1 декабря 1716 (или 1711) года во Пскове (или в Петербурге) родился Григорий Николаевич Теплов – учёный-энциклопедист, художник и композитор, а по совместительству инициатор ликвидации гетманства и застрельщик наиболее грязных историй русского XVIII века.

Если день рождения Теплова общий во всех свидетельствах о нём, то год – колеблется в амплитуде с 1711 по 1725, а в словаре Брокгауза и Ефрона указан вообще 1729-й. В русском биографическом словаре Половцова – 1717. Оттуда он перекочевал в дальнейшие исследования и является наиболее часто упоминаемым. 1711 г., указан на могильной плите, хранящейся в Лазаревской усыпальнице Александро-Невской лавры, а в исповедной росписи 1737 года указан возраст Теплова – 21 год, то есть он родился в 1716 году.

Чем же вызван такой разнобой?

Григорий Николаевич Теплов

Известно, что родился Григорий в семье «подлого сословия» без фамилии, и отец его работал истопником сначала в Александро-Невской лавре, а затем в доме псковского архиерея. А кто у нас был сначала в Петербурге, а затем псковским архиепископом? Великий малоросс Феофан Прокопович!

Внуки и правнуки Теплова были убеждены в том, что преосвященнейший и был настоящим отцом Григория. Феофан и являлся автором фамилии «Теплов» в знак заслуг своего телогрея.

Известно точно, что учился Гриня в петербургской школе, основанной архиепископом Феофаном и оттуда в 1734 году отправился учиться в Пруссию на два года, По возвращении оттуда в 1736 г. он поступил в студенты при Санкт-Петербургской академии наук, а год спустя был назначен переводчиком в ней. В это же время он пишет портреты и натюрморты, которые показывают изрядное мастерство живописца.

В записке Теплова в Герольдию 1767 года для получения дворянства он сообщает, что «в 1736 году по именному покойной императрицы Анны Иоанновны указу определен в академию наук коллежским переводчиком».

Однако историк Александр Барсуков приводит донесение академии наук в кабинет ее Императорского величества 1740 года следующего содержания:

«Прошедшего августа 18 дня сего 1740 года, поданном дополнением в академию наук просил семинарии покойного Феофана… ученик Григорий Теплое о определении его при академии наук, к чему годен явится… однако же академия без указу ея императорского величества оного определить не может, и для того чрез сие о милостивой на то резолюции всеподданнейше просит».

Этим же днём датируется и прошение самого Теплова: «Имею я, нижеименованный, намерение быть и служить при императорской академии наук в таком звании, к какому годен явлюся. Того ради всепокорно прошу императорскую академию наук благоволить меня принять и определить мне надлежащее жалование, и притом бы позволено было слушать лекции по желанию моему у профессоров. О сем просит всепокорнейшее семинарии покойного Феофана, архиепископа новогородского, ученик Григорий Теплое. Подано августа 18-го дня 1740-го году».

В том же году Теплов едва не пострадал по делу высокопоставленного придворного Артемия Волынского, переводчиком которого служил. Волынского обвинили ни много ни мало в заговоре с целью захвата престола.

Его переводчик был в оковах доставлен в Тайную канцелярию и там отвечал на вопрос, он ли написал родословную Волынского, ведущего его род от одной из старших ветвей Рюриковичей. Историк Дмитрий Бантыш-Каменский сообщает, что Григорий Теплов «бестрепетно ответствовал, что он был только исполнителем данного ему поручения; разрисовал по сделанному карандашом чертежу Еропкиным в доме Волынского. Твёрдость духа спасла Теплова. Еропкин был пытан, подтвердил слова Теплова и был казнён вместе с Волынским».

Таким образом, Теплов был единственным из фигурантов этого дела, чья голова осталась на плечах.

Во время регентства Анны Леопольдовны 1741 г. он был пожалован в адъюнкты академии наук. Эх, знала бы эта несчастная мекленбургская принцесса и супруга брауншвейгского принца, какого ползучего гада пожаловала! Он ещё сыграет зловещую роль в судьбе её потомства.

При воцарении Елизаветы Петровны Теплов попадает в поле зрения её фаворита Алексея Григорьевича Разумовского, у которого оказались свои виды на молодого адъюнкта. Будущий граф обнаружил, что его младший брат Кирилл в своём селе Лемешах никак не учился, а только, как писал Шевченко век спустя, «пас ягнята за селом» и даже, как намекал Пушкин на самого Алексея, «не пел с придворными дьячками». Мамаша Наталья Демьяновна его хорошо кормила и не более того.

В марте 1743 года Теплову поручила государыня сопровождать младшего Разумовского в заграничном путешествии, «дабы учением наградить пренебреженное поныне время, сделать себя способнее к службе ея императорского величества, фамилии своей впредь собою и поступками своими проложить честь и порадование». Кирилл и Григорий побывали в Кенигсберге, Берлине и Геттингене где прослушали университетский курс, затем они совершили поездку по Франции и Италии и весной 1745 года они вернулись в Петербург.

Кирилл Разумовский был назначен президентом академии наук и сделал Теплова там асессором. Они нашли вверенную им государыней академию в самом печальном положении: в ней не было ни денег, ни профессоров, ни учеников; дела находились в страшном беспорядке; доносы и ссоры между служащими оканчивались иногда драками и неоднократно разбирались в Сенате. Университет и гимназия числились только на бумаге. Президент вначале горячо принялся за улучшение академии, но скоро, опутанный интригами, охладел к делу.

А Теплов занялся в академии любимым делом – интригами. То он поссорил Василия Тредиаковского с Александром Сумароковым, написал донос на историка Миллера об увлечении того норманнской теорией и при этом разругался с Ломоносовым.

Произведения самого Теплова отличаются на редкость чистым русским языком и до сих пор, в отличие от виршей объектов его интриг, не говоря о смеси церковнославянского с суржиком у Феофана Прокоповича, вполне легко читаются. Например, трактат «Знания, касающиеся вообще до философии, для пользы тех, которые о сей материи чужестранных книг читать не могут».

Во время службы в академии Теплов женится на шведке Елизавете Марковне, которая произвела на свет двух дочерей и умерла. Но это несчастие случилось не в Петербурге, а в Глухове, куда Григорию пришлось отбыть вслед за Кириллом Разумовским. Тот теперь стал не только президентом академии, но и «Ея Императорского Величества гетман всея Малыя России, обеих сторон Днепра и войск запорозских».

Но тут уже стали интриговать против Теплова.

Д. Бантыш-Каменский описывает это так: «Здесь Теплов встретил особу, ему недоброжелательную, сильную, в родительнице Гетмана, женщине умной, дальновидной, которая однако ж тщетно убеждала сына удалить этого любимца; предсказывала последствия, долженствующие произойти от советов его».

Но против лома есть приём, и он нашёлся среди родни Натальи Демьяновны, известной как «баба Розумиха». Был у гетманской мамаши брат Герасим Демьянович, а у того – дочка Матрёна на выданье в самом соку. Так в 1754 году Теплов женился на двоюродной сестре гетмана. Правда, оценил её прелести не столько Григорий Николаевич, сколько великий князь Пётр Фёдорович.

Злые языки утверждали, что харьковский, а затем и киевский губернатор в павловское царствование Алексей Григорьевич Теплов (1757–1826) куда более похож на покойного императора Петра III, чем государь Павел Петрович. Матрёна стала забрасывать наследника письмами, но Пётр, рассердился и прекратил общаться с Матрёной Герасимовной.

Но вернёмся в Малороссию. Григорий Теплов заведовал канцелярией Разумовского и фактически был теневым правителем Гетманщины. Он подготовил ряд административных и судебных реформ, составил «Проект к учреждению университета Батуринского». «Среди наук, намеченных к преподаванию в университете, были «латинское красноречие», «логика, метафизика и философия практическая», «древности и история литеральная и политическая», а также физика, математика, анатомия, химия, ботаника и др.», – сообщает биографический словарь Половцова.

Но помимо полезных реформ, Теплов, видимо под воздействием окружающих традиций, занялся в Малороссии рэкетом. Наследники казака Лубенского полка Уса вспоминали:

«Во время какой-то прогулки или поездки в гости Теплов подкатил к хате Уса на шестёрке белых лошадей и, приказав позвать его к себе, сам предложил ему уступить свои поля. Ус молча стоял перед знатным паном, снявши шапку. Теплов бросил ему в шапку кошелёк с деньгами. Ус угрюмо ответил: «На що мені гроші? Земля батьківська, не хочу», и бросив кошелёк в экипаж, ушёл в хату.

Теплов уехал, а на другой день, когда Ус вышел с работниками на поле сеять, явились козаки от Теплова и разогнали их, заявив, что это поле Теплова. Ус долго усом крутил, да ничего уже сделать не мог, ибо и сын его, служивший в Лубнах в полковой канцелярии, заявил, что от Теплова нельзя ждать добра. Так и пропала «Батькивщина».

Мемуарист Яков Маркович 21 октября 1760 р. в своём дневнике записал: «Дворик свой на Веригине (в г. Глухове, – ред.) близ двора Теплова, купленный у есаула компанейского, уступил безденежно тайному советнику Теплову».

Австрийский посол в донесении к канцлеру Кауницу в следующих словах характеризует Теплова:

«Признан всеми за коварнейшего обманщика целого государства, впрочем очень ловкий, вкрадчивый, корыстолюбивый, гибкий, из-за денег на все дела себя употреблять позволяющий. Когда он находился при гетмане, то несправедливостями и неотвязчивыми вымогательствами так сильно распустил всю страну, что, конечно, не избежал бы смертной казни, если бы в предыдущие оба царствования (Елизаветы и Петра III, – ред.) господствовал хоть малейший порядок».

Знаменитый историк Сергей Соловьев разделял эту характеристику, называя Теплова «безнравственным, смелым, умным, ловким, способным хорошо говорить и писать».

Когда Д. Бантыш-Каменский готовился к написанию своей «Историей Малой России от присоединения её к Российскому государству до отмены гетманства, с общим введением, приложением материалов и портретами», то надеялся найти наброски к так и не написанной «Истории Малороссии» Теплова. Вместо этого он нашёл документ, в котором Елизавета Петровна поручала Григорию Николаевичу следить за деятельностью Кирилла Григорьевича. И он не просто следил, а тщательно изучал жизнь подчинённой гетману территории.

Результатом глубокого проникновения в жизнь гетманских подопечных, стала подготовленная где-то к 1755 году аналитическая записка «О непорядках, которые происходят от злоупотребления прав и обыкновений, грамотами подтвержденных Малороссии». И если Елизавета Петровна не стала читать столь длинный текст, то его внимательно изучила Екатерина II и сделала соответствующие выводы.

О чём же Теплов «докладывал в центр»? О том, о чем знал не понаслышке и в чем сам был большой специалист.

Оказывается, в Малороссии, все управляется не по законам, а «силою старшин и обманом грамотных людей»! Из-за этого число свободных землевладельцев, т. е. не просто налогоплательщиков, но ещё и военнообязанных неуклонно сокращается, а число зависимых, напротив, увеличилось. Старшинами и другими чиновными и богатыми людьми свободные казаки обращены, по сути, в крепостное состояние.

Злоупотребления старшины беспредельны. Казаки отягощены непосильными местными податями и воинскими повинностями. Полный беспорядок царит и в межевании земельных участков, что является источником тяжб, драк и, как бы теперь сказали, «наездов» сильных на более слабых. В большом ходу продажа мест, подкупы и другие вопиющие непотребства. Вот к чему, по мнению Теплова, привело самоуправление местной элиты, то есть гетмана и старшины.

«Таким образом, в плодородной Малороссии земледелец терпит голод, убогий помещик в большую бедность впадает, богатый усиливается, и государственная выгода час от часу уменьшается», – констатирует Теплов.

Многие историки считали эту записку, ничем иным, как доносом на Разумовского. Возможно, это так и есть, но глубина проникновения в тему делает её уникальным историческим документом. И всё же куда большие злодейства Теплова были ещё впереди.

Кончина Елизаветы Петровны обрушила карьеру Теплова. Петр III не только помнил прелести пышнотелой Матрёны Герасимовны, но и прекрасно видел, что наличие при делах такого интригана просто опасно для трона.

Как сообщает словарь Половцова, «Какими-то «нескромными словами» насчёт государя он навлёк на себя его подозрение, был арестован, допрошен, но успел и на этот раз вывернуться и отделался только отставкой. Любопытно, что, будучи в отставке, он тем не менее 23 марта 1762 г. был пожалован в действительные статские советники с добавлением – «быть в отставке по-прежнему».

Отставка, однако не мешала Т(еплову). по-прежнему же фактически управлять из-за спины Разумовского делами как в Малороссии, так и в академии наук. Немилость, в которой Т(еплов) находился при Петре III, послужила вполне естественным толчком к тому, что он вместе с Разумовским сблизился с приверженцами Екатерины».

Именно Теплов стал автором документов, возвестивших о воцарении Екатерины II. Это и манифест о восшествии на престол Екатерины, и формула присяги, и текст отречения Петра от престола. Вместе с Алексеем Григорьевичем Орловым и князем Федором Сергеевичем Барятинским он находился 6 (17) июля 1762 г. в Ропшинском дворце в тот час, когда произошла «кончина» Петра III. И опять сообщение о смерти монарха доверили писать ему. По версии Теплова, ставшей официальной, причиной смерти был приступ «геморроидальных коликов, усилившийся от поноса и продолжительного употребления алкоголя».

По свидетельству саксонского дипломата Георга Адольфа Вильгельма фон Гельбига (известного, впрочем, своей пристрастностью в отношении Екатерины) именно Тепловым была организована и ликвидация Ивана Антоновича, претендента на престол, заключённого в Шлиссельбургской крепости.

К тому времени в руках у государыни был убийственный компромат на Теплова.

В 1763 году разразился скандал: на Григория Николаевича завели дело о мужеложстве. Девять крепостных крестьян обвинили своего хозяина, Григория Теплова, в том, что он силой заставлял «над собой учинять мужеложество». Это продолжалось шесть лет, пока у крестьян не кончились силы это терпеть. Делом занялась Тайная экспедиция при Сенате. В тексте дела употребляется слово «сквернодействие» и выражение «делать скверность за щеку». Екатерина II запретила крепостным под страхом смертной казни кому-либо рассказывать о случившимся. Затем их сослали в Тобольский гарнизонный полк.

Теплову ничего не было. Наоборот, спустя пару лет его наградили новыми орденами и повысили в тайные советники.

Позже он помирился с женой. Она родила ему двух дочерей и окончательно ушла от мужа только в 1776 году.

Шалил Григорий Теплов не только с крепостными. Джакомо Казанова вспоминал, как с ним заигрывал один из любовников Теплова, столь женоподобный и миловидный, что великий покоритель женских сердец принял его за переодетую девушку. Это был Петр Михайлович Лунин, дядя будущего декабриста.

Екатерина внимательно прочитала и записку Теплова о Малороссии, и его рассуждения о монастырском землевладении. Исходя из его аргументов было ликвидировано гетманство и произведена секуляризация церковных земель.

Не будь этих особых поручений Екатерины, Теплов бы остался в истории, как автор первого песенника на русском языке «Между делом безделье, или Собрание разных песен с приложенными тонами на три голоса» и совершенных писем к сыну, не менее глубоких, чем вышедшие незадолго до этого аналогичные поучения лорда Честерфилда.

А ещё Теплов был инициатором культивирования в Малороссии табака и написал трактат «Птичий двор: или подробные наставления о содержании всякого рода домашних птиц, предохранении и лечении их от всяких случающихся у них болезней; а притом также достаточные сведения о разведении, воспитывании, выкармливании и обучении кенареек; с приложением гравированных фигур».

Сенатор, действительный тайный советник Григорий Николаевич Теплов скончался 13 апреля 1779 года в Петербурге. И хотелось бы его забыть, да ни один честный исследователь себе этого не позволит. Ведь мы же с вами не учебник истории КПСС пишем и не работаем в украинском институте национальной памяти, не так ли?

25 марта 1747 года в Глухове родился Александр Андреевич Безбородко (1746–1799). Он дослужился до высшего чина Российской Империи и украсил своей деятельностью царствования Екатерины Великой и Павла. Он кроил границы государств, составлял царские манифесты и тосковал от одиночества, скрашивая редкие часы досуга прогулками по злачным местам

Безбородко был потомком польского шляхтича Демьяна Ксенжицкого, перешедшего на сторону Богдана Хмельницкого. В одном из боев поляку отрубили половину подбородка. Острые на язык запорожцы тут же нарекли пострадавшего «Безбородьком». Прозвище, как водится в Малороссии, стало фамилией.

Внук увечного воина Андрей Яковлевич Безбородко стал генеральным писарем реестрового казачества, ещё не имея и тридцати лет от роду, что говорит об уме юноши и уважении к нему.

Анна Иоанновна не разрешила гетману Даниилу Апостолу избрать преемника, так что после его смерти летом 1734 года все властные полномочия сосредоточились в руках чиновников, составивших «правление гетманского уряда». Служивший там Безбородко был весьма толковым и грамотным администратором, но не только.

Надо сказать, что Безбородко-отец страдал типично малороссийской хворью – брал взятки за назначение на должности сотника и полковника, приторговывал вакансиями, которые могут образоваться в будущем или, как ныне говорят, «зачислением в кадровый резерв».

Нашёлся доносчик, написавший «наверх» о злоупотреблениях Андрея Безбородко. Но тот имел сильного покровителя в лице управлявшего Малороссией бывшего петровского денщика Александра Ивановича Румянцева (при Александре I их внуки будут министрами в одном российском правительстве), и это спасло его от кары. В конечном итоге присудили «к 100 ударам киями» и лишению звания. Только не писаря Безбородко, а доносчика – сотника Купчинского. Правило «доносчику – первый кнут», вложенное дьяком Грибоедовым в Соборное Уложение царя Алексея Михайловича, действовало и при Елизавете Петровне.

Андрей Безбородко ушел в отставку в 1762 году, имея почётное звание генерального судьи. У него было трое детей – Ульяна, Александр и Илья. Ульяна была замужем за Павлом Кочубеем, внуком разоблачителя предательства Мазепы.

Такой была «стартовая площадка» для «прыжка в князья из хохлов». Позднее этот путь повторит его племянник Виктор Кочубей, сын Ульяны.

Будущий канцлер появился на свет 14 (25) марта 1747 года в городе Глухове, резиденции гетмана Кирилла Разумовского.

Александр Андреевич Безбородко

Образование Александр получил в Киево-Могилянской академии. Уже тогда он поражал феноменальной памятью. Товарищи по учёбе часто будили его посреди ночи, требовали процитировать строку из какого-нибудь литературного произведения или назвать дату какого-либо исторического события. И всякий раз мгновенно получали правильный ответ.

По протекции Безбородко-отца 18-летний Сашко поступил на службу в канцелярию генерал-губернатора Малороссии графа Петра Александровича Румянцева. Так стала складываться традиция: рядом с каждым Румянцевым есть если не Безбородко, то хотя бы его племянник.

Александр Андреевич стал доверенным лицом наместника и последовал за ним на русско-турецкую войну. Он храбро сражался в боях, но главное – Безбородко отвечал за секретную переписку. В марте 1771 года 24-летнему Александру Безбородко был присвоен чин полковника, и в том же году он участвует в заключении Кучук-Кайнарджийского мира, по которому Россия получила выход к Чёрному морю.

А спустя год с небольшим после окончания войны Екатерина II, оценив достоинства отчётов, шедших из канцелярии генерал-губернатора Малороссии, обратилась к Румянцеву с просьбой – порекомендовать ей нескольких способных людей для замещения свободных секретарских должностей. Граф Задунайский, коим к тому времени стал Румянцев, решил отправить в Петербург Александра Безбородко и Петра Завадовского. Один впоследствии украсил канцелярию матушки-государыни, а другой – её альков.

«Представляю Вашему величеству алмаз в коре: Ваш ум даст ему цену», – так Румянцев-Задунайский пишет о молодом человеке с опытом войны и секретной работы. «Алмаз в коре» – так тогда называли неограненный камень.

Двадцатипятилетний Безбородко был толстым, неуклюжим, простоватым на вид и вдобавок – не знал французского языка. Екатерина поначалу не разглядела за внешностью «глуховского кабанчика» (такое прозвище припечатал ему в столице Завадовский) и хохлацким произношением, от которого он так и не избавился до конца дней, интеллектуала высшей пробы.

Безбородко назначают на второстепенную должность секретаря по приёму челобитных, придворные за глаза издеваются над «хохлом». Кстати, хорошие манеры он так и не приобрёл до конца своей жизни.

Автор книги «Опыт обозрения жизни сановников, управлявших иностранными делами в России Александр Терещенко в 1837 г. писал: «Являясь к императрице во французском кафтане, он иногда не замечал осунувшихся чулков и оборванных пряжек на своих башмаках, был прост, несколько неловок и тяжёл; в разговорах то весел, то задумчив».

Однако некоторая грубоватость манер, неуклюжесть и чудаковатость внешнего облика Александра Андреевича нисколько не помешали современникам очень скоро заметить его выдающиеся способности. Как отмечал в своих воспоминаниях французский дипломат граф Луи Сегюр, «в толстом теле Безбородко скрывал тончайший ум».

Вскоре выяснилось, что малоросс Безбородко, чуть ли не единственный из «екатерининских орлов», в совершенстве владел русским литературным языком (вторым был тоже малоросс, Пётр Завадовский). Государыня, отдавая должное одарённости Безбородко, начала давать ему разнообразные поручения. Постепенно он стал любимым докладчиком Екатерины.

«Не могу нахвалиться пребыванием своим здесь, – хвастал Безбородко отцу в 1778 году. – Ее Императорское Величество ото дня в день умножает ко мне свою доверенность… Во мне вся публика и двор видят ее первого секретаря, потому что через мои руки идут дела сенатские, Синода, Иностранной коллегии, не исключая и секретнейших…»

И это не было пустое малороссийское бахвальство. В письмах «самой» Александр Безбородко фигурировал как «мой фактотум» (буквально – «делающий все», т. е. незаменимый помощник, правая рука). В 1779 году он был произведён в бригадиры и получил 1200 крестьянских душ в Белоруссии.

А дальше его богатство росло так: в 1783 году – в потомственные владения передано 2700 душ в Малороссии; год спустя – чин тайного советника и ещё более 3000 душ в Малороссии. Кроме того, получил дозволение принять пожалованное ему австрийским императором графское достоинство Священной Римской империи. На гербе новоиспечённого графа располагался латинский девиз: «Lahore et Zelo», т. е. «трудом и рвением».

В 1786 году опять награждён деревнями в Малороссии. В 1790 году пожалован действительным тайным советником, а в следующем году по случаю заключения мира с Портой получил орден св. Андрея Первозванного; далее – 50 тысяч рублей серебром, похвальную грамоту, масличную ветвь для ношения на шляпе и 5000 душ в Подольской губернии (ныне Винницкая и Хмельницкая области). За увеличение государственных доходов Александру Андреевичу был пожалован пенсион в юооо рублей и единовременно 50000 рублей.

24 ноября 1780 года он был определён в Коллегию иностранных дел со званием «полномочного для всех негоциаций» и пожалован в генерал-майоры. Назначению предшествовало составление Безбородко нескольких дипломатических документов, импонировавших императрице.

Первый из них – Манифест о вооружённом нейтралитете. Этот документ, опубликованный во время войны за независимость США, провозглашал право нейтральных государств торговать с воюющими всеми товарами, за исключением оружия и боеприпасов. Он лёг в основу международного морского права. В Соединённых Штатах Америки манифест приветствовал Континентальный конгресс, признав провозглашённые правила «полезными, разумными и справедливыми».

Второй документ – «Мемориал по делам политическим», предназначавшийся для австрийского кайзера Иосифа II и предлагавший ему план совместных действий против Османской империи. Так был положен конец так называемой Северной системе, ориентировавшейся на Пруссию, и установлены союзнические отношения с Австрией.

Третьим важным документом, составленным Безбородко, был Манифест о присоединении Крыма. Безбородко принимал участие в работе «ликвидационной комиссии» не только по Крымскому ханству, он готовил также документы по двум разделам Польши, после чего Днепр перестал быть границей, разделявшей Малороссию. Александр Андреевич лично проводил переговоры непосредственно с последним польским королем Станиславом-Августом (Екатерине не сильно хотелось видеть давно отставленного фаворита, пусть и венценосного). Зная громадную работоспособность Безбородко, Екатерина привлекала его и к делам внутренней политики.

В 1783 году была организована комиссия для «приумножения государственных доходов». В ней Безбородко предложил уравнять повинности крепостных по всей империи. С тех пор положение русского, малороссийского и эстляндского крестьянина стало равным. Это – никакая не колонизация или оккупация, как уже сто лет ноют националисты из бывших западных, юго-западных и южных губерний Российской Империи, а становление единообразного порядка в единой стране.

В 1787 года на него возложено объявлять волю государыни и докладывать ей по государственным делам. Безбородко, возведённый в звание гофмейстера, сопровождал императрицу в её путешествии по южной России, во время которого матушка-государыня увидела вновь обретённые земли, именуемые Новороссией.

Государыня внимательно следила за книжными новинками. В 1790 году ей на глаза попалась занятная книжица под названием «Путешествие из Петербурга в Москву». Прочитав, матушка-императрица возжелала, недолго думая, автора казнить. При этом она сказала об Александре Радищеве: «Бунтовщик хуже Пугачёва».

Безбородко напомнил императрице, что ещё Елизавета Петровна отменила в России смертную казнь и что для вооружённых бунтовщиков-пугачевцев лишь было сделано исключение; а насчёт писателя Алекандр Андреевич осмелился высказаться в том духе, что ему, мол, и ссылки достаточно. Кстати, по смерти государыни он выхлопотал у Павла освобождение для Радищева.

Александр Безбородко успешно заключает мир с турками в Яссах 29 декабря 1791 года. После внезапной кончины Потемкина, завоевавшего победу, турки понадеялись, что теперь им достанется более сговорчивый переговорщик. Им достался Безбородко, заявивший: «Хотите ли войны, или мира. Можете иметь и то, и другое. Мир по Галацким предварительным статьям или войну до конечной гибели. Выбирайте». Граф настойчиво внушал туркам мысль, «что ежели мы мира желаем, то и войны отнюдь не боимся». По Ясскому миру Османская империя отказывалась от любых претензий на Крым и передавала России междуречье Южного Буга и Днестра.

По возвращении в Петербург Безбородко обнаружил, что его положение при дворе сильно пошатнулось. Место ежедневного докладчика занял новый фаворит императрицы Платон Зубов. Но, тем не менее, он по-прежнему принимал участие в дипломатических переговорах по поводу третьего раздела Польши и других делах внешней политики.

17 ноября 1796 года умерла Екатерина II. Новый император Павел снял с занимаемых должностей чуть ли не всех приближенных покойной государыни. Кроме Безбородко. Почему?

В российском бомонде конца XVIII столетия циркулировал не вполне лестный для Безбородко слух. Покойная государыня в разговорах с особо доверенными лицами неоднократно высказывала намерение передать престол своему внуку Александру, минуя сына Павла. Говорили, что незадолго до смерти она составила завещание не в пользу сына и передала его на хранение Безбородко. Далее по легенде: Безбородко должен был обнародовать завещание после смерти Екатерины. Но он сообщил об этой духовной Павлу и будто бы лично уничтожил злополучную бумагу.

В популярном анонимном сатирическом сочинении тех лет «Разговоры в царстве мёртвых» имеется сцена встречи Екатерины и Александра Безбородко на том свете. Покойная императрица устраивает своему секретарю разнос: «Ты изменил моей доверенности… Что молчишь, несправедливый человек? Чем загладишь сей поступок?» Провинившийся царедворец падает перед Екатериной на колени и умоляет простить его…

Все это, конечно, художественный вымысел, однако, как известно, нет дыма без огня.

А в жизни было так: уже на второй день царствования Павел пожаловал Безбородко чин действительного тайного советника I класса (канцлера), соответствовавший фельдмаршальскому званию. «Этот человек для меня – дар Божий», – говорил о нем император. Чуть позже вельможа стал сенатором, хотя так и не посетил ни одного заседания Сената.

Последние два года своей жизни Безбородко был не только фактическим, но и официальным полноправным руководителем внешнеполитического ведомства России. Павел I пожаловал ему также портрет свой и большой крест св. Иоанна Иерусалимского, осыпанный бриллиантами, орловскую вотчину, поступившую в казну после пресечения рода князей Кантемиров, несколько тысяч десятин земли и душ крестьян.

В 1798 году Безбородко подготовил «Записку о составлении законов Российских» – план реформ, призванный уберечь страну от возможного повторения «французского сценария» с ужасами кровавого террора. Представители всех сословий, по его мнению, должны были заседать в Сенате, выполнявшем функции законосовещательного органа. Проект Безбородко предусматривал установление фиксированных крестьянских повинностей, запрещение продажи крепостных без земли и ряд других преобразований.

Александр Андреевич скончался 6 апреля 1799 года. Часть своего огромного состояния Безбородко завещал на благотворительные цели. На эти деньги его братом Ильей Андреевичем было основано учебное заведение нового типа – Нежинский лицей им. Безбородко, ныне – педагогический университет. Там впоследствии учился Гоголь.

Похоронен князь Александр Безбородко в Благовещенской усыпальнице Александро-Невской лавры.

В общей сложности из-под пера Безбородко вышло 24 223 документа, причём около девятисот актов были включены в Полное собрание законов Российской империи. Они касались практически всех сторон жизни государства. Уникальная работоспособность Александра Андреевича поражала современников.

Граф Морков свидетельствовал: «Я не мог никогда надивиться непостижимой способности Безбородко читать самые важнейшие бумаги с такою беглостью и так верно и так скоро постигать смысл оных».

К преждевременной смерти – Безбородко скончался в 52 года – канцлера привели не только государственные заботы. Пожалуй, не меньше сил у него забрали и плотские удовольствия всякого рода.

Вообще, Александр Анреевич был человеком чрезвычайно темпераментным, натурой открытой, сострадательной и страстной.

Дом Безбородко на Почтамтской улице в Санкт-Петербурге (ныне – центральный музей связи имени А. С. Попова) считался одним из богатейших в столице, славился убранством и картинной галереей. Каждый день в доме Безбородко накрывался стол на сто персон. Сесть за него, откушать борща и сала мог любой дворянин, для этого не требовалось предварительное приглашение на трапезу.

Рассказывали, что один разорившийся помещик поддерживал своё существование исключительно за счёт завтраков, обедов и ужинов у Безбородко. Однажды хлебосольный вельможа, заметив среди гостей бедно одетого человека, потребовал доложить, кто это такой. И помог ему, узнав о его катастрофическом положении, не только куском хлеба, но и деньгами.

Добряк Безбородко каждому ходоку из родных мест старался помочь деньгами или своей протекцией. Отказал лишь один раз: кто-то из соотечественников попросил устроить его на место театрального дирижёра, «чтобы палочкой махать да по шести тысяч брать». Александру Андреевичу пришлось долго разъяснять «простодушному хохлу», что для этого нужно хотя бы немного разбираться в музыке.

Были у канцлера две главные страсти: карточная игра и женщины.

Безбородко проводил за зелёным сукном целые ночи напролёт, проигрывая своим партнёрам астрономические суммы денег. А романы у Александра Андреевича были почти со всеми столичными актрисами, причём, увы, неудачные. Он до конца жизни оставался холостяком. Екатерина была вынуждена вмешиваться в его сердечные дела.

Он волочился за итальянской актрисой и певицей Давиа, которая обожала хлестать поклонников по лицу, и подарил этой истеричке драгоценностей на 500 тысяч. Государыня лично выслала из столицы эту самую Давиа, которой Безбородко подарил 40 тысяч рублей. Екатерина обвенчала актрису Угарову с её театральным партнёром, когда узнала, что Безбородко просто потерял из-за неё голову. Танцовщица Маврушка, на которую он потратил двадцать тысяч, предпочла ему красавца графа Алексея Орлова-Чесменского.

Безбородко не чурался визитов и в непристойные заведения: «Каждую субботу, – писал Николай Греч, – после обеда надевал он синий сюртук, круглую шляпу и клал сто рублей в карман. Вооружённый таким образом, посещал он самые неблагопристойные дома». Сам Безбородко объяснял свое «хобби» так: «Я для того люблю девок, что имею власть их переменять, чего мужья с женами своими делать не могут, хотя и знают, что они б…».

Самую продолжительную связь Безбородко имел с актрисой О. А. Каратыгиной. Она оставила сцену и в 1790 году поселилась в его доме. Родилась дочь Наташа, горячо любимая отцом. Он дал ей прекрасное воспитание и образование, обеспечил богатым приданым и выдал замуж за гвардейского полковника.

Князю Виктору Кочубею, своему двоюродному брату, она писала: «О сем священнейшем для меня имени я не могу слышать равнодушно, и по мере моего возраста я более и более чувствовала мою в нем потерю и сиротство, лишаясь в нем всего, что было для меня священнейшего». Граф Лев Толстой, стремясь воспроизвести характерные черты эпохи, предшествовавшей войне 1812 года, использовал и яркий типаж князя Безбородко. В романе «Война и мир» Толстой переименовал его в графа Безухова, продлил жизнь на шесть лет и придумал ему сына Пьера.

Малороссийский князь получил от графа Толстого русскую фамилию, графский титул и сына с французским именем. Так что всякий раз, перечитывая классику, мы можем очередной раз убедиться в глубинном переплетении древних родов империи.

В день своей коронации 17 апреля 1797 года император Павел пожаловал Петру Завадовскому графское достоинство Российской Империи, а также орден Св. Андрея Первозванного и орден Анны 1-ой степени. Так были отмечены заслуги одного из самых опытных и удачливых малороссов

Фамилия Завадовских берет своё начало от древнего польского дворянского рода Равичей. Прадед будущего министра Яков Равич-Завадовский после войн Богдана Хмельницкого перешёл на службу от короля Яна Казимира к царю Алексею Михайловичу и дослужился до казацкого полковника.

Дед, Василий Яковлевич, был бунчуковым товарищем при Иване Мазепе. Он сохранил верность присяге Петру и после предательства гетмана пошёл на службу к Ивану Скоропадскому.

Отец, Василий Васильевич, дружил с Кириллом Разумовским и служил в основном по счётной части. Мать будущего фаворита Мария была дочерью судьи Стародубского полка Михаила Ширая. Завадовские владели небольшими земельными угодьями в Стародубском и Мглинском уездах Черниговщины (ныне – Брянская область) и имели до 800 душ крепостных.

Петр Васильевич Завадовский

Петр Завадовский родился 10 января 1739 года и был вторым сыном в семье (всего у Василия Завадовского было семеро детей). Из-за многочисленности семейства дед по матери Михаил Ширай взял к себе в дом двух старших внуков, Ивана и Петра, которых затем отправил на учёбу за границу – в иезуитское училище в Орше, входившей тогда в состав Речи Посполитой.

Так с раннего детства «Петюня» запомнил: в России негде получать правильное, систематическое образование. В Орше шляхетским детям бесплатно преподавали древние языки, историю, географию, физику, математику на польском языке. Важное место отводилось правилам поведения за столом, умению вести непринуждённую беседу, поддерживать разговор на любую тему, завоёвывать доверие собеседника, быть галантным в различных обстоятельствах.

Около 1753 года Петр Завадовский для завершения своего образования перешёл в Киевскую духовную академию (бывшую Киево-Могилянскую), которая тогда давала не только духовное, но и общее образование. Так Завадовский приобрёл учёность и католическую, и православную.

Окончив обучение в академии в 1760 году, Завадовский по протекции отца поступил на службу к гетману графу Кириллу Разумовскому. Четыре года спустя Екатерина II упразднила гетманство и восстановила Малороссийскую коллегию во главе с графом Петром Румянцевым. С тех пор управление украинскими землями теряло свои отличия от общероссийских порядков. Правителем румянцевской канцелярии в Глухове был будущий канцлер Безбородко, ставший на десятилетия ближайшим другом Петра Завадовского.

Однажды граф Румянцев получил указание императрицы подготовить краткую записку по какому-то секретному делу. Безбородко в этот момент отсутствовал, и нужный документ составил Завадовский. Записка была отправлена Екатерине II, и та отметила: «Я первую деловую записку читала с таким удовольствием». После этого случая граф назначил Петра Васильевича начальником своей секретной канцелярии. Так родилась традиция, достигшая своего апогея уже в советскую эпоху, – назначать «особистами» украинцев.

В июле 1770 года Завадовский отличился в битвах при Ларге и Кагуле. За штурм Силистрии (18 июня 1773 года) он был произведён в полковники и до конца войны командовал Старооскольским полком. При этом Петр Васильевич не оставлял поста «начальника особого отдела», поэтому генерал-фельдмаршал Румянцев, когда Турция запросила мира, поручил ему вместе с Семёном Воронцовым подготовку редакции мирного договора.

По этому договору, подписанному в деревне Кючук-Кай-нарджи в июле 1774 года, Россия получала выход в Чёрное море и право прохода русских торговых кораблей через проливы Босфор и Дарданеллы. Крымское ханство отделялось от Османской империи, Молдавия и Валахия переходили под покровительство России.

После такого «красивого» мира Екатерина II попросила фельдмаршала указать молодых людей, способных занять должности кабинет-секретарей её канцелярии. Румянцев отрекомендовал «двух хохлов» – Безбородко и Завадовского. Оба пришлись ко двору, но особое, приватное расположение императрицы снискал Петр Завадовский – своей красотой, умом и манерами.

Завадовский становится фаворитом Екатерины II в 1776 году, после охлаждения государыни к князю Потемкину. Петр Васильевич был произведён в генерал-майоры и назначен генерал-адъютантом императрицы. Как ни странно, Завадовский особо этому не радовался и при дворе скучал.

Государыня же писала новому фавориту: «Сударушка Петруша, решительно есть то, что я тебя люблю и любить буду и твердо в том пребываю, а ты скорбишь по пустому», «верь мне для своего спокойствия: право я тебя не обманываю, я тебя люблю всею душою», «сама же тебя люблю как душу»; «любовь наша равна; обещаю тебя охотно, пока жива, с тобою не разлучатся»; «с нетерпеливостью ждать буду вечера, чтоб тебя видеть»; «ты сердцем и душою питаешь мою страсть»; «нежность и чувствительность твоя ни с чем несравненны суть»; «любовь твоя утеха души моей».

Безбородко, старый приятель Завадовского, объяснял его скорую отставку тем, что «его меланхолический нрав и молчаливый характер не нравились пылкой государыне».

Через каких-нибудь восемь месяцев он был удален не только от «тела», но и от двора, получив отступного: 80 тысяч рублей единовременно, 5 тысяч рублей пенсии, 1800 крестьян в Малороссии и 2ООО в Польше. С тяжелым сердцем Петр Завадовский уехал в своё имение Ляличи. Так состоялась первая отставка Завадовского.

Екатерина дважды просит его вернуться – не в постель, но на службу. Но он играет в карты, мается скукой и медлит, не едет в Петербург, чтобы «не растравлять там свою рану, на которую рассуждения не есть ещё сильный пластырь».

Сам же Пётр Васильевич считал себя жертвой интриг Потемкина и княгини Дашковой.

О Потемкине Завадовский оставил такое мнение: «Нерадение его, при жажде властвования, в отношении дел суть его пороки. Все стоячее он валит и лежачее поднимает… Много в нем остроты, мало замыслов на истинную пользу, но сим надобно исполнять бы другим».

О Екатерине Романовне Дашковой он промолчал, ведь она была сестрой его ближайших друзей – Александра и Семёна Воронцовых. Он писал С. Р. Воронцову, который жил тогда в Италии: «Познал я двор и людей с худой стороны, но не изменюсь нравом ни для чего, ибо ничем не прельщаюсь. В моем состоянии надобно ослиное терпение».

А в столице Завадовского ждут государственные дела. Императрица искренне придерживалась просветительских представлений о том, что все беды и тяготы народа связаны, прежде всего, с его невежеством. Она утверждала, что только «заведением народных школ разнообразные обычаи в России приведутся в согласие, исправятся нравы».

В 1782 году была создана Комиссия об учреждении училищ, руководить которой был назначен Завадовский. В это дело он вложил всю свою душу. Как напишет потом современник: «Ревностно поспешествовал он во всех важных и для отечества столь полезных трудах сей комиссии и участвовал в составлении проекта для училищ, гимназий и университетов».

Под его руководством был разработан «План к установлению народных училищ в Российской империи», по которому в губернских городах учреждались четырехклассные народные училища, а в уездных – двухклассные малые народные училища. Эти школы должны были стать всесословными и содержаться за счёт государства.

За два-три года народные училища были открыты в 25 губернских городах. За это Завадовский получил орден Св. Владимира 1-го класса (одним из первых в империи) и 6000 душ крестьян в Малороссии. Однако для полного осуществления своих идей Завадовскому пришлось ждать ещё двадцать лет.

Помимо вопросов образования, Екатерина II поручает Завадовскому решение и других важных проблем.

Под его опеку был отдан граф Алексей Бобринский – побочный сын Екатерины II и Григория Орлова. Государыня на свадьбу своему бастарду в 1794 году подарила 30 тысяч рублей. По дороге с деньгами произошли «утруска и усушка». Завадовский переправил Бобринскому ровно половину. А поскольку отчёта никто не спросил, то судьба остальных 15 тысяч рублей так и осталась до сих пор неизвестной.

Петр Васильевич стоял у истоков создания системы государственных банков России.

Ещё в 1781 году он стал управляющим Санкт-Петербургским Дворянским Заёмным банком и разработал его устав, одобренный императрицей. Было положено начало обороту бумажных денег. Многие известные люди получали ссуды в этом банке. В делах Заёмного банка, например, сохранилось собственноручное письмо императрицы Екатерины II Завадовскому о выдаче графу А. В. Суворову-Рымникскому 250 тысяч рублей из банка. Главной проблемой тогда был невозврат кредитов, однако, в отличие от нынешних времён, ставка не поднималась выше 5 % годовых.

Свободное время Завадовский часто проводил в доме бывшего гетмана Кирилла Разумовского, у которого проживала его

родственница графиня Апраксина с дочерью Верой Николаевной. Почти пять лет он морочил голову и экс-гетману, и девице. Сватовство шло туго.

Завадовский признавался своему другу Семёну Воронцову: «Доброго и столь хорошего поведения девицу нельзя не любить; но это не есть обязательство жениться».

В 1787 году сам Кирилл Разумовский жаловался своему зятю Ивану Гудовичу: «Год всё обходился как жених с невестою, откладывая публичное оглашение сего акта с месяца на месяц, а наконец через месяц положил быть решительным. Январь пришёл; двор отъезжает; он не решился, но уверяет. Мать и дочь в крайнем беспокойстве. Публика твердит негативу…»

В конце концов, сие непотребство дошло до государыни, в дело вмешалась сама Екатерина II, преподавшая Завадовскому ряд наставлений.

Накануне свадьбы Завадовский писал императрице: «Не бывши женихом, явлюсь завтра женатым. Предаюсь неизвестной судьбе, вспомогаемый вашим к тому ободрением. Хотя беру овечку из паршивого стада, но на свой дух надеюсь твердо, что проказа ко мне никак не престанет, наподобие того, как вынутое из грязи и очищенное от оной, ничьих рук не марает».

30 апреля 1787 года пятидесятилетний Завадовский женился на двадцатилетней Вере Апраксиной. Петр Васильевич был доволен браком.

«Собственным своим домашним состоянием хвалюсь перед тобой, – пишет он Воронцову, – жену люблю, и она меня взаимно… Со стороны домашнего быта все имею, чтобы быть довольным. Скажу моему милому другу, что в домашнем моем быту я провождаю последний квартал моего века с удовольствием. Жена по сердцу, детьми утешаюсь».

