у меня всё моментально подобралось.

Ну всё, парень. Ты только что перешёл все границы.

— Скажите, Марина Николаевна, — тихо произнёс я и сделал шаг вперёд. — Значит, это из-за этого павлина мой друг сейчас умирает в реанимации?

— Можно сказать и так. — Марина не сводила глаз с Андрея Петровича. — Только он не павлин. Он крыса. Привык грести под себя и таскать государственные деньги в свою нору.

— Послушай, ты!.. — Лицо функционера налилось багровым. От вальяжности не осталось следа, и он шагнул к ней.

— Стоять!

Рявкнул я так, что молоденькая спутница, до этого потихоньку пятившаяся к выходу, присела и пискнула, разом сообразив, что её папик крупно влип.

— Да ты кто вообще такой?!

Он развернулся ко мне. Лицо перекосило. Вскинул руку и с размаху ткнул твёрдым ухоженным пальцем мне в грудь.

— Всё, урод. Ты попал.

Тренировки .Тренировки, Нас три раза в неделю натаскивали бывшие опера и спецы из конторы, ушедшие в частный сектор. Пахали до кровавых соплей. Главное, что вбивали: тело должно быть готово в любую секунду, потому что нападают не там, где ты ждёшь.

Против снайпера с крыши это не помогает.

Против такого — с избытком.

Я перехватил его вытянутую руку за запястье и крутанул на болевой, одновременно заламывая локоть за спину. Движение было отработано до автоматизма, думать не пришлось.

Девица у двери взвизгнула и зажала рот ладонями.

Андрей Петрович ойкнул, прогнулся в пояснице и засеменил ногами, разом растеряв всю спесь.

— Ты что творишь, сука?! Да я тебя...

Я довернул кисть. Он захлебнулся на полуслове.

— А-а! Больно!

— Понятно, что больно. — Я наклонился к его уху. — Ты кто такой?

— Да меня... да меня весь Хабаровск знает!

— Тебя знают, пока ты кости с барского стола таскаешь. — Я довернул ещё. — А теперь слушай сюда. Мой друг сейчас умирает в реанимации. Потому что в краевой больнице второй месяц нет фильтров на аппарат. А деньги на эти фильтры были.

Правительственный телефон на столе разразился резкой трелью.

Я придержал Андрея Петровича в скрюченной позе, свободной рукой сдёрнул трубку.

— Да.

— Игорь, слушай. — Голос Петра Васильевича был сухим и деловым. — Борта не жди, времени нет. Везите его в военный госпиталь, там уже предупреждены, всё подготовят. Записывай номер, кому звонить.

Я зажал трубку плечом, схватил карандаш и записал.

— Спасибо, Пётр Васильевич.

— Работай. До связи.

Короткие гудки.

Я отпустил заломленную руку и оттолкнул мужика от себя. Он отлетел к стене, привалился и тяжело задышал, баюкая кисть.

— Марина. — Я повернулся к ней. — За сколько сможешь перевезти Вовку в военный госпиталь?

— Реанимобиль есть. — Она уже собиралась. — Полчаса на подготовку, минут двадцать дорога. Ему нужен врач в машине, я поеду сама.

— Хорошо. Пошли.

Я кивнул на сжавшегося у стены Андрея Петровича.

— А с этим что?

Марина посмотрела на него сухо, как на пятно на стене.

— А этот, я полагаю, уже понял, что ему тут делать нечего. — Она застегнула халат. — Да, и вот ещё. Докладная по недопоставке медикаментов написана и отправлена ещё в прошлый вторник. Копия ушла в край.

Он побледнел.

— Ты у меня попляшешь, — прошипел он, обошёл меня по широкой дуге и рванул к двери, едва не сбив с ног свою спутницу.

— Андрюша, — окликнул я его в спину. — Ты запомни: теперь я лично за тобой присматриваю.

Дверь хлопнула.

Я стоял у трёхэтажного здания ресторана «Саппоро» в самом центре Хабаровска и абсолютно не понимал, что делать дальше.

Знакомое паршивое чувство. Головой понимаешь, что поступаешь неправильно, а всё равно делаешь. Мозг орёт «остановись», а рука сама тянется к кнопке.

Со мной такое случалось редко. Я привык жить головой.

А здесь всё сошлось.

Шторм на середине реки был моим личным чистилищем. Амур — это вообще не речка для прогулок: два километра ширины и дурное течение. Когда поднимается ветер, волна не идёт к берегу, как положено. Воду крутит, будто в барабане, со всех сторон разом, и тянет к середине.

Даже не отравись я тогда рыбой, само наше спасение было чистой случайностью.

Я мог умереть дважды за одну ночь.

И вот с тех пор в голове сидит вопрос, от которого не отделаться.

А зачем, собственно?

С Алиской всё понятно, она мой якорь. Но ребёнок — это не ответ. Ребёнок — это причина не умирать. А я спрашиваю про другое: зачем так жить.

И вот тут я упираюсь в стену.

Потому что если разобраться честно, эта моя жизнь — точная копия прошлой. Разница только в количестве нулей.

В той, первой, я тридцать лет просидел у терминала, дёргая цифры туда-сюда. Заработал столько, что хватило бы на три жизни, и не потратил толком ни на что, потому что тратить было поздно и незачем.

Мне дали вторую попытку. Полную. С памятью, со знанием всего наперёд, в семнадцать лет, в стране, где можно было построить что угодно.

И что я построил?

Ровно то же самое. Только теперь я дёргаю цифры не в одиночку, а с полковником и Аркашей. Те же схемы, те же счета, те же ночные звонки. Даже одиночество то же самое, слово в слово.

Знание будущего не сделало меня умнее. Оно сделало меня быстрее. Я просто прошёл тот же круг за одиннадцать лет вместо сорока — и очутился в той же точке, только раньше.

И самое поганое, что я знаю, где именно свернул не туда.

Не в бизнесе. Не в девяносто пятом, когда меня пасли, а попали в Лену.

В феврале восемьдесят седьмого. В той кухне на улице Ленина, где стояла девчонка с дрожащими пальцами, а я смотрел на её новый шарф и придумал себе повод уйти.

Я тогда решил, что поступаю по-мужски. Что отпустить — благородно. Что мне так будет удобнее объяснить самому себе, почему я один.

Я всю жизнь делал одно и то же: заранее отходил в сторону, чтобы никто не успел отойти первым. Уходил раньше, чем меня оставят. И называл это то расчётом, то гордостью, то заботой о ней же.

А это был просто страх.

Мне семьдесят лет от роду, если считать по-честному. Я знаю, когда рухнет рубль и что ждет страну. Я умею считать чужие ходы на пять шагов вперёд.

А боюсь по-прежнему одного и того же: что скажут «нет» те кого люблю.

Из-за этого страха я потерял её тогда. Из-за него же три года не могу заставить себя ночевать в собственном доме — потому что там всё напоминает о женщине, которой уже нет . При жизни я и её толком не видел, всё был занят: заводы, схемы, командировки.А сейчас она все время со мной.

Хороший итог. Одну упустил, вторую не разглядел. Обеих любил задним числом.

И вот теперь я стою посреди Хабаровска, и уже десять минут не могу дойти до дверей ресторана.

Потому что там, внутри, сидит человек, которому я должен сказать три слова. И я боюсь их сказать точно так же, как боялся одиннадцать лет назад.

Ничего не изменилось.

Совсем ничего.

Черт курить охота. Постоял ещё минуту, глядя на своё отражение в стеклянной двери.

А потом я подошёл к дверям. Стеклянные створки плавно разошлись.

Самолёт с тяжёлым, ощутимым ударом ткнулся колёсами в бетонку Домодедова, скакнул на амортизаторах и с рёвом реверса покатился по рулёжной дорожке.

Восемь часов лёта. Восемь часов, за которые я не сомкнул глаз ни разу.

Публика в бизнес-классе чинно сидела и ждала, пока подадут трап. А народ в экономе подорвался с мест ещё до полной остановки, мгновенно забил собой узкий проход и принялся выуживать баулы с верхних полок под бессильные замечания бортпроводниц.

Если честно, здешний бизнес отличался от эконома разве что расстоянием между креслами — что при моём росте было безусловным спасением — да кормёжкой, которая, полагаю, выглядела чуть съедобнее.

Зато спеси у публики хватало на десятерых. Лица важные, надутые от собственной значимости. И стюардесс они долбили с особым, изысканным цинизмом, вымещая раздражение по любому поводу: то напитки не той температуры, то рулёжка затянулась, то шторку задёрнули не вовремя.

Новые русские летели в новую Россию.

Единственным нормальным человеком в салоне оказался мой сосед слева. Мужик лет пятидесяти, в добротном дорогом костюме, но с простым, открытым, по-житейски свойским лицом.

Где-то ещё над Новосибирском он покосился на моё окаменевшее лицо, понимающе подмигнул и без единого слова достал из внутреннего кармана плоскую металлическую фляжку.

Коньяк оказался отличным, выдержанным и терпким.

— Проблемы? — спросил сосед.

— Хватает.

— Ну, за то, чтоб рассосались.

Мы выпили, и он больше ни о чём не спрашивал. Просто убрал фляжку и уткнулся в газету. За это я был ему благодарен сильнее, чем за коньяк.

Глоток пришёлся кстати. Потому что всю дорогу — все восемь часов, над тайгой, над Уралом, над бесконечными ночными огнями внизу — у меня в ушах звенела одна фраза. Та, что Марина бросила мне на крыльце уже перед самым такси.

«Любила она тебя, Игорь. И я тоже».

Я гонял эту фразу по кругу, как заезженную плёнку. Прикидывал так и эдак. Взвешивал, что она значит, что с этим делать и что я вообще могу сделать сейчас, когда в Москве всё горит.

Ничего я не мог. В этом и была вся штука.

Бикнул пейджер.

Я достал коробочку и прочитал: «Включи трубу».

Вот чёрт. Точно.

Батарейка у этих первых мобильников садилась с катастрофической скоростью, и я вырубил аппарат ещё в Хабаровске, от греха подальше. Никак не мог привыкнуть к этому громоздкому ненадёжному убожеству — в моей прошлой жизни телефон был размером с ладонь и работал неделю.

Я вытащил трубку, зажал кнопку и дождался, пока в углу экрана прорежется сетка.

Набрал.

— Да.

— Сколько? — Без приветствий, сразу. Голос Серёги.

— Десять.

Пауза в полсекунды .

— Слушай внимательно. Как выйдешь в зал — на багаж плюй, к ленте не подходи. Сразу иди в туалет.

Я невольно оглянулся по сторонам. Соседи вокруг сосредоточенно доставали куртки, кто-то уже стоял в проходе.

— В туалет?

— Уходим через служебку. Наружу из здания не выходи ни в коем случае. Ни к стоянке, ни к автобусам. Понял?

— Понял. — Я помолчал. — Всё так плохо?

— Плохо.

Коротко и без пояснений. Серёга никогда не разговаривал по открытой связи, а мобильный в девяносто восьмом — это вообще открытая площадь с мегафоном.

— В какой туалет? Справа или слева?

— Слева. Который у выхода к камерам хранения. Зайдёшь в дальнюю кабинку и жди, я сам подойду.

— Понял.

— И, Игорь. — Он на секунду замялся, что было на него совсем непохоже. — Из зала иди спокойно. Не беги, не крути головой, не оглядывайся. Просто мужик пошёл отлить. Ясно?

— Ясно.

— Всё. До связи.

— И что, так и сказала? — усмехнулся Серёга, подвинув ко мне гранёный стакан. — «Мне тебя пожалеть?»

— Ага.

Я уронил голову на руки.

Мы сидели на кухне одного из наших неприметных домиков, разбросанных по глухим подмосковным деревням. Такие явки держали специально: если случится шухер — залечь, затеряться и спокойно решить, что делать дальше.

Домик был так себе. Печка, крашеный пол, ситцевые занавески в горошек, приколоченная над столом полка с чужой посудой. Хозяева, тихая пенсионерская пара, жили в соседней деревне и приезжали раз в месяц протопить. За это им платили столько, что вопросов они не задавали никогда.

За окном стрекотали кузнечики. Где-то далеко брехала собака.

Когда адреналиновый шторм улёгся, меня накрыл сухой тяжёлый отходняк. Я раскис окончательно.

Слишком много всего спрессовалось за эти дни. Хабаровск, где я умудрился подхватить проблемы на ровном месте. Вовка в реанимации. Марина с её откровенностями на крыльце. Восемь часов лёта без сна. И как вишенка на этом торте — гонка по пустырю и стрельба из ТТ.

Сейчас, глядя на свои всё ещё подрагивающие пальцы, я был искренне рад, что оказался косоруким и никого там не завалил насмерть. Труп — последнее, что нам сейчас нужно. Слишком много геморроя.

Хотя, если разобраться, всё это выглядело абсурдом.

Если те типы — чистый криминал, наш отпор их только разозлит. В милицию они не побегут: перед пацанами западло. А если за ними стояли полукриминальные структуры с крышей — чем они меня прижмут? Их слово против моего.

На дворе девяносто восьмой. Ни камер на дорогах, ни регистраторов, ни телефонов с видео в каждом кармане. Доказать в этом бардаке нельзя вообще ничего.

Я, откровенно говоря, бухал.

Ну как бухал. Мне в нормальном состоянии на пробку наступи — и я поплыл. А тут выпил две по сто. Первые сто вообще не зацепили, сгорели в остатках адреналина. И только после вторых нервы начали отпускать.

На столе красовалась закуска: варварски разорванный батон, косо покрошенная тупым ножом сухая колбаса и огурцы, которые я таскал из банки прямо руками, капая рассолом на клеёнку.

Сюр, твою мать.

Человек с состоянием в десятки миллионов долларов сидит в чужой избе под лампочкой без абажура, жрёт колбасу с газеты и жалуется телохранителю на женщину.

И ведь вместо того чтобы трезво разбирать ситуацию — вычислять, кто нанял водилу, через кого утекли данные о моём рейсе, что делать с кротом, который у нас явно завёлся, — я сидел и захлёбывался эмоциями.

А Серёга, как штатный и бесконечно терпеливый психолог, всё это спокойно выслушивал. Мало того — задавал уточняющие вопросы и вставлял точечные трезвые комментарии.

— Ну а чего ты хотел, Игрек? — Он запустил пальцы в трёхлитровую банку, выудил пупырчатый огурец и захрустел им на всю избу. — Это для тебя она одиннадцать лет назад была ангелом. Нежная наивная девочка, смотрела на тебя снизу вверх. А потом?

— Что потом.

— А потом ты воткнул ей нож в спину и свалил в туман. — Он сказал это буднично, без всякого осуждения, как констатируют погоду. — Потом грохнулся Союз, и от статуса её номенклатурной семьи остался пшик. Наступила серая действительность. Неудачное замужество, ребёнок, бытовуха, собачья работа, где надо выгрызать копейки. Мать слегла. Квартиру отобрали. И со всем этим она справлялась одна, Игрек. Все эти годы. Без тебя, без мужа, без папы с мамой.

Он помолчал.

— Она себе такую броню нарастила, что твоим броневикам не снилось. У неё даже строение ушей изменилось.

Я застыл с гранёным стаканом в руке.

— А уши-то тут при чём?

— А уши, Игрек, у неё изменились, чтобы лапша сползала. — Серёга ядовито усмехнулся. — Вся та романтическая лапша, которую ты ей вешал при встрече.

— Ничего я не вешал! — Я почувствовал, как к щекам приливает кровь. — Я просто сказал... ну, про наши прошлые чувства. Про то, что между нами было.

— Ты дурак, Игрек.

Он сказал это без тени сомнения, как ставят диагноз.

— Вот в финансах ты гений, тут спорить не буду. Схемы, акции, курсы — тебе равных нет. А в семье и человеческих отношениях — дурак дураком.

— И почему это я дурак?

— Да потому. — Серёга положил недоеденный огурец на клеёнку и подался вперёд, опершись локтями о стол. — Я не знаю, что там у вас за история и что между вами было. Но если она хоть наполовину такая же женщина, как Лена...

— Ну понятно.

— Да ни хрена тебе не понятно!

Он сказал это громче обычного, и я поднял голову. Серёга никогда не повышал голос. За все годы — ни разу.

— Ты думаешь, ты один тут умный и всё про всех знаешь? Я всё это время был рядом. С тобой и с ней. Я видел, как она живёт.

Он смотрел мимо меня, в тёмное окно.

— У неё день с тебя начинался и тобой заканчивался. Каждое утро, каждый вечер: «Ой, Игорёк сегодня прилетит, надо бежать ужин разогревать». «Ой, Игорёк поздно придёт, надо ему тортик испечь, он такой любит». «Ой, Игорёк устаёт на работе, не надо его лишний раз дёргать, я сама справлюсь».

Я ошарашенно уставился на него. Стакан в руке дрогнул.

— Это... она тебе сама говорила?

Серёга посмотрел на меня как на законченного идиота и тяжело вздохнул.

— Опять дурак. Ты вообще соображаешь? Я её водитель и телохранитель сколько лет? Я её с Лисёнком по врачам возил. На танцы, на кружки, на развивашки эти ваши. Ты думаешь, мы в машине часами в молчанку играли?

Он взял свой стакан, покрутил, но пить не стал.

— Разговаривали мы, Игорек. Обо всём. Она мне про тебя больше рассказала, чем ты сам за десять лет.

Я молчал.

— Знаешь, что она мне однажды сказала? — Он всё-таки выпил, поставил стакан. — Летом, кажется, в девяносто четвёртом. Сидим в машине у поликлиники, ждём, Лисёнок с ангиной. И она вдруг говорит: «Серёж, а вот интересно, если бы у Игоря не было ни копейки, он был бы счастливее?» Я говорю: не знаю. А она посмотрела в окно и говорит: «А я думаю, был бы.Потому что мы его любим. Только он этого никогда не проверит».

Я поставил стакан на клеёнку.

Кухня вдруг стала очень тихой.

— Жизнь такая была, — сказал я наконец, — Ты же сам всё помнишь. Мы тогда из разборок не вылезали, беготня, наезды, каждый день кого-то хоронили.

— Да всё я помню.

Серёга махнул рукой.

— Я, если ты до сих пор не понял, простую вещь пытаюсь сказать. Ты, когда тебе семнадцать было, рассуждал жёстче и взрослее. Говорил как старик, который жизнь прожил. А сейчас что за детский сад? Откуда розовые сопли?

— Какие сопли?

— Такие. — Он загнул палец. — Первое: то, что было раньше, — проехали, забудь, назад не переиграешь. Второе: хочешь эту женщину — так вытащи её из дерьма. Просто возьми и вытащи. Третье: отвези куда-нибудь, где солнце и море. Подари нормальное кольцо, не побрякушку. И дальше по списку — всё как у людей. А ты трагедию строишь на пустом месте, как студент второго курса.

Я смотрел на своего хмурого молчаливого начальника охраны, который за один вечер выдал больше слов, чем обычно за месяц, и не знал, смеяться мне или плакать.

— Не, Серёга. Я реально тобой горжусь. — Я покачал головой, еле сдерживая усмешку. — Тебе на хрен не упёрлось в охране пахать. Тебе в психологи надо. Будешь подкасты записывать, курсы продавать и бабки лопатой грести.

— Опять ты со своими словечками из будущего, — поморщился он, но в уголках глаз мелькнула ухмылка.

— Ладно, забей. — Я тряхнул головой, прогоняя муть. — Давай лучше узнаем, что там с водилой.

— И с водилой, и со всем остальным будем разбираться завтра. — Серёга посуровел. — А сейчас спать. Мне твоя башка нужна свежая.

Я потянулся к бутылке, чтобы плеснуть ещё чуть-чуть, но он опередил: сгрёб её со стола и поставил на пол, к печке.

— Всё. Хорош.

Я пожал плечами, поднялся и побрёл в комнату.

Но внутри уже улеглось. И мысли о том, как именно помочь Марине, наконец начали складываться в чёткую понятную картинку.

Следующий день тянулся в дёрганом ожидании.

Где-то в обед Серёга испарился, оставив меня под присмотром двух молчаливых парней из охраны. Пистолет мне вернуть он категорически отказался, буркнув на прощание, что в этом городе и без меня психованных с оружием хватает.

Я ходил из угла в угол. Маялся от безделья. Шуршал пожелтевшими подшивками «Крокодила», которые нашёл на этажерке, — номера были за восемьдесят третий год, и шутки там были про несунов и очереди за колбасой.

И безуспешно пытался сложить пазл: кто конкретно на нас наехал и чего они добиваются на самом деле.

Ближе к вечеру приехали Серёга и Аркадий.

Аркаша шагнул в дом и остановился на пороге, оглядывая обшарпанные стены.

Выглядел он паршиво. Бледный, осунувшийся, левая рука на перевязи под пиджаком, движения осторожные, как у человека, которому больно поворачиваться. От прежнего лоска не осталось и следа: ни укладки, ни загара, только чисто выбритое серое лицо.

— Ну, Игорёк, ты и псих, — пробормотал он и повернулся к Серёге: — А получше места для нашего стратега не нашлось?

Серёга молча пожал плечами и вышел в коридор, прикрыв за собой дверь.

— Ты как? — спросил я, кивнув на его руку.

— Нормально. — Аркадий поморщился и осторожно опустился на стул. — Ключицу зацепило и по касательной бок. Врачи говорят, повезло: на десять сантиметров правее — и разговаривал бы ты сейчас сам с собой. Швы через неделю снимут.

— Кто?

— Разберёмся. Уже разбираемся.

Он подвинул стул поближе и заговорил уже по-деловому.

— Короче, Игорек, расклад такой. То, что доллар вот-вот улетит в небеса, сейчас понятно всем, кто хоть немного в теме. Настоящий психоз: народ скупает всё подряд, до чего дотянется, лишь бы не держать деревянные. Как в войну. Спички, соль, керосин, крупа.

— Угу. И туалетную бумагу.

Я невольно вспомнил пустые полки в другой своей жизни, лет через двадцать с лишним.

— И туалетную бумагу тоже, — согласился Аркаша, явно не поняв, при чём тут она, но на всякий случай кивнув. — Так вот. Наехал на нас чистый криминал. Хотели по-тупому отжать консервный завод, думали, испугаемся. Мы им сразу дали по зубам, а уж после того, как ты устроил в поле тир и спалил их «Волгу», они и вовсе задний ход включили.

Он помолчал, потрогал перевязь.

— Стреляли-то они в меня. Мои пацаны им за это сейчас рога откручивают, тут вопрос закрыт.

— А что дальше?

— А вот дальше начинается чертовщина. — Аркадий нахмурился. — Всё очень странно и не сходится.

Я откинулся на спинку стула, всматриваясь в него и пытаясь на лету собрать факты в одну картину. Мозг работал со скрежетом.

И вдруг пазл начал складываться.

— Подожди. — Я поднялся и стал нервно ходить по тесной комнате. — Дай я сам попробую. Отравление Петра Васильевича — это не их рук дело?

— В точку.

Аркадий кивнул.

— Эти отморозки целились конкретно в тебя. Считали, что ты мозг и малолетка. Пётр Васильевич для них — старый хрен, который своё отжил. А я — босс.

— Логично. И водилу в аэропорту наняли они — тут всё сходится. — Я остановился посреди комнаты. — Но тогда главный вопрос. Если не они... то кто травил Петра Васильевича?

Дверь скрипнула.

Вошёл Серёга и без лишних слов поставил на стол поднос с тремя кружками кофе.

Я посмотрел на него. Потом на Аркашу.

И в голове раздался сухой щелчок.

Всё вспыхнуло разом и выстроилось в одну чёткую схему.

Меня будто обухом по голове.

— Твою мать, — тихо сказал я и тяжело опустился на край койки.

— Что? — в два голоса переспросили оба.

— Нам надо срочно переобуватся и причем в воздухе. — Я почесал голову руками.

Едва дверь открылась, как из глубины дома мне навстречу вылетело маленькое вихревое облако.

— Папка!

Звонкий счастливый визг перекрыл все остальные звуки.

Алиса с разбегу взлетела мне на руки. Я перехватил её под мышки и крепко прижал к себе.

От неё пахло клубникой, солнцем и чем-то сладким — то ли мороженым, то ли шампунем. За дне недели она стала тяжелее. Заметно тяжелее, я это почувствовал руками.

— Папка, как классно, что ты приехал! — тараторила она, на секунду отстранившись и строго насупившись. — А ты почему в Корею не прилетел, а? Ты же обещал! Обещал и не прилетел!

Мордашка Лисёнка вытянулась в наигранной обиде — но продержалась эта обида ровно полторы секунды, после чего дочь снова изо всех сил уткнулась мне в шею, обхватив тонкими ручонками.

Господи. Как же я люблю эту девочку.

У меня перехватило дыхание, а в груди стало щемяще-тесно.

— А ты загорела, — сказал я ей в макушку.

— Ага! И плавать научилась! По-настоящему, без круга! И ещё я на медузу наступила, и она меня укусила, и я не плакала! Ну почти.

Рядом переминался с ноги на ногу Серёга.

Наш суровый начальник охраны, гроза подмосковных бандитов, человек с двумя стволами и каменным лицом, сейчас стоял с абсолютно дурацким видом и терпеливо ждал своей очереди на обнимашки.

Алиса, как настоящая женщина, решила вопрос мгновенно. Не разжимая правой руки, которой держала мою шею мёртвой хваткой, она царственно протянула левую ладошку в сторону Серёги.

Тот расплылся в широченной улыбке, шагнул ближе и осторожно поцеловал маленькую ладонь.

— Дядя Серёжа, — мурлыкнула Лисёнок таким кокетливым тоном, что я только головой покачал.

Вот же зараза растёт. Девять лет, а уже всё умеет.

— Пошли, мой Росинант! — потребовала она, дёрнув меня за воротник.

— Кто-кто?

— Росинант! Это лошадь Дон Кихота, мне бабушка читала. Ты моя лошадь, понял? Но-о!

Серёга у меня за спиной сдавленно хрюкнул.

Пройти дальше трёх шагов нам не дали.

Из летней кухни, на ходу вытирая руки о фартук, выскочила мама. Следом, тяжело переставляя ноги, вышла бабушка.

И начался тяжеловесный артобстрел из родственнической любви, тревоги и причитаний.

— Игорёшка! Господи милостивый, да на кого ж ты стал похож! — ахнула мама, всплеснув руками, и принялась ощупывать мои плечи, спину и лицо, будто проверяя, все ли запчасти на месте. — Схуднул-то как! Одни кости да кожа, смотреть больно! Ты что там, в своих столицах совсем за собой не следишь? Плохо кушаешь, да? Опять на сухомятке да на нервах?

— Да ты вглядись в него получше! — сурово вмешалась бабушка, упёрла руки в бока и окинула меня насквозь просвечивающим взглядом. — Впалый весь, лицо серое, синячищи под глазами в поллица! Ты вообще спишь? Хоть по четыре часа спишь или нет? А зарядку делаешь? Забросил ведь, сразу видно!

— Баб, ну какая зарядка...

— Такая! Раньше каждые деньс гантелями корячился, хоть мышцы какие-то были. А сейчас что? Вытянулся, высох, как жердь на огороде. Не отжимаешься — тело обмякнет, и весь иммунитет отвалится!

Нда говорит что за этот год я поменял размер пиджака,на больший смысла не было.

— Ой, да не говори, мама, — причитала мама, уже пытаясь отнять у меня Алису, чтобы я «не перенапрягал спину». — Мы с бабушкой третий день себе места не находим! В новостях такое показывают, ужас один. А он ездит где-то, всё о делах думает, а про здоровье забыл. На десять килограммов похудел, не меньше! Щёки ввалились, шея тонкая, как у воробья.

— Вон, на Серёжу посмотри! — Бабушка развернулась к моему телохранителю, который тут же попытался слиться со стеной. — Серёжа! Ты куда смотрел? Мужик здоровый, а подопечный у тебя на призрака похож! Чем вы там питаетесь? Сосисками сырыми? Или в ресторанах своих одну зелень жуёте?

— Да нормально всё, баб Галь, — пробормотал Серёга, виновато опуская глаза.

Двухметровый мужик, который несколько дней назад в поле гонял на мотоцикле под обстрелом , стоял и краснел, как школьник у доски.

— Ничего не нормально! — загремела бабушка. — Оба за стол, живо! Я борщ сварила, густой, ложка стоит. Пирожки с капустой только из духовки, котлеты домашние, пюрешечка с маслицем. И только попробуй не доесть всё до крошки — я тебя лично прямо здесь на ковре отжиматься заставлю!

Я беспомощно покрутил головой, глупо улыбаясь во весь рот, и, всё ещё держа Алису на руках, поплёлся на кухню под непрекращающийся дуэт маминых охов и бабушкиных наставлений.

— Слушай, Серёга, — шепнул я ему на ходу. — А правда, что мы здесь, в Германии, всего на два дня проездом?

Серёга сокрушённо развёл руками:

— По-моему, с таким приёмом нам и одного хватит, чтобы Берлин взять.

За столом я усадил дочку на колени и огляделся, не досчитавшись народу.

— Мам, а где отец? И Лёшка?

Мама вздохнула и неопределённо пожала плечами.

— Отец наотрез отказался ехать. Говорит, хозяйство бросать нельзя, за домом кому-то присматривать надо. Я ему и так, и эдак... Уперся как бык.

— Узнаю.

— А Лёшка в Израиле, ты же знаешь. Уверяет, что там в смысле безопасности всяко лучше, чем у нас.

Пытка едой продолжалась добрых полтора часа.

Я был безмерно благодарен Серёге, который со стойкостью настоящего бойца принял на себя основной удар: и расспросы, и львиную долю бабушкиных кулинарных шедевров. К третьей тарелке он держался уже на одном мужестве.

Пока он держал оборону за большим столом, я сидел в углу на мягкой оттоманке. Алиса уютно гнездилась у меня на коленях, и мы вдвоём уплетали из одной тарелки. Я орудовал ложкой левой рукой, подкармливая дочь, а она открывала рот, как птенец, и болтала не переставая.

Про медузу. Про то, что в Корее едят острое и она попробовала и чуть не умерла, но бабушка дала воды. Про какую-то девочку Настю из соседнего номера, у которой был жёлтый купальник и которая оказалась вредина. Про то, что море солёное и это нечестно.

Такой сюр и грубейшее нарушение этикета — есть вдвоём из одной посуды — был в порядке исключения официально санкционирован самой бабушкой.

За окном садилось солнце, на кухне пахло борщом и пирогами, гремела посуда, кто-то спорил, кто-то смеялся.

И я вдруг поймал себя на простой мысли: вот оно.

Вот это самое — большой дом, семья, ребёнок на коленях, Серёга, героически доедающий четвёртый пирожок, — и есть то единственное, ради чего вообще имеет смысл вся моя возня с курсами, схемами и офшорами.

За тем столом в Хабаровске я не мог объяснить Марине, зачем живу.

А тут, оказывается, всё просто. После обеда, когда мы стали разносить вещи по комнатам, Алиска мгновенно испарилась.

Как выяснилось чуть позже, она унеслась на псарню: там одна из собак как раз рожала щенков, и дочь решила лично возглавить процесс.

Мы же, переведя дух, начали собираться дальше.

Нам предстоял визит в клинику к Петру Васильевичу.

..

Прошёл месяц с того дня, как страна сорвалась в пропасть.

Семнадцатого августа сухое, бледное заявление правительства и Центрального банка уместилось в полстраницы газетного текста. Слово «дефолт», ещё вчера казавшееся мудрёным термином из новостей, за один день превратилось в гильотину, рухнувшую на шею всей России.

А дальше начался месяц, которого никто не забудет.

Я стоял на балконе нашего центрального московского офиса, держал в руках остывший кофе и смотрел вниз, на Садовое.

Город так и не успокоился.

Очереди к дверям коммерческих банков выстраивались ещё до рассвета — люди стояли плечом к плечу, от старух в выцветших ситцевых кофтах до упитанных коммерсантов в кожанках. Стучали в запертые стеклянные двери, кричали, требовали свои сбережения. Двери оставались глухи. Банковская система умерла за несколько часов и за месяц так и не воскресла: межбанк встал, платежи зависли в воздухе, а мелкие и средние банки просто опускали жалюзи и вывешивали бумажку с обтекаемым «по техническим причинам приём вкладов и выдача наличных временно приостановлены».

Рубль в августе стоил шесть сорок. Сейчас, в середине сентября, за доллар просили шестнадцать, а на пике паники, дней десять назад, доходило и до двадцати одного.

Продавцы не успевали переписывать ценники. Девчонки-кассирши бегали между рядами с красными маркерами, перечёркивая цифры на глазах у озлобленной толпы. Гречка, которая в начале августа стоила три пятьдесят, к концу месяца шла по шесть, а сейчас — по восемь, и все понимали, что это ещё не потолок.

Сахар, масло, чай, тушёнка, дешёвые сигареты — всё сметалось за считаные минуты. Люди в панике избавлялись от деревянных, пытаясь овеществить их хоть во что-то съедобное или долговечное. В магазинах бытовой техники мели всё подряд: японские телевизоры, утюги, электрочайники. Я своими глазами видел мужика, который тащил под мышкой три микроволновки, искренне полагая, что завтра обменяет их на еду.

И так было по всей стране.

Люди вдруг осознали, что всё, что они копили с девяносто пятого, ужимаясь и отказывая себе, превратилось в труху. В метро стоял тяжёлый гул от тысяч шепчущихся голосов. На рынках вспыхивали драки за мешок муки. А возле обменников дежурили крепкие парни с арматурой, поджидая тех редких счастливчиков, кому удалось выбить из банка хотя бы сотню долларов.

А мы в это время сидели в кабинете с панорамными окнами и смотрели на весь этот рукотворный конец света сверху.

На столе стоял пузатый хрустальный графин с водкой. Вокруг лежали стопки газет с чёрными траурными заголовками.

Ещё в июле, сразу после той памятной ночи в немецкой клинике, мы тихо, не привлекая внимания, завершили вывод всех оборотных средств из государственных краткосрочных облигаций, закрыли рублёвые счета и перевели всё в твёрдую валюту. Тогда же продали активы, работавшие на внутренний рынок, — оставили только то, что работает на экспорт.

Сегодня эти предприятия были курицами, несущими золотые яйца: выручка в долларах, издержки в подешевевших втрое рублях.

Пока страна стремительно нищала, а холдинги и банки, не имевшие выхода на государство, лопались как мыльные пузыри, погребая под обломками своих владельцев, наше состояние внутри России за месяц росло.

Ощущение было жуткое, почти фантасмагорическое.

Мне это напоминало фильм, где богатые ушли на станцию со всеми технологическими новшествами и устроили себе рай, а внизу, на земле, творился экологический ад.

Прошло еще две недели. Волна первичного хаоса в Москве постепенно улеглась, сменившись угрюмой, тяжело дышащей реальностью. Наши комбинаты работали как часы, люди получали зарплату, а наша валютная «подушка» хоть и не разрасталась до космических масштабов но и не проседала. Казалось, мы проскочили самый страшный шторм и стояли на монолитном фундаменте.

Но именно тогда, когда внешняя угроза отступила, шторм зародился внутри.

Через неделю после наших грандиозных планов в центральном офисе произошёл первый серьёзный конфликт, давший глубокую, трещину в нашей монолитной четверке.

Всё началось во вторник. Аркадий ворвался в кабинет с горящими глазами и папкой документов подмышкой. В последние дни он выглядел немного взвинченным — победа над дефолтом и ощущение своего огромного богатства явно кружили ему голову. Ему хотелось чувствовать себя не просто тихим миллионером, а вершителем судеб, меценатом, человеком из высшей лиги.

— Ребята, есть важнейшее дело! — с порога заявил Аркадий, бросая папку на стол перед Павлом Васильевичем. — Вы же помните Генку Маркова? Из «РосСнабТорга»? Мы через него в прошлом году швеллеры на Урал гоняли.

— Помню, — суховато кивнул Павел Васильевич, поднимая глаза от свежей аналитики. — И что с Марковым?

