Почтовая карета задребезжала, раздался скрежет и скрип тормозов, потом внезапный толчок — лошади остановились как вкопанные, и карету тряхнуло. На дороге послышался чей-то негромкий голос, и кучер, Юба Билл, нетерпеливо переспросил:

— Чего-о? Громче говори!

Голос раздался громче, но и теперь совсем уже проснувшиеся пассажиры не могли разобрать слов.

Один из них опустил окно и выглянул наружу. У самых голов коренников в каплях дождя смутно поблескивал фонарь, и свет его смешивался с яркими огнями кареты, а поодаль сквозь листву и ветви деревьев мерцал неяркий отблеск из отворенной двери хижины. Слышно было только, как стучит дождь по крыше кареты, шумит ветер в листве да нетерпеливо ерзает на козлах кучер. Потом Юба Билл сказал, должно быть, в ответ своему невидимому собеседнику:

— Ну, это еще добрых полмили отсюда!

— Верно, да только ты бы в темноте непременно на него налетел, а там крутой спуск, — возразил голос на этот раз более внятно.

Пассажиры не на шутку встревожились.

— Что там такое, Нед? — спросил тот, что высунулся из окна: на дороге уже стояли двое — спустился с империала и сопровождающий почту.

— Дерево упало поперек дороги, — коротко ответил Нед.

— Не вижу никакого дерева. — И сидевший у окна высунулся еще дальше, вглядываясь в темноту.

— Вот беда, — мрачно отозвался Юба Билл. — Но если кто одолжит ему подзорную трубу, может, он чего и увидит за поворотом да еще по ту сторону холма, ведь дерево-то там. А теперь, — обратился он к человеку с фонарем, — тащи-ка сюда топоры.

— Вот, Билл, держи, — сказал другой пассажир, по виду тоже служащий транспортной конторы, и вытащил из-за голенища топорик. Билл их знал — такие красивые топорики полагаются сопровождающим почту по уставу: он был новенький, блестящий, но совершенно бесполезный.

— Нам тут не лучину щепать, — сказал он презрительно и скомандовал незнакомцу на дороге: — Волоки свой самый большой колун, я знаю, у тебя есть, да поживей!

— Почему Билл так безобразно груб с этим человеком? Ведь если бы не он, мы бы, пожалуй, разбились, — сказал задумчивый молодой журналист, сидевший тут же. — Он разговаривает с ним так, будто тот в чем-то виноват.

— А может, так оно и есть, — понизив голос, ответил почтальон.

— Как так? Что это значит? — раздались тревожные голоса.

— Да ведь на этом самом месте полгода назад ограбили почтовую карету, — пояснил тот.

— О господи! — воскликнула дама с заднего сиденья, встала и нервно засмеялась. — Может быть, нам лучше выйти на дорогу, не дожидаясь разбойников?

— Уверяю вас, сударыня, решительно никакой опасности нет, — заговорил человек, который до сих пор не проронил ни слова и лишь наблюдал за происходящим. — Иначе почтальон ничего бы нам не сказал да и сам вряд ли покинул бы свой пост возле денежного ящика.

При свете фонаря, который Юба Билл снял и поднес к окну, стало видно, что от этих слов, сказанных не без ехидства, почтальон побагровел. Он собрался было осадить обидчика, но тут Юба Билл обратился к пассажирам:

— Придется вам обойтись одним фонарем, покуда мы не управимся с этим деревом.

— А надолго это, Билл? — спросил человек у окна.

Билл презрительно покосился на изящный топорик, который держал в руке.

— Да уж не меньше, чем на час: ишь какими игрушками нас снабдила Компания, не поскупилась, только ими скоро не сработаешь.

— А нельзя ли нам подождать где-нибудь? — с тревогой спросила дама. — Вон там, в доме, горит огонь.

— Можно попробовать, хотя Компания с этими людьми дружбы не водит, — с мрачной значительностью ответил Юба Билл. Потом повернулся к пассажирам на империале и продолжал: — Значит, так: если кто собирается помогать — слезайте! Думаю, этот безмозглый дурак (речь шла о незнакомце с фонарем, который к тому времени исчез) сообразит прихватить заодно и веревок.

Пассажиры, видимо, золотоискатели и иной рабочий люд, добродушно спустились на дорогу; лишь один не шелохнулся — тот, что сидел на козлах рядом с кучером: ему, видно, очень не хотелось расставаться с удобным местечком.

— Я лучше посижу тут и присмотрю за вашими местами, — сказал он с усмешкой, а добровольцы уже шли за Биллом под мелким дождем. Когда все скрылись из виду, молодой журналист повернулся к даме:

— Если вы и в самом деле собираетесь пойти в тот дом, я охотно провожу вас.

К учтивости молодого человека здесь, возможно, примешивался свойственный молодости дух противоречия: уж очень грубо командовал всеми Юба Билл. Впрочем, ехидный пассажир одобрительно взглянул на журналиста и прибавил прежним ровным, слегка презрительным тоном:

— Вам будет там ничуть не хуже, чем здесь, сударыня, и, разумеется, незачем оставаться в карете, когда ее покинул даже кучер.

Пассажиры переглянулись. Незнакомец говорил очень уверенно, а Билл и в самом деле уж чересчур командовал.

— Я тоже пойду, — сказал пассажир у окна. — А ты с нами, Нед? — спросил он почтальона. Тот замялся: он совсем недавно вступил в должность и был еще очень неопытен. Но незнакомец вздумал его поучать, как вести себя при исполнении служебных обязанностей! Нет, этого он не позволит! И потому, просто назло самому себе, он сделал как раз то, чего ему делать не хотелось, и с напускным равнодушием собрался следовать за остальными, не забыв убедиться, что ключ от денежного ящика у него в кармане.

— А вы разве не идете? — вежливо спросил журналист ехидного пассажира.

— Нет, спасибо, — с усмешкой ответил тот, устраиваясь поудобнее. — Я присмотрю за каретой.

Небольшая процессия молча двинулась в темноту. Как ни странно, идти никому не хотелось, кроме разве дамы; журналист и почтальон, несомненно, предпочли бы остаться. Но истинно английский дух непокорства всякому деспотизму заставил их всех тронуться в путь. Они уже подходили к открытой двери некрашеной бревенчатой хижины, состоявшей из четырех комнат, и тут пассажир, ранее сидевший у окна, сказал:

— Я пойду вперед, разведаю, что это за лачуга.

Но он опередил остальных всего на несколько шагов, и все слышали, как он прямо с порога без лишних церемоний представил хозяевам всю компанию и получил довольно сдержанный ответ.

— Вот мы и подумали, не зайти ли к вам поболтать, раз карета все равно стоит, — говорил он, когда вошли остальные. — Вот это Нед Брайс, почтальон, служит в транспортной конторе «Эдемс и Компания», а это Фрэнк Феншо, редактор «Горного знамени»; имя дамы, я думаю, называть ни к чему, да я и сам его не знаю! А меня зовут Сэм Хекшилл, я из фирмы «Хекшилл и Доббс» в городе Стоктоне, и если вы когда-нибудь попадете в наши края, — милости просим, буду рад отплатить за вашу любезность и гостеприимство.

Комната, куда они вошли, была унылая и безрадостная, только в глинобитном очаге потрескивали поленья, да в трубе завывало пламя. В открытую дверь без помехи врывался западный ветер и дождь, и потому в комнате было не слишком жарко. В полумраке пляшущее пламя бросало причудливые отблески на лица людей, обращенные к огню, а те, что оставались в тени, казались еще чернее. При этом неверном свете пассажиры увидели мужчину и двух женщин. Мужчина поднялся и каким-то равнодушным жестом, в котором сквозила не столько неприветливость, сколько усталость и давняя боль, предложил непрошеным гостям рассаживаться на стульях, ящиках и даже поленьях. Пассажиры с удивлением узнали в нем того самого человека, что предупредил Билла об опасности.

— Так вы не пошли с Биллом расчищать дорогу? — удивился почтальон.

Хозяин дома, высокий и нескладный, медленно выпрямился во весь рост перед огнем, заложил руки за спину и, повернувшись лицом к гостям, так же медленно вновь опустился на стул, точно хотел, чтобы его ленивая и тягучая речь звучала как можно более солидно и внушительно.

— Ну нет, — сказал он с расстановкой, — я… не пошел… ни с каким… Биллом… расчищать дорогу! Я и не думал… ходить… ни с каким… Биллом… расчищать… дорогу! Я только остерег — и все. А Компании я не слуга… Ясное дело, я пошел и предупредил, мол, наткнетесь на это дерево и свалитесь в ущелье, и пострадают невинные люди — совесть-то у меня есть. Ну, а батрачить на них, расчищать им дорогу, — это уж нет, я им не слуга. — Лицо у него опять стало равнодушное, он снова медленно выпрямился, посмотрел, как одна из женщин ставит на угли очага кофейник, и прибавил: — Ну, а коли хотите чашечку кофе или стаканчик виски, моя старуха вам поднесет.

На беду, молодой почтальон оказался неважным дипломатом и с жаром вступился за Билла.

— Может, Билл и не больно вежливо разговаривал, так у него на то, верно, есть причина, — сказал он, заливаясь краской. — Разве вы забыли, всего полгода назад тут ограбили почтовую карету, да не где-нибудь, а в сотне шагов от этого самого места.

Женщина, которая хлопотала у очага с кофейником, обернулась, выпрямилась и умышленно или случайно приняла ту же вызывающую позу, что и ее муж минутой раньше, только руки она уперла в бока. Она казалась старше своих лет, как многие женщины ее сословия, и в ее черных вьющихся волосах, выбившихся из-под гребенки, когда она подняла голову, мелькнула седина. Она заговорила, медленно и старательно подбирая слова:

— Это мы-то забыли? Нет, голубчик, мы не забыли. И век не забудем. За эти полгода нам и на час единый не давали забыть. Приходят из округа полицейские, рыщут вокруг сыщики из Фриско, наскакивают репортеры, всякий прохожий и проезжий таращит глаза… Нет уж, тут никак не забудешь. Хайрам под конец не стерпел, поехал в Мэрисвилл к управляющему транспортной конторой и стал говорить, мол, хватит вам нас донимать, дайте людям покой, — а что ему ответил этот управляющий? Заткнись, дескать, да благодари бога, что не сожгли твой разбойничий притон и тебя самого в придачу! Забыть, что полгода назад тут ограбили почтовую карету? Нет уж, голубчик, мы не забыли!

Гости оказались в трудном положении: из вежливости следовало бы выразить сочувствие угрюмой хозяйке, и, однако, что-то подсказывало им, что нет дыма без огня и тут надо быть поосторожнее. У журналиста кошки скребли на душе; почтальон отмалчивался: ведь он лицо официальное! Дама смущенно кашлянула и придвинулась поближе к огню, пробормотав что-то насчет тепла и уюта, — это было хоть и туманно, зато безопасно. Мистеру Хекшиллу, который чувствовал себя неловко — ведь это он так легкомысленно начал разговор, — оставалось лишь продолжать играть свою роль, и он заговорил так же легко и беззаботно, как и прежде.

— Что ж, сударыня, — сказал он, обращаясь к хозяйке дома, — мир странно устроен, и никто толком не знает, что правильно, а что нет. Некоторые верят в одно, другие в другое, и всякий живет по своим убеждениям. Одно можно сказать с уверенностью — такова жизнь. Мое правило: повсюду — и здесь и в моей фирме — принимать мир таким, как он есть.