В иронической оде Державина «На счастье» (1789) поэт смеялся над вычурным слогом выскочки-вельможи, заменившего свой казацкий чуб на модные французские локоны. 21-я строфа оды была направлена против П.В. Завадовского:

Однако отцовство Завадовского было трагичным: из тринадцати детей остались в живых лишь пятеро.

«В течение шести недель потерял я единородного сына и старшую дочь Татьяну, которая окончила четвертый год… Я познал, какова радость, какова печаль от детей: пятерых погреб; одна дочь шести месяцев остается, которая не ободрение, а более трепет сердцу наводит. Толико я несчастный отец!» – писал Петр Васильевич.

Жена, хоть и вышла за Петра Васильевича по любви, стала жаловаться на меланхолию и подозрительность мужа. Дети умирали. Дворцовые интриги и суета тоже подействовали на него. Сегодня бы сказали – депрессия. Завадовский потребовал отставки, однако Екатерина и слышать не хотела.

Кроме того, по всей империи ширились слухи, что супруга ему неверна. В свете стали поговаривать, что отцом появившихся позднее и оставшихся в живых Александра и Василия, а также их сестры Татьяны был князь Барятинский. Более того, в сплетни поверил даже Семён Воронцов, писавший Ростопчину при отправке в Петербург сына Михаила (будущего генерал-губернатора Новороссийского края):

«Я был бы рад, чтобы мой сын остановился у графа Завадовского, если бы, к несчастию, мой друг не был женат на совершенно распущенной женщине. Молодость имеет много прелести для такой особы: она способна была бы его обольстить».

В 1793 году Завадовский получил орден Св. Александра Невского. В том же году по желанию Екатерины II император Франц II пожаловал Петру Завадовскому и его братьям Якову и Илье титул графов Священной Римской Империи.

Император Павел в первые же часы воцарения интересуется Завадовским. Он прислал к нему в деревню камер-пажа узнать о здоровье, а по выздоровлении изъявил ему своё благоволение. Но Завадовский был недоволен кадровой политикой нового государя.

Своего мнения Завадовский не скрывал и, после смерти своего друга князя Безбородко, был в постоянном ожидании, «не ведая, откуда грянет гром». Ему казалось, что отставка неминуема, и он сам попросил о ней. Однако Павел отказал.

А в ноябре 1799 года государю сообщили, что секретарь Государственного ассигнационного банка, которым руководил Петр Васильевич, обманным путём получил 7 тысяч рублей. Сумма была не очень значительная, но Павел в гневе приказал немедленно отстранить Завадовского от службы. Так состоялась его вторая отставка.

Когда вспыльчивый император одумался, Петр Васильевич уже отбыл в Ляличи. У себя в имении он изощряется в хозяйстве: квасит ананасы, как капусту, и велит поварихе класть их и в квас, и в борщ.

В один из мартовских вечеров 1801 года, когда больной и опальный граф Завадовский сидел в большой гостиной дворца у мраморного камина, ему доставили собственноручный рескрипт нового императора Александра I. Раскрыв письмо, он прочитал:

«Граф Петр Васильевич, при самом начале вступления моего на престол я вспомнил и верную вашу службу, и дарования ваши, кои на пользу ея вы всегда обращали. В сем убеждении желаю, чтобы вы поспешили приехать сюда принять уверение изустное, что я пребываю вам, доброжелательный Александр».

«Жребий мой проводить старость не в покое, не в отдохновении, как и вся жизнь суетна была», – проворчал шестидесятичетырехлетний Завадовский и заторопился в столицу.

В мае 1801 года граф Завадовский был назначен председателем Комиссии по составлению законов. Он пишет Семёну Воронцову: «Тучи книг теоретического законоведства, которое не клеится с русским бытом… Непомерно хочется истребить кнут, которого я не видал ни в натуре, ни в действии, но одно наименование поднимало и поднимает во мне всю ненависть».

С ним работали разные люди, в том числе и прошедший Сибирь Александр Радищев. Когда-то, в 1790 году, сенатор Завадовский был одним из тех, кто уговорил императрицу заменить смертный приговор Радищеву на ссылку.

Через двенадцать лет Петр Завадовский фактически убил того, кого спас вместе с Безбородко. Однажды он неосторожно бросил Радищеву, потрепав по плечу: «Эх, Александр Николаевич, охота тебе пустословить по-прежнему, или мало тебе Сибири?» После этих, казалось бы, ничтожных слов автор «Путешествия из Петербурга в Москву» пришёл домой и отравился.

8 сентября 1802 года после долгих обсуждений и споров император Александр подписал указ о правах и обязанностях Сената и манифест об учреждении министерств. В тот же день Завадовский занял пост министра народного просвещения.

В ведение министерства входили Академия наук, Российская академия, университеты и другие учебные заведения, типографии, цензура, издание периодических сочинений, народные библиотеки, музеи и различные общества по распространению знаний. 25 января 1803 года в доме П. В. Завадовского состоялось первое заседание Главного правления училищ, на котором были прочитаны «Предварительные правила народного просвещения».

Россия делилась на шесть учебных округов. Во главе округа стоял университет.

Каждый из губернских городов теперь имел свое «губернское училище или гимназию», находившееся под контролем университета. Директор гимназии был вместе с тем и директором уездных училищ, которых предполагалось, по меньшей мере, по одному в каждом уездном и губернском городе. Наконец, смотритель уездного училища был, в свою очередь, начальником приходских училищ своего уезда. Чтобы поднять престиж гимназического образования, Завадовский отдал своих 10-ти и 11-летних сыновей в гимназию.

12 декабря 1802 года был утверждён акт об открытии (на базе захиревшей, но существовавшей ещё с 1632 года «Академии Густавиана») Дерптского, ныне Тартуского, университета. 4 апреля 1803 г. Главная Виленская школа (на базе основанной королём Стефаном Баторием Виленской академии) была преобразована в Виленский университет. На базе Казанской гимназии в 1804 году был создан Казанский университет, одновременно с ним – Харьковский.

Учебное и административное устройство университетов основывалось на положениях устава 1804 года, проект которого был предложен харьковским помещиком Василием Каразиным. В соответствии с уставом университет определялся как «высшее учебное сословие», в котором «приготовляется юношество для вступления в различные звания государственной службы».

«Надо сказать, что П. В. Завадовский был запоминающейся личностью. По свидетельствам современника, «глубокомыслие и важность ясно изображались на его лице. С первого взгляда можно было подумать, что он горд, но сия гордая и холодная наружность была только следствием углублённой в свои мысли и нерассеянной души его; надобно было только осмелиться вывести его из сего углублённого положения, и он начинал мало-помалу входить в разговор, который от часу становится живее и занимательнее.

Доступ к нему был свободен каждому, не было у него назначено приёмных дней: каждый мог во всякий день приходить к нему и тотчас видеть его, если он не был занят чем-то важным; он всегда выслушивал благосклонно, снисходительно и с вниманием. С людьми мелкими, небольшими чиновниками разговаривал с отменной благосклонностью, особенно ласково принимал своих одноземцев, всяких чинов из Малороссии», – описывала стиль министра его правнучка писательница Татьяна Кузьминская.

Всю жизнь работая, борясь за свои убеждения, покидая столицу и возвращаясь к карьере, Завадовский был верен правилу своей Великой возлюбленной: «живи и жить давай другим».

Он растерял былую красоту, и только умные, живые молодые глаза напоминали того, кем соблазнились и императрица, и молодая красавица Апраксина. Завадовский умел быть мягким и снисходительным к слабостям человеческим, но свои идеи правильного и равного народного просвещения отстаивал до конца своей жизни.

Дряхлый физически, хотя ещё бодрый умом, министр стал поговаривать об отставке. Он часто болел, силы покидали его. П. В. Завадовский получил алмазные знаки ордена Андрея Первозванного, графиня, его жена, пожалована кавалерственной дамой Св. Екатерины.

11 апреля 1810 года на пост министра народного просвещения был назначен тоже малоросс, сын последнего гетмана граф Алексей Кириллович Разумовский, служивший до этого попечителем Московского учебного округа.

Напутствуя нового министра, знаменитый мыслитель, один из основоположников консерватизма Жозеф де Местр пророчествовал по поводу будущего созданной Завадовским системы российского образования:

«До тех пор, пока не явится очевидное для всех внутреннее созревание, любое усилие натурализовать науку в России будет не только бесполезно, но и опасно для государства, ибо усилие сие послужит лишь к затемнению национального здравого смысла, каковой во всех странах является всеобщим охранителем.

Россия наполнится тогда бесчисленным множеством полузнаек, в сто раз худших самого невежества, ложных и горделивых умов, презирающих свою страну, вечных хулителей правительства, идолопоклонников всего модного и чужеземного, всегда готовых низвергнуть все сущее».

Смена министра была связана с началом работы Государственного совета. В этот законоустроительный орган, который вскоре стал предметом насмешек, был поставлен граф Завадовский.

Басня «Квартет» была написана Иваном Крыловым через год после того, как Государственный совет приступил к своим обязанностям.

Прототипы к этому времени определились. Государь разделил Департамент на четыре отдела. Во главе были поставлены высокородные вельможи: князь Лопухин (Козел), граф Аракчеев (Медведь), граф Завадовский (Осел), Мордвинов (Мартышка). Осёл-Завадовский был не туп и не глуп, а скорее упрям в своих убеждениях.

Однако работать в Государственном совете ему было «жалко и тошно»: он видел неопределённость и шаткость внутренней политики Александра I, которую в целом не одобрял. «На широком театре играет легкомыслие», – писал он. Всего тяжелее Петру Васильевичу было видеть, что «верхохваты» в своих проектах руководствовались личными амбициями и тщеславием. Тем не менее, в этой должности Завадовский оставался до конца своей жизни. Отставка – на этот раз последняя и окончательная – пришла лишь со смертью.

Петр Васильевич Завадовский, счастливый любовник и несчастный отец, великий просветитель и упрямый осел, переживший три царствования, умер в Петербурге 10 января 1812 года и похоронен на Лазаревском кладбище Александро-Невской Лавры.

С надгробным словом выступил митрополит Филарет (Дроздов). По его словам, «почивший, несмотря на своё благородство, не гнушался низшими ступенями общественных должностей, и его способности привели его потом к подножию престола».

Потомство графа по мужской линии иссякло через сорок лет после его смерти. Отпрыски дочерей здравствуют и поныне. Среди них были и встречаются по сей день весьма интересные персоналии.

Правнучка Петра Васильевича Софья Андреевна Берс вышла замуж за графа Льва Толстого. Её же праправнук, Пётр Толстой был популярным телеведущим, а ныне является заместителем председателя Госдумы и очень напоминает своей иронией пращура Завадовского.

28 апреля (9 мая) 1791 года в Таврическом дворце впервые прозвучал полонез «Гром победы, раздавайся», ставший на долгие годы российским национальным гимном. Осип Козловский и Гаврила Державин так увековечили взятие Измаила. Однако со временем это музыкальное произведение звучало всё реже и реже.

22 декабря 1790 года русскими войсками под командованием генерал-аншефа Александра Суворова-Рымникского была взята турецкая крепость Измаил. По этому поводу светлейший князь Григорий Потёмкин-Таврический решил устроить триумф в присутствии государыни в недавно построенном столичном дворце.

Ранее торжества в честь побед русского оружия проводились на свежем воздухе. Так поступал Пётр I и после взятия Азова, и в честь Полтавской баталии, и по случаю Ништадтского мира.

Особенно пышным и, как бы теперь сказали, креативным был триумф по случаю побед фельдмаршала Миниха над турками при Анне Иоанновне.

В этой связи чаще всего вспоминают ледяной дом, в котором прошла шутовская свадьба. «По сторонам дома воздвигнуты были высокие пирамиды с примерными часами и с фонарями на окнах; вблизи помещались ледяной слон, из хобота которого бил горящий нефтяной фонтан, и ледяная баня, которую топили соломою».

В рамках этих торжеств был и парад представителей всех народов России в национальных костюмах, столь любимый в советские времена и выродившийся в украинские парады вышиванок, а также вручение наград героям победоносной войны. Солдаты получили серебряные медали, а офицеры, среди них – знаменитый барон Мюнхгаузен, – золотые.

Массовые гуляния по случаю успешной турецкой кампании были, конечно же, и в екатерининские времена.

В Москве на Ходынском поле был масштабный фейерверк в честь подписания Кючук-Кайнарджийского мира с Османской империей летом 1775 года. Мемуарист Андрей Болотов, радуясь возможности видеть вблизи монархиню, вспоминал:

«…и как всем дозволено было беспрепятственно ходить по всем комнатам павильона, то и окружен был стол ее (стол, за которым играла в карты Екатерина II. – ред.) всегда превеликим кругом из нашей братии».

Но в этот раз мир ещё не был заключён и всенародный триумф не предполагался. В Таврический дворец нужно было получить приглашение. Кстати, главного героя этой выдающейся победы в тот день и в том месте не было. За два дня до торжества Александр Суворов был отправлен с инспекцией на границу со Швецией.

С лёгкой руки секретаря императрицы Екатерины Храповицкого получила распространение версия о том, что это было сделано «будто для того, чтобы отдалить Суворова от праздника и представления пленных пашей».

Однако российский историк Вячеслав Лопатин на основании документальных свидетельств, прежде всего содержащихся в опубликованной им переписке Потемкина с Екатериной и с самим Суворовым продемонстрировал, что никакого конфликта у светлейшего князя с великим полководцем не было и в помине.

Вместе с тем существовала реальная опасность возобновления войны шведами, которых с моря должны были поддержать англичане, с суши – прусаки. Это был катастрофический для русских сценарий и тот же Храповицкий засвидетельствовал, что появление на границе Суворова остудило разжигаемый британцами пыл шведов, и вся их совместная операция против Петербурга расстроилась.

Праздник в Таврическом дворце был призван продемонстрировать в том числе и Западу силу и богатство России, способной довести войну с османами до победного конца даже при внешнем давлении.

По воспоминанием современников на балу в тот вечер дорогие вина лились рекой, а яства сводили с ума даже самых изысканных гурманов. Сохранилось подробное описание этого мероприятия, оставленное Гаврилой Державиным.

Ключевым событием торжества стал сам Потёмкин, который на глазах у высокопоставленных гостей встал на колени перед императрицей Екатериной и тихо её о чём-то попросил. Екатерина выдержала паузу и попросила светлейшего подняться с колен.

Вот, что можно прочитать у Казимежа Валишевского в книге «Вокруг трона»:

«Вся роскошь, привычная для князя, всё волшебство, которым он умел окружать себя, были превзойдены в этот день. Не как государыня, а как богиня была встречена Екатерина в Таврическом дворце, ныне ветхом и пустынном. Великолепные ткани гобеленов развертывали перед ней наводящую на размышления историю Амана и Мардохея, а хоры стихами Державина (муза которого, принадлежавшая уже новому фавориту, на сей раз изменила ему), поясняли эти изображения».

Больше Григорий Александрович в столице торжеств не устраивал и осенью того же года скончался в степи.

Главным же воспоминанием об этом торжестве остался, помимо самого дворца, первый из полонезов, исполненный одновременно оркестром и хором. Автором музыки был польский шляхтич из Пропойска (ныне – Славгород на территории Белоруссии) Осип Козловский (1757–1831).

Таврический дворец, 1797 г.

Поначалу он преподавал музыку детям видных магнатов, например, Михаилу Клеофасу Огинскому, автору знаменитого полонеза, написанного спустя четыре года после творений учителя. Затем он отправился на русскую службу и участвовал в штурме Очакова.

Известный ценитель прекрасного Потёмкин заметил композиторский талант Козловского и пригласил его к себе на службу, назначив руководителем хоровой капеллы, численность которой составляла двести певцов. Она и исполнила впервые знаменитый полонез. Это был не просто танец. Слова Державина напоминали о свежих победах русского оружия.

Гром победы, раздавайся!Веселися, храбрый Росс!Звучной славой украшайся.Магомета ты потрёс!

– гласил первый куплет, прославляя русское оружие, сокрушившее последователей пророка Мухамеда. А вот со вторым куплетом авторы несколько поспешили:

Воды быстрые ДунаяУж в руках теперь у нас;Храбрость Россов почитая,Тавр под нами и Кавказ.

Ясский мир, заключённый вскоре, не дал России выхода к главной артерии Европы. А вот третий вполне реалистичен:

Уж не могут орды КрымаНыне рушить наш покой;Гордость низится СелимаИ бледнеет он с Луной.

Крым был успокоен надолго, а султану Селиму III оставалось писать песни для своего гарема, которые исполняются по турецкому радио по сей день. И лишь в четвёртом куплете звучит тема торжества, ради которого этот полонез писался:

Стон Синила (молдавское название Измаила – ред) раздаетсяДнесь в подсолнечной везде;Зависть и вражда мятетсяИ терзается в себе.

Музыковед Лариса Кириллина так оценивает это произведение:

«Этот полонез чрезвычайно всем полюбился и стал исполняться на многих официальных церемониях. Фактически он приобрёл значение национального (хотя все же не государственного) гимна. Козловский вообще создал особый жанр торжественного полонеза, не имевший аналогов в западноевропейской музыке: это был не просто бальный танец, а воплощение праздничного ликования по какому-то поводу государственной важности».

«Гром победы, раздавайся» фактически использовался как неофициальный гимн Российской империи, но с восшествием на престол императора Павла его перестали исполнять в официальной обстановке в столице, и он был вытеснен духовным гимном России «Коль славен наш Господь в Сионе», написанным малороссом Дмитрием Бортнянским на стихи Михаила Хераскова.

В провинции же полонез Козловского исполнялся без слов до самого воцарения Александра, а затем по-разному. В романе Льва Толстого «Война и мир» говорится о бале 1805 года так:

«Здоровье государя императора! (крикнул граф Илья Андреевич Ростов – ред.)… В ту же минуту заиграли: «Гром победы раздавайся». Все встали с своих мест и закричали «Ура!»».

Известно, что его исполняли на церемониях открытия университета и первой мужской гимназии в Харькове. Пели его и в войсках во время наполеоновских войн.

В 1816 году, как раз в год смерти Гаврилы Романовича Державина, был введён гимн «Молитва русских». Это был вольный перевод Василием Жуковским британского гимна, написанного ещё в 1745 году. И только в 1833 году, два года спустя кончины Осипа Антоновича Козловского, Россия обрела полноценный гимн – «Боже, Царя храни».

Увы, и в повести Пушкина «Дубровский», и в книге «Салтыкова-Щедрина «Помпадуры и помпадурши» полонез Козловского употребляется в ироническом контексте. А между тем, его исполняли регулярно вплоть до падения монархии. И потом он был зашифрован в больших музыкальных произведениях, например, в опере Сергея Прокофьева «Война и мир».

Не прозвучал этот народный гимн и во время «Русской весны» на тех землях, о которых говорится в словах Гаврилы Романовича. А ведь он был бы вполне уместен тогда на улицах городов, основанных указами Екатерины Великой. Житель каждого из них может по праву повторять припев полонеза:

И, конечно, «Гром победы, раздавайся» вполне мог бы быть уместен при награждении героев СВО, возвращающих домой наследие Екатерины и Потёмкина. И много ещё где! Но для этого нужно знать историю и твёрдо усвоить, что началась она не в 1917 году, а гораздо раньше.

23 сентября 1836 года скончался светлейший князь, действительный тайный советник первого класса Андрей Кириллович Разумовский. Великий русский дипломат, он так и остался непревзойдённым идеалом для послов и Джомолунгмой на фоне всяких дещиц, Климкиных и прочих кулеб.

Родословная Андрея Кирилловича была еще та! Дед Грыцько Розум, казак-пропойца в селе Лемеши на Черниговщине, и бабушка, Наталка Розумиха, мужем битая и вечно несчастная, не предвещали славного будущего этого семейства. Они произвели на свет немалое и здоровое потомство, из которого старший сын Алексей был увезён в Петербург ко двору услаждать своим голосом слух императрицы Анны Иоанновны и её кузины, цесаревны Елизаветы Петровны.

Алексей Григорьевич, и будучи фаворитом Елизаветы Петровны, не порывал связи с матерью. Он и деньги посылал, и всячески помогал удачно выдать замуж сестер и племянницу. Он обнаружил, что его младший на девятнадцать лет брат Кирилл безграмотен и никаким манерам не обучен. Мальчика срочно начали натаскивать. Приставив к Кириллу ученого мужа Григория Теплова, мальчика отправили учиться в Геттинген, где русские гости жили в доме математика Леонарда Эйлера, а затем и в Страсбург.

В шестнадцать лет Кирюша становится графом и камергером, а в восемнадцать – президентом Петербургской академии наук «в рассуждение усмотренной в нем особливой способности и приобретенного в науках искусства».

Андрей Кириллович Разумовский

Подумать только, ведь за четыре года из пастуха волов молодой человек превратился в знатоки иностранных языков и одного из первых красавцев империи (после старшего брата, конечно). Будущая императрица Екатерина Великая видела Кирилла Григорьевича таким: «он был хорош собой, оригинального ума, очень приятен в обращении и умом несравненно превосходил своего брата, который также был красавец».

В семнадцать лет императрица Елизавета женила младшего брата своего фаворита на своей троюродной сестре – Екатерине Ивановне Нарышкиной. В этом браке у них родилось одиннадцать детей: шесть сыновей и пять дочерей, из которых лишь одна скончалась в детстве. Пятым ребёнком и третьим сыном новоиспечённого графа был Андрей, родившийся 2 ноября 1752 года.

Сей младенец был, как тогда писали, явлен на Свет Божий не в столице, а в Глухове, где президент академии наук по совместительству занимал должность «Ея Императорского Величества гетмана всея Малыя России, обеих сторон Днепра и войск запорозских».

Приключения последнего малороссийского гетмана не входят в тематику этой статьи. Замечу лишь, что дети его, в отличие от их папаши, не могли про себя сказать словами Тараса Шевченко:

Мені тринадцятий минало.Я пас ягнята за селом.Чи то так сонечко сіяло,Чи так мені чого було?

Росло второе поколение графа Разумовского в столице, в устроенном отцом пансионе, которым руководил знаменитый историк Август Людвиг Шлёцер. В уединённом доме на Васильевском острове их обучали наукам лучшие профессора. Туда же для игр со сверстниками приводили сына наследника престола – великого князя Павла Петровича. Так сформировалась крепкая дружба, затем разрушенная Екатериной.

По окончании петербургского обучения отец отправляет Андрея в Страсбургский университет. Там будущий дипломат и узнает, что его родитель из гетманов переведён в фельдмаршалы и возвращён в столицу. А затем молодой человек отправляется познавать жизнь. Конечно, не пастухом, но морским офицером. И в боевых действиях командир пакетбота «Быстрый» участвовал – совершенно заслуженно носил медаль за Чесменскую баталию.

В 1774 году генерал-майор граф Андрей Разумовский переходит на придворную службу и больше на полях сражений не появляется.

«Красивый, статный, вкрадчивый и самоуверенный, Разумовский сумел вскружить головы всем петербургским красавицам; любезностью и щегольством он превосходил всех своих сверстников. Но не раз приходилось отцу, дела которого в это время были несколько запутаны, уплачивать долги молодого щеголя», – так оценивает молодого вельможу «Русский биографический словарь» А. А. Половцова.

Траты Андрея казались запредельными даже его отнюдь не бедному отцу.

Однажды к графу Кириллу Григорьевичу, и так уже недовольному поведением сына, явился портной со счётом в 20 000 рублей. Оказалось, что у графа Андрея Кирилловича одних жилетов было несколько сотен. Отец показал сыну ту одежду, в которой он пас волов в Лемешах, на что Андрей заметил: «Вы были сыном простого казака, а я – сын генерал-фельдмаршала». Папаша хотел было выпороть зарвавшегося сынка, но был вынужден согласиться с доводами генерала и личного друга престолонаследника, графа Андрея Кирилловича Разумовского.

Сыновья не радовали бывшего гетмана.

Второй, Петр Кириллович вступил брак с вдовой Софьей Степановной Чарторыжской, урождённой Ушаковой, бывшей метрессой цесаревича Павла и матерью государева бастарда.

Старший, Алексей, бросил законную жену, урождённую графиню Шереметеву и подмосковном имении Перово поселил мещанку Марию Соболевскую, которая рожала ему детей (десять душ) и при Екатерине, и при Павле, и при Александре – с 1785 по 1815 год! Все они стали Перовскими, почти все, кроме первенца Николая, – Алексеевичами и Алексеевнами.

Андрей Кириллович же в иную эпоху мог вообще лишиться головы за свои грехи перед Отечеством и государыней.

«По смерти первой супруги Павла Петровича, великой княгини Натальи Алексеевны (1776), были в её бумагах найдены некоторые, компрометировавшие её в отношениях к французскому двору, и документы о займе, сделанном ею через графа Разумовского», – говорится в словаре Половцова.

Кроме этого, обнаружились также займы графа, взятые у иностранных дипломатов, что при предыдущих и последующих царствованиях было бы почтено за измену. Но главное, что вскрылось в той переписке – это факт далеко не платонических отношений ближайшего друга сына государыни и её невестки.

О немилости августейшей фамилии Андрея уведомил друг отца Иван Григорьевич Чернышев, и провинившийся придворный скрывался у своей сестры, Натальи Кирилловны Загряжской. Вскоре молодого графа извлекли из «убежища» и представили Екатерине II. Матушка-императрица не стала разводить кровавое зрелище у г-на Шешковского, но решила отдалить Разумовского от двора и выслать из Петербурга, а переписку передала сыну для внимательного изучения.

Так Павел потерял друга, а Екатерина обрела дипломата, способного решать сложнейшие вопросы деликатным образом, отправляя его туда, куда нужно, по её высочайшему мнению, «запустить кота ко множеству кошек».

Некоторое время Андрей Кириллович по распоряжению государыни находился с отцом в Батурине.

«У Разумовского на кухне ежедневно истребляли целого быка, десять баранов, сотню кур и прочего в соответствующем количестве… Он не забывал никогда привычек своей родины и во многих частностях сохранил их: простые и грубые малороссийские кушанья – борщ и гречневая каша – всегда были его любимыми блюдами. При звуках казацкой бандуры ноги его сами начинали ходить», – писал о бывшем гетмане историк-бытописатель Казимеж Валишевский.

В бывшую гетманскую резиденцию пришёл приказ – графу Андрею Разумовскому ехать полномочным министром (посланником) в Неаполь к королю Фердинанду и его супруге Марии-Каролине. Причём не заезжая в Петербург за инструкциями, ибо её величество и его высочество видеть нашкодившего вельможу не желали.

Путь к месту назначения длился более года. Пока согласовывалась кандидатура неаполитанского посла в Петербурге, Разумовский находился в Вене, где при дворе матушки неаполитанской королевы, императрицы Марии-Терезии, учился премудростям дипломатического искусства. Где ещё он мог освоить сложнейшие построения «концерта держав», как не в общении с канцлером Кауницем и его подчинёнными?

А ещё внук казака там пристрастился к хорошей музыке и познакомился с Йозефом Гайдном и юным Моцартом. В Вене поговаривали, что малороссийскому дамскому угоднику завидовал сам Джакомо Казанова.

Почему матушка-императрица решила его назначить в Неаполь?

Король Фердинанд был вторым сыном испанского короля Карла III, человеком весёлым и грубоватым. Больше всего на свете он любил охоту и оргии. Супруга его, Мария-Каролина, фактически взяла на себя бразды правления итальянским югом. Зная эту диспозицию, Екатерина решила, что именно Андрей Кириллович со своим неуёмным темпераментом способен стать приятелем Фердинанда и удовлетворить королеву во всех смыслах этого слова.

В этой неформальной обстановке можно было решить вопрос о стоянке российского флота на Средиземном море, на Сицилии. Это теперь военные корабли под Андреевским флагом базируются в сирийской Латакии, а тогда там было захолустье Османской империи, с которой Россия только что воевала, и мир был недолговечным. Вся восточная часть Средиземноморья являлась, по сути, «турецким озером», а во французских и испанских портах российские корабли никто не ждал. Республика св. Марка доживала последние десятилетия и к тому же слишком дорого оценила свои возможные услуги.

За семь лет пребывания в Неаполе Разумовский стал и другом королю, и любовником королеве, и оставил местное общество, включая местных женщин всех сословий, абсолютно довольным собой. Стоянка для флота действовала бесперебойно вплоть до 1827 года, ведь на Сицилию корсиканский узурпатор не высаживался.

Разумовский был необычным дипломатом. В то время как шеф коллегии иностранных дел Безбородко требовал от всех своих подчинённых писать депеши в Петербург только по-русски, Андрею Кирилловичу было разрешено отвечать и рапортовать по-французски. «Уж лучше пусть выделывается по-иноземному, чем пишет по-русски с ошибками», – говорил Александр Андреевич Безбородко своему бывшему шефу Кириллу Григорьевичу Разумовскому.

Из тёплого Неаполя, чтобы жизнь мёдом не казалась, государыня направляет Разумовского на север, в Копенгаген. Там разгуляться особенно негде: из королев осталась только мачеха монарха Юлиана Мария – родная тётя русской «железной маски» Иоанна Антоновича. Она до конца дней не могла простить России кошмарной судьбы брата и племянника, а также требовала отпустить в Данию сестёр и братьев Иоанна VI, всю жизнь живших в Холмогорах. Этого она добилась в 1780 году.

Сам же король Христиан VII тронулся рассудком, и незадолго до приезда посланника графа Разумовского всю полноту власти в стране захватил 16-летний сын монарха, принц Фредерик. Юноша оказался талантливым правителем и фактически установил своё неограниченное правление.

И здесь граф Разумовский добился выполнения задач, поставленных государыней – не допустил сближения Дании с Пруссией, обеспечил свободный проход через проливы и ремонт на выгодных условиях кораблей русского балтийского флота. И эти договорённости выполнялись до тех пор, пока кронпринц Фредерик, ставший потом королём Фредериком VI, не заключил союз с Бонапартом.

А дальше графа Разумовского ждал Стокгольм. Екатерина Великая знала, что Андрей Кириллович стал приятелем короля Густава III тогда, когда тот гостил во владениях неаполитанского короля. Она понимала, что этот вздорный и амбициозный её кузен может быть утихомирен только таким деятелем, как Разумовский. В самой Швеции после более полувека парламентского правления установилась абсолютная монархия. Король полностью вышел из-под контроля местной аристократии и вовсе не был управляем никем. Недовольное шведское дворянство было вынуждено бежать в Петербург.

Поначалу отношения посланника с Густавом были тёплыми, но затем король заметил то, о чем знал уже весь Стокгольм.

Российский представитель стал в шведском королевстве альфа-самцом и затмил правителя. Даже королева София Магдалена, сестра-погодок безумного датского монарха, тоже была неравнодушна к Разумовскому.

Когда Россия вновь вступила в войну с османами, Густав решил, что пришло время взять реванш за унижение Швеции Петром Великим. Видя неминуемость войны, Разумовский склонил короля Густава III напасть первым и тем самым отвёл все возможные обвинения в «российской агрессии». Симпатии же женской части шведского общества были на стороне посла матушки-государыни. Дерзким и надменным поведением Разумовского Екатерина II осталась очень довольна.

В австрийской столице графа ждала невеста – Елизавета фон Тун-Гогенштейн. Поначалу отец был против брака Андрея. Кирилл Григорьевич писал сыну:

«Я бы желал, чтобы была знатна, а не подла, для тебя и для экономии твоей, которую я не лучшей статьей в жизни твоей поставляю, надобно, чтобы лучше была богата, нежели бедна. Чтоб же она была и хороша, мы оба согласны. А с моей стороны мимоходом скажу, тебе не можно ли, чтобы она была и русской».

Вот с этим-то и была проблема: Лизхен была католичкой, и долго домашние склоняли бывшего гетмана, чтобы тот дал благословение. И уломали.

Их свадьба состоялась в октябре 1788 года, а весной 1789 года Разумовские выехали в Россию. Кирилл Григорьевич, который 11 лет не видел любимого сына, принял их в подмосковном имении Петровско-Разумовском. Императрица дозволила ему с молодой женой приехать в Петербург впервые за тринадцать лет, куда они и они прибыли в октябре 1789 года.

Наблюдая за матерым дипломатом, государыня заметила светлейшему князю Потёмкину-Таврическому: «Ловчее всего Андрея Разумовского туда (в Вену, – ред.) послать: жена его венка и там связи имеет, неглуп, молодость уже улеглась, обжёгся много, даже до того, что облысел».

Следующим назначением Разумовского был пост товарища (т. е. заместителя) посла в Вене князя Дмитрия Голицына. Андрей Кириллович любил искусство и, делая безумные траты, собирал картины, бронзу и всякие редкости; прекрасно играл на скрипке, устраивал знаменитые квартеты, артисты находили у него покровительство. С ним были знакомы Гайдн и Моцарт, о смерти которого граф сильно сожалел.

Бетховен посвятил Разумовскому свои Пятую и Шестую симфонии, а также три струнных квартета. Считается, что в первый квартет он включил мелодию народной песни «Ой надворі метелиця», во второй и третий – вариации на тему песни «Од Киева до Лубен». Иногда посол сам садился в оркестр и исполнял партию второй скрипки.

В 1792 году Андрей Разумовский стал полномочным послом. Тогда же на престол взошёл неопытный император Франц II, а гениальный канцлер Кауниц был отправлен в отставку. Международная обстановка усложнялась. Франция стала республикой, тётя императора королева Мария-Антуанетта вместе с мужем и детьми была сначала заключена в крепость, а потом и казнена. Революционные армии видели в австрийцах своих главных врагов.

Император Павел некоторое время не отменял назначение матери, а потом отправил графа Андрея в Батурин к отцу за то, что он не смог правильно наладить взаимодействие Суворова с австрийским гофкригсратом (генштабом). Кирилл Григорьевич тоже попал в опалу у нового государя. Толковали, что когда Павел I послал в Батурин справиться об одном из последних участников переворота против его отца, то гонец получил ответ от старого фельдмаршала: «Скажите его величеству, что я умер».

Александр I вернул Разумовского на пост посла в Вене, откуда он больше в Россию не возвращался.

У Разумовского дипломатическому искусству учился и будущий гений мировой дипломатии, князь Клеменс фон Меттерних. За время его работы Наполеон впервые вошёл в Вену, а Франц сложил корону императора Священной Римской империи, преемственность от Карла Великого прервалась. Оставался тот же император, но австрийский Франц I.

Когда молодой государь отправился на встречу с Наполеоном в Тильзит, Андрей Кириллович подал в отставку. За год до этого он овдовел.

Разумовский решил не покидать Вену. Он стал свидетелем унижения Австрии в 1809 году и видел, как кайзер Франц пытался во всем угодить корсиканскому чудовищу, даже дочь свою, эрцгерцогиню Марию-Луизу выдал замуж за Бонапарта.

В милости у нового императора оказался старший брат Андрея, Алексей Кириллович. 1 января 1810 года государь решил поменять министра народного просвещения. Бабушкин фаворит граф Петр Завадовский был заменён внучатым племянником тайного мужа прабабкиной сестры – графом Алексеем Кирилловичем Разумовским (1748–1822). Каким же был новый министр?

«Угрюмый и гордый, раздражительный и желчный в уединении кабинета, граф Алексей Кириллович умел при случае блеснуть в обществе. Его несомненные познания, колкость ума, утонченная светскость иногда, хотя и нечасто, брали верх над обычною хандрою и брюзгливостью», – писал его внук, историк Алексей Васильчиков.

Когда в 1812 году французские войска были разгромлены в России, Александр I решил склонить Франца к разрыву союза с Наполеоном, и для этого не было более подходящего посредника, чем Разумовский. Андрей Кириллович убедил кайзера, что закончить войну империя может в качестве одной из стран-победительниц, а не униженной и обанкротившейся, как упорствовавшая в своём союзе с французами Дания Фредерика VI.

Так создавалась последняя коалиция, которая и положила конец власти Бонапарта.

Создание нового европейского порядка происходило на Венском конгрессе, где Россию, помимо государя, представляли Карл Васильевич Нессельроде и Андрей Кириллович Разумовский. За эти труды ему было пожаловано в 1815 году княжеское достоинство, с титулом светлости, а в 1819 году он получил чин действительного тайного советника первого класса и разные льготы, облегчавшие его расстроенное состояние.

Так племянник того, кто «пел с придворными дьячками», стал вторым, после Безбородки, кто прыгнул «в князья из хохлов», и сравнялся в чинах с дядей и родителем.

Под влиянием второй жены, графини Костанции-Доминики фон Тюргейм (1785–1867), на которой женился в феврале 1816 года, Разумовский принял католическую веру. Его отец, всю жизнь призывавший к упорству ко православию, к счастью, до этого не дожил. Законными отпрысками самый успешный дамский угодник Европы так и не обзавёлся.

Князь Андрей Кириллович Разумовский умер в Вене 23 сентября 1836 года. В Батурине, Петербурге и Вене сохраняются дворцы Разумовских. Есть в Москве парки в Перове и Петровско-Разумовском, сохранившие память об этом знаменитом роде.

22 ноября 1768 году в селе Диканька Полтавского полка появился на свет Виктор Павлович Кочубей – выдающийся государственный деятель и дипломат, один из богатейших землевладельцев империи. О себе он в 1832 году писал так: «Хотя по рождению я и хохол, но я более русский, чем кто другой, и по моим принципам, и по моему состоянию, и по моим привычкам»

Род Кочубеев был одним из богатейших на Полтавщине. Он происходил от татарина Кучук-бея, выехавшего в Малороссию в первой половине XVII века и крестившегося именем Андрея. Его сын Леонтий Андреевич уже был войсковым товарищем в Полтавском казачьем полку и жил в селе Диканька.

Виктор Павлович Кочубей

«Богат и славен Кочубей.Его луга необозримы;Там табуны его конейПасутся вольны, нехранимы.Кругом Полтавы хутораОкружены его садами,И много у него добра,Мехов, атласа, серебраИ на виду и под замками»

Так Пушкин описал представителя третьего поколения Кочубеев – стольника и генерального судью Василия Леонтьевича. В 1687 году, будучи в звании генерального писаря, он скрепил сочинённый Мазепой навет на гетмана Самойловича фавориту царевны Софьи князю Василию Голицыну.

Мазепа, став гетманом, наградил Кочубея деревнями (в том числе той самой Диканькой). Так и произошло превращение казака в земельного магната или, как теперь говорят, олигарха. Два года спустя Василий Кочубей своей подписью скрепляет следующий гетманский донос – теперь уже царю Петру на Софью и князя Голицына. Воспользовавшись этой бумагой, юный самодержец заточил свою старшую сестру в монастырь, а её друга-князя сослал поближе к Полярному кругу.

Доверие Мазепы к Кочубею было настолько велико, что он ему первому рассказал о своём намерении нарушить крестное целование царю. Однако одного не смог простить Мазепе друг и соратник по подмётным письмам. Гетман соблазнил шестнадцатилетнюю красавицу – дочь своего соратника Матрену Васильевну (Мария из пушкинской поэмы «Полтава»). Мазепа вопреки всем христианским канонам и заповедям покусился на свою юную крёстную дочь.

И генеральный писарь передаёт в Москву устные жалобы на Мазепу, сначала – с бродячим монахом Никанором, затем – с выкрестом Петром Яценко. Вместе с полковником Искрой они попытались предупредить царя, но он им не поверил и выдал Мазепе на расправу.

15 июля 1708 года Искра и Кочубей были обезглавлены в местечке Борщаговка близ Белой Церкви, а затем погребены в Киево-Печерской лавре. Позднее в Киеве им был поставлен памятник, от которого сохранился постамент. Когда измена Мазепы стала явной, оставшимся в живых Кочубеям были возвращены их имения.

Следующие поколения Кочубеев верно служили русским царям и гетманам: полтавский полковник Василий Васильевич и его сыновья – тайный советник Семен Васильевич и судья Павел Васильевич. Кочубеи роднились с соседями: Василий Васильевич был женат на Яновской, двоюродной прабабке Гоголя, а его сын Павел – на сестре будущего канцлера Ульяне Андреевне Безбородко. Дядюшка и проторил племяннику дорогу ко двору.

На восьмом году жизни родители записали Витю Кочубея капралом в гвардейский Преображенский полк. С этого времени он жил в Санкт-Петербурге у дяди, Александра Безбородко, и учился в частном пансионе де Вильнева, а затем отправлен был в Европу, чтобы готовиться к дипломатическому поприщу.

В 1784–1786 годах Кочубей находился на службе при русской миссии в Стокгольме и посещал лекции в Упсальском университете. Что мог видеть там молодой дипломат-вольнослушатель? А то, как молодой король Густав III попирал все традиции управления страной: разогнал риксдаг, отстранил от власти дворянство и впервые в истории страны стал абсолютным монархом. До этого шведы не представляли, что такое внесудебная расправа, опала без указания причин или война, начавшаяся по королевской прихоти. Все это невольно наблюдал молодой российский дипломат малороссийского происхождения и получил первую политическую прививку.

Затем Кочубей становится адъютантом Григория Потёмкина и вместе с ним сопровождает государыню в поездке по новообретённым землям. Вскоре Виктор Кочубей направляется в Лондон, где послом был ближайший друг Безбородко, граф Семен Романович Воронцов. Оттуда он несколько раз выбирался на континент, чтобы своими глазами увидеть революционную Францию и доживавшую последние годы республику Соединённых Провинций (Нидерланды). Он держался «национальной системы, основанной на пользе России», и страстно желал, чтобы «все державы дорожили её дружбой».

Следующий шаг в дипломатической карьере Кочубея связан уже с иными странами: в 1791 году дядюшка берет племянника с собой в Яссы на заключение мирного договора с турками. Безбородко показывает ему, как нужно защищать интересы своей страны. Там Россия получает южную границу по Днестру.

В 1792 году 24-летний Кочубей сумел снискать (при всей запутанности семейных и придворных отношений Екатерины II!) одновременно благосклонность императрицы, её последнего фаворита Платона Зубова и великих князей Павла и Александра.

Он был назначен полномочным министром в Османской империи. И там также стал свидетелем решительных перемен. Едва вступив на престол, Селим III (1789–1807) писал: «Страна погибает, ещё немного, и уже нельзя будет её спасти». Основной целью реформ молодого султана, получивших общее название «низам-и-джедид» (новая организация, обновленный порядок), было укрепление центральной власти за счёт создания боеспособной и сильной армии с помощью регулярных частей. Для проведения военных реформ туда были приглашены французские офицеры, бежавшие от революционного террора.

В Константинополе Кочубей узнал о смерти Екатерины. Его дядюшка Безбородко не пострадал, и Виктор Павлович вернулся в Петербург. Император Павел назначил его членом коллегии иностранных дел, а в следующем году – вице-канцлером, то есть заместителем собственного дяди. В этом звании он принимал участие в договорах и союзах, заключённых с Неаполем и Англией против Франции. Среди самых неожиданных соглашений союз Павла с Селимом III. Когда генерал Бонапарт напал на османские провинции Египет и Сирию, дипломат Кочубей сыграл на принципе «враг моего врага – мой друг» и скрепил союз России с Турцией.

После смерти Безбородко Кочубей получает графский титул и отправляется в отставку – сначала он едет в Диканьку, а затем – в Лондон к графу С. Воронцову. А тут Виктор Павлович ещё и ослушался государя – выбрал в жены не предложенную Павлом кандидатуру, а фрейлину Марию Васильчикову. Она родит ему тринадцать детей, из которых восемь не переживут детство. В Лондоне он узнает об убийстве императора Павла и воцарении Александра I. Виктор Павлович понимает, что именно сейчас и наступает главная эпоха в его жизни.