— Короче, у него беда, но и благороднейшая тема одновременно! — Аркадий эмоционально размахивал руками, расплёскивая вокруг себя возбуждение. — Под Калугой есть детский дом. Покровский интернат. Там полная разруха! Крыша протекает, отопления нет, дети буквально на голой картошке сидят, у директора слёзы на глазах. Генка сейчас собирает деньги с бизнесменов, чтобы завезти туда партию угля, полностью отремонтировать котельную и закупить медикаменты. Понятное дело, дефолт его подкосил, наличных не хватает. Он просит нас войти в пул на триста тысяч долларов. Триста штук зеленых — для нас сейчас это копейки! Зато мы удержим целый детдом на плаву, да и Маркова подставим под плечо, он человек проверенный.

Павел Васильевич, у которого тема социалки и помощи слабым всегда выбивала искру искреннего сочувствия, мгновенно подался вперёд.

— Триста тысяч? На детей и котельную? — Старик нахмурился, в его глазах вспыхнула бывалая отцовская строгость. — Если там действительно дети мерзнут, это дело нужное. Мы не имеем права сидеть на миллионах, когда в ста километрах от Москвы дети без угля зиму встречать будут. Давай, Аркадий, готовь распоряжение в кассу, я подпишу.

— Погодите, — тихо проговорил я, не поднимая головы от своего ноутбука.

Подъехав к массивным автоматическим воротам своего дома в Заречье, я притормозил и коротко посигналил.

Через пару секунд из бревенчатой будки показался дежурный.

— Привет, — сказал я, глуша двигатель и выходя на прохладный вечерний воздух. — Ты когда меняешься?

— Завтра утром, Игорь Валерьевич. — Старший охранник поправил рацию на поясе.

— Кто с тобой в паре?

— Виталик.

— Зови сюда.

Он кивнул и бросил в рацию пару слов. Через мгновение из будки вышел второй — молодой крепкий парень с цепким взглядом. Оба встали передо мной, ожидая указаний.

— Так, парни, расклад такой. — Я говорил ровно, не терпящим возражений тоном. — С этой минуты никого на территорию не впускать и никого отсюда не выпускать без моей личной команды. Постучится кто угодно — хоть сам Господь Бог — правила не меняются. Никого.

Охранники переглянулись. В глазах читалась растерянность: такого осадного режима здесь не вводили никогда.

— А... Сергей Витальевич? — осторожно спросил молодой и нервно сглотнул. — Если он приедет?

— А кто главнее? — спокойно спросил я, глядя ему прямо в глаза.

— Господь Бог... — растерянно пробормотал парень.

— Ответ принят.

Я помолчал.

— По смене передайте. И вот что ещё. Это не потому, что я вам не доверяю. Это потому, что у меня в доме ребёнок, а в Москве сейчас весело. Понадобится — разбудите меня хоть в четыре утра, я не обижусь.

— Ясно, Игорь Валерьевич, — в один голос ответили они и подтянулись.

Я подъехал к крыльцу.

Стоило хлопнуть дверью машины, как из дома выскочила Алиса и с разбегу запрыгнула мне на руки, обняв за шею.

— А ты чего так рано? — Она подозрительно прищурилась, всматриваясь в моё лицо. — Тебя что, уволили?

Я не удержался и громко расхохотался, подбрасывая её на руках и стряхивая с себя остатки тяжёлого офисного дня.

— Меня нельзя уволить, дочка. Я могу только сам уволиться. Ну а что у нас сегодня на ужин?

— Сегодня Марья Ивановна дежурит. — Алиса забавно наморщила нос. — И она сварила борщ. А я его терпеть не могу.

— И чего же ты хочешь вместо борща?

— Гамбургеры! — Она мечтательно закатила глаза и сложила ручки на груди. — Пап, ну поедем в «Макдоналдс»!

— Алис, какой «Макдоналдс»? Это же чистая отрава.

— Зато вкусно!

— Ладно, — сдался я с улыбкой. — Завтра объявляю официальный выходной, и поедем.

— Точно? Точно-точно? — Алиса просияла. — И Серёжу с собой возьмём?

Я на секунду замер.

Вспомнил сегодняшний скандал, папку, летящую мне в голову, и Серёгу, который остался там, между молотом и наковальней.

— Хм. А Серёжа нам там зачем?

— Как зачем? — искренне удивилась дочь. — Нас охранять! Странный ты, папка.

Мы вошли в дом.

И здесь я в очередной раз поймал себя на том же самом чувстве, от которого никак не мог избавиться последние недели.

Тишина.

Настоящая, густая, ватная тишина. Пахло борщом и свежевымытыми полами. В гостиной приглушённо бубнил телевизор. За окнами качались сосны, где-то на участке лаяла собака, и всё.

.

Я знал, что рано или поздно привыкну. Все привыкают. Человек — существо гибкое, ему свойственно быстро объяснять себе, почему он живёт хорошо, а другие плохо. Обычно объяснение простое: я заработал, я умнее, я рисковал.

Так вот, я старался себе этого не позволять.

Потому что заработал я на том, что заранее знал дату. Не умнее я был. Просто я знал.

У лестницы мы столкнулись с гувернанткой.

— Извините, Игорь Валерьевич. — Она с лёгким замешательством перевела взгляд с меня на девочку у меня на руках. — У Алисы ещё не закончился урок французского. Если хотите, мы можем его отложить.

Алиса тут же повернула ко мне хитрое личико, всей душой надеясь на чудесное спасение.

— Excusez-moi, je suis rentré plus tôt. Continuez, je vous en prie, — проговорил я с диким акцентом, улыбаясь гувернантке. — Извините, это я вернулся раньше времени. Продолжайте, пожалуйста.

Она с уважением кивнула. Алиса разочарованно вздохнула и надула губы, поняв, что съехать с урока не получилось.

— Извини, Лисёнок. Но ты помнишь, что говорила мама?

Дочь вздохнула ещё тяжелее — с тем самым обречённым терпением, с каким дети произносят родительские истины.

— Да, пап. Знание языков — это открытые двери мира.

— Вот и давай, учи.

Я поцеловал её в макушку, спустил на пол и посмотрел, как она поплелась в комнату, всем своим видом изображая каторжника, идущего по этапу.

А сам пошёл на кухню — есть волшебный борщ, который умеет варить только Марья Ивановна.

Марья Ивановна была из тех женщин, которых у нас в деревнях с уважением зовут «сама себе бригада». Шестьдесят два года, руки широкие, рабочие, как лопаты, а характер — вылитый прапорщик мотострелковой роты. Она пришла к нам ещё при Лене, три с половиной года назад, и вместе со второй женщиной, Галиной Ивановной, с тех пор фактически держала на себе весь наш огромный загородный дом. Если Марья Ивановна заправляла кухней и снабжением, то молчаливая, скрупулёзная Галина Ивановна отвечала за идеальную чистоту, стирку и порядок. Вдвоём они составляли тот самый невидимый, но абсолютно надёжный тыл, благодаря которому в доме всегда пахло свежей выпечкой, а на полированных столах не водилось ни соринки.

Она сервировала стол и поставила тарелку борща

— Худой ты, Игорь Валерьевич.

— Мне бабушка это уже говорила.

— Правильно говорила. — Она подвинула ко мне сметану. — Ешь. И вот что скажи. Ты ребёнку когда обещал в зоопарк? В мае, кажется?

— В мае, — признался я.

— Ну вот и я о том.

Больше она ничего не сказала. Просто встала и пошла к плите — доваривать компот.

И это, пожалуй, было единственное место на земле, где мне могли вот так, между делом, сказать правду в лицо. Без злобы, без подхалимства и без всякого страха, что человека уволят.

Я ел горячий борщ, слушал, как за стеной Алиса мучительно спрягает французские глаголы, и думал о том, что всё это — тишина, сосны за окном, борщ, ворчание Марьи Ивановны — очень хрупкая штука.

Такая хрупкая, что её надо охранять по-настоящему. Даже если кажется, что здесь тебя никто не достанет.

Особенно когда кажется.

Счастье не должно длиться слишком долго. Иначе привыкаешь и перестаёшь его замечать.

Я сидел в глубоком кресле с бокалом коньяка. На вертушке плавно крутилась пластинка — ELO заливал комнату мелодичными звуками «Ticket to the Moon».

Странная штука память. Именно эту песню я услышал, очнувшись тогда у Феди в квартире. Когда очнулся и начал жить второй раз.

Господи, когда это было. Тринадцать лет прошло.

Лисёнок играла у себя. Гувернантке ещё вчера дали отпуск, так что в школу Алиска сегодня не поехала и, как любой нормальный ребёнок, была этому несказанно рада.

Резко зазвонил внутренний телефон.

Я поднялся, нажал микролифт проигрывателя. Игла оторвалась от винила, музыка смолкла. Не знаю почему, но тяга к пластинкам осталась у меня ещё из прошлой жизни, а модные нынче компакт-диски я так и не полюбил — слишком мёртвым казался звук.

— Да.

— Игорь Валерьевич, тут Сергей Витальевич приехал, а с ним Аркадий Александрович. — Голос охранника звучал взволнованно. — Проехать хотят, а Сергей Витальевич ругается на чём свет стоит, грозится нас уволить, что не пускаем. И это... с ними ещё две машины охраны.

Я усмехнулся.

— Не бойся, боец. Я его сам уволю. Сейчас подойду.

Две машины охраны.

Ещё позавчера Серёга ездил на одной. Значит, за сутки что-то изменилось, и изменилось не в лучшую сторону.

Подойдя к стеллажу, я сам не понял, какой инстинкт сработал. Пальцы привычно нащупали скрытую кнопку, и в ладонь с тихим щелчком лёг тяжёлый прохладный «глок». Я сунул его сзади за ремень, поправил куртку и пошёл к воротам.

Подходя к створкам, я коротко подмигнул парням на посту: молодцы, всё правильно. Виталик с напарником заметно расслабили плечи.

Я нажал кнопку селектора.

— Слушаю.

— Игорёк, ты с дуба рухнул?! — тут же загремел из динамика сиплый голос Серёги. — Что за дела? Нас твои лбы не пропускают!

— Правильно делают. Это мой прямой приказ.

— И с каких это пор у нас такие порядки? — глухо, с затаённой обидой спросил Аркадий.

— Со вчерашних, Аркаша. С пяти вечера.

— Послушай... — снова завёлся Серёга, но в динамике раздался шорох, и его оттеснили от микрофона.

— Погоди, Серый. — Голос Аркадия звучал вымотано, без всякого привычного пафоса. — Игорь, мы поговорить приехали. Нормально поговорить. Я вчера перегнул, признаю. Извиниться хочу. И Пётр Васильевич сказал, что надо это закрывать. Нельзя нам так.

— А позвонить не могли?

— А ты бы ответил? — вздохнул Аркадий. — Ты бы придумал тысячу причин. Занят, болеешь, потом как-нибудь. Я что, тебя не знаю? Вот мы и приехали.

— Кстати, Серёг. — Я перевел разговор — Что за две машины сопровождения?

Пауза.

— Со вчерашнего дня так ездим, — отозвался Серёга уже другим тоном, сухим и рабочим. — Ночью двоих наших приняли на Каширке. Обошлось, но машину пожгли. Времена, Игорь.

Ясно. Обстановка.

— Для разговоров у меня всё равно времени нет, — сказал я в микрофон. — Я обещал ребёнку поездку в «Макдоналдс».

Салон бизнес-класса тяжёлого Ил-62 был абсолютно пуст. Наш самолёт размеренно гудел, рассекая ночную тьму над бесконечной сибирской тайгой. В Хабаровск мы ещё летели наполовину пустые, а вот обратно — единственный рейс, огромный лайнер, и впереди только я и серега

Я прислонился лбом к прохладному стеклу и смотрел в непроглядную, жгучую тьму иллюминатора. Внутри не было ни злости, ни бури эмоций — только выжигающая до дна обида, липкая досада и горькая, ядовитая ирония над самим собой.

Всё-таки книги и фильмы делают с людьми страшную, неправильную работу. Вроде бы уже одну жизнь отзвонил от звонка до звонка, да и во второй размениваю далеко не первый десяток. Откуда? Ну откуда в зрелом, битом жизнью мужике берётся эта наивная, дурацкая вера в хорошее? Вера в то, что если человек когда-то был хорошим, то он таким и останется? Или что если между людьми была настоящая любовь, то её обязательно можно возродить — стоит только приложить усилия, ведь «я же хороший»?

Всё оказалось до примитивного просто. И как-то холодно, равнодушно, что ли... Без драмы, без громких объяснений — просто как отработанный финансовый отчёт.

Первое, что я сделал, едва в августе рванул дефолт, — набрал знакомого московского риелтора. Спросил прямо: есть ли у него выходы или связи в Хабаровске? Тот откровенно ответил, что прямых контор там нет, но «в нашей сфере вопрос любой решаем, были бы деньги».

И мы договорились. Задачу я поставил чёткую: найти хорошую, просторную четырёхкомнатную квартиру в тихом центре города. Дефолт сыграл нам на руку — цены в рублях, конечно, взлетели до небес, зато в долларах недвижимость в регионах обрушилась чуть ли не вдвое. В итоге цена вопроса составила смешные сорок пять тысяч долларов. Я дополнительно накинул ещё пять тысяч и попросил риелтора через местных агентов «упаковать» её под ключ: завезти минимальный набор современной мебели, поставить холодильник, стиральную машину, телевизор — всё, что нужно для нормальной жизни.

Когда мне курьером пришло уведомление о записи в реестре прав на моё имя и полный комплект ключей, план казался идеальным. Я решил, что по приезду в Хабаровск встречусь с Мариной, спокойно поговорю и просто отдам ей эти ключи. Без лишнего пафоса, без претензий на её жизнь. Просто отдать — и тем самым реально помочь ей и её сыну, вытащив их из неустроек и бытовой тесноты.

Правильно ли я поступил? Сейчас сидя в самолет и сморя в темноту с холодной трезвостью, я отвечу себе прямо: скорее нет, чем да.

Я совершил классическую ошибку человека, у которого появились неограниченные финансовые возможности. Я просто привык решать любые возникающие проблемы деньгами. Появилась трещина в отношениях? Купи квартиру. Возникло недопонимание? Подари машину, обеспечь комфорт, закрой бытовые вопросы, создай золотой купол. Мне казалось, что если я решу ее материальные проблемы, если сделаю ее жизнь легкой и беззаботной, то все остальное наладится само собой. В итоге я сам же оказался в ловушке собственного заблуждения. Но... лучше обо всем по порядку.

Началось все еще в Москве, задолго до этого вылета. Мы с Мариной периодически созванивались. Разница во времени в семь часов между столицей и Дальним Востоком и без того не способствовала душевному сближению, но дело было даже не в часовых поясах. Вроде бы мы нормально переговаривались, обсуждая какие-то бытовые мелочи, иногда даже шутили по телефону, но с каждым новым звонком я все отчетливее ощущал какую-то липкую, осязаемую натянутость.

Это не выражалось в открытой грубости или ссорах — нет. Это было нечто худшее: явное нежелание разговаривать долго. На другом конце провода я постоянно слышал сдержанную вежливость и глухое, въевшееся равнодушие. Она отвечала невпопад, торопилась закончить разговор, ссылалась на усталость или дела. Ты говоришь человеку слова, а в ответ летит сухое: «Да, я тоже... Ну ладно, мне пора». Это чувство, когда ты стучишься в дверь, а тебе отвечают через щелочку и даже не предлагают войти.

Именно это глухое стенное равнодушие и подтолкнуло меня к отчаянному шагу. Я решил, что нужно действовать кардинально: купить ту самую четырехкомнатную квартиру, упаковать ее и лично прилететь в Хабаровск, чтобы поставить красивую точку в ее бытовой неустроенности и, как я надеялся, открыть новую страницу в наших отношениях.

Когда я заикнулся о поездке на фирме, Пётр Васильевич встал грудью: — Один ты на Дальний Восток в такое время не полетишь, — твёрдо отрезал он, посмотрев на меня поверх очков. — Время мутное, дефолт на дворе, в регионах сейчас черт те что творится. Серёга летит с тобой. Это не обсуждается.

Так мы и оказались в Хабаровске вместе с Сергеем.

Едва разместившись в гостинице и смыв с себя усталость после тяжелого многочасового перелета на полупустом Ил-62, я набрал номер Марины. Сердце против воли отбивало рваный чечеточный ритм. — Алло, Марина? Это я. Я в Хабаровске, — постарался я придать голосу максимум непринужденности.

На том конце провода повисла пауза. Не радостный вздох, не удивленный возглас, а тяжелая, повисшая тишина. — Прилетел?.. — тихо переспросила она. Голос был ровным, без единой теплой нотки. — Да, только что. Давай увидимся, поужинаем где-нибудь. Мне нужно кое-что тебе отда... поговорить с тобой. — Я... я сегодня могу встретиться только с подружкой, — вдруг выдохнула она. — Мы с ней договаривались на вечер. Если хочешь, можем посидеть вместе. Но только с ней.

Это был не просто звонок — это был оглушительный набатный колокол. Женщина, к которой ты летишь через всю страну, отказывается от встречи наедине и ставит условием присутствие постороннего человека. Ей нужен был щит. Буфер. Кто-то, кто не даст нам остаться вдвоем и перевести разговор в личное русло.

Я ощутил, как внутри на мгновение всё сжалось и затормозило, но быстро взял себя в руки. Показать ей свое замешательство я не мог. — Без проблем, — как можно спокойнее отреагировал я. — Как раз по случаю я прилетел не один, со мной мой друг и компаньон Сергей. Так что встречаемся четверок. Где?

Она назвала ресторан «Саппоро»

Мы с Серёгой приехали немного раньше. Заняли столик на втором этаже, заказали напитки. Серёга сидел молчаливый, собранный, привычно сканируя зал взглядом, а я нервно крутил в кармане тяжелую связку ключей от новенькой четырехкомнатной квартиры.

И вот в зале появились они.

Марина шла впереди — напряженная, строгая, словно шедшая на неприятную процедуру. А за ней чуть отставая шагала ее подруга. Я бросил на спутницу Марины беглый взгляд и едва не поперхнулся минералкой.

Это была та самая миловидная девушка-администратор с сияющей улыбкой, которая встречала меня у входа на рецепции в самый первый раз, когда я только-только приехал в Хабаровск и встретился с Мариной... так вот откуда она меня знает.

Вечер в ресторане «Саппоро» тянулся с глухой, болезненной вязкостью, Мы сидели за прямоугольным столиком на втором этаже. отовсюду доносился ненавязчивый гул ресторанного ансамбля и перезвон бокалов. Наш столик в углу был будто изолирован от всего мира куполом молчания.

Марина сидела напротив меня, и каждый её жест буквально кричал о нервозности. Она еле прикасалась к еде, лишь отстраненно гоняла вилкой по тарелке кусочек ролла, и без конца крутила головой по сторонам. Её взгляд непрерывно сканировал зал: входную зону, соседние кабинки, лестничный пролёт. Она оглядывалась так, будто панически боялась встречаться глазами с кем-то из местных посетителей. Боялась, что её увидит кто-то из знакомых. Или, что гораздо вернее, определённый знакомый.

Первая неделя после возвращения из Хабаровска в Москву превратилась в сумасшедший калейдоскоп из экстренных совещаний, бесконечных звонков и разборок на валютном рынке. Погрузиться в личную драму или дать волю рефлексии мне просто не дали — бизнес моментально затянул в свои жернова.

Дефолтный август девяносто восьмого продолжал раскачивать страну. Валютный курс штормило так, что у многих сдавали нервы: доллар скакал вверх и вниз по несколько раз за день, превращая финансовое планирование в гадание на кофейной гуще. Наших партнеров и топ-менеджеров охватывала регулярная паника. Мне приходилось чуть ли не ежедневно собирать их в кабинете и буквально на пальцах доказывать очевидное: — Перестаньте дёргаться на каждом скачке! Это временная турбулентность. В долгосрочной перспективе рубль всё равно продолжит падение, а доллар неизбежно вырастет. Фиксируйте контракты в валюте, не сливайте запасы и держите удар.

Не успели мы более-менее стабилизировать текущие расчёты, как подоспела новая головная боль.

Аркаша проявил феноменальную прыть и нашел покупателей на наш косметический завод. Проект, который мы когда-то поднимали с нуля, теперь привлекал серьезных инвесторов. Причём речь шла не о мелких перекупщиках, а о крупной французской косметической группе. Французы приехали с конкретным предложением и глубокими карманами, готовые зайти на российский рынок, пока активы из-за дефолта стоили смешных денег по западным меркам.

Но тут в позу встал Пётр Васильевич.

Узнав, что французы требуют выкупить завод полностью — сто процентов акций и полный контроль над управлением, — наш старый зубр упёрся рогом. — Никакой тотальной распродажи! — отрезал Пётр Васильевич на экстренном совете директоров, стукнув кулаком по столу. — Слить всё до последнего гвоздя — глупость! Мы вложили туда слишком много сил. Продаем блокирующий или даже контрольный пакет, но наше присутствие в бизнесе должно сохраниться. Мы обязаны оставить за собой хотя бы часть акций и статус стратегического партнёра. Без этого договора не будет.

И тут вспыхнул жёсткий внутренний конфликт.

Аркаша, у которого перед глазами уже крутились миллионы долларов от сделки, загорелся идеей скинуть актив, зафиксировать максимальную прибыль и выйти в чистый кэш. Потенциальные покупатели-французы, в свою очередь, проявляли классическую европейскую жесткость: они категорически отказывались терпеть миноритарных русских акционеров у себя в структуре. Им нужен был абсолютный, единоличный контроль — как с точки зрения юридических прав на акции, так и с точки зрения операционного управления заводом.

Мы оказались в глухом тупике: с одной стороны — категоричные французы с чековой книжкой, с другой — Пётр Васильевич, а посередине — Аркаша, готовый рвать и метать ради закрытия сделки.

Цена, которую предложили французы, была не просто хорошей — она была запредельной. Завод оценивали с огромным плюсом даже по сравнению с сытыми, докризисными временами. В разгар дефолта, когда весь российский бизнес стремительно летел к чертям, получить такое предложение за реальный производственный актив казалось настоящим чудом. Аркаша проявил себя гениальным переговорщиком: нашёл идеального покупателя, правильно сыграл на их желании зайти на рынок на панике и выжал из них максимум. Это была шикарная сделка.

Но главное — она идеально вписывалась в мою собственную концепцию. Моя стратегия в этот кризис была предельно проста и жестока: полностью выйти в «кэш». Забрать живые валютные деньги, зафиксировать прибыль и сидеть на подушке из твердой валюты, пока вокруг рушатся банки и обесцениваются предприятия.

Удерживать миноритарный пакет акций ради ностальгии Петра Васильевича, связывать себе руки совместным управлением и влезать в бесконечные корпоративные конфликты с европейцами было последним, чего мне хотелось.

Поэтому я посмотрел на распаленного Петра Васильевича, потом на нервно отбивающего чечётку пальцами Аркашу и произнёс:

— Пётр Васильевич, при всём уважении к вашему труду — Аркадий прав. Продавать нужно всё и сразу.

Пётр Васильевич только тяжело крякнул, откинулся на спинку кресла и отвернулся к окну, понимая, что остался в меньшинстве. Аркаша же расплылся в довольной улыбке и благодарно кивнул мне.

Спустя день мы ехали на летучку — остудить пыл Петра Васильевича и дожать детали сделки. Серёга сидел за рулём, а Аркаша устроил на заднем сиденье передвижной штаб: суетился, разворачивал у меня перед носом цветные французские проспекты, подсовывал отчёты и предварительные оценки.

Экран телефона, подключённого к громкой связи, зажёгся. Номер школы, где училась Алиса.

— Тихо всем, — рявкнул я, обрывая Аркашины причитания о миллионах франков, и нажал кнопку на руле.

— Здравствуйте. Я говорю с Игорем Валерьевичем? Отцом Алисы? — раздался из динамиков сухой чиновный голос.

Катя не выходила у меня из головы вторую неделю.

Я и сам не понимал, зачем снова спрятался за легенду. Сидел, вываливал ей всю подноготную — про Лену, про Алиску, про свой страх, — и умолчал ровно об одном. О деньгах.

Хотя ответ был очевидный, просто признавать его не хотелось.

Я не хотел, чтобы она меня оценила за бабки.

Через кадровую службу я нашёл её без труда: ей предложили место в московском офисе одной из наших структур — не в головном, разумеется, а в тихой конторе, где работа не пыльная и график позволяет доучиться.

Себе я объяснил это просто: девочка толковая, четвертый курс.

Кого я обманывал.

Мне хотелось её увидеть. Вот и всё.

Хотелось ещё раз получить то, чего у меня не было последние годы. Разговор, в котором тебя не взвешивают.

Женщины после Лены у меня, чего греха таить, были. Только каждый раз, где-то на третьем свидании, включалось одно и то же: я ловил на себя взгляды, что меня считают. Сколько выложил за ужин, какая машина , что за дом,

Может, они и не были меркантильными, все до одной. Может, кто-то тянулся ко мне по-человечески. Проверить я всё равно не мог, а ждать подвоха уже привык. Это как ржавчина: сначала не видно, а потом отваливается днище.

И сколько я себя ни спрашивал, зачем меня понесло тогда в Хабаровск, честного ответа не находил. Придумывал красивое: старая любовь, второй шанс, судьба свела.

А там всё было проще. Мне нужен был человек, о котором я точно знаю, что он не считает.

Марину я помнил девчонкой без всякого расчёта в глазах. Вот за этой девчонкой я и полетел через семь тысяч километров.

Только девчонки той давно не было. Одиннадцать лет прошло, и она за это время научилась считать не хуже меня. Жизнь научила.

А я и не заметил

…Мы наконец-то поехали с Алиской в зоопарк.

Выслушав очередное ворчание Марьи Ивановны, я объявил дочке, что сегодня у нас День Великого Нехочухи, а значит, ничего полезного мы не делаем. Только лопаем пирожные, мороженое и пьём газировку.

Этот праздник придумала Лена, когда Алиске было четыре. И вот уже три года я объявлял его один, без неё. Каждый раз от этой мысли становилось тоскливо.

Мы бродили по аллеям, и дочка гордо сверялась с большой книжкой про животных на французском — той самой, которую Лена купила ещё в девяносто третьем, заранее сказав, что это для нашей Алиски.

Дочь с самым серьёзным видом ткнула пальцем в жирафа и, сверившись с яркой иллюстрацией, старательно выговорила:

— Girafe! Пап, смотри, прямо как в нашей книжке!

— Один в один, — улыбнулся я, вытирая ей салфеткой измазанную мороженым щёку. — Мама сказала бы, что у тебя безупречное произношение.

Алиска задрала голову, разглядывая длинную шею животного, а я на секунду прикрыл глаза, ловя тёплое осеннее солнце.

Лена ушла, но оставила после себя столько невидимых нитей, что иногда казалось, будто она всё ещё где-то рядом. В этой потёртой книжке. В изгибе Алискиных бровей. В её привычке смешно морщить нос, когда она чему-то искренне удивляется.

— Пап, а День Нехочухи включает в себя сахарную вату? — Дочка хитро прищурилась, переводя взгляд с жирафа на пёстрый лоток со сладостями. — Такую огромную. Как розовое облако.

— Сегодня День Нехочухи включает абсолютно всё, что ты пожелаешь.

Я взял её маленькую, липкую от растаявшего пломбира ладошку.

Мы шли по аллее под шум детского смеха и крики птиц. Я смотрел на свою взрослеющую малышку и впервые за долгое время чувствовал, как жгучая боль медленно уступает место тихой благодарности.

За то, что мы есть друг у друга.

Телефон зазвонил ровно в тот момент, когда я целился в тире по мишени. Шарик ушёл в молоко — и на плюшевого медведя, обещанного дочери, можно было больше не рассчитывать.

— Да! — рявкнул я в трубку.

— Игорь, горим. — Голос у Аркаши был такой, будто он только что пробежал квартал. — Переговоры встали колом.

— Аркаш, мы же всё вчера проговорили. Моего участия там не требуется.

— В том-то и дело, что требуется. Тут такая девка нарисовалась, что я...

— Какая девка?

— Внучка хозяина. — Он тяжело выдохнул. — Мы её сначала за помощницу приняли. За переводчицу. А она, оказывается, всё и ведёт. Дед сидит, кивает и молчит, а разговаривает она.

— И?

— И она нас за два часа по цифрам разобрала до костей. Ткнула в такие места в нашем же предложении, о которых я сам сегодня утром узнал. Игорёк, ей лет двадцать пять, а она сидит и спокойно, вежливо снимает с нас шкуру. Дед на неё смотрит и улыбается, доволен, как слон.

— Дальше.

— А дальше самое весёлое. Мать у неё русская. Она по-русски всё понимает, я по глазам вижу: реагирует раньше перевода. Но говорит принципиально только по-французски.

Я усмехнулся.

Умная девочка. Очень умная.

Классический приём, и работает он безотказно. Пока переводчик тянет фразу, у тебя есть двадцать лишних секунд на каждое предложение собеседника. Двадцать секунд, чтобы взвесить, посчитать и приготовить ответ. За три часа переговоров набегает лишний час форы.

А заодно ты слышишь всё, что противоположная сторона говорит между собой, будучи уверенной, что её не понимают.

— Аркаш. — Я перехватил трубку поудобнее. — Скажи честно. Вы при ней по-русски ничего лишнего не сказали?

Пауза.

Долгая такая пауза.

— Ну... — наконец выдавил Аркадий. — Я, кажется, назвал деда старым скупердяем.

— Ещё?

— И сказал Петру Васильевичу, что если они упрутся, мы найдём обход через Бельгию.

Я закрыл глаза.

Замечательно. Просто прекрасно. Мы выложили им свой запасной вариант, а они сидели и вежливо кивали.

— Игорь, ты приедешь? — В голосе Аркаши прорезалась откровенная мольба. — Тут нужен человек, который считает как она. Я так не умею, я по-другому работать привык.

Я посмотрел вниз.

Алиска стояла рядом, задрав голову, и внимательно за мной наблюдала. В одной руке недоеденное мороженое, в другой — книжка про животных. И на её мордашке уже проступало понимание.

За девять лет она отлично выучила, чем заканчиваются такие звонки.

— Пап, ты уезжаешь? — тихо спросила она.

— Аркадий, — сказал я в трубку. — Слушай внимательно. Объявите перерыв до завтрашнего утра. Скажите — форс-мажор, что угодно. Извинитесь, пригласите их поужинать за наш счёт в хорошее место.

— Игорь, они улетают через...

— До завтра, Аркаш. — Я говорил спокойно и медленно. — Ничего у нас за ночь не сгорит. А если сгорит, значит, сделка была гнилая, и слава богу, что мы её не подписали.

— Не выйдет! Надо сегодня!

— Аркадий. Мы с Алисой в зоопарке.

— Да Серёга уже выехал! — не сдавался он. — Делов-то на два часа, Игорёк. Быстро всё закроем, и идите потом в свой зоопарк. Он до восьми работает, а сейчас двенадцать!

Я нажал отбой.

Постоял секунду.

И посмотрел на дочь.

— Лисёнок. Извини. Дела. — Я присел перед ней на корточки. — Но я обещаю: мы всё быстро сделаем и вернёмся. Честное слово.

Алиса посмотрела на меня.

И у меня по спине пробежал холодок.

Иногда мне кажется, что через глаза моей дочери на меня смотрит моя жена. Столько в этих глазах ума и такой оценки, что становится по-настоящему не по себе.

Чёрт. Похоже, мне надо к психологу.

— Хорошо. Поехали, — спокойно сказала Алиса.

Никаких слёз. Никакого «ну па-ап». Ни одной попытки уговорить.

Она повернулась, бросила недоеденное мороженое в урну и пошла к выходу.

Спина ровная. Тёмный хвост покачивается в такт её лёгкой, но такой уверенной походке.

Девять лет.

— Алис... — позвал я.

Я сидел в «Метрополе» и, как на иголках, поглядывал на часы. Патрисия, хоть и была француженкой, позволила себе опоздать совершенно по-русски. Алиска сидела напротив и откровенно скучала.

От её идеи поужинать у меня дома я, включив «европейца», съехал довольно ловко. А вот Алису с собой взял — как настоящий джентльмен. Сама ведь пригласила, вот пусть теперь и отдувается.

По дороге я попробовал провести с ней воспитательную беседу: надо бы, дочь, поменьше болтать. Ишь какая самостоятельная — приглашать взрослых тётей к себе домой.

На что мой гениальный ребёнок ответил:

— Пап, ты же сам сказал, что мне нужно больше практики. Вот я и пригласила.

Логика железная. Возразить нечего.

Хотя я сильно сомневался, что Патрисия согласилась ради практики моей дочери. Ей явно хотелось повесить на стену ещё один скальп: для француженки проиграть переговоры — вещь очень личная.

Появилась она с опозданием минут на двадцать.

— Пардон. Я опоздала.

И я сразу понял, куда ушли эти двадцать минут.

Свежая укладка. Макияж уже не деловой, а вечерний. Костюм сменён на нечто куда более интересное. Национальное достояние французского обаяния в полной комплектации.

— Алиса, comment ça va? — негромко произнесла она.

Алиска расплылась в улыбке.

— Папа сказал, что если мы в русском ресторане, то и говорить надо по-русски.

Патрисия на секунду замерла.

Потом села за стол и ответила — с заметным акцентом, но абсолютно чисто:

— Согласна.

Подошла официантка и кокетливо мне улыбнулась.

Это, разумеется, немедленно отметила Патрисия. А Алиска нахмурила брови и выразительно перевела взгляд сначала на девушку, потом на меня.

Я продолжал улыбаться, как чеширский кот.

— Нам сразу: уху, стейк с кровью и салат «Столичный», — продиктовал я. — Вино выберем позже, когда определится дама.

И повернулся к дочери:

— Лисёнок, а ты что будешь?

Алиска ещё раз хмуро смерила официантку взглядом, но быстро сориентировалась:

— А у вас есть картошка фри и шницель?

Официантка застыла с блокнотом. Перевела взгляд на меня, увидела, как я сокрушённо развожу руками, и с улыбкой кивнула:

— Сделаем.

Мы с дочерью откинулись на спинки кресел, оба вполне довольные собой. Я радовался, что она заказала быстро: значит, поедим оперативно и так же оперативно отсюда выберемся. В девять у меня свидание с Катей, а мне ещё цветы покупать.

А вот Патрисия включила стерву.

Минут десять она гоняла бедную официантку, дотошно выясняя, что это такое, из чего сделано и каким способом приготовлено.

Чёрт. В регламент мы уже не вкладывались.

В конце концов она выбрала салат и рыбу по-французски. Я был совершенно уверен: заказала специально, чтобы потом в пух и прах разнести местную кухню.

Мы взяли по бокалу белого. Алиса тут же вставила свои пять копеек и потребовала колу — дома у нас её отродясь не водилось.

— Если честно, я не люблю русскую кухню, — сказала Патрисия и посмотрела на меня, явно выжидая реакции.

Я пожал плечами.

— Приглашать француженку во французский ресторан, согласитесь, было бы странно. В итальянский? Там сплошь пицца и макаронные изделия. Английскую кухню вы, французы, вообще на дух не переносите. А азиатская — на очень большого любителя.

— Логично, — кивнула она и положила свою ладонь поверх моей.

Чёрт, да у неё рука холодная как лёд!

Почему-то следующей моей мыслью было: если я припрусь на свидание к Кате, разя чужими женскими духами, этот «дуэт» рухнет ещё на взлёте. Меня пошлют сразу или всё-таки дадут шанс оправдаться?

Туплю, короче. Да и сама ситуация до предела тупая и запутанная. С какого перепугу я сижу здесь и скалюсь во все тридцать два зуба перед Патрицией, хотя мысли всецело принадлежат Кате? Только из-за того, что у нас с ней контракт, или тут есть что-то ещё? Хотя, надо признать, Патриция меня тоже зацепила.

Я посмотрел на француженку и мельком заметил, как Алиска демонстративно надула губы. Ну зашибись, ещё одно чудо ревнивое на мою голову.

Принесли наш заказ.Патрисия попробовав отодвинула тарелку.