Тут журналисту сразу вспомнилось, что, по слухам, мистер Хекшилл в начале своей карьеры «принимал», например, пустующие земли и лес такими, «как есть», ничуть не интересуясь, есть ли у них законные владельцы. Видно, он и теперь не изменил этим своим принципам, ибо потянулся к большой оплетенной бутыли с виски и весьма находчиво пошутил:

— Кажется, можно выпить глоточек? Или это мне только послышалось?

Но Феншо не обратил внимания на дипломатический ход Хекшилла.

— Наверно, вы просто оказались жертвами недоразумения или какого-то несчастного стечения обстоятельств, — сказал он. — Возможно, Компания приняла вас за кого-либо из ваших соседей, ведь они как будто водят дружбу с той шайкой… Или, может быть, у вас есть какие-нибудь нежелательные знакомства? Возможно…

Речь эту прервал сдержанный смешок, довольно, впрочем, мелодичный, — он донесся из угла, где сидела вторая женщина; она до сих пор не произнесла ни слова, и Феншо сначала ее не заметил. Но теперь он разглядел, что она стройна и грациозна, а головка у нее просто прелестная: все это, видно, не ускользнуло от почтальона и мистера Хекшилла, наверно, этим и объяснялось осторожное молчание первого и красноречие второго.

Старуха бросила на хохотушку тревожный взгляд и повернулась к Феншо.

— Вот-вот, нежелательные знакомства! Только если наши друзья или даже родичи живут совсем не так, как мы, это — дело не наше, и нечего Компании с нас спрашивать! Может, мы и вправду знакомы с кем-нибудь, вроде…

— Так, так, тетушка, выложи им все начистоту, раз уж начала, — с веселым смехом сказала девушка, больше и не пытаясь сдержаться. — Я не против.

— И скажу, — упрямо продолжала старуха. — Пускай эта девица и вправду племянница Стрелка Гарри, того самого, что прошлый раз остановил карету…

— И ничуть этого не стыжусь, — прервала ее девушка, вставая, и тут при свете очага обнаружилось, что у нее дерзкое, но на редкость хорошенькое личико. — Пускай он мой дядя, а все равно, как они смеют мучить Софи с Хайрамом?

Несмотря на эти смелые и гневные слова, белые зубки девушки лукаво сверкали в пляшущих отсветах огня; видно, ее очень забавляло, что все вокруг, в том числе и ее родные, сильно смутились. По-видимому, тетушка Софи была с ней согласна.

— Хорошо тебе смеяться, Фло, ты все как маленькая, — проворчала она, глядя, однако, на девушку одобрительным взглядом. — Ты-то отлично знаешь, что еще не родился человек, который тебя обидит хоть словом. А вот нам с Хайрамом тяжко приходится.

— Не горюй, Софи, душенька, — сказала девушка и ласково, хотя чуть насмешливо потрепала старуху по плечу. — Не всегда же я буду тебе обузой и позором. Вот погоди, скоро дядя Гарри ограбит еще карету, — озорной взгляд словно невзначай метнулся в сторону молодого почтальона, — тогда у него хватит денег послать меня в Европу и вы от меня избавитесь.

Раздался взрыв смеха, засмеялись даже Хайрам с его старухой, и общее смущение, подозрительность и тревога поневоле рассеялись. Смелость этой девушки так же покоряла, как и ее красота. Она тотчас этим воспользовалась, тоже засмеялась и широким, красивым жестом пригласила всех располагаться поудобнее.

— Ну вот, — продолжала она, — теперь все ясно, так что будьте как дома и пейте виски или кофе, пока карета еще не готова в путь. Не беспокойтесь, виски и кофе не краденые и не отравленные, хоть и подаст их вам племянница Стрелка Гарри.

Она грациозно подхватила оплетенную бутыль, раздала мужчинам оловянные кружки и каждому налила виски.

Теперь, когда лед был сломан, или, может быть, просто самое скользкое место осталось позади, пассажиры, только что сдержанные и неискренние, рассыпались в извинениях и благодарностях. Хекшилл и Феншо наперебой старались привлечь внимание дерзкой Фло. Правда, их комплименты подчас оказывались несколько необычными и даже насмешливыми, но девушка, видно, отлично это понимала и платила той же монетой. Только почтальон, явно очарованный ее дерзким взглядом, смущался и поеживался оттого, что остальные вели себя чересчур вольно, хотя сам не решался вымолвить ни слова. Дама скромно придвинулась поближе к старухе, сидевшей у очага, на котором уже закипал кофейник; Хайрам вновь равнодушно застыл у огня.

Наконец с дороги донесся крик, возвестивший о возвращении Юбы Билла и его помощников. Крик этот как-то сразу отрезвил пассажиров, они спохватились, будто застигнутые врасплох за каким-то недозволенным занятием, будто это был голос другого мира — мира закона и порядка, и они вновь стали сухи и сдержанны. Распрощались поспешно и небрежно; дипломатичный Хекшилл снова разразился какими-то пошлостями, вроде того, что «и лучшим друзьям приходится расставаться». Только почтальон замешкался на пороге в отблесках очага, под огнем лукавых девичьих глаз.

— Надеюсь, — пробормотал он, запинаясь и краснея, — надеюсь, в следующий раз меня представит вам кто-нибудь… другой… кому вы верите.

— К примеру, дядюшка Гарри, — ответила она со смехом, присела в насмешливом реверансе и тут же отвернулась.

Едва пассажиры отошли от хижины настолько, что их уже не могли услышать, все разом принялись обсуждать разыгравшуюся там сцену, а в особенности красотку, которой принадлежала главная роль, и все изъявили готовность сейчас же с пристрастием допросить Юбу Билла; но странное дело: когда они подошли к грозному кучеру, никто не решился начать разговор первым, и все молча забрались на свои места. То ли Юба Билл открыто проявлял свой крутой нрав и уж очень сердито их поторапливал, то ли они опасались, как бы он, в свою очередь, не стал расспрашивать их самих, неизвестно. Ехидного пассажира в карете не было; выяснилось, что он и пассажир, сидевший на козлах, присоединились к тем, кто расчищал дорогу, лишь в самом конце работы, и их подберут по пути.

Билл дернул вожжи, и через пять минут они доехали до того места, где упало дерево. Огромную сосну, что свалилась с крутого склона горы и преграждала дорогу, теперь распилили пополам, часть ветвей обрубили и обе половины ствола откатили в стороны, чтобы карета могла кое-как проехать между ними. Громоздкая карета замедлила ход, и Юба Билл искусно провел шестерку лошадей сквозь эту узкую щель; сосновые ветки, блестящие и влажные от дождя, шуршали о бока и обшивку кареты, совсем заслоняя окна. С империала казалось, что лошади усердно прокладывают себе путь в темно-оливковом блестящем море и оно, едва расступясь, вновь смыкается за каретой. Передние лошади уже выходили из этого моря. Билл начал было подбирать ослабшие вожжи, как вдруг раздался повелительный окрик:

— Стой!

Фонари кареты осветили всадника в маске, неподвижно стоявшего посреди дороги. Билл схватился было за кнут, но тотчас опомнился, натянул вожжи и, выругавшись сквозь зубы, окаменел на козлах. А почтальон — этот мигом схватил ружье, но Билл стиснул ему локоть и прошептал прямо в ухо:

— Поздно! Не дури! Нас взяли на мушку.

Внутри, в темноте, пассажиры только и поняли, что карета опять остановилась. Те же, кто ехал на империале, почувствовали, что из-за ветвей деревьев, темневших по обе стороны дороги, на них направлены невидимые ружья, и не шевелились.

— Я решил не мешать тебе, пока ты не кончишь работу, Билл, — повелительно сказал довольно приятный голос. — Подай мне денежный ящик — и скатертью дорога! Я никого не трону. Но обоим нам недосуг, так что пошевеливайся!

— Отдай деньги, — мрачно посоветовал Билл почтальону.

Тот нагнулся к ящику под своим сиденьем; лицо его было бледно, глаза горели. Он замешкался — видно, замок не сразу подался, — но наконец вынул денежный ящик и подал его другому вооруженному человеку в маске, который неожиданно появился из-за ветвей.

— Ну, спасибо, — сказал голос. — Можешь ехать.

— Покорно благодарю, — едко усмехнулся Билл, подбирая вожжи. — Первый раз в жизни вашему брату пришлось даже дерево свалить, чтоб остановить меня.

— Ну, уж это ты врешь, Билл, хоть и сам того не знаешь, — весело возразил голос. — Я и не думал валить сосну, наоборот, это я послал тебя остеречь, а то бы ты разбился и попал раньше срока к чертям в пекло вместе со всеми своими пассажирами. Ну, езжай!

Взбешенный Билл не стал дожидаться повторного приказа; он хлестнул лошадей, и карета рванулась вперед. Все произошло так быстро, что пассажиры внутри ничего и не заподозрили; даже те, кто сидел наверху, очнулись от оцепенения и постыдного бездействия только потому, что карету, летевшую с горы, отчаянно трясло, и им пришлось изо всех сил цепляться за что попало, чтобы не свалиться. И все же, как ни мчались лошади, Юба Билл заметил, что почтальон то и дело украдкой озирается. Конечно, во время налета молодой человек не струсил и готов был кинуться в драку, хоть от этого и не было бы никакого толку, но сейчас его напряженное побелевшее лицо и стиснутые губы очень встревожили Билла; поэтому, когда они все тем же галопом одолели три мили и подлетели к ближайшей станции, он схватил почтальона за руку и, пока вокруг шумно обсуждали новость, которую они привезли с собой, потянул его в сторону от любопытной толпы, прихватил с прилавка графин виски, втолкнул молодого человека в боковую комнатушку и плотно закрыл дверь.

— Не вешай носа, Брайс! Что толку маяться? — заговорил он с чувством и положил большую руку на плечо почтальона. — Будь мужчиной! Ведь ты ж нынче доказал, что не трус, хоть совсем еще желторотый, и что парень ты стоящий; только, если б я тебя не придержал, ты бы сейчас уже был покойником. Дело-то было гиблое с самого начала, ты бы им все равно не помешал. Ты и то уж вовсю старался спасти деньги, я свидетель, и перед Компанией так и скажу: мол, я горжусь, что ехал с таким парнем. Так что брось горевать, и вот… — Он налил в стакан виски. — Возьми-ка, выпей.

Но Брайс отвел стакан рукой, глаза его горели, губы пересохли.

— Ты еще не все знаешь, Билл, — сказал он сдавленным голосом.

— Что там еще знать?

— Поклянись, что никому ни слова, — молодой почтальон судорожно схватил Билла за руку, — и я тебе скажу.

— Давай выкладывай!

— Карету ограбили раньше!

— Чего-о? — вскричал Билл.

— Деньги… пачка долларов… их уже не было в ящике, когда та шайка напала на нас.

— Какого черта ты плетешь?

— Да ты слушай! Когда ты велел мне отдать ящик бандиту, я подумал… может, и глупо: выну-ка я деньги и соскочу! Ясно, они будут стрелять, но ведь только в меня одного, а я, может, и сумею удрать; ну, а если убьют, что ж, я выполню свой долг и никто другой не пострадает. Ну вот, добрался я до ящика, хвать — замок уже взломан и денег нет! Я кое-как исхитрился, опять закрыл замок да и отдал ящик. И потом всю дорогу боялся: вдруг сразу увидят, что ничего там нет, и опять погонятся за нами!