Сразу после вступления на престол Александр I формирует свою, как теперь говорят, команду молодых реформаторов. В ней поначалу не было места ни «екатерининским орлам», ни павловским служакам. Государь создаёт Негласный комитет – неофициальный совещательный орган – на основе «кружка великого князя», сложившегося ещё в 1797 году. В него входили ближайшие приближенные молодого царя: граф П. А. Строганов, князь А. Чарторыйский, Н. Н. Новосильцев и граф В. П. Кочубей.

В круг задач этого органа входит: «прежде всего узнать действительное положение дел; затем реформировать различные части администрации и, наконец, обеспечить государственные учреждения конституцией, основанной на истинном духе русского народа».

В комитете обсуждались реформа сената, проект учреждения министерств, крестьянская реформа. Уже в 1801 году было дано право землевладения купцам, мещанам и казённым поселянам. Тогда же упразднена Тайная экспедиция, отменены пытки, разрешён ввоз иностранных книг и деятельность частных типографий. Вернулись на службу все уволенные Павлом военные и чиновники.

Кочубей считал Англию лучшим и естественным другом России. Однако Александр I все более поддаётся влиянию Пруссии, и Кочубей вступает с ним в противоречие. Кроме того, вице-канцлер считал неуместным новое расширение границ империи и всячески противился присоединению Грузии, уже фактически осуществлённому в последний год павловского царствования. Его переводят на другую работу.

8 сентября 1802 года был утверждён Манифест Александра I «Об учреждении министерств». Для управления государственными делами создаётся единое Министерство, разделённое на восемь отделений: военное, морское, иностранных дел, юстиции, внутренних дел, финансов, коммерции и народного просвещения. Руководитель каждого отделения именуется министром, и сами отделения официально называются министерствами.

Сразу три малоросса стали руководить ключевыми направлениями государственной жизни: Петр Завадовский создавал систему народного просвещения, Дмитрий Трощинский сначала возглавлял министерство уделов, а затем – юстиции. И, конечно, третий, но первый в ряду министров внутренних дел Российской империи – Виктор Павлович Кочубей. Никогда до хрущевских и брежневских времён выходцы из южнорусских губерний не имели такого представительства в высших эшелонах власти.

Старый приятель Кочубея и его сосед по имению Иван Котляревский оставил такой диалог в пьесе «Москаль-чарівник»:

– «Солдат. (…) У нас пословица есть: хохлы никуда не годятся, да голос у них хорош.

Михайло. Нiкуди не годяться? Нi, служивий, така ваша пословиця нiкуди тепер не годиться. Ось заглянь у столицю, в одну i в другу, та заглянь в сенат, та кинь по мiнiстрах, та тогдi i говори – чи годяться нашi куди, чи нi?»

В своё время Кочубею пришлось даже испытать гнев Павла I, который отрицательно отнёсся к его записке «О недостатках устройства южных земель России», но в 1802 г. именно по его инициативе Новороссия обрела своё окончательное административно-территориальное деление: была разделена на Таврическую, Херсонскую и Екатеринославскую губернии. В.П. Кочубей высказал тогда надежду, что в ближайшем будущем Одесса сделается важнейшим портом и экспортным пунктом империи.

В 1807 году император Александр отправляется в Тильзит и заключает союз с Наполеоном. Граф Кочубей не побоялся высказать государю своё несогласие, ибо считал, что беспринципный компромисс с агрессором не приведет к долговременному миру. Кочубей стал не жертвой власти, а жертвой интриг. Французский посол Савари раскрыл перед царём контакты Кочубея с английским послом. Александр посчитал это оскорбительным лично для себя – и Кочубей был лишён министерского поста на двенадцать лет.

Теперь экс-министр, наконец, мог заняться своей Диканькой. По некоторым данным, там он побывал на крещении своего родственника, будущего классика Николая Гоголя. Там появляются дворец и триумфальная арка, сохранившаяся до наших дней.

В 1810 году Кочубей стал членом Государственного совета, а два года спустя, когда Наполеон напал на Россию, он вновь оказался вблизи государя. Именно Кочубей рекомендует государю кандидатуру будущего фельдмаршала Михаила Кутузова, героя войны и кумира народа, на пост главнокомандующего.

После войны Кочубей снова удалился в Малороссию, но с 1819 года по июнь 1823 года – вновь на посту главы МВД. Он так и не сумел вернуть себе утраченного с 1807 года доверия Александра. Из министерства были выделены целые сегменты, у государя в фаворе были совсем другие советники – А. Аракчеев, кн. А. Н. Голицын. Ни тема военных поселений, ни создание библейского общества Виктора Павловича не увлекали. Свои усилия он направил на создание непротиворечивого законодательства.

После смерти Александра граф возвращается к активной деятельности. Николай I привлёк Кочубея к разбору дел, оставшихся после предшественника. Ему поручалось подготовить такие предложения, которые бы сделали невозможным повторение восстания декабристов.

В 1831 году Кочубей получил кроме графского ещё и княжеское достоинство, а тремя годами позднее – чин канцлера. Таким образом, к концу жизни по чинам и титулам он полностью сравнялся с дядей – Александром Андреевичем Безбородко.

3 июня 1834 года князь Виктор Павлович Кочубей скончался от припадка грудной жабы (стенокардии) и был похоронен в церкви Святого Духа Александро-Невской лавры в Петербурге.

Биография В. П. Кочубея была бы неполной, если не вспомнить отношения его с Пушкиным. А тут конфликт был куда более непримиримый, чем с Павлом или Александром, и лишь немного недотягивал до конфликта его прадеда с Мазепой.

Встреча Наталии Викторовны Кочубей с Александром Сергеевичем Пушкиным относится к первым годам его учёбы в Лицее. Проводя летние месяцы вместе с родителями на даче в Царском Селе, юная графиня часто встречалась с лицеистами.

Позднее в набросках к автобиографии под периодом «1813 год» Пушкин запишет: «Гр. Кочубей». По мнению М. А. Корфа, «едва ли не она (а не Бакунина) была первым предметом любви Пушкина». Возможно, ей посвящены стихотворения «Измены» (1815) и «Воспоминаньем упоенный» (1819).

П. К. Губер в своей книге «Донжуанский список А. С. Пушкина» (1923) выдвигал такую гипотезу расшифровки инициалов «NN» (не получившую, правда, никакой поддержки): «…Пушкин нашёл в своём чувстве кН. В. Кочубей-Строгановой новый, обильный источник поэтического возбуждения, не иссякавший до 1828 г. С воспоминаниями о Наталии Викторовне, кроме «Полтавы», можно связать «Кавказского Пленника», «Бахчисарайский Фонтан», «Разговор книгопродавца с поэтом», некоторые лирические строфы «Евгения Онегина» и, наконец, по собственному признанию Пушкина, кое-какие штрихи в характере Татьяны».

Кочубей не видел в Пушкине своего зятя и выдал дочь замуж за Александра Григорьевича Строганова, троюродного брата будущей супруги поэта. Поэт не остался в долгу и в 1830 году в стихотворении «Моя родословная» припомнил дядюшку Виктора Павловича: «В князья не прыгал из хохлов». Год спустя в князья «прыгнет из хохлов» и сам Кочубей.

Первый бал, который Пушкин посетил вместе с молодой супругой, состоялся в особняке Кочубея. Там присутствовала и дочь хозяина вместе с мужем, который в октябре 1831 года был произведён в чин генерал-майора и назначен в свиту Его Величества. В первой половине ноября в восьмой главе «Евгения Онегина» появляются строки, в которых, по мнению П. В. Плетнёва, поэт описал именно графиню Наталию Викторовну:

Позднее именно она всячески старалась предотвратить дуэль Пушкина с Дантесом. И это притом что на смерть её отца поэт отреагировал так: «Царь был неутешен, новые министры повесили головы». И добавил ходившую в те дни в списках эпитафию (не свою):

И это после выхода гоголевских «Вечеров на хуторе близ Диканьки» и его собственной «Полтавы»!

Исторический полёт «обыкновенного русского человека» Юрия Гагарина состоялся в день рождения первого русского капитана, обогнувшего земной шар. Юрий Фёдорович Лисянский, сын протоиерея нежинской церкви Св. Иоанна Богослова, родился 12 апреля 1773 года? и история его жизни не менее увлекательна, чем биография первого космонавта.

Точная дата рождения Юрия Лисянского была установлена сравнительно недавно. Во многих справочных издания было указано, что будущий капитан появился на свет 2 (13) августа 1773 года. При этом на его надгробии в Александро-Невской лавре выбита дата 2 апреля. Эта дата точнее, но и она неверна.

В метрической книге храма, в котором служил отец Лисянского, указано, что он родился 1 (12) апреля.

Юрий Фёдорович Лисянский

Род Лисянских происходит от польского шляхтича Стефана, ещё при царе Алексее Михайловиче бежавшего из крымского плена и попавшего в Лубенский полк. Затем его потомки занимали старшинские должности в Нежинском казачьем полку. Однако отец мореплавателя Фёдор Герасимович пошёл по духовной линии – стал канцеляристом в киевской консистории, а затем был рукоположён в Нежине. Братья его, то есть дяди нашего героя, продолжали службу.

Десятилетиями это не имело большого значения в рамках одной семьи, но, когда у отца Фёдора и матушки Фотины родились сыновья Ананий и Юрий, ситуация поменялась. Нужно было всякому уважаемому роду подтверждать своё дворянство.

Дяди Демьян и Иван Лисянские со своими наследниками сделали это легко, а вот сыновьям отца Фёдора предстояло быть записанными в духовное сословие. Многие уважаемые роды лишились таким образом целых ветвей, но только не Лисянские. Почему?

Жили они в Нежине, а значит, в Петербурге имелась у них не просто «пушистая лапа», но и целая непротекающая «крыша», как бы сказали теперь. Это приближённый к самой государыне Александр Андреевич Безбородко. Он-то и составил протекцию недорослям Ананию и Юрию Лисянским в столичный Морской кадетский корпус. Там Юрий нашёл старшего товарища – остзейского дворянина Адама Крузенштерна, просившего называть себя Иваном Фёдоровичем.

В марте 1786 года Юрий Лисянский был произведён в гардемарины.

Выпущен из корпуса гардемарин Лисянский был досрочно. Нет, не ради штурма Очакова и баталий адмирала Ушакова, а для дел куда более неприятных и опасных для империи и её столицы. В 1788 году Екатерина Великая вела войну на два фронта – с османским султаном и собственным двоюродным братом – шведским королём Густавом III.

Эту кампанию не очень-то любят вспоминать историки и авторы учебников. И вовсе не из-за её ничейного результата, ведь обороны Севастополя и Порт-Артура куда более прославляют, несмотря на куда более печальный финал. Даже разгром эскадры Рожественского в Цусимском проливе подробно излагают школьникам.

А дело в том, что Петербург, Кронштадт и Ревель оказались уязвимы перед шведским флотом, и только подвиги русских моряков спасли столицу от разрушения и поругания.

Лисянский был назначен на 38-пушечный фрегат «Подражислав» Балтийского флота. Участвовал на нём в Гогландском, Эландском, Ревельском и Выборгском морских сражениях.

В марте 1789 года произведён в мичманы «за отличия», а в 1793 году – в лейтенанты.

А дальше лейтенант Лисянский был направлен на практику в британский королевский флот. Брат же его остался в Кронштадте. Поначалу Юрий окунулся в лондонскую жизнь и писал Ананию:

«Я же, с моей стороны, за удовольствие себе поставляю уведомить, что провожу время в Лондоне довольно весело, ознакомясь с домами первых здешних фамилий, кроме сего, Лондон наполнен таким множеством публичных забав, что только должно иметь охоту и деньги.

Вчерашний вечер я провел в концерте, которой был даван в пользу бедных под надзиранием принца валискаго (будущего короля Георга IV. – Прим, автора) и где присутствовало по крайней мере 1500 человек. <…>

Турецкой посол на сих днях выехал из Лондона, и все утверждают, что двор наш тому притчиною. Вчерашние газеты наполнены были, что Россия, не удовольствуясъ разделом Польши, решилась овладеть Константинополем. Я уверен, что посланник весьма рад был оставить Лондон, где он всякой день видел себя страшно окарикатуренным. Его даже в «Ежемесячное сочинение» внесли раком, а всего хуже, что етот бедный человек нигде в публике покою иметь не мог.

Например, в Италианской опере, которую он очень любил, все глаза всегда были обращены на его бороду, другие с наглостию наводили ему свои ларнеты в лицо, хотя сидели подле самого бока, а ето весьма противу суръюзнаго воспитания масульманов.

Все сие происходит в Англии от вольности, которая иногда и в бесчинство превращается. Газеты здешние в дерзости также никому не уступят».

А затем начались плавания через океан, в Америку и на остров Ньюфаундленд.

«Я уже в Америке и живу так хорошо, что не имею ни сил, ни бумаги, дабы довольно описать моё положение. Капитан мой меня любит, с офицерами же я обхожусь дружески, а всего более вина у нас такой источник, что ежели оное смешать с ромом, францускою водкою, джином и портером, то выйдет целой океан. Как вы думаете, вить ето рай, а не служба.

Не успеешь встать с постели, то кричиш грогу стакан, умывшись делаишъ повторение и садисся за чай, которой по большой части состоит из того же спирту, после онаго не в продолжительном времени зовут фыштикатъ (т. е. завтракать. – Прим, автора) и потчуют опять грогом. В 2 часа обед, за которым ненарочно выпьешь до дюжины рюмок вина и после снятия скатери сидишь до 6 часов, а часто до упокою за портвейном, который ежеминутно двигается в графинах вокруг стола. При каждой рюмке споминаится какой-нибуть государь или герой, как здесь все делается с сентементом.

Коротко сказать, после обеда непременно должно быть пъяну, а иногда отправитца во свою каюту в таковом положению, что ежели кто поутру спросит: «Как ты дошол до постели и кто тебя раздел?», то должно сказать: «Не знаю». Однако таковые вопросы бывают редко там, где по большой части все находятся в одном положении».

Побывал он в Вест-Индии и там увидел чернокожих рабов:

«С 11-го же февраля по 27-е претерпели шторм, которой такразслабил судно, что принуждены мы нашлись спустится в W-ю Индию для подчинки. В етой части света я было остался навсегда от желтой горячки, которою получил у острова Невеса и от которой здесь мрут тысячами, но слава Богу, теперь здоров и достиг обратно до Америки в прежнем своем положении.

Об W-m Индии я вам могу сказать коротко, что она наполнена неграми, невольниками европейцов, которые производят сахар, кофе, ром и продчие продукты жарких климатов для своих господ. Положение сих склавов весьма бедные везде, их же властители проводят свою жизнь в изобилии. Я бы никогда не поверил, что агличана могут так жестоко обходиться с людьми, ежели бы не был сам тому свидетелем на острове Антиге, где нередко случалось видеть несчастных арапов, употребляемых вместо лошадей».

К тому времени он успел завоевать уважение адмирала и капитана корабля.

Как волонтёр английского флота Лисянский участвовал в сражениях с французскими кораблями. Отличился он и в бою с французским фрегатом «Элизабет», в ходе которого был контужен. Вернувшись из Вест-Индии в Соединённые Штаты, Лисянский получил отпуск и полгода путешествовал по этой стране.

Дневники и письма, оставленные им, содержат богатые сведения по географии, экономике, политической жизни и культуре США. Там он побывал в Филадельфии и был принят президентом Вашингтоном.

«Вашингтон обласкал меня таким образом, что я по гроб жизни должен ему остаться благодарным и всегда сказать, что не было в свете величее мужа сего. Простота его жизни и благосклонность в обхождении таковы, что в одно мгновенье поражают и удивляют чувства», – писал он брату.

А дальше довелось ему побывать и на мысе Доброй Надежды, и в Индии. Но вокруг света он на английском корабле так и не отправился. Пришлось ждать русской экспедиции.

Вернувшись в Россию в 1798 году, Лисянский был произведён в чин капитан-лейтенанта и получил в командование фрегат «Автроил». В ноябре 1802 года он был награждён орденом Святого Георгия 4-й степени. В конце того же года в связи с планами совершения кругосветного путешествия был командирован в Гамбург для закупки судов.

Однако с первых шагов их ждала неудача. В Гамбурге они с мастером Разумовым не нашли подходящих судов и были вынуждены выехать в Англию.

Там Лисянский приобрёл два шлюпа: 16-пушечный «Леандр» водоизмещением в 450 т, который позже был переименован в «Надежду», и 14-пушечный «Темза» водоизмещением 370 т, который стал называться «Нева», а также необходимые навигационные, астрономические и физические инструменты, лекарства и одежду.

Профессиональный выбор кораблей, инструментов и снаряжения для экипажей в немалой степени способствовал успешному решению задач экспедиции.

Финансирование экспедиции осуществлялось Российско-Американской компанией совместно с правительством: нужно было обеспечить перевозку мехов с Аляски, не прибегая к услугам зарубежных посредников. Кроме того, шлюпы должны были доставить в Японию посольство во главе с Николаем Резановым и сопровождать своим присутствием посольство графа Юрия Головкина в Китай к богдыхану Цзяцину.

Маршрут предстоявшего плавания, разработанный Крузенштерном и Лисянским, пролегал через Балтийское и Северное моря, Атлантический океан и, обогнув Южную Америку, следовал к Гавайским островам. Отсюда «Нева» должна была идти к острову Кадьяк, где находилась главная контора Российско-Американской компании, взять груз пушнины и доставить его в Кантон (Гуанчжоу).

За три года похода корабли Крузенштерна и Лисянского только 375 дней следовали вместе и 720 дней – самостоятельно. За время плавания Юрий Фёдорович вёл детальные наблюдения за ветрами и течениями, составил богатые минеральные, зоологические, этнографические и ботанические коллекции, выполнил описания десятков островов и многих сотен миль морских побережий. Лисянский открыл один из Гавайских островов, который по сей день назван его именем.

Крузенштерн считал, что необходимо относиться к команде мягко. Лисянский ввёл на «Неве» суровую дисциплину и активно применял телесные наказания. Очень неприглядно отзывались о нём и священник Гедеон (за нерадение в вере и даже запреты проводить богослужения), который был высажен с корабля в российских владениях, и мичман Берг, отправленный в отставку по возвращении.

Пока Крузенштерн на «Надежде» разбирался с Резановым на тему того, кто из них глава экспедиции, а матросы и офицеры этого шлюпа наслаждались с легкодоступными полинезийскими девушками и откупались от их братьев-людоедов кусками обручей от бочек, на Лисянского была возложена миссия посещения Камчатки и Аляски. И там, в Русской Америке, ему пришлось вступить в бой.

Лисянский получил просьбу главного правителя русских поселений в Америке А. А. Баранова о помощи в освобождении Ситки, взятой индейским племенем тлинкитов. Последовал кровопролитный штурм укрепления туземцев, и в конце концов они вынуждены были ретироваться. На острове Ситка была основана крепость Ново-Архангельск, а русское влияние полностью распространено на Архипелаг Александра.

А далее с трудностями – в путь, в Россию. Если научно-исследовательская часть экспедиции была выполнена успешно, то дипломатическая – провалена напрочь. Миссия Резанова не была принята японцами должным образом, моряки «Надежды» даже не смогли сойти на берег в Нагасаки. Посольство графа Головкина добиралось посуху через всю Сибирь и не доехало до Пекина.

«Нева» пришвартовалась в Кронштадте 17 августа 1806 года, а «Надежда» – 11 сентября. Так Лисянский и его команда остались в истории первыми русскими, прошедшими вокруг света, а сам капитан – первым малороссом, совершившим это.

Юрий Лисянский ещё несколько лет служил в российском флоте. Довелось ему в 1807–1808 годах командовать линейным кораблём «Зачатие Святой Анны» и корветом «Эмгейтен», участвовал в боевых столкновениях с британскими и шведскими кораблями. С 1808 года он командовал отрядом «личных яхт Его Императорского Величества» из девяти судов.

В 1809 году, после завоевания Финляндии, Юрий Фёдорович был уволен в отставку по прошению с чином капитана 1-го ранга.

Одной из причин столь ранней отставки стал отказ военного ведомства профинансировать издание путевых записок Лисянского. На собственные средства капитан опубликовал на основе своих записей книгу «Путешествие вокруг света» в 1812 году (два тома и атлас карт и рисунков). Российская читающая публика встретила книгу без энтузиазма, а вот английское издание получило похвальные отзывы публики и было распродано в считанные месяцы двумя годами позже.

В 1807 году Лисянский женился на Шарлотте Карловне Жандр (урождённой Брюнольд), вдове петербургского чиновника. Семья жила большей частью в имении Кобрино под Гатчиной. Лисянские воспитали шестерых детей, один из которых Платон (1820–1900), в отличие от отца, дослужился до полного адмирала.

Юрий Лисянский умер 6 марта 1837 года ^и был похоронен в «Некрополе мастеров искусств» на Тихвинском кладбище Александро-Невской лавры, неподалёку от Карамзина и Гнедича. Надпись на его надгробии гласит: «Флота Капитанъ 1-го ранга/ ЮРIЙ ФЕДОРОВИЧЪ ЛИСЯНСКIЙ / Командовавшiй кораблемъ НЕВА во время первого путешествiя / Русскихъ вокругъ света съ 1803 по 1806 годъ».

29 января 1805 года харьковцы праздновали открытие университета. Пожалуй, со времени визита матушки государыни в 1787 году губернский город не видел таких торжеств. И ещё долго не увидит. Как же получилось, что первый университет на юге России открыли именно в Харькове? Ведь были и другие проекты.

Например, граф Кирилл Разумовский не одно десятилетие ходил к государям с проектом основания храма наук в гетманской столице Батурине, Киеву пришлось ждать следующего царствования, а Херсон и Екатеринослав были обойдены такой честью вообще.

«Дней Александровых прекрасное начало»… На всю огромную империю – только два университета – Московский и доставшийся в наследство от Речи Посполитой Виленский. То, что этого мало, понимали и сам государь, и первый министр народного просвещения граф Петр Васильевич Завадовский. Именно его ведомству и принадлежала идея создания единой системы образования.

25 января 1803 года в доме П.В. Завадовского состоялось первое заседание Главного правления училищ, на котором были прочитаны «Предварительные правила народного просвещения». Россия делилась на шесть учебных округов. Во главе округа стоял университет.

Каждый из губернских городов теперь имел своё «губернское училище или гимназию», находившиеся под контролем университета. Директор гимназии был вместе с тем и директором уездных училищ, которых предполагалось, по меньшей мере, по одному в каждом уездном и губернском городе. Наконец, смотритель уездного училища был, в свою очередь, начальником приходских училищ своего уезда. Обучение было бесплатным и доступным для всех сословий. Чтобы поднять престиж гимназического образования, Завадовский отдал своих 10- и 11-летних сыновей, камер-юнкеров, в гимназию.

12 декабря 1802 года был утверждён акт об открытии (на базе захиревшей, но существовавшей с 1632 года Академии Густавиана) Дерптского (ныне Тартуского) университета. На базе Казанской гимназии в 1804 году был учрежден Казанский университет, одновременно с ним – Харьковский.

Учебное и административное устройство университетов основывалось на положениях устава 1804 года, проект которого был предложен харьковцем Василием Каразиным, занимавшим в то время должность в качестве правителя дел главного правления училищ.

Важнейшим отличием этого устава являлась университетская автономия, предполагавшая выборность ректоров, проректоров, профессоров при тайном голосовании, право университета утверждать в учёных степенях, открывать кафедры. В соответствии с уставом университет определялся как «высшее учебное сословие», в котором «приготовляется юношество для вступления в различные звания государственной службы».

Безусловно, главная заслуга в открытии университета в Харькове принадлежит Василию Назаровичу Каразину, который подготовил проект и, как бы теперь сказали, пролоббировал это решение наверху. В начале царствования Александра харьковский помещик Василий Каразин написал анонимное письмо на высочайшее имя с предложениями реформ в духе идей Просвещения. Его идеи понравились молодому государю, автор был разыскан и получил право непосредственно обращаться к императору.

За то время, пока у него существовал высочайший «допуск», Каразин успел довести свои идеи и добиться их внедрения. Земляки знали о возможностях просвещённого харьковского помещика в столице и поэтому с доверием отнеслись к идее сбора средств на открытие университета.

Главным его аргументом в пользу этой идеи было то, что будущим студентам было где готовиться к поступлению. Подготовленных слушателей могли дать университету Харьковский коллегиум и Белгородская семинария, из которых казённокоштными студентами были приняты с разрешения Синода 33 семинариста. По мысли Каразина, университет должен был явиться «не школой по немецкому образцу устроенной, а всеобъемлющим училищем», заключающем в себе соединение различных академий (наук, искусств, инженерной, духовной), университета и низших профессиональных школ.

Структура университета изначально включала четыре отделения: физических и математических наук, словесных наук, нравственных и политических наук, врачебных и медицинских наук и 25 кафедр. Отделение врачебных и медицинских наук из-за отсутствия желающих на нём учиться было открыто только в 1811 году. Студенты первого курса должны были выслушать курс общих наук, а затем могли выбирать специализацию.

Однако на месте подготовка к открытию храма науки проходила не без приключений.

Когда решение наверху уже было принято, в самом Харькове происходила нешуточная баталия. Казалось бы, император Александр I 24 января (5 февраля) 1803 г. издал соответствующий указ, назначил попечителем учебного округа графа Северина Потоцкого, но…

20 мая 1803 года по личному распоряжению губернатора Артакова Харьковский городской голова Егор Урюпин был объявлен умалишённым и насильно помещён в сумасшедший дом. Его болезнь, ставшая поводом для этих действий, продолжалась всего три дня и явно не была помешательством. Купцы Харькова в тот же день заявили, что готовы взять Егора Егоровича на своё попечение и смотрение. Однако харьковский губернатор уже назначил выборы нового городского головы. А тут ещё помещик Каразин со своими планами открытия университета, которые губернатор Артаков упорно не одобрял (отсюда и прижилось в наших краях словечко «заартачиться»), а городская дума поддерживала. Урюпиным на открытие храма науки была собрана от купечества сумма, в семь раз превышающая годовой бюджет города.

К мысли об основании университета Каразин склонил местное дворянство, которое пожертвовало для этого 400 000 рублей. Другие пожертвования (купечества и граждан, екатеринославского дворянства и т. п.) получены были также благодаря влиянию Каразина. Активно поддерживал становление университета и первый харьковский епископ Христофор (Сулима). Из опекаемого им коллегиума вышли не только студенты, но и преподаватели, например, профессор Тимковский. О качестве преподавания в этом учебном заведении говорит тот факт, что в харьковском коллегиуме учился переводчик «Илиады» на русский язык Гнедич.

Однако университет и открылся, только когда Иван Бахтин (1756–1818) сменил на посту губернатора Артакова. Он был человеком просвещённым и к тому же пиитом. Под университетский корпус выделил губернаторскую резиденцию, тот самый дом, где останавливалась по дороге из Крыма Екатерина Великая. Там вуз и находился до 1962 года.

Как же привлекались студенты и слушатели?

Императорский Харьковский университет. Открытка нач. ХХ в.

Для привлечения дворян попечителю Потоцкому приходилось обращаться к содействию окрестных губернаторов. Для купцов и мещан поступление в университет возможно было только

Императорский Харьковский университет. Открытка нач. XX в. после получения увольнительного свидетельства от их обществ, выхлопотать которое было нелегко. Лицам податных сословий поступление в университет было ещё более трудным, да и, по одному из разъяснений министра народного просвещения, во время пребывания их в университете, они считались не студентами, а только вольнослушателями.

В 1805 году изъявили желание поступить в университет ещё 41 человек, однако после сдачи экзаменов были приняты только 24 из них. Таким образом, всего было принято 57 студентов. В 1807 году их было 65, в 1809-м – 72, в 1811-м – 118. Обычно заполнены были только вакансии казеннокоштных, своекоштных поступало мало, особенно на отделение врачебных наук (медицинский факультет), где первый полноценный выпуск принятых в 1811 году студентов состоялся только в 1814 году; до этого, в 1808 году, был выпущен 1 лекарь, в 1809-м – 2 лекаря, в 1812-м -1 лекарь, в 1814-м – 6 кандидатов медицины и 2 лекаря. Чтобы привлечь слушателей на этот факультет, университет должен был давать им разные льготы. Недостаток в студентах заставлял университет относиться очень снисходительно к познаниям абитуриентов.

Но студентов должен был кто-то учить. Русских профессоров не хватало, и попечитель граф Потоцкий обратился к великому Гете с просьбой рекомендовать преподавателей-немцев. Вот как они подбирали профессора философии. Рассматривалось несколько кандидатур на эту должность. Знаменитый Фихте был забракован по причине недостаточного знания латыни, которая была тогда основным языком обучения, и каждый недавний гимназист или семинарист овладевали ею до поступления в университет. Немецкий же язык, хотя и изучался почти повсеместно, не стал ещё общеупотребительным, а русский только вырабатывал научную терминологию.

Потоцкий и Гете остановились на кандидатуре профессора Иоганна Шада. «Шад, – писал Гете попечителю учебного округа графу Северину Потоцкому в письме от 23 ноября 1803 г., – изучил догматы различных христианских вероисповеданий, особливо законодательство и историю, семь лет уже живёт в Иене, где частью продолжает своё философическое учение, частью старается распространять необходимые для философа эмпирические познания и, невзирая на множество философических лекций, никогда не имеет недостатка в слушателях, причём все выхваляют его ясное и сильное преподавание».

Получив приглашение занять кафедру философии в Харьковском университете на весьма выгодных условиях, во много раз более сытных, чем в то время в Европе, Шад переехал в Харьков (утверждён 1 февраля 1804 г.). Здесь он стал читать логику, этику, психологию, метафизику, естественное право и историю философии. Владея в совершенстве латинским языком, который он усвоил ещё в иезуитской семинарии, профессор знакомил харьковцев с невиданным доселе знанием.

Среди первых выпускников Императорского Харьковского университета был первый харьковский литератор Аким Нахимов, двоюродный дядя великого адмирала. Когда при университете были открыты курсы для чиновников, Акима Николаевича пригласили туда читать курс словесности (русский язык и грамматику). Для проведения занятий он специально подбирал такой материал, который бы заставлял его чиновных учеников задуматься над своим положением, пробуждал уснувшую совесть.

Так, его слушателям приходилось записывать на доске его стихотворение «Похвала гусиному перу», заканчивающееся словами: «Подьячие, главу пред гусем преклоните!»

Или велел спрягать глаголы «брать» и «драть», что сразу же вызывало соответствующие ассоциации. В 1811 году он покидает университет и поселяется в Шейнине. На прощание он оставил такой отзыв о совсем ещё юной Alma Mater:

…Я видел дивное сословие ученых,Которы в подвигах, их званию достойных,Хранили здравый смысл, честь, нравы и покой;От зависти они не грызлись меж собой.Я видел торжество наук, достоинств, чести,Позор невежества, изгнанье подлой лести,В семействах тишину и счастие везде;Я видел всё сие и видел всё… во сне!

Университет учредил в 1812 году первую местную газету – «Харьковский еженедельник». Выходила она каждую субботу тиражом в 600 экземпляров в формате 1/2 печатного листа. Подписная цена для харьковских подписчиков равнялась 10 рублям, а для иногородних – 12 целковым.

При выпуске первого номера университетскому цензурному комитету пришлось не только проверять статьи на благонадёжность, но и работать корректором. Именно блюстители порядка обнаружили в рукописи «множество погрешностей против русской речи и грамматических ошибок».

Целью издания в редакции считали не только информирование обывателей о городских новостях, а нечто иное: «Предметом сих листов являются общеполезные знания экономии и технологии, основанные на опыте славных мужей, также важные коммерческие известия и напоследок в приятной беседе служащие предметы, как-то: небольшие стихи, анекдоты и пр.».

На полосах газеты можно было встретить статьи о способе очистки прогорклого масла, о полировании стали и т. п. «Гвоздем» номера считалась статья профессора сельского хозяйства Нельдехена «О причинах, почему во многих очень плодородных странах хозяин не получает от своего домоводства тех выгод, какие он мог бы получать».

Увы, вышло лишь двенадцать номеров газеты. Подписчиков у неё набралось только 25, а Нельдехену пришлось поручиться за издателя в возврате денег перед правлением университетской типографии. Но не финансовые трудности положили конец изданию: их вполне можно было преодолеть в мирное время. Да и цензурные придирки можно пережить, если не сильно нарываться. Однако окончательно сгубило первую харьковскую газету нашествие войск Наполеона. Не до забав стало харьковцам, и средства понадобились для помощи армии. Одна только городская дума собрала в помощь войскам 23 тыс. рублей… До выхода следующей газеты – «Харьковских известий» – пришлось ждать почти пять лет.

В 1905 году Каразину в Харькове был установлен памятник, переезжавший с места на место четыре раза и в настоящее время находящийся возле главного входа в университет. Улица попечителя Потоцкого украсила карту города лишь в 2015 году. Могила первого ректора Рижского была снесена в первые годы советской власти вместе с Каплуновской церковью.

Университет в Харькове существует по сей день. Его пытались украинизаторы 20-х переделать в «институт народного образования», большевики уничтожали и увольняли профессоров, а советские кадровики отбирали на учебу «классово-правильный» контингент. Да и сейчас вузу приходится жить в обстановке, мало отличающейся от времен наркома Скрыпника.

Василий Каразин – один из самых знаменитых людей в истории Харькова. Неудивительно, что он удостоился первого в городе памятника в полный рост. О том, что стараниями Каразина в Харькове было основано первое высшее учебное заведение города – Харьковский Императорский университет, – знают даже школьники. Но у Каразина была и ещё одна сторона общественной деятельности, менее известная потомкам, но замеченная современниками настолько, что знаменитый просветитель не раз попадал в немилость к государям, был принуждён безвылазно сидеть в своём имении и даже коротал дни в каземате Шлиссельбургской крепости.

К уголовщине основатель харьковского университета, конечно же, отношения не имел, чужие и казённые деньги не присваивал, но был необычайно активен и всегда желал высказаться по волнующим его поводам. В течение десятилетий он упорно излагал свою точку зрения на проведение реформ и окультуривание общественной жизни. При этом он не состоял в популярных в те времена дворянских тайных обществах и ложах, в исторические хроники в ранге возмутителя спокойствия попадал, а в бунтовщиках не числился.

Открытие памятника В. Н. Каразину, Харьков, Университетский сад, 1905

Проблемы с властью у него начались ещё в правление императора Павла. В 1798 году 25-летний Василий хотел тайно пробраться за границу. Почему тайно? Да просто потому, что не захотел проходить сложную бюрократическую процедуру получения паспорта, который и являлся дозволением на пересечение рубежей империи. И цель была у него самая что ни на есть благонамеренная – не присоединяться к революционерам и генералу Бонапарту, а всего лишь совершенствоваться в науках. Беглец был задержан под Ковно и, предупреждая донесение властей, отправил государю письмо. Каразин был прощён императором после личного свидания. Так он понял, что сможет влиять на жизнь страны и стал писать письма августейшим читателям.

В начале царствования Александра I харьковский помещик Василий Каразин написал анонимное письмо на высочайшее имя с предложениями реформ в духе идей Просвещения. Его наработки понравились молодому государю, автор был разыскан и получил право непосредственно обращаться к императору.

За то время, пока у него существовал высочайший «допуск», Каразин успел довести свои идеи и добиться их внедрения. Земляки знали о возможностях просвещённого харьковского помещика в столице и поэтому с доверием отнеслись к идее сбора средств на открытие университета.

Однако вскоре, в 1804 году государь отказал Каразину в «допуске к телу». «Государь, по словам Аделунга и Эйнбродта, чрезвычайно внимателен к людям возвышенных чувств и в тех лицах, которыми себя окружает, не терпит ничего неблагородного и особенно неблагодарности, хотя и снисходит к их слабостям по человечеству. Василий Назарьевич Каразин, очень умный человек, назначенный государем в статс-секретари по рекомендации Николая Николаевича Новосильцева, потерял доверенность государя и впал в немилость только потому, что осмелился при докладе опорочивать действия покровителя своего, Новосильцева, по какому-то делу, не объяснившись с ним предварительно», – писал С. П. Жихарев в «Дневнике чиновника».

Уже удалённый от двора, он продолжал писать вышестоящему начальству. В 1820 году Каразин снова написал письмо императору, в котором предупреждал о социальных и политических потрясениях, надвигавшихся на государство, отчасти предсказав и вооружённое восстание, произошедшее в Петербурге пять лет спустя. Знавший Василия Назаровича лично государь дал ему поручение все свои политические мысли изложить в развёрнутом виде. Вот лишь несколько пунктов этой записки, составившей несколько увесистых тетрадей.

Первым пунктом Василий Каразин указал на религиозное неравноправие, начавшее усугубляться к концу царствования Александра: «Не только все сословия народа, но и все вероисповедания как будто нарочно оскорбляются и раздражаются в таком государстве, которое с незапамятных времён было образцом терпимости…»

Вторым пунктом досталось иностранцам, занявшим ведущие места в министерстве финансов. Их деятельность, по версии Каразина, вела «к государственному банкротству, обогащая только спекулянтов».

В третьем пункте он «наехал» на министерство народного просвещения, не предпринимавшее, по его мнению, достаточных шагов к развитию наук и народного образования.

Деятельность морского министерства была охарактеризована фразой «миллионы расхищаются без малейшей пользы для государства». На главной военно-морской базе в Кронштадте Каразин обнаружил разваливающиеся здания и гниющие корабли.

Принципы отношений между верховной властью Каразин нашёл устаревшими: «Время заменить религиозное почитание к престолу иным, основанным на законе».

После получения седьмой, завершающей тетради каразинских размышлений о состоянии дел в государстве и необходимости преобразований, государь повелел автора арестовать и препроводить в Шлиссельбургскую крепость. После полугодичной отсидки в крепости ему было предписано отправляться в собственное имение Кручик в Богодуховском уезде Харьковской губернии, где он должен был пребывать безвыездно, а переписываться с кем-либо дозволялось только через губернатора В. Г. Муратова.

Это лишь одна версия повторного впадения в немилость. Историк Н. К. Шильдер утверждал, что Каразин попал в крепость по подозрению в подстрекательстве к бунту Преображенского полка.

Строгий надзор был снят с Каразина лишь после смерти Александра. После подавления восстания декабристов новый император Николай потребовал от всех дворян письменного заверения в том, что они не состояли в тайных обществах. Каразин использовал написание подобного документа, чтобы сообщить государю о несправедливости своего наказания. Родственники дважды перехватывали письма Каразина и уничтожали. Но третье дошло до адресата. Каразину разрешили выезжать из имения и путешествовать по стране, но до конца жизни ему было запрещено появляться в столичном Петербурге, дабы речами и записками он не утомлял двор и великосветское общество.

В ряду чиновников, служивших непосредственно в Харькове, граф Юрий Александрович Головкин (1762–1846) занимает особое место. Он был не только самым пожилым ответственным лицом, но и обладателем самого высокого гражданского чина (действительный тайный советник), отправленным государем в губернский город. А ещё граф оказался одним из немногих, кому удалось от Екатерины II до Николая I пройти без единой опалы.

Род Головкиных служил московским государям верой и правдой. Боярина Ивана Ивановича можно сыскать в окружении младшего брата великого князя Василия III Юрия Иоанновича. Затем его потомство участвовало и в избрании на царство Бориса Годунова, и в трагических событиях Смуты. И при первых Романовых Головкины также были при делах государевых, но самую феноменальную карьеру сделал Гавриил Иванович (1660–1734) – Петр Великий сделал его первым русским канцлером и одним из первых графов. Умудрился граф Таврило не просто выжить, но и не пострадать в череде государственных переворотов после кончины государя. Меншиков отправился в Березов, Долгорукие в ссылку, а он служил всем венценосным особам вплоть до Анны Иоанновны. Его сын Михаил в 1741 году был приговорён к смерти, а затем отправлен в ссылку на Колыму.

Дочь Анна (в замужестве Ягужинская, а затем Бестужева) в 1743 году была обвинена в заговоре против Елизаветы Петровны и образцово-показательно наказана. Приговор сначала звучал так: «Лопухиных всех троих и Анну Бестужеву казнить смертью, колесовать, вырезав язык», однако императрица проявила невиданную милость. Бестужеву били кнутом, вырезали язык и отправили в ссылку в Якутск. Эта история показана в фильме Светланы Дружининой «Гардемарины, вперёд!».

Юрий Александрович Головкин

Александра Гавриловича опала не постигла – он дослужился до действительного тайного советника и представлял империю при европейских дворах. Однако в Россию граф возвращаться не спешил, произвёл на свет 25 детей и крестил всех выживших в лютеранской вере. Его внук Юрий Александрович также оказался неподвластен изменениям политического климата, но уже во времена менее кровавые.

Казалось бы, что общего могло быть у родившегося в Лозанне и воспитывавшегося в Париже графа Жоржа Головкина с реалиями екатерининского царствования? В 1780-х годах, после смерти отца, Юрий Александрович вместе с двоюродными братьями возвратился в Россию и поступил на службу. Был зачислен в лейб-гвардии Преображенский полк, в августе 1782 года произведён в прапорщики, а в 1784 году пожалован в камер-юнкеры Высочайшего двора. Тогда же граф женился на фрейлине Екатерине Львовне Нарышкиной. Её мать, Мария Осиповна, урождённая Закревская, была против брака дочери с Головкиным, не имевшим состояния и на вид слабого здоровья. Тогда государыня пожаловала Головкину большие имения, и Нарышкины согласились и дали за дочерью юоо душ крестьян.

В 1787 году граф сопровождал императрицу в её путешествии в Тавриду и уже на обратном пути впервые посетил Харьков, не догадываясь, что полвека спустя город станет его последним местом службы. Затем, подобно прадеду и деду, Юрий Александрович стал делать карьеру по дипломатической части.

При Павле многие из «екатерининских орлов» были изгнаны со службы. Но только не граф Головкин. По словам князя П. В. Долгорукова, «однажды император Павел I сделал замечание сенаторам за неправильное решение дела, исключая графа Головкина, так как он совсем не знал русского языка, и указал ему на необходимость изучить русский как можно скорее». Вот так! Без знания языка страны, которой служишь, дойти по чиновной лестнице до сенатора, обер-церемонимейстера и тайного советника. В 1800 году, когда граф только начинал учить язык предков, государь назначил его главой коммерц-коллегии (этот пост был затем преобразован в министерский).

В 1805 году Александр I решил направить посольство к китайскому императору (богдыхану) Цзяцину. Во главе его был назначен Ю. А. Головкин. Граф встретил в Зимнем дворце графа Ф. П. Уварова, который спросил его по-французски: «Граф, вы едете в Китай?» (Китай по-французски звучит «Шин»). Головкин ему ответил: «Да, женерал, я еду в Шину», а пять минут спустя сказал кому-то: «Зачем Уваров говорит по-французски? Никогда не надо говорить на языке, который плохо знаешь!» Барон Модест Корф, заседавший в одной комиссии с Головкиным, когда тот уже был в преклонном возрасте, свидетельствовал, что имя своё граф подписывал «Юрья».

Целью посольства было установление регулярных торговых сношений между Россией и Китаем и уступка России берегов Амура. Команда Головкина составляла более 300 человек: в неё входили военные и чиновники, учёные и духовные лица. Для светских членов его установлена была особенная форма: мундир ведомства иностранных дел с прибавлением богатого серебряного шитья, военная сабля вместо шпаги и головной убор, представлявший нечто среднее между кивером и каской.