— Французская кухня даже у вас — это всё равно лучший вариант, — не отступала Патриция.

Я лишь усмехнулся. Вот уж типаж! Чётко прописанная европейка — она и есть европейка. И как с таким характером она замуж выходить собирается? Хотя… Через лет десять в европе мужики будут попадаться такие, что она их на завтрак будет съедать и даже не давиться. Так что умрет старой девой.

— Я бы поспорил, — произнёс я, слегка пригубив вино и посмотрев ей прямо в глаза.

Патриция чуть изогнула идеальную бровь, слегка наклонив голову набок. В её взгляде проскользнул искренний азарт — привычный европейский лоск на мгновение уступил место живому, почти хищному любопытству.

— Поспорили бы? — тихо спросила она. Голос прозвучал бархатисто, а холодные пальцы всё ещё продолжали покоиться на моей тыльной стороне ладони. — И почему же, если не секрет?

— Да потому что русская кухня, да и наша культура в целом, давно уже обставили французскую по всем фронтам, — заявил я с максимально невозмутимым видом, удерживая на лице самую провокационную из своих улыбок.

Я сделал это намеренно, исключительно чтобы её поддеть. Мне страшно хотелось сорвать с неё этот ярлык безупречной парижской аристократки и посмотреть, как она будет защищать своё национальное достояние. В конце концов, нет ничего проще, чем задеть француза разговорами о том, что их гастрономия больше не правит миром.

Алиса рядом со мной громко фыркнула, с аппетитом хрустя картошкой фри и запивая её большим глотком запретной колы. Дочь внимательно переводила взгляд с меня на Патрицию, явно наслаждаясь тем, как накаляется атмосфера за нашим столом.

Но Патриция не вспылила. Напротив, она тонко улыбнулась — без тени обиды, с лёгким и очень утончённым превосходством.

— Так может говорить только тот человек, который совершенно не знает настоящую французскую культуру, — мягко, но чертовски уверенно парировала она. — Вы судите слишком поверхностно, месье Пахомов. Франция — это не просто заново разогретые круассаны и тонкие соусы. Это особая философия жизни, умение замедлять время и смаковать каждый момент.

В девять десять я толкнул тяжёлую дверь «Уютного уголка».

В подвальчике пахло молотым кофе, корицей и старым деревом. Горел приглушенный янтарный свет, из динамика вполголоса тянул джаз. Народу почти не было.

Катя сидела у дальнего окна. Свитер цвета топлёного молока, волосы распущены, в руках большая керамическая кружка.

Букет я держал за спиной, как школьник, и последние три шага чувствовал себя полным идиотом.

— Прости. Опоздал.

Я выложил розы на стол — не вручил красиво, а именно выложил, потому что рук не хватало.

Катя подняла глаза.

— Ты пришёл!

Сказано это было с таким искренним удивлением, что я на секунду завис.

Она что, всерьёз думала, что не приду?

— А я уже взяла нам чай, — сказала она, прижимая букет к лицу. — С облепихой и имбирём. Ты запыхался.

— Дела. — Я сел напротив и обхватил ладонями тёплую кружку. — А потом в срочном порядке сдавал Алиску другу. Под честное слово, что завтра весь день провожу с ней в магазине игрушек.

— Дорого тебе это обойдётся.

— Ты не представляешь насколько. Она уже неделю ходит вокруг конструктора, который стоит как крыло от самолёта.

Катя засмеялась.

О Патрисии, ресторане и нашей культурологической дуэли я, разумеется, не сказал ни слова.

Просидели мы больше часа.

Никто никуда не торопился, и разговор постепенно ушёл в то редкое русло, когда не подбираешь слова и не пытаешься казаться лучше, чем есть.

— Знаешь, — Катя смотрела на пламя свечки, — я в последнее время ужасно устала от фальши. Думала, это только у нас на авиалиниях: улыбка на восемь часов, что бы ни творилось. А пришла к вам в офис — там то же самое. Причём чем ниже должность, тем больше снобизма.

— Так везде.

— Ты не подумай, я тебе страшно благодарна. — Она подняла глаза. — Работа отличная. И хозяин у вас, Пётр Васильевич, очень вежливый человек, представляешь, даже похвалил меня, а я всего вторую неделю. И партнёр его, Сергей Анатольевич, в первый же день помог и сказал: будут трудности — сразу иди ко мне.

Я кивнул и отпил чаю.

Чай был горячий. Даже слишком.

Вот оно.

Сидит напротив меня девочка, которой я устроил эту работу, и рассказывает, какие у меня хорошие подчинённые. Хвалит Петра Васильевича, который вчера при мне гонял начальника логистики так, что стёкла дрожали. И Серёгу, который «помог в первый же день», потому что я ему позвонил и попросил.

А я сижу и слушаю с честным лицом.

— А остальные — маски, — продолжала Катя. — Хвастаются, меряются, у кого машина новее. Приходишь вечером домой — и поговорить не с кем. По-настоящему.

— Взрослая жизнь вообще штука одинокая, — сказал я. — После тридцати найти искреннего человека — целый квест. Все обрастают бронёй.

— Вот-вот. Бронёй. — Она чуть подалась вперёд. — Кажется: откроешься — и сделают больно. А хочется иногда просто посидеть и поболтать о ерунде. Как в детстве. Помнишь, дружили просто так, потому что вместе весело?

— Помню. В моём детстве всё решалось двумя вопросами: «Ты с какого двора?» и «Мяч вынесешь?».

Катя расхохоталась, коротко и заливисто.

Мы говорили обо всём подряд.

О её книжках. О моих героических попытках печь запеканку, которую Алиска один раз съела из жалости, а потом сказала, что больше не надо. О том, что первый снег красив только тогда, когда его не ждёшь.

Время перестало иметь значение.

Официант деликатно намекнул, что закрываются через пятнадцать минут.

— Пройдёмся? — спросила Катя, принимая от меня пальто. — Дождь вроде утих.

— Пройдёмся.

Мы вышли.

Ночной воздух был умытый и холодный. Дождь и правда кончился, оставив на асфальте чёрные зеркальные лужи, в которых дробились жёлтые фонари. Город стоял полусонный, только где-то далеко шуршали шинами машины.

Мы шли не спеша, сворачивая в старые арки и дворы. Катя держала букет двумя руками.

— Давно я так не гуляла, — сказала она, подставляя лицо ветру. — Обычно всё бегом. От метро до рейса, из рейса домой. А сейчас кажется, что город другой. Тихий.

Я хотел выдать что-нибудь умное про ритм и внимание, но вовремя прикусил язык.

Дальше мы шли молча, и это молчание было хорошим.

Я поймал себя на странной мысли.

За последние три года я разговаривал с сотнями людей. Банкиры, бандиты, французы с их коэффициентами износа. И почти всегда точно знал, чего от меня хотят, — обычно ещё до того, как человек открывал рот.

А тут иду по переулку с девчонкой, которая думает, что я обычный менеджер, и понятия не имею, что будет через пять минут.

И мне это, чёрт побери, нравится.

У её подъезда горел единственный фонарь, бросая пятна на мокрые ступени.

Катя повернулась ко мне. Волосы у неё чуть растрепались от ветра.

Момент был тот самый. Оба это понимали.

Вот так и началась моя жизнь на следующие две недели.

Утром — ад изнуряющих переговоров, где приходилось держать удар, следить за каждым жестом и за каждым словом. Днём — уход в глухой туман от прозрачных намёков Патрисии, которая то и дело прощупывала почву, балансируя на грани делового тона и предложения перейти в горизонтальное положение.

А вечерами...

Вечера превратились в какой-то глупый, чистый и абсолютно балдежный переход к настоящему счастью. К счастью просто быть с человеком, с которым тебе хорошо. Вот прямо хорошо — и всё, без всяких «но» и внутренних оговорок.

Для этого не нужны были рестораны с крахмальными скатертями, умные напыщенные фразы и попытки казаться кем-то другим. Было только главное: она, я — и дурацкая счастливая улыбка, которая сама собой расползлась по лицу от одного её взгляда.

Через две недели французы наконец уехали. После всех этих сумасшедших переговоров, коридорных разборок наконец-то отбыли в Париж, договорившись вернуться ровно через неделю, чтобы поставить подписи на документах и сделать, так сказать, финальный аккорд в нашей сделке.

Я перевёл дух, расправил плечи и попытался просто вести свою новую жизнь. Сделка временно встала на паузу, утренний ад в офисе утих, и я смог полностью погрузиться в эти странные, невероятно светлые отношения с Катей.

И только где-то там, на самых дальних задворках сознания, навязчиво стучала одна-единственная мысль: «Расскажи... Ну расскажи ты ей всё! Про то, кто ты вообще такой». Но каждый раз, когда я видел её открытые, сияющие глаза, эти слова застревали у меня в горле. Я панически боялся спугнуть то хрупкое счастье, которое только-только между нами зародилось.

Всю эту неделю мы были практически неразлучны. Я ловил себя на том, что жду окончания рабочего дня с каким-то детским, забытым азартом. Мы гуляли по вечерним улочкам, грели руки об одноразовые стаканчики с кофе, смеялись над глупостями и вели долгие, неспешные разговоры.

Катя казалась мне человеком из какого-то другого, давно утраченного мира. Без понтов, без запросов на дорогие бренды, без этой удушающей светской фальши, к которой я привык в бизнесе. Для неё вечер в скромной кофейне за чашкой чая был лучшим подарком. А я... я всё сильнее запутывался в собственных недоговорках.

Ведь она до сих пор воспринимала меня как обычного, замороченного жизнью мужчину — да, с неплохой должностью, да, с кучей проблем и маленькой дочкой, но абсолютно «простого своего парня». Я ни разу не кичился деньгами, приходил на встречи в обычных джинсах и свитере.

Но мысль о том что наши отношения напоминали все больше и больше бомбу замедленного действия . Каждый вечер, провожая её до подъезда, я давал себе твердое обещание: «Завтра всё объясню». Объясню, где я живу и чем на самом деле занимаюсь. Но наступало «завтра», Катя улыбалась своей нежной улыбкой, брала меня за руку, и я снова трусливо откладывал этот разговор, прячась за её теплом. Я боялся, что правдивая реальность внесёт в наши чистые отношения фальшивый оттенок или, того хуже, испугает её.

И вот неделя пролетела как один день.

Мы снова сидели в очередном тихом, полутемном местечке и пили хорошее красное вино. В углу едва слышно играл джаз, за окном капал редкий дождь, и атмосфера была настолько уютной и расслабленной, что казалось, весь остальной шумный город просто перестал существовать.

Катя сделала маленький глоток, аккуратно поставила бокал на стол и вдруг посмотрела на меня очень долгим, внимательным и каким-то по-особенному искренним взглядом.

— Скажи мне, Игорь... — тихо проговорила она, чуть склонив голову набок. — Я тебе вообще нравлюсь?

— Да, Катюш, конечно! — откликнулся я мгновенно, даже не задумываясь. — Что за вопросы? Ты мне не просто нравишься, ты...

— Может, тогда ты всё-таки пригласишь меня к себе? — перебила она с нежной, чуть смущенной улыбкой. — Извини, конечно, что я сама... Но к себе я пригласить вообще не могу. У меня квартирка крошечная, да ещё и подружка всё время дома торчит — её недавно с работы уволили, она теперь сутками на кухне грустит. Хотя я понимаю у тебя дочка дома. ..Извини я не подумав ляпнула

Я смотрел на неё и буквально хлопал глазами, пока внутри всё стремительно переворачивалось.

За эти три года я свято придерживался одного железного правила: я всегда возил своих дам в гостиницы. Дорогие отели, загородные апартаменты, что угодно — но домой я не приводил никого и никогда. Мой дом был моей крепостью, личной территорией, где росли мои вещи и где всё создавалось только для меня и Алисы.

Но для Кати я был готов сделать исключение. Ради неё я был готов сломать любое своё правило прямо сейчас, без единого колебания!

Вот только одна маленькая деталь...

Вести Катю— В мой дом?! В эти четыреста квадратных метров с тремя этажами, шестью спальнями, закрытым бассейном и охраной на въезде?!»

— Катюш, - у меня аж горло перехватило,и я с трудом выдавил , чувствуя, как сердце от неожиданности заколотилось где-то в районе кадыка. — Я, конечно, ужасно хочу пригласить тебя к себе. Я просто... просто не находил подходящего момента. И, если честно, очень боялся спугнуть.

— Мы уже почти месяц «пионерим», — Катя тихо, смущённо улыбнулась, глядя на меня с нежной хитринкой голубых глазах. — Так что уже точно не спугнешь.

Она плавно протянула руку через стол и накрыла мою сжатую ладонь своей — мягкой, невероятно тёплой и ласковой.

Это простое прикосновение отозвалось сладким, мощным разрядом по всему телу. Тепло её пальцев мгновенно разлилось по венам, смывая остатки паники, мысли о, особняках и офисных интригах, оставляя внутри только абсолютное, долгожданное ощущение покоя.

Но из кафе я вышел в состоянии, близком к панике.

Всю дорогу до машины я честно пытался придумать хоть один приличный выход. Не придумал ни одного.

Сел за руль, посидел, забарабанил пальцами по баранке.

И набрал Серёгу.

— Слушаю.

— Мне нужна квартира. Съёмная. Однушка или двушка, не больше. Приличный район, но без пафоса. Желательно спальный.

Пауза.

Долгая такая пауза.

— Игорь. — Голос у Серёги стал очень осторожным. — У тебя всё в порядке?

— В полном.

— Тебя что, из дома выгнали?

— Серёг.

— Просто уточняю. Работа такая.

Я вздохнул.

— Она хочет прийти ко мне в гости.

Тишина в трубке была такая, что я слышал, как на том конце его дыхание.

А потом Серёга захохотал. Так, что мне пришлось отодвинуть трубку от уха.

— Ой, не могу... — всхлипывал он. — Ой, держите меня. Игорёк, ты понимаешь, что ты сейчас сказал? Мужик имеет виллу но снимает однушку, чтобы девушка не догадалась, что он богатый. Мне такого даже в кино не показывали.

— Ты договорил?

— Не-а, — честно сказал Серёга. — Я это ещё месяц вспоминать буду. Ладно. Когда надо?

— Позавчера.

— Понял. К утру будет.

К утру и правда было.

Наш знакомый по недвижимости — тот самый, через которого я в августе брал квартиру в Хабаровске, — нашёл вариант за одну ночь. После дефолта рынок стоял мёртвый: люди в панике избавлялись от всего, за что надо платить, и предложений было в три раза больше, чем желающих.

Двушка на Профсоюзной. Восьмой этаж панельной башни, окна во двор с тополями и детской площадкой. Кухня шесть метров, комнаты смежные, санузел совмещённый.

Идеально.

Хозяйка, женщина лет шестидесяти, уехала к дочери в Тверь и была готова сдать хоть на год вперёд, лишь бы платили. Я заплатил за полгода сразу, чем привёл её в состояние тихого счастья.

Квартира оказалась вполне приличной.

Хозяйка делала ремонт для дочери, а дочь потом вышла замуж и уехала. Светлые обои, паркет, застекленная лоджия. И совершенно пустая.

Вернее, не пустая — а голая. Мебель стояла: диван, стол, стулья, шкаф, кровать. Всё крепкое, нормальное, ничем не примечательное.

Но в квартире не было ни единой вещи, по которой можно понять, что тут кто-то живёт.

Ни занавесок, ни посуды, ни книг. Голые окна, голые полки, пустые шкафы. Хозяйка вывезла всё до последней ложки — видимо, увезла дочери.

Я обошёл эти пятьдесят с лишним квадратов и понял, что попал.

Потому что квартиру мало снять. Её надо обжить.

Через неделю Патрисия появилась снова — вместе со своим дедом. И карусель закрутилась по новой.

Утром ад переговоров, днём глухой туман, вечером рай в нашей с Катей квартире.

Главным источником тумана была, конечно, Патрисия.

Вернулась она заметно мягче. Смеялась, уступала по мелочам, дважды за встречу как бы невзначай положила ладонь мне на предплечье. И я, чёрт возьми, прекрасно понимал, зачем.

Чего она добивалась, я разобрал ещё в первую неделю.

Никакой романтики. Через постель к контролю над сделкой — приём старый как мир, и мне даже стало любопытно, насколько грубо она будет работать. Работала она, надо отдать должное, изящно.

А я не стал ничего пресекать.

Потому что заметил простую вещь: когда женщина начинает такую игру, она перестаёт держать оборону. За две недели Патрисия уступила нам по четырём пунктам, о которых в первый день и слышать не желала. После каждого намёка, оставшегося без ответа, она становилась чуть покладистее. Азарт мешал ей считать.

Я это видел и молчал. Мне было выгодно.

Вот и вся история. Ничего я не проспал. Я просто пожадничал.

И довёл дело до точки, которая оказалась критической.

Ведь я видел, что Пётр Васильевич с Луи спелись. После каждой встречи они оставались вдвоём, курили в переговорной и говорили о своём: о войне, о внуках, о том, какая нынче пошла молодёжь. Два старых волка нашли друг друга.

Я даже радовался. Думал: пусть дружат, это работает на сделку лучше любых юристов.

А они за это время всё между собой перетёрли. И решили, что дело в шляпе.

И теперь всерьёз готовили фанфары, планируя, что многострадальный завод станет свадебным подарком нашей фирмы. Мне. С Патрисией, разумеется.

Эту информацию под грифом «совершенно секретно» вывалил мне Серёга, едва переступив порог кабинета.

— Допрыгался, козёл. Слушай, что скажу — офигеешь.

Я вздрогнул так, что с размаху опрокинул чашку свежесваренного кофе прямо на свои любимые серые брюки.

— Мать твою!

Первые несколько секунд я матерился исключительно из-за ожога, хватая со стола салфетки и пытаясь спасти ткань. Но когда Серёга неторопливо подсел, опёрся локтями о стол и выложил всю подноготную, я матерился уже от беспросветного шока.

— Дядя Петя с Луи всё за тебя решили, — говорил он, с сочувствием наблюдая за моими метаниями. — И про завод, и про свадьбу, и про ваш бурный роман. А ты тут сидишь, кофе вытираешь. Скажи честно: ты вообще в курсе был?

— Ни хрена я не знал.

Серёга тяжело вздохнул и посмотрел на меня с глубоким недоумением.

— Я тебе это говорю только потому, что перестал тебя понимать. Я-то, дурак, думал, у тебя с Катей всерьёз. Что она тебе правда нравится. А ты, оказывается, параллельно с француженкой шашни крутишь. — Он развёл руками. — Катя же идеальный вариант. Настоящая, искренняя, она тебя любит. Она Алиску как родную примет, будет ей нормальной матерью. Так что теперь, Катю увольнять? Конец любви?

— Какое, к чёрту, увольнять. — Я швырнул мокрую салфетку в корзину. — Я сам вас всех уволю.

Эта французская штучка всерьёз вбила себе в голову, что может крутить мной как угодно и через постель добраться до контроля над заводом. Романтики в её действиях не было ни грамма — сплошной холодный расчёт. В её глазах я был удобным мостиком к ресурсам.

Но самое паршивое в этой истории другое.

Если я прямо сейчас пойду к Кате и наконец открою ей, кто я такой, — что она ответит?

Да просто посчитает лицемером. Потому что весь офис второй день со вкусом смакует сплетни о моей скорой свадьбе с европейской бизнес-леди.

Две недели я аккуратно пользовался чужим азартом, выторговывая проценты. Считал ходы, гордился собой, а вечерами гулял по мокрым переулкам с человеком, которому вру о самом главном.

А за спиной у меня два деда спокойно, по-стариковски, никуда не торопясь, играли свою партию.

Меня переиграли на моём же поле.

Я поднялся, не обращая внимания на расплывшееся тёмное пятно на штанине, рванул дверь и полетел по коридору к Петру Васильевичу — рушить чужие иллюзии.

В кабинет я не вошёл — влетел, едва не снеся тяжёлую дубовую дверь с петель.

Однако картина, открывшаяся моему взору, менее всего напоминала поле боя.

В огромном, залитом мягким светом кабинете царило почти сибаритское умиротворение. За массивным столом из карельской берёзы расположились двое: Пётр Васильевич и старый хитрый Луи. Они увлечённо о чём-то беседовали, громко смеялись и с явным удовольствием дегустировали тёмно-рубиновое вино из тяжёлых бокалов. Рядом стояла уже пустая бутылка и хрустальный поднос с сырами.

Чуть в стороне, в глубоком кожаном кресле у панорамного окна, изящно расположилась сама Патрисия. Сидела, положив ногу на ногу, лениво перелистывала какой-то отчёт и время от времени делала маленькие глотки из бокала. Ни капли напряжения — только безупречная холодная грация.

Моё появление на секунду прервало идиллию. Пётр Васильевич замер с поднятым бокалом, Луи медленно повернул голову и хитро прищурился.

Я перевёл дыхание, сбивая пульс, и посмотрел прямо на французскую гостью.

— Патрисия. Нам нужно поговорить. Выйдем на пару слов. Прямо сейчас.

Она неторопливо подняла на меня тёмные глаза. На губах скользнула тонкая, едва заметная улыбка. Словно она ждала этого момента. Или, вернее, с самого начала просчитала мою реакцию.

— Конечно, месье Пахомов, — нежно протянула она на чистом русском, отложила папку и плавно поднялась.

Реакция дедов оказалась именно такой, какой я и опасался.

Пётр Васильевич с Луи переглянулись, и на их лицах расплылись идентичные снисходительно-понимающие ухмылки. Луи даже подмигнул своему новому другу, а шеф весело качнул бокалом в мою сторону, будто благословляя пылкую молодёжь на амурные разборки.

— Давайте-давайте, — добродушно сказал Пётр Васильевич. — Идите пошепчитесь. А мы тут пока с Луи обсудим детали. Так сказать, инфраструктурные бонусы.

Я ничего не ответил.

Вывел Патрисию в длинный пустой коридор представительского этажа, где мягкие ковры глушили шаги, а между декоративными пальмами стояла полная тишина.

Едва дверь захлопнулась, я повернулся к ней.

Едва дверь захлопнулась, я повернулся к ней.

— Что за фарс вы тут устроили?

Голос я держал тихим, но получилось глухо и зло.

— Мой партнёр и ваш дед планируют нашу свадьбу. Всерьёз обсуждают, что завод станет подарком к бракосочетанию. Вы понимаете, до чего дошло?

Патрисия слушала меня с абсолютно невозмутимым лицом.

А потом рассмеялась.

Негромко, искренне, откинув голову. Так смеются не от злорадства, а от усталости.

— Господи, Пахомов. Вы наконец заметили.

— Что?

— Я две недели даю вам понять, а вы наконец заметили. — Она вытерла уголок глаза. — Знаете, я даже начала думать, что вы притворяетесь.

— Я не...

— Ну а что тут страшного? — Она чуть склонила голову набок и посмотрела на меня уже без всякого смеха. — Давайте на минуту представим. Просто представим, ладно?

Она сделала шаг ближе.

— Вы умный. По-настоящему умный, а не как эти ваши — с золотыми цепями и мерседесами. Вы дрались за своих рабочих, когда вам это было невыгодно. Вы бросили переговоры и уехали к дочери. Я такого, если честно, ещё не видела.

— Патрисия...

— Дайте договорить. — Она подняла ладонь. — Вы мне нравитесь, Игорь. Правда нравитесь, и я не вижу смысла это скрывать, французы вообще не понимают, зачем такое скрывают.

Пауза.

— Представьте на секунду, как это могло бы быть. У вас производство и хватка, у нас имя, сбыт и вся Европа. Вы приезжаете в Лион, я приезжаю сюда. Дочь ваша учится во французской школе, она ведь уже говорит по-французски, я слышала. Через десять лет мы вдвоём держим рынок от Урала до Атлантики.

Она произнесла это ровно, спокойно и на удивление буднично.

— И знаете, что самое смешное? Мы были бы хорошей парой. Не из-за постели. Из-за того, что нам было бы о чём разговаривать по вечерам. Вы понимаете, как редко это бывает?

Я смотрел на неё и молчал.

Потому что она была права. Абсолютно во всём.

И она сейчас не соблазняет. Она докладывает. Спокойно, по пунктам, как на совете директоров.

— Патрисия, — сказал я. — Ответьте мне на один вопрос. Только честно.

— Попробую.

— Это ваша идея или его?

Она не ответила сразу.

Отвернулась к окну, за которым сеял мелкий дождь, и с минуту молча смотрела на серую Москву.

— А это важно? — наконец спросила она.

— Мне — да.

— Хорошо. — Она повернулась. — Его.

И вот тут с неё будто сняли лак.

— Деду семьдесят восемь. У него два сына, и оба, по его мнению, ничтожества: один живёт на дивиденды в Ницце, второй пишет книги о вине. Дело он им не оставит, он мне это сказал прямым текстом ещё в апреле. — Она усмехнулась. — А я, при всех моих дипломах, женщина. И для его партнёров этого достаточно, чтобы не воспринимать меня всерьёз. Ему нужен человек рядом со мной. Мужчина, который умеет считать и который не проест наследство за пять лет.

— И он выбрал меня.

— Он выбрал вас на второй день переговоров. — Она пожала плечом. — Я тогда ещё сопротивлялась. Говорила: дедушка, ты в своём уме, это Россия, они там все бандиты. А он сказал: посмотри, как он дерётся. Такие не предают.

— Мило.

— Вы не понимаете. — Она посмотрела мне прямо в глаза. — Это не каприз. Это распоряжение. У меня нет своих денег, Игорь. Есть зарплата и доверенность. Всё, что у меня будет через два года, зависит от одного старика с блокнотом. И он ждёт результата.

Она помолчала.

— Так что нет, я не влюблённая идиотка, которая бегает за русским коммерсантом. Я исполняю. И, между прочим, исполняю плохо, потому что вы две недели вежливо делаете вид, что ничего не замечаете.

— И что вы ему докладывали всё это время?

Патрисия чуть улыбнулась. Одними губами.

— А как вы думаете?

— Что всё прекрасно.

— Что всё идёт превосходно, — поправила она. — Что вы серьёзный человек, что мы отлично понимаем друг друга и что торопить события не следует.

— Врали.

— Врала, — согласилась она без всякого смущения. — Две недели подряд. И, поверьте, мне это нравится не больше, чем вам.

Она подошла ближе и понизила голос.

— А теперь послушайте меня, Пахомов. Раз уж у нас сегодня вечер откровенности. Я вам предлагаю не постель и не любовь. Я вам предлагаю сделку. Хорошую, честную и, если угодно, взаимовыгодную. Мы оба взрослые люди и оба прекрасно понимаем, как устроены такие браки. Через год вы будете жить как хотите и с кем хотите, я не стану вам мешать. Но у вас будет Европа, а у меня — дело.

— А любовь?

— А любовь, — сказала она, — обычно приходит позже. Или не приходит вовсе. Но она никогда не была обязательным условием.

Я стоял в пустом коридоре, среди декоративных пальм, и думал о том, что в её словах нет ни одной глупости.

Всё разумно. Всё выгодно. Всё просчитано на десять лет вперёд.

И всё абсолютно мертво.

— Патрисия, — сказал я. — Мне очень жаль.

— Я знаю, — спокойно ответила она. — Она вам дороже.

Я вздрогнул.

— Что?

— Не считайте меня дурой, Игорь. — Патрисия впервые посмотрела на меня почти с жалостью. — Вы каждый вечер исчезаете ровно в семь. Вы за две недели ни разу не остались на ужин. И у вас лицо меняется, когда звонит телефон.

— Да, у меня есть другая женщина. И я её люблю.

— Люблю, — повторила Патрисия и пожала плечами. — Игорь, во Франции любовница — это нормально. Люди веками так живут и прекрасно себя чувствуют. Никто никого не мучает вопросами.

— Она не любовница.

— Тем более. — Она чуть склонила голову. — Но дело и деньги — это не любовь. Это разные комнаты в одном доме, и путать их не стоит, иначе не останется ни того ни другого.

— Патрисия...

— Нет, вы мне вот что скажите. — Она посмотрела на меня внимательно. — Что она может вам дать? Я спрашиваю без всякого яда, я правда хочу понять. У вас есть деньги, есть охрана, есть дом. Что она добавляет?

Я молчал.

Потому что ответить надо было честно, а честный ответ звучал по-детски.

Она добавляет то, что вечером кто-то ждёт. Что можно снять пиджак и не думать. Что тебя называют по имени, а не по имени-отчеству.

Как это объяснить женщине, которая считает на десять лет вперёд, я не знал.

— А теперь посмотрите, что могу дать я, — спокойно продолжила Патрисия. — Рынок. Имя, которому сто двадцать лет. Кредитные линии, которых вам здесь не дадут ни при каких обстоятельствах. И партнёра, с которым можно говорить о деле, не объясняя азов.

Она поправила рукав безупречного кремового жакета.

— Ваша беда не в том, что у вас есть женщина, Игорь. Ваша беда в том, что вы её боитесь.

— Не понял.

— Всё вы поняли.

Она пошла к двери и уже у самой ручки обернулась.

— Иначе она давно знала бы, кто вы такой. А она, судя по всему, не знает.

Дверь за ней закрылась мягко, без всякого стука.

А я остался стоять в пустом коридоре среди декоративных пальм.

И очень отчётливо понимал: со мной только что разговаривал профессионал, который за пять минут вытащил из меня всё, что ему было нужно

Если кто-то думал, что, очнувшись в больнице, я увижу перед собой Катю, рыдающую у моей кровати, и у нас случится трогательный хэппи-энд — вынужден разочаровать. Хэппи-энды бывают только в американских фильмах. В жизни всё куда прозаичнее, суше и больнее.

Я очнулся под монотонное пиканье приборов в стерильной палате с белым потолком. За окном шелестела листва, на тумбочке стоял стакан воды, а рядом не было никого, кроме дежурного врача с зажатой в руках медицинской картой. Никаких роз, никаких слёз прощения, никакой Кати.

На третий день меня выписали. В графе «диагноз» аккуратным почерком было выведено: сильное нервное истощение, запредельный стресс. Врач сухим тоном прописал абсолютный покой, домашний режим и настоятельно рекомендовал сменить обстановку.

Я не стал спорить. Вернувшись в пустой особняк, я собрал чемоданы, взял под мышку Алису, заехал за мамой, и мы улетели в Италию. Считается, что Апеннинский полуостров с его мягким солнцем, древней архитектурой и размеренным ритмом жизни как нельзя лучше подходит для того, чтобы залечивать душевные раны.

Но Италия не помогла.

Среди кипарисовых аллей, старинных улочек и тёплого морского бриза я просто... погас.

Бывает такое состояние, когда внутри тебя будто окончательно выключают свет. Не перегорает лампочка со вспышкой и треском, а просто кто-то невидимый медленно поворачивает реостат, выкручивая яркость жизни до абсолютного нуля. Весь мир вокруг — лазурное небо, старинные фасады, шум прибоя, дорогие вина — всё мгновенно выцвело, превратившись в унылую, плоскую, свинцово-серую массу.

Единственным человеком, который удерживал меня на плаву и не давал окончательно камнем уйти на дно, была Алиса. Ради неё я выдавливал из себя подобие утренней улыбки, заставлял себя подниматься с кровати, держал её за маленькую тёплую ручку, пока мы гуляли вдоль побережья, и часами слушал её беззаботный детский лепет. Она была моим единственным якорем в этой жизни. Но стоило дочке отвернуться или заиграться с игрушками, как маска с меня тут же сползала, и я снова погружался в ледяной вакуум.

Я катастрофически сдал физически буквально за пару недель. В зеркало на меня смотрел какой-то чужой, усохший человек. Кожа обтянула скулы, щеки глубоко впали, а в глазах поселилась тупая, неходячая тоска. Настоящий задохлик — сгорбленный, с потухшим взглядом.

Итальянские врачи, к которым мама в панике затащила меня на осмотр, лишь беспомощно разводили руками. «Органически вы абсолютно здоровы, сеньор, — лепетал местный профессор, перебирая результаты моих анализов. — Это чистая психосоматика. Организм отвергает нагрузки». И с лёгкой душой пытался запихать в меня горсти сильнейших антидепрессантов и транквилизаторов. Я молча забрал рецепты, и выкинул их в ближайший мусорный бак прямо у клиники. Мне не нужны были химические глушилки.

Самое циничное заключалось в том, как на это реагировали окружающие. Редкие знакомые и светские приятели, с которыми приходилось пересекаться, при виде моей исхудавшей фигуры расплывались в комплиментах: «Игорь, надо же, как ты подтянулся! Тебе так идёт этот аскетичный вид, прямо посвежел, скинул лет пять!» Они искренне восхищались моей «формой», абсолютно не понимая, что эта «подтянутость» была результатом того, что еда вставала у меня поперек горла комом при первой же попытке проглотить хотя бы кусок.

И только наша Марья Ивановна, поехавшая с нами, чтобы помогать по хозяйству, всё прекрасно понимала. Эта добрая женщина смотрела на меня с тихой, едва сдерживаемой материнской болью. Она лишь тяжело вздыхала, качала головой и каждый раз за обедом пыталась незаметно подложить мне на тарелку лишний кусок запечённого мяса, подлить наваристого бульона или подсунуть любимую выпечку.

— Игоречек, ну съешь хоть ложечку, совсем ж от тебя ничего не осталось, — тихо шептала она, стоя за моей спиной.

А я не мог. Я вяло ковырял вилкой тарелку, выдыхал и отодвигал её в сторону. Организм просто отказывался принимать пищу, будто заблокировав все базовые инстинкты.

Но самым страшным временем суток была ночь.

Как только Алиса наматывала за день впечатления, укладывалась спать и в её детской воцарялась тишина, я уходил в свою спальню. Я ложился в широкую, холодную постель, зарывался головой под одеяло и... панически боялся заснуть.

Это был настоящий, животный страх перед сном.

Потому что каждую ночь, стоило мне смыкать глаза и проваливаться в забытьё, мне снился один и тот же до, до мельчайших деталей реалистичный сон. Мне снилась Катя. В этом сне она не уходила из моего кабинета. Она стояла на пороге, затем тихо подходила к моему креслу, мягко касалась своими теплыми пальцами моей щеки, улыбалась той самой нежной, светлой улыбкой и шептала: «Игорь, я всё поняла... Я вернулась. Всё хорошо». Я ощущал её тепло, слышал её дыхание, её запах, и сердце в груди разрывалось от невыносимого, оглушительного счастья...

А потом я просыпался.

Просыпался в полной темноте, в чужой спальне итальянской виллы. Открывал глаза и упирался взглядом в глухой, мёртвый потолок. Понимание, что это был лишь фантом, обрубок моего собственного бреда, накрывало такой ледяной, безысходной волной, что хотелось выть в подушку . Заснуть снова после этого было невозможно. И я просто лежал до самого рассвета, уставившись в темноту, слушая, как стучат ставни от ветра, и с ужасом ждал нового дня.

Так прошёл месяц.

Пока я блуждал бестелесным призраком по Апеннинскому полуострову, в Москве жизнь не останавливалась ни на секунду. Там завершались дела, ради которых я чуть не сжёг себя дотла на том злополучном заседании.

Мой безумный, отчаянный демарш с выкупом завода на собственные двадцать миллионов долларов произвёл именно эффект, на который я, сам того не ведая, рассчитывал. Он до смерти испугал французскую сторону. Старый хитрый Луи и Патриция вдруг осознали, что имеют дело не с послушным исполнителем, а с человеком, который в любой момент готов сбросить все фигуры с доски, выложить на стол гору кэша и устроить полный финансовый хаос.

И вот тут в игру включился Аркадий Владимирович. Наш Аркаша в этот раз психанул по-настоящему. Вложив в переговоры всю свою накопившуюся ярость, весь профессионализм и ювелирное знание юридических тонкостей, он буквально переехал партнеров.