— Постой, стало быть, они ящик-то взяли, а там пусто? — ахнул Билл, вытаращив глаза.

— Ну да!

Билл вскинул руку, точно принося торжественную клятву, с размаху стукнул себя по коленке и согнулся в три погибели в приступе неудержимого, хоть и совершенно беззвучного хохота.

— Тьфу ты, пропасть! — бормотал он, задыхаясь. — Держите меня, не то лопну от смеха! Тссс! — И он ткнул пальцем в сторону соседней комнаты. — Ни звука никому! Оно, конечно, молчать про такое трудно, меня так и подмывает… но уж придется держать язык за зубами. Ах ты, прах меня побери! Брайс, ты только представь, Стрелок Гарри перед всей своей шайкой открывает этот ящик… Ну и рожа у него будет! Он же до того хитрый да ловкий, думает, сам черт ему не брат! Ну и потеха! Вот бы поглядеть, как он откроет ящик, да послушать, как он станет ругаться на чем свет стоит! — Билл снова затрясся от сдерживаемого смеха и весь побагровел; молодой почтальон тоже был теперь не так бледен, как раньше.

— Но деньги-то все равно пропали, Билл, — сказал он мрачно.

Юба Билл единым духом осушил стакан виски, утер рот и глаза, подавил новый приступ смеха и уже серьезно сказал:

— А по-твоему, когда и как их украли?

— Наверно, когда я пошел с другими в ту хижину при дороге, — с горечью отвечал почтальон. — Я-то думал, беспокоиться тут не о чем, и потом в карете оставались двое пассажиров, один внутри да один на козлах, — тот, который сидел рядом с тобой.

— Ах, чтоб тебе! — Билл хлопнул себя по лбу. — Я ж совсем забыл подобрать их по дороге! Да они и сами вроде не собирались влезать обратно.

— Теперь я понимаю, — еще горестней сказал Брайс. — Значит, они тоже из той шайки.

— Ну нет, — решительно возразил Билл. — Не такой человек Стрелок Гарри; он грабит по-честному, в открытую. И дерево тоже наверняка не он повалил. Знаешь что, сынок? — прибавил он вдруг и опять положил руку на плечо Брайсу. — Ставлю сто против одного, это работа тех двух подлецов, которые прикинулись пассажирами, а потом надули свою шайку. И ведь этот шакал заплатил вдвое за место на козлах, а я-то хорош — ни о чем не догадался!

Брайс знал, что Билл всегда злится, если кто дает взятку кассиру, чтобы занять место на козлах: только его приятели имеют право на завидное местечко, может же он сам выбрать себе соседа на всю поездку!

— Какая разница, которому вору достались деньги, нам от этого ничуть не легче, — мрачно заметил Брайс.

— Ах, не легче? — Билл вскинул голову, и глаза его блеснули. — Видно, ты не знаешь Стрелка Гарри. Думаешь, его одурачили, а он так это им и спустит? Нет уж, — продолжал он, задумчиво расчесывая пятерней свою длинную бороду. — Он все понял, как только открыл ящик, потому и не погнался за нами. Теперь он выследит этих мошенников, они от него и под землей не укроются, и вот тут-то… — Он говорил все медленней, все раздумчивей. — Вот тут-то ты и вмешаешься в это дело, сынок.

— Ничего не понимаю, — нетерпеливо сказал почтальон.

— Видишь ли, — с той же раздражающей медлительностью продолжал Билл, точно говоря с самим собой, а не с Брайсом, — Гарри — он больно гордый и много об себе понимает, и что его так провели — это ему нож в самое сердце, верно тебе говорю. Тут не в деньгах соль, а что в шайке нашлись предатели, что его ослушаться посмели, — вот что главное, И если б только ему добраться до этих воров, он и денег не захочет, лишь бы тем ничего не досталось. Вот и выходит, на тебя будет работать такой сыщик, что ему вся полиция Калифорнии в подметки не годится! Да постой, ты, может, никогда и не слыхивал про Стрелка Гарри? Признавайся, — сказал вдруг Билл, словно между прочим, и в упор поглядел на жадно слушавшего почтальона.

Молодой человек слегка покраснел.

— Я очень мало о нем знаю, — сказал он.

Лицо прелестной девушки из придорожной хижины встало у него перед глазами, теперь он увидел ее в новом свете.

— Он человек не вовсе пропащий, за ним и хорошее водится, — задумчиво сказал Билл. — А живет он, говорят, где-то тут, в чаще, в хижине, с ним сестра-калека и ее дочь, обе они за него готовы в огонь и в воду. Найти его не так уж трудно, если кто по-настоящему захочет.

Брайс глянул на Билла, и глаза его были полны решимости.

— Я найду, — твердо сказал он.

— Коли тебе повезет и ты его увидишь, — сказал Билл еще медленнее, поглаживая свою бороду, — можешь сослаться на меня.

— На тебя? — изумился почтальон.

— Ну да, — спокойно подтвердил Билл. — Он знает, я обязан его прикончить, ежели подвернется случай, — это мой первейший долг, и я тоже знаю, он меня мигом продырявит, коли придется. Но в таких делах, как нынче, парень, Компания полагается на меня, — я в ответе за то, чтоб горячие головы вроде тебя да вон такие остолопы (он ткнул пальцем в сторону двери, за которой собрались пассажиры) не попали под пулю по собственной глупости. Стало быть, пока Компания не посадит на империал таких людей, чье дело драться, коли кто нападет, — а нападают-то такие, чье дело тоже драться, — ничего у нас не выйдет. Гарри всегда со мной поступал честно, потому я и знаю: к этому подлому воровству он не причастен, вот и не погнался за нами — понял, что это не мы его надули и тут кто-то другой замешан, я-то ведь тоже всегда честно с ним поступал. А все равно хотел бы я поглядеть на него, когда открыли ящик! Бог ты мой! — Билл опять затрясся в приступе беззвучного хохота. — Можешь рассказать ему, как я хохотал!

— Нет уж, про это я рассказывать не стану. — Молодой человек невольно и сам улыбнулся. — Но ты подал мне мысль… пожалуй, я так и сделаю.

Билл увидел, как загорелись глаза Брайса, как вспыхнули его щеки, и одобрительно кивнул.

— Что ж, валяй, сынок. Компании-то я доложу, что ты ни сном, ни духом не виноват, а дальше действуй один. Я дал знать кому положено, за Гарри уже послана погоня. Только не завидую я им, если они сейчас на него наткнутся, хоть и нет у них на это никакой надежды, — он теперь злой, как черт! Да нет, вся шайка уже, верно, разбрелась на много миль, никого им не найти! — Билл коротко хихикнул, осушил еще стакан виски, утер рот и подмигнул Брайсу. — Пора мне успокоить пассажиров. — И он пошел через битком набитый бар в контору, а Брайс — за ним.

Довольное, веселое лицо Билла, раскрасневшиеся щеки и горящие глаза Брайса отлично подействовали на пассажиров. Тем, кто ехал внутри, не пришлось во время налета ни напугаться, ни даже встревожиться, и когда остальные уверяли, что лишь чудом избежали смерти, они недоверчиво отмахивались; а теперь и те, кто сидел наверху, поверили, что опасность была невелика да и Компания не так много потеряла. Гул смолк почти так же внезапно, как начался; наиболее благоразумные пассажиры взяли пример с хладнокровного Юбы Билла, и вскоре все преспокойно покатили дальше, будто ничего и не случилось.

Об ограблении, как полагается, написали в газетах. Разумеется, превозносили всем известное самообладание Юбы Билла, восхваляли и молодого почтальона, «который, хоть и новичок на этой службе, проявил неустрашимость, подчинившись только превосходящим силам противника», и даже пассажирам отдали положенную дань восхищения, причем не забыли и даму, «которая отнеслась к происшествию спокойно и с достоинством, как и подобает настоящей жительнице штата Калифорния». Конечно, не обошлось без намека, что, мол, пора бы Комитету бдительности наконец покончить с этим организованным беззаконием. Но увы! Читатели «Глашатая», выходившего в поселке Рыжий Пес, всегда готовые линчевать конокрада, видимо, полагали, что богатые транспортные компании могут и сами позаботиться о своем имуществе.

Все это было хорошо известно мистеру Неду Брайсу и никак ему не помогало, поэтому на другое же утро он свернул с дороги в том месте, где накануне остановилась карета, и подошел к знакомой хижине. Конечно, сейчас, когда рядом не было Юбы Билла, он уже не чувствовал такой уверенности в успехе, однако его переполняла решимость осуществить план, о котором он не обмолвился даже Биллу. Он сам придумал этот план, возможно, чересчур прямолинейный и по-мальчишески безрассудный, но, вероятно, как раз поэтому казавшийся более верным, чем любые советы более опытного и потому нерешительного человека.

Секунду Брайс помедлил перед закрытой дверью и услышал внутри легкий шум и торопливые шаги, — очевидно, его заметили еще издали. Наконец дверь отворилась, на пороге стояла старуха. На лице ее, таком же замкнутом и упрямом, как накануне, нетрудно было прочитать теперь еще и недоумение: дескать, зачем пожаловал?

— Здравствуйте, — сказал Брайс.

Не выпуская ручку двери, она взглянула ему в глаза.

— Здрасте и до свиданья. Коли вы собрались опять разговоры разговаривать, как там вашу почту ограбили, можете не трудиться, мы нынче гостей не принимаем.

— А я и не собираюсь про это говорить, — спокойно отозвался Брайс, — и постараюсь, чтоб к вам никто не приставал ни с какими вопросами. Может, вы мне не верите и Компании тоже, так прочтите, пожалуйста, вот это.

Он вынул из кармана свежий номер газеты и указал пальцем нужное место.

— Это еще что такое? — проворчала старуха, нащупывая в кармане очки.

— Прочитать вам?

— Читайте.

Почтальон медленно прочитал отрывок вслух. Я с сожалением должен признаться, что сочинил он эти строки сам вместе со вчерашним попутчиком-журналистом в редакции газеты накануне вечером, — журналист хотел этим воздать дань прелестной мисс Фло. Тут говорилось:

Старуха вдруг расплылась в такой неподдельно радостной улыбке, что, не будь Брайс целиком поглощен своими планами, он непременно почувствовал бы угрызения совести от столь полного успеха своей хитрости.

— Хайрам! — закричала она.

Хозяин дома, очевидно, находился где-то очень близко: он мгновенно появился из-за какой-то боковой двери и свирепо уставился на Брайса, но увидел сияющее лицо жены, и злость сменилась удивлением.

— Прочтите-ка все это еще разок, молодой человек, — попросила старуха.

Брайс прочитал тот же отрывок мистеру Тарбоксу.

— Да ведь Хайрам Тарбокс, эсквайр, — это ты и есть, Хайрам! — захлебываясь от восторга, объяснила старуха.

Хайрам схватил газету и сам прочитал статейку; потом развернул всю страницу, внимательно ее просмотрел, и по лицу его стала разливаться глуповатая улыбка, рот расплылся до ушей, глаза превратились в щелочки, и вот уже незаметны стали ни упрямые, жесткие складки возле губ, ни тяжелый подбородок — все заслонила эта широкая, простодушная улыбка.

— Вот это по справедливости! — сказал он. — Чтоб мне провалиться! Может, оставите нам эту газету?

— Конечно, — сказал Брайс. — Я для вас ее и принес.

— Только за этим вы сюда и пришли? — с внезапным подозрением спросил старик.