Посольство к богдыхану провалилось. Ещё в пределах России Головкин получил протест китайского правительства против многочисленности посольской свиты и должен был её сократить. Посольство добралось только до Урги (ныне – Улан-Батор, тогда принадлежал китайцам), где графу были предъявлены такие требования относительно церемониала его приёма (ритуал земного поклона – коутоу), что он счёл их неприемлемыми и воротился в Сибирь. Ещё почти полвека (до установления границы с Китаем) никто не мог спеть:

Неудача вызвала неудовольствие Александра I и Головкину долго пришлось прожить в Иркутске, пока ему не было разрешено явиться в Петербург.

После этого конфуза Головкин числился в отпуске десять лет. Правда, сказать, что он совсем бездельничал в Европе, было бы натяжкой. В 1808 году по поручению вдовствующей императрицы-матери Марии Федоровны он занимался сватовством великой княжны Екатерины Павловны с принцем Петером-Фридрихом-Георгом Ольденбургским. Возвратившись на службу, Головкин был посланником в Бадене, Вюртемберге и Австрии (1819–1822 гг.), после чего опять в течение девяти лет был в отпуске.

Затем Николай I, очень благоволивший к Головкину, назначил его в 1831 году членом Государственного Совета и обер-камергером.

В 1834 году министр народного просвещения С. С. Уваров писал государю, что Харьковскому учебному округу «нужен начальник, умеющий сочетать с твёрдостью нрава навык обходиться с людьми; начальник, поставленный довольно высоко в общем мнении, чтобы казаться в глазах подчинённых не только исполнителем воли высшего правительства, но и ходатаем, и заступником перед ним, – словом, беспристрастным ценителем и трудов, и слабостей своих подчинённых». Николай посчитал, что именно таким и является граф Головкин. Новоиспечённый попечитель тут же написал письмо ректору Харьковского университета И. Я. Кронебергу, что согласился принять это назначение для того, чтобы «с помощью просвещенных и ученых мужей, составляющих Харьковский университет, оставить о себе память в потомстве».

Внучатый племянник графа Головкина писатель В. А. Соллогуб вспоминал: «В Харькове я часто бывал у графа Головкина. Он изображал собой воплощение типа больших бар XVIII столетия. Большого роста, тучный, величавый, с огромным гладко выбритым лицом и густыми седыми волосами, зачёсанными по моде времён Екатерины II, орлиным носом и умными глазами, он всегда был одет изысканно, хотя по-старинному, носил чулки и башмаки с необыкновенно красивыми пряжками; когда он входил в комнату, покачиваясь и опирался на трость с драгоценным набалдашником, то распространял очень сильный и приятный запах французской пудры, которой была пропитана вся его одежда; к каждому из своих гостей (сам он почти ни у кого не бывал), по-старинному, обращался с любезным приветствием. Во всем он соблюдал обычаи прошлого и даже в преклонном возрасте продолжал волочиться за женщинами…»

Внучка фельдмаршала Кутузова Долли Фикельмон записала в своём дневнике: «Граф Головкин, дед Мари Потоцкой, очень приятный, удивительный для своего возраста человек, а ясность его ума может пристыдить многих молодых людей. Общество этого любезного восьмидесятилетнего мужчины для меня в тысячу раз предпочтительней общения с нынешними напыщенными молодыми людьми, на которых, в сущности нельзя особенно рассчитывать!»

Граф предложил министерству ряд идей по улучшению работы университета: он считал нужным построить новые здания, освободить профессоров от административной нагрузки и улучшить преподавание математических дисциплин. Впоследствии Д. И. Багалей заметил, что «всем стало легче жить и дышать при добром, гуманном Головкине».

При попечительстве графа были открыты ветеринарный институт, 2-я мужская гимназия и школа для девочек-сирот в Харькове, а также начальное народное училище в Дергачах. Духовная семинария и 1-я гимназия получили новые здания, в которых и по сей день учатся харьковчане. Все своё жалование граф отдавал на нужды университета.

С 1838 года он руководил округом преимущественно из Одессы и из-за границы. За долгую службу Головкин был удостоен всех высших российских орденов: Св. Анны 1-й степ. (1799), Св. Владимира 2-й степ. (1813), Белого Орла (1834), Св. Александра Невского (1801), Св. Владимира 1-й степ. (1840), Св. Апостола Андрея Первозванного (1834).

Скончался граф Юрий Александрович Головкин 21 января 1846 года в возрасте 83-х лет и погребён в своём имении Константиново Ромейского уезда Харьковской губернии (ныне Сумская обл.). Из принадлежавших ему 12 000 душ он обратил три четверти в майорат, который оставил детям своей единственной дочери Наталье, по мужу Салтыковой. О судьбе остального имущества Модест Корф рассказывал: «Продав остальное свое имение, граф, давно уже вдовый, еще при жизни передал два миллиона в руки жившей с ним долгое время самой простой женщины, жены ламповщика одного из петербургских театров. Несмотря на все это огромное состояние, в доме, в минуту его смерти, не нашлось ни копейки, так что для похорон пришлось заложить брильянтовый обер-камергерский ключ». Добрым помещиком был граф Юрий Александрович, не запорол на конюшне своих крепостных, которые стали предками Виктора Ющенко. А ведь в руках его и его дворни была, как потом оказалось, судьба многих губерний.

Так пресеклась графская ветвь рода Головкиных, а его потомкам по женской линии Николай I разрешил именоваться графами Салтыковыми-Головкиными.

Памятник графу существует и поставлен ещё при жизни. Он был воздвигнут в 1841 году на окраине села Кулешовка Недригайловского района Сумской области.

Как раз недалеко от приснопамятной Хоружевки. Монумент, правда, поставили в честь хорошо сохранившегося скелета мамонта, обнаруженного в 1839 году ученым-натуралистом Иваном Калиниченко. Представляет он собой чугунный памятник высотою в три метра и долгое время был единственным в мире памятником мамонту. На нем выбито: «Сия чрезвычайная редкость отыскана в присутствии владельца обер-камергера графа Ю.А. Головкина» и «Кости мамонта оставлены Харьковскому Университету и хранятся в Зоологическом кабинете».

В 1830–1831 гг. в Российской империи было две напасти: польское восстание и эпидемия холеры. И были люди, причём далеко не самые последние в стране, которые стали жертвами этих двух бедствий одновременно – великий князь Константин Павлович и фельдмаршал Дибич-Забалканский. Но мы остановимся только на эпидемии.

До 1823 года в России, как, впрочем, и в других странах, кроме Бенгалии, холерой никто не болел. А тогда она появилась в Астрахани вместе с индийскими купцами. центральная комиссия для пресечения холеры была образована 9 сентября 1830 года. Возглавить борьбу с «моровым поветрием» Николай I поручил министру внутренних дел Арсению Андреевичу Закревскому, который, по словам писателя Викентия Вересаева, «принял очень энергичные, но совершенно нелепые меры, всю Россию избороздил карантинами, – они совершенно парализовали хозяйственную жизнь страны, а эпидемии не остановили».

Николай I успокаивает москвичей

Тысячи людей и лошадей с товарными обозами задерживались у застав, высиживая карантин. В тех, кто пытался пробраться через оцепления, приказано было стрелять. Закревский же лично сообщал новости и статистику газетам. Пушкин, самоизолировавшийся в своем имении в Болдино, писал в своем дневнике: «Злоупотребления неразлучны с карантинными постановлениями, которых не понимают ни употребляемые на то люди, ни народ…».

Запреты на передвижение вызывали недовольство всех сословий и порождали холерные бунты. Особенно суровы они были в Тамбове и Севастополе.

Когда «собачья смерть» пришла в Москву, император Николай лично отправился в Белокаменную, чтобы не допустить повторения чумного бунта 1771 года. Торговля в городе прекратилась, банки перестали проводить платежи. Мужество венценосца вызвало горячий отклик у подданных, о чём свидетельствует стихотворение Пушкина «Герой», подписанное: «29 сентября 1830 года. Москва».

Одров я вижу длинный строй,Лежит на каждом труп живой,Клеймённый мощною чумою,Царицею болезней… он,Не бранной смертью окружен,Нахмурясь ходит меж одрамиИ хладно руку жмёт чумеИ в погибающем умеРождает бодрость…

Молодой харьковский помещик Вадим Пассек, отдав себя в распоряжение холерного комитета, ставил на себе в Москве опыты «прилипчивости» холеры, благополучный исход которых помог смелее относиться к болезни и привлёк больше добровольцев. Но он не был медиком, а впоследствии стал одним из первых этнографов.

Во время польского восстания 1830–1831 гг. только в российской армии от холеры погибло более 12 тысяч военных. В Российской империи за два года переболело холерой 534 тысячи жителей, умерло 230 тысяч.

На территории современной Украины впервые случаи заболевания азиатской холерой зафиксировали в 1830 году в Киевской, Полтавской и Подольской губерниях. В Бессарабской области, Черниговской, Полтавской, Екатеринославской, Харьковской, Таврической губерниях количество умерших от холеры составляло от 9,3 до 20,3 на 1000 человек населения.

Первым губернским городом, принявшим на себя удар эпидемии, был Харьков. Никогда ни до, ни после местное население не сталкивалось с такими человеческими жертвами и таким бессилием власти.

То, что катастрофа разразится, ни для кого не было секретом. Уже более четверти века, с самого открытия университета ученые, врачи и прокуроры били в набат. Санитарное состояние губернского города было катастрофическим.

Помимо естественных причин, усугубляющих эпидемию (большое количество заболоченных участков), Харьков утопал в навозе.

Прокурор Жадовский писал в 1830 году: «На дворах домов надлежащей чистоты не наблюдается, ибо всё выбрасываемое из кухонь и конюшен не вывозится и, сгнивая в стеснённом пространстве оных, производит удушающий смрад».

А еще были плотины, превращавшие речки Лопань и Харьков в форменные клоаки.

А что же губернатор Михаил Иванович Каховский и его заместитель Степан Фёдорович Паскевич? Дядя казнённого декабриста, младший брат фельдмаршала и вверенная им канцелярия были частью этого зловонного пейзажа.

По словам того же Жадовского, «корпус, занимаемый присутственными местами, оставлен совершенно безо всякого надзора, и нечистоты не только около оного, но даже и внутри, в коридорах и сенях, распространяют такой смрад, что можно назвать это заразительным».

Ни профессоров, ни прокуроров никто не стал слушать. И пришла холера.

Доктор М. В. Томашевский, изучая приходские книги харьковских церквей, датирует первые жертвы эпидемии 23 июля 1830 года. В тот день появились первые три умерших.

Первые же меры стали приниматься только в сентябре, когда Каховский создал комиссию из чиновников и врачей, а городской думе было предписано освободить богадельню под холерный госпиталь. Эвакуированные из заражённых домов подвергались двухнедельной обсервации. Велено было заняться осушением болот и уборкой нечистот, но тут придётся ждать результата почти двадцать лет.

В городе началась паника. Ходили слухи, что колодцы отравлены, а больных хоронят живыми по предписаниям профессора Брандейса. Его хотели побить и утопить в Лопани, но полиция доктора спасла. В отличие от губерний Поволжья, в наших краях бунтов и убийств врачей удалось избежать.

Количество жертв эпидемии называют разное.

Статский советник и мемуарист Рейнгардт говорит о тысяче умерших (на 25 тыс. населения), доктор Томашевский насчитал 361 умершего от холеры наверняка, а протоиерей Иоанн Чижевский на основании приходских книг отметил 461 случай. По крайней мере, достоверно известно о 700 переболевших и о том, что умерло из них 55–60 %.

Но сколько было тех, до кого медики не добрались…

Эпидемия пошла на спад только зимой. Столичная «Северная пчела» 7 января 1831 года писала:

«Министр внутренних дел, генерал-адъютант граф Закревский, получив 23 декабря донесение слободско-украинского гражданского губернатора о совершенном прекращении холеры в городе Харькове, и при оном просьбу тамошнего купечества об открытии настоящей Крещенской ярмарки, объявляет, что ярмарка сия будет существовать на прежнем порядке».

Однако ради оживления экономической жизни карантинными мерами безопасности не пренебрегали:

«Проезжающие в Харьков из неблагополучных мест должны иметь свидетельства от обсервационных застав, что они положенный обсервационный срок выдержали, а следующие из мест благополучных обязаны иметь на паспортах своих надписи от полиции о благополучии того места. (…)

Вместе с сим в обязанность торговцев поставляется, ежели между ими окажутся больные на пути, или в самом Харькове, нимало не скрывая их и не задерживая, объявлять полициям, для принятия в больницы и подания медицинского пособия».

В том же 1830 году холера появилась и в городе Изюме, однако особого ущерба не принесла.

Как сообщал местный священник, «поражённые холерой, изюмцы прибегали к помощи Царицы Небесной, подняли Её чудотворную икону, торжественно принесли в Изюм и на площади отслужили трогательный молебен, потом обошли с иконою все дома изюмских жителей, окропили их св. водой, вознося горячие молитвы Царице Небесной о прекращении лютой болезни. Вслед за тем холера внезапно прекратилась».

Если в Харькове и окрестностях эпидемия в январе 1831 года пошла на спад, то в Одессе тогда радость оказалась преждевременной.

«Северная пчела» радостно рапортовала: «10 января. В Одесском уезде оставалось больных холерою 101 человек; а по 3-е января вновь заболело 18, выздоровело 22, умерло 7 и оставалось больных до. В городах Овидиополе, Тирасполе и уезде оного, Дубоссарах, Григориополе, Николаеве, Бериславе, в течение последней недели месяца, умерло с небольшим 100 человек, и в первых числах января оставалось больных около 80. В селениях Херсонской губернии в исходе декабря было весьма малое число больных и умерших».

Начала налаживаться обычная жизнь, открылось регулярное пароходное сообщение с Константинополем. Однако рейсы продлились недолго: холера вернулась в Одессу.

«Эпидемическая болезнь, имеющая признаки холеры, вновь появилась в Одессе, в разных уездах Херсонской губернии и Бессарабской области. В Одессе 9-го числа июня заболело 6 чел., из коих того же числа умерло 3; 10-го числа заболело 7, умер 1; 11-го заболело 11, из коих в тот же день умерло 3, да из прежних больных 2.

К удержанию распространения эпидемии местное начальство приняло самые деятельные меры. Для подания врачебных пособий больным учрежден особый обширный госпиталь», – сообщала пресса.

Борьба с холерой в новороссийских губерниях велась под личным руководством генерал-губернатора Воронцова. А вот его предшественник, соратник Дюка Ришелье Александр Ланжерон, проживавший в это время в Петербурге, стал жертвой эпидемии.

Литератор Петр Вяземский вспоминал, что «граф Ланжерон, столько раз видавший смерть перед собою во многих сражениях, не оставался равнодушным перед холерой. Он так был поражён мыслью, что умрёт от неё, что, ещё пользуясь полным здоровьем, написал духовное завещание, так начинающееся: умирая от холеры и проч.».

Увы, опасения графа оправдались. В том же завещании было указано, что тело Ланжерона должно быть захоронено в Одессе, что и было исполнено.

Уже в январе 1831 г. эпидемия холеры продвинулась из Киевской в Черниговскую губернию и снова появилась в Тамбовской. В марте заболевания были отмечены в Минской, Гродненской, Новгородской, Полтавской губерниях. Количество поражённых холерой населённых мест непрерывно росло. При эпидемии холеры 1830–1831 годов было в Житомире зарегистрировано 23 тысячи больных. Это примерно половина тогдашнего населения этого губернского города.

Малороссийский генерал-губернатор князь Николай Григорьевич Репнин (ранее – Волконский, брат сосланного декабриста, получивший фамилию после смерти деда по матери) не боялся наведываться в самые заражённые места вверенной ему территории – Киевской, Полтавской и Черниговской губерниях.

Вот, например, что писалось в сводке МВД о посещении им Кременчуга: «Его сиятельство, как добрый начальник и попечительный отец вверенного управлению его края (…) и во все время разделявший наши опасности, присутствием своим оживлявший наши надежды, облегчавший страдания больных, ободрявший уповающих, утешавший скорбящих, во исполнение общего желания здешних жителей, прибыл в Кременчуг 29-го прошлого января».

Посетил он и Нежин, где подбодрил население и поучаствовал в формировании казачьих полков, отправлявшихся на усмирение польских повстанцев.

«По приказанию господина малороссийского военного губернатора казаки, живущие в Нежине и близ оного, собраны были пред домом, в котором его сиятельство пребывал. По прочтении им объявления о монарших щедротах и обращении их на службу, предкам их и им обычную, (…) казаки весь день веселились, с восторгом возглашая священное имя государя императора», – сообщала «Северная пчела».

Примеры бескорыстия в зоне заражения гремели на всю Россию.

Вот что проходило по сводкам МВД: «содержатель Волынской губернии Бердичевской вольной аптеки аптекарь Стрецкий, по случаю открывшейся в местечке Бердичеве эпидемической болезни холеры, будучи движим усердием к общей пользе, изъявил желание отпускать безденежно из собственной своей аптеки по рецептам медиков лекарства, действующие против сей болезни, и по каталогам назначенные для воинских чинов».

Министерство финансов сообщало о полтавской помещице Руденковой, пожертвовавшей крупную сумму на «обеспечение благосостояния» собственных крестьян. «За таковой благодетельный поступок надворной советницы Руденковой – сообщается далее – объявить ей монаршее благоволение».

Между тем, малороссийские крестьяне верили, что холера носит красные сапоги, может ходить по воде, беспрестанно вздыхает и по ночам бегает по селу с возгласом: «Была беда, будет лихо!». Где она остановится переночевать, в том доме не уцелеет в живых ни одного человека.

Но такие приметы не приводили к агрессии по левую сторону от реки Збруч.

Находившаяся под управлением австрийской короны Галиция в 1831 году также пострадала от холеры. При этом местное сельское население продемонстрировало образцы дикой жестокости.

Знаменитый писатель Иван Франко позднее записал историю, рассказанную ему в детстве родителями и соседями, в статье «Сожжение упырей в селе Нагуевичи в 1831 гг.».

Во время эпидемии холеры в его родном селе Нагуевичи Дрогобычского уезда заживо были сожжены на костре несколько человек, которых односельчане заподозрили в том, что они упыри и причастны к вспышке болезни.

Подобные «акции инквизиции» происходили и в соседних селах – Урежи, Ясеницы Сильны, Бусовищи.

Народ избирал ворожей, которые ходили по домам и распознавали «кровососов», после чего на «упырей» надевали железные путы, приковывали к ним цепи и так вели их на самой окраине села. Там, на терновом костре, сжигали.

«Это в первую холеру, как начали люди очень умирать, слышат ясеничане, что в Нагуевичах объявился такой хлопец, что упырей узнает. Поехали, привезли его, созвали общину – узнавай! Что-то он пять или шесть узнал: «то, говорит, упыри!». Сейчас их связали, разожгли терновый огонь, такую кучу наложили вокруг дома. Те люди клянутся, что они невиновны, божатся, плачут…» – писал Франко.

Всего же в Галиции в 1831 году от холеры умерло около ста тысяч человек. По правительственным переписями, холера в регионе, где проживало 3 143 235 человек, унесла 96 081 жизней. По этим же данным, наибольший процент больных был в Стрыйском и Самборском округах – 12 % всех жителей, тогда как количество больных по всей Галиции составляло 6 %.

Процент смертности был еще более значительным: во всей Галиции на 100 больных умирало 38, во Львове – 52, в Тарнавском округе – 46, в Стрыйском и Самборском – до 40–66.

Эпидемия бушевала по Европе до 1832 года. Потом она ушла и оттуда. Чтобы вернуться вновь.

27 июля 1834 года, в день равноапостольного святого Владимира, в Киеве состоялось открытие одноимённого университета. Так благодаря активной фазе борьбы русской учёности с польской был создан вуз, который и поныне является одним из крупнейших в Восточной Европе

Один из первых историков этого славного вуза, профессор Михаил Флегонтович Владимирский-Буданов, заметил: «К сожалению, до сих пор о нашем ближайшем прошлом мы имеем более тёмные представления, чем о временах Мономаха».

Иногда кажется, что нечто может возникнуть на пустом месте. Но это далеко не так. Было бы большим преувеличением считать, что до основания университета в Киеве негде было учиться дальше тем, кто уже умел писать и читать.

С 1631 года, со времён митрополита Петра Могилы, на Подоле существовала духовная академия, называвшаяся ранее коллегией. Профессор Барсов писал в «Энциклопедическом словаре Брокгауза – Ефрона»:

«Здесь преподавались: языки – славянский, греческий и латинский, нотное пение, катехизис, арифметика, поэзия, риторика, философия и богословие; ученики делились на восемь классов: аналогия, или фара, инфима, грамматика, синтаксима, пиитика, риторика, философия и богословие. Кроме изучения этих предметов, воспитанники каждую субботу упражнялись в диспутах…

В 1701 году коллегия переименована в академию, и круг наук расширен: введены языки французский, немецкий и еврейский, естественная история, география, математика; некоторое время преподавались также архитектура и живопись, высшее красноречие, сельская и домашняя экономия, медицина и русская риторика. Число преподавателей к концу XVIII в. доходило до 20 и более; в академической библиотеке было более 10 000 книг».

Чем не почва для открытия университета? Но его основатели этим богатством не воспользовались. Почему?

Тогдашний университет состоял в Европе, как правило, из четырёх факультетов – философского, юридического, медицинского и богословского. В России же последний существовал отдельно, в виде духовных академий, первой и главной из которых была киевская. Да и подчинялась она и ей подобные Синоду, в то время как светские учебные заведения – Министерству народного просвещения.

Первый министр, граф Пётр Завадовский, был выпускником этой академии. Герой повести Гоголя «Вий» Хома Брут по известной причине там не доучился.

Были в Малороссии уже и светские учебные заведения, основанные Завадовским и сменившими его министрами (наиболее успешной оказалась черниговская гимназия) и основанная князем Ильёй Безбородко нежинская, где учился Гоголь. Но университет был основан в Харькове, который со своим учебным округом «окормлял» другие южные губернии.

Мысль об открытии в Киеве университета у Завадовского была, но ему не удалось добиться её осуществления. Не смог ничего сделать в этом направлении и сменивший его граф Алексей Кириллович Разумовский. Почему?

Оба они были крупнейшими сановниками, но принадлежавшими к более старшим поколениям российской элиты, нежели молодая команда Александра I. Завадовский был в молодости фаворитом бабушки государя, а Разумовский с братьями – товарищем детских игр отца.

Куда ближе этих реликтов екатерининской и павловской эпох государю был польский князь Адам Чарторыйский (Чарторижский). И тот во «дней Александровых прекрасное начало» не только состоял в разных комитетах и некоторое время возглавлял российский МИД, но бессменно попечительствовал в огромном Виленском учебном округе. Если посмотреть на границы этого образования, то они почти совпадали с теми территориями, которые империя получила в результате разделов Речи Посполитой. Плюс Киев.

Там под носом у российских чиновников сохранялась и приумножалась старая польская система образования.

Её основным идеологом и организатором был граф Тадеуш Чацкий. Тот самый, что придумал «древних укров». Но если бы речь шла только о лингвистическом казусе… На средства и местной шляхты, и российской казны была создана сеть гимназий и училищ, в центре которой стояло любимое детище Чацкого – Кременецкий лицей. Демонстрируя лояльность государю, паны Адам и Тадеуш практически вывели польскую школу из-под контроля русской бюрократии.

В Петербург шли нелестные отзывы об оставшихся православных учебных заведениях. Чацкий настаивал, что прибыльно только польское образование и за него готовы платить родители учащихся. И государь, будучи большим полонофилом, этой аргументации доверился.

Первый звонок был чувствительным, но в столице на него не отреагировали.

Немало воспитанников школьной системы Чацкого оказались в 1812 году под началом наполеоновского маршала Юзефа Понятовского. Вильно по занятию французами праздновало освобождение от «восточных варваров». Но действия Кутузова по блокированию Калужской дороги отвели от юго-западных земель наполеоновское нашествие, и о том, как повели бы себя шляхтичи этих губерний в случае проникновения на их земли войск корсиканского самозванца, можно только гадать.

В 1830 году случилось польское восстание. И, как замечали современники, оно было столь безжалостным и фанатичным в том числе и благодаря тому, что польская система образования была почти отдельной от общероссийской.

В отличие от старших братьев, Николай I полонфилом не был и понимал, что укрепить власть и лояльность местного населения можно только методом включения в общую систему, в том числе и образовательную. И он начал лечение. Как и положено основателю Медико-хирургической академии, Николай Павлович совместно со своим министром Сергеем Сергеевичем Уваровым решил действовать сначала хирургическими, а потом терапевтическими методами.

Оперативное вмешательство заключалось не только в жёстком подавлении польского восстания.

Указом от 21 августа 1831 года кременецкий лицей был закрыт. По усмирении восстания предполагалось перевести его в губернский город Житомир, но в 1833 году его перевели в Киев, а 13 мая 1832 года рескриптом Николая I виленский университет был упразднён.

Огромный Виленский учебный округ был ликвидирован (ненадолго, как оказалось). 14 декабря 1832 года на территории правобережных Киевской, Волынской и Подольской губерний создан Киевский учебный округ. Из Харьковского к нему присоединили Черниговскую губернию.

Попечителем округа был назначен действительный статский советник Егор Фёдорович (Георг-Фридрих) фон Брадке (1796–1862). До этого он успел сделать военную карьеру по хозяйственной части и поучаствовать в штурме Варшавы. Он обнаружил, что гимназии в Киеве и Виннице находятся в неудовлетворительном состоянии. Немало учеников пришлось из 4-го класса перевести в 1-й. Винницкую и междирецкую гимназии вообще пришлось разгонять. И не только из-за качества знаний, но и из-за того, что почти все их выпускники и старшеклассники оказались в рядах инсургентов. По той же причине было пущено под нож и одиннадцать уездных (поветовых) училищ.

Всего же в трёх губерниях Правобережья было закрыто 245 учебных заведений. Не тронули киевскую гимназию, четыре уездных училища и четырнадцать приходских. По сути, систему образования пришлось в Киевской, Подольской и Волынской губерниях создавать заново. В 1832–1833 гг. были открыты четыре гимназии (в Виннице, Каменце-Подольском, Луцке и Житомире), 6 уездных и 26 приходских училищ.

Министр Сергей Сергеевич Уваров выступил против смешения средних учебных заведений с высшими:

«Правительство не может согласиться, чтобы средние учебные заведения (как, например, благородные пансионы) образовывались в виде отдельных, в виде окончательных мест воспитания, чтобы, возвращаясь к прежнему беспорядку, питомцы оных получали за поверхностное энциклопедическое образование значительные чины, выходили оттоле в гражданскую службу, минуя университеты».

Со времён графа Завадовского повелось на Руси, что там, где живёт попечитель, появляется университет.

В 1832 году Николай I посетил Харьков. Там местный попечитель учебного округа Владимир Иванович Филатьев предложил перевести закрытый кременецкий лицей в Киев, а местный архитектор Тон подготовил проекты учебных зданий. Киевский генерал-губернатор граф Василий Левашов предложил открыть в «матери городов русских» «институт правоведения им. Св. Владимира».

Кроме того, вспомнили, что ещё в 1803 году промышленник и меценат Павел Демидов положил по предложению Завадовского в банк 50 тысяч рублей на открытие университета в Киеве. Эта сумма так и лежала, обрастая процентами. К 1833 году она составила 200 тыс. руб. ассигнациями, или 57.142 Руб. 85 коп. серебром.

Попечитель видел работу университета так:

«Учреждение высшего учебного заведения для западных губерний кроме общей всем подобным заведениям цели должно иметь целью сближение жителей всех губерний русским нравам и обычаям, уменьшение религиозного фанатизма в отношении к частному их исповеданию и соделания им любезным общего Отечества».

Левашов проникся мнением фон Брадке и поехал в столицу. Оба проекта оказались на столе у Уварова, и генерал-губернатор с министром сформулировали государю план открытия университета. Николай I наложил резолюцию:

«Совершенно согласен, но с тем, чтобы были только два факультета, философский и юридический; медицинский иметь в виду; богословского же не иметь: ибо для сего есть академия».

20 ноября государь подписал указ об открытии Императорского университета Св. Владимира, а в январе 1834 года – также устав и штатное расписание учебного заведения. На должность первого ректора Университета приказом императора Николая I был утверждён 30-летний профессор ботаники, историк, фольклорист Михаил Максимович.

Императорский Киевский университет св. Владимира.

Открытка нач. XX в.

И тут оказалось, что «иметь в виду» поначалу придётся не только философский, но и юридический факультет. В момент открытия заработает только философский с двумя отделениями: историко-филологическим и физико-математическим. На первый курс были зачислены 62 студента.

В состав Первого (историко-филологического) отделения философского факультета входили кафедры: философии; греческой словесности и древности; римской словесности и древности; русской словесности; всемирной и русской истории.

В составе Второго (физико-математического и природоведческого) отделения открыли кафедры чистой и прикладной математики, астрономии, физики и физической географии, химии, минералогии и геогнозии, ботаники, зоологии, технологии, сельского хозяйства, лесоведения и архитектуры.

На момент начала занятий в университете преподавали 17 человек, а административные функции выполняли 12 чиновников.

Храм науки решили временно разместить в частных помещениях на Печерске. Наибольшим из арендованных домов был двухэтажный каменный дом капитана Корта, располагавшийся на территории нынешнего Мариинского парка.

Уже на рубеже 1833–1834 годов Министерство народного просвещения обратилось к Академии художеств с просьбой объявить конкурс на подготовку проекта здания Киевского университета, что и было сделано 25 января 1834 года.

27 июля 1834 года состоялось торжественное открытие университета.

Вот как его описывает первый историк вуза Виталий Яковлевич Шульгин (основатель газеты «Киевлянин» и отец знаменитого думца):

«В 9 часов утра сословия университета отправилась в Печерскую лавру для слушания божественной литургии, которую совершил высокопреосвященнейший митрополит Киевский и Галицкий Евгений и после которой профессором богословия протоиереем Иоанном Скворцовым было произнесено слово о свойствах Великого просветителя России Святого князя Владимира. По окончании литургии и молебствия ученое сословие возвратилась в дом университета, куда собрались знатнейшие воинские и гражданские чиновники и многочисленное дворянство трёх западных губерний, прибывшее к этому дню в Киев».

Затем митрополит окропил святою водою помещения. Синдик прочёл доклад о состоянии учебного заведения. Хор певчих пропел «Боже, Царя храни».

Фон Брадке обратился к родителям студентов с надеждой о сотрудничестве, а также сообщил, что юридический факультет будет открыт сразу по окончании составления Свода законов Российской империи. Губернские предводители дворянства выразили благодарность государю на польском языке. Ректор поднёс дипломы почётных членов университета митрополиту Евгению (тому самому, которому когда-то посвящал стихи Гавриил Державин), фельдмаршалу Фабиану фон Остен-Сакену и генерал-губернатору Левашову. По прочтении ещё нескольких речей фельдмаршал Остен-Сакен вручил шпаги новым студентам.

В 1835 г. был открыт юридический факультет, а в 1841 г. – медицинский, созданный на базе ликвидированного Виленского университета.

«Под непосредственным руководством архитектора Викентия Беретти было возведено здание в стиле классицизма («красный корпус». – Ред.), которое и до сих пор является главным корпусом университета. Рядом с ним профессор Траутфеттер заложил ботанический сад, функционирующий и сегодня. Переход университета в собственное большое помещение и принятие в 1842 г. нового университетского устава сделали возможным последовательное реформирование кафедральной системы – количество кафедр выросло с 20 до 37», – говорится на сайте университета.

Однако гладкой истории не получается, по крайней мере до введения нового устава.

Как ни старались попечитель фон Брадке и ректоры Максимович и Цих превратить вверенное им заведение в светоч русской культуры, состав студентов был по преимуществу польский. И настроения среди них были соответствующие.

В 1838 году в университете был открыт политический заговор Мациевского и других 18 студентов, вследствие чего университет был временно закрыт, а Е. Ф. фон Брадке был вынужден подать в отставку и 5 декабря 1838 года был уволен от должности попечителя с назначением членом главного правления училищ.

За дело взялся генерал-губернатор Дмитрий Гаврилович Бибиков.

На два года университет был закрыт как бы на карантин, профессора и студенты переведены временно в другие университеты, а затем, после этих мер, «продезинфицированный» университет был открыт вновь и заработал в полном объёме. Николай Костомаров так описывал обстановку в нём после этих жестоких мер:

«О тогдашнем состоянии университета Св. Владимира могу сказать только, что он в то время не избегал недостатков, общих всем нашим провинциальным университетам того времени, но в нем меньше вкралось той нравственной язвы, которая одолевала Харьковский университет, где большая часть профессоров держали у себя на квартирах студентов, брали с них тройную цену и за то проводили их на степени обыкновенно недостойным образом, так как всегда почти у профессоров квартировали плохие студенты.

Нельзя сказать, чтобы Киевский университет был совсем чист от этих злоупотреблений, но в меньшей степени был заражен ими, чем Харьковский: по крайней мере, число профессоров, державших у себя на квартирах студентов, в Киеве не составляло большинства, как в Харькове. Собственно по отношению к достоинству преподавания в Киеве можно было указать на несколько бездарностей, но также отметить между профессорами и несколько лиц, с честью занимавших кафедры…

Студенты по своему настроению резко выделялись в две партии: русскую и польскую. Симптомы национальной враждебности, которые так резко отличали Киевский университет впоследствии, тогда еще были в зародыше или по крайней мере не смели проявляться слишком рельефно при зорком наблюдении генерал-губернатора Д. Г. Бибикова».

Но даже суровость бибиковских мероприятий медленно приносила свои плоды. Н. Костомаров вспоминал:

«Тогдашнее стремление правительственных элементов к обрусению края произвело то, что поляки не смели себя называть поляками, а называли католиками, что выходило забавно: слово «католики» в Киевском крае теряло своё повсеместное значение вероисповедания и стало означать как бы какую-то национальность; но, отличая себя католиком, поляк, однако, ни за что бы не назвал себя русским, потому что в этом крае и слово «русский», наоборот, перешло как бы в значение вероисповедания. Этим, собственно, только и ограничивалось тогдашнее обрусение.

Поляки все-таки исключительно говорили по-польски и не хотели знать по-русски; приобретая знание русского языка поневоле в училище, поляк считал как бы нравственною необходимостью поскорее забыть его. Интеллигентный язык во всем крае был исключительно польский, и даже крестьяне поневоле должны были усваивать его…

Судя по экзаменам – как вступительным, так и переводным, я имел случай вывести заключение, что поляки вступали в университет с лучшею подготовкою, чем русские, и это зависело уже не от школьного учения, а от первоначального домашнего воспитания».

Лишь после целенаправленной работы генерал-губернатора Бибикова и министра Уварова качество и количество русского студенчества возросло, и университет смог похвастать знаменитыми профессорами и выпускниками. Но это было достигнуто несколько позже и требует отдельного рассказа.

24 сентября 1801 г., в имении Пашенное Кобелякского уезда Полтавской губернии в дворянской семье родился выдающийся русский математик Михаил Васильевич Остроградский. Впервые в своей истории Малороссия явила миру гения мирового масштаба

Родился Михаил Остроградский в семье небогатой, но, по меркам Полтавщины, вполне родовитой и уважаемой. Среди его предков по отцовской линии были казачьи сотники и миргородский полковник, а по материнской – гетман Данило Апостол. Но к моменту перевода старшины в русское дворянство Остроградские были в небольших чинах. Доказать дворянство им не составляло никакого труда, а вот получить земли и крепостных…

В общем, жили сытно, но скромно. Имение панов Остроградских отличалось от хат окрестных пейзан только тем, что к мазанке было пристроено на крыльце две колонны. Кроме этих мелких, как бы сейчас сказали, понтов на входе в дом под соломенной крышей дворяне отличались от своих и окрестных мужиков тем, что желали любой ценой дать своим отпрыскам образование. А ещё лучше, чтобы их потомство обучилось наукам бесплатно. Для этого надо или быть бедным, или умело бедность изображать.

Недаром автор оперы «Коза-дереза» Николай Лысенко был внуком родной сестры нашего героя: в этой семье искусством выжимать из бедности преимущества владели в совершенстве.

И отдал Василий Остроградский своих сыновей учиться не в дорогое заведение, а в полтавский пансион для бедных дворян, который держал отставной майор Иван Котляревский. Тот самый, который был автором «Енеиды, на Малороссійскій языкъ перелиціованной».

Михаил Васильевич Остроградский

В пору раннего детства Михаила Полтава только свыкалась с ролью губернского города, а бывшая старшина уже укрепилась в своём ощущении неотъемлемой части российского благородного сословия. И к этому были все основания. Среди первых российских министров было два местных уроженца – Виктор Кочубей и Дмитрий Трощинский, одним из популярных пиитов считался Василий Капнист. И все они для Миши Остроградского – просто соседи, чуть более успешные, чем его папаша.

И в пансионе, и в гимназии будущий академик не отличался какой-то особой тягой к учёбе. В 1814 г. его знания по девятибалльной системе были оценены так: по математике – 5, по истории и географии – 6, по метафизике и нравственной философии – 6, по французскому и немецкому языкам – 1. Уроки латыни гимназист Остроградский вообще не посещал. О нем даже было сказано в конце года: «препятствует к продолжению успехов всего класса».

Котляревский заворожил его рассказами о своей военной службе и подвигах сына лучшего друга, полтавского судьи Паскевича. Мальчик ждал, когда же и ему придёт время становиться офицером. Чтобы этот на зависть всем соседям здоровый бугай не начинал службу в нижних чинах, отец ещё на десятом году жизни записал его в губернские регистраторы, ведь в губернской канцелярии были все свои. Хлопец учился, чины увеличивались, и в 1816 году коллежский регистратор и по совместительству гимназист М. В. Остроградский уже подал в отставку. «Сало и чины нужно заготавливать впрок», – считал предусмотрительный Василий Остроградский.

В гимназии Миша проучился только три года, и, уступая просьбам сына, в 1816 году Василий Иванович повез сына в Петербург пристраивать в один из образцовых полков. Но по дороге Остроградские заехали в Харьков. И там брат матери подростка Прокофий Устимович уговорил их, что Мишу ещё рано приучать к муштре, пусть для начала поучится в университете.

Так и получилось. Опять же, благодаря знакомствам он был принят без аттестата сначала вольнослушателем, а затем и студентом. Так уж сложилось, что из всех положенных документов об образовании у тайного советника Михаила Васильевича Остроградского было лишь решение об избрании академиком. Но об этом ниже.

В Харькове Михаил Васильевич был определён на квартиру адъюнкта университета М. К. Робуша. Сохранились два письма домовладельца отцу Остроградского. Мы приведём два небольших отрывка из них, которые характеризуют успешность учебных занятий молодого Остроградского.

«… В течение всего года приобрёл весьма хорошие успехи в науках, в российской словесности, в истории и географии и ещё в некоторых предметах, и на всех экзаменах получил весьма хорошие одобрения. Вследствие сего г-н ректор университета сказал мне, что он будет произведен к 30-му сего августа в студенты университета…», – писал он летом 1817 года.

А в декабре Робуш сообщал Василию Ивановичу: «… Михайло Васильевич у нас примерный студент университета, ведет себя весьма скромно и беспрестанно занимается науками и с большим успехом…».

Кто б мог подумать, что так сложится!

Более того, у Михаила абсолютно не состоялась дружба с «зеленым змием». Тарас Шевченко записал в своём дневнике (на чистом русском языке, замечу!) в 1857 году:

«Я лично и хорошо знал гениального математика нашего О. (а математики вообще люди неувлекающиеся), с которым мне случилось несколько раз обедать вместе. Он, кроме воды, ничего не пил за столом. Я и спросил его однажды:

– Неужели вы вина никогда не пьёте?

– В Харькове ещё когда-то я выпил два погребка, да и забастовал, – ответил он мне простодушно.

Немногие, однако ж, кончают двумя погребками, а непременно принимаются за третий, нередко и за четвёртый, и на этом-то роковом четверике кончают свою грустную карьеру, а нередко и самую жизнь».

В первые полтора года, проведённые Остроградским в университете, он работал далеко не в полную силу. Резкая перемена наступила в начале 1818 г., когда Остроградский перешёл жить на квартиру преподавателя математики Харьковского университета Андрея Федоровича Павловского.

Там-то и выяснилось, что у Миши есть уникальный дар. Павловский сообщил об этом ректору университета Тимофею Осиповскому, и они вместе отшлифовали это дарование. В 1818 году Остроградский получил аттестат кандидата, но вскоре его лишился.

Осиповский закрывал глаза на то, что его студенты не питают интереса к религии и немецкой философии, и Остроградский под его влиянием стал атеистом. Но не он один был начальством для университетских питомцев. Этажом выше учебных аудиторий находилась квартира попечителя учебного округа Захара Яковлевича Карнеева, который в своём циркуляре так описывал концепцию вуза:

«Вообще философия недостаточна в средствах к восстановлению падшего человеческого естества, исправления нравственности и улучшения сердца без понятия Евангельского и вообще христианского учения… Первое и главное средство познания истины христианства есть прилежное чтение Библии».

Такую позицию поддерживали и посетивший Харьков в 1817 году Александр I, и министр народного просвещения князь Александр Николаевич Голицын. Особенно рьяным носителем этой концепции был адъюнкт философии Андрей Дудрович, чьи лекции Остроградский демонстративно игнорировал. Вот онто и добился аннулирования кандидатского аттестата будущего академика и потребовал пересдачи экзаменов в полном объёме. В 1820 г. Остроградский не получает диплом за вольнодумство и непосещение лекций по богословию.

Карнеев мнение Дудровича уважил и с отзывом «о неуместных запутанностях и неправильностях, допущенных Осиповским в деле о производстве Остроградского в кандидаты», препроводил все дело на решение министру народного просвещения и дел духовных. Князь Голицын согласился с мнением Дубровича и отзывом Карнеева и предписал:

«Предоставить Остроградскому, буде пожелает, вновь подвергнуться испытанию к получению студенческой степени, на точном основании положения о производстве в учёные степени, а засим по предписанному в том же положении порядку достигать и прочих учёных степеней; удержанный же у Остроградского выданный ему в 1818 г. студенческий аттестат – не возвращать».

Вскоре Михаил уговаривает отца дать денег на продолжение учёбы в Париже. И тот, как ни странно, соглашается. Вообще, вся переписка великого математика с родителем сводится только к тому, что сын нуждается в средствах.

Добравшись до французской столицы, он поражает своими способностями знаменитых математиков Коши, Фурье и Лапласа. Он учится у них и публикует свои труды, которые получают их высокую оценку.

Но Остроградский не был бы собой, если бы не проявил своё природное наплевательство к формальностям и деньгам.

В отличие от своего ближайшего друга, будущего академика Буняковского, он не спешит вливаться в ряды студентов Сорбонны и остаётся вольнослушателем. Ведя бесшабашную жизнь, Михаил Васильевич попадает в долговую тюрьму Клиши, откуда его выкупает не славящийся щедростью академик Огюстен Луи Коши. Тот самый, который создал каркас современной высшей математики и так оценил Остроградского: «Этот русский молодой человек одарён большой проницательностью и весьма сведущий».

Коши знал, кого выкупал из тюрьмы. Ведь именно благодаря работам Остроградского разрабатываемые им и Лагранжем дифференциальное и интегральное исчисление, а также теория поля и другие направления высшей математики и аналитической механики приняли законченный вид и стали применимы на практике.

Без всякого диплома в 1823 году его принимают профессором в коллеж Генриха IV. Там он демонстрирует невероятные успехи в разных областях математики.

Однако кроме научных трудов и вечных денежных затруднений с ним случается история и посерьёзней. Возясь с фосфорными спичками, Остроградский теряет глаз, и с тех пор все его коллеги и ученики за глаза звали его Циклопом. А что, такой же огромный ростом и одноглазый.