В итоге под давлением фактов и моего демарша сделка закрылась на совершенно иных условиях. Французы уехали, согласившись всего на 50 процентов пакета вместо 100, на которые рассчитывали изначально. Каждая сторона получила свой кусок: наша компания вырвала гарантированный выход на европейские рынки, а французы получили ресурсы и мощности нашей раздутой структуры. Моё предложение выкупить всё единолично, естественно, не приняли — боссы не могли допустить такого своевластия, — но именно этот испуг заставил партнеров стать шелковыми и подписать бумаги на наших условиях

Через месяц, когда пыль окончательно улеглась, мы вернулись в Москву. Все участники этой драмы к тому моменту успели остыть.

Мы собрались в кабинете у Петра Васильевича. Никаких криков, упрёков или разборок больше не было. Мы слишком долго работали вместе, чтобы бесконечно держать друг на друга обиду из-за бизнеса. Каждый по-своему повинился за перегибы: шеф признал, что они с Луи перегнули палку со своими свадебными манипуляциями, Аркадий с гордостью отчитался по цифрам, а Серёга просто с облегчением пожал мне руку.

Мы откупорили бутылку хорошего, выдержанного коньяка, молча выпили за успешный финал, за сохранённые миллионы и за то, что все остались живы. На том и разошлись.

Формально всё закончилось идеальной победой. Фирма вошла в высшую лигу, завод перешёл под наш контроль, деньги работали, а старые деды были счастливы.

Монотонный, глухой гул турбин усыплял, погружая салон в уютный полумрак. Я сидел в широком кресле бизнес-класса и неподвижно смотрел в круглый иллюминатор, за которым простиралось бесконечное, ровное море пушистых облаков, подсвеченных снизу багровым закатным солнцем.

На моих коленях, уткнувшись носом в мой бок, спала Алиса. Её головка бессильно откинулась, а густые чёрные волосы рассыпались по моим джинсам, накрывая их, словно тёмным шёлковым покрывалом. Я осторожно, едва касаясь, придерживал её за плечо, боясь шевельнуться и нарушить этот хрупкий детский сон. А слева от меня, прижавшись всем телом, сладко спала Катя. Моя Катя. Она положила голову мне на плечо, укрывшись тёмно-синим пледом, и ее тихое, ровное дыхание мягко согревало мою шею.

Я перевёл взгляд с тёмного окна на их лица, и в груди сладко, сжалось сердце. Два месяца назад я стоял на краю полной темноты, сгорая от истощения и одиночества. А сегодня я летел сквозь облака, ощущая тепло двух самых дорогих мне существ на свете.

С того самого дня в маленьком кафе мы с Катей больше не расставались ни на один день. Это казалось почти безумием, болезненным инстинктом двух людей, выживших в катастрофе. Нас охватил какой-то животный, непреодолимый страх снова потерять друг друга. Мы в буквальном смысле вцепились друг в друга — крепко, до побелевших пальцев. Поначалу этот страх доходил до абсурда: когда кто-то из нас выходил в ванную или отправлялся на пару минут в соседнюю комнату, второй начинал тревожно оглядываться, будто боялся, что он просто испарится, окажется иллюзией, вызванной воспалённым разумом. Мы перезванивались, даже находясь в разных концах одной улицы,если кто то заходил в магазин и постоянно держались за руки, когда шли рядом. Нам нужно было физическое, ежесекундное подтверждение того, что всё происходящее наяву — это не сон и не бред уставшего сознания.

Через неделю после нашей встречи Катя окончательно переехала ко мне.

. Была прохладная, туманная суббота. Я забирал её из небольшой съёмной квартиры, и весь её скромный багаж уместился в двух стареньких чемоданах. Когда я внес этот чемодан через массивные двери моего огромного трехэтажного дома, Катя надолго застыла на пороге. Она ходила по гулким, застеленным коврами холлам заворожённо, почти на цыпочках, с какими-то детским изумлением рассматривая высокие потолки, панорамные окна и дубовые лестницы. Для неё, привыкшей к скромным габаритам и простым интерьерам, этот четырёхсотметровый особняк казался настоящим замком.

Но больше всех в тот день была потрясена наша Марья Ивановна. Когда экономка вышла в прихожую и увидела меня улыбающегося, державшего за руку светлую, красивую девушку, — у неё из рук едва не выпал поднос с чашками.

Она остановилась, всплеснула руками

— Слава тебе, Господи... —негромко сказала она . — Слава тебе, Господи, услышал мои молитвы!... Господи, деточка ты моя золотая, проходи, проходи скорее!

С появление Кати дом мгновенно ожил. Пропала эта мёртвая, звенящая тишина, которая раньше давила на уши. По коридорам разносился детский смех Алисы, из кухни пахло свежей выпечкой, а в гостиной вечерами горел мягкий торшер, под которым мы втроём читали сказки или просто смотрели старые фильмы. Еда снова обрела вкус, а ночные кошмары про уход Кати навсегда растворились, уступив место спокойному, глубокому сну. Мой организм, почувствовав тепло и защиту, начал стремительно восстанавливаться — щеки округлились, в глаза вернулся прежний уверенный блеск, а куртка перестала висеть на плечах мешком.

А ещё через неделю я понял, что больше не хочу ждать ни секунды.

День стоял холодный и прозрачный, тихий московский вечер тихо опускался на город, зажигая первые желтые фонари. Мы гуляли вдвоём в самом центре, неспешно шагая по скверу возле Большого театра. Катя шла рядом, слегка прижимаясь к моему боку и что-то увлеченно рассказывая.

Я остановился прямо посреди аллеи. Катя удивлённо повернулась ко мне, поправляя выбившуюся из-под шапочки прядь волос. Я не стал делать никаких пышных вставаний на одно колено или заученных светских речей — этого мусора в моей жизни было и так с избытком. Я просто крепко взял её тонкую, прохладную ладонь в свою руку, посмотрел прямо в её родные глаза и вытащил из внутреннего кармана польто небольшую бархатную коробочку.

Внутри лежал тот самый эксклюзив — простое, но невероятно изящное кольцо с чистейшим бриллиантом. Шестнадцать с половиной. То самое, за которым я когда-то в охотился через ювелира Виктора, пытаясь исправить свои ошибки.

— Кать... — голос мой на мгновение просел от подступившего к горлу кома, но я взял себя в руки. — Выходи за меня. Пожалуйста.

Катя замерла. Её глаза мгновенно заблестели Она смотрела на кольцо, потом на меня, шумно выдохнула и, ничего не говоря, с разбегу бросилась мне на шею, уткнувшись носом в мой воротник.

— Да... — прошептала она мне в губы.

Мы сыграли скромную, тихую свадьбу. Никаких прессы, никакой застолий, никаких светских львов и бизнес-партнёров с их лживыми тостами. Были только мы, Алиса, родители мои и ее, Марья Ивановна и пару самых близких друзей, которые умели радоваться искренне.Понятно мои старики интриганы были здесь тоже

И вот теперь мы летели в наше свадебное путешествие.

Когда встал вопрос о том, куда отправиться, я сразу отверг банальные варианты вроде Мальдив, Бали или приторной Лазурной береговой линии. Мне хотелось уехать подальше от светской мишуры и показать своей новой семье нечто совсем иное. Мы летели в Хабаровск.

Я хотел привезти два моих главных источника счастья — Катю и Алису — в город моего детства и юности. Туда, где среди суровой дальневосточной природы, величественного Амура и сопок когда-то начиналась моя собственная история. Я хотел показать им улицы, по которым бегал пацаном, старый дом, где рос, и места, которые сформировали мой характер. Мне было важно связать своё прошлое, своё настоящее и своё будущее в один крепкий, неразрывный узел.

Я осторожно поправил плед на плече Кати, и слегка прижал к себе спящую Алису.

За окном самолёта окончательно догорала полоса заката, уступая место густой, бархатной ночной синеве. Монотонный гул двигателей продолжал неторопливо нести нас на восток. Впереди нас ждала целая жизнь, и впервые за очень долгое время я точно знал, что абсолютно счастлив.

А ровно через год один старый президент с потухшим, тяжело уставшим взглядом произнесет с экрана телевизора свои знаменитые слова: «Я устал, я ухожу». И страна, сделав крутой, непредсказуемый поворот, пойдёт совсем другим путём. Начнётся новая эпоха — с иными правилами, другими деньгами, жесткой вертикалью и новыми хозяевами жизни.

Я метался по залу прилета и наматывая бесконечные круги, не сводил взгляд с табло.

Рейс из Нью-Йорка.

Наконец напротив строки загорелась зелёная надпись: «Приземлился». Я выдохнул с таким облегчением, будто сам только что отлетал эти десять часов над океаном.

Всё. Она на земле. Не в железной коробке на высоте одиннадцати километров, а на земле.

Через секунду на экране телефона всплыло короткое: «Я дома».

Катя уже пару раз пыталась поймать меня за руку, но я продолжал крутиться у выхода из зоны таможенного контроля, накручивая себя по нарастающей.

В конце концов она решительно перехватила меня, взяла моё лицо в тёплые ладони и заставила посмотреть себе в глаза.

— Игорь. Успокойся.

— Я спокоен.

— Ты не спокоен. Ты уже сорок минут мечешься — Она большими пальцами провела мне по скулам. — Она прилетела. Всё хорошо. Ты сейчас детей испугаешь.

Я опустил взгляд на наших близняшек.

Шестилетние Настя и Аня стояли рядом и с абсолютно хитрыми улыбками смотрели снизу вверх на мой взмыленный вид. Никакого страха у них не было и в помине. Прилетает старшая сестра, их главный кумир и предмет обожания, — больше этих двух разбойниц сейчас ничего на свете не волновало.

Странное дело, но помимо Алисы они до безумия любили Марью Ивановну. Наша экономка окончательно прописалась в доме и превратилась в настоящую хранительницу очага. Девчонки, конечно, любили и меня, и мать, но в их внутренней иерархии первое место прочно занимали Алиса и Марья Ивановна.

— Катя, она едет с мужиком, — снова завёлся я.

— Она едет с парнем, — с олимпийским спокойствием поправила Катя, даже не поведя бровью.

— Кать, ему двадцать пять, а ей двадцать!

— Ей почти двадцать один, а ему двадцать четыре. — Вздох был как у человека, который повторяет это третий день подряд. — А у тебя, между прочим, в её возрасте уже дочь пяти лет росла.

— Вот именно! — тут же подхватил я. — Я в её годы уже пахал как проклятый и тащил семью! А этот... — так ещё и американец!

— У этого американца имя Андрей, — со сдержанной улыбкой напомнила Катя.

— Ага! И фамилия Смит! Такая, знаешь ли, исконно русская фамилия. Прямо с Рязани парень.

— Его мать из Воронежа.

— Тем более подозрительно.

Катя тихо засмеялась и прислонилась плечом к моему плечу.

— Да угомонитесь вы оба! — не выдержал стоявший рядом Серёга, нервно поправляя воротник. — У меня из-за вас двоих нервы уже на пределе.

Мы с Катей одновременно замолчали и уставились на него.

— Молчу, молчу. — Серёга поднял ладони и демонстративно «застегнул» рот на замок. — Всё. Просто давай дождемся и посмотрим на него своими глазами.

— Кто бы он ни был, он мне заранее не нравится, — упрямо буркнул я.

И это, между прочим, была чистая правда.

Не потому, что он американец..

А потому, что двадцать лет назад я держал этого ребёнка на одной руке. Потому что я знаю, как она в четыре года засыпала у меня на плече, вцепившись в воротник. Потому что я помню каждую её ангину, каждый первый день в школе, каждый рисунок на холодильнике.

И вот сейчас из этих дверей выйдет посторонний человек, которому она всё это отдаст.

Себя отдаст .

А я останусь тем, кому будут звонить по воскресеньям.

Катя, конечно, всё понимала. Она вообще всегда всё понимала раньше, чем я успевал открыть рот.

Отпустила моё лицо, но крепко перехватила ладонь и переплела свои пальцы с моими — видимо, чтобы я снова не начал метаться по залу.

— Игорь, — тихо сказала она, глядя на табло, а не на меня. — Она не уходит от тебя. Она просто выросла

— Я знаю.Но она моя дочь

— Ты не знаешь. Ты умом знаешь, а внутри — нет. — Она чуть сжала мои пальцы. — Посмотри на меня.

Я повернул голову.

— Она знает что она для тебя весь мир, и ты для нее. — Катя улыбнулась. — Ты у неё один. Никакой Андрей Смит тут ничего не меняет.

Я молчал.

— И ещё, — добавила она уже с явной насмешкой. — Если ты сейчас будешь смотреть на этого мальчика вот таким взглядом, она с ним от нас сбежит просто из принципа. Ты же её знаешь. Характер то твой.

Я невольно усмехнулся.

Серёга тем временем стоял чуть позади и исподтишка сочувственно качал головой, всем видом показывая, что в вопросе защиты нашей Алиски от заморских Смитов он со мной абсолютно солидарен.

Не зря же он притащил с собой ещё троих самых внушительных наших парней. Явный моральный прессинг на будущего кавалера

Правда, когда Катя это увидела, она только закатила глаза тихо сказав, что некоторые мальчики и в сорок пять лет никак не наиграются в солдатиков.

Через двадцать минут томительного ожидания стеклянные двери зоны таможенного контроля с тихим шипением раздвинулись.

Из толпы вынырнула Алиса.

Господи, как же она выросла.

Просторное светлое пальто, тёмные волосы распущены, глаза сияют. Взрослая красивая девушка, в которой уже не осталось ничего от того Лисёнка с липкими от мороженого ладошками.

Рядом с ней, катя за собой два тяжеленных чемодана, шёл тот самый Андрей. Высокий, здоровый как танк, но, надо признать, симпатичный. Такой качок-милашка.

Он аккуратно прикрывал её плечом от толкучки, а она что-то на ходу шептала ему и смеялась — той самой чистой улыбкой, которую я помнил с её самого раннего детства.

— Ты глянь, какой лось, — прорычал Серёга у меня над ухом. — И вот это чудо рядом с нашей Алисой.

— Серёжа. Заткнись, — тихо сказала Катя.

Я покосился на Серёгу.

А ведь он прав.

Стоило мне только представить, как этот откормленный конь тянет руки к моей дочери...

Спокойно. Только спокойно.

Катя, не глядя, сильнее сжала мою ладонь. Она чувствовала меня, как барометр чувствует погоду.

— Дыши, — шепнула она.

Алиса оглядела зал, мгновенно нас заметила, и лицо у неё озарилось вспышкой настоящего счастья.

— Папа! Мама! — звонко крикнула она, сунула сумочку в руки растерявшемуся Андрею и на полной скорости помчалась через весь зал.

И вся моя строгая фанаберия, все заготовленные претензии и ревнивое брюзжание испарились за одну миллисекунду.

Я вырвал руку из Катиной ладони, шагнул навстречу и на лету подхватил дочь, закружив её в объятиях.

Она пахла самолётом, духами и почему-то по-прежнему — детством.

— Пап, ну ты чего, — засмеялась она мне куда-то в шею. — Отпусти, задушишь.

— Не отпущу.

— Пап.

— Ещё пять секунд.

За её спиной Катя тихо смеялась, а близняшки уже вопили в два голоса и висли у сестры на пальто.

Я всегда просыпаюсь рано — обычно в шесть, а иногда и вовсе в пять утра, когда весь дом ещё погружён в сумеречный сон. Но сегодня, видимо, сказался вчерашний суматошный вечер, и я проспал почти до семи.

Выйдя на крыльцо, я вдохнул обжигающий, бодрящий морозный воздух. Натянув капюшон, я побежал по привычной садовой дорожке, намереваясь сделать утреннюю пробежку. Однако, огибая угол заснеженной оранжереи, я неожиданно замер. Из-за стеклянной стены доносился приглушённый, но эмоциональный спор. Голоса принадлежали Алисе и Андрею.

Я невольно притормозил в тени развесистой туи и прислушался.

— Андрей, перестань ломать комедию и вставать в позу, — тихо, но с нажимом говорила Алиса. — Если весь затык упирается исключительно в деньги, я могу закрыть этот вопрос в одну секунду. я сама за всё заплачу.

— Нет, Алиса. Нет и ещё раз нет, — твёрдо отрезал Андрей. — Это абсолютно неприемлемо. я не буду брат твои деньги .Я всё решил, и точка.

— Решил? — Алиса с досадой всплеснула руками, и её голос зазвенел от подступающей обиды. — Ты всё решил единолично! А обо мне ты вообще подумал? О нас? Ты хоть представляешь, сколько времени уйдёт? .Четыре года .Ты предлагаешь мне просто сидеть и ждать годами, пока ты докажешь миру свою гордую независимость?

— Это не доказывание миру, Алис, Это моё право стоять рядом с тобой на равных, а не быть бесплатным приложением к состоянию твоей семьи. И если мне нужно время, чтобы встать на ноги... Ты будешь меня ждать.

— Дело не в том, буду ли я ждать! — с чувством выдохнула дочь. — Дело в том, зачем тратить годы на возведение искусственных барьеров, когда мы могли бы строить нашу жизнь прямо сейчас!

Я внезапно осознал, что влез в личный, болезненный чужой разговор. Слушать это дальше из укрытия было неправильно. Я решил потихоньку, шаг за шагом, отступить назад, чтобы оставить их наедине и сделать вид, что меня здесь вообще не было.

Я начал осторожно пятиться, но зимняя подошва предательски поехала. Нога неудачно подвернулась на скользкой, припорошенной снегом плитке. Я потерял равновесие, неловко взмахнул руками, чтобы не рухнуть в сугроб, и громко, отчётливо чертыхнулся.

Голоса за стеклянной стеной оранжереи мгновенно стихли.

Секунду спустя из-за угла выглянула Алиса. Её заплаканная, расстроенная мордашка выражала крайнюю степень изумления. Она шмыгнула носом, широко распахнула покрасневшие глаза и растерянно выдохнула:

— Папа?..

— Извини, дорогая. — Я стянул капюшон и развёл руками. — Пробежка. Не знал, что вы тут.

— Доброе утро, сэр, — тут же подтянулся Андрей.

— Всё нормально, пап, — быстро сказала Алиса, отвернувшись на секунду. — Мы закончили.

Голос дрогнул.

Я всмотрелся в дочь.

Утренний свет резко подсвечивал её лицо. Глаза красные, губы сжаты. И в глубине — не обида, а самый настоящий страх. Так смотрят не обиженные девчонки. Так смотрят, когда из-под ног выбивают опору.

— Закончили. — Я снял перчатки. — На тебе лица нет, Алис. Что случилось?

Ничего - шмыгнула носом она

Алиса- Я поднял тон голоса

Она шагнула ко мне, вцепилась в рукав куртки и выдохнула.

— Он в армию собрался.

— Куда?

— В американскую армию. По контракту. — Она подняла на меня глаза, и в них была уже не жалость к себе, а злость. — Пап, скажи ему, что он идиот. Меня он не слышит.

Я перевёл взгляд на Андрея.

Парень глаз не отвёл, хотя ему явно было не по себе. В лице угадывалось то самое упрямство, которое я слишком хорошо помнил по себе. Упрямство человека, загнанного в угол, который скорее сдохнет, чем попросит.

— Интересный поворот, — сказал я. — Может, объяснишь?

— Я объясню, — перебила Алиса. — Он всё равно нормально не расскажет.

И выложила всё разом, на одном дыхании.

— Он из обычной семьи. Совсем обычной, ты понимаешь? У его родителей не было ни цента на такой университет. Его взяли по спортивной стипендии, за американский футбол. Четыре года он пахал: тренировки, матчи, и при этом учился на отлично.

Она перевела дух.

— А футбол там — это не игра, пап. Это мясорубка. Удары по голове, сотрясения, каждый матч травма. В прошлом году начались головные боли. Потом он отключился в раздевалке. Врачи сказали прямым текстом: бросаешь сейчас или через пару лет становишься инвалидом.

Андрей поморщился, но возражать не стал.

— Он бросил. — Алиса сцепила пальцы. — И в ту же секунду с него сняли стипендию. Моментально. Он пошёл работать на две работы, крутился как мог, но чтобы закрыть долг по оплате и доучить последний курс, не хватает ста тысяч.

Она посмотрела на меня в упор.

— Сто тысяч, пап. Для нас это вообще не деньги. Я ему говорю: возьми, я закрою, и забудем. А он...

— А он не берёт, — закончил я.

— Не берёт! — Она всё-таки сорвалась. — Говорит, что не станет альфонсом. Не станет, приживалом при богатой девочке. Мы, между прочим, познакомились, когда он вообще не знал, кто я такая. Для него я была просто Алиса. А когда он этот дом увидел, у него будто переключатель щёлкнул.

— И поэтому армия?

— Поэтому армия. — Она вдруг заговорила очень ровно, и это было хуже слёз. — По контракту дают подъёмные и закрывают долги за учёбу. Всё чисто, всё законно. Только его могут отправить куда угодно. На любую базу. В любую точку.

Она посмотрела на Андрея.

— Он готов уехать от меня и подставляться под пули.

Она отвернулась и стала смотреть в сторону оранжереи. Плечи у неё чуть дрожали, но плакать она больше не собиралась — я это видел.

Стало тихо. Только ветер шумел в соснах.

Андрей шагнул вперёд.

— Сэр. — Он заговорил на чистом русском, чуть медленнее обычного. — Алиса права во всём, кроме одного. Я не ищу смерти и в героя не играю.

— А в чём тогда дело?

— Я вырос в семье, где мужчина платит по своим счетам сам. — Он помолчал. — Если я возьму у неё сто тысяч, я больше не смогу смотреть вам в глаза. И ей в глаза не смогу. Я стану парнем, который удачно пристроился, и это будет правдой. Я её люблю. Поэтому мне важно остаться тем человеком, которого она полюбила. А не приложением к вашему счету.

Я молчал.

Передо мной стоял обычный парень. Без связей, без папы за спиной, с отбитой на поле головой, с долгом и с головными болями по утрам.

Я посмотрел на дочь. Потом на этого упрямого американского Смита с абсолютно русскими глазами. Убрал руки в карманы.

— Так. Значит, сто тысяч. Спорт, травма головы, служба по контракту. — Я кивнул сам себе. — Ясно.

Подошёл к Андрею ближе, оглядел его сверху донизу и хмыкнул.

— Слышь, солдат. А ты вообще понимаешь, куда лезешь с такой головой?

Он моргнул.

— В смысле?

— В прямом. Тебя на первой же медкомиссии завернут. — Я пожал плечами. — Сотрясения, обмороки, противопоказания в карте. Думаешь, у них там врачи глупее твоих университетских? Запросят историю болезни и вежливо, по-американски, скажут до свидания.

— Берут. — Андрей горько усмехнулся и качнул головой. — Сейчас берут всех. Мы слишком глубоко застряли в Афганистане, контрактников не хватает катастрофически. На моё сотрясение просто закроют глаза.

Алиса медленно повернулась ко мне.

В её глазах стоял такой ужас, что у меня самого внутри всё перевернулось.

Я отряхнул снег с колена.

— Так. Алиса, иди в дом. А ты, — я посмотрел на Андрея, — пойдёшь со мной.

— Сэр. — Он тут же выпрямился, заиграв желваками. — Если вы хотите говорить про финансовую помощь, скажу сразу: денег я не возьму. Ни у вас, ни у Алисы.

Вот же лось упёртый.

— А кто с тобой про деньги говорит? — спокойно перебил я. — Ты, кроме своего футбола, чем-нибудь ещё занимался? Нормальным спортом?

— Борьбой. — Он помедлил. — В школе был чемпионом штата. Занимался серьёзно. Но за борьбу полной стипендии не давали, поэтому перешёл в футбол.

— Понятно. Значит, база есть. Пошли в зал, мне нужен спарринг-партнёр.

Андрей опешил. Он оглядел мой спортивный костюм, потом моё лицо и слегка нахмурился.

— Сэр, при всём уважении... Я вас поломаю. Во мне двести сорок фунтов, я тяжелее вас килограммов на пятнадцать. Я привык работать в контакт, на полную. А у вас...

— А у меня что?

— Ну... — Он замялся. — Разница в возрасте.

— Пятнадцать лет, — согласился я. — Пошли.

— Папа, ты серьёзно?! — ошарашенно воскликнула Алиса.

Я не обернулся и продолжал шагать к дому.

— Calme-toi, ma fille, — тихо сказал я по-французски. — J'espère qu'il ne comprend pas le français?

«Спокойно, дочь. Надеюсь, он не понимает по-французски?»

— Non, pas du tout, — так же быстро откликнулась она, понизив голос. — Il ne connaît pas un mot.

«Нет, совершенно. Он не знает ни слова».

— Excellent. Dis-moi, t'ai-je déjà donné une raison de douter de moi?

«Отлично. Скажи, я когда-нибудь давал тебе повод во мне сомневаться?»

— Non. — Алиса замялась. — Mais j'espère que tu sais ce que tu fais. C'est un athlète, papa.

«Нет. Но я надеюсь, ты знаешь, что делаешь. Он всё-таки спортсмен, пап».

— Посмотрим, какой он спортсмен, — пробормотал я уже по-русски и толкнул дверь цокольного этажа.

За завтраком атмосфера была натянутой. Алиса изо всех сил пыталась спрятать заплаканные, припухшие глаза, почти уткнувшись носом в чашку с чаем, а Катя все время смотрела на меня с подозрением. Её не обманули наши байки про «лёгкий спарринг» — женское чутьё напрочь отказывалось верить в эту идиллию.

Закончив с кофе, я поднялся и пошёл к себе в кабинет. Уже у самой лестницы я на секунду задержался и бросил короткий взгляд на Андрея. Парень выдержал его твёрдо, расправив плечи и чуть заметно кивнув, словно без слов подтверждая: «Уговор есть уговор, я всё помню».

— Папа, ты вообще с нами? — услышал я звонкий, взволнованный голосок Алиски.

Я моргнул, стряхивая с себя тяжелое оцепенение от воспоминаний, и переводя взгляд с окна на своих женщин. Они обе стояли передо мной: Катя — скрестив руки на груди, и Алиса — с застывшим в глазах немым вопросом.

— Задумался... — тихо качнул я головой и выдохнул. — Да, солнышко, я здесь.

Я оперся поясницей о край дубового стола и посмотрел дочери прямо в глаза.

— Короче, план у нас такой. Несмотря на то, что твой Андрей наполовину русский, он всё-таки и на вторую половину — американец. А эти парни правильные жизненные расклады начинают понимать только тогда, когда их пару раз основательно провозишь мордой по ковру.

Катя едва заметно улыбнулась, качнув головой и чуть прищурившись:

— Это, Игорь, поверь мне, касается далеко не только американских мужчин. Это вообще про всех мужчин справедливо.

— Не важно, — лёгким жестом отмахнулся я. — Короче говоря. После того как мы вчера с ним немного повоевали на матах, твой Андрюша согласился дать мне один месяц. Он приходит в компанию к Серёге в качестве младшего финансового аналитика. С официальной зарплатой в пять тысяч долларов в месяц.

— Ого... — тихо выдохнула Алиса, округлив глаза. — Ничего себе... Хорошая зарплата. У Серёжи обычные аналитики столько получают?

— Нет, конечно, — хмыкнул я. — Обычные начинающие аналитики у нас столько и близко не получают. Но у нас есть ровно один месяц, чтобы по-настоящему увлечь его этой работой, подцепить на крючок нормального азарта, потом повысить ему зарплату и мягко заставить остаться в компании до самого начала вашей учёбы. Полгода работы по пять тысяч долларов — это тридцать тысяч. На минуточку, это годовое жалование контрактника в армии США!

Я сделал небольшую паузу, глядя, как Алиса на ходу переваривает эти цифры.

— То есть парень своими глазами увидит и руками пощупает, что может зарабатывать совершенно по-другому — мозгами, а не отбитой на поле печёнкой. А дальше — больше. При увольнении перед учёбой он получит ещё тысяч десять в виде хорошего выходного пособия. Потом наша бухгалтерия якобы «ошибётся» в расчётах и доплатит ему ещё пятёрку... Короче, на круг мы выводим его тысяч на 50 долларов.

Я усмехнулся и продолжил:

— Мы дадим ему возможность закрыть долги, он может взять кредит на хороших условиях у себя мы предложим ему нормальный контракт на следующий год уже в у нас филиале. то есть он сможет отдать кредит А в Америке сейчас с нормальной работой для молодёжи проблема, безработица поджимает, и дальше будет только хуже. В общем, деваться ему будет просто некуда. Мы даём ему идеальный, красивый вариант выскочить из жизненного тупика. И если твой Андрей — не совсем отбитый на голову футболист, он это оценит, всё поймёт и согласится.

— Папка... — прошептала Алиса, и её глаза блеснули от подступивших слёз. — Если всё это действительно выгорит, я обещаю... Я вернусь в Россию. Я буду работать там, где ты скажешь!

— Алис, ты будешь работать только там, где сама захочешь, — мягко качнул я головой, улыбнувшись. — Главное... чтобы ты была рядом.

И в этот самый трогательный момент дверь кабинета с треском распахнулась, и в комнату решительно ворвались два злых, ужасно сердитых «зайца» — наши близняшки. Уперев крошечные ручонки в бока, они замерли на пороге и смерили нас строгими взглядами.

— Вот они! — в один голос заявили они, забавно надув губы. — А мы вас ищем-ищем, а Андрей говорит, что вы тут спрятались!

Я хмыкнул, нагнулся и тут же сгрёб в охапку два своих маленьких счастья. Прижав их к ногам моих больших девчонок, я уткнулся носом в их пушистые макушки и тихо выдохнул:

— Девочки... как же хорошо, что вы у меня есть.

Малышки тут же радостно заверещали и закопошились в моих руках: «Папочка, щекотно! Отпусти-и! Мы тебя сейчас сами крепко-крепко заобнимаем!»

— Так, ладно, — я с улыбкой поставил малявок обратно на паркет. — Бегите. Мне ещё с Андреем надо подготовиться к разговору.

Алиса подхватила сестрёнок за ручки, но перед этим потянулась ко мне и крепко, с чувством чмокнула в щёку:

— Спасибо, пап...

Она увела щебечущих мелких в коридор и прикрыла за собой дверь.

В кабинете осталась только Катя. Она медленно подошла ближе, встала напротив меня и лукаво прищурилась, глядя прямо в глаза:

— Значит... «просто порезвились и просто размялись»? — переспросила она с тонкой иронией, намекая на ту байку, которую я пробурчал за завтраком, объясняя наши с Андреем сбитые костяшки и свежие синяки после спарринга.

— Ну... не совсем порезвились, но уж точно основательно размялись, — усмехнулся я, обнимая её за талию и притягивая к себе.

— М-м-м... а сколько у нас есть времени? — мурлыкнула она, прижимаясь ближе и обвивая руками мою шею.

— Я думаю, минут пятнадцать, — прикинул я, с ухмылкой перебирая пальцами её волосы.

— Не-е-ет, на пятнадцать минут я категорически не согласна, — качнула она головой и лукаво улыбнулась. — Эх, а ведь жалко, что мы вчера не поехали в нашу квартиру...

Я сглотнул подступивший к горлу ком и проворчал, глядя в её сияющие, смеющиеся глаза:

— А я тебе, между прочим, вчера предлагал!

Речь шла о той самой нашей «первой» квартире. О том небольшом гнезде, где я как будто жил .Позже, мы выкупили её, сделали идеальный ремонт и решили оставить себе.

Каждый раз, когда от бытовой суеты, бесконечных проблем, бизнеса и детского шума нам требовалось сбежать, выдохнуть и побыть только вдвоём — ровно так же, как в те далёкие, непростые годы, когда вокруг всё рушилось и нам было холодно без друг друга, — мы просто брали ключи и уезжали туда. Только я и она. Без масок матери и сурового бизнесмена, без обязательств перед внешним миром — просто она и я

В дверь раздался вежливый стук, и из-за неё донёсся сдержанный голос Андрея:

— Сэр... я могу зайти?

— Твою мать, — сквозь зубы выдохнул я, с искренним сожалением убирая руки с попы жены. — Похоже, у нас нет даже пятнадцати минут.

Катя моментально отпрянула на шаг, на ходу лёгким, грациозным движением поправив приталенный жакет своего костюма. Ни одна мышца на её лице не дрогнула — настоящая леди, безупречно владеющая собой в любой ситуации.

— Да, Андрей, заходи! — громко и совершенно непринуждённо отозвалась она, подмигнув мне с лукавой, победной усмешкой. — Я всё равно уже ухожу.

Дверь осторожно приоткрылась, и на пороге появился Андрей. Выглядел он так, словно собрался на важнейшее в жизни собеседование: выглаженная рубашка, осанка, но в глазах всё ещё читалась настороженность после нашего жесткого разговора. Поймав наш взгляд и оценив слишком короткую дистанцию между мной и Катей, парень на мгновение замялся и сделал полшага назад:

— Сэр... простите. Я могу потом зайти?

— Заходи, заходи, — усмехнулся я, жестом приглашая его в глубь кабинета и усаживаясь за дубовый стол. — Заходи, времени у нас действительно не очень-то много, а разговор предстоит серьёзный.

Катя, направляясь к выходу, на секунду задержалась возле парня. Она окинула его тёплым, ободряющим взглядом и слегка коснулась его локтя:

— Не бойтесь его, Андрей. На самом деле он намного добрее, чем пытается казаться.

Парень вежливо и слегка растерянно кивнул:

— Спасибо, Катерина

Дверь за Катей тихо закрылась, и в кабинете установилась плотная тишина.

Я сцепил пальцы в замок на столешнице и посмотрел на парня, который всё ещё стоял у порога, не решаясь сесть без приглашения.

— Ну что, финансовый аналитик. — Я кивнул на кожаное кресло напротив. — Садись. Раз уж договорились попробовать понять друг друга, давай без реверансов обсудим твою работу. Ту, где зарабатывают головой, а не бегают по полю, дубася больших парней.

Андрей помедлил, окинул кресло взглядом и аккуратно сел. Спину держал идеально ровно — выучка, — но по желвакам было видно: ждёт подвоха.

— Итак. Золото. — Я откинулся на спинку и покрутил в пальцах тяжёлую металлическую ручку. — Что ты о нём знаешь и как видишь его оборот в России?

Он подобрал слова и заговорил уверенно, хорошим языком человека с приличным образованием.

— В академическом смысле золото — защитный актив. Хедж против инфляции и ослабления доллара. В Штатах рынок прозрачный: биржевые фьючерсы, обезличенные металлические счета, фонды. В России ситуация специфическая. С одной стороны — огромная добыча, крупные компании и артели. С другой — узкий внутренний рынок и налоговая конструкция, которая его душит.

— Конкретнее.

— Физическое лицо, покупая в банке слиток, платит сверху восемнадцать процентов НДС. При обратной продаже налог не возвращается. То есть человек в момент покупки сразу теряет почти пятую часть вложений. — Он пожал плечами. — При таких условиях розничный спрос на слитки практически отсутствует. Люди покупают ювелирку или монеты.

— Верно. А банки?

— Для банков золото — ликвидный актив и инструмент управления резервами. Коммерческие структуры выкупают металл у добытчиков с дисконтом, кредитуют артели под будущую добычу, часть отправляют на экспорт. Но экспорт зарегулирован, а чтобы стабильно зарабатывать внутри страны, нужна либо своя сырьевая база, либо банковская лицензия на операции с драгметаллами.

Я одобрительно кивнул.

— Учебники ты усвоил на пятёрку. — Я положил ручку. — А теперь скажи, что думаешь о ломбардах и скупке золота у населения.

Андрей нахмурился.

— Простите, сэр. При чём тут ломбарды? Это же мелкая история на грани криминала. Скупка краденого, заложенные обручальные кольца, не самая приятная публика. Какой в этом масштаб для корпоративных финансов?

Я усмехнулся.

— Вот так рассуждают девяносто девять процентов выпускников бизнес-школ. Вы видите обшарпанную вывеску. А я вижу источник сырья, который не требует ни геологоразведки, ни шахт, ни техники.

Я подался вперёд.

— Смотри. На руках у населения этой страны сотни тонн бытового золота. Кольца, цепочки, серьги, наследство от бабушек, советские изделия пятьсот восемьдесят третьей пробы. Всё это лежит мёртвым грузом в шкатулках. Когда человеку срочно нужны живые деньги, он несёт это в ломбард.