— Нет, — честно ответил молодой человек. Потом запнулся и прибавил не сразу: — Я хотел бы повидать мисс Флору.

Его замешательство и вспыхнувший румянец вернее всякого напускного равнодушия рассеяли подозрительность Хайрама. Старики отлично знали, как хороша их племянница, и гордились ею, а потому сразу смекнули, в чем тут дело. Хайрам утер рот тыльной стороной ладони, глянул на жену и с самым невинным видом сказал:

— Ее тут нет.

Горькое разочарование отразилось на лице Брайса. Но тот, кто истинно влюблен, всегда вызывает сочувствие у стариков и молодых. Миссис Тарбокс вдруг ощутила прилив материнской нежности к бедняге, сраженному Купидоном.

— Фло ушла домой, — сказала она ласковее, чем прежде. — Нынче на рассвете и ушла.

— Домой! — повторил Брайс. — Где же ее дом?

Миссис Тарбокс искоса поглядела на мужа и замялась. Теперь к ней вернулась прежняя сдержанность и настороженность.

— У дядюшки, — сказала она коротко.

— А вы не скажете, как мне туда пройти? — простодушно спросил Брайс.

Они удивились, потом нахмурились и посмотрели на него подозрительно.

— Ишь ты, чего задумал, — начал Хайрам, угрожающе сдвинув брови.

— Ничего я не задумал, просто мне надо с ней поговорить, — смело ответил Брайс. — Я пришел один, безоружный, сами видите, — продолжал он, указывая на пустой пояс и перекинутую через плечо небольшую почтовую сумку, — и я никому не могу сделать ничего дурного. Я готов к любой опасности. И раз никто не знает, зачем я сюда пришел и вообще что я здесь был, то никому и не надо знать, если со мной что-нибудь случится. Никто нас ни о чем не спросит.

Он сказал это так решительно и с такой надеждой, что упрямые старики сдались.

— Кабы мы и могли объяснить вам дорогу, — осторожно сказала старуха, — все едино вам Фло не видать, живой вы туда не дойдете. Дом ихний стоит в лощине, кругом горы, а по горам засады. Как перейдете границу, тут вам и конец.

— А ты-то почем знаешь? — поспешно прервал ее муж, явно опасаясь, как бы она не сказала лишнего. — Нечего зря болтать.

— Отстань, Хайрам! Не хочу я, чтоб малый по дурости ни за что ни про что нарвался на пулю! Пускай хоть знает, на что идет, раз мы больше ничем не можем ему помочь. А пойдет он непременно, его не удержать, сам видишь.

Да, мистер Тарбокс ясно это увидел по глазам молодого почтальона — и заколебался.

— Могу вам только сказать, по какой дороге она отсюда ходит, — мрачно начал он, — а далеко ли до ее дома или это она нарочно идет обманным путем, сам не знаю, я там сроду не бывал, да и Гарри тоже к нам ходит не часто, разве что выдастся пустая ночка: ни почты, ни иных проезжих и на дороге делать нечего.

Он прикусил язык, видно, спохватясь, что сказал слишком много.

— Вот видишь, Хайрам, а еще меня ругал за болтовню. Теперь уж выкладывай все до конца, скажи ему, что дорога туда одна и Гарри тоже по ней ходит, когда надумает в кои веки навестить родню, повидать хоть кого-нибудь, кто не зверем на него смотрит.

Мистер Тарбокс помолчал.

— Знаете то место, где лежало дерево? — отрывисто сказал он наконец.

— Знаю.

— Там по правую руку от дороги круча, все поросло орешником да терновником, поглядишь — горный козел, и тот, кажется, не пройдет.

— Знаю.

— Так вот, это один обман! Есть там тропка шириной фута не будет, длиной с милю, и идет она по-над дорогой, и дорога с нее видна как на ладони, а сама тропка вся за кустами. Оттуда видно все как есть, и коли кучер с козел плюнет на дорогу — и то слышно.

— Ну дальше, дальше, — нетерпеливо сказал Брайс.

— Потом тропка поднимается вверх, переваливает через хребет, ныряет в лощину и по ней идет до каньона Северный рукав, там дорога проходит высоко по мосту. А тропка вьется краем Рукава и выходит на левую сторону дороги, футов на тысячу пониже. Ну вот, в той долине и живет Гарри, и пройти туда можно только этим путем. Потому что слева от дороги обрыв в тысячу футов, круча такая, что ни подняться, ни спуститься никому не под силу.

— Понятно, — сказал Брайс, и глаза его сверкнули. — Я не собьюсь.

— А как дойдете, тут уж глядите в оба, — предостерегла старуха. — Конечно, может, вам и повезет, может, наткнетесь на Фло раньше, чем попадете во владения Гарри: она ведь у нас бесстрашная, как заскучает, так и давай бродить, где вздумается.

— А есть у вас оружие: пистолет или еще что? — спросил вдруг Тарбокс со скрытой подозрительностью.

Молодой человек улыбнулся и еще раз показал им пустой пояс.

— Ничего нет, — сказал он честно.

— Что ж, может, так-то оно верней всего, ведь Гарри такой стрелок, с ним не потягаешься, — сурово молвил старик. — Ну, счастливо, — прибавил он и отвернулся.

Брайс понял, что разговор окончен, от души поблагодарил обоих и снова вышел на дорогу.

Место, где лежало дерево, было совсем недалеко от хижины, но если бы Тарбокс его не предупредил, Брайс никогда не разглядел бы узенькую тропинку на склоне горы. Он вскарабкался по крутизне и вскоре уже осторожно пробирался по скалистому уступу, совершенно незаметному с дороги, — она проходила на полсотни ярдов ниже, и Брайс хорошо видел ее сквозь заросли терновника и ежевики. На этой узкой каменной кромке каждый неверный шаг грозил гибелью, а в одном месте, там, где накануне с поросшей лесом вершины свалилась сосна и загородила дорогу карете, уступ обрушился и ступить было некуда. Брайс на миг в растерянности остановился там, голова у него закружилась, и он не знал, на что решиться. Поглядел вниз, отыскивая опору, и заметил над пропастью, на тонком слое глины, след женского башмачка. Конечно, здесь прошла утром Фло, ибо узкий носок указывал в ту сторону, куда ей надо было идти! Ну, уж если тут прошла девушка, неужели он отступит? Брайс решительно ухватился за корни деревьев, цепляясь и подтягиваясь на руках, миновал осыпь и вновь опустился на каменный карниз. И дальше на этом нелегком пути он опять и опять замечал след маленькой ноги, будто стрелка указывала ему дорогу через чащу. Мысль эта была ему приятна и в то же время озадачивала. Пустился бы он на поиски только ради того, чтобы повидаться с ней? И если он ее увидит, но не достигнет другой своей цели, не покажется ли ему этого мало? Чем дальше он шел, тем больше сомневался в успехе своей затеи. Накануне он сгоряча вообразил, что все очень просто, и даже утром еще надеялся без особого труда убедить тщеславного и своевольного грабителя, что интересы их совпадают, и добиться его поддержки: вдвоем они вернут украденные деньги, пожалуй, получат за это награду от Компании, да и вор будет наказан, — неужели это не соблазнит Стрелка Гарри? По молодости лет Брайс воображал, что самое главное — смело идти навстречу опасности и этим с лихвой искупаются любые логические просчеты в рассуждениях и планах. Но теперь, когда он одолел горный перевал, оставил позади проезжую дорогу и стал спускаться по узкой тропке, пробираться по которой с каждым шагом становилось все трудней, недавние рассуждения уже не казались ему убедительными. И, однако, он рвался вперед, готовясь к худшему. Тропка все сильнее петляла в зарослях папоротника; дружеский след маленькой ножки исчез в этой первобытной чащобе; Брайс медленно продвигался по узкому ущелью и наконец услышал рев Северного рукава: вода неслась по дну каньона, пересекавшего долину под прямым углом. Еще немного — и он достиг реки, стиснутой двумя отвесными стенами; между ними на высоте пятисот футов был перекинут шаткий мост, по нему-то и проходил почтовый тракт. Приближаясь к этому мрачному каньону, Брайс вспомнил, что, если посмотреть сверху, у реки не видно берегов, она словно прорезает толщу камня. И все же он обнаружил узкую кромку, образованную прибившимися к берегу стволами деревьев и обломками нависших скал. И снова на илистой полоске он увидел путеводный след маленькой ножки. Наконец Брайс выбрался из каньона, и глазам его представилось странное зрелище. Река здесь круто сворачивала вправо и, огибая гору, оставляла в стороне небольшую долину, со всех сторон закрытую отрогами гор. Слева остался перевал, который Брайс только что одолел, и лишь теперь он понял, какую описал своеобразную петлю! Он очутился сейчас по другую сторону дороги, она шла по широкому ровному уступу в тысяче футов над ним. С этой стороны отвесная голая скала огораживала долину. Вокруг теснились невысокие холмы, поросшие каштаном. С виду это был идиллический приют нимф и фавнов, но при этом надежно скрытый от посторонних глаз, недоступный и недосягаемый, как и подобает разбойничьему притону.

Брайс стоял и во все глаза смотрел на эту удивительную картину, как вдруг грянул выстрел. Он донесся словно издалека, и Брайс подумал, что это сигнал. Но тут же раздался второй выстрел, с Брайса едва не слетела широкополая шляпа, он ее придержал и заметил, что край пробит пулей. Намек был весьма недвусмысленный; почтальон остановился, снял с плеча сумку, положил ее на большой камень на самом виду и огляделся, словно ожидая появления таинственного стрелка. Грянул новый выстрел, сумка вздрогнула и перевернулась: в ней зияло отверстие от пули.

Брайс вынул белый носовой платок и помахал им над головой — ответом был новый выстрел, платок вырвался из его пальцев и поплыл по воздуху, разорванный наискось. Отчаяние и ярость охватили Брайса: искусный невидимый убийца вздумал всласть натешиться над ним, прежде чем его прикончить! Но на этот раз под платаном, в какой-нибудь сотне шагов от молодого человека, мелькнул дымок. Брайс упрямо стиснул побелевшие губы и решительно зашагал к платану. Конечно, еще миг, и все будет кончено — ну и пусть! По крайней мере такой стрелок его не искалечит, а убьет сразу.

Но не прошел он и пятидесяти шагов, как из-за платана выступил человек и небрежно вскинул ружье на плечо. Он был высокий, худощавый, с насмешливым лицом и проницательным взглядом и ничуть не походил на кровожадного убийцу. Стрелок встретил Брайса на полпути, опустил ружье, придерживая его поперек груди и чуть касаясь пальцами затвора, и испытующе посмотрел на молодого человека.

— Похоже, вы здорово перетрусили, приятель, и все-таки в отчаянности вам не откажешь, — сказал он, улыбаясь насмешливо и дружелюбно. — А зачем, собственно, вы сюда пожаловали? Постойте-ка, — продолжал он, потому что Брайс ответил не сразу: губы у него совсем пересохли. — Где-то я вас видел… Ба, да ведь вы почтальон! — Незнакомец быстро глянул через плечо Брайса вдоль долины, но тут же понял, что юноша пришел один, и, видимо, успокоенный, снова улыбнулся. — Так что же вам надо?

— Мне надо видеть Стрелка Гарри, — с усилием сказал Брайс; голос возвращался к нему медленно, куда быстрей исчезла бледность, что, впрочем, и не удивительно: должно быть, он стыдился своей недавней слабости.