В 1828 году Остроградский возвратился на родину с заслуженной репутацией талантливого учёного, но в таком виде, что поначалу был принят за бродягу или карбонария. Вот как его описывает служивший тогда в Дерпте поэт Николай Языков:

«Дней пять тому назад явился ко мне неизвестный русский пешеход от Франкфурта – ему мы тоже помогли: вымыли, обули, одели, покормили и доставили средства кормиться и дорогой до Петербурга. Ему прозвание – Остроградский; он пришел в Дерпт почти голым: возле Франкфурта его обокрали, а он ехал из Парижа, где 7 лет учился математике, – как он говорил, был даже учителем в школе Генриха IV, к брату в Петербург. Что он русский, был долго в Париже и точно так называется как выше сказано – это мы видели из его пропуска, но что он, зачем был там и зачем идет в Петербург – не знаем».

Некоторое время Михаил Васильевич оказался под негласным надзором полиции, но вскоре «сатрапы самодержавия» поняли, что он не их клиент: любит сало и математику, революцией не интересуется.

В Петербурге Остроградский сначала остановился у своего брата Осипа. Чтобы устроиться на службу, он просил отца выслать ему патент на чин коллежского регистратора, выданный ему ранее Полтавской почтовой конторой.

Научная же общественность быстро оценила его заслуги, и в 1830 году Остроградский был избран экстраординарным академиком Петербургской Академии наук, а через год и ординарным.

Так к двадцати девяти годам у него появился не просто диплом, а такое звание, которое большинство его коллег получает лишь в преклонные годы.

С тех пор и почти до самой смерти Остроградский преподавал в военных учебных заведениях российской столицы.

«Остроградский не ограничивался одними учёными работами и едва ли не большую часть своего времени посвящал преподавательской деятельности, чем и объясняется сравнительная малочисленность появившихся в печати его учёных трудов. Вскоре после вступления в члены Петербургской Академии Наук он занял должность профессора в офицерских классах Морского Кадетского Корпуса и в институтах: Корпуса инженеров путей сообщения и Главном Педагогическом, а несколько позже ещё и в двух военных училищах: в Главном Инженерном и в Артиллерийском. Чтение лекций в этих учебных заведениях сделало имя Остроградского, при посредстве его многочисленных слушателей, очень известным в России и при том не только в учёных кругах», – говорится в словаре А. Половцова.

По поводу профессорской деятельности Остроградского академик Осип Сомов пишет:

«При всей пользе, которую доставляли юношеству лекции Остроградского, его отвлекала от научных занятий тяжёлая преподавательская обязанность, сопряжённая с тратою времени, часто без существенной пользы, на экзамены и заседания в разных комиссиях, в которых происходили бесконечные прения, не всегда приводящие к надлежащему результату и нередко о предметах, чуждых науке. Все это было способно только ослабить энергию учёного, поглотить его живую силу, действовать как вредное сопротивление.

Если бы Остроградский не был вынужден искать занятий вне Академии, будучи вполне обеспечен хорошим содержанием, то его математический талант был бы без сомнения плодотворнее. Несмотря, однако, на все это Остроградский с честью совершил свою ученую карьеру и занял высокое место между современными математиками».

Сохранилось множество воспоминаний о том, каким профессором он был. Вот лишь некоторые из них.

Генерал от инфантерии Людвиг Дракке в воспоминаниях о кадетском корпусе писал: «одноглазый и весьма тучный Остроградский, приезжавший в корпус обыкновенно на публичные экзамены и наводивший страх на нас – кадет – в большинстве, плохих математиков».

Академик Алексей Крылов писал: «Мой отец с 1842 г. до 1850 учился в Первом кадетском корпусе, после чего до 1857 г. служил в артиллерии. Он хорошо помнил Остроградского по его посещениям корпуса и присутствию на уроках, причём Остроградский сам спрашивал кадет.

Раз и моему отцу пришлось отвечать Остроградскому. Был урок геометрии. Входит Остроградский, задаёт стоящему у доски кадету ряд вопросов, тот отвечает очень плохо или молчит.

– Кто у вас тут посильнее?

Кадеты отвечают:

– Крылов, ваше превосходительство; он у нас силач.

– Выходи, Крылов, поборемся, – и, встав во весь свой громадный рост, как бы в позу борца, стал задавать вопросы; остался доволен ответами:

– Вижу, ты молодчина: садись, да смотри, учись хорошенько».

«Имея весёлый нрав, он любил нередко пошутить и со своими слушателями, перемежая свои лекции и беседы общими рассуждениями о предметах, не относящихся к избранной теме. Учёным занятиям он предавался порывами, нередко оставляя их на более или менее продолжительное время», – говорится в словаре А. Половцова.

Деятельность академика Остроградского не могла пройти мимо Николая I.

Государь несколько раз инкогнито посещал его лекции и решил пригласить этого яркого малоросса к воспитанию своих сыновей. И Александр II, и все три его брата учились математике у Остроградского. Великий князь Константин Константинович подчёркивал, что и его отец, и его дяди получили у Михаила Васильевича прекрасную математическую подготовку.

Там и произошло знакомство с поэтом Василием Жуковским, а тот, в свою очередь, свёл их с Тарасом Шевченко.

Крепостной Энгельгардтов начал беседу с полтавским помещиком с того, что предложил освободить мужиков. Остроградский обещал «непременно это сделать» и в 1837 году, и двадцатью годами позже. Но выполнил обещание академика не сам ученый, а его ученик Александр II своим манифестом 1861 года.

Однако несмотря на такой «наезд», у них установились тёплые отношения. Шевченко писал в 1858 году:

«От И. Д. Старова поехали мы с Семеном (С. С. Гулак-Артемовский, тенор Императорских театров, автор оперы «Запорожец за Дунаем» – прим, ред.) к М. В. Остроградскому. Великий математик принял меня с распростертыми объятиями как земляка и как надолго отлучившегося куда-то своего семьянина. Спасибо ему. Остроградский с семейством едет на лето в Малороссию, пригласил бы, говорит, и Семена с собою, но боится, что в Полтавской губернии сала не хватит на его продовольствие».

Когда Тарас Григорьевич умирал, Остроградский не отходил от его постели.

Остроградский говорил по-русски с изрядным полтавским акцентом, который сохранялся всю его жизнь. Он был из тех людей, которые почти не усваивают норм произношения другого диалекта или иностранного языка, поскольку не слышат разницы между тем, как говорят они, и как говорит носитель языка. Писал по-французски он хорошо, а говорил хоть и свободно, но, скорее всего, с таким же акцентом, как и по-русски.

Сын Остроградского Виктор в своих воспоминаниях описал один забавный случай. Когда великий математик встретил свою старенькую тетушку, та, услышав его неизменный малороссийский акцент, с досадой заметила: «Ах, Миша, Миша… и чему ты научился в Париже. Ты даже по-русски хорошо не выучился как следует говорить».

Каждое лето из Петербурга Остроградский ездил в свои владения. Сначала сам, потом с женой и детьми. Там он на глазах своих мужиков купался в речке нагишом и распугивал своим видом девок и ребятишек.

К концу жизни он пересмотрел свои атеистические убеждения и увлёкся мистикой. Профессор Николай Жуковский так характеризовал его поздние философские взгляды: «Заимствовав в центре учёного мира свои глубокие познания, М. В. остался по характеру тем же хохлом, каким был его отец. Может быть, влияние французских мыслителей сказалось несколько в его внутреннем миросозерцании, но под конец жизни влияние это сгладилось».

Остроградский обладал крепким здоровьем, редко болел и свободно переносил резкие температурные и климатические перемены. В петербургском климате он не кутался и ходил по лужам без галош. По выражению академика А. Н. Крылова, «крепости организма Михаила Васильевича мог позавидовать сам Тарас Бульба, ибо даже тогдашней септической хирургии и полу знахарской медицине понадобилось четыре месяца, чтобы свести его в могилу».

Лето 1861 г. Остроградский проводил в Полтавской губернии в селе Генераловка и много купался. Во время купания слуга брата заметил на его спине нарыв. Была произведена операция, после которой больной почувствовал некоторое облегчение и начал «рваться в Петербург, о котором твердил постоянно и прежде в самое трудное время», как говорится в записках лечившего академика врача Коляновского. Было решено ехать через Полтаву и Харьков, где можно было получить квалифицированную медицинскую консультацию.

Но до города, где он когда-то учился, академик не доехал. 20 декабря 1861 г. (1 января 1862 г.) Остроградский скончался в Полтаве и был погребён в Пашенном рядом с родителями.

Генерал от инфантерии Дмитрий Гаврилович Бибиков. Это был человек, без которого «наш Киев невозможен, как святой Владимир без креста». Те улицы города над Днепром, которые сейчас можно увидеть, появились именно при нём. Но особой его заслугой стало снижение влияния поляков в Киеве и во всём Юго-Западном крае.

Его матушка, Екатерина Александровна, урождённая Чебышева, барыня екатерининского замеса и родная сестра жены полководца Кутузова, воспитывала своих детей в строгости.

Эразм Строгов, управляющий канцелярией Бибикова, вспоминал, что однажды Дмитрий Гаврилович, уже будучи в генеральском чине, приехал в Москву навестить старушку. После обычного приветствия и целования материнской ручки он позволил себе сесть без её разрешения. Подобное считалось оскорблением родителей, и Екатерина Александровна не замедлила отреагировать: «Дмитрий, кто тебе позволил сесть? А как я прикажу тебе дать 100 розог!?» Дмитрий Гаврилович вскочил как ужаленный: «Маменька, простите, я впредь не буду!»

И такая метода воспитания передалась и самому Дмитрию Гавриловичу в отношении подчинённых.

Дмитрий Гаврилович Бибиков

Получив дворянское домашнее воспитание, с детства был зачислен в милицию московского войска, в шестнадцать лет Митя поступил корнетом в Белорусский гусарский полк, а в 1810 году перевёлся в лейб-гвардии Драгунский полк, где под началом мужа тётушки участвовал в войне с турками. Кутузов же командовал войсками и при Бородине.

Там Бибиков совершил подвиг, оставивший след на всю его жизнь.

Вот как он описан в Русском биографическом словаре Половцова: «…он, в качестве адъютанта генерала Милорадовина, просил принца Виртембергского выслать его начальнику подкрепление; на вопрос принца, где найти Милорадовича, Бибиков указал место левой рукою, и в то же мгновение эта рука была оторвана ядром; не теряя присутствия духа, он поднял правую руку и, сказав: «Сюда, поспешите», пал раненный и в эту руку, а также и в грудь. Ордена Св. Георгия 4~го класса, Св. Анны 2-й степени и чин штабс-капитана были наградой Бибикову за Бородино».

Вот строки из IV части поэмы его сослуживца, князя Петра Вяземского «Поминки по Бородинской битве. Посвящается Дмитрию Гавриловичу Бибикову».

В день борьбы за Русь святуюТы руки не пощадил,А в дни мира ей другуюГражданином посвятил.Людям свойственны ошибки,Ошибаться мог и ты,Но ты не был флюгер гибкийУ вертлявой суеты,Раз принявшийся за дело,Не боялся он трудовИ одной рукою смелоС злом бороться был готов!У иных – пример не новый —«Две огромные руки»На себя служить готовы,И проворны, и легки;А на выручку страдальца,Если в помощь их зовешь,Не найдешь живого пальца,Полмизинца не найдешь.Если ж где тобой замеченСлучай пользе дань принесть —Позабыв, что ты увечен,Помнишь ты, что совесть есть.А когда сведешь с кем дружбу,С другом связь твоя крепка:И на дружбу и на службуГоряча твоя рука.

На сем его боевой путь был окончен. Кутузову не пришлось писать его маменьке письмо с соболезнованиями, но и командовать дальше двадцатилетним штабс-капитаном тоже не довелось.

И с одной рукой Бибиков дослужился до полковника, а затем был переведён на гражданскую службу. Был одним из самых молодых вице-губернаторов в Саратове, Владимире и Москве, а в 1824 году назначен директором департамента внешней торговли, причём особенно старался искоренять злоупотребления в таможенном ведомстве.

Фактически Дмитрий Гаврилович создал российскую таможню заново. И этим заслужил уважение Николая I.

Бибиков с 1826 года был женат на Софье Кушниковой. По словам родственницы Бибикова Долли Фикельмон, супруга её двоюродного дядюшки была «женщина красивая, но какой-то застывшей красотой. Пользуясь её молодостью и неопытностью, бирюк-муж развил в ней мизантропию и внушил мысль, что все ему подобные – чудовища. Он полагал, что таким образом она будет принадлежать только ему одному и он сохранит всю её любовь лишь для себя».

По замечанию современника, оба супруга отличались крайней скупостью. Софья Сергеевна, «барыня большого света, где не принято заниматься хозяйством, сама, заказывая обеды, назначала точное количество всякой провизии и даже число яиц для всякого кушанья, но этого никто не знал из посторонних. Одевалась она весьма прилично и в парадных случаях – богато. На званом бале можно было видеть на ней бриллиантов, жемчугов на несколько тысяч, но была до крайности бережлива; платья, сшитые пять лет назад, для придворных балов, у неё были как вчера сшиты».

В 1837 году государь назначил Бибикова генерал-губернатором в Киев.

Под его началом находились Волынская, Киевская и Подольская губернии. Задача, которую ему поставил самодержец, была тяжёлой – сделать вверенное ему Правобережье Днепра по-настоящему русским и минимизировать польские влияния. После недавнего восстания стало понятно, что лояльность католического панства не завоюешь ни благодеяниями, ни подачками.

Открытый его предшественником Василием Левашовым киевский университет св. Владимира оказался поначалу таким же польским, как варшавский или виленский. Значит, решил он, нужно сократить носителей шляхетного духа.

И Бибиков преуспел в этом.

В словаре Половцова его деятельность описана так:

«Вступив в заведование Юго-Западным краем, Бибиков прежде всего заменил вполне русскими деятелями местных чиновников, не считавших Россию своим отечеством; затем он, отстаивая интересы русского народа против польских землевладельцев, предложил раздел казённых имений между служащими в крае русскими с тем, чтобы в течение 60 лет эти имения не подлежали ни раздроблению, ни продаже, ни залогу;

далее, для прекращения отдачи этих имений в аренду местной польской шляхте, с правом требования от крестьян барщины, Бибиков ускорил, согласно желанию правительства, введение поземельного оброка, за что и удостоен в 1845 г. Монаршей признательности. В ограждение же крестьян от произвола польских помещиков Бибиков ввёл систему инвентарей, немало облегчившую осуществление реформы 19 февраля 1861 г.; в то же время он лишил католическое духовенство права поземельного владения.

Затем последовала отмена литовского статута и строгая проверка прав местной шляхты на дворянство, в силу которой весьма значительное число лиц, считавшихся дворянами, обращено в податное сословие».

Дворянства за отсутствием должным образом оформленных документов лишилось 64 тысячи семейств. Генерал-губернатор ликвидировал филиал польского банка в Бердичеве, перенеся его в Киев уже под другим названием – Государственный коммерческий банк. А вместо действовавшего с XVI века Литовского статута Бибиков ввёл российское законодательство, которое убирало старые привилегии панства.

И университет при нём изменил свой национальный состав. Из обучавшихся ранее 267 студентов в аудитории вошло только 58. На третьем курсе юридического факультета, к примеру, осталось лишь 13 слушателей, а четвёртый курс не собрался вовсе. Говорят, Бибиков тогда произнёс напутственную речь: «Вы, господа, пляшите, картежничайте, ухаживайте, но политикой не занимайтесь, не то выгоню!»

Историк Виталий Шульгин сообщал, что в актовом зале университета собрали учеников обеих киевских гимназий, преимущественно детей польских шляхтичей. В присутствии более трёх десятков предводителей дворянства губернатор начал отдавать команды: «ложись, вставай, спи, храпи, садись». После того как все гимназисты синхронно выполнили эти приказы, Бибиков обратился к шляхте: «Смотрите, вот что значит повиновение, и вот как я учу детей ваших! Довольны ли вы?»

Вёл он и информационную политику – грубо, но без кровопролития.

«Упорно борясь серьёзными мерами против всяких нарушений русских государственных интересов поляками, Бибиков находил излишним придавать значение демонстративным выходкам враждебной партии; когда до него доходили слухи о подобных явлениях, он отвечал на демонстрации шутками и тем поддерживал правильную точку зрения на незначительность и бессилие польского будирования.

Так, услыхав, что на домашнем спектакле у одного польского помещика порицались его действия, Бибиков заставил помещика повторить пьесу с теми же актёрами в присутствии своего адъютанта и прежних зрителей, и этим ограничился. Когда во время венгерской кампании группа молодых людей распространяла в Бердичеве слухи о мнимом поражении русской армии, Бибиков вызвал вестовщиков к себе, спросил, не имеют ли они ещё каких-либо сведений, и затем отпустил их, сообщив о сдаче Гергея; другим молодым людям, распевавшим в ресторане польские патриотические песни, он приказал разучить, под руководством присланного к ним регента, и пропеть в его присутствии гимн «Боже, Царя храни», – писал современник.

А вот ещё один пример его борьбы, как сказали бы сегодня, с фейковыми новостями.

Олесь Бузина писал: «Однажды… разнёсся слух, что на Кавказе, где шла постоянная война с горцами, якобы высадился легион из польских эмигрантов. Сплетники утверждали, что этот десант захватил с моря русскую крепость Анапу и истребил весь гарнизон. Бибиков вызвал к себе одного из этих разносчиков «новостей» и со свойственной ему ироничностью завел такой разговор:

– Стало мне известно, что вы распространяете известия, в справедливости которых сами не уверены.

– Это так – одни байки, ваше высокопревосходительство, – отвечал пан. – Говорят теперь много. Один другому передают. И я слышал, рассказывал, а так ли оно, почем знать? Кто там был? Кто может сказать правду?

– То-то! – обрадовался генерал-губернатор. – Никто не был! Вот я и хочу, чтобы вы сами проехали в Анапу и лично удостоверились, цела ли она? А на обратном пути заезжайте ко мне сказать, что вы там найдете».

У генерал-губернаторской резиденции стояла тройка почтовых лошадей. Два жандарма бережно усадили своего клиента и сами уселись рядом, чтобы сопроводить пана в Анапу. Крепость оказалась в порядке, а гарнизон на месте. Но стоимость путевых издержек губернаторская канцелярия взыскала с путешественника сразу же после его благополучного возвращения в Киев».

Для изучения древностей и природы края по инициативе Бибикова были образованы: Центральный архив, Временная комиссия для разбора древних актов и Постоянная комиссия для описания Юго-Западных губерний, издавшая ряд печатных трудов.

В эту комиссию был приглашён в качестве живописца и Тарас Шевченко, «отблагодаривший» своих благодетелей Бибикова и харьковского генерал-губернатора кн. Н. А. Долгорукова такими строками:

Стихи эти были написаны уже в 1857 году, когда Бибиков был в отставке. Впрочем, такую характеристику генерал-губернатор наверняка заслужил образцово-показательным разгромом «Кирилло-Мефодиевского братства», в котором состоял Шевченко, после чего украинский классик оказался в роли рядового русской армии в затерявшемся в прикаспийских степях гарнизоне.

Досталось от Бибикова и евреям. Генерал-губернатор обвинял евреев в фанатизме и преднамеренной отчуждённости от христианского населения. Общероссийское законодательство, среди прочего, запрещало евреям находиться в Киеве более двух дней. Бибиков учредил здесь в 1843 г. для них два подворья, в одном из которых должен был проживать каждый приезжающий еврей при весьма стеснённых и унизительных условиях.

Бибикова по праву называют творцом современного Киева.

Именно он утвердил генплан, благодаря которому на месте Козьего болота и оврага с речкой-вонючкой появился Крещатик. Несколько доминирующих зданий украсили «мать городов русских». Среди них университет и институт благородных девиц, ныне известный как Октябрьский дворец, а также ботанический сад.

Именно при Бибикове в Киеве появился первый в городе мост, соединивший берега Днепра. Николаевский цепной мост не «уставал» до трагического 1941 года, а на его месте сегодня находится мост Метро.

Также при Бибикове были построены нынешние улицы Богдана Хмельницкого, Владимирская, Жилянская, Горького, Саксаганского и бульвар Шевченко, некогда носивший имя Бибикова.

Казалось бы, зачем губернскому городу были нужны такие просторные улицы? Ответ генерал-губернатор дал сам: «Чтобы не строили баррикад!» Позднее опыт Бибикова с той же целью использует барон Осман при реконструкции Парижа.

На каждый из домов, мешавших замыслам наместника, вешали так называемые «бибиковские доски» с датой требуемого сноса. «Я знал этот милый город в его дореформенном виде, с изобилием деревянных домиков, на углах которых тогда, впрочем, уже были вывешены так называвшиеся «бибиковские доски». На каждой такой доске была суровая надпись: «сломать в таком-то году», – писал в «Печерских антиках» Николай Лесков.

Сильно не хватало Бибикова во время недавних событий вокруг эвакуации украинских граждан из охваченного эпидемией Китая. И вот почему.

В 1847 году в Киеве разразилась эпидемия холеры. Мест в больницах не хватало, и Бибиков распорядился открыть временный лазарет прямо в Контрактовом доме (купеческом собрании). Самые именитые купцы вместе с городским головою Иваном Ходуновым явились к генерал-губернатору с просьбой отменить распоряжение. Олесь Бузина так пересказывает их диалог:

«Ваше высокопревосходительство приказали открыть в Контрактовом доме больницу для холерных, – начал мэр, – но вот дочери наши там танцуют в зиму, а тут холерные будут… Будьте милостивы, прикажите переменить»… Бибиков тут же призвал знаменитого киевского полицмейстера Голядкина. «Голядкин! – приказал он. – Контрактовый дом очистить, а кровати с больными разместить в домах вот этих господ!» У купцов вытянулись физиономии. «Больше ничего не скажете, господа?» – спросил генерал-губернатор. «Ничего», – отвечали те. «Так я вам скажу, – прибавил борец с холерой. – Вы, господа купцы, не киевские купцы, а киевские суки, а вы – не киевская городская голова, а киевская городская жопа!» Думается, что если бы Дмитрию Гавриловичу довелось увидеть деяния Леонида Черновецкого и Виталия Кличко, он бы не просто повторил это определение, но и приправил его такими словами, которые вымолвить могут не краснея «не только лишь все».

Рассказывать подобные исторические анекдоты про Бибикова можно бесконечно.

30 августа 1852 года Дмитрий Гаврилович был назначен на должность министра внутренних дел, которую занимал ровно три года. А 30 августа 1855 года, всего через полгода после смерти так любившего его императора Николая, «по своей просьбе» Бибиков был уволен от должности министра внутренних дел; но оставался при этом членом Государственного совета. Однако уже через неделю он вовсе оставил службу – «по болезни».

Прожив ещё пятнадцать лет, держался вдали от общественной деятельности. Умер Дмитрий Гаврилович Бибиков в Петербурге, где проживал в собственном великолепном доме и был погребен на Тихвинском кладбище Александро-Невской лавры. Его библиотека из 14 000 томов была пожертвована киевскому университету св. Владимира.

«Популярности я никогда не хотел, любви от вас не имею… Позднейшее поколение вспомнит мою службу в этом крае», – говорил Дмитрий Гаврилович, покидая Киев.

13 июня 1812 года в Ярославле родился будущий академик Измаил Иванович Срезневский. Впрочем, его отец, профессор Демидовского лицея Иван Евсеевич, уже знал, что малыш будет расти и учиться в Харькове и во многом продолжит его научные изыскания.

В селе Срезневе, что возле Старой Рязани (ныне – Шиловский район Рязанской области), со времён Ивана Грозного как минимум священниками были представители одной и той же семьи. Отсюда в 1782 году 12-летний сын отца Евсевия за семь десятков вёрст пешком пошёл за знаниями в Рязань. Когда в семинарии спросили фамилию поповича, он ответил: «Из Срезнева я, срезневский».

Так и появилась фамилия, которая обозначает как минимум три поколения русских профессоров.

После окончания семинарии Иван Евсеевич продолжил образование в Московском университете. Туда он тоже отправился пешком, имея на руках все необходимые для этого документы, и прежде всего – увольнение от духовного звания. 22-летний переросток 29 апреля 1792 года был принят в разночинское отделение университетской гимназии, а 30 июля того же года – в число студентов университета на словесное отделение философского факультета.

Там «рязанский Ломоносов» обратил внимание литератора Михаила Хераскова своими переводами Овидия, которые потом почти сто лет были образцовыми пособиями для изучения латыни в гимназиях и университетах.

Измаил Иванович Срезневский

В 1794 году Михаил Матвеевич передал Екатерине Великой посвящённую ей «Оду пчелиной матке» Срезневского. Однако для карьеры будущего учёного мужа одобрение государыни оказалось даже во вред. В тот год, когда Иван Евсеевич с серебряной медалью окончил университет, государыня, как писал впоследствии Пушкин, «умерла, садясь на судно». В царствование Павла Срезневский-отец работал частным учителем у князя Гагарина и преподавал латынь сначала в учительском институте при университете, а затем в университетской гимназии.

С воцарением Александра I ситуация в российском просвещении коренным образом поменялась. И не только тем, что было создано профильное министерство во главе с бывшим бабушкиным фаворитом графом Завадовским, но прежде всего открытием новых высших учебных заведений. Были восстановлены университеты в Вильно и Дерпте, открыты – в Харькове и Казани.

Кроме того, появился и первый в России частный вуз. Павел Демидов открыл за свои средства в Ярославле Демидовское училище высших наук, имевшее «первую ступень непосредственно после центральных университетов, в Империи существующих». Туда Павел Григорьевич пригласил Срезневского-отца на кафедру «словесности древних языков и российского красноречия».

Там Срезневский преподавал эстетику, историю еврейской и греческой литературы, риторику и поэтику, позже логику, занимался с студентами чтением классиков и переводами на латинский с русского, наблюдал за библиотекой и некоторое время был проректором училища. Но своей кафедры Ивану Евсеевичу не давали.

В 1811 году в Харькове скончался первый ректор университета Иван Рижский. Его сменил Иван Стойкович, а вот место профессора кафедры российского красноречия и поэзии оставалось вакантным. По предложению министра народного просвещения графа Алексея Кирилловича Разумовского совет университета избрал Ивана Срезневского. Переезд из Ярославля был отложен по причине беременности супруги профессора. Когда Измаилу было несколько недель от роду, семейство Срезневских тронулось в путь. Как раз в то самое время, когда воинство Бонапарта наступало на Москву. Незадолго до Бородинской битвы профессор Срезневский приступил к своим обязанностям в городе, находившемся в глубоком тылу. Семьсот вёрст по тем дорогам на почтовых – это почти неделя езды, а не семь-десять минут подлётного времени.

В тот год, когда огромная армия корсиканского тирана вошла в Россию и была перемолота, Харьковская губерния жила не только вестями с театра боевых действий. Несколько уважаемых семей получили письма от самого Кутузова о том, что их сыновья сложили головы.

Университет учредил в 1812 году первую местную газету – «Харьковский еженедельник». Выходила она каждую субботу тиражом в 600 экземпляров в формате 1/2 печатного листа. Подписная цена для харьковских подписчиков равнялась 10 рублям, а для иногородних – 12 целковым.

Ещё одно важное событие в губернском городе – открытие института благородных девиц. Соответственно, местная общественность наконец-то озаботилась о том, что дворянских дочек можно готовить к замужеству не только на кухне, но и в учебном заведении.

А ещё вся местная общественность обсуждала, как новоназначенный профессор Срезневский вёз младенца через всю Россию и почему он назвал сына магометанским именем.

Иван Евсеевич прекрасно прижился в Харькове.

Уже вскоре выяснилось, что гении могут воспитываться и в этом краю без морей, гор и судоходных речек. Новый ректор, профессор-математик Тимофей Осиповский, нашёл в полтавской глубинке одноглазого Мишу Остроградского, и тот поразил всех. А ещё выяснилось, что у Срезневского растёт чудо-ребёнок, который впитывает знания быстрее, чем все окрестные дети.

Но успехи сына Иван Евсеевич в полной мере оценить не успел – в 1819 году он скончался и упокоился рядом со своим предшественником по кафедре Иваном Рижским возле Каплуновской церкви. Ныне храм снесён, а на месте надгробий – асфальт.

Профессорская вдова не стала отдавать Измаила в гимназию и сама готовила его к поступлению в университет, куда он поступил в возрасте четырнадцати лет.

И профессура, и губернатор Василий Муратов, и деятельный брат губернского предводителя Григорий Квитка, известный как литератор Грыцько Основьяненко, были поражены знаниями юного дарования. Они и представили мальчика самому государю. Любил пообщаться с необычным студентом и попечитель учебного округа Алексей Алексеевич Перовский – бастард министра Разумовского и сам блестящий литератор, автор сказки «Чёрная курица, или Подземные жители». Он показывал Срезневского своему племяннику гр. А. К. Толстому, приговаривая: «Вот смотри, Алёшенька, какие дети бывают, и ты не плошай!»

Любимым учителем Срезневского был профессор-юрист Пётр Гулак-Артемовский, будущий ректор и малороссийский виршеплёт. Учившийся несколько позднее Николай Костомаров разнёс в пух и прах и сам университет, и Гулака, но Срезневскому там было вполне комфортно, а его работа «Об обиде» стала гордостью молодого вуза.

Измаил много путешествует. Подобно своему родителю, он пешком обходит большие расстояния. В Харьковской, Полтавской и Екатеринославской губерниях он старается заглянуть в каждое село, записать местные говоры и образцы семейной памяти. Тогда же он анализирует и словацкие песни, и жаргон странствующих торговцев – офеней. Так складывается его основной научный интерес – сравнительное изучение славянских языков и наречий.

Итак, семнадцатилетний чиновник благородного собрания и по совместительству преподаватель в частном пансионе Де Роберти начинал самостоятельную жизнь. Его магистерской диссертацией стало первое в Харькове политологическое сочинение – «Опыт о сущности и содержании теории в науках политических» (Харьков, 1837). После этого 25-летний Измаил становится адъюнктом профессора по кафедре политической экономии и статистики на 1-м отделении философского факультета Харьковского университета.

В 1839 году Срезневский защищает и докторскую диссертацию «Опыт о предмете и элементах статистики и политической экономии». Так он становится в 27 лет самым молодым профессором. Студенты обожали Измаила Ивановича и за то, что, подобно своему покойному отцу, он был мастером в риторике, и за чтение лекций по памяти, а не по «заплесневелым тетрадкам».

Под влиянием Гулака-Артемовского он увлёкся малорусской словесностью и историей того края, куда прибыл младенцем. И Измаилу страшно повезло! Ведь Квитка-Основьяненко дал почитать и скопировать ему записки деда и дяди – достаточно подробную семейную летопись со времён основания края и первую попытку истории Харьковского полка. И другие местные помещики тоже пустили Измаила к своим семейным бумагам.

В 1839 году он публикует первый сводный труд по истории Слобожанщины – «Историческое обозрение гражданского устроения Слободской Украины».

База, на которой создавалось это произведение, была уникальной. Многие документы после Срезневского больше никто не видел, и известны они только по этому труду. Позднее профессор Дмитрий Багалей сокрушался: «В руках Срезневского были такие материалы, которые теперь бесследно исчезли… к несчастью, И. И. Срезневский не сделал из них никаких извлечений для приложения к своему труду». На базе этого труда и выросла вся краеведческая литература губернии.

В том же году Срезневский отправляется за границу. Недолго послушав в Берлине лекции по санскриту, он отправляется пешком по тем землям, где тогда говорили на славянских языках и наречиях. С 1839 по 1842 год путешествовал по славянским землям. Чехия, Моравия, Хорватия, Крайна, Штирия, Резня, Сербия и Черногория, Далмация, Лужицы, Галиция, Венгрия… Везде он общается и с крестьянами, и с местными исследователями, записывает и сравнивает.

В Черногории он узнаёт о подвиге своего харьковского знакомого – офицера Егора Ковалевского.

За три года до Измаила он там был по приглашению владыки Петра Негоша. Егору Петровичу пришлось принимать участие в пограничных схватках с австрийцами. Понимая, что может быть наказан за это по возвращении в Россию, он, следуя рекомендации князя Александра Горчакова, подал подробную объяснительную записку Николаю I. Прочтя её, государь начертал на полях: «Капитан Ковалевский поступил как истинный русский». Странствующий харьковский профессор был горд тем, что даже в самом глухом горном селе знали о Харькове.

Позднее, уже в Петербурге, Измаил Иванович будет вместе с Егором Петровичем и его старшим братом Евграфом заседать в Императорском русском географическом обществе.

Из походов он регулярно писал письма матери и отчёты министру народного просвещения Сергею Уварову, а также статьи в журнал «Отечественные записки». Впечатлений и материалов хватило на много лет и десятки фундаментальных трудов.

Вернувшись из-за границы осенью 1842 года, Срезневский занял новую кафедру славистики в Харькове. Тогда же он женился на дочери статского советника Екатерине Фёдоровне Тюриной. В честь тестя учёного, учителя математики в 1-й мужской гимназии, и поныне в Харькове зовётся исторический район, где он построил первый дом – Тюринка. У них родилось восемь детей, среди которых трое стали академиками и членами-корреспондентами АН, а пятеро – профессорами. Сын Вячеслав, помимо научных достижений, был одним из первых руководителей российского олимпийского комитета.

В 1846 году скончался профессор кафедры славистики Санкт-Петербургского университета Пётр Иванович Прейс, и Измаил Иванович стал хлопотать о переводе в столицу. И министр Уваров, и профессура поддержали его ходатайства. Эту кафедру он занимал до самой смерти 21 февраля 1880 года. Там он дослужился до чина тайного советника и был избран действительным членом Академии наук.

Множество научных трудов, исследования древнерусского языка и активная преподавательская деятельность пришлись на петербургский период его творчества. Среди его учеников были не только филологи, но и радикалы Чернышевский и Добролюбов. Правда, их деятельность Измаил Иванович не одобрял: «Они там, в «Современнике», хотят революцию сделать! Я думаю, все честные люди должны собраться и сделать контрреволюцию и крестовый поход против невежества».

Срезневский впервые сформулировал требование исторического изучения языка в связи с историей народа и высказал мысли о времени образования восточнославянских наречий и говоров. В 1849 году он писал:

«Доказывая, что народный язык русский теперь уже далеко не тот, что был в древности, довольно обратить внимание на его местные оттенки, на наречия и говоры, в которых его строй и состав представляются в таком многообразном развитии, какое, конечно, никто не станет предполагать возможным для языка древнего, точно так же как никто не станет защищать, что и наречия славянские и все сродные языки Европы всегда различались одни от других настолько, насколько различаются теперь.

Давни, но не исконны черты, отделяющие одно от другого наречия северное и южное – великорусское и малорусское; не столь уже давни черты, разрознившие на севере наречия восточное – собственно великорусское и западное – белорусское, а на юге наречие восточное – собственно малорусское и западное – русинское, карпатское; ещё новее черты отличия говоров местных, на которые развилось каждое из наречий русских.

Конечно, все эти наречия и говоры остаются до сих пор только оттенками одного и того же наречия и нимало не нарушают своим несходством единства русского языка и народа».

Измаил Иванович с детьми несколько раз бывали в селе Срезневе, где служили в храме их предки. Там, на старом церковном погосте, рядом с пращурами он и повелел похоронить себя. Захоронение сохранилось, в селе открыт музей. Портреты И. Срезневского висят и в Харькове – в университете и историческом музее.

18 февраля 1809 года в селе Ярошевка Харьковского уезда родился выдающийся русский путешественник, дипломат и писатель Егор Петрович Ковалевский. Если посмотреть на историю его жизни, то в ней можно найти подвиги, приключения и просто добрые дела на любой вкус.

К моменту рождения и малолетства Егора – самого младшего сына бывшего харьковского уездного предводителя Петра Ивановича Ковалевского (1766–1827) – казалось, что в истории этого славного рода произошло всё великое, что могло произойти. Все его представители со времён переселения в 1651 года на Слобожанщину, покрыли себя славой на полях брани и на службе российским государям.

Маленький Егорка мог видеть и две церкви в Олыпанах, построенные его дедом Иваном Яковлевичем, и табакерку отца, пожалованную проезжавшей через Харьков в 1787 году Екатериной Великой. Он знал, что отец и дяди учились у странствующего философа Григория Сковороды, который умер на руках его дяди Андрея и тёти Вари.

Слышал также, что дедушка ездил к архиерею в Белгород, чтобы блаженнейший дозволил их брак – Андрей Иванович и Варвара Яковлевна были двоюродными братом и сестрой. К моменту их венчания тётушка была вдовой героя турецкой войны Назария Караджи (Каразина) с двумя сыновьями. Старший из них – Василий – при поддержке отца добился от государя Александра Павловича открытия в Харькове университета.

Старший брат нашего героя Евграф Петрович к моменту рождения Егора уже окончил гимназию и почти завершил курс в горном кадетском корпусе в Петербурге. Когда Егорке было три года, отцу пришло письмо от самого фельдмаршала Кутузова.

Егор Петрович Ковалевский

В нём Михаил Илларионович лично извещал Петра Ивановича, что его второй сын Илья пал смертью храбрых на Бородинском поле. И это будет не последняя военная потеря в семье.

В 1855 году главнокомандующий князь Горчаков сообщит Егору Петровичу в осаждённом Севастополе о гибели при взятии Карса его брата Петра, генерал-лейтенанта артиллерии. Но это будет потом.

А пока наш герой был слабым здоровьем ребёнком, и от него, в отличие от его пяти старших братьев, Пётр Иванович не ждал ничего выдающегося. Отец даже не надеялся, что последыш доживёт до совершеннолетия.

Если мальчик чем и увлекался, то только чтением книг о путешественниках и стихосложением. Но если увлечение книгами отец и братья считали невинным, то виршеплётство в семье считали делом, до добра не доводящим. У всех перед глазами была печальная судьба свояка дядюшки нашего героя Акима Нахимова, попавшего в немилость губернатора Бахтина и спившегося с горя.

В Харьков Егорку учиться не направили. И гимназическим и университетским преподавателям приходилось почти двадцать вёрст ехать в Ярошевку, чтобы дать знания самому младшему в роду Ковалевских. Когда ему исполнилось шестнадцать лет, отец отправил его учиться в университет. Тот самый, открытие которого можно считать делом семейным. Там на философском отделении сын показывал уникальные успехи, и профессор Пётр Гулак-Артемовский выделял из общей массы студентов двоих – Егора Ковалевского и Измаила Срезневского.

В 1829 году Егор оканчивает университетский курс, и старший брат Евграф, ставший главой рода, уже известный горный инженер, вызывает его в Петербург. Евграф Петрович обнаруживает, что младший в роду уже давно не хилый и не болезненный и даже покрепче остальных. Он объясняет Егору, что наступила эпоха не философов и поэтов, а технарей. Сам государь Николай Павлович – инженер. Ковалевский-младший посещает лекции в кадетском корпусе и обучается горному делу.

Вскоре молодой инженер Егор Ковалевский отправляется в Сибирь и под чутким руководством брата приучается самостоятельно искать драгоценный металл.

«На пространстве необозримом, между Обью и Иртышем, от Колывани до Тары, Ишима и моря Ледовитого, лежит одна равнина – степь Барабинская: совершенно безлюдная, везде покрытая болотами и тундрами, почти необитаемая. К морю она усеяна мамонтовыми костями и представляет обширное кладбище, на коем изредка, как тени, исшедшие из могил, мелькают изгнанники, заклеймённые преступлением.

Летом она покрывается непроницаемым туманом, но горе страннику, который остановится полюбоваться волшебной его игрою, не предохранив своего лица: миллионы насекомых, ползающих и летающих, покрывают его!..» – писал он в 1832 году в книге «Сибирь. Думы. Стихи».

Горный инженер на золотых приисках и заводах Сибири, он вёл разведку золота в Восточном Саяне по притокам Ангары и в других местах. При переходе через Восточный Саян Ковалевский чуть не свалился в бездну, так как вожатый привёл его вечером в непогоду на вершину, окружённую «снежными утёсистыми пиками». Во время путешествий по Саянам ему нередко приходилось иметь «по одну сторону неприступные скалы, а по другую бездну»

К двадцати семи годам будущий генерал открыл четыре золотых прииска и получил чин капитана. Его привлекали полевые исследования, молодой офицер чертил карты и делал расчёты, с увлечением описывал природу, публиковал очерки и рассказы.

Черногорский митрополит Пётр II Петрович Негош решил, что в его маленькой горной стране неплохо бы поискать золото. Когда-то в римские и византийские времена его там находили. И он обращается к Николаю I с просьбой прислать умелого геолога. Так Егор Ковалевский оказывается на Балканах.

Триста плохо вооружённых воинов под начальством русского капитана отбили нападение четырёхтысячного отряда австрийских захватчиков. В бою пригодилась и карта, составленная Ковалевским. Капитан не позволил вешать пленных австрийцев и даже от имени владыки Петра подписал мирный договор, не имея на то никаких полномочий.

Он понимал, что вызовет гнев государя, ведь Австрия в то время считалась союзницей России. Не имея возможности объяснить свой поступок напрямую, Егор Ковалевский обращается к находившемуся тогда за границей князю Горчакову: «Попробуйте быть на моём месте, когда целый народ вам говорит: «Тебя послал русский царь; мы его дети, он нас защитит, а ты защитить не хочешь».

Вот как описывает дальнейшее энциклопедический словарь Брокгауза – Ефрона:

«Понимая, что таким образом он превысил свои полномочия, и опасаясь строгой кары за то, Ковалевский, возвратясь в Петербург, подал Государю, по совету кн. А. М. Горчакова, подробную записку о своих действиях в Черногории. Император Николай вполне одобрил его поступки, написав на полях: «Le capitaine Kowalewsky а agi en vrairusse (Капитан Ковалевский поступил, как истинный русский)».

А дальше был хивинский поход под началом Василия Алексеевича Перовского, брат которого Алексей был попечителем харьковского учебного округа в студенческие годы Егора Петровича. Там он добирался до территории Кашгара и Афганистана.

«…В странах полудиких….в свите поднявшегося войною, на верблюдах и казацких скакунах, графа В А. Перовского, на Хивинские ханства, он уже гораздо более в качестве дипломатического чиновника, чем горного инженера, голодает и мёрзнет вместе с верблюдами и казаками и в степи; отбивается самолично в дрянном земляном укрепленъице от нападающих дикарей и отсиживается на конине до подоспевшей выручки», – писал знавший хорошо Ковалевского литератор Дмитрий Григорович.

По результатам своих путешествий Ковалевский написал книгу «Странствователь по суше и морям» в 3-х частях. Знаменитый литературный критик Виссарион Белинский высоко оценил первую книгу очерков Ковалевского, отметил «занимательность», «сметливую наблюдательность», «лёгкость романического повествования».

«Наш любимый автор-странник, – пишет востоковед Осип Сенковский, – имеет особенную способность не только путешествовать, но и мастерски передавать другим свои наблюдения, замечания, впечатления».

Помимо путевых заметок, Ковалевский пишет рассказы, романы и пьесы. Он общается с молодыми литераторами, разумеется, в свободное от службы и экспедиций в Сибирь время. Однако контакты в среде столичной интеллигенции едва не стоили ему карьеры и доброго имени. Среди его знакомых оказались представители знаменитого революционного кружка.

Осенью 1844 г. Ковалевский возвратился в Петербург из путешествия по Карпатам и Балканам и здесь близко сошёлся с петрашевцами. Александр Пальм показал на следствии по делу петрашевцев «каждое почти воскресенье я проводил в доме сенатора Евг. П. Ковалевского, где был принят как родной. Был в весьма коротких отношениях с братом его полковником горных инженеров Ковалевским». (Дело петрашевцев, т. Ill, М., 1951, с. 269). Входивший в кружок литератор Сергей Дуров тоже показал на следствии, что бывал у Егора Петровича.