— И там ему дают вдвое меньше рыночной цены.

— Правильно. Дисконт тридцать-пятьдесят процентов от биржевой стоимости металла, в зависимости от пробы и состояния. — Я кивнул. — Дальше самое интересное: невыкуп. По отрасли не выкупают порядка трети залогов. По некоторым точкам доходит до сорока процентов.

Андрей начал считать. Я видел это по глазам.

— То есть каждый третий предмет остаётся у вас, — медленно проговорил он. — По цене вдвое ниже рыночной. И вы его реализуете как лом.

— Уже теплее. Только реализуем мы его не как лом.

— А как?

— Вот тут и начинается вся конструкция. — Я взял чистый лист и нарисовал сверху квадрат. — Ломбард — это только первое звено. Само по себе оно даёт копейки: скупил дешевле, продал чуть дороже. На разнице живут тысячи мелких контор по стране, и все они еле сводят концы.

Я провёл стрелку вниз.

— Второе звено — предприятие с лицензией на операции с драгоценными металлами. Оно собирает лом со всей сети, ведёт учёт, сортирует по пробам, формирует партии. Без этой лицензии ты не имеешь права ни везти металл, ни сдавать его.

Ещё стрелка.

— Третье звено — аффинажный завод. Их в стране считаные единицы, все под жёстким государственным контролем, и никакого частного аффинажа не существует и существовать не будет. Своих мощностей у нас нет и не предвидится. Но у нас есть долгосрочный договор на переработку давальческого сырья: мы привозим лом, завод возвращает нам слитки высшей пробы и клеймо. За процент от объёма.

— А дальше?

— А дальше четвёртое звено, ради которого всё и затевалось. — Я поставил внизу последний квадрат. — Банк с лицензией на драгметаллы. Свой.

Андрей поднял на меня глаза.

— У вас есть банк?

— Нет ,он ест у моих друзей. — Я откинулся назад. — И вот когда слитки заходят в банк, происходит главное. Операции с драгметаллами между кредитными организациями НДС не облагаются. Банк продаёт металл Центробанку или на межбанковском рынке по цене, привязанной к лондонскому фиксингу. По сто процентам мировой цены, без дисконтов и без налога.

Я посмотрел на него.

— Считай сам. Купили у населения за пятьдесят-семьдесят процентов от рынка. Отдали процент аффинажу. Продали за сто. Всё абсолютно легально, каждое звено с лицензией, каждая операция в учёте.

Андрей молчал секунд десять.

— Это очень красиво, — сказал он наконец. — Но у меня сразу три вопроса.

— Валяй. Для этого и позвал.

— Первый. Криминал. Если ваша сеть скупает золото у населения, к вам понесут краденое. Обязательно понесут. И первая же серьёзная проверка похоронит всю конструкцию вместе с банком и лицензиями.

— Правильный вопрос. Первый из тех, что задал бы я сам. — Я кивнул. — Ответ: паспорт, договор, фотофиксация изделия, срок хранения залога до реализации не меньше месяца. Всё в записе.. Мы не прячемся от милиции — мы с ней работаем, потому что нам самим дороже связываться с краденым: одна статья, и лицензии нет.

— Это удорожает операцию.

— Существенно. Зато мы спим спокойно — Я пожал плечами. — Считай это страховой премией.

— Второй вопрос. Оценщики.

— Поясни.

— Вся модель держится на людях за стойкой. — Андрей чуть подался вперёд. — Оценщик занижает пробу — клиент уходит и больше не приходит, репутация сети падает. Завышает или ворует — вы теряете маржу напрямую. При двухстах точках вы физически не проконтролируете каждого.

Я довольно хмыкнул.

Хороший мальчик. Действительно считает.

— Поэтому мы не открываем двести точек.

— Не открываете?

— Двадцать пять. Один регион, пилот на девять месяцев. — Я постучал пальцем по листу. — Отрабатываем методику приёмки, ставим единый учёт, обкатываем логистику до аффинажа, считаем реальный процент не выкупа, а не тот, который пишут в отраслевых обзорах. И только потом масштабируем.

— Разумно.

— И третий вопрос у тебя какой?

Андрей помолчал.

— Цена металла, — сказал он. — Вся модель считается от текущей цены золота. А золото сейчас на историческом максимуме, оно за последние семь лет выросло почти втрое. Если пойдёт коррекция, вся ваша маржа между скупкой и продажей схлопнется. Вы закладываете сценарий падения?

Вот тут я улыбнулся по-настоящему.

Потому что вопрос был правильный. И потому что ответ на него я знал точно — и знал не из моделей.

— Заложи в базовый сценарий рост, — сказал я. — Умеренный, процентов на двадцать пять в год ближайшие три года.

— Игорь, я не могу закладывать в базовый сценарий рост. — Он даже забыл про «сэра». — Это не консервативно. Любой инвесткомитет такую модель развернёт.

— У нас нет инвесткомитета. У нас есть я.

— И на чём основан такой прогноз?

— На том, что через несколько месяцев в мире станет очень неуютно, — спокойно сказал я. — И все побегут в защитный актив. В тот самый, о котором ты мне десять минут назад рассказывал по учебнику.

Андрей смотрел на меня, явно не понимая, шучу я или нет.

— Ладно. — Я подвинул к нему пухлую папку с отчётами. — Считай два сценария: мой и свой, консервативный, с падением на тридцать процентов. Мне нужны обе модели. Логистика, процент выкупа, затраты на аффинаж, административка, точка безубыточности по каждой точке и по сети в целом.

— Сроки?

— Три недели. Сутки на первичный анализ, потом покажешь, что понял, и обсудим.

Он взял папку и поднялся.

— Игорь Валерьевич.

— Просто Игорь.

— Игорь. — Он помедлил у двери. — Можно вопрос не по работе?

— Можно.

— Почему золото? У вас производство, торговля, бумаги. Зачем вам этот... — Он поискал слово. — Этот бизнес с золотыми колечками?

Я посмотрел в окно, за которым падал снег.

— Потому что это единственный бизнес, который одинаково хорошо работает и когда всё растёт, и когда всё рушится, — сказал я. — Когда у людей есть деньги, они покупают золото. А когда денег нет — они его несут. Мне в любом случае будет чем заняться.

На самом деле я, конечно, соврал.

Объяснять Андрею всю правду было слишком долго и слишком рано. Для этого пришлось бы выложить перед ним подлинную изнанку того, что происходило со мной, с нашей корпорацией и со всей моей стратегией начиная с две тысячи четвёртого года.

Именно тогда, летом, у меня появилась своя фирма.

В корпоративных отчётах и банковских реестрах она аккуратно проходила как очередная дочка основного холдинга. Одна из полутора десятков, ничем не примечательная. Международное направление, работа с французскими партнёрами, инвестиционная деятельность — всё как у людей.

Отличалась она от прочих наших структур единственной деталью: во всей компании числился и реально работал ровно один человек.

Я сам.

И вот тут крылась вся прелесть конструкции.

Формально я ничего не скрывал. Дочка входила в периметр группы, отчётность сдавалась вовремя, аудит проходила исправно, консолидация делалась раз в год. Партнёры прекрасно знали о её существовании — скрывать юрлицо от людей, с которыми сидишь в одном совете, идиотизм, всё вскроется на первой же сверке.

Но консолидированная отчётность — штука своеобразная.

Торговый портфель в ней показывается одной строкой. Финансовые вложения, столько-то миллионов, переоценка такая-то, результат по итогам года такой-то. Всё.

Что именно лежит внутри этой строки — какие бумаги, каких компаний, в какой пропорции, — не видно никому. Формально любой из партнёров имел полное право прийти и запросить расшифровку.

Только за последние год никто ни разу этого не сделал.

Пётр Васильевич болел. А Аркадий смотрел исключительно на итоговую цифру. Если строка показывала прибыль — вопросов не возникало. Если бы показала убыток, вопросы возникли бы в тот же день.

Убытка не было ни разу.

Так что моя тайна была не в существовании фирмы. Она была в одной строчке годовой отчётности, которую все видели и никто не читал.

Все бумаги при этом были оформлены филигранно, от первого протокола до последней печати. Подтянули даже реальные французские выходы — благо после той сделки связи остались. Презентационные проспекты на дорогой бумаге, глянцевые буклеты, приличное представительство в сети с фотографиями европейских офисов и переговорных.

Для стороннего наблюдателя, налоговика или конкурента это выглядело респектабельным международным подразделением с большим будущим.

Реальность имела с глянцем мало общего.

Физически моя международная компания ютилась на глухой окраине Москвы, в одной крошечной комнате на первом этаже полузабытого здания. Из обстановки — дешёвый письменный стол, массивный и совершенно пустой стальной сейф да тяжёлая железная дверь с доводчиком.

И ещё одна деталь, о которой не знал никто: за неприметной ширмой у задней стены был чёрный выход. Через сквозной коридор он вёл в соседнее здание, выходившее уже на другую улицу.

Это было моё стерильное зазеркалье. Место не для коммерции, а для тихих операций, хранения подлинников и спокойного отхода, если однажды начнется война с Аркашей, а она да начнется, этот было уже ясно.

Схема же работала с изяществом часового механизма.

Поскольку фирма формально входила в группу, у неё был отличный кредитный рычаг: холдинг выступал поручителем по её обязательствам. Для банков это выглядело идеально — респектабельная структура крупной группы с понятной отчётностью и живыми активами за спиной. Деньги давали охотно и под смешные проценты.

Деньги я брал не под красивые слова о международном развитии.

Кредиты шли на обычную операционку — то, на что банки дают охотно и без вопросов. А высвободившиеся собственные средства спокойно уходили на брокерский счёт. Плюс плечо у самого брокера, под залог купленных бумаг.

Ни одного нарушения. Ни одной серой схемы.

Обычно в таких историях деньги уплывают в безымянные офшоры и там растворяются, а организатор превращается в вора в розыске.

Только воровать кредитные деньги — удел дураков. Воровство оставляет след и заставляет потом всю жизнь оглядываться.

Я поступил наоборот. Остался идеальным заёмщиком, который платит проценты день в день.

А все средства до последнего цента ушли в бумаги, которые тогда лежали на дне.

Начало две тысячи четвёртого было для этого идеальным временем.

Первым и самым дерзким шагом стало размещение Google.

Август, восемьдесят пять долларов за акцию, ворох скептических статей в деловой прессе и общее мнение рынка: поисковик — это модно, но несерьёзно.

Я зашёл на максимум.

Через год бумага стоила под триста.

Параллельно набивал портфель акциями Apple. Мир только распробовал айпод, до первого айфона оставалось три года, а компанию всё ещё помнили как ту, что чуть не сдохла в девяносто седьмом.

За год пакет утроился.

Настоящим джокером стала маленькая контора Cheniere Energy — оператор терминалов сжиженного газа. Тогда о ней знали полтора аналитика, а сама тема СПГ считалась в Штатах экзотикой.

Взял на дне, за год получил больше двух концов. И это было только начало.

Для равновесия добрал технологический сектор — Qualcomm и AMD. Не спекуляция, а балласт, который держит корабль ровно.

Не забыл и родную поляну. Сбербанк за год почти удвоился, ЛУКОЙЛ с Сургутом прибавили процентов по семьдесят на дорогой нефти.

Итог: за двенадцать месяцев портфель вырос вдвое и с запасом перекрыл всё, что я взял в долг.

И вот тут начиналось самое интересное.

Никакой тайны в этом не было. Инвестиции были прописаны в уставе, каждая сделка проходила по учёту, а в балансе всё лежало одной скучной строкой.

Приди ко мне завтра любая проверка — я за полчаса закрыл бы все обязательства, просто продав часть подорожавших бумаг. И остался бы в глазах закона образцовым инвестором.

Только смысл был не в этом.

Долги по кредитам висели на холдинге — он выступал гарантом по обязательствам своей дочки.

А счетами этой дочки распоряжался ровно один человек. Я.

И если бы Аркадий однажды решил пойти на меня войной — а я знал, что рано или поздно решит, — ему пришлось бы сначала посчитать.

Потому что портфель я мог увести. Законно, заранее, по нормальным сделкам.

А холдинг остался бы наедине с банками. С долгами, которые он гарантировал, и без активов под ними.

Неделя — и вся конструкция рухнет.

Так что моя контора с одной комнатой и пустым сейфом на московской окраине была не хранилищем для денег.

Она была ядерным чемоданчиком.

Правда, одноразовым. Нажав кнопку, я похоронил бы вместе с ними и себя: репутацию, партнёров, всё, что строилось одиннадцать лет. И остался бы ровно один выход — забыть про бизнес или валить из страны.

Как всякое ядерное оружие, оно работало, только пока лежало в шахте.

Но и это было лишь фасадом.

Потому что у моей неприметной конторки имелось второе назначение.

Она была приманкой.

Но об этом чуть позже. Сначала о том, как я туда добирался.

Если бы кто-то из людей Аркадия попытался проследить за мной в те дни, он сошёл бы с ума от моей паранойи.

Впрочем, в бизнесе эпохи передела конспирация — не блажь. Это единственное условие, при котором доживаешь до пятидесяти.

Каждый раз, собираясь в тот офис, я запускал отработанный до автоматизма ритуал.

Сначала бросал свой представительский «мерседес» на забитой парковке торгового центра. Там же, в машине, надевал неприметную тёмную куртку, натягивал кепку по самые брови и нырял в толпу.

Из центра выходил через разгрузочные ворота с противоположной стороны — и сразу в метро.

Подземка в час пик — лучший друг любого нелегала. Три хаотичные пересадки, смена поездов, выход из вагона в последнюю секунду перед закрытием дверей. Взгляд по перрону — и обратно в уходящий состав.

Вынырнув на глухой станции на окраине, я шёл в старый спальный двор, где в ракушке стоял мой серый «фиат» — побитый, ржавый, и абсолютно неприметный.

Заводился он с пол-оборота. Дальше я петлял дворами и только потом ехал к своей железной двери.

Для всего внешнего мира я в эти часы мог находиться где угодно. На деловом обеде. В загородном клубе. У врача.

Зачем нужен был весь этот цирк?

Затем, что на кону стояли уже не портфели.

Летом две тысячи четвёртого, когда стало окончательно ясно, что большой войны с Аркадием не миновать, я сделал главный шаг.

Тихо, без объяснений и без прощаний, отправил семью в Аргентину.

Другое полушарие, чужая юрисдикция, двенадцать тысяч километров и океан. Идеальное место, чтобы потеряться, если в Москве начнётся замес.

Правила я установил жёсткие.

Сидеть тихо. Не высовываться. Не пользоваться нашими картами и банками.Только кэш. Не выходить в сеть. И категорически — никаких звонков ни на один российский номер. Входящие не принимать вообще.

Единственной ниточкой через океан был телефон-одноразовка.

Оформлен он был на некоего Васю — местного алкаша, вечно топтавшегося у продуктового рядом с моей конторой. За две бутылки водки и триста рублей Вася с искренней радостью подписал бумаги своим пропитым паспортом, даже не догадываясь, что становится ключевым звеном международной системы связи.

Раз в день, стоя в пустой комнате возле стального сейфа, я звонил с этого номера в Буэнос-Айрес

Пятьнадцать минут. Услышать голоса, убедиться, что все живы, спросить про погоду и школу.

Потом вынуть аккумулятор, убрать трубку в сейф и снова стать невидимкой.

Пока Аркадий полагал, что держит меня через кабинет и совет директоров, у меня уже была выстроена система, о которой он не знал ничего.

Деньги работали за океаном. Семья была за экватором. А сам я в любой момент мог выйти через чёрный ход и раствориться в спальных районах.

Была, впрочем, ещё одна точка. И вот она не значилась вообще нигде.

Однокомнатная квартира в Медведково.

Снаружи — жильё одинокого пенсионера или хронического выпивохи. Обшарпанный подъезд, тусклая лампочка на площадке, помятая железная дверь с виду тридцатилетней давности. Правда, с очень хитрым замком, но об этом надо было знать.

Ни один бандит, ни один коллектор и ни один ретивый оперативник даже не посмотрел бы в её сторону.

А за этой ржавой ширмой был бункер.

Всё для автономного плавания: медикаменты, консервы, вода, наличность в трёх валютах. Хватило бы на несколько месяцев глухой осады.

Но сердцем квартиры был компьютер. Собранный на заказ, по тем временам избыточно мощный, стоивший как хороший автомобиль.

В те годы страна выходила в интернет через телефонную линию, с этим характерным скрежетом модема, и любой такой канал прослушивался элементарно.

А у меня был закрытый туннель. Шифрованный, с маршрутизацией через выделенные серверы в Германии.С него по скайпу я общался с семьей

Для всякого, кто попытался бы отследить, откуда идут финансовые поручения, меня в Москве не существовало. Сделки, управление счетами, покупка американских бумаг, переводы — всё это выглядело так, будто работает педантичный финансист из Франкфурта.

Сидя в этой тихо гудящей полутьме перед мерцающим монитором, я держал в руках весь свой капитал.

За окном орали дети, ругались соседи хлопали двери подъезда А я сверял котировки на другом конце земли.

Может я параноик. Но я знал точно, если у тебя паранойя, и тебе кажется что за тобой следят, это не всегда паранойя

И всё же я переоценил свою неуловимость.

Точнее, недооценил Серёгу.

Был один из тех глухих декабрьских вечеров, когда темнеет в четыре и город к восьми уже спит. Я сидел в своём офисе на окраине, за окном мело, на столе остывал чай.

Компьютер тихо гудел. Я настраивал канал, чтобы выйти на связь с девчонками.

Аргентина. Там сейчас утро, лето, солнце. Катя обычно отвечала с кухни, и слышно было, как за спиной у неё галдят близняшки.

Я ждал этих пятнадцати минут весь день.

И тут сквозь железную дверь донёсся стук. Чёткий, уверенный, три раза.

— Эй, Сова, открывай. Медведь пришёл.

Меня будто окатило ледяной водой.

Серёга. Спина мгновенно взмокла, а в голове с механической скоростью защёлкали варианты.

Он меня вычислил. Меня, который полгода строил из себя неуловимого призрака, менял станции метро, петлял дворами и выходил через грузовые ворота.

Вычислил, как первокурсника.

Паника сдавила грудь, я вздохнул несколько раз.Спокойно. Думать. Только думать.

Открыть? Исключено. Я не знаю, один он или за ним стоят люди Аркадия. Не знаю, добровольно он пришёл или его привели. Не знаю даже, слушают ли нас в эту самую секунду.

Серёга — мой человек. Пятнадцать лет рядом. Он вытаскивал меня из-под пуль, возил мою дочь по врачам, любил мою жену молча и достойно.

И вот сейчас я стоял в трёх метрах от него и не мог открыть дверь.

Именно это в тот момент и было самым паршивым.

— Игорь, я знаю, что ты там, — сказал он громче. — Не валяй дурака.

Я не ответил.

Шагнул к столу, выдернул шнур из розетки и крышку ноутбука.

Экран погас.

И вот тут меня накрыло по-настоящему.

Потому что на том экране через минуту должно было появиться лицо моей жены. И мордашки двух семилетних разбойниц, которые каждый раз лезли к камере, отталкивая друг друга, чтобы первыми показать мне какой-нибудь очередной камешек с пляжа. Лисенок.

Я не видел их полгода

.

. Двенадцать тысяч километров. Пятнадцать минут в сутки через мерцающую картинку и хрипящий звук.

И вот эти пятнадцать минут я только что отменил сам. Своими руками.

Пришлось на секунду опереться о стол.

Я обвёл комнату взглядом. Пустой сейф. Голый стол. Голые стены. Ни одной бумажки, ни одной зацепки, ничего, что можно унести и предъявить.

Всё чисто.

И до чего же чисто, господи. До какой степени пусто.

Мне тридцать пять лет.

У меня три компании, счета на четырёх континентах, портфель, за который любой инвестбанк оторвёт мне руки вместе с плечами. Дом, охрана, водители, повар.

А стою я декабрьским вечером в бетонной коробке на московской окраине, прижимаю к груди ноутбук и прячусь от собственного начальника службы безопасности.

Один. Абсолютно один.

Жена и дети за экватором Старшая дочь думает, что отец в командировке. Партнёр, с которым мы пятьнадцать лет строили это всё, вот-вот пойдёт на меня войной. А единственный человек, которому я безоговорочно доверял пятнадцать лет, стоит сейчас за железной дверью, и я не могу ему открыть.

Не потому, что не верю.

А потому, что не имею права рисковать. У меня жена, дочь и двое малышей на другом конце земли, и цена ошибки — они.

Вот в этом и была вся моя блестящая система.

Я выстроил крепость. Со стенами, шифрованными каналами, запасными выходами и подставными паспортами.

Только внутри крепости оказался ровно один человек.

Я снова стукнул — уже настойчивее.

— Игорь!

Я взял ноутбук под мышку, шагнул за ширму, бесшумно отжал засов и выскользнул в узкую железную дверь.

За спиной со шелкнул замок.

Быстрым шагом по сквозному заброшенному коридору соседнего здания. Техническая дверь. Параллельная улица.

И я растворился в декабрьской метели, смешавшись с толпой у метро.

Через пять минут, отбежав на пару кварталов, я почувствовал вибрацию в кармане.

Серёга.

СМС

«Ты ещё там или уже ушёл по водосточной трубе?»

Я сдвинул слайдер и приложил телефон к уху.

— Ну,?

— Послушай. Я один. — По гулу в динамике было слышно, что он тоже идёт по улице. — Я не знаю, что ты за игры затеял, Пахомов. Я вчера приехал к тебе домой. Там всё заперто, глухо, как в танке. Где Алиса? Где Катя? Где мелкие?

— Ты почему спрашиваешь, до офиса не мог дождатся?

— Потому что нас Аркаша слушать может, вот почему! — зло выдохнул он. — Я за тобой два дня на хвосте. В первый день довёл от метро до твоего ржавого «фиата» и упустил, ты так по дворам рванул, что я на повороте потерял. На второй подготовился: встал во дворе заранее, дождался, пока ты сядешь за руль, и прошёл за тобой до этой твоей конторки.

Только до конторки.

С души свалился пудовый камень.

Я даже остановился посреди тротуара, чтобы выровнять дыхание и не выдать облегчения голосом.

Он не вскрыл систему. Он срисовал «фиат» и провёл короткий отрезок от машины до офиса — и всё. Ни про Медведково, ни тем более про Аргентину он не знал ничего.

Паранойя черт бы ее побрал.Но потерять Катю, как я потерял Лену , я не мог. После такого я уже не выживу

Хорошая, Пахомов, у тебя жизнь. Просто загляденье.

В трубке повисла пауза.

— Слушай, — сказал Серёга — А у тебя что, ещё одна нора есть?

— Встретимся через полчаса, — ровно ответил я, пропустив вопрос мимо. — Знаешь пивную на Открытом шоссе, за старым зданием АТС? Там ещё вывеска «Уют» наполовину сгорела.

— Знаю.

— Сбрось любой возможный хвост. И приходи один.

— Через тридцать минут буду.

Он отключился.

А я ещё постоял немного, глядя, как метель заносит следы на тротуаре.

Домой мне сегодня было незачем.

Я опустил телефон в карман и натянул капюшон глубже.

Хотелось верить, что хотя бы один человек в этом гадюшнике остался нормальным.

Но два дня профессиональной слежки — это два дня профессиональной слежки. Он висел на хвосте и караулил у «фиата». И даже если им двигало искреннее беспокойство за Катю с детьми, в нашем мире такие братские порывы слишком часто заканчивались чьей-то наводкой.

До Открытого шоссе я добрался за двадцать минут. Сделал два круга по тёмным заснеженным дворам, убедился, что чисто, и только потом нырнул в дверь забегаловки.

«Уют» встретил меня густым запахом дешёвого табака и разлитого пива. В углу дремали двое местных, у стойки скучала грузная буфетчица с журналом.

Я сел в дальний угол, откуда просматривались и дверь, и улица через мутное окно.

Серёга появился через пять минут. Смахнул снег с плеч, на секунду замер на пороге, обвёл зал тем самым цепким взглядом и двинулся ко мне.

— Ну что, конспиратор. — Он грузно упал на стул напротив и потёр переносицу. — Теперь объясняй. От кого прячешься, почему не появляешься в офисе и почему я не знаю где Лисёнок?

Я посмотрел ему прямо в глаза, пытаясь разглядеть хоть тень фальши.

— Объясню. Но сначала ответь честно. Ты два дня шёл за мной по своей воле — или Аркаша тебе что-то пообещал?

Серёга посмотрел на меня долгим тяжёлым взглядом.

— Пахомов. Ты дурак?

— Возможно.

— Даже если предположить, что я забыл, что ты мой друг, — он говорил медленно, как объясняют ребёнку, — ты, придурок, отец Лисёнка. Что-то ещё добавлять надо?

Я промолчал.

— Но мне не нравится, что вы тут затеяли, — продолжал он. — Аркаша начал водить каких-то мутных типов и шептаться с ними за закрытыми дверьми. Ты влез в партизанщину и живёшь в подполье. Как только Пётр Васильевич слёг, вы оба будто с цепи сорвались.

Тут он был абсолютно прав. Болезнь старика спустила все тормоза разом.

— Слушай внимательно. — Я потер лицо рками. — Расклад по долям помнишь?

— Обижаешь. У Васильевича сорок, у тебя тридцать, у Аркаши двадцать, у меня десять.

— Правильно. И пока Васильевич в строю, всё держится: у него сорок, у нас с тобой сорок, вместе восемьдесят против его двадцати. Аркаша сидел тихо, потому что понимал: пикнет — заблокируем на любом совете.

— А теперь он лежит в ЦКБ.

— А теперь он лежит в ЦКБ, и Аркаша готовит схему по его доле. Через подставные фонды, доверенность, решение задним числом — вариантов масса, он в этом хорош. И если он подгребает эти сорок процентов, у него оказывается шестьдесят.

Серёга кивнул.

— Контрольный пакет.

— Именно. И после этого наши с тобой сорок превращаются в тыкву. — Я развёл руками. — Заблокировать мы не можем ничего. Он на первом же собрании замкнёт управление на себя, перепишет устав и поставит своего генерального.

— А нас куда?

— Тебя снимет с безопасности в связи с реорганизацией. А меня обложит внутренними аудитами, повесит долги и через допэмиссию размоет мою долю до нуля. — Я усмехнулся. — Чисто, аккуратно, по бумагам. Без единого выстрела. Аркаша стал приличным человеком, стреляют теперь только приезжие.Но и они могут быть,деньги на кону большие.

Серёга отхлебнул пива и мрачно уставился в кружку.

— Поэтому ты с лета и суетишься.

— Поэтому.

— Ладно. А эта твоя нора,зачем аферу мутиш, бомбу под Аркашу?

— Наоборот. — Я качнул головой. — Это не бомба. Это приз.

— В смысле?

— Наживка, Серёж. Конфетка для Аркашиной жадности. Смотри, как всё выстроено. На эту конторку набраны кредиты под гарантии холдинга, причём поручительство Аркаша подписал сам, своей рукой, когда надувал щёки на совете и изображал великого стратега..

— Хорошо. и? — перебил Серёга. — И зачем ты их вообще брал?

Я постучал пальцем по столешнице.

— Никуда они не ушли. Всё до последнего цента вложено в акции. Американские и наши.

— В какие?

— В технологический сектор, в Сбербанк, в нефтянку. И отдельно — в маленькую американскую контору, которая занимается сжиженным газом. Она выстрелила из-за войны в Ираке, а дальше выстрелит ещё сильнее.

Я отпил пива.

— За этот год там всё выросло вдвое, а по некоторым позициям втрое. Куш на счетах в разы перекрывает взятые кредиты.

Серёга выпрямился.

— Ну с этим-то понятно. Ты всегда знаешь, куда вкладывать. — Он прищурился. — А Аркаша об этом знает?

— В том и фокус, что не знает никто, кроме меня. Ни Аркаша, ни его новые друзья. Все ключи, пароли и распоряжения счетами замкнуты на одного человека.

— На тебя.

— На меня. Для всего мира этих денег не существует. А на холдинге на бумаге висят только кредиты.

Серёга задумался, сопоставляя.

— Хорошо. Деньги в Америке, долги в Москве. И как ты собираешься этим давить на Аркашу, когда он сожрёт сорок процентов?

— А я не собираюсь давить. — Я улыбнулся. — Я собираюсь ему всё подарить.

Серёга поставил кружку.

— Чего?

— Аркаша жадный и самовлюблённый. Как только у него окажется шестьдесят процентов, он немедленно захочет вычистить нас с тобой, чтобы не делиться. И вот тогда я приду к нему сам. С предложением расстаться по-хорошему.

— Каким образом?

— Абсолютная власть. — Я загнул палец. — Я отдаю ему свои тридцать процентов. Без боя, без судов, без скандалов, тихо и добровольно.

— Ты сдурел?

— Погоди. И вдобавок отдаю ему эту самую фирмочку. А она уже не пустышка: там реальные деньги, растущий портфель и полное покрытие всех кредитов.

Серёга смотрел на меня как на больного.

— И он получает шестьдесят процентов холдинга, — продолжил я, — плюс мои тридцать, плюс готовую прибыльную компанию, которая сама гасит свои долги. Для него это будет выглядеть как полная, безоговорочная победа. Он захлебнётся от собственной гениальности.

— А взамен?

— А взамен он отказывается от любых претензий, закрывает проверки, подписывает мировую и навсегда забывает о моём существовании. И — главное — не лезет в старые счета. В те, где лежат наши прежние вложения.

Серёга подпёр кулаком подбородок.

Несколько секунд он молчал, и по глазам было видно, как он считает.

— Пахомов, — сказал он наконец. — А там, на старых счетах, ведь больше, чем ты ему отдаёшь?

— Заметно больше.

— Насколько заметно?

— Настолько, что если он когда-нибудь узнает, то умрёт прямо в кабинете. Причём от жадности, а не от инфаркта.

Серёга крякнул.

— А если узнает?

— Не узнает. Я ему скажу, что вложения оказались неудачными. Биржа лежит с двухтысячного, все погорели, я вот тоже.

— Не поверит.

— Придётся поверить. — Я пожал плечами. — Ему в этот момент вручат журавля в собственные руки. Кто в такой момент разглядывает синиц?

Серёга долго молчал.

— Знаешь, Игорь, — сказал он. — Я, конечно, привык, что ты человек нехороший. Но чтобы настолько...

— Спасибо.

— Это был комплимент.

Он отпил пива и вдруг нахмурился.

— Кстати. А что с деньгами Петра Васильевича? Там, в Америке. Он тоже пролетает?

Я посмотрел на него.

— Серёг. Ты дурак?

— Ну а что я должен думать?

— Там всё как было. Сорок процентов его, тридцать мои, десять твои. — Я пожал плечами. — А Аркашу мы режем. И всё.

Серёга опустил взгляд в стол.

Долго молчал.

— Тогда это какие же там деньги, — тихо сказал он наконец. — Если ты нас всех вот так легко бросаешь холдинг

— Там на три жизни хватит. И тебе, и мне, и старику. — Я поставил кружку. — Только дело не в деньгах, Серёж.

— А в чём?

— В принципе войны.

Я откинулся на спинку стула.

— Аркаша это дело угробит. Обязательно угробит, вопрос только в сроке. Как только он получит всё и почувствует себя хозяином, он расслабится. А расслабленный человек в нашем деле живёт недолго. Он начнёт заигрываться, лезть куда не надо и однажды крупно вляпается.

— А если не вляпается?

— А если даже не вляпается — в две тысячи девятом всё рухнет само. Новый кризис, и не чета девяносто восьмому. И вот тогда я ему уже не помощник. Пусть выкручивается сам.

Серёга усмехнулся.

— А Патрисия?

— А Патрисию я подставлять не буду. Она человек посторонний и в наших разборках не участвует. — Я помолчал. — Но и предупреждать её тоже не стану. Так намекну, и француженка со своим дедом из завода выйдет.

— Тихо выйдет?

— Абсолютно тихо. По контракту, в срок, без единой претензии. — Я развёл руками. — Просто в один прекрасный день Аркаша обнаружит, что остался с заводом один. Без европейского имени, без сбыта и без кредитных линий.

Серёга покачал головой.

— Некрасиво, — сказал он.

— Некрасиво, — согласился я. — Зато удар хороший.

— Сволочь ты, Пахомов.

Он улыбнулся — впервые за весь вечер.

А я просто пожал плечами.

— Игорь, мы по магазинам! Ты с нами? — донёсся из зала звонкий,голос Кати.

Зайдя в уютный, залитый тёплым светом ресторанчик на верхнем уровне торгового центра, мы чинно расселись за большим круглым столом в углу. Девчонок усадили ближе к мягкому диванчику, где им тут же вручили детское меню и яркие раскраски с карандашами, а мы с Катей сели рядом.

Когда Катя скинула пальто, я не удержался и бросил на неё длинный, откровенно восхищённый взгляд. На ней было тёмное вязаное платье — элегантное, мягкое, которое облегало её подтянутую, спортивную фигуру точь-в-точь как влитое, подчёркивая каждую изгибистую линию. Помогая жене отодвинуть стул, я плавно провёл ладонью по её бедру, чувствуя приятное тепло плотной ткани. А потом, поддавшись мгновенному порыву, дерзко сместил руку чуть ниже.

Катя моментально отреагировала — звонкий, но лёгкий щелчок её ладони опустился мне прямо на тыльную сторону кисти.

— Пардон, мадам! — шепнул я ей на ухо с самой невинной улыбкой.

— Ещё раз — и будет «мадемуазель», — строго, шёпотом отчеканила она, повернувшись ко мне. Но в её родных голубых глазах плясали самые настоящие, тёплые бесики, а уголки губ подрагивали от сдерживаемого смеха.

Мы сделали заказ: малышкам взяли куриный супчик с фигурной лапшой и сочные котлетки с пюре, себе — пасту, горячие салаты и большой френч-пресс с травяным чаем. Настя с Аней мгновенно уткнулись в свои альбомы, деля между собой красный и синий карандаши, а над столом повисла та самая редкая, драгоценная атмосфера семейного уюта, когда можно наконец перевести дух.

Вот тут-то наше общее внимание плавным, но неизбежным образом переключилось на Андрея.

Он сидел напротив меня. В окружении этих изящных чашек, льняных салфеток и семейного гвалта его внушительная, саженная в плечах фигура смотрелась почти комично — эдакий добрый Илья Муромец, попавший на великосветское чаепитие. Он аккуратно держал в своих огромных ладонях маленький стакан с водой, старательно следя за тем, чтобы ничего случайно не разбить и не задеть.

— Ну, Андрей... — Катя мягко оперлась подбородком на сцепленные пальцы, переводя на него тёплый, но пытливый женский взгляд. — Расскажи о себе. Откуда ты родом, чем родители занимаются? А то Алиса про тебя уши прожужжала, а мы ведь толком ничего не знаем.

Алиска тут же набрала в лёгкие воздуха и уже открыла рот, готовая выпалить всю его биографию на одном дыхании — вот же торопыга! Но Катя с лёгкой улыбкой мягко выставила ладонь прямо перед её лицом, останавливая дочь на полуслове:

— Лис, молчи. Мы Андрея спрашиваем.

Андрей заметно подтянулся, чуть кашлянул в кулак и мгновенно смутился. Было видно, что ему куда привычнее разнимать пьяные драки в баре или сдавать нормативы по физподготовке, чем проходить этот негласный отцовско-материнский допрос за обеденным столом. На его щеках даже проступил лёгкий румянец, что смотрелось невероятно трогательно при его-то двухметровом росте и волевом подбородке.

— Да что особо рассказывать... — пробасил он, осторожно глядя то на Катю, то на меня. Отвечал он без лишней помпы, но абсолютно честно. — Родился и вырос я в Америке. Мама у меня русская, ещё студенткой по обмену уехала в Штаты учиться в университет, там с отцом и познакомилась. Они оба колледжи окончили, работают. Семья у нас большая — у меня ещё четыре младших сестры.