— Сейчас вам надо глотнуть виски, — добродушно возразил незнакомец и взял юношу под руку, — и стаканчик для вас найдется вон в той хижине за платаном.

К своему удивлению, пройдя всего несколько шагов, Брайс увидел хижину, довольно большую и живописную, — она была чистая, удобная и выглядела куда привлекательней лачуги Тарбокса. На окнах стояли цветы в ящиках. «Чувствуется женский вкус», — подумал молодой человек. С порога он заметил, что и внутри заметно присутствие женщины. Он осушил предложенный стаканчик виски, и тогда незнакомец, все это время молчавший, указал ему на стул и сказал с улыбкой:

— Я Генри Димвуд, он же Стрелок Гарри, а это мой дом.

— Я пришел поговорить с вами про вчерашнее ограбление почтовой кареты, — поспешно начал Брайс, воспрянув духом от такого дружеского приема. — Понимаете… Я хочу сказать про настоящее ограбление — деньги-то были украдены еще до того, как вы нас остановили.

— Что-о? — воскликнул Гарри и вскочил на ноги. — Так вы об этом знали?

У Брайса екнуло сердце, но он решительно продолжал:

— Да, знал, когда отдавал ящик. Я сразу увидел, что замок взломан, и кое-как его защелкнул. Тут я, видно, дал маху, надо было вас предупредить… но виноват только я один.

— А Юба Билл тоже знал? — спросил разбойник со странным волнением.

— Тогда он еще ничего не знал, даю вам слово! — быстро ответил Брайс, думая только о том, чтоб не подвести старого товарища. — Я ему ни слова не говорил, пока мы не приехали на станцию.

— И тут он узнал? — нетерпеливо переспросил Гарри.

— Да.

— И что он сказал? Что сделал? Удивился, а?

Брайс вспомнил, как неудержимо хохотал Билл, но ответил неопределенно и уклончиво:

— Да, он очень удивился.

Глаза Стрелка Гарри весело блеснули, он расплылся в улыбке и вскоре уже так смеялся, что снова беспомощно опустился на стул. Потом вытер глаза и сказал прерывающимся от смеха голосом:

— Мне соваться туда, на эту станцию, — верная смерть, а все-таки я бы, пожалуй, рискнул, только бы поглядеть, какую рожу скорчил Юба Билл от такой новости! Надо же! Билл — всем хитрецам хитрец! Билл — недреманное око! Билл, которому только дай волю, и он сотрет меня в порошок! Он же все на свете знает, никому не даст себя провести, а вот моя шайка ограбила его дважды за один вечер! Да, брат! Мои ребята обчистили Юбу Билла и его несчастную колымагу два раза подряд за какие-нибудь полчаса!

— Значит, вы тоже об этом знали? — с тревожным удивлением спросил Брайс.

— Узнал после, мой юный друг, после… как и наш Юба Билл. — Он умолк, лицо его помрачнело. — Это дело рук двух трусливых подлецов, — сказал он резко. — Одного я и раньше подозревал, а другой у нас новичок, они стали закадычными друзьями. Их отрядили следить за каретой, проверить, там ли деньги, — не в моих привычках останавливать почту из-за пустяков. Они должны были сесть в карету на станции Рингвуд, за три мили до того места, где мы вас остановили, а тут вылезти и передать нам, что все в порядке. А они не вышли, и я сразу почуял неладное, но мы и тут не заподозрили их самих. Потом оказалось, они заставили одного из моих дозорных свалить сосну — уверили его, что это мой приказ, а сами решили в суматохе стащить деньги и удрать. Понятно, вы ничего этого не знали, когда пошли в хижину к Тарбоксу, ну и сыграли им на руку.

— А вы-то как же обо всем узнали? — перебил его удивленный Брайс.

— Они кое-что упустили из виду, — мрачно пояснил Стрелок Гарри. — За полчаса до налета мы всегда расставляем людей по всей дороге, сторожим каждый фут и, даже когда все уже кончено, снимаем часовых не сразу, а только через полчаса. Пока я там, в кустах, открывал ящик, эти два дурака хотели потихоньку улизнуть, наткнулись на часового и давай бог ноги! Одного мои люди настигли, изрешетили пулями и повесили на дереве, но сперва он во всем признался и сказал, что деньги у того, который удрал.

У Брайса вытянулась физиономия.

— Значит, они пропали, — сказал он горестно.

— Ну, нет! Разве что он их проглотит, да, пожалуй, и рад будет проглотить, еще не попавши ко мне в руки. Ведь ему придется либо умереть с голоду, либо выйти на дорогу. А за дорогой и сейчас следят мои ребята, глаз с нее не спускают от самой хижины Тарбокса и до моста. Он где-то там, и податься ему некуда — ни взад, ни вперед ходу нет. Вот взгляните. — Он встал и подошел к двери. — Этой дороги ему не миновать, он тут как в ловушке. — Гарри указал на шоссе — узкий каменный карниз, по одну сторону которого скалы поднимались отвесной стеной, а по другую так же круто обрывались в пропасть.

— А тропинка?

— На нее можно попасть лишь одним путем, как пришли вы, и этот путь тоже стерегут. Пока вы шли по тропке, с начала и до конца, мне все время подавали сигналы. Ну, ему бы тут же крышка! А вам я только показал, что ожидало бы вас, если бы вы затеяли нечестную игру. Что ж, могу сказать, вы не робкого десятка. Ну, а теперь выкладывайте. С чем пришли?

В ответ Брайс принялся с юношеской наивностью излагать свой план; и если высказанный вслух план этот и ему самому показался почти невероятным, то его подбодрила откровенность разбойника — ведь тот тоже отнесся к двойному грабежу с почти невероятным легкомыслием! Итак, сказал Брайс, чтобы вернуть пропавшие деньги, надо действовать заодно; надо доказать Компании, что Стрелок Гарри никогда не пользуется низкими уловками и, если грабители проникли в карету под видом пассажиров, это случай небывалый, сам он с негодованием отвергает такой трусливый и недостойный обман. А если Гарри пустит в ход свое необыкновенное искусство и знание местности, чтобы вернуть деньги и отдать виновного в руки Компании, он не только получит награду, но его поведение поймет и высоко оценит вся Калифорния. Стрелок Гарри слушал все это со снисходительной улыбкой, но, к удивлению Брайса, предполагаемые почести заинтересовали его куда меньше, чем поимка вора.

— Так ему и надо, подлому трусу, — пробормотал он. — Негодяй того не стоит, чтоб умереть от пули, как мужчина, — ну и пускай отсиживает в тюрьме, как обыкновенный ворюга.

Когда Брайс умолк, он сказал коротко:

— Одно плохо в этом плане, приятель: надо, чтоб его обсудили еще двадцать пять человек, — и что-то они скажут! Ведь у меня в шайке все поставлено по-честному: каждому полагается доля этих денег, и это их дело — кто захочет отдать свою долю за награду и лестное мнение Компании, а кто, может, и не согласится. Впрочем, — продолжал он с какой-то странной улыбкой, — хорошо, что вы меня первого посвятили в ваш план. Я все расскажу моим парням и посмотрю, что из этого выйдет. Но прежде вам нужно благополучно отсюда выбраться.

— И вы мне позволите помочь вам? — с надеждой спросил Брайс.

Стрелок Гарри снова улыбнулся.

— Что ж, если вы найдете вора, узнаете его и сумеете отнять у него деньги, я передаю все в ваши руки. — Он встал и прибавил на прощание: — Пожалуй, я дам вам провожатого, а то как бы не случилось чего дурного.

Он подошел к двери в соседнюю комнату и крикнул:

— Фло!

У Брайса неистово забилось сердце. В пылу разговора с главарем шайки он совсем позабыл о ней, зато теперь так и залился краской. Да и она чуть покраснела, когда вошла в комнату; но оба они лишь невозмутимо взглянули друг на друга и ухитрились не подать и виду, что уже встречались.

— Это моя племянница Флора, — сказал Стрелок Гарри и не без изящества повел рукой в сторону девушки. — При ней никто не станет приставать к вам с расспросами, все равно как при мне. Фло, это мистер Брайс, он приходил ко мне по делу и не в обиде, что я сперва над ним немножко подшутил.

Девушка ответила на поклон Брайса почти робко — накануне она держалась совсем иначе. Брайс очень смутился и, видно, не сумел этого скрыть, ибо хозяин с улыбкой пришел к нему на помощь: крепко пожал ему руку, попрощался и проводил гостя до двери.

Когда молодые люди вышли на тропинку, Брайс приободрился.

— Помните, я говорил вам вчера, что надеюсь, меня представит вам кто-нибудь, кому вы верите? — сказал он. — Вы ответили: к примеру, дядюшка Гарри. Что ж, теперь вы довольны?

— Так ведь вы не ко мне пришли, — лукаво возразила девушка.

— Откуда вы знаете, зачем я приходил? — весело сказал Брайс; он смотрел на ее милое лицо и теперь уже в самом деле не понимал, зачем же он сюда пришел.

— Я знаю, — сказала она, тряхнув каштановой головкой. — Я слышала все, что вы говорили дяде Гарри.

Брайс нахмурился.

— Может, вы к тому же еще и видели, как я сюда шел? — спросил он с горечью, вспомнив, какую встречу устроил ему Стрелок Гарри.

Мисс Фло засмеялась. Брайс молча шагал по тропинке; видно, у этой девушки нет сердца, да оно и понятно — среди таких уж она людей выросла! Помолчав, она сказала серьезно:

— Я-то знала, что он ничего плохого вам не сделает, а вот вы не знали. И все-таки не повернули назад, значит, вы и правда человек храбрый.

— Это вас, верно, очень позабавило, — презрительно сказал он.

С легким вздохом девушка устало подняла руки и поправила каштановые косы под широкополой шляпой своего дядюшки, которую она захватила, выходя из дому.

— Тут у нас не часто бывает чему посмеяться, — сказала она. — Но мне и правда было очень смешно, когда вы стали поправлять шляпу, хвать — а ее пробила пуля! Ох, как вы на нее поглядели! Вот была потеха!

И она засмеялась так звонко, так заразительно, что его обиду как рукой сняло, и он тоже засмеялся. Наконец она сказала, глядя на его шляпу:

— Не стоит вам возвращаться к своим в дырявой шляпе. Вот возьмите! — И она весело и дерзко сняла с него шляпу и нахлобучила ему взамен свою.

— Но ведь это шляпа вашего дядюшки, — запротестовал он.

— Ну и что ж? Ведь вашу он испортил, — засмеялась Фло и сама надела шляпу Брайса. — Я ее сохраню на память. Эта дырка будет для заколки, поля я отогну, и получится просто прелесть! Вот смотрите! — Она мимоходом сорвала с куста цветок шиповника, просунула стебель в дырочку от пули и шипом приколола поле шляпы к тулье. — Ну вот, — продолжала она, снова кокетливо надевая шляпу. — Вам нравится?

Брайс решил, что это очень красиво и очень идет к изящной головке и смеющимся глазам, и не скрыл своего восхищения. Потом, в свою очередь, осмелев, на ходу пододвинулся к Фло поближе.

— Вы, верно, знаете, какой полагается выкуп за то, что девушка наденет мужскую шляпу?

Видимо, она это знала, потому что предостерегающе подняла руку и быстро сказала:

— Только не здесь! А то штраф, может, окажется больно велик и вам вовсе не по вкусу.

Не успел Брайс ответить, как она, будто ненароком, юркнула в тень росших вдоль тропинки каштанов. Он поспешил за ней.