Ответ на вопрос о том, почему судьба Егора Ковалевского оказалась более счастливой, чем у проходившего по тому же делу Федора Достоевского, можно найти в воспоминаниях Петра Михайловича Ковалевского – племянника путешественника.

«Сколько так называемых «петрашевцев» собиралось у него по вечерам и какая совершалась тут уголовщина, вроде чтения известного письма Белинского к Гоголю…. Тогда это было преступно вообще; но если подпоручикам и коллежским регистраторам оно было просто преступно, то украшенному орденами штаб-офицеру, каким был Е.П., сугубо преступно.

И, конечно, одна счастливая случайность борьбы двух соперничавших ведомств, – из которых одно, по обязанности своей доносящее, не успело донести, а другое донесло из любви к искусству, – спасла нашего путешественника от поездки на ту сторону Невы, в место покрепче его киргизского укрепления… (имеется в виду тюрьма в Петропавловской крепости – прим, ред.) Шеф жандармов пообещал «Согнуть в бараний рог» всякого, кто посмеет раздуть дело, открытое министром внутренних дел; никто не усомнился, что обещание будет исполнено, и дело раздуто не было».

Стоит только добавить, что упомянутым министром внутренних дел был Лев Перовский – потомок последнего гетмана Малороссии и родной брат двух благодетелей Егора Ковалевского.

Вместо Петропавловской крепости и имитации расстрела на Семёновском плацу Егор Петрович по личному указанию государя везёт в Сибирь группу египетских инженеров, желавших научиться отыскивать золотые месторождения.

Правитель Египта Мухаммед-Али решает возобновить добычу золота, которая во времена фараонов и Птолемеев успешно велась в Нубии, ныне именовавшейся Суданом. Этот паша албанского происхождения добился фактической независимости вверенной ему территории от Османской империи и начал там проводить модернизацию. С помощью европейских инженеров по его приказу стали строиться предприятия.

Вот к нему-то и направил Николай I золотоискателя подполковника Ковалевского.

Посланник в Константинополе Титов написал инструкцию, в соответствии с которой Ковалевский должен был собрать «ценные краткие сведения о больших работах, проектируемых пашей Мухаммедом Али, таких как плотина через Нил, Суэцкий канал и другие».

Предполагалось также, что в экспедиции будут собраны «интересные и ценные сведения относящиеся непосредственно к работорговле, которая…процветает в Египте, а также о торговых отношениях, которые существуют в этой стране и в более отдалённых местностях, как Абиссиния или средняя Аравия».

Егор Петрович стал доверенным собеседником паши.

«В конце декабря 1847 г. приехал я в Каир. Приготовления к экспедиции начались деятельно… Мухаммед Али теперь сосредоточил все свои надежды во мне. Во время двухнедельного моего пребывания в Каире я бывал очень часто у вице-короля и, смею думать, пользовался его особенным к себе расположением.

Он говорил со мной о барраже Нила, занимавшем его особенно, укреплении Александрии, об учреждении кадастра и нередко спрашивал моих советов; часто посмеивался над интригами англичан и французов, из которых в то время одни хлопотали об устройстве железной дороги, другие – канала через Суэцкий перешеек, между тем как Мухаммед Али твердо решил не допускать ни того, ни другого и отделывался от двух враждующих между собой партий одними обещаниями.

С восторженной благодарностью отзывался он о милостях государя императора, приславшего ему своего офицера для споспешествования к достижению его любимой цели и очень часто с гордостью говорил европейским консулам о своей связи с русским двором…

Часто в суждениях его, обличавших иногда детское незнание предметов довольно обыкновенных, проявлялись мысли, поражавшие своею ясностью, логической последовательностью, можно сказать, гениальностью. Он с жадностью следил за политикой Европы, занимался историей, и любимыми героями его были Наполеон и Петр Великий».

В 1847–1848 годах Ковалевский провёл геологические исследования на северо-востоке Африки, где ему удалось одному из первых, задолго до англичанина Генри Стенли, указать правильное географическое положение истоков Белого Нила, что было подтверждено окончательно только в 1903 году. А тогда он доложил о результатах своих изысканий только канцлеру графу Карлу Васильевичу Нессельроде, а в своей книге «Путешествие во внутреннюю Африку» (СПб., 1849; 2 изд. 1872) сказал об этом вскользь и неуверенно.

Он был первым из русских, кто побывал в Абиссинии и Уганде.

«Несмотря на все преграды, представляемые неграми и природой, мы достигли 8° северной широты до вершин Тумата. Тут простирается обширная роскошная равнина, некогда населённая, но теперь пустынная, обитаемая множеством слонов: я осмелился назвать её Николаевской, а речку, текущую по ней и впадающую в Ту мат, Невкой: это был крайний пункт, до которого доходил я с этой стороны и до которого ещё никто из европейцев не достигал. Я определил географическую широту в нескольких пунктах, сделал измерение высот посредством барометра, кроме того, мы собрали любопытные коллекции горных пород, птиц и растений», – писал Ковалевский.

Своей основной цели он тоже добился: открыл и описал три золотых месторождения в Судане.

«Беру смелость исчислить здесь результаты, которых достигли мы моей экспедицией… Открыты три золотосодержащие россыпи, построена золотопромывальная фабрика и при ней укрепление, приучены к работам этого рода туземцы, в доказательство чего золото, добытое при мне на фабрике привезено мной правителю Египта.

Для географии приобретено огромное пространство страны негров от истоков Голубого Нила до Белого Нила, куда ещё не проникал никогда ни один европеец, несмотря на все усилия Лондонского Географического общества», – докладывал Ковалевский канцлеру Нессельроде.

В 1849 году Николай I направил Ковалевского в Пекин. Формально целью путешествия считалось сопровождение православной миссии, а на деле – получение права для русских купцов пользования удобным торговым путём. И это ему удалось. В 1851 году в Кульдже он подписал договор на эту тему. Государь, довольный достигнутыми им в Китае результатами, пожаловал ему 600 руб. пожизненной пенсии; впоследствии Император Александр II повысил эту пенсию до 2000 рублей.

В 1853 ГОДУ? во время турецко-черногорской войны, Ковалевский в качестве русского комиссара был вновь послан в Черногорию.

Он способствовал прекращению военных действий и началу мирных переговоров, предотвративших вторжение в Черногорию армии Омер-паши. Князь Данило был благодарен государю за этот визит давнего друга его страны. Но если Черногория была спасена, то сама Россия вступила в войну с османами, а затем и с англо-франко-сардинской коалицией.

Генерал-майор Ковалевский перемещается в Дунайскую армию, а затем в осаждённый Севастополь вслед за князем Михаилом Горчаковым.

Александр II, как и его отец, высоко ценил Егора Петровича. В 1856 году Ковалевский быт назначен на пост директора Азиатского департамента министерства иностранных дел, членом-корреспондентом Академии наук и помощником председателя Русского географического общества. При его участии был выработан Айгунский договор с Китаем, по которому за Россией закреплялись обширные территории к северу от реки Амур. С тех пор уже абсолютно на законных основаниях «на высоких берегах Амура часовые Родины стоят».

В письме А.М. Горчакову от 27 ноября 1860 г. Н.Н. Муравьев-Амурский писал: «Теперь мы законно обладаем и прекрасным Уссурийским краем, и южными портами, и приобрели право сухопутной торговли из Кяхты и учреждения консульств в Урге и Кашгаре. Все это без пролития русской крови, одним умением, настойчивостью и самопожертвованием нашего посланника, а дружба с Китаем не только не нарушена, но скреплена более прежнего».

В 1861 году Егор Петрович становится сенатором и генерал-лейтенантом. Ковалевский – один из основателей и многолетний председатель Общества для оказания помощи нуждающимся литераторам и учёным, которое потом было преобразовано в Литературный фонд. Ковалевский справедливо писал тогда:

«Те, которым громкая литературная известность даёт возможность более чем безбедного существования, не могут себе представить, в каком положении находится меньшая их братия, эти труженики второстепенных и мелких журналов, и с какими усилиями зарабатывается ими скудная плата. Мы видели между ними нужду потрясающую…»

Литфонд и стал главной заботой Ковалевского вплоть до его кончины 2 октября 1868 года. Упокоился Егор Петрович рядом с умершим годом ранее братом Евграфом в Троице-Сергиевой пустыни в Стрельне, ныне входящей в городскую черту Санкт-Петербурга. Захоронение братьев Ковалевских было снесено большевиками, как и родовой дом в Ярошевке. Ныне на месте усадьбы стоит памятный знак.

Ф.И. Тютчев в стихотворении «Памяти Е. П. Ковалевского» писал:

28 ноября 1829 года в селе Выхватинец Подольской губернии (ныне – пригород Рыбницы, ПМР) в семье купца из Бердичева Герша Рубинштейна родился сын Абрам. Позднее он станет основателем системы российского музыкального образования, композитором и пианистом Антоном Рубинштейном.

Не зря Бердичев называли «волынским Иерусалимом»! К моменту воцарения императора Николая I в нем проживало около 20 тыс. евреев, которые составляли не менее трёх четвертей всего населения города.

Понятное дело, в этой среде бурлили разные идеи. Был тут и хасидизм, ведь один из его зачинателей, рав Леви Ицхак бен Меир был местным, а потом к нему потянулись единомышленники и продолжатели.

Но если вы думаете, что эта местность, принадлежавшая графам Тышкевичам, а затем и князьям Радзивиллам, целиком и полностью оказалась ортодоксальной, то вы ничего не поняли ни в Бердичеве, ни тем более в местных умонастроениях начала николаевского царствования.

Другим направлением, принятым на вооружение самыми, как бы теперь сказали, «продвинутыми» обывателями стала «хаскала» (просвещение), появившаяся в Германии еще в середине предыдущего века и направленная против культурно-религиозной обособленности еврейства.

Антон Григорьевич Рубинштейн

Её сторонники (мискилим) видели выход из бедности и отсталости в усвоении светского европейского образования и достижении политического равноправия. Так учил известный философ Моше (Мозес) Мендельсон, живший в Пруссии во времена Фридриха Великого. То есть, чтобы добиваться прав, нужно соответствовать всем тем требованиям, которые приняты в окружающем их нееврейском мире, а заодно и познакомить соседей со своей культурой, объяснить им, что евреи не дикари и не кровососы и вообще ничего дурного не имели в виду.

В 1821 году в город приезжает «Мендельсон русских евреев», выдающийся еврейский писатель и поборник просвещения русского еврейства Исаак Бер Левинзон. Он был приглашён работать учителем в семью купца, но достаточно быстро нашёл единомышленников. В кружке просвещения наиболее активными были писатель Гутман и врач Роттенберг.

Труды Левинзона по еврейскому ликбезу изданы за казённые деньги. Так государство поддержало его стремление привить необходимость светского образования, изучение наук и максимальной интеграции евреев в жизнь России.

К этим самым мискилим и друзьям Левинзона и принадлежал купец 2-й гильдии Ревуен-Бенцион Лейбович Рубинштейн, дед нашего героя.

Однако всегда так в России: к любому просветительскому шагу, как говорили в советское время, «в нагрузку» обязательно прилагается несколько откровенно дискриминационных. Один из них вышел в 1827 году и предусматривал насильственное обращение детей и юношей в кантонисты (воспитанники в армии).

Касался он не только евреев, но процент мальчиков, призываемых таким образом, а также подлежащих рекрутской повинности, для евреев был существенно выше, чем для их православных и католических соседей. Подобные вещи ещё полвека назад практиковались по всей Европе, но практически повсеместно ушли в прошлое. Даже в Османской империи перестали набирать янычар.

В принципе, община сама решала, кого забрить, но у старшего Рубинштейна отношения с ней были накрепко испорчены. Поэтому откупиться или договориться с теми семьями, где тоже есть лишние рты, было невозможно.

А у Ревуен-Бенциона от двух браков хватало сыновей, и их надо было отправить туда, где они могут и землю в аренду взять, и от призыва подальше оказаться. Не для того купец Рубинштейн потратился на их образование и нашел среднему – Гер-шу – жену в прусской Силезии, чтобы они сгинули в казармах.

Так три его сына попали в Бессарабию, там евреям ещё разрешалось заниматься сельским хозяйством.

Когда Клара Рубинштейн ехала к мужу в Бессарабию, у неё начались схватки. В селе Выхватинец, что ныне пригород Рыбницы в Приднестровье, она разрешилась от бремени здоровым сыном Абрамом. Это были не первые и не последние её роды.

В Бессарабии Рубинштейны прожили недолго. Братья оказались разорены, их отец посажен в тюрьму за долги сыновей. Нужно было срочно что-то делать, ведь стать разгильдяем (перейти из купеческого в мещанское сословие) было позорно, тем более кавалеру медали за помощь армии в 1812 году. А чтобы не разориться вконец, пришлось принимать нестандартное решение.

Ревизская сказка гласит, что Ревуен-Бенцион уже в 1829 году перешел в православие, однако тогда он лишь высказал такое желание, которое смог осуществить двумя годами позже. 25 июля 1831 года в Николаевском храме Бердичева состоялось крещение 35 членов семьи Рубинштейнов.

Ревуен-Бенцион стал Романом. Его сыновья Герш, Муниш и Янкель стали соответственно Григорием, Эммануилом и Константином. Абрам, сын Герша с тех пор – Антон Григорьевич. Под этим именем он и вошёл в историю музыки.

Настоятель храма отец Петр Дунин-Барковский докладывал в епархию:

«Замечая расположение духа к истинным разысканиям религийным в жителе Бердичевском 2-й гильдии Житомирском купце, бывшем еврее Рувине Рубинштейне, который от приверженности к Престолу Всероссийскому и Отечеству, за время бывшей последней французской войны жертвовал пятдесят лошадей впользу Казны, и за то в знак особенной Монаршей Милости награжден золотой, для ношения на шеи, на аннинской ленте медалью, и в последствии времени за другие пожертвования получил благодарность, – 1820 года в ноябре месяце в числе протчих евреев вручил я ему Рубинштейну одну книгу Ветхого завета священного писания, на еврейском наречии, из книг порученных мне начальством для раздачи желающим иметь таковые.

Когда же 27 февраля 1821 года открывал я в Бердичеве Библейское сотоварищество, то он Рубинштейн узнавши из общего приглашения о том, пожелал быть членом сотоварищества и записался на ежегодный взнос по пятнадцать рублей серебром. Тогда, имея, я на заведенной мною корреспонденции чрез пастора Мюллера присланные мне из Лондона печатные на еврейском наречии книги Нового Завета, Книги Пророческие, и катехизис Тремеллия, снабдил его Рубинштейна одним экземпляром каждой из них безденежно.

И указал в тех книгах места о пришествии Христа Спасителя истинного Мессии и другие события… Он Рубинштейн принял книги сии усердно и 8 апреля 1821 года изъяснил мне письменно сими словами, что «он излагает чуствительнейшую благодарность за присланный мною дар…». От сего приметно он сближался к христианству».

После крещения семью несколько попустило. А главное, территория всей России стала для них открыта. И в 1834 году купец второй гильдии Григорий Романович Рубинштейн покупает дом в Толмачёвом переулке в Москве. Теперь Антону и родившемуся год спустя Николаю можно будет спокойно получать образование и делать любую карьеру.

Прощай, Бердичев!

С шести лет мать обучала Антона игре на фортепиано, а с восьми – приглашённый француз Александр Виллуан. После первого публичного выступления в Москве в 1839 ^г Рубинштейн в сопровождении матери и учителя совершил трёхлетнее концертное турне по городам Европы, во время которого познакомился с Феликсом Мендельсоном-Бартольди.

Хотя Феликс был старше Антона на 19 лет, у них было много общего.

Мендельсон – родной внук того самого основателя Хаскалы, его отец тоже крестился вместе с семьей, причём со сменой фамилии на Бартольди. Вопреки уговорам отца принять новую фамилию, Феликс выступал под именем Феликс Мендельсон и неоднократно укорял сестру за её недостаточный интерес к своему еврейскому происхождению.

В доме отца бывали философ Георг-Вильгельм Гегель, путешественник Александр Гумбольдт и писатель Эрнст-Теодор-Амедей Гофман со своим знаменитым котом Мурром.

И хотя Берлин – это вам не Бердичев, юридически евреи в Пруссии получили равноправие, но и там антисемитизм процветал. В 1832 г. после восторженного приёма в Лондоне Мендельсон вернулся в Берлин после триумфального европейского турне, где в начале 1833 г. был забаллотирован из-за еврейского происхождения на выборах директора певческой академии. Даже поддержка прусского короля не дала ему возможность открыть там консерваторию, поэтому первое в Германии такое учебное заведение он открыл в Лейпциге, во владениях короля Саксонии.

Но это случится в 1843 году, когда Антон с матерью вернутся в Москву.

После нескольких концертов в Москве и Петербурге Рубинштейн и его младший брат Николай обучались в 1844–1845 гг. теории музыки в Берлине у 3. В. Дена, который до этого учил Михаила Глинку. В 1846 г. Рубинштейн давал концерты и частные уроки в Вене.

«С 1846 г. Р. начинает самостоятельную жизнь, переселяется в Вену, где незадолго до того имел успех, рассчитывая найти здесь поддержку. Но надежда на Листа и на высокопоставленных лиц не оправдалась. Лист сказал, что для того чтобы сделаться великим человеком, надо рассчитывать только на собственные силы и приготовиться к тяжёлым испытаниям.

В течение двух лет Р. пришлось жить впроголодь, бегать по грошовым урокам, петь в церквах. И здесь-то 17-летний юноша закалил свой характер и приобрёл житейский опыт. Под конец пребывания Р. в Вене положение его несколько улучшилось благодаря неожиданной помощи Листа. После удачной концертной поездки по Венгрии Р. вернулся в Россию», – пишет исследователь его творчества Давид Черномордиков.

В тот год в Москве у Антона умер отец, а в следующем году не стало Феликса Мендельсона, когда Рубинштейн концертировал и репетиторствовал в Берлине.

В 1848 г. Антон вернулся в Россию, сблизился с музыкальной общественностью Петербурга, а в 1850 г. дебютировал как дирижёр. Он также нередко выступает как пианист при дворе, имея большой успех у членов императорской семьи и лично у императора Николая I.

В столице его дела пошли в гору благодаря покровительству великой княгини Елены Павловны. В 1852 году он стал её личным аккомпаниатором. Тогда же он впервые подаёт проект открытия в Петербурге певческой академии, но безрезультатно. Пока безрезультатно.

И как концертирующий пианист, и как дирижёр, Рубинштейн много гастролировал в Европе, был принят британской королевой Викторией и австрийским кайзером Францем-Иосифом. Ференц Лист назвал Рубинштейна своим «преемником в игре».

Антон Григорьевич всё-таки основал в Петербурге Певческую академию в 1858 году, а год спустя и Русское музыкальное общество (РМО) с учебными классами при нем.

В 1862 г. Рубинштейн преобразовал их в Петербургскую консерваторию и был её профессором и директором в 1862–1867 и 1887–1891 гг.

В энциклопедии Брокгауза-Евфрона Д. Черномордиков так описывает этот период его жизни:

«С возвращением Рубинштейна на родину в 1858 г. начинается плодотворный период в его деятельности, сыгравший историческую роль в музыкальной жизни России. До него в России царствовал дилетантизм, и музыкальная деятельность являлась уделом небольшой группы лиц. Существовавшие в ограниченном числе музыкальные общества влачили жалкое существование. Профессиональных музыкантов не было, и вовсе не было учреждений, содействующих распространению музыкального образования и искусства.

При содействии великой княгини Елены Павловны и видных общественных деятелей Рубинштейну удаётся учредить в 1859 ^гв Петербурге «Русское музыкальное общество» и при нем музыкальные классы, через три года превратившиеся в консерваторию. Первым её директором был избран Рубинштейн, получивший первым и звание «свободного художника» после экзамена при консерватории.

Он преподавал в консерватории фортепиано, теорию, инструментовку и вёл классы хоровые, оркестровые и ансамбля. Несмотря на кипучую деятельность, он находит время и для творческой работы, и для выступлений в качестве виртуоза».

Создание консерватории, несмотря на благожелательное отношение со стороны императорской фамилии, осложнялось конфликтами Рубинштейна с придворными кругами.

А ещё большее противодействие он испытал от композитора А. Н. Серова (отца великого художника) и членов «Могучей кучки» во главе с ее идеологом В. Стасовым, опасавшихся, что академизм консерваторского образования будет нивелировать творческую индивидуальность студентов.

Занявшись музыкально-общественной деятельностью, Рубинштейн стал меньше выступать как пианист, однако в 1885–1886 гг. и 1888–1889 гг. провёл цикл так называемых исторических концертов в европейских столицах, носивших просветительский характер.

В Москве основание отделения РМО, и открытие консерватории, состоявшееся в 1867 году, взял на себя младший брат Антона, Николай Григорьевич Рубинштейн.

В 1872–1873 гг. состоялись триумфальные гастроли Рубинштейна в США вместе со скрипачом Генриком Венявским. Рубинштейн стал первым крупным музыкантом из России, гастролировавшим в США. Затем по его следам пойдёт Чайковский. Спонсором девятимесячных гастролей Рубинштейна по девяти американским и двум канадским городам был фабрикант всемирно известных концертных роялей Уильям Стейнвей.

Полученный Рубинштейном гонорар (60 тыс. долларов, тогда равнялись 75 тыс. рублей) позволил ему по возвращении в Россию отказаться от концертной деятельности и полностью посвятить себя сочинительству. Позже он отмечал: «Заработок в Америке положил основание моему материальному обеспечению. До тех пор его не было; только после Америки я поспешил приобрести недвижимость – собственность – дачу в Петергофе».

Там Антон Григорьевич Рубинштейн и умер 20 ноября 1894 года.

А перед этим были гастроли, возвращение в консерваторию и снова уход оттуда. И оперы на библейские темы как своего рода дань бердичевским предкам.

24 сентября 1820 г родился князь Александр Михайлович Дондуков-Корсаков – самый любимый из всех руководителей, когда-либо имевших штаб-квартиру в Харькове. Он был героем трёх войн и создателем практически с нуля болгарской государственности.

Потомок калмыцких князей, он родился в семье вице-президента Академии наук князя Михаила Александровича Дондукова-Корсакова, о котором А. С. Пушкин писал: «В Академии наук //Заседает князь Дундук. //Говорят, не подобает //Дундуку такая честь; // Отчего ж он заседает?// Оттого что ж… есть». Однако старший отпрыск многодетного семейства, Александр Михайлович не стал кабинетным учёным. Окончив юридический факультет Санкт-Петербургского университета, князь поступил на военную службу. Первые уроки науки управлять получил он у всесильного хозяина Причерноморья и Кавказа графа Михаила Семеновича Воронцова. Их судьбы во многом похожи. И Михаил Семенович, и Александр Михайлович начинали свою карьеру на Кавказе адъютантами командующих, а потом на склоне лет возвращались всесильными наместниками.

Военный историк В. А. Потто писал: «Воронцов, сменивший на Кавказе генерал-адъютанта Нейдгарта, назначил его (А. М. Дондукова-Корсаков. – ред.) своим адъютантом, и молодой князь сделался вскоре не только близким, но и необходимым для него человеком. Ему доверялась вся секретная переписка, все конфиденциальные военные и политические сношения, и нередко им же под диктовку наместника писались письма к самому государю. Серьёзные кабинетные занятия не отвлекали молодого князя от участия в военных делах. Не было ни одного выдающегося события, где бы ни приходилось ему быть личным участником».

Александр Михайлович Дондуков-Корсаков

Князь вспоминал своего шефа так: «Воронцов так высоко стоял своим прошедшим и настоящим, что он не опасался никогда показывать себя человеком во всех случаях сношений своих с подчинёнными и управляемыми». Ему было не нужно «наружными формами поддерживать своё достоинство». Самообладание Воронцова было уникальным.

Кроме отношения к подчинённым, Дондуков-Корсаков приучился на службе у Воронцова к жёсткому распорядку дня, который не может быть нарушен ничем и никем. Но главное, что отличала Воронцова от его предшественников и многих преемников – его требование, по словам князя, «иметь системою постоянно покровительствовать туземному населению, хранить, по возможности его обычаи, исторические предания и порядки».

Уже будучи при Воронцове, Дондуков общался с населением на его языке. «Немного зная по-татарски», он читал прошение на имя наместника или как было тогда принято писать в этих местах, «сердара». Причём письма и просьбы были разные – от земельных споров до требования вернуть похищенных четверть века назад двух буйволов, которое передал заявитель князю в присутствии начальника по дороги из Нухи (Шеки) в Шемаху.

На Кавказе Дондуков-Корсаков был дважды ранен. Осенью 1850 года князь был командирован в Крым для встречи наследника цесаревича (будущего императора Александра II) и сопровождал его в путешествии по Кавказу. 26 октября того же года он участвовал в бою с горцами на реке Рошни в присутствии наследника. Уже став государем, Александр высоко ценил человека, бывшего с ним рядом при получении первого боевого опыта.

В 1853 году князь Александр Михайлович использовал заграничный отпуск для поездки в Алжир, где знакомился с французской военной организацией и методикой ведения войны, имевшей сходства с боевыми действиями России на Кавказе.

В Крымскую войну Дондуков-Корсаков сражался на кавказском театре военных действий. В указе о награждении орденом святого Георгия 4-й степени говорится: «За отличие в сражении при Кюрук-Дара, 24 Июля 1854 г., где, командуя 3114 дивизионами Драгунского Его Королевского Высочества Наследного Принца Виртембергского полка, быв направлен для спасения 2-х орудий Донской № 7 батареи, опрокинул наступавших Турок и вырвал из среды неприятеля захваченные орудия». Командуя Нижегородским драгунским полком с 10 июня 1855 года, князь находился под Карсом, за штурм которого и получил чин генерал-майора.

В первый раз князь пожелал оставить службу из-за того, что в 1858 году выслужившийся из нижних чинов генерал Евдокимов оскорбил одного из офицеров его полка. Однако вместо отставки он стал начальником войскового штаба Войска Донского. Только в 1863 году по прошению Александр Михайлович уволен от службы «за ранами». Но долго пребывать на покое князю не дали.

6 января 1869 года князь Дондуков-Корсаков с пожалованием в генерал-адъютанты был назначен в Киев генерал-губернатором Юго-Западного края, состоявшего из Киевской, Подольской и Волынской губерний (ныне – семь областей Украины). Не без его помощи в 1872 году заработал киевский водопровод и построен железнодорожный мост. При нем была построена товарная станция и Александровская больница в Киеве, а также разбит Мариинский парк. За это время киевляне и житомирцы присвоили ему звания почётного гражданина своих городов.

Во время войны за освобождение Болгарии он сначала руководил переброской войск на фронт, а затем вместе с наследником отбыл на фронт. 16 апреля 1878 года он был произведён в генералы от кавалерии. После окончания боевых действий государь назначил князя императорским российским комиссаром в Болгарии, где тот в 1879–1880 годах командовал там оккупационным корпусом.

Пожалуй, мало кому в истории так повезло – создавать с нуля государство. Первым делом вся земля в Болгарии была разделена между крестьянами, и эта аграрная реформа была признана современниками самой справедливой. Затем впервые за пять веков у болгар появились собственные армия и суд. Княгиня Надежда Андреевна открыла первый детский приют в Софии и организовала Софийское благотворительное общество.

И наконец, 14 апреля 1879 года под наблюдением Александра Михайловича была принята самая передовая в тогдашней Европе Тырновская конституция Болгарии. С небольшими изменениями этот Основной Закон действовал до 15 сентября 1946 года.

Дондуков-Корсаков заслужил любовь и популярность среди болгар, которые помышляли, по свидетельству современников, возвести его на болгарский престол. Почти в каждом городе Болгарии есть улица Князь Дондуков. При отъезде из Болгарии князь был назначен шефом 9-й Тырновской дружины, получившей название Дондуковской. С 30 августа 1879 года состоял членом Государственного совета Российской империи.

Казалось бы, с концом николаевской эпохи пост генерал-губернатора в этих краях был упразднён, но в 1879 году временно был восстановлен. Почему? 9 (21) февраля 1879 года был смертельно ранен террористом-народовольцем Григорием Гольденбергом на углу Московской и Дворянской улиц Харькова губернатор князь Дмитрий Николаевич Кропоткин.

Таким образом, сложилась реальная террористическая угроза, требовавшая усиления мер безопасности. И государь решил наделить полномочиями генерал-губернатора командующего военным округом. Самые знаменитые и популярные в народе генералы были направлены в Киев, Харьков и Одессу. Граф Михаил Тариелович Лорис-Меликов суровыми мерами показал, что разгула убийств и взрывов на вверенной ему харьковской территории не будет. Настолько однозначно продемонстрировал, что Александр II перевёл его в столицу и вскоре сделал шефом МВД. Дондуков-Корсаков захотел стать для харьковцев не страшным, а популярным.

Как можно стать популярным в городе, будучи преемником грозного графа Лорис-Меликова, при котором полицейские чины обладали безграничной властью? Правильно, поставить полицию на место. Как-то одна влиятельная в губернском городе дама заказала у модистки наряд к балу. Та отказалась, сославшись на загруженность заказами. Разозлившись, дама поделилась горем с полицией. Известную в городе модистку правоохранители заставили мести улицу в центре города. Однако конфуз вышел для самой влиятельной дамы. Модистка заговаривала со знакомыми прохожими и проезжающими, и они быстро пересказали ситуацию жене генерал-губернатора княгине Надежде Андреевне Дондуковой-Корсаковой.

Модистка вернулась в свою мастерскую, полицейский чин был примерно наказан, а влиятельную даму было велено в приличном обществе не принимать. Князь Александр Михайлович напомнил полицейскому начальству, что его задача – бороться с преступностью, антисанитарией и, что главное в период чрезвычайного положения и наивысшей угрозы терактов, не обирать и не унижать добропорядочных обывателей.

19 августа 1880 года царь-освободитель в последний раз посетил Харьков, выразил полнейшее доверие князю Дондукову-Корсакову и, предчувствуя свою скорую гибель, заметил: «Видимо, мне больше не доведётся сюда приехать, не доживу».

Сам генерал-губернатор личной охраны не держал. Вечерами и по праздникам княжеская чета выезжала на пикник с чаями на Основу (ныне парк имени Квитки-Основьяненко). Там был ресторан с отменной кухней, оркестр исполнял популярную мелодию «Шуми, Марица», а по реке Лопань порхал маленький пароходик «Маруся» – между тогдашней Основой и ныне не существующим Дмитриевским мостом (Гончаровскую плотину построили гораздо позже). На этих пикниках любой человек мог запросто попить чайку и поговорить с князем и княгиней.

Добрый был «князь Дундук». Жестокостей чрезмерных не поощрял и, бывало, смягчал приговоры военно-полевых судов. Так он спас от долгого срока студента Калюжного. Под стать ему была и супруга-княгиня. Надежда Андреевна открыла з января 1881 года столовую дешёвых обедов. Дешёвых, замечу, а не бесплатных! Каждый день, по данным профессора Д. И. Багалея, через столовую проходило не менее пятисот посетителей. И это дело сделала княгиня за десять дней до своего окончательного отъезда из Харькова. Столовая проработала более двенадцати лет.

После отъезда из Харькова князь сменил Эдуарда Тотлебена в Одессе и командовал Кавказским военным округом, став также главноначальствующим гражданской частью на Кавказе.

Еще на аудиенции у императора 25 ноября 1881 г. князь прямо заявил: «Предполагая объездить в течение весны и лета, что будет только возможно, из различных местностей Кавказа, с целью изучения средств применения в крае пред указанной мне программы, я затем буду испрашивать разрешения к концу года приехать в Петербург и представить государю моё заключение о том, что возможно, необходимо и полезно применить к краю немедленно, указав при том способы и средства к исполнению; затем высказать свой взгляд о тех преобразованиях, введение которых считал бы ещё рановременным в крае; и наконец, о тех мероприятиях, от которых, по убеждению моему, считал бы полезным совсем отказаться». С 1 января 1882 по з июня 1890 г. князь был всесильным владыкой Кавказа.

В 1882 году он объехал вверенные ему губернии с ревизией, итоги которой были изложены кн. А. М. Дондуковым-Корсаковым в специальной записке, переданной в Петербург в декабре 1882 г. на рассмотрение Александру III. В ней автор наметил два основных направления нового политического курса правительства на Кавказе: первое – предотвращение волнений тех местных жителей, которые отличались нелояльным отношением к власти; второе – планомерное улучшение социально-экономических условий жизни многонационального населения края.

«Конечная цель Правительства должна, очевидно, заключаться в постепенном объединении всех разнородных элементов Кавказа с коренным организмом Государства, – писал князь в записке 1882 г. – Но идти к этой цели нельзя иначе, как с крайней осторожностью, потому что всякая веками установившаяся, племенная особенность поддается нивелировке лишь путём последовательных… незаметных усилий и, напротив, каждая в этом отношении резкая и несвоевременная мера может только вызвать реакцию и тем самым отдалить достижение цели».

Анализируя в записке «политическое состояние» Кавказа, князь на основании критерия политической благонадёжности выделил среди населения края три категории – благонадёжное и спокойное; неблагонадёжное, но спокойное; неблагонадёжное и неспокойное.

К первой относились православные грузины, горских татар (азербайджанцев) он отнёс ко второй категории, как и инославных армян, а к третьей – некоторые народы Северного Кавказа.

Исходя из этого мнения, представители других мусульманских народностей, были освобождены от несения воинской повинности, когда она вводилась в начале 1880-х гг. На Кавказе. Дондуков-Корсаков отмечал, что мусульманские подданные, получившие в свои руки оружие, могут повернуть его против государства, которое обучило их пользоваться этим оружием. Он был убеждён, что правительство, тем самым, создало бы громадный контингент подготовленных в военном отношении врагов.

Князь указал на частые случаи «усиленного хищничества и разбоя, к которым татарское население склонно и в мирное время». По его мнению, «для ограждения порядка среди этого населения» требовалась только «сильная и твёрдая власть, проявляемая энергическими, но разумными действиями».

Узнав, что в Кубинском уезде Бакинской губернии из-за бездействия уездных властей среди «татарского населения» развелись разбойничьи шайки, А. М. Дондуков в июле 1882 г. приказал бакинскому губернатору барону Гюбшу фон Гросталь взять ситуацию под личный контроль. 31 июля 1882 г. губернатор доносил: «Четыре шайки разбойников продолжают наводить страх на мирных жителей уезда, совершая ежедневно убийства и грабежи, противопоставить которым необходимо самые строгие меры. Сельские старшины и население дают пристанище разбойникам, одни – из страха, другие – из корыстных видов… Все мои старания в настоящее время направлены на приведение уезда в должный порядок».

А. М. Дондуков-Корсаков направил две сотни казаков и, «чтобы «отучить жителей от содействия грабительским шайкам и пристанодержательства», он разрешил возложить содержание земской стражи на селения, которые были замечены в укрывательстве разбойников. В эти селения дозволялось вводить на временное жительство части посланных для поимки разбойников войск.

«Твёрдую власть» он считал необходимым подкреплять мерами по улучшению социально-экономического положения закавказских мусульман. «При объезде края, – писал князь, – я мог убедиться… в существующем среди мусульманского населения неудовольствии на ненормальность поземельных отношений и на результаты применения к краю наших новых судебных порядков».

«Новосозданное мусульманское дворянство, – писал А. М. Дондуков, – не довольствуется так дёшево доставшимися ему имениями и, пользуясь отсутствием межевания, продолжает и поныне захватывать принадлежащие казне земли… Та же неопределённость собственности вызывала частые столкновения между беками и агаларами, с одной [стороны], и крестьянами, с другой».

Выход из этого конфликтного положения князь видел в «неотлагательном и усиленном межевании, которое одно, в связи с окончательным упорядочением отношений крестьян к владельцам, в состоянии успокоить население». И межевание было проведено.

«Частая безнаказанность преступлений, за недостаточностью требуемых Судебными уставами формальных улик, – писал князь, – широко практикуемая отдача на поруки заведомо признанных населением преступников, развившееся вследствие того в ремесло лжесвидетельство, – все это влияет растлевающим образом на простой народ, теряющий веру как в суд, так и в значение правительственной власти в крае». И в судебных практиках тоже в целом был наведён порядок.

Затем Закавказье покрыла сеть железных дорог и образовательных учебных заведений.

Князь также сопровождал Александра III из Владикавказа в Тифлис, Баку и Батум в 1888 году. Государь лично убедился, каким авторитетом пользовался его наместник в самых отдалённых уголках.

В ноябре 1889 года в Баку прибыл генерал-адъютант князь Дондуков-Корсаков. В его присутствии состоялось торжественное освящение открытых перед тем общественно-полезных сооружений – дока в Баилове (позднее – имени князя) и конно-железной дороги.

Князю в сиду своей должности приходилось решать наиболее болезненные национальные вопросы. И в Киеве, руководя Юго-Западным краем, и в Одессе наиболее острым и неразрешимым в целом был еврейский вопрос. На Кавказе же, особенно после присоединения Карса и его окрестностей – армянский. И хотя ещё не было в этих краях ни погромов, с которыми Дондукову доводилось бороться в Одессе, ни партии «Дашнакцутюн», предвестники будущей беды уже были заметны глазу опытного администратора.

А. М. Дондуков-Корсаков высказывал опасения относительно благонадёжности армянского населения Закавказья. «Вся торговля, промышленность, большая часть имуществ в городах и часть земельной собственности сосредоточены теперь в руках армян, – писал князь, – к которым, в непродолжительном времени, должны будут перейти и грузинские дворянские имения».

А между тем, как отмечал он, армянская элита не может предоставить гарантий своей благонадёжности, поскольку «в среде армянской интеллигенции замечаются в последнее время, правда ещё смутные, сепаратические стремления к какой-то автономии и мечтания о восстановлении пределов древнего Хаэстана…. По заключению Берлинского трактата, началось сильное движение закавказских армян к переселению во вновь присоединённую провинцию, с целью образовать сплошную армянскую территорию от Эривани до Эрзерума».

Заметив, что армянские школы являются одним из эффективных механизмов национальной мобилизации, князь предложил срочно «пересмотреть все относящиеся до них постановления с целью подчинения армянских училищ более серьёзному надзору кавказского учебного начальства». Это значило оградить школу от влияния армяно-григорианского духовенства. Но как оградить, если во главе министерства народного просвещения России стоял прихожанин этой самой церкви Ованес Делянов?

По итогам ревизии 1882 года и дальнейших поездок князя по вверенным ему губерниям, были изданы научные труды, которые до сих пор интересно читать, а также весьма любопытный «Путеводитель по Кавказу» Е. Вейденбаума.

В период службы мужа на Кавказе Надежда Андреевна состояла председательницей Женского благотворительного общества св. Нины и дамского комитета Красного Креста в Тифлисе, при ней было построено новое здание больницы и перестроено главное помещение классов в пансионе для девочек. Скончалась княгиня в 1884 году в Петербурге после продолжительной болезни. Похоронена она в родовой усыпальнице в с. Полоном Порховского уезда Псковской губернии. Там же девять лет спустя упокоился и князь Александр Михайлович.

6 апреля 1836 года в окрестностях города Дубоссары Херсонской губернии родился знаменитый русский хирург Николай Васильевич Склифосовский. Его имя запомнилось каждому, кто знает институт скорой помощи в Москве, идущий уже второе десятилетие лет сериал об этом медучреждении и фразу из фильма Леонида Гайдая, произнесённую Юрием Никулиным: «Короче, Склифосовский!»

Происхождение фамилии «Склифосовский» – греческое, но отец нашего героя, дворянин и письмоводитель карантинной конторы Василий Склифос удлинил её и по этому случаю принял миропомазание в Дубоссарах. Так что все двенадцать его детей прожили свои жизни уже как Склифосовские. Николай был девятым из них.

Хутор Карантин, где родился великий хирург, прилагался к карантинной станции, которая была создана для предупреждения распространения особо опасных инфекционных заболеваний, проверки и обеззараживания прибывающих из-за границы на территорию Херсонской губернии продуктов растительного и животного происхождения. Также на территории хутора располагался тыловой госпиталь для больных инфекционными заболеваниями военнослужащих, основанный ещё Суворовым.

Незадолго до рождения сына Николая Василию Склифосовскому пришлось участвовать в борьбе с эпидемией холеры. Потом зараза возвращалась, забрала мать этого многодетного семейства, и младших отпрысков родитель отправил в одесский детский приют. Вскоре родитель и сам заразился и скончался. Так будущее светило хирургии остался круглым сиротой.

Николай Васильевич Склифосовский

Среднее образование Николай получил во 2-й одесской мужской гимназии и закончил её в 1854 году с серебряной медалью. Во время учёбы он зарабатывал деньги частными уроками. Как раз во время подготовки к экзаменам на аттестат зрелости он впервые увидел войну вблизи во время бомбардировок Одессы англо-французской эскадрой 22 апреля 1854 года. Откуда ему было знать, что впереди у него целых четыре военных кампании.

Когда военная угроза отступила от Одессы, Склифосовский поступил на медицинский факультет Московского университета. Жил он на небольшую стипендию, которую получал от Одесского приказа общественного призрения. Был одним из лучших студентов медицинского факультета, особенно интересуясь хирургией. Окончив университетский курс с отличием и степенью лекаря.

Будучи в родных Дубоссарах, из-за болезни главного врача местной больницы Склифосовский был вынужден исполнять его обязанности. «Проездом из Москвы через г. Дубоссары, по предложению начальника Херсонской губернии, по случаю болезни тамошнего врача, исполнял обязанности его по городской больнице и городу с 23 августа по 8 сентября 1859 года», – говорится в его послужном списке.

Склифосовский вернулся в Одессу, где работал ординатором в хирургическом отделении городской больницы. Через несколько лет ему предложили стать главным врачом, но он отказался, предпочитая практическую работу.

Учёную степень доктора медицины получил в Императорском Харьковском университете в 1863 году за диссертацию «О кровяной околоматочной опухоли». Декан, действительный статский советник Фёдор Карлович Альбрехт высоко оценил работу недавнего одесского сироты и московского студента.

А дальше молодого доктора медицины ждала стажировка в Германии. И языковой проблемы у него не возникало: в гимназии французский и немецкий языки учили так, что на экзаменах в университет он с лёгкостью, ведь требовалось «убедиться, в какой мере экзаменующийся усвоил знание этимологии и синтаксиса на изучаемом языке и верно ли может передать настоящий смысл подлинника».

С 1866 по 1868 г. он находился в научной командировке за границей и прошёл стажировку у знаменитых хирургов, профессоров Бернгарда фон Ленгербека и Непатона, а также у ученого-патолога Рудольфа Вирхова; у французского хирурга и уролога О. Непатона; у шотландского акушера и хирурга Д. Симпсона. Тогда же он отправляется полевым хирургом на свою первую войну – австро-прусскую. Так началась его работа в армии прусского короля. И первым полем боя, где он был уже далеко не зрителем, стали окрестности Садова.

После заграничной командировки доктор вернулся в Одессу и был назначен заведующим хирургическим отделением городской больницы и стал активно научные статьи. Их заметил попечитель Киевского учебного округа профессор Николай Иванович Пирогов и пригласил Склифосовского на кафедру хирургии в университет св. Владимира. Но Николай Васильевич не воспользовался этим предложением и вновь отправился на фронт – на сей раз на франко-прусскую войну.