Он на секунду замялся, потирая затылок, и чуть пожал широченными плечами:

— В общем, денег в семье особо нет, вот и всё, собственно. Не разбежишься. Поэтому, когда приехал учиться, сразу понял: сидеть на шее у родителей не вариант. На жизнь и учёбу надо зарабатывать самому. Вот и пошёл ночами в бар, где силы много не надо, зато платят вовремя.

То есть ты тренировался учился и работал ? - спросила Катя

Он кивнул

Я переглянулся с Катей. Такое откровение слегка сбило спесь с первоначального настроя, но вызвало невольное уважение. Парню из Штатов, выросшему с четырьмя сестрёнками, пробивать себе дорогу в крутом университете западного побережья собственной спиной и кулаками — это требовало характера.

— Да они ангелы, — усмехнулся Андрей, покачав головой. — Видели бы вы моих сестёр! Иногда так и хочется крикнуть: «Сколько времени до канадской границы?!»

Я тихо рассмеялся, мгновенно узнав фразочку.

— О'Генри, — сказал я с улыбкой. — Рассказ «Вождь краснокожих». Узнаю цитату. Значит, кнрижки читаешь?

— А куда деваться? — усмехнулся в ответ он, немного оттаяв. — Мама с детства спуску не давала. Литература была по программе по полной программе, а уж «Вождь краснокожих» в нашей семье с четырьмя младшими девчонками — это вообще была не художественная литература, а инструкция по выживанию.

Катя сдавленно прыснула в кулак, а Алиса гордо улыбнулась, видя, как легко Андрей подхватил разговор и окончательно растопил остатки напряжения за столом.

Удивительно, но Андрей вписывался в нашу семью легко и естественно, будто всегда был её частью. Мы с Катей, конечно, тоже старались изо всех сил — особенно когда видели, как натянута Алиса.

Первые полчаса дочь сидела буквально на иголках, ревниво и напряжённо следя за каждым нашим словом и движением. Выглядело это до слёз трогательно: эдакая маленькая, храбрая мамочка, всеми силами защищающая своего двухметрового «птенца» от потенциального родительского допроса. Но со временем и она расслабилась. Видя, как Катя тепло, ровно и с искренним интересом разговаривает с парнем, а я без всякого давления поддерживаю беседу, Алиска наконец выдохнула, откинулась на спинку диванчика и начала счастливой улыбкой впитывать происходящее.

А вот малышня зачислила Смоленца в свои лучшие друзья вообще без всяких предварительных проверок. Настя с Аней быстро решили, что этот добрый гигант принадлежит им ничуть не меньше, чем Алисе. Через двадцать минут они со своими альбомами и огрызками цветных карандашей бегали уже не только к маме и старшей сестре, а абсолютно безапелляционно тормошили Андрея.

Настя подошла к нему вразвалочку, подбоченившись, и бесцеремонно ткнула прямо под нос разрисованного ярко-фиолетовым карандашом кота. Андрей ничуть не смутился, с глубокой серьёзностью принял из её рук альбом, долго и с видом знатока разглядывал шедевр, а потом веско поднял вверх свой огромный большой палец:

— Серьёзный подход. Высший класс, — пробасил он.

Девчонки, получив такой авторитетный «зачёт» от самого сильного человека за столом, просияли до ушей и унеслись дорисовывать следующую картинку.

Мы с Катей снова переглянулись под столом, и я почувствовал, как её пальцы сжали мою ладонь. В этом парне, в его нескладной доброте, отсутствии всякого столичного пафоса и естественном умении ладить с детьми было что-то очень чистое, простое и настоящее. Обед подходил к концу, и от первоначальной настороженности не осталось даже тени.

Приехав домой, мы с порога попали под строгий нагоняй Марины Ивановны. Она встретила нас в прихожей, уперев руки в бока, и с ходу высказала всё, что думает о нашей семейной прогулке:

— Где вы шляетесь?! Дети голодные, измотанные, а они по ресторанам ходят!

Она тут же забрала близнецов и властно повела их на кухню кормить «нормальной человеческой едой» — горячей кашей и домашними котлетами. Настя с Аней, даже не думая возражать, покорно поплелись за ней, как шелковые.

Катя направилась в спальню и закрылась в ванной, чтобы принять душ. Проходя мимо, она обернулась, бросила на меня лукавый, подмигивающий взгляд и тихо шепнула, чтобы я сохранил энергию на ночь. Эта реплика мгновенно подняла мне настроение и отозвалась на лице довольной усмешкой.

Я прошёл к себе в кабинет, включил настольную лампу и опустился в кресло. Нужно было ещё раз трезво пересмотреть варианты для покупки американских бумаг и загнать следующий транш лежавших без дела наличных в акции.

Честно говоря, здесь и голову ломать не требовалось — всё было предельно четко и без лишних усложнений.

Если бы я сидел здесь в марте две тысячи девятого без своего знания будущего, я бы, как и весь остальной мир, сидел и трясся от страха, не понимая, где у этого кризиса дно. В моей прошлой жизни всё именно так и происходило. Тогда я осторожничал и играл на понятных гигантах вроде Apple, Amazon и American Express. А про тот же Netflix в две тысячи девятом я толком и не думал — это уже потом, в двадцатых годах двадцать первого века, его знала каждая собака, а тогда он казался лишь скромным сервисом.

Но сейчас передо мной лежала готовая шпаргалка истории. Я знал, что тот же Las Vegas Sands, обвалившийся с девяноста долларов всего до двух баксов за акцию, взлетит выше шестидесяти, давая невероятные двадцать иксов тем, у кого хватит дерзости купить его на самом дне. Netflix, Apple, Starbucks, Micron, Amazon, American Express — все они стояли на пороге колоссального роста.

Две тысячи девятый. Рынок, обрушившийся осенью, уже начал разворачиваться, и я знал месяц, когда он нащупает дно. В этот момент я чувствовал себя персонажем из детской сказки — тем, что ходит по волшебному лесу с бездонным горшочком.

Сколько ни отгребай, а он всё равно полон до краёв. Горшочек, вари. И он варил.

Если начистоту. Ума большого не надо.

Я не просиживал ночей над отчётами, не высчитывал коэффициенты с карандашом у виска, не обладал чутьём Баффета. Тот что выглядело высшим пилотажем, а на деле было тупой, почти стыдной халявой.

Ловить миллиарды, зная наперёд, в какой день рухнет рынок, — всё равно что прийти на ипподром с газетой за следующий месяц. Или играть в покер против людей, у которых карты напечатаны на прозрачном пластике.

Никакого подвига. Никакой драматической борьбы, от которой седеют виски. Чистый чит-код, вложенный в руки самой судьбой.

Вот только есть одна деталь, которую со стороны не видно.

В той, первой жизни я тоже зарабатывал.

Не так много, конечно, — там не было ни чит-кода, ни календаря с датами обвалов. Двадцать пять лет я выгрызал свои деньги работая по четырнадцать часов, ошибаясь, теряя, начиная заново. Я знал биржу изнутри, знал её злую механику, и каждый заработанный доллар был выдран зубами.

Так вот. Та жизнь была в сто раз честнее.

И в сто раз спокойнее.

В той жизни, когда я ошибался, я терял деньги.

В этой, когда я ошибаюсь, я теряю людей.

Там, в Израиле, я мог просадить квартальную прибыль на неудачной ставке. Было обидно, было тошно, я месяц не мог смотреть на терминал. Но вечером я приходил домой, и там сидела жена, и стоял ужин, и дети делали уроки в соседней комнате. Все живы. Все дома. Максимум, что мне грозило, — снова затянуть пояс и пахать без отпуска.

А здесь цена другая.

Здесь в девяносто пятом в мою машину заложили бомбу, а села в неё Лена. И никакие мои деньги, связи и знания не помогли ей ровным счётом ничем.

Здесь я четыре месяца не видел собственных детей, потому что вывез их на другой континент и разговаривал с ними по пятнадцать минут в сутки через хрипящую трубку.

Здесь я прятался от бывшего партнёра в бетонной коробке на восьмом этаже панельного дома. Держал в сейфе три паспорта на разные фамилии и два ствола с забитыми магазинами. Спал вполуха, потому что во дворе слишком долго стоит чужая машина.

и многое другое

Вот что даёт эта халява.

Ты знаешь всё наперёд про рынок — и ничего не знаешь про людей.

Календарь обвалов не подсказывает, когда друг напишет на тебя заявление.Я мог предсказать поведение мировой экономики с точностью до недели.

И ни разу не смог предсказать поведение одного конкретного человека рядом с собой.

Ты видишь горшочек, который варит золото. А в комплекте к горшочку идёт всё остальное: бронированная дверь, охрана у ворот, дети за океаном, портрет над камином и привычка не садиться спиной к входу.

И вот ещё что.

Знание будущего — вещь одноразовая. Оно тает.

В восемьдесят седьмом я знал буквально всё: даты, имена, цифры, последовательность событий. Я шёл по своей второй жизни, как по знакомому коридору с включённым светом.

Но чем больше я вмешивался, тем сильнее этот мир расходился с тем, который я помнил.

Люди, которые в моей прошлой жизни разорились, здесь поднялись. Кто-то, кому полагалось умереть, живёт. Кто-то, кто должен был жить, умер раньше срока — как бабушка.

Мой запас точного знания похож на бак с горючим. Он расходуется, и с каждым годом стрелка ниже.

Года через три-четыре у меня останутся только общие вехи: кризисы, войны, крупные развороты. А детали, на которых и делаются настоящие деньги, растворятся окончательно.

И вот тогда придётся жить как все. Считать, ошибаться, догадываться.Я просто человек, которому выдали фору на старте забега длиной в жизнь. Фора хорошая, спорить не буду.

Только бежать всё равно надо самому. И падать, если что, тоже.

Я т, качнул головой, отодвинул клавиатуру и выключил монитор.

Горшочек варил как надо.

Главное теперь — следить, чтобы эта золотая каша не затопила улицу, и вовремя расставлять правильные берега.

А то ведь зальёт. И первым, кого зальёт, буду я сам.

Только я поднялся из-за стола и собирался выйти из кабинета, настраиваясь на предвкушаемый вечер с Катей, как прямо у двери едва не столкнулся с Алисой и Андреем. Они стояли на пороге в некотором замешательстве. Дочка выглядела необычно собранной и слегка взволнованной, а Смоленец, возвышаясь за её спиной, едва не подпирал головой дверной косяк и смущённо переминался с ноги на ногу.

— Пап, мы к тебе, — тихо произнесла Алиса, снизу вверх заглядывая мне в глаза. — Найдётся пара минут? Нам поговорить надо. Серьёзно.

Я перевёл взгляд с дочери на Андрея. Тот коротко и подчёркнуто уважительно кивнул, поджав губы, словно курсант перед вызовом к командиру части. Судя по их виду, разговор намечался явно не о погоде и не о детских раскрасках.

— Серьёзно — это хорошо, — с едва заметной улыбкой ответил я, отступая на шаг в глубь комнаты и шире открывая дверь. — Заходите. Только давайте без шума, а то Марина Ивановна услышити отправит всех на кухню на повторную ликвидацию котлет.

Алиса юркнула в кабинет первой и сразу примостилась на край кожаного кресла, нервно поправляя рукава. Андрей осторожно прошёл следом, практически на цыпочках, аккуратно притворил за собой тяжелую створку и остался стоять у стены.

Я оперся на край массивного письменного стола, скрестил руки на груди и переводил спокойный, пытливый взгляд с дочери на Андрея

— Ну, выкладывайте, с чем пришли. Я весь внимании

За всё время, что я знал Аркашу, я всегда отдавал дань его выдержке, особенно в девяностые, — настоящая выучка. Старая школа «конторы», намертво вбитая в него ещё в молодости, работала безупречно. Он мастерски умел держать паузу. Никаких срывов, никаких судорожных звонков с сыпящимися угрозами, никаких лихорадочных метаний и публичных истерик. Он давил молчанием, методично выжидая, пока у соперника сдадут нервы, поднимется паника и он сам приползёт на коленях просить о переговорах.

Но в этой же выучке крылся его самый главный, изъян.

Аркаша продолжал жить и мыслить категориями той эпохи, когда его учили. Он свято верил, что классический силовой наезд, грамотно пущенная «залипуха» через прокуратуру и выдержанная пауза гарантируют победу. Но мир вокруг уже бесповоротно изменился. Технологии перекроили саму природу бизнеса, скорость передачи данных и финансовые механизмы. То, что идеально работало в девяностые, в двухтысячных уже давало сбой, а в будущем и вовсе превращалось в отработанный шлак.

Правила существуют не для того, чтобы их нарушать.

Они существуют для того, чтобы им следовать. Разница, согласитесь, огромная.

Сколько я потерял на этом в прошлой жизни — считать страшно.

Сидишь перед экраном, расписываешь план. Вход здесь, выход здесь, стоп вот тут. Всё выверено до цифры.

А потом рынок дёргается не в ту сторону, внутри что-то ёкает — и ты выбрасываешь этот план к чёртовой матери. Двигаешь стоп. Досиживаешь позицию. Добираешь на просадке, потому что ну сейчас-то точно отскочит.

А после закрытия сидишь и с искренним недоумением смотришь в экран.

Всё же было расписано. Чёрным по белому. Твоей же рукой. Полчаса назад.

Почему я это сделал?

Ответа нет и не будет.

Так вот. Всё это я прекрасно знал.

И всё равно нарушил.

Поначалу я искренне наслаждался этим затворничеством: сидел в глубоком кожаном кресле, не спеша пил крепкий кофе, перечитывал классику, лениво следил за бегущими котировками на мониторах. Я чувствовал себя абсолютным победителем — человеком, который всё правильно рассчитал, предусмотрел любой сокрушительный удар и выстроил безупречную защиту. Аркаша казался мне просто старым, выжившим из ума маразматиком, возомнившим себя Наполеоном и споткнувшимся о собственное тщеславие.

Но к концу первой недели мой идеальный бункер начал меня медленно убивать.

Я сидел там уже просто по инерции.

Холодный, колючий январь — самый паршивый месяц для прощания.

Небо висело низко, налитое свинцом, будто прижатое к самой земле. Ветер продувал пальто насквозь. Под ногами хрустела и разъезжалась серая жижа из снега пополам с глиной.

Мы стояли у свежевырытой ямы, и я не мог оторвать взгляда от лакированной крышки гроба.

Врать не буду: слёзы застилали глаза. Я даже не пытался их смахивать. Было абсолютно всё равно, кто и что подумает.

Ушёл ещё один человек.

Человек, который протянул мне руку, когда вокруг рушился мир. Который был мне настоящим другом

Это ведь именно Пётр Васильевич вытащил меня из той ямы цинизма, куда я сам себя загнал за годы прошлой жизни.

До встречи с ним я смотрел на мир как на котировальный лист. Считал, что всё продаётся, всё просчитывается и всё поддается сухому анализу. Я пришёл сюда со знанием будущего, уверенный в собственном всемогуществе.

А он просто был рядом. Со своей несгибаемой честностью и стариковской мудростью он молча отскрёб мою душу от грязи и заставил снова поверить в простые вещи.

И вот теперь его нет.

Чуть сбоку, опустив голову и глубоко засунув руки в карманы дубленого пальто, стоял Серёга. Желваки ходили ходуном, взгляд упирался в промерзшую землю.

А слева, недалеко стоял Аркадий.

Я мельком глянул на него.

Где былая походка? Где вздёрнутый подбородок, где уверенность человека, вершившего чужие судьбы?

Стоял ссутулившись, высохший за полмесяца мужик в мятом костюме. Проигравший. Потерявший активы, репутацию, влияние.

А сегодня потерявший ещё и единственного человека, который никогда бы его не бросил. Что бы он ни натворил.

Наша война закончилась.

Только закончилась она не громкими победами, не разгромом в прямом эфире и не арестом его счетов.

Она закончилась вот здесь, у открытой могилы.

Пётр Васильевич просто закрыл её собой.

Я смотрел на гроб и отчётливо понимал, до чего мелкой и бессмысленной была вся эта возня. Схемы, суды, подставные контракты, разоблачения, миллионные портфели — всё обесценилось до размера ямы в промёрзшей земле, которая сейчас заберёт человека, бывшего рядом со мной пятнадцать лет.

Нам казалось, что мы вершим великие дела. А мы просто разменивали дни своей жизни на подлость и вражду.

Мира между мной и Аркадием не будет никогда — слишком много сожжено. Но и войны больше нет. Она потеряла всякий смысл.

И от этого становилось только тошнее.

Потому что чувство вины жгло грудь .

Я ведь знал, как он жил последний год.

Знал, что в огромном холодном доме он был совершенно один. Что после того как его отодвинули от дел, прежние друзья и прихлебатели мгновенно забыли дорогу. Что рядом с ним осталась только молчаливая прислуга и фотографии на стенах.

Если вам интересна эта история и вы хотите следить за её продолжением, подписывайтесь на мой профиль. Книга постепенно приближается к коммерческому статусу на Author.Today, и ваша подписка помогает сделать следующий шаг. Спасибо всем, кто читает.

Знал — и всё равно не находил времени заехать.

Всё откладывал. То сделка, то Париж, капкан для Аркаши, семья.

Мне казалось, он будет всегда. Да болел,но вот так быстро сгореть?

Не успел.

Вторая жизнь, а я так ничему и не научился.

Лена. Бабушка. Теперь он.

Господи, ну почему же так больно-то.

Люди потянулись к гробу.

Я обвёл взглядом собравшихся и наклонился к Серёге.

— Слушай, а это кто? Вон те,- я кивнул на толпу людей толпивших чуть в стороне

Серёга медленно повернул ко мне голову. Глаза у него были злые.

— Пахомов. — Он сказал это тихо, сквозь зубы. — Хоть сегодня не позорься. Это наши люди. С заводов. Из регионов приехали. Своим ходом, между прочим.

Я закусил губу.

Ну да. Точно.

— А наши? — спросил я после паузы. — Из офиса. Там же человек шестьдесят работало.

Серёга усмехнулся. Коротко и страшно.

— Трое.

— Сколько?

— Трое, Игорь. И это те, кто уже уволился и сидит на пенсии. Остальных нет.

Он повернул голову в сторону Аркадия. Лицо у него перекосило от злости.

— Вот пусть теперь посмотрит. Пусть постоит и посмотрит, как его любят те, кому он в задницу целовать разрешал. Ни одна тварь не приехала. К нам, между прочим, тоже не приедут.

— Угомонись, Серёж, — сказал я. — Похороны.

— Хочешь сказать, я не прав?

— Прав. Только давай без истерик

Он посмотрел на меня и вдруг тяжело выдохнул.

— Да пошли вы, — сказал он глухо. — Из-за вас он умер

И отошёл к семье Петра Васильевича.

Я узнал там только Настю и то с трудом

Ту самую Настю, которая когда-то в восемьдесят седьмом строила мне глазки и стучалась ночью в дверь. Дерзкая девчонка

Теперь у гроба стояла грузная, женщина,со стеклянным взглядом

Серёга вернулся минут через пять и встал рядом.

— Суки, — сказал он тихо, глядя прямо перед собой. — Там уже интересуются, когда огласят завещание. Наркоманка.Ненавижу

— Какая наркоманка?

— Внучка его.Настя — Он даже не повернулся. — Ты что, не видишь? Сидит на кокаине третий год. Все деньги спускает на козлов своих и на порошок. А родители её вообще с девяносто третьего не работают. Уехали в Америку и живут на его деньги.

Он помолчал.

— Всю жизнь он их тащил. Всех. А проводить приехали посмотреть, сколько им отойдёт.

Я ничего не ответил.

Потому что говорить было нечего.

Люди начали подходить к гробу.

Серёга шагнул следом. Молча нагнулся, взял с подноса ком промёрзшей, перемешанной со снегом земли и тяжело бросил вниз.

Глухой стук о деревянную крышку отозвался у меня где-то в горле.

Я подошёл следом. Взял щепоть ледяной, каменной земли, и пальцы мгновенно обожгло морозом.

— Прости меня, Василич, — шепнул я, — За всё прости. И за то, что не успел.

Я разжал пальцы.

Комья упали вниз с сухим тёмным шумом.

Я отступил назад и глубоко вдохнул обжигающий январский воздух.

Впереди была жизнь. Катя, девчонки, новые планы, большие проекты.

Но в этой жизни навсегда останется январская тишина у открытой могилы. И, понимание того, что действительно имеет цену.

А что — просто пыль.

— Пап, мы поговорить хотели.

Пошли!

Алиса произнесла это тем самым командирским тоном, каким отдают приказы на плацу.

Андрей при этом смущённо отвёл взгляд и уставился куда-то в угол кабинета.

— «Мы» хотели или ты хотела? — усмехнулся я.

— Папа! Ну хоть ты не начинай!

Дочь вспыхнула, надула губы и сдвинула брови.

— Хорошо. — Я примирительно поднял ладони.

Алиса решительно дёрнула Андрея за рукав и практически насильно усадила двухметрового парня на диван. Я с удовольствием опустился обратно в кресло.

— Говори, — шепнула она и толкнула его локтем в бок.

— Алиса, я же тебе объяснял, я не за этим... — смущённо пробасил Андрей, окончательно смешавшись.

Я качнул головой, глядя на эту пару.

Н-да. Кажется, я уже прекрасно вижу, кто в их семье будет главным. И штанга, как выясняется, тут вообще не решает.

— Так, дочь. Я думаю, мы с Андреем поговорим вдвоём. А ты иди.

Алиса открыла было рот.

— И на будущее совет, — добавил я на француском. — Постарайся быть с ним не строгой мамочкой, а мягкой и пушистой. Поверь моему опыту, для семьи это важнее.

Она вспыхнула до корней волос. В глазах заплясали упрямые искорки, она уже собралась возразить — но я смотрел на неё спокойно, доброжелательно и твёрдо.

Дочь фыркнула, встала и вышла, аккуратно захлопнув дверь.

Мы остались вдвоём.

Андрей сидел на краю дивана, сжав свои пудовые кулаки, и явно ждал строгой проповеди.

— Расслабься, — сказал я..- говори что хотел

-я по поводу зарплаты- нгачал он-это большие деньги…

Он поднял на меня глаза.

Все началось,мне знаком это тип людей,мораль и жить по правилам, это их кредо. Неплохо для друга, трудно в семье.

Тут надо гасить сразу такие разговоры, потом себе дороже.

— Я не твой босс и не твой отец, нотации читать не буду. — Я откинулся в кресле. — Но раз уж мы одни, скажу тебе одну вещь. Ты правильно тогда сделал, что денег не взял.

Андрей моргнул.

— Правда?

— Правда.

Так хорошо настрой сбил, дальше проще.

Он молчал, явно не понимая, куда я клоню.

— Смотри. — Я взял со стола ручку и покрутил в пальцах. — Моя дочь тебе искренне сказала: деньги ерунда, у нас их много, бери и не морочь голову. И она в это верит. Абсолютно честно верит, тут ни капли лицемерия.

— Ну.

— А теперь смотри с другой стороны. Она выросла в доме, где деньги всегда были. Всегда, понимаешь? Она не помнит времени, когда их не было, потому что тогда её ещё не существовало на свете. Для неё сто тысяч долларов — это цифра. Она их не зарабатывала, не теряла и не считала до получки.

Андрей чуть нахмурился, но слушал внимательно.

— Я её в этом не виню. Это моя вина, а не её. — Я пожал плечами. — Я так устроил её жизнь, и, если честно, я бы её иначе и не устроил. Ни один отец не станет специально держать ребёнка в нужде, чтобы тот закалялся. Это бред.

— Тогда в чём проблема?

Очень хорошо парень сбит с толку.

— Проблема в том, что она искренне не понимает, что для тебя эта сумма значит. Для неё это помощь. А для тебя — приговор.

Я отложил ручку.

— И знаешь, что самое поганое? Если бы ты взял, она бы даже не заметила разницы. Ни на второй день, ни на третий. Она бы вообще про эти деньги забыла через неделю.

— А я бы не забыл, — тихо сказал Андрей.

— Ты бы не забыл никогда. — Я кивнул. — Ты бы каждое утро вставал с мыслью, что живёшь на её деньги. И через год, во время первой же серьёзной ссоры — а она будет, ссоры бывают у всех, — ты бы эту мысль и предъявил. Она бы даже слова не сказала. Ты бы сам себе всё сказал.

Андрей опустил голову.

— Вот в этом она и не права, — закончил я. — Не по злобе. Просто она не может знать того, чего не переживала.

Он долго молчал.

— Мне казалось, вы будете на её стороне, — сказал он наконец.

— Я на её стороне. Всегда, до конца жизни. — Я усмехнулся. — Просто быть на её стороне не значит соглашаться со всем, что она говорит. У неё, между прочим, характер такой, что иногда и меня выносит будь здоров. А я, извини, всё-таки её отец.

Андрей улыбнулся. Впервые за весь разговор.

— И вот ещё что. — Я подался вперёд. — Ты сейчас, наверное, думаешь, что я тут сижу такой мудрый и всё про жизнь понял.

— Ну... нет.

— Так вот, ни черта я не понял.

Он поднял голову.

— Я тебе честно скажу, потому что тебе это пригодится. — Я потёр переносицу. — Я в жизни наделал столько ошибок, что тебе на три биографии хватит. И самая большая была ровно про то же самое, о чём мы сейчас говорим. Про гордость.

— В смысле?

— Я в возрасте Алисы бросил девушку скажем так из состоятельной семьи . — Я сказал это спокойно, потому что двадцать лет назад научился произносить это вслух. — Не потому, что разлюбил. А потому, что решил: я ей не пара, у меня ничего нет, я не имею права тащить её за собой. Придумал себе красивое оправдание и ушёл. Сам себе казался благородным.

Андрей смотрел на меня.

— И что?

— И ничего. Она вышла замуж за другого. А я одиннадцать лет считал, что поступил по-мужски. — Я развёл руками. — Вот такая мудрость. Одиннадцать лет, парень. а когда увидел ее у меня сорвало крышу и я наделал еще кучу ошибок

Андрей поморщился и улыбнулся

- Я иногда вас не понимаю, вроде и по русски, но вот ваш слэнг.

-Извини это все Серега своими прихватами.-хмыкнул я

Андрей снова рассмеялся.

-хорошо - он снова потер лицо руками

— Но вы же говорите, что я поступил правильно.

— Правильно. — Я кивнул. — Но не путай две вещи. Не брать деньги — это правильно. А уходить в армию под пули, чтобы их не брать, — это уже дурь.

Он открыл рот.

— Вот именно это ты и собирался сделать, — сказал я. — Не деньги отказаться взять. А сбежать. Потому что так проще: уехал за океан, отслужил, вернулся с чистой совестью. И не надо каждый день доказывать себе, что ты чего-то стоишь. За тебя это армия докажет.

Андрей молчал. И по лицу было видно, что попал я точно.

— Я это знаю, потому что сам так делал, — добавил я. — Гордость — штука полезная. Но у неё есть паршивая привычка. Она очень легко превращается в трусость. И самое обидное — со стороны их не отличить. Даже самому.Это я по поводу зарплаты.

Он задумался.

— Работа, — это шаг к ней. Ты остаёшься, зарабатываешь сам, платишь свои долги сам и через год смотришь ей в глаза. — Я пожал плечами. — А армия была шагом от нее. Просто он выглядел красивее.

-А теперь заканчиваем психологию и переходим к сути разговора,что хотел спросить-снова перевел я его на другие рельсы,

— Я хотел... — Он откашлялся и начал заново - мне Алиса говорила что вы сложный собеседник.Я кажется сейчас это понял на сколько .Вы сейчас манипулировали мной ?

Мы всегда завтракали только на кухне. Отгрохал помпезный особняк, я так и не смог заставить себя чинно восседать в парадной столовой и с важным видом ждать, пока Марья Ивановна принесёт тебе сначала одно блюдо, а потом второе.

Я родился и вырос в обычной квартире, где кухня была всего девять квадратных метров. И по тем временам это считалось ещё отличной, просторной планировкой! Там всё было родным и понятным: не вставая со своего табурета, можно было просто протянуть руку — и вот ты уже открываешь холодильник, достаёшь всё, что тебе надо, или не глядя снимаешь закипевший чайник с конфорки. Эта въевшаяся привычка к простоте, теплу и человеческой близости осталась со мной на всю жизнь.

Именно поэтому для меня не было ничего уютнее, чем завтракать прямо здесь, у самой печки, пышущего жаром. Со временем и вся моя семья плавно перекочевала за кухонный стол. В нашей огромной, холодной столовой с длинным дубовым столом и парадными стульями мы ели только по большим праздникам, да и то далеко не всегда. Марья Ивановна, конечно, для порядка иногда ворчала, но мы-то прекрасно видели, как на самом деле ей было приятно. Её сердце таяло каждый раз, когда тарелки моментально пустели, а мы просили добавки.

Вот и сейчас, ровно в семь утра, за кухонным столом кипела настоящая утренняя жизнь. Дети за обе щеки рубали горячую овсянку с курагой и ягодами — то самое «главное блюдо», которое баба Маша искренне считала самым полезным для здоровья и без которого не накрывался ни один завтрак. Девчонки с аппетитным треском ложек опустошали глубокие фарфоровые пиалы, а Марья Ивановна стояла у плиты с полотенцем через плечо и победоносно поглядывала на нас: её кулинарный ультиматум о пользе правильной еды был снова безоговорочно принят.

Вокруг витала та самая теплая, суматошная суета, когда вся семья одновременно собирается в большой мир. Катя, накинув элегантный жакет, на ходу делала глоток чая и просматривала свои блокноты. У неё сегодня намечался тяжелый день — опять консультации. Катя уже давно работала волонтёром-психологом, отдавая бесплатно своё время и душевные силы тем, кто в этом действительно нуждался, и я конечно психовал.Зачем.Но Кате именно это давало причастность и она не чувствовала себя куклой на чайнике.

Я допивал свой крепкий кофе, проверяя часы и уже мысленно настраиваясь на рабочий день, звонки и встречи в фирме.Тоже мог не ехать.Но болтаться и бродить по пустому дому ? Нет спасибо

Марья Ивановна вполголоса наставляла детей, чтобы те не забыли надеть тёплые шарфы в такой мороз, а мы с Катей переглянулись и улыбнулись друг другу. здесь, среди обыкновенной еды, звона ложек и утренней суеты собирающейся семьи, царил наш собственный, настоящий домашний мир.

Минут через пятнадцать на кухне появилась Алиса. Выглядела она свежей, умытой. На ходу чмокнула Катю в щеку, обняла меня за плечи и потискав малышей, получив порцию крепких объятий от бабы Маши вместе с горкой пышущих жаром блинов, уселась за стол и тут же принялась за еду.

Андрея с ней не было. Поймав мой вопросительный взгляд, Алиса небрежно пожала плечами:

— Он в спорт зале был сейчас в душе. Постеснялся идти с тобой вместе .

— Да нет, не постеснялся, — качнул я головой. — Он специально не пошёл.

— Почему? — улыбнулась Катя, с интересом приподняв бровь.

— Знал, что я снова потащу его в спарринг, — пояснил я. — А ломать меня второй раз парню просто не хотелось.

— Ломать? — удивилась Алиса, отвлекаясь от блинчика. — Ты же сам вчера хвастался, уложил его!

— Я сказал, — уточнил я с легкой ухмылкой. — Вот только он вчера просто не ожидал от меня такой прыти. Второй раз этот номер у меня бы уже не прошёл. Он здоров как настоящий медведь, этот наш «американский» гость...

Алиса расплылась в довольной, гордой улыбке:

— Ну да, он большой... и он мой. Ручной.

В дверях кухни бесшумно появился наш охранник — вежливо напомнивший, что машина прогрета и девчонкам пора отправляться в детский сад.

Утренняя суета мгновенно сменилась последними трогательными приготовлениями. Девчонки выскочили из-за стола, и каждая тут же получила по крепкому родительскому поцелую прямо в испачканные сгущёнкой, липкие и сладкие щечки. Катя с улыбкой качнула головой, на ходу вытирая их личики салфеткой, а баба Маша уже суетилась рядом с тёплыми комбинезонами и шапками, строгим шёпотом наставляя кутаться поплотнее .

Прощально чмокнув нас ещё раз и подхватив свои небольшие рюкзачки, близняшки, как делали всегда и везде с самого раннего детства, крепко взялись за руки. Эта их нерушимая привычка шагать везде только парой, сжав крошечные ладошки, каждый раз вызывала внутри непередаваемое чувство умиления.

Охранник подхватил их вещи, придержал тяжелую створку двери, и они привычной цепочкой вышли из дома на морозное крыльцо. За ними мягко щелкнул замок, оставляя на кухне то самое особенное, шёлковое послевкусие уютного семейного утра.

В той, прошлой жизни, дойдя до красивой круглой цифры в пятьдесят пять лет, я однажды утром проснулся и понял, что не хочу вставать.

Вот так просто.

Без боли, без болезни, без всякой трагедии накануне. Голова работала чётко, сердце билось ровно, анализы были как у космонавта.

А внутри стояла пустота.

Не тоска, не грусть — пустота. Ровная, чистая, как выключенный экран.

Я, разумеется, встал. Пересилил себя, побрился, оделся, поехал на работу. Отработал день, вечером отпахал в зале, поужинал с женой в ресторане.

И всё это делал не я.

Было ощущение, что я смотрю на самого себя из тёмного угла комнаты. Вот сидит мужик за столом, вот он что-то говорит, вот улыбается официанту.

Незнакомый, в общем-то, человек.

В зеркале отражался вполне приличный экземпляр: подтянутый, сухой, с хорошей стрижкой и дорогими часами. А внутри этого экземпляра сидел кто-то, кому всё было абсолютно всё равно.

Я тогда впервые обратил внимание на странную вещь.

Я перестал чувствовать вкус.

Не в переносном смысле, а в самом прямом. Мы ужинали в хорошем месте, мне принесли рыбу, которую я ел там лет десять и всегда любил.

Я её съел и не понял, что именно съел.

То же самое с вином. С кофе по утрам. С воздухом после дождя, который я всегда любил.

Всё стало одинаковым. Пресным.

И вот тут, если совсем честно, я испугался по-настоящему.

Через месяц жена не выдержала.

Она вообще всё видела гораздо раньше меня — женщины такое считывают за неделю. Просто молчала, а потом однажды вечером сказала: собирайся, поедем к врачу.

Я поехал.

Из кабинета того светила психотерапии я вышел через тридцать минут, хлопнув дверью так, что в приёмной вздрогнула секретарша.

Не потому, что он был плохой специалист. Наверняка хороший, его хвалили.

Просто он начал раскладывать мою жизнь по полочкам чужими руками. Задавать вопросы про детство, про отца, про то, что я чувствовал в двенадцать лет.

А я сидел и думал одно: какого чёрта я тут делаю.

Был второй специалист. Потом третий.

С третьим я продержался целых два сеанса, и он даже сказал что-то дельное. Но всё равно каждый раз, выходя оттуда, я чувствовал не облегчение, а раздражение. Будто меня раздели догола перед посторонним человеком, которому за это платят почасовую ставку.

Не сработало.

Тогда я решил лечиться привычным способом. Физическим износом.

Каждый вечер я приезжал в зал и рвал себя на части. Не тренировался — именно рвал. Гонял до тёмных пятен в глазах, до жжения в лёгких, до состояния, когда руки трясутся и не держат бутылку с водой.

Цель была одна: приехать домой, рухнуть и отключиться. Без снов, без мыслей, без ничего.

Часов на пять это работало.

А потом наступало утро, и всё возвращалось. Всё то же самое, только ещё и мышцы болели.

Работа начала сыпаться.

Не резко, конечно. Внешне всё выглядело прилично: я приезжал, проводил встречи, подписывал бумаги.

Но решения откладывались. Одно, второе, третье. Я ловил себя на том, что смотрю в отчёт и не могу заставить себя вникнуть в цифры — просто вожу глазами по строчкам.

Коллеги смотрели с недоумением.

Никто ничего не понимал. Для них я оставался тем же человеком, что и всегда, — жёстким, собранным, надёжным.

Никому и в голову не приходило, что внутри этой брони давно один пепел.

В итоге меня вытащили книги.

Не психотерапевты с их методиками, а обычные книги. Я стал читать их запоем — сначала бессистемно, потом уже прицельно.