— Нет-нет, я не за тем, — сказала она, но он уже поцеловал краешек розового уха под каштановыми прядями. И все же ее спокойствие и невозмутимое лицо слегка озадачили его.

— Кажется, вы не боитесь, когда в вас стреляют, — продолжала она со странной улыбкой, — но не надейтесь, что тут все такие меткие стрелки, как дядя Гарри.

— О чем это вы? — с изумлением спросил Брайс.

— Не очень-то вы высокого мнения обо мне, а не то догадались бы, что вам тут кое-кто может позавидовать и как бы он не подумал, что вы действуете не по правилам, — серьезно пояснила она. — Одно спасение: дядя Гарри мигом пристрелит всякого, кто посмеет сделать, что вы сейчас сделали, и они все это знают. Потому-то я и не боюсь ничего и могу вволю расхаживать по лесу одна.

Брайс весь вспыхнул, он готов был провалиться сквозь землю от стыда.

— Простите, мне так совестно, — поспешно сказал он. — Я совсем не хотел… я просто болван и нахал.

— Вот вы заявились эдак гуляючи в наши места, — с улыбкой сказала Фло, — и дядя Гарри подумал: либо это пьяный, либо круглый дурак.

— А вы что подумали? — смущенно спросил Брайс.

— Что на пьяницу вы не похожи, — ответила она лукаво.

Брайс закусил губу и молча зашагал дальше. А Фло покосилась на него из-под длинных ресниц и сказала с невинным видом:

— Вчера вы очень благородно заступились за вашего друга Юбу Билла и потом, когда узнали, кто я такая, всем дали понять, что и мне вы вроде не враг. Я сразу поняла, вы не чета этому хапуге Хекшиллу или тому нахальному писаке из газеты. Ясно, я у них в долгу не осталась, — продолжала она со смешком, но Брайс заметил, что уголки ее нежных губ презрительно вздрагивают: верно, не впервые ей приходилось сталкиваться с обидным высокомерием и навязчивостью. Неужели эта самоуверенная и дерзкая девушка страдает от своего двусмысленного положения в обществе?

— Спасибо на добром слове, мне это очень лестно, — сказал Брайс, глядя на нее и восхищенно и почтительно, — вот только дядя ваш обо мне, кажется, не такого хорошего мнения.

— Ну нет, вы ему очень понравились, а не то бы он вас и слушать не стал, — поспешно возразила Фло. — Вы как заговорили с ним про эти деньги, я так и ухватилась за стул. — Она стиснула руки для пущей наглядности и даже слегка побледнела при одном воспоминании об этой минуте. — Чуть было не выскочила, чтоб вас остановить, да ваше счастье, что его насмешило, как это Юбу Билла за один вечер два раза ограбили. И еще вам повезло, что больше никто из шайки этого не слыхал и ничего не заподозрил. Верно, дядя потому и послал меня с вами, чтоб никто вас не перехитрил и не стал спрашивать, как да что: вы ведь человек прямой и, ясное дело, ответили бы начистоту. А со мной вы не пропадете, при мне никто к вам и подойти не посмеет.

Она вскинула голову в увенчанной цветком шляпе с видом нарочито гордым и снисходительным, но в этой шутке сквозила и подлинная гордость.

— Я очень рад, ведь из-за этого мне удалось побыть с вами наедине, — с улыбкой сказал Брайс, — и каковы бы ни были намерения вашего дядюшки, спасибо ему за то, что он дал мне такого провожатого! Но вы уже один раз вели меня, — и он рассказал ей, как шел по ее следам. — Если бы не вы, — прибавил он многозначительно, — меня бы сейчас здесь не было.

Фло помолчала немного, он видел только тяжелые каштановые косы, свернутые на затылке. Потом она коротко спросила:

— Где ваш носовой платок?

Брайс вынул платок из кармана: меткая пуля не пронзила его, а как бы вспорола ткань.

— Я так и думала, — серьезно сказала Фло, рассматривая платок. — Но я могу его починить — будет совсем как новый. Вы, верно, думаете, я не умею шить, — продолжала она, — а я без конца чиню и штопаю, ведь у нас тут только одна индианка да несколько китайцев, и они делают самую черную работу. Я его вам потом пришлю, а пока возьмите мой.

Она вынула из кармана платочек и протянула Брайсу. К немалому его изумлению, платок был очень тонкий, с искусной вышивкой, как у какой-нибудь богатой светской дамы. У него сразу мелькнула мысль, которая — увы! — ясно отразилась на его лице; он смутился и растерялся.

Фло коротко засмеялась.

— Не пугайтесь. Он куплен за деньги, как полагается. Вещи пассажиров дядя Гарри не трогает, такой привычки у него нет. Вам следовало бы это знать.

И опять, хоть она и смеялась, нижняя губа ее обиженно дрогнула.

— Я только подумал, что для меня он слишком хорош, — поспешно и сочувственно сказал Брайс. — Но я сочту за честь взять его на память. Вот уж для этого даже самая прелестная вещица не будет слишком хороша.

— Дядя покупает мне разные красивые вещи. И ничуть не жалеет денег, — продолжала она, будто не слыша комплиментов. — У меня и платья есть очень красивые, да надевать их почти некуда, разве что в кои веки соберешься в Мэрисвилл.

— Вас туда возит дядя? — спросил Брайс.

— Нет, — спокойно ответила Фло и прибавила чуть вызывающе: — Но он вовсе не боится, ведь против него ничего не могут доказать, никто не присягнет, что это он, и ни один полицейский не посмеет его преследовать. Просто он не хочет, чтобы нас видели вместе, это он за меня боится, за мое доброе имя.

— Но ведь вас никто не узнает?

— Иногда и узнают… только мне это все равно! — Она дерзко заломила свою шляпу, но сейчас же устало уронила руки: этот печальный жест Брайс уже видел у нее однажды. — Придешь в магазин, а там только и слышишь: «Да, мисс», «Нет, мисс», «Конечно, мисс Димвуд». Да-да, они очень уважительно со мной говорят. Верно, понимают, что ружье дяди Гарри и издалека бьет без промаха.

Потом она обернулась к Брайсу; до сих пор она шла и смотрела прямо перед собой. А теперь ее карие глаза пытливо глядели ему в лицо.

— Вот я тут разговариваю с вами, словно вы один из… — Брайс был уверен, что она скажет «один из шайки», но она замялась и докончила: —…из моих родичей, ну, как дядюшка Хайрам.

— Прошу вас, считайте меня таким же верным вашим другом, — от души сказал молодой человек.

Она ответила не сразу; казалось, она всматривается вдаль. Они были теперь недалеко от каньона и реки. Плотные ряды каштанов скрывали от глаз подножие горы, но откос, по которому Брайсу предстояло выбраться к еще невидимой отсюда дороге, был уже совсем близко.

— Вот теперь я буду настоящим проводником, — сказала вдруг Фло. — Как дойдем вон до того каштана и нас никто уже не увидит, мы через ущелье не пойдем, а свернем в рощу. Вы подниметесь в гору до проезжей дороги с этой стороны.

— Как же так? — с изумлением спросил Брайс. — Ваш дядя сказал, тут пройти невозможно!

— Спуститься невозможно, а подняться — вполне, — смеясь, возразила она. — Я нашла дорожку, и, кроме меня, ни одна душа ее не знает.

Брайс взглянул вверх: почти отвесный каменный склон был весь изрезан трещинами, кое-где в глубоких расселинах рос карликовый терновник и еще какие-то чахлые кусты, и все же склоны эти казались такими крутыми и неприступными, что он снова недоверчиво посмотрел на девушку.

— Сейчас покажу, — с торжествующей улыбкой сказала она в ответ на его взгляд. — Не зря же я исходила эту долину вдоль и поперек! Но сперва дойдем до реки. Пускай они думают, что мы пошли через ущелье.

— Кто это они?

— Те, кто следит за нами сейчас, — сухо ответила Фло.

Еще несколько шагов — и они дошли до рощи, что тянулась до берега реки и устья каньона. Девушка нарочно помедлила на самом виду, потом шепнула «пойдемте!» и круто свернула в рощу. Брайс двинулся за ней, и через минуту зеленая стена надежно заслонила их. По другую сторону этой изгороди вздымалась отвесная гора, и для них оставалась лишь узенькая тропинка. Ступать приходилось по камням и упавшим с откоса деревьям, с их стволов тянулись кверху новые побеги каштана и лиственницы. Тропинка была неровная, капризная и поднималась в гору очень круто; но Фло шла впереди привычным легким шагом истинной жительницы гор и притом с удивительной грацией. Брайс невольно заметил также, что по обычаю девушек Запада она была обута в легкие и изящные башмачки, каких не носят девушки, когда приходится ходить по столь диким местам. Тот же узкий след маленькой ножки привел его сюда, в лощину. Вскоре Фло остановилась и словно бы с удивлением посмотрела на откос. Брайс поглядел в ту же сторону. Из расселины в скале один куст торчал выше других; на нем что-то висело и тяжело хлопало на ветру, напоминая крыло ворона или тряпку, намокшую под вчерашним дождем.

— Вот чудно-то! — сказала Фло, всматриваясь в неприглядный и какой-то нелепый темный предмет на кусте, — было в нем что-то смутно знакомое и недоброе. — Вчера тут этого не было.

— Похоже на мужскую куртку, — с тревогой сказал Брайс.

— Ого! — сказала девушка. — Значит, кто-то спуститься-то спустился, но наверх ему уж больше не подняться. Ну да, вон там и новые камни осыпались и кусты обломаны. А это что? — спросила она вдруг и показала пальцем на что-то впереди: в нескольких шагах от них громоздились совсем недавно обвалившиеся камни и вырванные с корнем кусты, и среди всего этого виднелась куча лохмотьев, чем-то странно напоминавшая изорванную тряпку, которая болталась на кусте в сотне футов над ними. Фло вдруг чисто по-женски вскрикнула от ужаса и отвращения — впервые она проявила женскую слабость — и, отпрянув назад, схватила Брайса за руку.

— Не ходите туда! Уйдем скорей!

Но Брайс уже увидел нечто такое, что и ужасало его и притягивало к себе с необоримой силой. Он осторожно высвободил руку, попросил девушку не двигаться с места и направился к отвратительной куче. Чем ближе он подходил, тем яснее различал в ней уродливую карикатуру на человека — тело было так изувечено и скрючено, что напоминало скорее упавшее огородное пугало. Как часто бывает, когда смерть застигнет человека случайно, врасплох, прежде всего бросалась в глаза одежда и своим отвратительно жалким, нелепым и в то же время смешным видом уничтожала даже самое величие смерти. Казалось, эта одежда никогда и не была впору тому, кто ее носил, и надел он ее только ради какого-то мерзкого шутовства — башмак почти свалился с распухшей ноги, клочья жилета перекинуты через плечо, точно у какого-то пошлого паяца. Сперва Брайсу показалось, что у трупа нет головы, но потом он смахнул мусор и ветки и с ужасом увидел, что шея вывихнута и голова беспомощно подвернулась под плечо. Когда же он увидел багровое лицо трупа, ужас уступил место еще более острому и жгучему чувству: лицо это каким-то чудом избежало увечий и уродства, но мышцы его растянулись в подобие самодовольной улыбки, и Брайс его узнал! Это было лицо ехидного пассажира, того самого, который ограбил почту — теперь Брайс больше в этом не сомневался.