Доктору Пирогову он предпочёл пациента знаменитого хирурга – Отто фон Бисмарка и рассматривал своё пребывание в прусской армии как своего рода реванш за пережитую в юности бомбардировку Одессы. Он видел, как маршалы Канробер и Мак-Магон, в своё время разрушившие Севастополь, были разбиты фельдмаршалом фон Мольтке, из рук которого доктор получил Железный крест. И это была далеко не последняя война доктора Склифософского.

В 1871 году Склифосовский был переведён на кафедру хирургической патологии Императорской медико-хирургической академии, где он преподавал и оперировал. С именем его связано активное внедрение в хирургическую практику новых методов антисептики, применение кокаина для наркоза. Николай Васильевич был автором оригинальных методов хирургического лечения: одним из первых стал оперировать на желчном пузыре, разработал технику хирургического лечения мозговых грыж, зоба. Выдающимся новшеством стала операция соединения костей при ложных суставах бедра и плеча, которая получила название «замок Склифосовского» или «русский замок».

А в 1876 году он снова на фронте – на сей раз на Балканах, где армиям Сербии и Черногории были нужны добровольцы из России. Вскоре российская армия перешла Дунай, итак началась его четвёртая и последняя война – русско-турецкая. Через его лазареты прошли около десяти тысяч раненых. Оперировал сутки напролёт. Медсестры поддерживали его силы глотком вина и куском хлеба. Рядом находилась вторая жена (первая умерла совсем молодой), которая сопровождала мужа во всех фронтовых поездках. Несмотря на усталость, доктор всегда оставался бодрым и элегантным, в безупречном кителе. За «самоотвержение и мужество» в боях под Плевной Склифосовский был награждён орденом Святого Владимира 3-й степени.

Боевой опыт позволил доктору усовершенствовать способы и методы хирургического лечения огнестрельных ранений и переломов, а также написать работы «Перевозка раненых на войне», «Наше госпитальное дело на войне», «В госпиталях и на перевязочных пунктах во время Турецкой войны» и другие.

С 1880 года Склифосовский начал работу в московском университете в должности экстраординарного профессора кафедры факультетской хирургической клиники Московского университета. В 1882–1893 годах – ординарный профессор кафедры хирургической факультетской клиники, в 1882–1888 годах – декан медицинского факультета Императорского Московского университета. Склифосовский внедрил антисептику: обязал врачей и всех присутствующих при операциях надевать чистые халаты, тщательно мыть и обеззараживать руки и медицинские инструменты, что позволило свести к минимуму осложнения после операции и заражения крови, распространённые в это время.

Крылатая фраза из фильма «Кавказская пленница» «Короче, Склифосовский!» к самому хирургу никакого отношения не имеет. Николай Васильевич был немногословен, оперировал молча и от ассистентов требовал абсолютной тишины.

Профессора Пирогова Склифосовский спасти не смог. Именно он поставил правильный диагноз своему коллеге и благодетелю – рак верхней челюсти и настаивал на немедленной операции. Но пожилой хирург ему не поверил и поехал лечиться в Венгрию, будучи уверенным, что у него всего лишь воспаление нёба, а через полгода умер. После смерти у Пирогова взяли образцы тканей на исследование и подтвердили диагноз, сделанный Склифосовским.

В 1893 году Склифосовский возглавил Императорский клинический институт Великой княгини Елены Павловны в Санкт-Петербурге; издавал журнал «Летописи русской хирургии».

Ни один из сыновей Склифосовского не прожил долгую жизнь.

Дочь Мария утопилась в реке. Сын хирурга Борис умер в младенчестве, Константин – не дожил до 17-летия из-за туберкулеза почек. Сын Владимир во время учебы в Санкт-Петербургском университете увлёкся политикой и вступил в подпольную террористическую организацию.

16-летнему Владимиру поручили убить полтавского губернатора Александра Бельгарда, который был другом семьи Склифосовских и часто бывал у них в гостях. Володя приехал в имение в подавленном состоянии, так как понимал, что не сможет убить своего давнего знакомого, однако признаться «товарищам» в этом не решался. В итоге он застрелился в своей комнате.

У Николая Васильевича в 1900 году случился инсульт, он был вынужден прекратить активную практику и вместе с семьёй переехал на дачу в Полтавскую губернию.

На краю поля Полтавской битвы стоит село Яковцы. Там было имение второй супруги доктора Софии Александровны. Совсем больной, хирург принимал пациентов у себя во флигеле. Селян лечил бесплатно. На свои средства он построил госпиталь для инвалидов русско-турецкой войны, в здании которого с 1909 года находится Музей Полтавской битвы.

Там Николай Васильевич и скончался 13 декабря 1904 года и был похоронен рядом с сыном. Туда же вскоре после смерти доктора пришла весть о гибели ещё одного сына, Николая Николаевича, на русско-японской войне.

А во время Гражданской войны в Яковцах случилась трагедия. Вдову Склифосовского парализовало, за ней ухаживала дочь Тамара, жена офицера Добровольческой армии. 17 октября 1919 года махновцы из отряда Бибика нагрянули в поместье. У Софьи Александровны была бумага, подписанная Лениным, о том, что на семью Склифосовского репрессии не распространяются. Но бандиты бумаг не читают.

Увидев в портрете доктора Склифосовского офицера царской армии в мундире, анархисты зарубили вдову лопатами, а дочь Тамару вывели во двор, изнасиловали и повесили головой вниз на дубе. Дети Тамары эмигрировали вместе с отцом. Лишь дочь Ольга Николаевна дожила на Арбате до 1960 года.

В советские времена память Николая Васильевича вроде как чтили. Научно-исследовательский институт скорой помощи имени Н. В. Склифосовского в Москве был назван в его честь в 1923 году, его портреты висели в каждой районной поликлинике от Бреста до Владивостока, а в Полтаве открыли ему памятник.

И при этом до 70-х годов могилы Николая Васильевича и его сына Владимира были заброшены, Областные власти решили облагородить местность: высадили четыре роскошные ели. Но три ёлки местные жители срубили под Новый год. Дом, где прошли последние годы жизни великого хирурга, был передан на баланс института свиноводства и там поместили тех, кто изучал жизнь и поведения хряков и хрюшек.

«В гостевом доме, – пишет полтавская журналистка Эльза Рузская, – создали станцию искусственного осеменения. Свиньи жили в свинарнике с фигурными окнами и гипсовыми ангелами на потолке. Не так давно свинарник перевели в другое место: работникам станции было далеко добираться до Яковцов. В здании остались неубранный помет, густая паутина да зловоние».

Существуют планы по открытию усадьбы-музея, но уже более десяти лет они под сукном.

И почти всё это время по каналу «Россия-1» транслируется сериал «Склифосовский», где речь идёт о знаменитом московском институте, названном именем великого доктора.

19 марта 1820 года в Киеве появился на свет Александр Романович Дрентельн. Это был один из самых ярких и неоднозначных киевских генерал-губернаторов, после которого сохранились безупречный послужной список и кошмарные легенды. Попробуем разобраться, кем был на самом деле человек, мимо личности и дел которого пройти невозможно.

Род Дрентельнов был внесён в матрикул лифляндского и эстляндского дворянства и происходил от Карстена Дрентельна, который в 1592–1601 годах был ревельским бургомистром. Было это в те времена, когда один и тот же Сигизмунд Ваза занимал польский (где был третьим по счёту) и шведский престол одновременно.

Отец нашего героя, Роман Иванович, бывший до перехода в православие Рейнгольдом Иоганном, командовал Одесским пехотным полком, а мать, Варвара Александровна, принадлежала к старинному русскому роду Еропкиных, ведшему своё древо от смоленских князей.

Александр Романович Дрентельн

Когда Александру было всего пять лет, мать умерла, а отец, потеряв зрение, был переведён на гражданскую службу в чине статского советника. А в семилетием возрасте будущий киевский наместник и вовсе остался круглым сиротой. О воспитании Александра позаботилось государство – его отдали в отделение Александрийского сиротского кадетского корпуса в Царском Селе, откуда позже перевели в 1-й кадетский корпус, который Дрентельн и окончил в 18 лет в чине унтер-офицера и сразу был произведён в прапорщики лейб-гвардии Финляндского полка.

Там он и служил многие годы. Наследник цесаревич Александр Николаевич, с 1842 по 1844 год командовавший 2-й гвардейской пехотной дивизией, в которой состоял лейб-гвардии Финляндский полк, командовал затем гвардейской пехотой.

В 1849 году капитана Дрентельна отправили в Венгерский поход, но в прямые боестолкновения с повстанцами его 2-я карабинерная рота так и не вступила. В Крымскую кампанию он также не был в бою: в мае 1854 года полковник Дрентельн был назначен командующим запасной бригадой 12-й пехотной дивизии, которая в то время была расположена в Очакове и по берегу Чёрного моря. Там, где она дислоцировалась, не было высадок вражеских десантов.

Когда боевые действия закончились, давно знавший Дрентельна Александр II перевёл его служить в другое место.

Нет-нет, не на Кавказ, где тогда было особенно жарко, а командиром гренадерского эрцгерцога Франца-Карла (он же – Самогитский. – Ред.) полка, а затем и лейб-гвардии Измайловского.

В 1863 году случилось польское восстание. Дрентельн был направлен в Виленскую губернию. И тут он непосредственно в боевых действиях не участвовал. Начальник края Михаил Муравьёв близко узнал и оценил его настолько, что, когда гвардия осенью возвращалась в Петербург, Муравьёв предложил Дрентельну остаться его помощником, но тот отказался, будучи вполне довольным своим служебным положением, и с дивизией вернулся в столицу. Там он продолжил заниматься вопросами усовершенствования тыла и снабжения войск.

В течение двух лет службы Дрентельн практически занимался военным делом с наследником цесаревичем Александром Александровичем и великим князем Владимиром Александровичем. Неудивительно, что и в следующее царствование генерал пользовался императорским благоволением.

26 апреля 1872 года генерал-адъютант Дрентельн назначен был на пост командующего войсками Киевского военного округа. Однако и в этой должности ему приходилось принимать участие в дальнейших работах петербургских комиссий: об организации войск и о воинской повинности.

Чтобы представить себе, каким командиром был Дрентельн, достаточно заглянуть в этот период его службы.

Однажды, прибыв в казармы одного из батальонов Печерской крепости и осмотрев помещения, он прошёл на кухню, где снял пробу солдатской пищи. Кашевар старался зачерпнуть щей со дна погуще, но они оказались без навара и очень жидкими.

– Ваше превосходительство, Ваше превосходительство, – лепетал перепуганный батальонный начальник.

– Вы вот что, полковник, – перебил его генерал, – титул мой употребляйте пореже, а щи варите погуще.

При нём в Киеве уделялось много внимания укреплению армии, улучшению её организации. Он заслужил уважение солдат учреждением дешёвых магазинов для нижних чинов. Таким образом, не советская власть придумала систему военторга, а генерал Дрентельн.

Начиналась война с Османской империей. Осенью 1876 года были мобилизованы и войска Киевского округа, которым затем пришлось двинуться к границе.

Несмотря на неблагоприятное время года, мобилизация и сосредоточение войск на указанных местах были совершены вполне успешно, дополнительная мобилизация в апреле 1877 года исполнена с таким же успехом. Дрентельн со своим штабом оставался в Киеве, приняв на себя заботу о приведении в боевую готовность войск, стягивавшихся сюда из других округов и окончательно подготавливавшихся здесь к выступлению на театр военных действий.

Между тем за пределами Киевского военного округа и особенно на фронте положение со снабжением войск, мягко говоря, оставляло желать лучшего.

Интендантство действующей армии заключило специальный договор на поставку необходимых продуктов для войск с крупными торговцами Грегером, Гервицем и Коганом. Агенты компании находили спекулянтов, в том числе и в Болгарии, которые занимались продажей краденого скота. Были факты поставки недоброкачественных продуктов.

Так, в рапорте командира 55-го Подольского пехотного полка генерал-майора Михаила Духонина от 30 апреля 1877 года говорилось, что в Леово «товарищество» вместо 4-дневного запаса хлеба доставило 1,5-дневный, в Фальчи и Ведени хлеб поступил недоброкачественный. В Оанче сено отпускали наполовину с примесью камыша. Командир 56-го Житомирского пехотного полка рапортом от 5 мая доносил, что в с. Ведени полк хлеб не принял, потому что он был покрыт плесенью.

Ситуация начала меняться в лучшую сторону с того момента, как 24 августа 1877 года Дрентельн был назначен начальником военных сообщений действующей армии.

По его предложениям высочайше утверждены были «Проект временного положения об управлении военными сообщениями действующей армии и войсками, в тылу её находящимися» и «Временный штат» этого управления. Дрентельну удалось «построить» не только российский тыл, но и румынское начальство во главе с князем Каролем.

16 апреля 1878 года за отличие по службе Дрентельн был произведён в генералы от инфантерии.

«С радостью и большой благодарностью вспоминаю то старое хорошее время, когда мы вместе служили, и боевое время, в котором во время командования вашего тылом Моей армии Я мог, благодаря вам, спокойно вести наши славные войска через Балканы к Царъграду. Да хранит вас Господь ещё на долгие лета на пользу нашей матушки-России», – писал ему великий князь Николай Николаевич – старший.

20 августа 1878 года в Зимнем дворце под председательством государя состоялось заседание Совета министров, обсуждавшего чрезвычайные меры для подавления революционного движения, вскоре после чего Александр II отбыл в Крым через Одессу, куда из Бухареста телеграммой был вызван Дрентельн. Ласково встретив его, государь напомнил ему о смутном и тяжёлом времени, переживаемом Россией, и просил его принять должность шефа жандармов и главного начальника Третьего отделения.

«Давно тебя знаю, – мотивировал государь, – и уверен, что ты с этим делом справишься. Вспомни, в какой хорошей школе ты был у графа Муравьёва, который тебя ценил и любил».

Несколько месяцев даже самой энергичной работы Дрен-тельна и его сотрудников, конечно, не могли исправить дела.

В феврале 1879 года в Харькове был убит губернатор князь Дмитрий Кропоткин, вскоре за тем – полицейский агент Рейнштейн в Москве, и, наконец, 25 марта 1879 года жертвой террористов чуть не пал сам Александр Романович.

Дрентельн ехал в карете в Комитет министров и, проезжая вдоль Лебяжьего канала, вдруг заметил, что какой-то всадник едет рядом с каретой, то обгоняя её, то отставая. Раздался выстрел в окно, за ним другой – шеф жандармов приказал кучеру гнать лошадей вдогонку за мчавшимся к набережной всадником, который затем быстро повернул направо. Однако затем он был пойман. Он оказался поляком Львом Мирским, который, по настоянию самого же Дрентельна, был из крепости освобождён на поруки. Генерал не был ранен, обе пули пролетели мимо, и одна из них потом была найдена между стеклом и стенкой каретной дверцы, внутри.

Покушались и на самого государя. В конце ноября в Петербурге были задержаны несколько злоумышленников, у одного из которых найден был план Зимнего дворца, на котором царская столовая была отмечена крестом. Чуя недоброе, шеф жандармов счёл необходимым тщательно осмотреть весь дворец, но государь не пожелал этого, сказав: «Всё вздор! Уверен, что всё в порядке». Взрыв 17 февраля 1880 года показал, как жестоко ошибся император.

28 февраля 1880 года Дрентельн был уволен от должности, а в мае назначен временным одесским генерал-губернатором и командующим войсками Одесского военного округа. Но там он пробыл недолго и не успел себя проявить.

25 января 1881 года А.Р. Дрентельн был назначен киевским, подольским и волынским генерал-губернатором и командующим войсками Киевского военного округа. Возможно, если бы он был назначен ранее или позднее, то остался бы в истории одним из самых дельных и полезных наместников.

Хорошо знавший его Сергей Витте вспоминал так: «Дрентельн хотя и не был боевым генералом, но в мирное время был очень хорошим, знающим своё дело генералом и держал Киевский военный округ в блестящем порядке».

Генерал-губернатор заботился о развитии церковно-приходских школ. При нём в Киеве возводились храмы, в том числе Владимирский собор, Благовещенская церковь, было освящено начало строительства Александро-Невской церкви. А на Брест-Литовском шоссе в 1886–1887 гг. была сооружена церковь Марии-Магдалины в честь императрицы Марии Александровны.

В 1885 году генерал-губернатор велел вынести все бордели на окраину Киева. Предприимчивые жители Ямской улицы неожиданно выступили с просьбой перевести публичные дома к ним, ибо, по их словам, «наше благосостояние этим улучшится, потому что под такие дома квартиры идут дороже». Так Ямская на два десятилетия внезапно стала центром ночной жизни Киева. Побывавший там журналист и писатель Александр Куприн написал повесть «Яма», которую читала вся Российская империя.

Но Дрентельн застолбил себе место в истории совсем не такими деяниями.

13 марта 1881 года террористы убили государя. По всей черте оседлости распространялись слухи о том, что царь был убит евреями и что в связи с этим власти отдали негласный приказ повсеместно устраивать погромы. Пассивность местной администрации, войск и полиции во время погромов убеждала население в правдивости этих слухов.

Во многих сёлах крестьяне были уверены, что «сам царь приказал громить жидов», и потребовали от местного начальства письменного удостоверения, что они не будут отвечать перед высшей властью за исполнение этой «повинности», причём такое удостоверение было им выдано. В некоторых деревнях священники с трудом убедили крестьян, что «приказа бить жидов не было».

Есть многочисленные доказательства того, что организаторами большинства погромов были приехавшие из других городов шайки «активистов» (так называемая «босоногая команда») под руководством неизвестных лиц, у которых были списки всех помещений, принадлежавших евреям. Власти действовали в тесном контакте с приехавшими, еврейскую самооборону разоружали, погром прекращали, как правило, только на третий день.

Погром в самом Киеве продолжался три дня, пока одна из воинских частей без приказа генерал-губернатора не открыла огонь по грабителям.

Последствия разбоя были ужасны: Подол разорили дотла, всего пострадало более 1700 человек, двадцать женщин были изнасилованы, имелись убитые. Начальник Киевского губернского жандармского управления генерал Василий Новицкий писал, что еврейским погромом в 1881 году Киев «безусловно обязан Киевскому генерал-губернатору, который дал полную свободу действий необузданным толпам хулиганов и босякам, которые грабили открыто еврейское имущество, магазины и лавки, базары, даже на его глазах и в присутствии войск…».

В конце апреля – начале мая 1881 года погромы произошли в 50 местечках и сёлах Киевской губернии. Наиболее разрушительным был погром в Смеле, во время которого в близлежащем местечке был убит семилетний еврейский мальчик за отказ осенить себя крестным знамением. Погромы произошли в Жмеринке Подольской губернии. Антиеврейские беспорядки вспыхнули в ряде населённых пунктов Волынской губернии.

И какова же была позиция генерала Дрентельна?

«В Киеве волнение притихло, – писал Дрентельн в мае 1881 года, – но весь край в напряжённом состоянии, и я получаю ежедневно десятки телеграмм из всех местечек (имя им легион!) юго-западного края от евреев, взывающих о спасении и просящих о присылке войска. Если бы я имел в своём распоряжении 200 ооо, и тех не хватило бы для удовлетворения всех просьб. В газетах много врут об этих беспорядках; говорят о каких-то руководителях, о прибывших из Москвы рабочих и тому подобное. Всё это вздор или вещь второстепенная. Главная причина – ненависть к евреям».

В записке, составленной в феврале 1882 года, он предлагал отменить права, предоставленные евреям-ремесленникам, упразднить еврейские благотворительные учреждения, запретить евреям проживать в сёлах (также в Киеве) и прочее.

По мнению Дрентельна, правительству необходимо было действовать в двух направлениях. Во-первых, разрешить «свободную эмиграцию» евреев, а во-вторых, запретить еврейскую иммиграцию в понимании «временного пребывания», поскольку евреям-иностранцам, как известно, запрещалось переходить в русское подданство, а только лишь «временно пребывать».

Были ли действия Дрентельна общероссийской политикой или самодеятельностью на месте?

Там, где во главе краёв стояли боевые генералы, прошедшие Крым, Кавказ и Плевну, с погромами разбирались без церемоний. Южнее генерал Эдуард Тотлебен действовал жёстко и старался давить погромы, а восточнее князь Дмитрий Святополк-Мирский вообще «прикрутил гайки» погромщикам. Дмитрий Иванович в те дни запретил продажу спиртного, предупредил обывателей, что за участие в беспорядках будет предавать военному суду. Кроме того, он лично обратился к харьковцам, а также жителям Полтавской и Черниговской губерний с требованием соблюдать покой и порядок. Эти распоряжения Святополк-Мирского не отменялись вплоть до 1917 года. В Нежине войска остановили погром, открыв огонь по толпе крестьян-погромщиков; несколько человек было убито и ранено.

Нельзя сказать, что Дрентельн вёл себя по отношению к «активистам» погромного дела так, как ныне поступают с их праправнуками украинские власти. Когда волна насилия схлынула, полиция начала «винтить» погромщиков. Только за решёткой в Киеве оказалось более тысячи человек. Так что, сколь верёвочке ни виться, а отвечать пришлось.

Израильский писатель Петр Люкимсон приводит следующую историю. Осенью 1882 года – накануне праздника Суккот – генерал Дрентельн запретил евреям строить праздничные шалаши «по всей земле Киевской губернии». По его мнению, это пожароопасно для близлежащих домов, да и для всей губернии. Нарушителей распоряжения ждало тюремное заключение, а их семьи – выселение вместе с семьёй за пределы губернии.

На общем собрании в синагоге было решено направить к генерал-губернатору делегацию из трёх человек – бизнесменов Бродского и Златопольского и адвоката Куперника. Однако Дрентельн принять их отказался, сославшись на нехватку времени.

Давид Марголин, управляющий Киевской городской железной дорогой, основатель Киевского газового общества и Общества киевского водоснабжения, а заодно владелец большого пароходства, сделал нестандартное предложение:

– Указ запрещает нам строить шалаши по всей земле губернии, но про воду там ничего не сказано. Так почему бы нам не возвести шалаши на моих кораблях?!

– А ведь верно! – ответил адвокат Куперник. – С юридической точки зрения тут не подкопаешься. Про реку в указе ничего не сказано, да и шалаш на корабле посреди воды не может угрожать пожаром близлежащим домам!

Было около восьми часов вечера, когда генерал-губернатор появился на берегу.

– Кто посмел?! Всех сгною в Сибири! – орал и угрожал он.

И тут из толпы евреев вышел старенький раввин, имя которого история, к сожалению, не сохранила, и сказал:

– Ваше высокопревосходительство, вы, конечно, можете сгноить всех нас в Сибири, но, боюсь, от этого будет мало толку. Вот уже три тысячи лет мы, верные своему Богу, исполняем Его заповеди даже ценой своей жизни. И всех, кто пытались нам в этом помешать, ждал бесславный конец. Неужели оно вам надо?

Генерал вмиг переменился в лице, повернулся и пошёл прочь от берега. А два шалаша на корабле Марголина так и стояли до конца праздника.

Дрентельн существенно ограничил польское влияние во вверенном ему крае, чем заслужил доверие царя.

Поляки были выжиты при нём из всех государственных учреждений трёх губерний. В Киеве он всячески тормозил строительство костёла.

Не менее принципиальной была и его позиция по отношению к нарождающемуся украинству. На вверенной ему территории было строго-настрого запрещено проведение спектаклей украинскими труппами. Генерал-губернатор заявлял: «Никаких Кропивницких и Занъковецких не подпущу на пушечный выстрел к Киеву». В то же время подобные спектакли с большим успехом шли в обеих столицах, сам государь приветствовал труппу Кропивницкого. Дрентельн объяснял это просто: «Там – только театр, а здесь – ещё и политика».

В 1888 году в России проходили торжества по случаю 900-летия Крещения Руси. Киев был в эпицентре праздника. Здесь по этому случаю был открыт памятник Богдану Хмельницкому. Прибыли министры, церковные иерархи и иностранные делегации.

15 (27) июля 1888 года прямо на параде войск Дрентельна постиг удар, и он мёртвый упал с лошади. Государь в тот же день прислал его супруге телеграмму:

«С великим прискорбием узнал я о внезапной смерти Александра Романовича, которого горячо любил и уважал. Потеря для вас и для нас незаменимая, лишившая меня одного из самых честнейших и благороднейших слуг Отечества. Да поможет вам Господь перенести эту страшную потерю с христианским смирением и утешением».

На месте кончины генерала был установлен памятный знак.

Торжества отменять не стали, и они продолжались, когда тело генерал-губернатора остывало. Когда же фейерверк отгремел, а почётные гости разъехались, Александра Романовича Дрентельна похоронили на Аскольдовой могиле. К 1934 году и само захоронение, и всё кладбище были стёрты с лица земли.

8 июня 1837 года в уездном городе Острогожске Воронежской губернии родился знаменитый русский художник, один из основателей передвижных выставок Иван Крамской. Автор множества выдающихся портретов начинал свою взрослую жизнь в Харькове, где тогда жили удивительные люди и закладывалось многое, что определило местную жизнь на полтораста лет вперёд.

Семья Крамских была мещанской. Отец, Николай Фёдорович, а затем и старший брат Михаил служили писарями в городской думе. Он сильно пил, однако материальной нужды семья, по словам самого Крамского, не терпела: отец получал десять рублей в месяц жалованья и, кроме того, имел большие доходы от записей в гильдию (перевод из крестьян и мещан в купцы, а также переходы купцов из одной гильдии в другую), что давало иногда от шестидесяти до семидесяти рублей в месяц.

Мать, Настасья Ивановна Бреусова, принадлежала к старому казацкому роду, входившему когда-то в слободской Острогожский полк. В быту, как и многие жители этого уезда, она пользовалась малороссийским наречием. Грамотой она не владела и особым воспитанием не отличалась. Ваня был младшим из трёх сыновей (в семье было ещё две дочери, но они умерли в детстве).

Иван Николаевич Крамской

Вся семья, состоявшая из пяти человек, ютилась в небольшой, но собственной хатке, выходившей тремя окнами на улицу слободы. При домике разведён был сад, где росла большая густая вишня с раздвоенным стволом. Среди соседей были и бедняки, и богачи, и все общались между собой.

«Я самоучка во всём, кроме грамотности», – вспоминал впоследствии Крамской. И действительно, только писать и читать его учили. Сначала сосед по фамилии Крупченко, собрав у себя семь-восемь девочек и мальчиков, учил их: «аз, буки, веди и так далее». У этого педагога-дилетанта Крамской научился читать Псалтырь и Часослов, отлично понимать титлы и слово-титлы. Первым годом, изображённым им на печке, был 1844-й, причем особенно тщательно выводилась нравящаяся будущему живописцу цифра «4».

Затем Крамской поступил в Острогожское уездное училище, где сразу занял место первого ученика. Тринадцати лет окончил он курс, по собственным его рассказам, с разными отличиями, похвальными листами и отметкой «пять» по всем предметам. Впоследствии, вспоминая эту пору своей жизни и время экзаменов, он говорит в письме к жене:

«Помню живо то страшное время, когда выходишь на экзамен – кровь в виски стучит, руки дрожат, язык не слушается, и то, что хорошо знаешь, – точно не знаешь, а тут очки, строгие лица учителей… Помню, как, бывало, у меня кулачонки сжимались от самолюбия и я твердо решался выдержать и не осрамиться».

Здесь, в училище, были уроки рисования. Скоро, однако, они показались ему скучными: он почти целый год рисовал какой-то профиль без затылка, с началом чуба на лбу, а во втором классе так и не смог одолеть выбранной им самим из оригиналов литографии Святого семейства, за что, рассказывал он впоследствии, старичок учитель обозвал его лентяем, зарывающим свой талант в землю.

Но помогал ему в обучении рисунку, как и с грамотой, тоже дилетант и местный умелец, ставший на всю жизнь его старшим товарищем – Михаил Борисович Тулинов. Впоследствии уже в зрелом возрасте он станет знаменитым фотографом, откроет мастерскую в московском зоологическом саду и станет автором знаменитых снимков Тургенева, Достоевского и Толстого.

Когда Ивану было двенадцать лет, умер отец, и главой семьи стал старший брат Михаил, получивший по наследству место думского столоначальника. И они с матерью решили, что Ивану не нужна гимназия, ибо денег на это нет.

«Ах, как я жалею о своей юности, – говорил он Илье Репину в 1863 году, – Вы не можете представить себе, с какой завистью я смотрю на всех студентов и на всех ученых!.. Не воротишь… Я иногда думаю: может быть, я и не художник совсем, может быть, я и не остался бы в сфере искусства при других обстоятельствах…».

«Мне не дано обстоятельствами знание – лучшее, чем человек может обладать в жизни, – пишет Крамской в 1876 г. физику Федору Петрушевскому. – Я всегда, с ранней юности с завистью взирал на людей науки, а теперь зависть хотя и улеглась с летами, но уважение и любовь к науке остались как сожаление о чем-то окончательно утраченном».

В результате этого решения три года жизни Ивана, по его мнению, были потеряно безвозвратно. Верный семейным традициям, старший брат настаивал на его поступлении на службу в качестве писца. Мальчик покорился и поступил сначала в Острогожскую городскую думу, а потом к посреднику по полюбовному размежеванию. Усердно исполняя служебные обязанности, переписывая, а иногда и сочиняя бумаги и рапорты к разным превосходительным лицам, доводя свое совершенство в каллиграфии почти до виртуозности, Ваня все свободное время проводил за рисованием.

Однако всё изменилось в 1853 году, с началом Крымской войны. Через Острогожск стали проходить воинские части, и, стало быть, там должны быть люди с деньгами. На поиски заработка приехал из Харькова фотограф Яков Петрович Данилевский со своим новомодным аппаратом.

У этого фотографа, бывшего рижского часовщика, по приезде в Острогожск случился конфуз. Ретушёр, которого Данилевский привёз с собой, запил, и мастеру пришлось обратиться к местным жителям. Якова Петровича направили к Туликову, но тот «перевёл стрелки» на 15-летнего Ваню Крамского.

Одна фотокарточка, сделанная методом калотипии (съёмка на специально обработанной пластинке с получением отпечатков на бумаге без негативов и без перехода от негативного изображению к позитивному), стоила заказчику десять рублей, так что средств хватало и на химикаты, и на расходный материал, и на оплату труда. Предложение оказалось выгодным.

Когда Данилевскому пришло время уезжать в Харьков, он захотел взять Ваню с собой. Но тут возникло одно неодолимое для Настасьи Ивановны препятствие.

Уже после смерти Крамского Тулинов подробно описал переговоры Данилевского с семейством Крамских о том, как Ваню забрать в Харьков. Извините за неполиткорректность, но дело было так.

Яков Данилевский (1817–1896) был выкрестом и не имел никакого отношения к своим однофамильцам из знаменитого слобожанского дворянского рода. Наличие в губернском городе этого персонажа смущало многие годы знаменитого литератора Григория Петровича Данилевского, у которого каждый встречный-поперечный спрашивал: «А не брат ли вам Яшка?» «Жид мне не брат, а супостат!» – отвечал автор популярных исторических романов.

При этом Яков Петрович был геологом-самоучкой, путешествовал по соседним губерниям в поисках железной руды и, представьте себе, нашёл месторождение, которое впоследствии назовут Курской магнитной аномалией. Все четыре его сына стали докторами медицины, а именем второго, Василия, по-прежнему называются одна из улиц Харькова и институт эндокринологии.

Так вот, Тулинов вспоминал в письме к критику Владимиру Стасову, что Данилевский остался доволен Ваней и попросил его сговориться с роднёй мальчика о заключении трёхлетнего контракта с переездом.

«Но мать, узнав, что Данилевский еврей, не соглашается ни за какие деньги отпустить с ним своего сына Ваню». Мальчик в слезах, и Тулинов вместе с несколькими уважаемыми в городе людьми идёт просить за Ваню. Они говорят, что Яков Крещён, но мамаша ни в какую: «Да я не боюсь, что вин бу де жить на чужбине, а боюсь, что жид хоть и крещеный, а всё-таки жид». В конце концов, её уломали.

Ваня отправился в Харьков, где мастер, как вспоминал впоследствии Крамской, платил «от каждого портрета, разделанного в красках, – 3 р. сер., в туши – 1½ р. сер. и, сверх того, он должен заплатить профессору за уроки, которые я нахожу нужным взять в рисовании». Так Иван Николаевич Крамской стал первым известным в Харькове лурьёвщиком (так называли уже в советское время ретушёров фото).

Рука будущего портретиста приложилась к карточкам мастерской, расположенной напротив здания Дворянского собрания (ныне на этом месте театр кукол), в том числе и к снимку студента университета Ильи Мечникова. «Портреты его выходят препошлыми; как выразился один остряк – это месяц в полнолунии», – жаловался Крамской одному из друзей.

И как бы ни занимался Данилевский со своим помощником, сколько бы они ни путешествовали в поисках заказов вплоть до Нижнего Новгорода, Крамской всё равно считал эту работу пустой тратой времени. Он даёт следующую характеристику своего патрона:

«Своих понятий в живописи он вовсе почти не имеет, а следует по большей части суждению посторонних, в которых, также, как и в моем герое, случается не слишком много знания, да к тому же он живёт в самом посредственном круге жителей города. В домашней жизни он человек очень хороший, вне же семейства он… или нет, нет, лучше я ничего не скажу». Далее он сознается, что Данилевский «своим жидовским характером и поступками незаметно даже для него сильно портит настроение».

Хотел Иван научиться живописи, но профессионалы не пожелали ему давать уроки. Грубо отказал, например, учитель рисования во 2-й гимназии Бесперчий, воспитавший великого польского художника Генрика Семирадского. Так что обучение пришлось отложить до окончания контракта.

Чтобы понять, где и на какой почве работал Данилевский и взрослел Крамской, скажу несколько слов о Харькове времён Крымской войны. Не случайно туда тянулись люди со всей России. В этом губернском городе был университет, а также очень деятельное начальство во главе с генерал-губернатором Сергеем Александровичем Кокошкиным и городским головой Сергеем Кондратьевичем Костюриным.

В это время в городе проживало 36 тыс. жителей. «В числе промышленных заведений города мы находим 4 фотографии, 3 литографии, 5 кондитерских, 2 трактира, 25 гостиниц, 10 рестораций, 71 постоялый двор, 47 питейных домов, 2 водочных магазина, 3 торговых бани, 5 аптек», – вспоминал действительный статский советник Фёдор Рейнгхардт.

Назначая Кокошкина, император Николай I напутствовал его: «Вытащи мне Харьков из грязи!» И харьковцы сразу почувствовали на себе его железную руку. Сразу по приезде Сергей Александрович занялся полицией и Думой. Ежеутренне город узнавал, что отправлен в отставку квартальный или уволен думский писарь, или получил выговор секретарь, а то и генерал-губернатор лично сделал внушение городскому голове Рыжову и пригрозил гауптвахтой.

«Но как бы то ни было, а болото родного нашего города всколыхнулось и начало плескаться о берега свои, заражая воздух зловонием», – вспоминал о событиях купец Василий Парфентьевич Карпов в своей книге «Харьковская старина».

Еще один городской голова – Алексей Михайлович Рудаков – нарвался на раздачу, как теперь говорят. Краевед Андрей Парамонов на основании архивных документов так описывает суть конфликта:

«Взбунтовались члены думы, такие же купцы, как и Рудаков. А суть их возмущений состояла в том, что заседания думы Рудаков проводил у себя на дому, все были недовольны и составили письмо не Кокошкину, а в МВД и через губернское правление был получен ответ о проведении судебного разбирательства».

Обиженный городской голова смириться с отставкой не пожелал и в поисках справедливости дошёл до Сената.

Знаменитый харьковский историк Дмитрий Багалей так описывает этот эпизод: «К удивлению и удовольствию харьковцев, не видевших управы на самовластного генерал-губернатора, Сенат принял сторону Рудакова и отменил распоряжение губернского начальства…».

Конфликт продолжался. Кокошкин доложил о нём императору Николаю I, когда тот в октябре 1852 года проезжал через Харьков. Прямо на месте последовало высочайшее повеление: немедленно отправить неугомонного деятеля в Уфу на два года. Жандармскую карету, увозившую Рудакова на восток, сопровождала длинная вереница роскошных экипажей харьковского купечества.

При Кокошкине местный ювелир из бывших крепостных Каразина Василий Зайцев открыл первую фотомастерскую, которую вскоре продал Данилевскому.

Вместо Рудакова городским головой в 1853 году был избран Сергей Кондратьевич Костюрин, который не только сработался с Кокошкиным, но и вполне вписался в атмосферу самоуправства ради благоустройства. От Рудакова он оставил одну традицию – заседания думы, и прием просителей и при Костюрине проводились не в городском доме, а в винной лавке «Капернауме», принадлежащей мэру города. Костюрин слыл человеком хлебосольным, и уйти от него трезвым не удавалось никому. Обсуждение городских дел перемежалось хорошим вином (не из лаборатории, где он цимлянское вино превращал в португальский портвейн и бургундское), и большинство гласных думы приходилось развозить по домам, так как они, «устав от словопрений», подняться были не в состоянии.

Когда знаменитый драматург Александр Островский приезжал в Харьков, он останавливался в самом хлебосольном доме – у Костюрина. Те, кто хоть раз читал или смотрел пьесу Островского «Гроза», наверняка помнят такого колоритного персонажа, как купец Савёл Прокофьевич Дикой – «значительное лицо в городе». По мнению ряда исследователей творчества драматурга, его прототипом был тогдашний мэр Харькова. Кокошкин и Костюрин приложили усилия к тому, что Харьков оказался надёжным тылом во время Крымской войны. Несмотря на отсутствие железной дороги, город активно участвовал в обеспечении фронта и приёме раненых.

Вот в такой обстановке взрослел Крамской и работала фотомастерская Данилевского, откуда будущий живописец сбежал в Петербург к фотографу Александровскому.

В Петербурге, едва появившись там, найдет Крамской «известный умственный уровень общества, полноту общественной и политической жизни, чрезвычайно развитой художественный нерв в обществе и потребность в удовлетворении этого нерва, товарищество и соперничество – словом, все то, что дает городу физиономию действительной столицы, а не промежуточного места».

Порой будет, правда, томиться, сетовать, жалобно-смешные стишки сочинять: «И скучно, и грустно, и пушки стреляют: вода поднялася в Неве, и ветер тоскливо в трубе завывает, картины не пишутся в северной мгле» (из письма Крамского к Репину).

Михаил Тулинов с упоением рассказывает, как прославил ретушер нового хозяина:

Столичный фотограф Александровский «получает дозволение снять фотографический портрет с покойного государя императора в Зимнем дворце. Крамской отделывает тщательно этот портрет и производит фурор. Александровский делается фотографом его императорского величества государя императора, получает орла, и вся знать снимается у Александровского».

Потом та же история повторяется с другим известным фотографом – Деньером, который «как человек практический приглашает И.Н. Крамского к себе на лучших условиях». В кругу столичных фотографов Крамского именуют «богом ретуши».

Так сложилось высочайшее покровительство Крамскому. Особенно уважал его творчество наследник престола великий князь Александр Александрович, собиравший коллекцию русской живописи и ставший заказчиком многих полотен этого художника. Впоследствии это собрание станет Русским музеем, где на почётном месте портрет Александра III работы Крамского.

Впрочем, высочайшее благоволение художник мог бы и потерять, если бы после гибели Александра II продолжил работу над портретом морганатической супруги царя-освободителя. Но этот заказ так и не был предъявлен и, по мнению некоторых исследователей, тщательно переделан в самую знаменитую работу живописца – «Неизвестную». Но это будет потом.

А в 1857 году 20-летний Иван Крамской поступил в Академию Художеств в класс профессора Алексея Тарасовича Маркова, где и проучится до самого окончания с малой золотой медалью.

Оставалось написать программу на большую медаль и получить заграничное пенсионерство. Совет Академии предложил ученикам конкурс на тему из скандинавских саг «Пир в Валгалле». Все четырнадцать выпускников отказались от разработки данной темы и подали прошение о том, чтобы им позволили каждому выбрать тему по своему желанию.

Последующие события вошли в историю русского искусства как «Бунт четырнадцати». Совет Академии им отказал, а профессор Константин Тон отметил: «Если бы это случилось прежде, то всех бы вас в солдаты!» 9 ноября 1863 года Крамской от лица товарищей заявил совету, что они, «не смея думать об изменении академических постановлений, покорнейше просят совет освободить их от участия в конкурсе».

Правда, вскоре пути Крамского и Тона пересеклись: живописец расписывал купол храма Христа Спасителя в Москве, созданного по проекту Тона.

Только в 1869 году уже известный художник Крамской получает звание академика. А уже через год образовалось «Товарищество передвижных художественных выставок», одним из основных организаторов и идеологов которого был Крамской до самой своей смерти 5 апреля 1887 года.

5 августа 1821 г. родился удачливый финансист и просто, как бы сейчас сказали, плейбой – Александр Аггеевич Абаза. Он принадлежал к знатному роду, вышедшему из Абхазии и через Молдову отправившемуся осваивать Слобожанщину, а затем и всё необъятное пространство Российской империи

Последний владетельный князь Абхазии Михаил Шервашидзе писал о местном роде Лакрба, что «фамилия эта в моем владении известна 700 лет». Четыре с половиной столетия назад Ростом-бей Лакрба перебрался в Стамбул, где его стали именовать Абаза (абхазом).

Его сын Мехмед Абаза-паша (1576–1634) сделал феноменальную карьеру в Османской империи – руководил провинциями, интриговал против султанов и одним из браков женился на дочери польского магната Станислава Концепольского. Однако во времена всевластия валиде-султан (матери султана) Кесем он был удавлен.

Младший сын паши и панянки носил христианское имя Андрей Абазин. И служил он не султану, а Войску Запорожскому. Он сражался с турками и татарами, дослужился до брацлавского полковника и в 1703 году был посажен на кол. На сей раз – поляками. Женат Андрей был на молдаванке Сафте Доциул, и его сын Илья (1655–1727) стал одним из ближайших соратников господаря Димитрия Кантемира.

В 1711 году Кантемир поднял восстание против османов и пригласил на помощь русского царя Петра. Но войска султана заставили капитулировать русских и молдаван на реке Прут.

Александр Аггеевич Абаза

Царь принял Кантемира и его бояр в своих владениях и дал им для освоения земли на Слободской Украине. Так в наших краях поселились как сами Кантемиры, так и Спэтару (Мечниковы), и Куликовские, и Илья Андреевич Абаза.

Для последнего уже освоившейся за шестьдесят лет местной старшине пришлось подвинуться, благо свободных земель хватало и было куда двигаться, не задевая особо соседей. Шидловские по приказу царя в 1718 году передали Абаза Двуречный Кут, а в степи на юге Слобожанщины по сей день существует село Абазовка. Был и родовой дом в Харькове, на ул. Благовещенской (он неплохо сохранился).

Так со слобожанских земель и пошли служить по Руси потомки четырех его сыновей. Наиболее успешной стала ветвь младшего – Николая (1712–1786), премьер-майора Архангелогородского полка.

Василий Николаевич, дед нашего героя, особых чинов не достиг, дослужившись до титулярного советника. В старости он скучал в Двуречном Куте и писал мемуары «Век дворянства» для сыновей и внуков. В них он передавал не только родословную, но и живые воспоминания о собственной молодости. В возрасте 12 лет дворянский недоросль Вася был записан сержантом в Козловский пехотный полк, где уже служили его единоутробные братья (Николай Андреевич был женат на вдове сотника Ольховского, оставшейся с детьми от предыдущего брака).

Незадолго до приезда 15-летнего сержанта Абаза полк выступил в поход на Запорожскую Сечь в составе армии под командованием генерала Петра Абрамовича Текели. Василий пробыл в Запорожье около полугода, будучи ординарцем Текели.