И вот там я наконец нашёл название тому, что со мной происходит.

Я выгорел.

Просто выгорел дотла, как выгорает электрический двигатель, который двадцать лет крутили на предельных оборотах без остановки и профилактики.

А среди сотен прочитанных страниц меня зацепила не сложная философия. Зацепил один короткий вопрос:

Зачем?

Зачем каждое утро подрывать себя с кровати?

Зачем снова открывать терминал и гонять миллионы туда-сюда?

Зачем эти встречи, эти ужины, эти разговоры?

А следом шёл второй вопрос, ещё хуже первого: а чего ты, собственно, сам хочешь?

Вот на нём я и застрял. Потому что ответа у меня не было.

Я двадцать пять лет знал, чего хочу. Заработать. Обеспечить. Успеть.

А потом всё это случилось. И оказалось, что дальше в инструкции ничего не написано.

В итоге я сделал то, на что раньше не решился бы никогда.

Просто взял и закрыл терминал.

Не в один день, конечно, — переводил капитал в спокойные бумаги постепенно, месяца три. Но бесповоротно.

А потом собрал сумку и уехал.

Наездился по России, объехал бывшие республики, улетел в Азию. Вьетнам, Филиппины, потом ещё дальше.

И вот там начало потихоньку отпускать.

Я мог часами стоять где-нибудь на горе, подставив лицо солнцу, и смотреть на рисовые террасы до самого горизонта. Просто стоять и смотреть.

И спрашивать себя: этого ты хотел?

Ответа не приходило. Но суета внутри понемногу утихала, и я двигался дальше.

В пятизвёздочных отелях я принципиально не останавливался.

Не из экономии — денеги были Просто в дорогих гостиницах всё одинаковое. Что в Москве, что в Ханое: тот же мрамор, те же улыбки, тот же кондиционированный воздух. Ты вроде бы уехал за десять тысяч километров, а на самом деле никуда не уезжал.

Я брал напрокат раздолбанный мопед и гонял по пыльным дорогам. Ел уличную еду, сидя на пластиковом табурете сантиметров тридцати высотой, рядом с местными работягами.

И вот там, на этом идиотском табурете, с миской супа за доллар, я впервые за много лет почувствовал вкус.

Настоящий. Острый, вкусный, сытый.

Я сидел, обливался потом, вытирал лоб бумажной салфеткой и думал: господи, да я же просто ем суп. И мне хорошо.

Двадцать пять лет — и вот это оказалось ответом.

Скажу честно: потом я не раз жалел, что рубанул с плеча.

Особенно первый год. Я мог часами сидеть перед экраном, гипнотизируя графики. Смотреть на свечи, на объёмы, видеть точки входа — вот здесь, вот сейчас, вот эта бумага пойдёт.

Руки сами тянулись к клавиатуре.

Это сладкий яд. Кто хоть раз сидел в рынке всерьёз, тот поймёт: такого азарта, сравнимого с этим, нет вообще нигде. Ни в казино, ни в спорте, ни в чём.

Но каждый раз, когда рука тянулась, перед глазами всплывало то самое утро.

Когда я проснулся и не захотел вставать.

Я делал вдох, захлопывал крышку ноутбука, отходил к окну и повторял себе одну фразу.

Я хочу жить. По-настоящему.

И постепенно выяснилась удивительная вещь.

За пределами твоих амбиций существует огромный настоящий мир.

Собственные планы и гонка за результатом строят вокруг тебя прочную клетку. Причём ты строишь её сам, добровольно, и ещё гордишься тем, какая она получается красивая.

А потом оказывается, что деньги — это просто вода. Приходит, уходит, снова приходит.

А один тихий вечер дома, когда все свои рядом и никуда не надо ехать, стоит дороже любой самой пафосной тусовки.

Мне понадобилось пятьдесят пять лет, чтобы это понять.

Так вот.

Самое страшное в этой истории даже не то, что я через всё это прошёл.

Самое страшное, что точно такое же ощущение накрыло меня здесь.

Прямо сейчас.

Едва просохли чернила на документах, едва мы оформили передачу фирмы и поставили точку в этой войне, я почувствовал знакомое.

Ту самую пустоту.

Я вышел из кабинета, сел в машину и понял, что мне некуда ехать. И, что хуже, незачем.

Я узнал это состояние мгновенно. Как узнают старую болезнь по первому же симптому.

Мне тридцать пять лет. Вторая жизнь, второй шанс, всё знание мира в кармане.

И я снова, второй раз, сжёг себя дотла.

За полтора десятка лет вместо двадцати пяти.

Быстрее управился, значит. Опыт всё-таки сказывается.

Я не стал ничего объяснять и ни с кем это обсуждать.

Я просто молча купил билеты в Буэнос-Айрес и улетел на другой конец света

…Дверь машины хлопнула, и звук растворился в густом влажном воздухе.

Такси уехало.

Я остался стоять на тротуаре с сумкой в руке.

Дом был именно таким, каким я его выбирал по фотографиям. Белые стены, черепица, бугенвиллея по ограде, стриженый газон. За воротами угадывалась синева бассейна.

Ровно то, что нужно. Тихо, безопасно,.

Я подошёл к калитке и взялся за ручку.

И не открыл.

Постоял секунд десять, глядя на собственную руку на нагретом солнцем металле.

Постоял ещё немного. Потом всё-таки открыл калитку.

Катя вышла на крыльцо раньше, чем я успел дойти до двери.

Я увидел её и остановился на середине дорожки.

Она похудела. Сильно, и это было заметно даже под просторным домашним платьем. Волосы собраны наспех. Без косметики. И тени под глазами — не от усталости после плохой ночи, а те, что въедаются надолго.

— Приехал, — сказала она.

Не «приехал!». Просто слово.

Мы обнялись. Плечи у неё были острые, я почувствовал их ладонями.

— Ты почему такая?

— Жара, — ответила Катя. — Тут все худеют.

И отстранилась первой.

Девчонки налетели с воплями.

Вот это было настоящее. Они висли на мне, тянули в разные стороны, перебивали друг друга и требовали немедленно посмотреть на всё сразу: на бассейн, на ящерицу под крыльцом, на новую куклу, на разбитую коленку.

Я сидел на полу в гостиной, обнимал обеих и первые полчаса был совершенно счастлив.

Настя вытянулась и вворачивала испанские слова так естественно, что я не сразу понимал.

Аня была всё та же — растрёпанная, чёрная от загара, с содранными локтями.

Я слушал их щебет и краем глаза следил за Катей.

Она ходила по кухне, доставала посуду, ставила чайник. Обычные женские дела.

Только двигалась она как-то не так. Слишком экономно. Так двигаются люди, которые считают силы.

— Где Лисёнок? — спросил я.

Катя стояла у окна спиной ко мне.

— Придёт, — сказала она.

— Когда?

— Не знаю, Игорь.

Она произнесла это ровно.

И вот от этого ровного голоса у меня в груди что-то сорвалось и покатилось вниз.

Обед прошёл хорошо.

Мы сидели вчетвером на террасе, девчонки трещали, Катя подкладывала мне мясо, я рассказывал что-то смешное про перелёт.

Всё было почти как раньше.

Только один раз, когда я потянулся за солью, наши руки случайно встретились над столом.

И мы оба одёрнули их. Одновременно.

Секунду смотрели друг на друга.

Потом Катя встала и пошла за десертом.

Вечером я стоял на террасе и смотрел на бассейн.

Подсветка была включена, вода светилась голубым, по поверхности бегали блики.

Девчонок уложили в девять. Дом затих.

Я подумал, что надо бы искупаться. Долетел, устал, жара, вода вот она, три шага.

И не пошёл.

Просто стоял и смотрел, как двигаются блики.

Минут сорок, наверное.

Потом пришла Катя. Встала рядом, облокотилась на перила.

Мы молчали.

— Как долетел? — спросила она наконец.

— Нормально.

— Устал?

— Нормально.

Она посмотрела на меня сбоку.

— Игорь.

— Что?

— Ничего.

И снова замолчала.

Мы простояли так ещё минут двадцать. Женатые люди, не видевшиеся четыре месяца.

За оградой стрекотали цикады.

Ночью я не спал.

Лежал на спине, смотрел в потолок, по которому ходили полосы от фонаря за окном.

Рядом дышала Катя. Тоже не спала — я это чувствовал, но ни один из нас не заговорил.

В голове было пусто.

Ни планов, ни схем, ни расчётов. Обычно у меня там всегда что-то крутится: сделки, цифры, варианты. А тут — ровный белый шум, как на выключенном телевизоре.

Я поймал себя на мысли, что не помню, зачем прилетел.

То есть помню, конечно: забрать семью, всё кончилось, война позади. Но это была мысль про кого-то другого. Про человека, который два дня назад покупал билеты.

А сейчас лежал здесь я. И у меня не было ни одного желания.

Ни единого.

Даже встать и выпить воды не хотелось, хотя во рту пересохло.

Алиса пришла в половине второго.

Во дворе хлопнула дверца машины. Отъехала машина. Потом долго и неловко скребли ключом в замке.

Я уже сидел в гостиной, в темноте.

Она вошла и не сразу меня увидела.

Пятнадцать лет.

Короткая юбка, которую я на ней раньше не видел. Босоножки на каблуке — несла в руке, потому что идти в них уже не могла. Растрёпанные волосы. Размазанная под глазами тушь.

И запах.

Сигареты, чужие духи и что-то ещё, сладковатое, от чего у меня свело зубы.

— Привет, — сказал я.

Она вздрогнула и выронила босоножки.

— Пап?

Секунды три она смотрела на меня совершенно пустыми глазами.

А потом лицо у неё изменилось. огна подбежал ко мне и обняа запах алкоглоя шел такой что у мея прехвато дыхарие

ты пила ?

олна замерал заствл и резко ттлвирулвсь

тоже будеш менгя воспитывать как она она кивнула в стрну спальни я уже взроллая она развернкласт и

И пошла наверх, Вот тут я должен был встать.

Я должен был подняться, взять её за плечи, развернуть к себе и сказать всё, что положено говорить отцу в такой ситуации. Или заорать. Или хотя бы спросить, где она была.

Я знал это совершенно точно. Знал каждое слово, которое надо произнести.

Я даже начал вставать.

И сел обратно.

Сверху хлопнула дверь.

Я остался сидеть в темноте, глядя на брошенные посреди гостиной босоножки.

Их было две. Одна упала на бок, вторая стояла ровно.

Я смотрел на них минут пять.

Потом наклонился, поднял и аккуратно поставил у стены. Рядышком, носками к двери.

Зачем — не знаю.

На лестнице появилась Катя.

В халате, с растрёпанными волосами. Она не спала. Она вообще не ложилась, я понял это только сейчас.

Села рядом на диван.

Мы долго молчали.

— Давно? — спросил я наконец.

—два месяца

Я кивнул.

Просто кивнул. Ни вопросов, ни возмущения, ни «почему ты мне не сказала».

Катя посмотрела на меня и вдруг нахмурилась.

— Игорь.

— да

— Ты почему ничего не спрашиваешь?

Хороший вопрос.

Правильный.

Я сидел на диване в чужом доме за двенадцать тысяч километров от Москвы. Наверху спала моя пятнадцатилетняя дочь, от которой пахло чужой жизнью. Рядом сидела моя жена, похудевшая на восемь килограммов.

Пятнадцать лет я просчитывал ходы на пять шагов вперёд. Я обыграл партнёров, банки, следствие и собственного компаньона. Я умел за десять минут найти дыру в чужой финансовой модели и за полчаса разложить любую ситуацию по полочкам.

Мне надо было задать один вопрос. Всего один.

И я не мог.

Не потому, что боялся ответа.

Просто не мог. Как не можешь поднять руку, которую отлежал во сне: ты её чувствуешь, ты знаешь, что она твоя, ты приказываешь ей подняться — а она не поднимается.

— Спрошу, — сказал я. — Завтра.

Катя долго смотрела на меня.

А потом сделала то, чего я никак не ждал.

Она взяла мою руку. Обеими своими, крепко, и положила себе на колени.

— Ты давно спал? — спросила она.

— Не помню.

— Ясно.

Она помолчала.

— Игорь, ты вообще ел сегодня?

— Мы же обедали.

— Ты котлету по тарелке возил, — сказала Катя. — Я видела.

Я не ответил.

Потому что вспомнил, что действительно возил. И что вкуса не почувствовал.

Вообще никакого. Ни соли, ни мяса, ни специй.

Просто что-то тёплое во рту.

Я сидел, смотрел на две босоножки у стены и очень отчётливо, до тошноты ясно вспоминал одно давнее утро.

Другую страну. Другую жизнь. Пятьдесят пять лет.

И себя, лежащего на кровати с открытыми глазами и понимающего, что не хочу вставать.

— Кать, — сказал я.

— Что?

— Извини.

Она сжала мою руку сильнее.

Мы просидели так до рассвета

Мы ехали в моем«Мерседесе». Я любил водит машину сам. Дорога всегда давала мне то редкое время, когда можно спокойно подумать о делах, о рынках, просто послушать хорошую музыку побыть одному , и иногда хорошие идеи приходили ко мне именно , пробках Москвы

Сегодня до самой Москвы мы доехали быстро, но на самом въезде в город мы намертво встали в плотной пробке. Андрей поглядел на бесконечную вереницу красных габаритных огней, уходящую к самому горизонту, и с лёгкой усмешкой качнул головой:

— Я думал, это в Сан-Франциско ужасные пробки... В жизни бы не подумал, что Москва настолько перегружена.

— Москва — слишком большой город, — отозвался я, глядя в заснеженное окно.

— Извини, Игорь... — Андрей слегка повернулся ко мне, погасив улыбку и сделав тон более серьезным. — Всё-таки, ты бы не мог рассказать мне подробнее, куда именно мы сейчас едем? И почему ты в своё время выбрал именно этот бизнес?

— Всё просто, — ответил я, не поворачивая головы от окна. — Ты ведь, наверное, слышал, что у нас произошло в две тысячи четвёртом?

— Да, — кивнул Андрей. — Алиса рассказывала. У вас тогда произошёл кассовый разрыв, а один из партнёров пытался вырвать бизнес...

— «Бизнес»... — я горько усмехнулся, вспомнив то, что в реальности оставалось от нашей компании. — Это, Андрей, был не бизнес. Это был классический чемодан без ручки: нести тяжело, а бросить жалко. Огромные офисы, куча оргтехники, раздутый штат, дикие долги и склады, забитые нереализованным товаром. Я до последнего пытался выровнять ситуацию, бегал по переговорам, пытался договориться с кредиторами... Но даже французские партнеры не захотела дать нам отсрочку и наотрез отказалась продолжать сотрудничество.

Я замолчал. В этот момент какой-то здоровый, наглухо тонированный джип, без малейшего намека на поворотник, попытался нагло вклиниться в наш ряд и резко нас подрезать.

Я с силой вдавив ладонь в клаксон. После оглушительного, тяжелого гудка окно джипа опустилось, и сидевший за рулем малолетка агрессивно обернулся, явно собираясь что-то нам высказать. Но, наткнувшись взглядом на невозмутимую, гору мышц на нашем переднем сиденье, парень мгновенно всё понял. Вся его спесь испарилась в секунду: он судорожно закрыл рот, отвернулся поспешно вернулся в плотный московском поток.

Я лишь тихо усмехнулся.

Нда вот и в бизнесе так .

В две тысячи пятом , когда наше производство уже вовсю захлебывалась в долгах, я ежедневно смотрел на бесконечные выписки, отчеты о забитых оборудованием складах , о нереализованной продукции и дебиторской задолженности. Это была классическая, идеальная капиталоемкая мышеловка. Аркадий вложил миллионы долларов в железо, бетон и сырьё, нанял сотни людей... И всё это — на кредитные, банковские деньги. На бумаге всё выглядело красиво и солидно — обычная масштабируемая модель. Вот только живых денег в кассе не было вообще.

Клиенты умоляли об отсрочках платежей на три месяца, поставщики жестко требовали стопроцентную предоплату, а банки каждую секунду крутили беспощадный счётчик процентов.

И вот в этот критический момент Аркаша решил запустить захват и вырвать бизнес из моих рук. Но кое-что этот «стратег» явно не просчитал. В его планы никак не входило то, что при первых же признаках корпоративного конфликта банки запаникуют и выкатят нам официальные требования о досрочном выкупе и погашении всех заемных средств.

Хотя, надо признать, я и сам был хорош. Я был готов к этой драке. Вот только в моих планах тогда стояло не столько грамотное спасение активов, сколько тотальное уничтожение Аркаши вместе со всем этим раздутым, монстром. Я закусил удила, встал в позу и пошёл на принцип.

Но сейчас, когда пелена ностальгии спала, решение реанимировать фирму оказалось финансово неверным во всех отношениях.

Намного дешевле, проще и грамотнее было бы не спасать этот полусгнивший труп, а позволить ему спокойно обанкротиться — желательно с Аркашей во главе. Дождаться окончательного списания и обнуления всех долгов, а затем с чистого листа запустить новую, лёгкую и гибкую компанию.

Но тогда мной правил не холодный экономический расчёт. Мной правило данное обещание. Я обещал Сергею — и, получается, самому Петру Васильевичу — не бросать фирму и сохранить дело любой ценой.

В общем, я сделал то, на что в своей нормальной деловой жизни никогда бы не пошёл: я своими руками начал резать курицу, которая несла золотые яйца.стал продавать акции росшие после падения с 2001 году

Помимо этого мне нужна была идея. Что-то, что давало надежду, что я не просто затыкаю дыры, а строю то, что принесёт прибыль.

Но с идеями было туго.

Потому что дома тоже всё разваливалось.

Катя отдалилась.

Это случилось не в один день. Я даже не смог бы назвать момент, когда началось. Просто в какой-то момент я обнаружил, что мы разговариваем как соседи по коммунальной квартире.

Доброе утро. Ты будешь чай. Не забудь, в четверг родительское собрание.

И всё.

Никаких скандалов, ни одного упрёка, ни единой сцены. Она не хлопала дверьми и не плакала на кухне. Она была безупречно вежлива, и вот эта вежливость убивала меня медленнее и вернее любой ссоры.

Я не понимал её холода.

Я честно пытался разобраться, искал, где именно свернул не туда, что сказал, чего не сделал.

Не находил.

Ведь привёз домой, поставил на ноги, разгрёб всё, что можно было разгрести.

Она должна была выдохнуть.

А она замолчала.

И со временем всё больше замыкалась на близняшках.

Дочки стали её крепостью. Сад, кружки, развитие речи, врачи, дни рождения костюмы на утренник. Она погрузилась в это с головой, и там ей, кажется, было спокойно.

В этот мир меня не пускали.

Не выгоняли, нет. Просто, когда я предлагал что-то решить, она отвечала: не надо, я сама. Спокойно, без раздражения.

Я сама.

Три слова, которые за полгода я услышал, наверное, тысячу раз.

Иногда вечером я заходил в детскую и заставал их втроём: Катя сидела на полу, девчонки по бокам, и они что-то клеили из цветной бумаги. Смеялись.

Я останавливался в дверях.

И понимал, что мне туда нельзя. Не потому, что не позовут. Позовут, конечно. Просто я приду и стану там лишним предметом мебели, а смех прекратится.

Я разворачивался и шёл в кабинет.

Алиса вернулась в свою школу.Удачно сдала пропущенное.

Формально всё наладилось,Мы оплатили, договорились, устроили.

Но….

каждый раз, когда она возвращалась домой, если я был дома, я делал одну и ту же вещь.

Я шёл её встречать.

Обнимал, забирал сумку, говорил что-то про свой день.

И в первую же секунду, ещё до объятий, смотрел ей в глаза.

Не в лицо. Именно в глаза. Тот самый быстрый взгляд, который я научился делать за долю секунды и который она, кажется, ни разу не заметила.

Зрачки нормальные? Взгляд ясный?

Потом обнимал и, наклоняясь, ловил запах волос и куртки.

Табак? Перегар? То самое, сладковатое?

Каждый раз.

за полгода — ни разу ничего. Она возвращалась нормальной, весёлой,, с рассказами про учёбу и подруг.

А я всё равно проверял.

И знал, что буду проверять еще долго,, потому что однажды в половине второго ночи она вошла в гостиную с босоножками в руке.

Такое не забывается..

Вот так и жили.

Огромный дом, в котором каждый занял свой угол.

Катя с девчонками наверху. Алиса сама по себе, Марья Ивановна на кухне, где, если честно, было теплее всего в этом доме.

И я в кабинете.

Наша семья напоминала выжженную саванну.

Не пожарище — пожарище хотя бы дымится. А именно саванну после огня, когда всё уже прогорело и остыло: серая земля, серый пепел, чёрные обугленные стволы. Тихо, просторно и абсолютно пусто.

Формально всё цело. Никто не умер, никто не ушёл, никто никого не предал.

Просто ничего не растёт.

И вот тут началось самое паршивое.

Я перестал хотеть возвращаться домой.

Не сразу и не осознанно. Сначала стал задерживаться на работе — на час, потом на два. Находил дела, которые прекрасно могли подождать до завтра.

Потом начал ужинать в городе.

Потом появились командировки, в которые совершенно необязательно было ехать лично. Регионы, партнёры, площадки — а я ехал сам, за рулём, по пять часов, слушая радио.

И однажды вечером, стоя в пробке на выезде из Москвы, я поймал себя на простой мысли.

Мне не хочется домой.

Я тогда даже съехал на обочину и заглушил двигатель.

Сидел и смотрел на поток красных огней впереди.

Потому что вспомнил другой вечер. Осень девяносто восьмого. Съёмная двушка на Профсоюзной, герань на подоконнике, дребезжащий холодильник и женщина, которая варила мне чай на крошечной кухне.

Тогда я летел туда через весь город. Гнал, нарушал, бросал дела.

Потому что там меня ждали.

А теперь у меня дома тихо и холодно

И я сижу на обочине Каширского шоссе, тяну время и придумываю, куда бы ещё заехать.

Я набрал номер старого знакомого из риелторской компании:

— Привет. Мне нужна та квартира на Профсоюзной, которую ты сдавал мне в девяносто девятом. Нет, не снять. Купи её для меня. Цена — не вопрос.

Прошло несколько месяцев. Я выкупил эту квартиру и перенёс туда портреты Кати, её вещи, всё ещё хранившие её запах, и все её любимые мелкие безделушки. Это был чистый самообман, иллюзия, но именно она давала редкую возможность хотя бы ненадолго забыться. В этих стенах на мгновение казалось, что та Катя просто ненадолго вышла и вот-вот вернётся. Глупо, конечно, но иногда это действительно срабатывало.

Подъехав к нашему офису, укрытому в неприметном, полу промышленном районе, мы с Андреем вышли из машины и переступили порог. В тот же миг мы буквально окунулись в плотный шум, гвалт и абсолютное броуновское движение. В воздухе висело непрерывное гудение: казалось, здесь все разговаривали со всеми и одновременно каждый говорил сам с собой, перекрикивая треск раций и нескончаемые телефонные звонки.

Прямо от входа по полу шли три яркие цветные линии, разводящие людские потоки по направлениям. Сам огромный зал был наскоро нарезан на прозрачные стеклянные кабинеты-аквариумы. Там впритык друг к другу ютились юркие курьеры, плечистые инкассаторы, кассиры, бухгалтеры.

Я посмотрел на Андрея, у которого от этой дикой суматохи слегка округлились глаза, и тихо сказал:

— Теперь твоя очередь. Посмотри вокруг и пойми, как это устроено.

Это был наш единый операционный центр — без грамма корпоративного глянца, только голая, концентрированная работа. В одной точке мы намертво связали всё: и инкассацию терминальной сети, и курьерскую доставку, и ЧОП. Всё функционировало как один сложный, непрерывно вращающийся механизм. Сюда с самого ранья нескончаемым потоком стекалась наличка со всего города, чтобы без единой секунды простоя тут же проваливаться в каждый наш финансовый колодец и моментально уходить обратно в оборот.

— Это... офис вашей фирмы? — растерянно спросил Андрей, озираясь на гудящий улей.

— Это один из офисов, — ответил я. — И именно здесь, Андрей, делаются настоящие деньги.

Не успели мы сделать и пары шагов, как к нам буквально влетела симпатичная Вера из бухгалтерии. Глаза у неё горели, а в руках она сжимала какую-то свежую распечатку:

— Игорь! У меня идея!..

— Вера, — мягко, но твёрдо перебил я её. — Во-первых, здравствуй. Во-вторых,все идеи идут через почту. А в-третьих...

— Но это правда очень важно! — порывисто настояла она, даже не думая сдаваться.

— Вера, стоп, — я остановил её жестом и указал на парня. — Вот тебе новый хороший аналитик. Быстро введи его в курс дела, покажи наши базы и движение средств, а с твоей идеей разберёмся чуть позже.

Я слегка хлопнул Андрея по плечу, оставляя его под опекой энергичной Веры, и пошёл дальше — в наш с Серёгой отдельный закуток.

Там, за заваленным бумагами столом, уже сидел Серёга, изучающе глядя на меня через стеклянную перегородку. Я уселся в своё кресло, бросил взгляд на кипящий за дверью хаос и усмехнулся:

— Ну а что? Кто вообще сказал, что будет легко?

Серёга сидел за столом, Перед ним толстая папка в картонном переплёте, на которой синим маркером было выведено: «Сводный кэш. Неделя 04».

За стеклянной перегородкой кабинета бушевал наш операционный муравейник, но здесь, за закрытой дверью, гул превращался в глухой, ритмичный шум, похожий на гул работающего судового двигателя.

— Ну как сдал родственничка? — Серега усмехнулся. — У тебя вид будто ты не парня на практику привёл, а показываешь место для захоронения радиоактивных отходов.

Я опустился на кожаный диванчик у стены, откинул голову на подголовник и закрыл глаза.

— Он ждал гранитные колонны, Серёж. Шлагбаум с вежливой охраной, девиц на ресепшене с подносами и кофе из итальянской машины. А увидел двор в промзоне, заставленный мотоциклами, кассиров в нарукавниках и пацанов на спортивных костюмах, которые штурмуют кассу с сумками, набитыми смятыми сотками.

— Пусть привыкает, — хмыкнул Серёга, привычно выбивая сигарету из пачки. — Гранитные колонны и девицы у нас уже были на производстве. Помнишь тот офис на Павелецкой? Шестьсот квадратных метров шпонированного дуба, персональный лифт и три вида минеральной воды для залётных чиновников. И чем закончили? Тем, что в две тысячи пятом нам нечем было заплатить за свет. Так что пусть у парня глаза откроются. В этих ободранных стенах за сутки прокручивается больше живых денег, чем вся эта пафосная контора Аркаши видела за последнее время.

Он был абсолютно прав. Тот гигантский, монструозный холдинг, который мы с таким упоением строили и за который чуть не перегрызли друг другу глотки, к двум тысячам восьмому году превратился в блеклое воспоминание о нашем несбывшемся промышленном величии. Мы выжимали из него всё, что можно, планомерно и безжалостно продавали всё подряд и сбрасывали балласт.

Это было настоящее чудо, что к две тысячи восьмому нам вообще удалось сбить основные банковские претензии и выйти хотя бы в чистый ноль. Мы с трудом, выкручивая руки кредиторам и за отдавая лишние цеха, смогли с трудом отбить только-только то, что когда-то туда вложили. Ни о какой прибыли от завода речи давно не шло. Мы продали всё: тяжелую недвижимость, немецкие фасовочные линии, складские комплексы, разогнали раздутый штат в пятьсот человек и оставили от огромного предприятия лишь оголённый, костлявый скелет.

От всего нашего некогда пафосного производства остался один-единственный цех с, который мы принудительно перевели на самый примитивный, дешёвый и неприхотливый продукт. Мы выбросили к чёрту сложные технологические цепочки, дорогие импортные реагенты и заморское сырьё. Завод теперь производил то, что требовало копеечных затрат и продавалось всегда, даже в самых нищих регионах:, самый простой стиральный порошок и копеечную зубную пасту

Никакого маркетинга, никаких красивых упаковок и глянцевых буклетов. Серый, утилитарный товар для самого бедного покупателя, который фурами забирали оптовики из провинции за наличный расчёт. Этот полуживой остов больше не просил инвестиций, не требовал банковских кредитов и жил строго на свои — сам зарабатывал на электричество, сам платил скромную зарплату остаткам рабочих и сам закупал дешевое отечественное сырьё. Он перестал быть «великим бизнесом», но он перестал и сосать из нас кровь и даже стал давать хорошую прибыль

2008 год сбросил многих вниз

— Да помнишь, как Аркадий кричал, что мы убиваем бренд?.

— Помню, — Серёга махнул рукой. — Он всё мечтал конкурировать с транснациональными гигантами. А в итоге об нас ноги, когда грохнул кассовый разрыв. Зато наша дешёвая стиральная паста и зубной порошок сейчас аккуратно капают копеечку и сами себя кормят Маленький завод-зомби, который никому ничего не должен. Это лучший памятник нашей прошлой глупости.

— Вот именно. Мы отдали за этот урок слишком много времени и нервов, — жёстко произнёс я. — Мы вытащили оттуда живой капитал буквально за хвост, прямо перед тем, как всё окончательно накрылось медным тазом.

— Ладно, держи меня в курсе, я пошёл почту читать- я встал чтобы включить свой компьютер

— Слушай... — Серёга встал и выглядел отчего-то смущенным. — Тут такое дело...

Усаживаясь в кожаное кресло своего «Мерседеса», я невольно вспомнил тяжелейший две тысячи пятый год. Тогда я бывал дома набегами и по два дня подряд вообще не появлялся в семье, круглосуточно пропадая в наших прокуренных терминальных узлах.

Помню, как сидел на кухне — выжатый до предела, с гудящей от бессонницы головой, пытался отогреться кружкой горячего чая. Ко мне тихонько подошла Алиса, нерешительно сминая край кофты:

— Э-э, пап… — Извини, малыш, деньги только в следующем месяце, я тебе уже давал, — автоматически ответил я, даже не поднимая взгляда от стола. — Да не, я про другое… — она наклонилась ко мне и совсем тихо, почти шёпотом спросила: — Пап, ты же знаешь, что я тебя люблю и Катю люблю… Скажи, у тебя кто-то есть?

Я аж чаем поперхнулся от неожиданности

Из её сбивчивого, испуганного рассказа я наконец сообразил, в чём дело. Оказывается, Катяа — из-за моих бесконечных ночных авралов и отлучек решила, что у меня появилась любовница на стороне. Вбила себе это в голову и от безысходности наняла настоящего частного детектива.

— Пап, я не знаю, что он там нашёл, — тихим голосом добавила Алиса, — но Катя проплакала всю ночь.

Я сидел, вытирая пролитый чай, и ошарашенно переваривал новость. Ну надо же… А я-то, грешным делом, всё это время думал, что она меня просто разлюбила или охладела, раз встречает с таким каменным лицом. А она думает, будто у меня любовница! А то, что я, как Ленин, всё время в своей «библиотеке» и пашу без продыху, спасая фирму, ей даже в голову не приходит. Ох, грехи мои тяжкие…

— Пап, ты правду говоришь? И у тебя правда никого нет? — Алиса подозрительно прищурилась и смерила меня внимательным, совсем взрослым взглядом.

— Правда-правда, — вздохнул я.

А сам про себя подумал: ну что ж, тогда это мне только на пользу. Пусть этот ищейка и дальше роет землю — глядишь, рано или поздно найдёт мою секретную квартиру.

Бывает, что бизнес рушится от кризиса, а поднимается благодаря гениальному замыслу. Что семья распадается из-за измены, а держится на большой любви.

Красивые объяснения. Только жизнь устроена хуже и интереснее.

Размер причины и размер последствия вообще никак не связаны.

Апрель девяносто первого, Лондон, деловой ужин. Джеральд Ратнер, глава крупнейшей британской ювелирной сети, выступает перед аудиторией и, чтобы разрядить зал, шутит про собственный товар: продаётся так дёшево потому, что он — дрянь.

Зал смеётся.

Газеты подхватывают.

И покупатель, который ещё вчера покупал у Ратнера подарок жене, вдруг узнаёт от самого продавца, что покупал мусор.

Компания теряет около полумиллиарда фунтов стоимости. Фамилия основателя становится настолько токсичной, что сеть приходится переименовывать, а в английском языке появляется выражение «эффект Ратнера».

Он ничего не украл. Не проиграл конкуренту. Не ошибся на миллиард в инвестициях.

Он пошутил.

Двадцать лет спустя, две тысячи одиннадцатый. Netflix решает разделить прокат дисков и стриминг на два сервиса. Второй получает имя Qwikster. Казалось бы, реорганизация. Несколько строк в бизнес-плане.

За квартал компания теряет около восьмисот тысяч американских подписчиков, акция падает более чем на семьдесят процентов от пика, а название Qwikster исчезает быстрее, чем успевает появиться на визитках.

Теперь другая сторона той же монеты.

Рэй Крок. Ему приписывают гамбургеры, хотя одно из самых сильных решений в истории McDonald's было вообще не про еду. Бизнес выстроил систему контроля недвижимости под ресторанами и аренды её франчайзи. В какой-то момент McDonald's оказался уже не просто продавцом котлет между двумя булками. Под ресторанами лежала земля, а вместе с ней — контроль над франчайзи и постоянный денежный поток.

Ещё один маленький поворот в схеме.

И последствия на миллиарды.

Ни одно из этих действий в момент совершения не выглядело соразмерным тому, что произошло потом.

Шутка.

Реорганизация.

Строчка в договоре.

Вопрос, кому принадлежит земля.

Не люблю красивых упрощений.. Но знаю точно ,одно действие не создаёт катастрофу. Оно только вскрывает ту, что уже давно вызрела внутри.

Ратнер вслух сказал то, о чём покупатель, возможно, уже начинал догадываться.

Netflix обнаружил, что подписчик держался не за любовь к бренду, а за удобство.

Спичка не виновата в том, что в комнате был газ.

Одна брошенная за завтраком фраза может стоить тебе десяти лет отношений, и ты даже не узнаешь, в какой именно момент их потерял.

Ребёнок не запоминает твои принципы. Он запоминает твою интонацию.

Жена не помнит, сколько ты заработал. Она помнит, как ты на неё посмотрел.

Поэтому единственная дисциплина, которая действительно работает, звучит скучно:

Поэтому я давно перестал делить поступки на большие и маленькие. Масштаб поступка ничего не говорит о масштабе его последствий.

К чему я всё это?

К тому, что одно действие действительно может разрушить. И одно действие иногда может спасти.

Та квартира вполне могла стать последней каплей и окончательно разрушить наш брак.

Мне повезло….

В квартире всё осталось почти так, как было когда-то.

Я только повесил на стену два её портрета. Поставил на тумбочку фотографию в рамке. Привёз кое-что из её вещей. Немного. Только то, чего она давно не носила и не должна была хватиться.

Её книгу, которую она когда-то не дочитала. Закладка всё ещё лежала на сто девяностой странице.

Её духи.

Просто чтобы оставался запах. Будто она была здесь и только что вышла.

Это было глупо. Я знал, насколько это глупо, каждую секунду, пока всё это делал. Взрослый мужик, который держит в кулаке сотни людей, принимает решения на миллионы, вечерами приезжает в квартиру своей юности и разговаривает с фотографией собственной жены.

Но иногда помогало.

Мог ли я привести сюда другую женщину? Да легко. Мужчина в моём положении, в моём возрасте и с моими деньгами получает такие предложения примерно раз в неделю:

— Давай выпьем.

— Давай встретимся.

— Давай просто поговорим.

Никто никому ничего не должен.

Я не святой.

Просто место было занято. Каждый вечер я приходил в квартиру, где со стены на меня смотрела моя жена, и в этой конструкции для другой женщины физически не оставалось места.

Пустоту заполняет первое, что подвернётся. Я свою заполнил сам. Заполнил ею.

Катя, разумеется, пришла. Ночью.

Странно было бы нанять детектива и не воспользоваться результатами его работы. Я бы на её месте тоже пришёл. Честно. Любой бы пришёл.