Им овладела странная, себялюбивая досада. Этот человек навлек на него позор и опасность, и даже теперь, мертвый, он словно торжествует и смеется над ним! Брайс внимательно осмотрел мертвеца: куртка и кусок жилета остались где-то на кустах, когда он падал с горы, рубашка все еще кое-как держалась, но была изорвана спереди, и сквозь нее виднелся широкий кожаный пояс, надетый прямо на тело. Забыв об отвращении, Брайс сорвал с мертвого остатки рубашки и развязал пояс. Этот пояс, как и вся одежда, был насквозь пропитан водой, но его оттягивало что-то тяжелое. Брайс распустил его и увидел пакет с деньгами, печать осталась в целости и сохранности. Это и была похищенная казна!

Легкий вздох заставил Брайса оглянуться. Фло стояла в нескольких шагах от него и смотрела на него с любопытством.

— Вот он, вор, — сказал молодой человек, задыхаясь от волнения. — Наверно, пытался удрать и свалился сюда сверху, с дороги. Но деньги все целы! Сейчас же идемте обратно к вашему дядюшке! — продолжал он с жаром. — Идемте же!

— Вы что, сошли с ума? — удивилась девушка.

— Нет, — возразил Брайс, тоже удивленный, — но вы же знаете, мы с ним решили, что будем вместе искать эти деньги, и теперь я должен показать ему, как нам повезло.

— Он же сказал вам: если встретите вора и сумеете отнять у него деньги, можете взять их себе, — серьезно ответила Фло, — и вот они у вас.

— Но я получил их совсем не так, — поспешно возразил Брайс. — Этот человек погиб, потому что пытался убежать от дозорных вашего дядюшки, и, значит, вся заслуга по праву принадлежит этим дозорным и ему. И я был бы подлец и негодяй, если бы этим воспользовался.

Девушка посмотрела на него с восхищением и жалостью.

— Но ведь когда он поставил здесь дозорных, он вас еще и в глаза не видал, — нетерпеливо сказала она. — И потом, желание дяди Гарри — еще не все, он должен считаться с тем, что решит шайка. Уж если добыча попадет к ним в руки, они ее не выпустят, а если узнают, что деньги у вас, вам тоже отсюда не выбраться.

— Может, эти люди и предатели, но я-то предателем никогда не стану, — твердо сказал молодой почтальон.

— Вы не имеете права называть их предателями, ведь они не знают, что вы задумали, — резко возразила девушка. — Скорей уж ваша Компания может назвать предателем вас — вы-то строите планы, не спросясь их.

Брайс вздрогнул: он уже и сам об этом думал.

— Сперва выберитесь отсюда с этими деньгами, а потом можете предлагать награду, — продолжала Фло. — Ну, а если вам так хочется, возвращайтесь, — прибавила она, гордо тряхнув головой. — Скажите дяде все! Скажите ему, где вы их нашли… скажите, что я повела вас не через ущелье, а по новой тропе, которую не показала даже своим! Скажите ему, что я предательница, потому что я выдала их всех вам, чужому человеку, и что, по-вашему, только вы один здесь порядочный и честный!

Брайс вспыхнул от стыда.

— Простите меня, — поспешно сказал он, — вы опять правы, а я кругом виноват. Я все сделаю, как вы скажете. Сперва надо спрятать деньги в надежное место, а уж потом…

— Сперва вам надо отсюда выбраться, это ваша единственная надежда спастись, — быстро прервала его Фло, в глазах ее все еще блестели сердитые слезы. — Идемте скорей, мне надо вывести вас на дорогу, пока меня не хватились.

И она устремилась вперед; Брайс последовал за ней, но не мог догнать — казалось, она не только спешила вывести его на дорогу, но и хотела избежать его взгляда. Вскоре они остановились на откосе перед стволом огромной поваленной сосны; видно, она давно рухнула с высоты, и от удара часть ее раскололась, но другая часть ствола, футов в пятьдесят, осталась нетронутой и теперь стояла у отвесной скалы, точно лестница.

— Вот, — сказала Фло, поспешно указывая на подгнивающие, но все еще крепкие обломки боковых ветвей, — влезайте, я тут лазила. Верхушка застряла в расселине среди кустов. Там есть лощинка и старое русло горного ручья, по нему и идите прямо сквозь кусты. Тропинка не хуже той, по которой вы взбирались утром с шоссе, только вниз по ней идти куда опаснее. Идите все прямо, до самых истоков ручья, и выйдете к хижине дяди Хайрама, только по другую сторону. Скорей! Я подожду здесь, пока вы не доберетесь до расселины.

— А вы? — спросил он и обернулся к ней. — Как мне вас отблагодарить?

Словно желая избежать прощания, Фло уже отступила на несколько шагов и в ответ только быстро показала рукой вверх.

— Скорей! Полезайте! Каждая лишняя минута — опасность для меня!

Брайсу оставалось только повиноваться, хоть его и обидело, что девушка явно не хотела проститься с ним поласковей. Он глубже спрятал на груди драгоценный пакет и стал карабкаться на дерево. По наклонному стволу и обломанным сучьям было не так трудно добраться до верхушки, и скоро Брайс уже стоял на небольшом выступе скалы. Тут он поспешно огляделся и увидел сверху донизу русло ручья и расселину, уходящую вкось к вершине горы. Потом с этой головокружительной высоты он кинул быстрый взгляд вниз. Сначала он видел одни лишь кроны каштанов с белыми гроздьями цветов. Но вот что-то мелькнуло — его разорванный белый платок, оставшийся у Фло. Затем шляпа с цветком, которая быстро удалялась от него меж деревьев. И Флора Димвуд исчезла.

На другой день Эдвард Брайс был уже в Сан-Франциско. Но, хоть он и нес туда хорошие новости и утраченные было деньги, приближался он к своей цели далеко не так храбро, как вступал в долину грабителей. Он понимал, что путь, который он избрал, может навлечь на него насмешки и даже осуждение его начальников; да и репутация Компании могла пострадать из-за его встречи со Стрелком Гарри, и потому его юношеская восторженность порядком поубавилась. Упрек Флоры все еще звучал у него в ушах и, пожалуй, усилил его смущение. Как бы то ни было, он решил говорить чистую правду, утаив лишь то, что касалось Флоры, и выставить поведение Стрелка Гарри и четы Тарбокс в самом благоприятном свете. Сначала он обратился за помощью к управляющему — человеку проницательному и опытному, который рекомендовал его на должность почтальона. Когда Брайс все ему рассказал и подал запечатанный пакет, управляющий посмотрел на него насмешливо, но добродушно.

— Хорошо, что вы пришли сначала ко мне, Брайс, а не стали сразу докладывать правлению.

— Наверно, им бы не понравилось, что я без их ведома вступил в переговоры с разбойником? — робко заметил Брайс.

— Мало того, они не поверили бы ни одному вашему слову.

— Не поверили бы? — вспыхнул Брайс. — Неужели вы думаете…

Но управляющий со смехом прервал его:

— Погодите! Я-то верю, а почему? Да потому, что вы ничего не прибавили, чтобы выглядеть настоящим героем. Ведь вы вполне могли сказать мне, что схватились с вором врукопашную и вам пришлось его убить, чтобы вернуть деньги, и даже принесли бы в доказательство простреленную шляпу и носовой платок, и ни один человек не мог бы уличить вас во лжи.

Брайс вздрогнул, вспомнив, в чьих прекрасных руках остались и шляпа и платок.

— Но для широкой публики эта версия не годится. Вы ее кому-нибудь еще рассказывали? Знает кто-нибудь, как было дело?

Брайс снова подумал о Флоре, но, однажды решив не впутывать ее и уверенный, что она тоже сдержит свое слово, ответил смело:

— Никто ничего не знает.

— Очень хорошо. И вы, я полагаю, не возражаете, если мы не станем посвящать во все это газеты? Ведь вы не жаждете прослыть героем?

— Конечно, нет, — с негодованием сказал Брайс.

— Что ж, значит, все останется между нами. Вы будете молчать. Я передам деньги Компании, но расскажу им из вашей истории ровно столько, сколько они в состоянии принять на веру. Вам ничего не грозит. Юба Билл уже полностью оправдал вас в своем докладе Компании, а то, что вам удалось вернуть деньги, еще больше возвысит вас в их мнении. Но помните, люди ничего не должны об этом знать.

— Но как же можно такое скрыть? — изумился Брайс. — Ведь отправители… те, кто потерял деньги… должны знать, что они нашлись?

— А зачем? Компания возьмет на себя ответственность и возместит им убытки. Компании ведь куда выгоднее, чтобы все думали, будто в подобных случаях за все отвечает она сама, и вовсе незачем отправителям полагать, что они получили назад свои деньги лишь благодаря счастливой случайности.

У Брайса только теперь открылись глаза. Значит, вот оно как бывает. И притом все случившееся останется тайной, Стрелок Гарри и его шайка никогда не узнают, что тут была замешана Флора. Об этом он раньше как-то не подумал.

— Итак, — продолжал управляющий официальным тоном, — что вы скажете? Согласны вы предоставить все это мне?

Брайс на секунду замялся. Его порывистая правдивая натура восставала против такого решения. В мечтах он рисовал себе совсем другую развязку. Он хотел вступиться за Стрелка Гарри, завоевать для него уважение и признательность Компании — и ничего не вышло. Даже управляющего он не сумел убедить. Его рассказ не только не вызвал в том человеке никаких благородных чувств, но показался ему просто невероятным. А все-таки Флору удалось оградить от каких бы то ни было подозрений! И он со вздохом согласился.

И все же он должен был остаться доволен исходом разговора. Чек на кругленькую сумму, полученный на следующий день вместе с благодарственным письмом от Компании, и повышение по службе — он был переведен с «дороги» в контору в Сан-Франциско — удовлетворили бы всякого, но не таков был Эдвард Брайс. Впрочем, он был признателен, хоть и немного испуган, да и совесть его мучила из-за того, что ему так повезло. Он все время невольно вспоминал снисходительное добродушие грабителя, ужасную смерть настоящего вора, оказавшуюся спасительной для него самого, а главное, великодушную, храбрую девушку, которая так помогла ему. Еще по пути в Сан-Франциско, упоенный своим успехом, он написал ей несколько строк из Мэрисвилла и вложил в конверт, адресованный мистеру Тарбоксу, но ответа не получил.

Прошла неделя. Он снова написал, и снова никакого ответа. Тогда им овладела смутная ревность, — он вспомнил, как она намекала на внимание, которое ей оказывают, и от души порадовался, что ее дядюшка Гарри такой отличный стрелок. И тут его обожгла жестокая мысль (ибо какой же истинный влюбленный не рисует себе самых страшных картин, когда ревнует свою возлюбленную?) — он вспомнил, как ловко она ускользнула от дядюшкиных соглядатаев с ним, но ведь точно так же она может ускользнуть от него с кем-нибудь другим. Уж не потому ли она так спешила спровадить его, не потому ли уговорила не возвращаться к дядюшке? Прошла еще неделя, полная разочарования, и тут Брайс принялся утешать себя жалкой и циничной философией — ведь он извлек немалую выгоду из своего приключения, а это в конце концов самое главное — и почувствовал себя еще несчастнее.

Прошел месяц, и вот однажды утром он получил по почте небольшой пакет. Адрес на конверте был написан незнакомым почерком, а внутри оказался аккуратно сложенный носовой платок. Присмотревшись, Брайс понял, что это тот самый его платок, который взяла Флора, но теперь он был так искусно заштопан, что следов выстрела не осталось, а штопка напоминала красивую вышивку. Внезапная радость охватила Брайса, — так, значит, она его не забыла, теперь ясно, его подозрения были просто глупы, и он смело может надеяться! Брайс стал нетерпеливо осматривать конверт и нашел еще нечто вроде визитной карточки, которую сначала не заметил. На ней было напечатано, и не каким-нибудь простым газетным шрифтом, а красивыми буквами: «Хайрам Тарбокс, агент по продаже леса и земельных участков, Калифорния-стрит, 1101». Брайс снова осмотрел пакет; нет, больше ничего, от нее — ни строчки. Но все-таки это знак — она его не забыла! Он схватил шляпу и десять минут спустя уже почти бегом поднимался на крутой песчаный холм, в который в те дни упиралась Калифорния-стрит, и снова появлялась на вершине, где она состояла всего из нескольких с трудом прилепившихся здесь домишек.

Но когда Брайс добрался до вершины холма, он увидел, что улица уходит гораздо дальше, появились новые кварталы коттеджей и домов, похожих на виллы. Таков был и дом номер 1101 — небольшой, но по сравнению с придорожной хижиной Тарбокса в горах Сьерры просто дворец. Брайс нетерпеливо нажал кнопку звонка и, не ожидая, пока о нем доложат, ворвался в маленькую гостиную, где восседал мистер Тарбокс собственной персоной. Мистера Тарбокса тоже стало не узнать: на нем был теперь костюм с иголочки, такой же новехонький и крикливый, как и сама гостиная.

— Вы получили мое письмо? А передали вы ей то, что я вложил туда для нее? Почему вы мне не ответили? — набросился на него Брайс, едва успев поздороваться.

Лицо Тарбокса мигом преобразилось и стало таким мрачным и упрямым, что Брайсу показалось, будто он снова в хижине у дороги. Тарбокс выпрямился, поднялся со стула и ответил нарочито медленно и с вызовом:

— Да, я получил ваше письмо. Нет, ей я ничего не отдал. И не ответил вам до сих пор потому, что вовсе и не собирался отвечать.

— Почему? — с негодованием спросил Брайс.

— Я не отдал ей ваше письмо потому, что совсем не желаю посредничать между вами и племянницей Стрелка Гарри. Послушайте, мистер Брайс: с тех пор, как вы дали мне прочесть ту статейку в газете, я решил, что не годится мне знаться с грабителем, и я покончил с этим делом. Ваше письмо я попросту швырнул в огонь. А не ответил я вам потому, что не к чему мне с вами переписываться. Показал я вам дорогу к лагерю Гарри — и хватит. У меня теперь есть дом и дело, которое требует много времени, и не пристало мне якшаться со всякими почтальонами. Все это я извлек из той самой вашей статейки, мистер Брайс.

Ярость и отвращение охватили Брайса: значит, этот себялюбец бесстыдно отрекся от своих родных! А ведь он, Брайс, еще и сам тогда помогал состряпать эту статейку!

— Неужели из-за той дурацкой статейки вы предали вашу плоть и кровь? — начал он с горячностью. — Значит, вы тоже поддались подлым предрассудкам ваших соседей и отказали бедной, беззащитной девушке в единственном надежном прибежище, где она могла укрыться? И еще посмели уничтожить мое письмо к ней и этим заставили ее думать, что и я такой же неблагодарный себялюбец, как вы?

— Молодой человек, — ответил мистер Тарбокс еще медлительнее, но с некоторым даже достоинством, чего Брайс в нем прежде не замечал. — Что там у вас с Фло и какие у нее причины думать, что вы, мол, неблагодарный себялюбец, вроде меня, и так она думает или не так — этого я не знаю. А уж насчет того, что я предал свою плоть и кровь, — зря вы в моем же доме обзываете меня неблагодарным себялюбцем. Ведь Гарри Димвуд, глядишь, тоже сказал бы мне такие слова, ежели б я стал посредничать между его племянницей и молодым человеком, который служит в почтовой компании, а стало быть, ему заклятый враг. Что я вам помог повидаться с ней в лагере собственного ее дядюшки — это одно дело, а чтоб мой дом стал для вас тайной почтовой конторой — это уж совсем другое. Чем письмо писать, пришли бы лучше сами, тогда б вы и узнали, что я, как порвал с Гарри, сразу ему предложил, отдай, мол, мне Флору, пускай всегда живет у меня, только сам держись подальше. Вот вам и «надежное прибежище», где «бедная, беззащитная девушка» и укрылась, потому как три недели назад ее тетка-калека померла и развязала Гарри руки. Вот так-то я и «поддался подлым предрассудкам», прочитавши эту «дурацкую статейку», и все это устроил.

Брайс рассыпался в извинениях, но его лицо и сияющие глаза яснее всяких слов говорили, как он благодарен Тарбоксу и как искренне раскаивается в своей резкости.

— Простите меня, — запинаясь, твердил Брайс. — Я был несправедлив к вам, несправедлив к ней… ко всем. Но ведь вы знаете мои чувства, мистер Тарбокс, я так глубоко… я всем сердцем… я…

— Да, бывает, что от этого человек теряет разум, — сказал мистер Тарбокс прежним, сухим, бесстрастным тоном. — Видно, так оно и с вами случилось. Верно, и она тоже так думает, потому что просила меня послать вам этот платок. Похоже, она порядком над ним потрудилась.

Брайс бросил быстрый взгляд на лицо Тарбокса. Оно было непроницаемо. Значит, она никому не сказала, что произошло между ними там, в лощине. Впервые он с любопытством оглядел комнату.

— А я и не знал, что вы земельный агент, — сказал он.

— Я этим и не занимался. Опять же, все с той самой статейки пошло, мистер Брайс. Хекшилл — ну, тот, который уж больно был вежливый, — после написал мне, что до той статейки он даже не знал, как меня звать, а теперь, мол, я такой «всем известный гражданин», так не присоветую ли ему, где купить хороший участок леса. Я и присоветовал половину моего же участка в четверть квадратной мили, а он взял да и купил его. Он там ставит лесопилку — вот еще и поэтому я сюда переехал, уж очень шумно там стало, а мне бы где потише, поспокойней. По правде сказать, мистер Брайс, я стараюсь устроить так, чтоб Гарри отсюда убрался и продал нам с Хекшиллом свои права на землю и на воду в Рукаве. Я ведь открываю собственное дело.

— Значит, пока вы тут занимаетесь делами, мисс Флора осталась там, в хижине, с миссис Тарбокс? — на всякий случай спросил Брайс.

— Не совсем так, мистер Брайс. Старуха решила, что это самый подходящий случай переехать во Фриско и определить Фло в школу при католическом монастыре — они там не задают вопросов, откуда, мол, взялось такое сырое полено, а делают из него гладкую доску, и шлифовка — первый сорт! Смекаете, мистер Брайс? Кстати, миссис Тарбокс сейчас тут, в соседней комнате, и с охотой сама вам все расскажет, так уж я пойду и пришлю ее к вам.

Мистер Тарбокс снисходительно помахал рукой и с важностью удалился.

Брайс был рад, что остался один и мог немного опомниться и собраться с мыслями. Итак, Фло отняли у ее злокозненного дядюшки и определили в монастырскую школу! А Тарбокс из незаметного поселенца превратился в ловкого спекулянта землей, уже начал преуспевать и стал опекуном Фло вместо дядюшки Гарри! И все это произошло за какой-нибудь месяц, пока он бессмысленно роптал на судьбу! Каким жалким казалось ему теперь собственное приключение и успехи, какими нелепыми — попытки покровительствовать девушке с высоты своего величия! Как умело этот необразованный лесной житель поставил его на место — с той же легкостью, с какой Фло отвергла ухаживания журналиста и Хекшилла! Да, они его здорово проучили, и даже возвращение платка — тоже ему наука! Сердце его сжалось, он подошел к окну и, тяжело вздохнув, принялся глядеть на улицу.

Вдруг у него за спиной раздался легкий смех, словно эхо того, который очаровал его в ту памятную ночь в хижине Тарбокса. Он быстро обернулся — в дверях стояла Флора Димвуд, и глаза ее тоже смеялись.

Сколько раз за этот месяц он в воображении своем рисовал эту встречу: как он с ней заговорит, что она ответит и о чем они потом станут разговаривать. И, смотря по настроению, решал, что будет держаться с ней сухо или нежно, с холодной учтивостью или с пылкой любезностью, прямодушно или с укоризной, будет печален или весел… Но всегда он собирался начать разговор с почтительной серьезностью или откровенностью, под стать ее собственной и уж никогда, ни за что он не оскорбит ее, как тогда в горах, под каштанами! А вот теперь он стоял перед ней, смотрел на ее хорошенькое сияющее личико, и все его планы, все заранее приготовленные речи и обдуманные жесты растаяли как дым, и он совсем онемел и растерялся. Потом шагнул к ней, попытался что-то сказать… с губ его сорвался не то смех, не то вздох… а в сущности, это был поцелуй, ибо он просто сжал ее в объятиях.

Оказалось, ничего лучше и нельзя было придумать, потому что юная особа высвободилась, пожалуй, не так быстро, как тогда, под каштанами, и лицо у нее на сей раз было не такое холодное и невозмутимое. Но она его убедила — все еще держа его руку в своей — сесть подле нее на неуютную сверкающую лаком кушетку, обитую зеленым репсом, хоть ему и показалось тогда, что это укромный уголок в райском саду. И тут она сказала с восхитительным упреком:

— Вы даже не спрашиваете меня, что я сделала с телом.

Эдвард Брайс вздрогнул. Он был молод и неопытен и не представлял себе, какие неожиданные мысли могут прийти на ум женщине в такие великие минуты.

— Тело? Ах да… конечно…

— Я сама его зарыла — вот страх-то был! Потому, что шайка как пить дать нашла бы его, да еще с пустым поясом. Пояс-то я сожгла. И ни одна душа век ничего не узнает.

Минута была неподходящая для того, чтобы обращать внимание на не слишком гладкую речь — кое-какие неправильности были уже, впрочем, трогательно исправлены монастырской школой, — да и, боюсь, Брайса ее ошибки только умиляли. Потом она сказала:

— Теперь, мистер Эдвард Брайс, сядьте-ка подальше и давайте поговорим.

И они стали разговаривать.

Говорили они целый час, отвлекаясь от разговора лишь изредка, а потом раздалось деликатное покашливание, и в комнату вошла миссис Тарбокс. Тут пошли еще разговоры, и вдруг оказалось, что мистеру Брайсу давным-давно пора в контору.

— Заглядывайте в любой день, когда Фло будет дома, — сказала на прощание миссис Тарбокс.

Весь следующий месяц Брайс в самом деле к ним заглядывал, и довольно часто. Однажды, когда он уходил, Тарбокс проводил его до двери.

— Ну вот, теперь, раз уж все решено и улажено, мистер Брайс, коли вы пожелаете про это рассказать вашим хозяевам, так можете и про меня упомянуть: мол, есть у Флоры Димвуд такой двоюродный дядя, он тоже держит свои деньги в вашем банке. И если кто когда вздумает вас попрекнуть, что вы женитесь на племяннице Стрелка Гарри, — прибавил он еще медлительней обычного, — можете эдак между прочим сказать, что, мол, Стрелок Гарри под именем Генри Дж. Димвуда уже сколько лет сам совладелец ихнего знаменитого банка!