Она не спросила меня, зачем я туда езжу. Вопрос — это протянутая рука. А протягивать её первым никто из нас уже не умел. Мы оба сидели в своих углах и ждали хода от другого. Она ждала, что я объяснюсь. Я ждал, что она спросит. И каждый из нас читал молчание другого одинаково: значит, ему всё равно.

Я потом много думал, как двое неглупых людей могли одновременно оказаться настолько идиотами.

Гордость — это не про силу. Гордость — это способ не рисковать. Пока ты не спросил, ты можешь верить, что ответ был бы хорошим.

Детектив вёл меня два дня и передал Кате отчёт, аккуратный, как накладная:

«Объект приезжает по указанному адресу обычно между девятью и десятью вечера. Приходит один. Уходит один. Посторонних лиц в квартиру не входило».

Забрав ошалевшего Андрея из рук Веры, я усадил его в «мерседес», но перед тем как сесть самому, отозвал Федю в сторону, к воротам.

— Скажи мне, родной, тебе сколько лет?

— Двадцать восемь.

— У тебя хорошо работают руки. И ты единственный на складе, кто держит в голове всю схему логистики целиком, а не свой кусок. Почему не учишься?

— Да куда мне… — Он усмехнулся и посмотрел под ноги. — Я школу-то кое-как окончил.

— Что у вас с Верой?

Он вспыхнул. Я видел, как в нём поднялось желание сказать, что это не моё дело, — и как он его придавил. Промолчал, пожал плечами.

Мне и не нужен был ответ. Я и так всё видел уже месяца три: как он оказывается у кассового блока в те минуты, когда она выходит, и как старательно смотрит мимо неё.

И понимал я тоже всё. Она — финансист, она разговаривает с банками, она в свои двадцать пять двигает потоки, за которые в приличной конторе отвечает вице-президент. А он — парень с кулаками и мотоциклом, у которого в графе «образование» стоит прочерк.

— Послушай, Федь. Знаешь, во что я верю? Я верю в талант и практику, а не в бумажки. Но бумажка иногда нужна человеку, чтобы он сам себе разрешил.

Он поднял глаза.

— Короче, так. С понедельника идёшь учиться логистике. На нормальные практические курсы. Закупки, маршруты, запасы, стоимость доставки, складские остатки. Курсы оплачиваем мы. Через три месяца мне нужен твой новый уровень и человек, который отвечает за всю цепочку целиком.

— Зачем, Игорь Валерьевич?

— Затем, что у тебя работает голова и работают руки, а связи между ними нет. Я эту связь оплачу. Пойдёшь на повышение.

Я сел в машину.

Я не альтруист.Но с другой стороныВеру надо было передавать в хорошие руки. Такие, как она, в две тысячи девятом на дороге не валялись: рынок был завален уволенными менеджерами, но людьми, которые в мёртвом банковском секторе умеют находить живые деньги, он завален не был. Уйдёт в другую фирму — и половина моих схем встанет. Удержать её зарплатой я не мог: тот, кто перекупает, всегда даёт больше. Удержать можно было только одним — сделать так, чтобы ей здесь было что терять, кроме оклада.

Я сидел и молча уминал жульен, пока Катя раскладывала угощение по тарелкам для Серёги и его Даши. Женщины тут же облепили гостью, мелкие девчонки тоже прилипли — ну понятно, женщины, им только дай повод устроить смотрины.

Весь этот светский щебет был интересен абсолютно всем за столом, кроме меня и Андрея. Мы сидели с отсутствующим видом, переглядывались, и я лишь изредка вставлял свои пять копеек в общий шум, просто чтобы Катя не пилила меня взглядом.

Но, бросая на Дашу короткие взгляды, я отчетливо, почти понимал одну вещь: Серёга так и не забыл Лену.

Если поставить Алиску и эту Дашу рядом — один в один, хоть сейчас в паспорт вписывай как родных сестёр. Тот же разрез глаз, та же линия подбородка. И Даша это, похоже, тоже ощущала. В какой-то момент её взгляд задержался на висевшем в холле портрете Лены. Слава богу, у неё хватило ума не задавать глупых вопросов — наверняка приняла молодую Лену на снимке за нашу Алису.

«Вот же дебил, прости господи, — подумал я, разглядывая Серёгу, который из кожи вон лез, изображая галантного кавалера. — Мужику уже хорошо за сорок, гигант бизнеса, а всё на те же грабли тянет. Привёл девчонку в дом, а у него всё его прошлое и все мотивы прямо на стене в рамке написаны».

Он ведь не искал специально женщину, похожую на неё. По крайней мере, сам так думал. Просто однажды привёл девушку знакомиться, и сразу всё стало понятно. Улыбка. Поворот головы. Какая-то совершенно неуловимая манера слушать. Наверное, человек выбирает не только того, кого когда-то любил. Иногда он выбирает того, рядом с кем его память узнаёт давно забытое, но знакомое чувство.

В этот момент Катя незаметно поманила меня пальцем на кухню.

Там царил другой мир: Марья Ивановна колдовала у стола, разрезая пышущий жаром мой любимый пирог с яблоками, а Зина, помощница, аккуратно добавляла крем на праздничный торт.

Катя отрезала мне внушительный, щедрый кусок пирога и, прижавшись, поцеловала: — Ты молодец.

— Мммм, — промурчал я, моментально заталкивая сочный кусок в рот и целуя её в ответ измазанным джемом ртом. — Ты тоже молодец. А в чём именно?

— В том, что выбрал меня, — тихо сказала она

. — Не, ну это понятно. А почему ты сейчас-то об этом вспомнила? - поднял брови я

— Вспомнила, потому что ты смог забыть Лену. Ну, по крайней мере, как единственный образ, и выбрал меня. Мы ведь с ней абсолютно разные.

Я молча согласился и, воспользовавшись тем, что Марья Ивановна отвернулась к плиту, снова потянул руку за вторым куском. Но Катя со звучным хлопком оттолкнула мою ладонь и погрозила пальцем: — Не наглей! Ты видишь Дашу? Это же вылитая копия Лены. Значит, Серёжа так ничего и не забыл. Обычный синдром замены.

— Ну да, этакий синдром Электры наоборот, — глубокомысленно вставил я, вытирая подбородок.

Катя рассмеялась, обняла меня за шею и снова поцеловала: — В психологии ты, конечно, полный профан. Синдром Электры — это когда дочь выбирает себе парня, похожего на отца. И вот тут, кстати, синдром Электры присутствует в полной мере как раз у нашей Алисы!

— Чего??? — уставился я на неё.

— А ты присмотрись к своему стэнфордскому зятю, — шёпотом пояснила Катя, глядя на меня с лукавой ухмылкой. — Андрей, конечно, в костюмчике и весь из себя приглаженный. Но Алиса выбрала его не за красивую мордашку. У него твоя хватка и твоя упертость. Он точно так же не умеет просто балдеть, так же роет вглубь до самого дна, пока не сожрёт тему целиком, и точно так же готов сидеть на хлебе с водой ради интересного дела. А вот Серёжу жалко... Он думает, что встретил новую любовь, а на самом деле его память просто уцепилась за знакомую тень. Жить в тени призрака — тяжело, Игорь.

Я молча перевёл взгляд на пирог, потом на Катю. Она, как всегда, одной короткой фразой разложила по полочкам то, о чём я только догадывался. Я-то в своё время смог отрезать прошлое и выбрать живую, настоящую женщину. А Серёга всё ещё пытался обмануть время.

Через час, когда яблочный пирог и торт были съедены, а первые две винных бутылки опустели, женская часть нашего общества решила сменить локацию. Катя с Дашей, и Алисой прихватив с собой ещё одну бутылку хорошего сухого, отправились наверх в бильярдную — устраивать своей новой гостье полноценную экскурсию и, разумеется, перемывать нам кости без лишних ушей.

Я туда сразу не пошёл. После напряжённого дня, мне остро требовалась пауза. Я завалился на широкий диван в гостиной, мгновенно оказавшись между малявок .Девчонки тут же облепили меня с двух сторон, укрыли каким-то пледом и уткнулись в телевизор, где под весёлую музыку Том в очередной раз пытался подорвать Джерри на динамитной шашке. Я сидел в обнимку со своими девчонками, слушал их звонкий смех, и вся эта суета казалась отсюда чем-то бесконечно далёким и неважным.

Вскоре в проёме бесшумно появился Андрей. Он посторонился, посмотрел на наше семейное лежбище, тихо ухмыльнулся и осторожно присел на край кресла рядом, постаравшись не отвлекать мелких от мышиной погони на экране.

А ещё через пять минут из коридора вынырнул и сам Серёга. Вид у него был слегка пришибленный — видимо, дамская компания в бильярдной быстро дала ему понять, что мужикам там сейчас делать абсолютно нечего.

— Добро пожаловать в наш клуб, — тихо рассмеялся я,

Он окинув взглядом нашу идиллическую компанию, и без сил рухнул в соседнее кресло.

— Что, выставили? — усмехнулся я, не отводя глаз от экрана.

— Да, — вздохнул Серёга, потирая шею. — Катя сказала, что мы мешаем им налаживать «межчеловеческий контакт», и мягко указала мне на дверь. Даша там сейчас проходит полный курс женской акклиматизации. Так что я сбежал к вам.

Андрей хмыкнул, устраиваясь поудобнее: — Я смотрю, здесь самое безопасное место в доме.

— Самое безопасное место — это там, где показывают мультики и не задают вопросов , — ответил я, обнимая дочерей покрепче.

Мы сидели в полутьме огромной гостиной: три мужика, которые ещё пару часов назад размышляли о миллионных оборотах, падении рынков и суровом выживании в кризис, и две мелкие девчонки, искренне переживавшие за нарисованного кота.

Прошёл ещё час. Время подбиралось к десяти, мелкие у меня под боком уже откровенно сопели,из бильярдной на втором этаже голоса и взрывы хохота доносились всё громче и раскатистее.

Девушки, похоже, окончательно пошли в разнос. Это выглядело непривычно: Катя вообще почти не пьёт, Алиса — надеюсь тоже, а Даша в нашем доме очутилась впервые в жизни. Но они как-то мгновенно нашли общий язык, будто у них там все планеты сошлись в один ряд над очередной бутылкой.

Серёга тоже сидел с абсолютно удивлённым лицом, вылупившись на потолок. Вот уж чего-чего, а такого виража он от своей новой пассии явно не ожидал. Он-то, наверное, рассчитывал, что Даша будет скромно сидеть на краешке стула и смущённо отвечать на хозяйские вопросы, а тут наверху гремел полноценный женский сабантуй.

— Ага, — я ткнул Серёгу локтем в бок и тихо усмехнулся. — Ты не на потолок смотри, ты масштаб бедствия оценивай. Там у них сейчас не просто женские посиделки, там настоящая встреча двух разведчиков. Одна мечтает выведать главный секрет — как Даша смогла укротить и захомутать такого ненормального холостяка, как ты. А вторая, будь уверен, прямо сейчас вытягивает из Кати всю подноготную про твоих прошлых баб.

Серёга аж замер и виновато заёрзал в кресле, а Андрей рядом тихо хмыкнул, наблюдая за нашей дидактикой.

— Да ладно тебе, Игорь, — пробормотал Серёга, беспокойно потирая затылок. — Что там Катя про моих баб расскажет? Да и не будет она ...

— Серёжа, ты мою жену давно знаешь и до сих пор её недооцениваешь, — я качнул головой. — Катя сейчас под это вино из твоей Даши вытянет всё, что та о тебе думает, а взамен выдаст ей подробную инструкцию по эксплуатации твоих мозгов. Завтра утром ты проснёшься, а твоя девчонка уже знает про все твои заскоки, подпольные привычки и за какие ниточки надо дергать, чтобы ты шелковым стал.

Андрей улыбнулся и с лёгкой иронией заметил: — Похоже, в этом доме разведывательная сеть работает получше, чем в корпорациях.

— А ты не ржи, молодой, — я перевёл взгляд на зятя. — Алиска там сейчас тоже квалификацию повышает. Вернётся в Америку — начнёт на тебе эти методы обкатывать. Так что поднимаем свои тушки, аккуратно относим мелких по кроватям, пока они окончательно не заснули на мне, и идём наверх — пора разгонять этот женский генеральный штаб.

Малых мы уложили без особых приключений, а вот по поводу разгона женского штаба наш блицкриг провалился с треском. Катя нас выставила с грацией дипломата, что мы даже возразить не успели — просто аккуратно направила в сторону зимнего сада с напутствием: «Мальчики, не будьте буками, идите займитесь мужскими делами».

Правда, Алиска всё-таки пожалела своего жениха, встала с дивана и ушла с Андреем наверх — читать книги и смотреть телевизор у себя в комнате.Я надеюсь.

Я лишь философски пожал плечами, достал из кабинета ещё одну бутылку хорошего винца, занёс её девчонкам и перед самым носом Серёги закрыл дверь в бильярдную.

Серёга посмотрел на меня с нескрываемым уважением,

Что, салага, учись! Тебе у меня ещё учиться и учиться, как с женщинами договариваться!- гордо сказал я

— Угу, учиться, — усмехнулся он . —У подкаблучника. Пошли покурим, что ли?

— Пошли.

Мы вышли на крыльцо в тёмный, в мартовский свежий и прохладный московский вечер. Воздух после душного дома приятно обжигал лёгкие. Щёлкнула зажигалка, над перилами поплыл сизый дым.

Мы стояли молча, плечом к плечу, глядя на тёмный сад. За двадцать лет дружбы нам не нужно было забивать паузы лишней болтовнёй. Мы знали друг друга как облупленных — от шрамов на руках до самых глухих углов в голове.

— Ну и как тебе Даша? — тихо спросил Серёга, не поворачивая головы и стряхивая пепел в темноту.

В его голосе звучала не просто банальная гордость за новую подругу. Там была запрятана едва уловимая надежда на моё одобрение — то самое чувство, когда человек сам до конца не уверен, в ту ли сторону его несёт, и ждёт, что старый друг скажет правду.

Я, посмотрел на огонёк сигареты его сигареты и ответил прямо, без дураков:

— Девчонка красивая , Серёж. остальное не знаю. Но ты ведь понимаешь, что привел в дом не Дашу?

Серёга замер. Сигарета в его пальцах чуть дрогнула.

— Ты про Лену? — его голос моментально стал сухим и глухим.

— Про неё, — спокойно подтвердил я. — Ты же сам видишь: тот же поворот головы, тот же прищур, даже слушает так же, чуть наклонив подбородок. Ты можешь сколько угодно рассказывать себе сказки про случайности, но ты притащил в жизнь её тень. И если ты сейчас не отделишь Лену от своей памяти, то сосжешь девчонку и сам сгоришь по второму кругу.

Серёга долго молчал. Слышно было только, как шумит ветер в кронах старых сосен на участке.

— Я не могу иначе, Игорь, — наконец выдохнул он, и в этом басовитом выдохе было столько старой, недобаюканной боли, что у меня на секунду сжалось горло. — Я когда на неё смотрю... у меня внутри снова всё на место встаёт. Будто не было этих лет, понимаешь? Тебе же Катя помогла

— Да мне Катя помогла, — я положил ладонь ему на плечо. — Но Катя полная противоположность Лене и Лена осталась там, в девяностых. А жить тебе надо в две тысячи девятом. И с той, которая сейчас наверху пьет вино с моей женой, а не с призраком на на портрете.

Серёга тяжело вздохнул, щелчком отправил бычок в темноту газона

— Ладно, философ. Пойдём в кабинет. Попьем нормального мужского пойла

Через две рюмки прямо за столом в кабинете Серёгу окончательно выбило. Он уснул, откинувшись на спинку глубокого кресла,. Сказывались безумные двое суток, за которые он намотал добрую полтысячи километров по всему Подмосковью, мотаясь по бесконечным переговорам за земельные участки под наш новый залоговый проект и выгрызая дисконты у перепуганных кризисом собственников.

— Всё, спёкся, — усмехнулся я, забирая у него из пальцев пустой стакан. —. Давай-ка, Серёга, шагай в гостевую и вались спать.

Он тяжело вздохнул, с трудом фокусируя мутный взгляд, и сдавленно пробормотал: — А Даша?..

— А что Даша? — я плечом подпёр дверной косяк и качнул головой. — Даша или к тебе потом спустится, когда они с Катей и Алиской свою ассамблею закончат, или мои охранники её аккуратно до дома доставят. Давай без этого, не изображай из себя пажа и верного слугу. Тебе отдохнуть надо, у тебя на лбу написано, что ты сейчас прямо на паркет рухнешь.

Серёга молча кивнул. Спорить у него сил не осталось от слова «совсем». Он тяжело поднялся, чуть пошатнувшись, и поплёлся через полутёмный холл в нижнюю гостевую комнату.

За эти двадцать лет эта комната давно превратилась в его личную территорию. Сколько раз мы в ней отлеживался после жёстких разборок девяностых, обмывали первые серьёзные куши или просто падали без задних ног после тридцати часовых рабочих марафонов...

Я дождался, пока в гостевой закроется дверь и затихнут тяжелые шаги, выключил свет в кабинете и вышел балкон укутавшись в плед с стаканом виски . Дом постепенно погружался в ночную глушь. Все дневные бури, и старые призраки наконец уступали место сонному покою. Лишь со второго этажа, из бильярдной, всё ещё доносился глухой, едва слышный звон хрусталя и звонкий женский смех.

Скоро я окончательно выдохнуться после этого бесконечного дня и с чувством выполненного долга направиться к спальне, надеясь наконец завалиться спать, как дверь в коридоре с тихим щелчком распахнулась.

На пороге возникли «две грации». Ну, как грации... Затворничество в бильярдной и пара бутылок хорошего сухого явно внесли свои коррективы в их царственную осанку. Катя выглядела румяной, довольной и необычно расслабленной, а за её спиной чуть смущённо улыбалась Даша — слегка взъерошенная, с раскрасневшимися щеками и абсолютной расфокусировкой в глазах.

— О, наш хозяин ещё не спит, — протянула Катя, с улыбкой прислонившись к дверному косяку. — А мы уже решили, что весь дом вымер.

— Вы там, по-моему, всю геополитику перекроили? — усмехнулся я, разглядывая эту парочку.

— Нет не всю, но мы решили встретиться еще — с лёгкой заплетающейся грацией отчиталась Даша, поправив выбившуюся прядь волос. Тот самый поворот головы, от которого Серёгу штормило весь день, сейчас в полутьме коридора казался невероятно знакомым. Но в подвыпившей Даше проглядывала уже другая пластика,

. — Скажите, Игорь... а где мой конвоир? Он меня что, просто бросил?

— Твой конвоир, — я с улыбкой качнул головой в сторону нижней гостевой, — уже сорок минут как срублен суровой реальностью. Серёга в гостевой. Если есть желание — иди спасай, разоблачать богатыря.

Даша тихо фыркнула, покрутила в пальцах пустой фужер и посмотрела на Катю: — Вот так всегда. Обещал показывать звёзды и вести светские беседы, а сам ушёл в анабиоз.

— Это его бессменная привычка ещё с девяностых, — включилась Катя, мягко обнимая Дашу за плечи и увлекая её по коридору в сторону гостевого крыла. — Если Серёжа отпахал три дня за рулём, его сейчас не разбудит даже танковый залп. Пойдём, я покажу тебе, где чистое полотенце и всё остальное, пока этот герой даёт храпака.

Я остался стоять в полутёмном холле, наблюдая, как жена со своей естественной чуткостью берёт под крыло новую пассию нашего старого друга. Глядя на то, как Катя с заводит смущённую Дашу в комнату к Серёге, я понял, что этот сумасшедший день закончился именно так, как должен был.

Катя вернулась через пять минут, бесшумно прикрыв за собой дверь и легко ступая босыми ногами по паркету.

— Ну что, разведка, выведала все секреты? — тихо спросил я, притягивая её к себе за талию.

— Всё, что нужно, — прошептала Катя, уткнувшись носом мне в плечо. — Она хорошая девчонка, Игорь. Настоящая, со своим стержнем. Главное, чтобы наш дурак не испортил всё своими призраками. А теперь пошли спать, и даже не надейся поймав мою руку у себя пониже спины. Я спать.

Главное преимущество денег — они дают тебе роскошь не вставать рано даже в середине недели. А их единственный недостаток заключается в том, что когда они у тебя наконец появляются, ты уже настолько привык подрываться ни свет ни заря, что организм работает на автопилоте, независимо от состояния счетов в банках.

Встав в шесть утра по старой многолетней привычке, я сразу пошёл в спортзал и ровно час гонял себя с железом. Смыв пот и прочистив мозги, спустился вниз. Там мы с Марьей Ивановной дружно взялись за малявок: накормили их сытным завтраком и помогли собрать рюкзачки. В самый разгар этой суеты на кухню выплыла Катя. Вид у неё был откровенно зелёный — вчерашние возлияния в бильярдной с Дашей не прошли бесследно. Катя честно попыталась включить заботливую хозяйку и помочь с девчонками, но была моментально мной заблокирована. Я налил ей большой стакан холодного рассола, выдал пару таблеток аспирина и отправил обратно в кровать. Не умеет человек вовремя стопорить с алкоголем — совсем не умеет.

Из комнаты Серёги доносилась абсолютная, глухая тишина. Наш богатырь спал без задних ног, переваривая двое суток за рулём и вчерашнее душевное потрясение.

А вот молодёжь, что удивительно, тоже уже поднялась. Причём Алиска прошагала через холл при полной экипировке — в куртке, джинсах и легких кроссовках, явно навострив лыжи куда-то на улицу вместе со своим Андреем. Задавать лишних вопросов я не стал, просто понимающе кивнул им в сторону холодильника: еды там после вчерашнего сабантуя оставалось ещё на небольшой гарнизон.

Дом постепенно просыпался и намыливался к новому дню. Марья Ивановна с Зиной приняли наводить марафет и без того в чисто вымытом доме, параллельно составляя меню. А я налил себе чашку крепкого чёрного кофе, сел у окна и с огромным удовольствием осознал: я сегодня остаюсь дома.

А действительно, чего мне там делать? Наш основной залоговый бизнес работает как часы, а новые направления сейчас наглухо завязаны на земельные переговоры Серёги. Серёга спит без просыпа, и я уж точно не собираюсь вступать в бой вместо него. Свой вклад в этот проект я уже сделал — дал идею, закрыл вопрос с наличностью и вчера полночи вправлял ему мозги. Так что сегодня у меня официальный день созерцания.

«Наивный чукотский юноша»

Около восьми вечера входная дверь в холле открылась, и на пороге появился Андрей. Вид у нашего стэнфордского аналитика был такой, будто его весь день прогоняли через промышленный шредер, а потом аккуратно попытались собрать обратно. Рубашка помята, галстук съехал набок, глаза расфокусированы, а пальцы слегка поддрагивали. Вера с её повадками старого советского бухгалтера и режимом работы «на супер-батарейках» выжала из парня абсолютно все соки, не оставив даже намека на былую академическую вальяжность.

Андрей едва доплёлся до дивана в гостиной, рухнул на него прямо в костюме и замер, глядя в потолок остекленевшим взглядом.

— Живой, Стэнфорд? — усмехнулся я, выходя из кабинета с бокалом коньяка.

— Физически — да, Игорь Валерьевич, — сдавленно прохрипел он, даже не повернув головы. — Ментально... я остался где-то между сводной ведомостью за две тысячи шестой год и проверкой кассовой наличности. Вера Николаевна — это не человек. Это какой-то гибрид вычислительной машины и отбойного молотка. Она не пьёт чай, не ходит на обед и искренне не понимает, зачем людям нужен кислород, если можно просто считать деньги.

Я не успел остричь в ответ, как входная дверь снова хлопнула. В холл вошла Алиса.

Если Андрей выглядел как жертва финансового аудита, то моя дочь напоминала призрака, случайно забредшего в наш дом. Волосы, обычно уложенные волосок к волоску, были хаотично собраны в небрежный пучок. На щеке красовался аккуратный след от типографской краски — неизбежный спутник тех, кто целый день перебирает пачки старых банковских купюр. Она молча сбросила туфли, даже не расстегнув задники, доплелась до кухни, прошла мимо нас, будто мы были невидимками, и остановилась у стола.

Марья Ивановна тут же суетилась рядом, пододвигая ей тарелку с горячей запеканкой. Алиса посмотрела на еду, взяла вилку, поклевала ровно полтора кусочка, тяжело вздохнула и отложила прибор.

— Спасибо, Марья Ивановна... Я спать, — тихо, на одном выдохе проговорила она.

Повернулась и, еле заволакивая ноги, поплелась наверх по лестнице. Ни претензий, ни привычных капризов, ни попыток устроить мне сцену на тему «папа, ты монстр». Просто глухая, беспросветная усталость человека, который первый раз в жизни отпахал двенадцать часов на черновой работе.

«Ну понятно, — подумал я про себя с легкой усмешкой, провожая её взглядом. — А кто сказал, что будет легко? Добро пожаловать в реальный бизнес, доченька. Тут вам не гарвардские лекции про корпоративное управление».

Я вернулся в гостиную, налил второй бокал коньяка и протянул его Андрею: — Пей. И давай рассказывай, как прошел ваш боевой крещёный день. А то у меня ощущение, что вы там не в кассе сидели, а строили Беломорканал.

Андрей залпом выпил коньяк, поморщился, немного пришёл в себя и, опёршись локтями о колени, тяжело вздохнул:

— О-о-о, Игорь... Это была эпическая картина. Вера меня до двух часов дня из своего кабинета вообще не выпускала. Заставила вручную крыжить балансы за три года, проверять каждую подпись. Я думал, у меня мозги через уши вытекут. Но в два часа у неё был технический перерыв на замену ленты в кассовом аппарате, и я вырвался на пять минут вниз — посмотреть, как там Алиса.

Он сглотнул и продолжить уже с некой смесью злости и гордости в голосе:

— Спускаюсь я в центральный кассовый узел. Там эта пыль от купюр, гул счетных машинок, бронированные двери... Алиса сидит за перегородкой,в синем халате,, соображает уже с трудом, пьет кофе на кухне. И тут вижу картину: около её стола крутятся три наших орла из отдела приемки залогов и парочка старших инкассаторов. Ну, знаете эти типы — в кожаных куртках, перстни на пальцах, шуточки на грани фола. Увидели новую симпатичную девчонку без обручального кольца и давай перед ней хвосты пушить.

— Понятно — я приподнял бровь. — И что за шуточки?

— Да классика, — фыркнул Андрей, и у него аж желваки заходили на скулах. — «Ой, красавица, а что это у тебя такие пальчики нежные для таких грязных денег?», «А поехали вечером на бэхе прокатимся, покажем тебе настоящий город», «Давай я тебе помогу пачку пересчитать, а ты мне свой телефончик запишешь». Алиса сидит, зубы сжала, губы в ниточку, глазами уже молнии метает, ещё немного — и она бы этому старшему инкассатору кофе в морду выплеснула.

— А ты чего? — с интересом спросил я.

— А меня аж переклинило, — признался Андрей. — Шагнул прямо между этим здоровым инкассатором и Алисой, уперся в него грудью, кулак ему прямо под нос выставил и говорю: «Ещё хоть заход в её сторону — и ты отсюда на носилках вылетишь. Понял, урод?»

Я не удержался и коротко хохотнул: — Ты? Инкассатору? Кулак под нос? Ну красавец, Стэнфорд, не ожидал! А он что?

— А он усмехнулся, конечно, — вздохнул Андрей. — Он уже рот открыл, чтобы меня по матери послать... И вот тут за моей спиной материализовался Федя.

При упоминании Феди я улыбнулся— Федя, значит, подключился? — уточнил я.

— Не то слово! — оживился Андрей. — Федя заходит на кухню, делает один шаг, положил свою ладонь-лопату этому инкассатору на плечо так, что тот аж присел на пару сантиметров, и своим этим басом, от которого штукатурка сыплется, выдаёт на всю кассу: «Слышь, шпана. Если кто-то хотя бы косо в сторону девчонки Андрея посмотрит — я лично кадык выдерну и в инкассаторский баул зашью. А потом с моста сброшу. Андрюха — наш пацан, а это его девчонка. Вопросы есть?»

— И что, вопросы возникли?

— Игорь! — засмеялся Андрей, впервые за вечер расслабившись. — У этих хахалей улыбки сошли быстрее, чем снег весной. Они побледнели, стали заикаться, начали бубнить что-то вроде «да мы чё, мы ничего, мы просто спросить хотели» и буквально на цыпочках оттуда свалили. Алиса на меня так посмотрела... ну, в общем, не зря я туда спустился.

— Молодцы, — одобрительно кивнул я, делая глоток коньяка. — А Федя красавец. Сразу видно — старая школа. А Вера что?

— А Вера — это был финал этой комедии! — Андрей даже руками развёл. — Проходит полчаса. Те же самые инкассаторы и залоговики стоят в коридоре, курят у окна,. Тут из кабинета выходит Вера Николаевна с кружкой чая. Останавливается, смотрит на них с легким прищуром, делает глоток и совершенно спокойным, будничным тоном выдаёт: «Кстати, мужики. Совсем забыла вам сказать. Девочка, к которой вы тут полчаса назад клинья подбивали... Это Алиса Игоревна. Дочь Игоря Валерьевича».

Я громко расхохотался на всю гостиную, представив эти физиономии.

— И что мужики? — выдавил я сквозь смех.

— А у них сигареты из ртов повыпадали! — на полном серьезе ответил Андрей. — Старший приемщик аж поперхнулся, глаза вылупил и тихо так, на весь коридор шепчет: «Твою мать... Шеф совсем с ума сдвинулся? Это же треш полный! За какие грехи он собственного ребёнка в этот кассовый ад загнал — к грязи, наличности и инкассаторам?! Чего ей дома-то не сиделось?!» Они решили, что вы над собственной дочерью так изощренно издеваетесь!

Я вытер слезу от смеха, качая головой.

— Ну а как они хотели? В нашем бизнесе по-другому нельзя. Если наследники не пройдут через саму грязь и не почувствуют запах каждого рубля с самого низа, их потом любой мелкий клерк вокруг пальца обведёт. Так что пусть думают, что я псих. Главное — Алиса выдержала первый день.

— Выдержала, — тихо подтвердил Андрей, с уважением глядя на лестницу, ведущую на второй этаж. — Ни разу не пожаловалась. Только пальцы от купюр все чёрные и спина ломит. Но завтра сказала, что снова пойдёт.

— Пойдёт, куда она денется, — усмехнулся я, поднимаясь с кресла и хлопая зятя по плечу. — Ладно, Андрюх, иди спать. Завтра у вас с Верой второй раунд. И поверь мне, легким он точно не будет.

— И ещё, Андрей... — окликнул я его, когда он уже повернулся, чтобы идти к себе.

— Да, Игорь Валерьевич? — парень остановился в полушаге и обернулся.

— Твой русский сленг стал намного лучше, — хмыкнул я, разглядывая его с ироничным одобрением. — Ещё вчера ты изъяснялся исключительно терминами из учебников по корпоративному управлению, а сегодня уже вполне профессионально обещаешь «выбить кадык» и «сбросить в реку». Прогресс налицо.

— Yes, sir! — шутливо чеканя козыряние, отозвался он на английском, а потом криво ухмыльнулся и выпрямился: — С вашей Верой это просто вопрос выживания, Я, честно говоря, думал, что с такой интенсивностью скоро вообще английский забуду. В её кассовом узле весь мой стэнфордский лоск слетает за первые десять минут работы.

Я коротко усмехнулся, но ответить не успел — снаружи, за панорамным окном гостиной, послышался мягкий, знакомый шелест шин по мокрому гравию. На подъездную дорожку въехала машина.

Приехала Катя. Она забирала младших девчонок с кружка танцев, и теперь дом моментально заполнился привычной, живой суетой. Заскрипела входная дверь, в холл ворвался шум, детская голоса, спор из-за того, кто первый снимит сапоги, и звонкий смех.

Катя вошла следом, сбрасывая на ходу лёгкую шубку усталая после долгого дня, но с той самой тёплой, домашней улыбкой, которая всегда гасила любые бури. Девчонки с ходу наперебой начали что-то тараторить про новые па и строгого преподавателя, заполняя своими голосами каждый угол огромного дома.

Я стоял в дверях кабинета, слушая этот гвалт, и чувствовал, как внутри окончательно укладывается дневное напряжение. Дом это главное.

Первое октября две тысячи девятого года.

Природа за окном машины уже давно сбросила прежний суетливый лоск и оделась в густую, сухую желтизну.. Мы возвращались из Шереметьево, где только что проводили Алису и Андрея обратно в Калифорнию.

Странно, но на этот раз внутри не было той сжигающей боли, как год с лишним назад, когда я впервые отправлял дочь в Стэнфорд. Тогда сердце разрывалось от глухой тревоги — казалось, я отрываю от себя живую плоть и бросаю её в чужой, равнодушный мир. Сегодня же на душе лежало ровное, глубокое спокойствие. Наверное, потому что я точно знал: рядом с ней шёл настоящий мужик. За эти месяцы Андрей без лишнего пафоса доказал своё право быть с моей дочерью — и в пыльных кассовых подвалах, и в жестких житейских проверках. Я больше не боялся отдавать своё самое дорогое в чужие руки Он любил её. По-настоящему, на разрыв, без дураков.

Эти полгода измениои всех. Моё прежнее представление об Алисе как об избалованной изменилось — вернее, изменилась сама Алиса. В первый месяц она, конечно плакала по вечерам на кухне и клялась, что ноги её больше не будет в этом «кассовом аду». Но затем случилось то, чего я никак не мог предугадать: она сдружилась с Верой.

Алиса случайно заглянула за стальной фасад нашего главного бухгалтера и увидела, что скрывается за её едким юмором и безупречной дисциплиной. У Веры на руках висели трое младших братьев, которых она тащила одна — без отца, без чьей-либо поддержки, одновременно удерживая на своих плечах сложнейшие финансовые потоки компании.

Для моей дочери, выросшей в стерильном загородном комфорте, это стало настоящим открвением. Она впервые столкнулась с неглянцевой жизнью. И в Алисе заговорила наша порода: она внезапно осознала, что не хочет быть папиной принцессой на готовых хлебах. Ей захотелось научиться пахать так же — до пота, честно, чтобы однажды с гордостью сказать самой себе: «Я сделала себя сама».

Кстати, этот поворот к суровой самостоятельности коснулся и Даши. Её конфликт с отцом из-за Серёги к началу осени достиг своего пика. Девчонка проявила неожиданный, почти мужицкий характер: хлопнула дверью.Но и отказалась переезжать к Сергею. Не захотела перепрыгивать из папиных рук в руки нового покровителя и превращаться в очередную содержанку. Вместо этого она сама сняла скромную однушку, устроилась на вечернюю работу и принялась зарабатывать на жизнь собственным трудом.

Они с Серёгой продолжали встречаться, но уже совсем на других началах — на равных, с честным уважением друг к другу. Я, признаться, проникся к ней искренним уважением. Да и сам Серёга рядом с такой Дашей постепенно очищался от старых призраков, вылезал из своей многолетней тоски и возвращался к жизни. Катя тоже опекала её как родную. Я смотрел на них и думал: как же это здорово, когда будущая жена твоего лучшего друга оказывается такой же цельной и сильной женщиной, как и твоя собственная.

Лес за окном плыл золотой стеной. Дети улетали взрослыми, сильными людьми, готовыми писать собственную историю. А у нас дома жизнь кипела своим чередом: младшие только-только пошли в школу — ранцы, первые оценки, шумные утренние сборы... Скучать в ближайшие годы точно не придётся.

Я откинулся на подголовник кожаного кресла, переплёл свои пальцы с пальцами Кати и чуть сильнее сжал её тёплую ладонь.На душе было абсолютно тихо. Я был счастлив. Пусть эта жизнь оказалась куда тяжелее, сложнее и драматичнее моей предыдущей, но она стала бесконечно более насыщенной, глубокой и настоящей. И наверное, именно в этом и заключается простое мужское счастье — знать цену каждому прожитому дню, держать удар и видеть, как построенный тобой мир выдерживает любые штормы.