Для юного Абаза сечевые казаки – не легендарные герои, а сброд из разных стран, люди, которые зарабатывали на жизнь грабежами и разбойничьими нападениями на соседей и проводили время в пьянстве, развлечениях, «в ужасном невежестве». Он со знанием дела описывает внешний вид Сечи, образ жизни, одежду, оружие, хозяйство, еду казаков.

Подробно В. Абаза описал и ликвидацию Сечи, считая образцом бескорыстия и честности своего брата, капитана Гаврилу Ольховского, который удовлетворился лишь несколькими десятками коней из казацких табунов и ценностями на 5 тысяч рублей (а это была цена имения из 12 тыс. десятин земли и с 400 крепостными).

С 1783 по 1806 год Василий Николаевич со своей супругой Анной Михайловной произвели на свет семнадцать отпрысков обоего пола, из которых дожило до совершеннолетия десять. Имение Двуречный Кут дети и внуки продали уездному предводителю Максиму Ковалевскому, и там рос его сын Максим, будущий академик и депутат.

Ныне на этом месте стоит высокий забор, поставленный ООО «Джонас Трейд». За ним прячется мясокомбинат. За ограждение не попал только почти высохший пруд, встречающий прохожих бодрым лягушачьим кваканьем. Деревья вокруг него растут по сей день. Церковь с захоронениями Абаза и Ковалевских разрушена, и её восстановили совсем в другом месте.

В начале позапрошлого века наиболее успешным представителем рода был старший сын Василия Николаевича, Аггей Васильевич Абаза.

В отличие от отца и деда, он предпочитал жить не в окрестностях Харькова, а по пути из Москвы в Петербург, в Вышневолоцком уезде Тверской губернии, на Боровинском винокуренном заводе. Помимо этого он владел землями в Подольской, Киевской и других южных губерниях, где к тому времени научились добывать сахар из свёклы. Его брат Михаил Васильевич купил земли в Херсонской губернии. Предпринимательская деятельность не помешала ему дослужиться до чина действительного статского советника.

Следующее поколение поднимется по чиновной лестнице ещё на две ступеньки, не дойдя всего одного шага до вершины.

У Агея Васильевича Абаза было девять детей.

Старшая дочь Прасковья вышла замуж за Алексея Федоровича Львова, который делал успешную карьеру при дворе императора Николая I, став автором музыки гимна «Боже, Царя храни!».

Брат Прасковьи и старший из Аггеевичей, Эраст Абаза (1819–1855), был майором Житомирского полка и погиб при обороне Севастополя. Князь Александр Васильевич Мещерский описывал гибель Абаза:

«Ночью после боя майор пошел в сопровождении только одного унтер-офицера на поле сражения посмотреть, не остались ли там раненые из его батальона. Время от времени оба останавливались и рассматривали лица убитых при тусклом свете фонаря. Какой-то раненый французский солдат приподнялся с земли и выстрелил в спину майора. Майор Э. А. Абаза был смертельно ранен и вскоре умер».

От Эраста Абаза остались ноты романса на слова И. С. Тургенева «Утро туманное», который исполняется по сей день.

Остальные Аггеевичи продолжили дело отца и вместе со своими кузенами увеличивали состояние рода. Кроме родового гнезда в Харькове, особняки Абаза появляются в крупнейших городах империи.

Например, в роскошном палаццо Александра Михайловича (сына Михаила Васильевича и племянника Аггея Васильевича) Абаза ныне находится Одесский музей западного и восточного искусства. Этот представитель рода к тому же с 1872 по 1888 год был полтавским городским головой.

Второй сын Аггея Васильевича, Александр Аггеевич Абаза (1821–1895), сделал выдающуюся карьеру, хотя в начале его жизни ничто не предвещало столь успешного рывка.

О его детских и юношеских годах биографы молчат, но точно известно, что в 1839 году он окончил юридический факультет Санкт-Петербургского университета. Прекрасно знавший его и служивший под его началом одессит и будущий премьер-министр Сергей Витте заметил:

«Абаза кончил курс в университете, но университетская наука не оставила в нем больших следов; по всей вероятности, он как-нибудь проскочил университет, серьезно там не занимаясь. Затем он недолго был офицером лейб-гусарского полка, а после вышел в отставку.

В молодости он, вероятно, был очень красив собою, был очень галантным кавалером, очень хорошо говорил по-французски, а также и по-русски говорил очень красиво. Держал он себя очень гордо, степенно; но по натуре своей и по всем тенденциям он, в сущности говоря, был большущий игрок.

Хотя у Абазы было очень мало знаний и мало культуры, но это был человек с редким, совершенно выходящим из ряда вон здравым смыслом, с большими несомненными способностями».

Семь с половиной лет находился Александр Аггеевич на военной службе – сначала в конно-пионерском эскадроне, а затем Лейб-гвардии гусарском полку. От пуль он не прятался: в 1843 году за подвиги на Кавказе был награждён орденом Св. Владимира 4-й степени.

В 27 лет он вышел отставку и поселился в одном из имений. Он женился в первый раз на Александре Дмитриевне Бернардаки, дочери выходца из азовских греков, винного откупщика, а потом и заводчика-миллионщика. Богатое приданое и полученное от отца наследство укрепило положение Александра Аггеевича. Но супруга рано умерла от чахотки, оставив его с четырёхлетней дочерью Прасковьей на руках.

В 1857 году молодой вдовец возвращается на службу в должности церемониймейстера двора с назначением состоять при великой княгине Елене Павловне. Два года спустя он уже камергер. Поселился придворный в доставшемся от отца доме на Фонтанке, 23.

Туда в 1862 году он привёл свою вторую жену Юлию, урождённую Штаубе. Дама эта оставила уникальный след в истории русской культуры.

В 1860-х гг. её имя стало широко известным в России благодаря участию в организации Русского музыкального общества и создании Петербургской консерватории, за что по предложению Антона Рубинштейна Юлия Фёдоровна была избрана её почётным членом. В 1870-1880-х гг. на Фонтанке, 23, находился её музыкальный салон, среди гостей часто бывали Ф. М. Достоевский и А. Г. Рубинштейн. 6 марта 1879 года на домашней сцене здесь впервые была исполнена опера «Евгений Онегин» Чайковского. На втором спектакле присутствовал автор. Фёдор Тютчев посвящал ей стихи.

Однако у супругов жизнь не заладилась с самого начала, и они обитали в этом доме как соседи. В одном крыле – салон Юлии Фёдоровны, а в другом – Александр Аггеевич с вдовой генерала Нелидова Еленой, урождённой Анненковой.

Но оба крыла дома были едины в одном: Россия нуждается в реформах, она должна со временем стать конституционной монархией, а пока что эти реформы нужно готовить и при этом хорошо зарабатывать.

«Список гражданским чинам первых III классов. Исправлен по 1-е октября 1868 г.» сообщает, что гофмейстер двора Е. И. В. великой княгини Елены Павловны А. А. Абаза обладал на тот момент родовыми имениями с 1713 временно обязанными крестьянами и лично приобрёл земель с населением в 3706 временно обязанными. Что купил сам, что получил от Бернардаки, не расшифровывается. Годовой доход в соответствии с чином составлял 4173 руб. 58 коп. (жалование 1145 руб., столовые 2000 руб. и экипаж 1028, 58 руб.).

В Петербурге Абаза славился как карточный игрок, делавший головокружительные ставки. Даже когда он иногда проигрывал, его состояние не уменьшалось.

В мае 1864 года Александр II издал указ о строительстве железнодорожной линии Москва – Орёл. За четыре года казённую дорогу построили и довели до Курска, а дальше стройку вело акционерное общество.

В 1868 году выдана концессия гофмейстеру Александру Аггеевичу Абазе и барону Карлу Карловичу фон Унгерн-Штернбергу (создателю железнодорожной сети в Херсонской губернии. – Прим. ред.) на сооружение Харьково-Кременчугской железной дороги. Капитал общества был исчислен в 14 300 000 руб. металлом, из которых лишь 1/4 – негарантированные акции, остальные 3/4 – гарантированные правительством облигации. Повёрстная стоимость – 56 378 руб. с версты.

То, что род Абаза укоренился на Слобожанщине ещё при Петре Великом, также способствовало успеху предприятия. Ведь можно было получить компенсации за разрезанную рельсами пашню в собственных имениях. И действительно, в селе Абазовка, которым род владел с самого переезда на русскую службу, имеет место полустанок, который сейчас называется «92-й км».

С 1871 года А. А. Абаза состоял членом Государственного совета Российской империи и был государственным контролёром (должность, аналогичная современному председателю Счётной палаты), затем, с 1874 по 1892 год, – бессменным директором Департамента экономики Государственного совета.

Одновременно с 1880 по 1881 год Абаза был министром финансов Российской империи. 22 октября 1880 года по распоряжению государя Александру Аггеевичу было вручено письмо с уведомлением о высоком назначении, учитывая его «блестящие дарования и многосторонние познания в финансовой отрасли государственного управления». При этом подчёркивалось, что без «коренного и прочного улучшения финансов не только немыслимы какие-либо дальнейшие преобразования, но и государственный организм наш может в будущем подвергнуться даже общему расстройству». Министр был инициатором отмены соляного акциза, выкупа частных железных дорог; осуществил повышение таможенных пошлин.

Вместе с бывшим харьковским генерал-губернатором М. Т. Лорис-Меликовым он разработал программу социально-экономических преобразований в области податного дела, денежного обращения, железнодорожного строительства, финансового управления.

Но цареубийство и последовавшая за ним отставка министров не дали им возможности поучаствовать в дальнейших преобразованиях. Их провёл его заместитель, ставший следующим министром финансов, Николай Христианович Бунге.

Сергей Витте так описывал стиль работы действительного тайного советника Абазы:

«Он председательствовал в самом трудном департаменте Государственного Совета – департаменте экономии; затем он был старшим председателем департаментов Государственного Совета, а потому постоянно замещал председателя Государственного Совета. Обыкновенно к делам Александр Аггеевич не готовился; у него всегда был какой-нибудь маленький секретарь, который вкратце рассказывал ему все дела, а он только читал заключение.

Обыкновенно Абаза не имел привычки высказывать своё мнение, а всегда выслушивал других, и, когда все выскажутся – он, благодаря своим большим способностям, все это схватывал. Только тогда, когда на основании всех выслушанных им речей Александр Аггеевич составлял своё мнение, он начинал говорить; причём говорил всегда с таким большим здравым смыслом, говорил таким авторитетным и назидательным тоном, что его речь производила такое впечатление, будто бы он это дело знает au fond, т. е. вполне и глубоко его изучил».

При всём недовольстве старым реформатором Александр III не прогнал Александра Аггеевича в отставку. И не мешал ему заниматься бизнесом.

В имениях Абазы производилось большое количество продовольственной продукции, часть которой шла на экспорт. Сам сановник имел доверенных лиц, которые и осуществляли все торговые операции. В Звенигородском уезде Киевской губернии в имении Шпола он был почётным мировым судьёй. Там же работал и сахарный завод.

Одними из его партнёров были члены одесской банкирской семьи Рафаловичей. Основатель семьи – Абрам Рафалович – в своё время крестил сыновей. Его фирма считалась одной из лучших в Одессе. Фёдор Абрамович Рафалович был одним из учредителей Бессарабско-Таврического банка (открылся в 1872 году), который охватывал своей деятельностью Херсонскую, Таврическую, Подольскую и Бессарабскую губернии, а также Одесское и Керченское градоначальства, и предоставлял как долгосрочные займы под залог имений и городского имущества, так и краткосрочные.

К началу 1890-х годов Федор Рафалович уже скончался, и все дела перешли к его старшему сыну Александру. Его-то Абаза и называл «моим банкиром».

В 1892 году к только что назначенному министру финансов Российской империи Сергею Витте пришел банкир Александр Рафалович. Банкир потребовал у Витте ссуду, а в случае отказа пригрозил устроить серьезный скандал.

Выяснилось, что банкир играл на повышение курса рубля на валютной бирже, пользуясь для этого кредитом, выданным предшественником Витте на посту министра Иваном Вышнеградским. Сумма займа была 800 тысяч рублей. А после того как Рафалович разорился, урегулированием его дел занялся Государственный банк.

Но самым пикантным в этой ситуации был тот факт, что в своей игре Рафалович пользовался информацией, которую сегодня охарактеризовали бы как инсайдерскую. И снабжал его ею не кто иной, как Абаза, имевший в этом деле собственный интерес.

В 1890 году в России был собран рекордный урожай зерновых – более 50 миллионов тонн. Экспорт вырос, и курс кредитного рубля к золотому начал расти. А вместе с ним и цены на другие товары внутри страны. И чтобы как-то справиться с этой проблемой, правительство решило приступить к реализации давно вынашивавшейся идеи восстановления золотого стандарта. Эта мера, в целом способствуя укреплению экономики, должна была существенно понизить курс находившегося в обращении бумажного кредитного рубля.

Чтобы не допустить резкого обвала курса и спекуляции золотом, правительство свои планы засекретило. Доступ к этим планам имел очень ограниченный круг людей, в том числе и Абаза. Свои знания он использовал через Рафаловича.

Сановник убедил доверенного банкира вложить все средства в покупку золота на Берлинской бирже, а все наличные средства, имевшиеся у банкирского дома, немедленно вложить в игру на понижение курса кредитного рубля. Правда, открывать тайну, почему нужно делать именно это, Абаза не стал. Курс кредитного рубля продолжал расти, и Рафалович начал нервничать. Если в момент вступления в эту игру его банкирский дом нес потери от 70 до 100 тысяч рублей в день, то в дальнейшем они достигли астрономической суммы – 800 тысяч рублей в день.

Несколько раз Рафалович обращался к Абазе с предложением изменить тактику и начать играть на повышение. Но член Госсовета каждый раз настаивал этого не делать. Нервы у банкира не выдержали, и когда до полного разорения банка оставалось всего несколько дней, он начал продавать золото, чтобы спасти хотя бы часть своего состояния.

О своей ошибке Рафалович узнал только тогда, когда Сергей Витте начал проводить переговоры с банками, разъясняя им суть грядущей денежной реформы. Кредитный рубль пошёл резко вниз. Банк Рафаловича прогорел.

Витте доложил государю. Специальную комиссию, назначенную Государственным советом, возглавлял ещё один бывший министр финансов Николай Бунге. Комиссия выяснила множество фактов злоупотреблений Абазы.

Одно из них вообще было вопиющим.

Зная, что из-за неурожая 1891 года правительство планирует временно запретить экспорт зерна, Абаза телеграфировал Рафаловичу активизировать вывоз зерна за границу из его поместий. Более того, будучи членом Государственного совета, Александр Аггеевич даже задержал опубликование запретительного указа, чтобы Рафалович получил возможность завершить одну из сделок. В стране вспыхнул «царь-голод» с тысячами человеческих жертв, и это зерно могло бы спасти многих.

«Государственный вор» – такую резолюцию наложил на материалы расследования махинаций Абазы император Александр III.

10 марта 1893 года Александр Аггеевич был уволен от всех занимаемых должностей в бессрочный отпуск с оставлением членом Госсовета. И тем не менее «Список гражданским чинам первых трёх классов. Исправлен по 1-е октября 1894 года», изданный уже при Николае II, сообщает, что член Госсовета, почетный член Императорской Академии наук и почётный мировой судя Звенигородского уезда А. А. Абаза имеет содержание в 12 000 рублей и пенсию по ордену Андрея Первозванного в 800 рублей. Среди приобретённого имущества значатся 16 тысяч десятин земли и сахарный завод в Киевской губернии.

Последние годы опальный сановник в основном жил за границей и скончался в Ницце 5 февраля 1895 года. Могила его на Тихвинском кладбище в Санкт-Петербурге была стёрта с лица земли. Род Абаза, то есть потомки его братьев и кузенов, живут по всему миру в огромном количестве.

15 мая 1845 года в имении Ивановка Купянского уезда Харьковской губернии появился на свет выдающийся микробиолог и эпидемиолог, лауреат Нобелевской премии по физиологии и медицине Илья Ильич Мечников.

Среди дворянских родов Харьковской губернии род Спэтару-Мечниковых занимает особое место. Он был внесён в VI и III части родословной книги Харьковской губернии – и как древний, и как прославленный службой в высоких чинах.

Этот род ведёт своё происхождение от морейской ветви Палеологов и молдавских бояр и там, в Молдове, именовался Милеску-Спафарий. Прозвище «Спафарий» – от молдавского «спэтару» – должности при дворе господаря, которая изначально предполагала несение меча и булавы правителя при церемониях, позднее – военачальник. Имя Милеску образовано от поместья Милешть, принадлежавшего его предкам ещё с тех времён, когда византийская знать переехала на территорию нынешней Румынии.

Первым прославившим его на международной арене был Николае Милеску – энциклопедист и полиглот, пришедший на службу к царю Алексею Михайловичу. До переезда он занимал должность спэтару при правлении господаря Георгия Гика в Молдавии и Валахии.

В 1671 году Николай Милеску был направлен иерусалимским патриархом Досифеем II в Москву и остался там по приглашению боярина Артамона Матвеева, ведавшего иностранными делами. Написал ряд работ исторического и богословского характера, а также текст «Царского титулярника». Составил первое русское учебное пособие по арифметике «Арифмологион», которое написал для детей Артамона Матвеева и придворных.

Илья Ильич и Ольга Николаевна Мечниковы

В 1675–1678 годах Николай Спафарий возглавлял русское посольство в Пекин к богдыхану Канси, в ходе которого проделал огромный путь по Сибири, Забайкалью и Китаю. В отличие от предыдущих дипломатов, Спафарий всерьёз занялся изучением китайского языка, что позволило ему собрать много ценных сведений. О своём путешествии в Китай Спафарий представил в Посольский приказ три описания на русском языке – «Путешествие через Сибирь до границ Китая», «Путевые заметки» и «Описание Китая».

По возвращении в Москву Спафарий участвовал в переговорах России с Молдавией и Валахией. В 1695 году участвовал в Азовском походе Петра I. Умер Николай Милеску-Спафарий в 1708 году в Москве.

После неудачного для Петра Прутского походами года молдавские сановники, вставшие на сторону России против османов, вынуждены были искать в ней убежище. В их числе был и внучатый племянник Николая Милеску Георге (Юрий Стефанович). Перебравшись в Россию, он перевёл фамилию Спэтару (Спафарий) как «Мечников» и поселился на Слободской Украине.

Его внук Евграф Ильич Мечников – сенатор, тайный советник и горный инженер, прадед Ильи Ильича. Именно он нашёл месторождения золота на Урале и разработал план инфраструктуры Закавказья. В 1832 году он проводил ревизию в родной губернии после катастрофической эпидемии холеры, и Евграф Ильич знал о ней не понаслышке. Ведь он был местным уроженцем и помещиком. Неудивительно, что его правнук увлёкся эпидемиологией.

«Е. И. Мечников, – пишет харьковский краевед Андрей Парамонов, – был не только высокообразованным человеком, но и замечательным практиком, достаточно вспомнить, что он поднял на новый уровень производства Луганский литейный завод, а его собственное имение в Купянском уезде приносило очень хороший доход. Кроме этого, Е. И. Мечников был честным и порядочным чиновником на всех ступенях своей карьеры».

Внук Евграфа Ильича Илья Иванович (1810–1878) служил в Петербурге в гвардии, где поразил свет своим браком. Харьковский помещик женился не на ровне и даже не «по-соседски», как принято среди слобожанских дворян, а на дочери еврейского публициста из Варшавы, перешедшего в лютеранство, Эмилии Львовне Невахович (1814–1879).

Полковник Мечников разорился и был вынужден с семьёй переехать в своё имение Ивановка Харьковской губернии. В столице родились старшие сестра и братья будущего нобелевского лауреата – Екатерина, Лев и Иван. Сам же Илья Ильич и его брат Николай появились на свет уже на Харьковщине.

Лев, старший брат Ильи Ильича Мечникова, был личностью незаурядной и заслуживает отдельного рассказа. Упомянем лишь, что он участвовал в восстании Гарибальди, в подготовке Гаагского конгресса I Интернационала, жил в Японии и оставил труд о принципах исторического процесса «Цивилизация и великие исторические реки».

Первоначально образованием младших Мечниковых занимались родители, а затем отец отвёз Илью в губернский город Харьков, где тот поступил сразу во второй класс 2-й мужской гимназии и поселился в частном пансионе Шульца на улице Рождественской, напротив ныне снесённой Рождественской церкви. Идти оттуда в гимназию было всего два квартала, находилась она возле другой церкви – Благовещенской. Здание гимназии было разрушено нацистами, там сейчас автостоянка, а на месте церкви ещё при жизни Ильи Ильича поднялся грандиозный собор.

Позднее он переехал в дом неподалёку – на Благовещенскую улицу к титулярному советнику Гвоздикову, где и прожил до окончания не только гимназии, но и университета.

По воспоминаниям одного из учителей, будущего директора этой гимназии Григория Шведова, из класса в класс успешно переходило около семидесяти процентов учеников; в среднем каждый гимназист раз в три года оставался на второй год, причём причину этого педагог видел не в малом радении учащихся, а в «многосложности гимназического курса, от которой проистекает поверхностность учения и которая развивает умственную апатию и отвращение к науке».

Но к Мечникову это не относилось. Благодаря однокласснику, сыну фабриканта Богомолова, а также молодому университетскому преподавателю химии Николаю Бекетову он увлёкся чтением. «Колокол» Герцена его не заинтересовал, зато труды Фогта, Молешотта и Бюхнера вызвали у него неподдельный интерес. Чтобы читать их, Илья даже взялся основательно штудировать немецкий язык. Под влиянием этих авторов он на всю жизнь остался атеистом. Не тянуло его к живописи, хотя у него преподавал известный художник Дмитрий Бесперчий, воспитавший учившегося на два класса старше будущего великого польского художника Генрика Семирадского.

Хотел Мечников поступить в Вюрцбургский университет, но не смог. Пришлось учиться в Харькове у профессора Ивана Щелкова на естественном отделении.

«Хотя Щелков не оставил по себе заметного имени в науке, но деятельность его как первого научного преподавателя физиологии в провинциальном университете не осталась бесследной, так как из его лаборатории вышло несколько серьёзных учёных, между которыми особенно выдался В. Я. Данилевский» – таковы слова Мечникова.

А «особо выдавшийся» профессор Василий Данилевский (однофамилец знаменитого слобожанского дворянского рода, сын рижского часовщика-выкреста, ставшего вторым харьковским фотографом и брат впервые поднявшегося над губернским городом на аэростате) отмечает работы Щелкова по дыханию мускулов, «справедливо считающиеся классическими и доставившими ему почётную известность в науке».

С книгой Дарвина «Происхождение видов» Мечников познакомился ещё до перевода на русский язык и с тех пор стал одним из адептов эволюционной теории. Университетский курс Мечников освоил за два года. Профессор Климент Тимирязев вспоминал, что в начале 60-х годов в учёных кругах Петербурга циркулировали слухи о появившемся в Харькове вундеркинде, который в своих статьях опровергал многие авторитетные мнения.

Он хотел стажироваться за границей. И получил помощь. Вместе с официальным ходатайством хирурга Николая Ивановича Пирогова на стол министра народного просвещения легла неофициальная просьба его предшественника, а ныне – члена государственного совета Евграфа Петровича Ковалевского. Вскоре Илья получил письмо от самого министра Александра Головнина, который извещал о зачислении его профессорским кандидатом на два года, начиная с 1865-го.

За границей, куда он отправился за казённый счёт, он в 1864–1867 гг. работал в Гиссене, Геттингене и Мюнхене. И здесь же Мечников увлёкся эмбриологией, продолжив исследования дерптского учёного Карла Бэра.

Практика не мешала ему путешествовать по Европе. Во время поездки в Неаполь он познакомился с коллегой и будущим соавтором – Александром Онуфриевичем Ковалевским, а в Женеве брат Лев представил Илью Герцену. В Сорренто Мечников и Ковалевский посещают русского учёного Ивана Сеченова и анархиста Михаила Бакунина.

После защиты магистерской диссертации в 1867 г. Мечников был избран доцентом естественного факультета Новороссийского университета в Одессе.

По воспоминаниям профессора Г. Е. Афанасьева, «Мечников был виртуоз, который говорил с такой кристаллической ясностью, что слушателю начинало казаться, что все это и он мог бы вперед сказать и что в этом и сомневаться невозможно». Со студентами он держался запросто, как с равными себе. Юный приват-доцент стал привлекать желающих к научной работе, а так как в университете зоологической лаборатории не существовало, то он приглашал их к себе домой.

В следующем году Мечников перешел в Санкт-Петербургский университет, также приват-доцентом, там защитил диссертацию на степень доктора зоологии и получил звание экстраординарного профессора.

«Мне удалось получить место доцента при кафедре зоологии в Петербургском университете, – вспоминал Мечников, – и я надеялся окончательно устроиться там. К сожалению, условия, с которыми я там встретился, оказались далеко не благоприятными. В те времена при кафедре не было лаборатории, так что работать приходилось в нестерпимо холодном зимой помещении, среди двух шкафов зоологического музея».

«По принципам и из экономии, – пишет его вторая жена Ольга Николаевна, – он хотел обходиться без посторонней помощи, сам готовить и хозяйничать. Однако все шло у него из рук вон плохо. Прежде всего, ему надоело прибирать, и скоро в комнате завелся хаотический беспорядок; потом и готовить было скучно; он стал ходить обедать в какую-то плохую немецкую кухмистерскую. И все же, несмотря на все лишения, он не мог сводить концов с концами.

Пришлось читать лекции в отдаленном горном корпусе. Из экономии туда приходилось ходить пешком даже в самую страшную стужу; ученики вовсе не интересовались отвлеченной наукой, так что заработок этот был тяжелой повинностью, без всякого нравственного удовлетворения. И вот пребывание в Петербурге, от которого он ждал столько хорошего, принесло ему ряд тяжких разочарований. Его столь радостное настроение вскоре стало уступать место пессимизму и мизантропии».

Илью Ивановича и Эмилию Львовну очень беспокоило, что их третий сын не женат и переборчив. Так, например, ему категорически не понравилась София Корвин-Круковская, вскоре вышедшая замуж за брата его друга Владимира Онуфриевича Ковалевского, известного палеонтолога. Мечников считал будущую женщину-профессора слишком рассудительной, говорил, что ей не хватает «сердца».

Родители отправили Илью в семью профессора А. И. Бекетова, брата харьковского профессора-химика в надежде, что тот женится на одной из его дочерей, но Мечников выбрал проживавшую там дальнюю родственницу Бекетовых. В 1869 году в Петербурге он обвенчался с Людмилой Федорович. Невеста была настолько слаба из-за туберкулёза, что в церковь, где проходило венчание, её внесли на стуле.

Брат Людмилы Васильевны Дмитрий Васильевич Федорович записал в дневнике: «Мне было 14 лет, память у меня хорошая. В церковь ехали в карете. Людмила, Надя и яс образом. Невеста была в лиловом шелковом платье и черной бархатной кофте, которую И[лья] И[льич] не позволил снять, так как церковь была сырая. На свадьбе были Сеченов, Ник. Ил. Мечников (шафера), Ковалевская, будущая знаменитость, с мужем, проф. Боков.

Вернувшись, закусывали, смеялись, как И[лья] И[льич] забыл фрак в университете и хватился, когда уже надо было ехать в церковь. В комнате было жарко, и Сеченов лазил на стол открывать трубу. Вот какие подробности я помню. Возможно ли, чтобы я не заметил, что сестру несли в кресле? Невероятно! Но мог же И[лья] И[льич] выдумать».

Как и положено настоящему натуралисту, Илья Ильич исследовал свою избранницу в письме матери:

«Она недурна собой, но не более. У неё хорошие волосы, но зато дурной цвет лица. Ей почти столько же лет, как и мне, т. е. 23 с лишним года. Родилась она в Оренбурге, потом долго жила в Кяхте, затем она года два жила за границей и, наконец, поселилась в Москве… В ней такие недостатки, которые, на мои глаза, покажутся большими, чем тебе, но что же с этим делать!.. Я ведь пишу тебе и о недостатках, следовательно, ты не должна думать, что я чересчур увлекаюсь Люсей и потому нахожу в ней достоинства.

Факт положительный тот, и я забыть этого не могу, что всегда, когда я себя чувствовал почему-либо скверно, то она, т. е. сношения с нею меня успокаивали. Как бы мрачно я ни смотрел на будущее (а мой характер, как знаешь, не особенно побуждает меня смотреть сквозь розовые очки), всё-таки я не могу не признавать того, что, живя вместе с Люсей, я, по крайней мере, на довольно долгое время сделаюсь спокойным и перестану страдать от той нелюдимости, которая на меня напала в последнее время».

После этого Мечников переезжает в Одессу. В 1872 г. Илья Ильич был приглашён в Новороссийский университет ординарным профессором зоологии, где и проработал в течение десяти лет. Туда же он рекомендовал и другого видного учёного – Ивана Сеченова.

Там он продолжал преподавать зоологию, одновременно вёл исследовательскую работу в области сравнительной эмбриологии и зоологии беспозвоночных. В 1875 году он открыл важную функцию внутриклеточного пищеварения – фагоцитарный (клеточный) иммунитет. В 1879 году предложил биологический метод защиты растений от вредителей.

Жил он в доме № 36 на улице Херсонской. Во второй раз Мечников женился в Одессе в тридцать лет на 17-летней студентке Ольге Белокопытовой. Детей у них не было, но они воспитывали младших братьев и сестёр Белокопытовых.

И снова брак привёл Мечникова к попытке суицида, вызванной болезнью жены, – Ольга заразилась брюшным тифом. Мечников ввёл себе бактерии возвратного тифа. Но, тяжело переболев, он все же выздоровел. Жена Ольга тоже. Более того, она переживёт супруга на 28 лет.

После убийства Александра II университетские порядки ужесточились, и в следующем году Мечников уволился.

Существует несколько версий этого его поступка. Чаще всего говорят о том, что это был протест против «закручивания гаек», однако известный публицист М. Н. Катков высказался о том, что несколько профессоров не сработались с новым ректором, которого считали выскочкой.

Да и сам учёный политику не жаловал. «Убеждение в том, что занятие положительной наукой может принести больше пользы России, чем политическая деятельность, отвернуло меня от последней, – написал он в своей книге «Этюды оптимизма». – Пребывание за границей, где мне пришлось стать очень близко к главным источникам политической агитации русских революционеров, ещё более утвердило меня в моем убеждении».

После этого Илья Ильич то основывает частную бактериологическую лабораторию в Одессе, то отправляется работать в Мессину. В августе 1883 года в Одессе проходил съезд российских естествоиспытателей и врачей. По предложению профессора А. О. Ковалевского председателем съезда избирают Илью Мечникова.

В Париже знаменитому микробиологу Луи Пастеру удалось спасти обречённого мальчика введением ему вакцины против бешенства собственного производства. В России впервые предметно заговорили о создании бактериологической станции типа пастеровской.

Одесская городская управа нашла и средства, приобщились к делу уважаемые в городе благотворители. А когда возник вопрос о руководстве станции, единодушно высказались в пользу профессора Мечникова. Так они вместе с Николаем Гамалеей положили начало регулярным эпидемиологическим исследованиям. Его сотрудники работали также над вакцинами против холеры кур и сибирской язвы овец.

После того как со станции уволился сторож, врачебный инспектор получил анонимный донос: «В доме Гамалеи прививают животным чахотку, дифтерит, скарлатину и выпускают их на свободу. И даже в цистерну, откуда жители берут питьевую воду, опускают банки с заражённой кровью».

Но настоящая катастрофа случилась в отсутствие Мечникова. Бардах, которого он взял в помощники, привил от сибирской язвы овец помещика Панкеева. Он не сделал проб на нескольких животных и применил новый метод ко всему стаду. Через некоторое время 80 % поголовья погибли. Следующие несколько дней газеты всей империи пестрели издевательскими карикатурами на учёного, и он вскоре уволился со станции.

Луи Пастер пригласил Мечникова к себе в институт. Выполненные в Париже работы Мечников внесли вклад во многие фундаментальные открытия, касающиеся природы иммунной реакции. Когда представления о роли фагоцитоза и функции лейкоцитов получили более широкое распространение среди иммунологов, Мечников обратился к другим идеям, занявшись, в частности, проблемами старения и смерти.

В 1903 г. он опубликовал книгу, в которой обосновывается необходимость употребления больших количеств простокваши, заквашенной с помощью болгарской палочки. Так имя Мечникова стало связано с популярным коммерческим способом изготовления кефира, однако учёный не получал за это никаких денег.

Кефиром заинтересовался граф Л. Н. Толстой, у которого Мечников гостил в Ясной Поляне. Великий учёный подарил классику и сюжет для повести: его старший брат тяжко умирал от рака. Лев Николаевич не стал менять имя своего персонажа. Так появилась «Смерть Ивана Ильича».

Мечников совместно с Паулем Эрлихом был удостоен Нобелевской премии по физиологии и медицине 1908 года. Все это время на международных конференциях он представлял Францию, но всегда подчёркивал, что не отказывался от подданства Российской империи. Поэтому, когда Мечников не смог приехать в Стокгольм за наградой в указанный день, вместо лауреата её получал русский посол, барон Федор Будберг.

В 1911 году Мечников возглавлял экспедицию Института Пастера в очаг чумы в России, при этом сделал важные наблюдения, касающиеся не только чумы, но и туберкулёза.

Умер в Париже 15 июля 1916 года в возрасте 71 года, после нескольких инфарктов миокарда. Илья Мечников завещал своё тело на медицинские исследования с последующей кремацией и захоронением на территории Пастеровского института, что и было выполнено. Позднее в Харькове так же распорядились своими телами старый приятель Мечникова физиолог Василий Данилевский и патологоанатом Владимир Воробьёв.

В 1923 году, во время первого переименования одесских улиц, Херсонской дали имя не немецкого революционера, а французского микробиолога Луи Пастера, а вскоре Одесский университет стал носить имя Мечникова.

В Харькове есть улица Мечникова, которая ведёт к памятнику великому русскому учёному и институту вакцин его имени. Летом 2018 года в тогдашнем райцентре Двуречная Харьковской области открыт музей Ильи Мечникова. Принадлежавших самому нобелевскому лауреату вещей среди экспонатов музея пока нет. Нобелевская медаль Ильи Мечникова хранится в Риге.

С сентября 2022 г. по владениям Мечниковых проходит линия фронта. После долгих боёв российские войска очистили Ивановку, где родился великий учёный.

20 ноября 1830 года под Конотопом появился на свет Михаил Иванович Драгомиров. Он был одним из крупнейших российских военных теоретиков и педагогов, героем войны за освобождение Болгарии и киевским генерал-губернатором, не оставившим мутного осадка в памяти местных жителей.

Михаил Драгомиров, в отличие от большинства своих предшественников и преемников на посту киевского наместника и командующего военным округом, не мог похвастать длинной и разветвлённой родословной. Всего лишь четвёртое поколение на службе императорам и самодержцам всероссийским.

При Анне Иоанновне прадед нашего героя Антон Драгомирецкий прибыл из Галиции и стал служить в Стародубском полку. Женившись на дочери местного казака Матвея Моцкевича, он передал потомству двойную фамилию. Дед, Иван Антонович, смог получить дворянство в 1786 году по выслуге в чинах и два года спустя переписался Драгомировым с согласия Новгород-Северского уездного дворянского собрания.

Михаил Иванович Драгомиров

Отец, Иван Иванович, отставной офицер-кавалерист и участник войны 1812 года, купил хутор под Конотопом и на свои средства возвёл в ближайшем уездном городе церковь, возле которой впоследствии похоронят и Михаила Ивановича.

Иван Иванович Драгомиров был человеком глубоко набожным. В письмах к сыну он обращается к христианским добродетелям: «Мужайся и уповай на Бога. Он помощник нам и заступник», «Христианство, как обязанность, внушает терпение. Будем же великодушны! Люби врагов чистым сердцем; читай молитву за ненавидящих нас и обидевших; – да простит им Господь. Не ведают бо, что творят».

Мать будущего генерала, Анна Романовна, урождённая Балюра, также происходила из дворян Черниговской губернии и была выдана за своего 40-летнего мужа в 16 лет, а затем родила шестерых детей, из которых выжило трое – Михаил и две его сестры. По словам соседа, историка Александра Лазаревского, Анна Романовна «была отличная хозяйка и прекрасная семьянинка; она души не чаяла в своем сыне-первенце, а впоследствии, когда он был уже вне родительского дома, она часто писала ему: «ты у меня детина, яких мало на свете».

Мужчины в семьях Драгомировых и Лазаревских, писали письма на правильном русском языке, а женщины пользовались суржиком даже на бумаге. Она знала многие малороссийские песни, которые за ней записывал историк Малороссии Александр Лазаревский.

Семейство Драгомировых не было богатым.

В списке дворян Конотопского уезда, владевших на 1860 год более, чем 100 душами мужского пола, Драгомировы не значатся. Известно, что на 1866 год родителям Драгомирова принадлежало 800 десятин земли в Конотопском уезде, и только восемь крестьян на тот момент числились за ними в качестве временнообязанных. После смерти отца в 1867 году генерал получил 140 десятин земли, а остальное распределилось между его сёстрами Еленой и Калисфеной. Михаил Иванович подумывал о том, чтобы вовсе отказаться от наследства, но родитель настоял, «желая сохранить за фамилией Драгомировых хоть некоторую часть земли».

Зять нашего героя, генерал-лейтенант Александр Лукомский, оглядываясь на карьеру Драгомирова, подчёркивал: «Действительно: происходя из сравнительно небогатой малороссийской дворянско-казачьей семьи, М.И. Драгомиров сам пробился в ряды выдающихся людей, сам сделал себе блестящую карьеру, не имея никакой протекции и никаких связей».

Грамоту Миша Драгомиров постигал у дьяка приходской церкви, затем было конотопское уездное училище, в котором детям преподавали математику, Закон Божий, русский язык, географию и историю. Обучение там длилось три года.

В 1843 году при черниговской гимназии открылся пансион, в котором большинство пансионеров обучались либо за государственный счёт, либо за счёт благотворителей. Видимо, это позволило родителям Михаила устроить его туда, и он продолжил образование в гимназии. Однако никаких документальных свидетельств того, что Драгомиров был гимназистом, не имеется, кроме высказываний самого генерала в личных беседах.

Лазаревский, хорошо знавший семью своих соседей, замечал исследователю губернской генеалогии Григорию Милорадовичу: «Учился ли Драгом[иров] в Черниг[овской] Гимназии – не помню, но что учился он в Конотопск[ом] Уездн[ом] Училище – это хорошо знаю».

Факт в том, что в отличие от многих генералов, родившихся в царствование императора Николая I, Михаил до семнадцати лет не получал военного образования и не носил форму вплоть до зачисления в столичный Дворянский полк (впоследствии – Константиновское военное училище). Его сосед и сверстник, будущий генерал Михаил Домонтович некоторое время провёл в полтавском кадетском корпусе, и попал в полк уже оттуда.

Дворянский полк был средним военно-учебным заведением. Конечной целью полка был, согласно «Наставлению для образования воспитанников военно-учебных заведений» 1848 года, «Христианин, верноподданный, русский, добрый сын, надежный товарищ, скромный и образованный юноша, исполнительный, терпеливый и расторопный офицер», способный «с чистым желанием отплатить Государю за Его благодеяния честной службой, честною жизнью и честной смертью».

Михаил окончил в полку полный курс в 1849 году и стал не просто фельдфебелем, а «из отличнейших» с занесением его имени на мраморную доску, выпущен на службу прапорщиком в лейб-гвардии Семеновский полк.

Генерал Карцов, его непосредственный начальник, вспоминал, что прапорщик Драгомиров «явился в роту, бывшую в походе, не имея ни одной пары личных сапог, тогда как в его чемодане оказались спальные сапоги и халат».

Исполняя служебные обязанности, Драгомиров активно занимается самообразованием с целью подготовки в академию. В отличие от Домонтовича, ни в усмирении Венгрии, ни в Крымской кампании он не участвовал.

На мраморную доску был занесён Драгомиров и как лучший выпускник Академии Генерального штаба 1856 года. Тогда же выходит и его первый капитальный научный труд – «О высадках в древние и новейшие времена». В нём выпускник академии проследил десантные операции, начиная от высадки древних греков у Трои и заканчивая недавней высадкой англо-французских войск в Крыму.

Штабс-капитан Драгомиров служит в Генштабе и оттуда направляется в Европу для изучения новаций в военном деле. Драгомирову необходимо было изучить военные институты империи Наполеона III, постановке обучения и воспитания солдат во французской армии. Особенности этой самой передовой на тот момент армии, по мнению Драгомирова, заключались «в развитии самоуверенности и самостоятельности во всех чинах, от солдата до генерала, и происходящей от этого свободе от страха ответственности, который так часто связывает руки в минуту, когда нужно действовать».

Год спустя он впервые попадает на войну, но не в качестве боевого офицера, а наблюдателем в сардинскую армию, которая при поддержке французов сражалась с австрийцами за объединение Италии. И хотя к битвам при Мадженте и Сольферино он не успел, из этой командировки вышел добротный труд Драгомирова «Очерки австро-итало-французской войны 1859.». Если французы и их североитальянские союзники проявляли инициативу в бою, то австрийцы знали, что для них, по его выражению, «быть побитым в исполнение приказания гораздо выгоднее, нежели побить в противность всяких приказаний».

Драгомиров приходит к выводу о том, что «основной единицей в военном деле является человек». Эта идея впоследствии была сформулирована им так: «в военном деле, скорее волевом, чем умовом, на первом месте стоит человек с его нравственной энергией». Он утверждал, что при низком уровне развития нравственной стороны в войсках «никакое совершенство техники не поможет».

В 1860 году Драгомиров был произведён в капитаны и получил должность адъюнкт-профессора кафедры тактики Академии генерального штаба. Среди его слушателей был и наследник-цесаревич – будущий Александр III. В то же время он участвует в подготовке новых уставов. Насколько важной он считал такую работу, видно из цитаты 1897 года: «Не нужно забывать, что под каждой запятой устава о службе в гарнизоне, (разумеется обязанностей, а не обряда) или кровью, или судом пахнет…».

Драгомиров надеялся отправиться на подавление польского восстания. Его бывший коллега, мятежник Савицкий, вспоминал такой разговор между ними:

– Вероятно и я поеду в Польшу. Я профессор тактики, а не был ни в одном сражении, я не испытал своих способностей. В войне в Польше я смогу изучить, по крайней мере, действия войск в малых делах и партизанскую войну.

– Подожди, Михаил. Быть может, вскоре будет какая-нибудь большая война, там ты испытаешь свои способности. Потому что ни один честный человек теперь не должен ехать в Польшу, теперь, когда народ столько лет угнетенный и несчастный добивается свободы и человеческих прав.

– Меня это не касается! Я поеду. Если мы встретимся, прости мне, если я тебе пулю в лоб всажу.

Но желание Драгомирова не осуществилось. В подавлении восстания он так и не поучаствовал, а впоследствии писал, оценивая военное значение СМИ: «Пусть припомнят, как ловко, при помощи французских газет, было подготовлено общественное мнение Западной Европы против нас в эпоху польского восстания…».

19 апреля 1864 года он был произведён в полковники с назначением начальником штаба 2-й гвардейской кавалерийской дивизии, совмещая с преподаванием в академии.

На войну не пускают, а жениться можно. В 1864 году он венчался с Софией Абрамовной Григорович, с которой они произвели девятерых детей, среди которых двое стали генералами, а один полковником. Генеральша также увлеклась тактикой, но не на поле боя, а на кухне, и опубликовала труд «В помощь хозяйкам. Рецепты разных блюд и заготовок».

В 1866 году он наблюдал избиение армии Франца-Иосифа ещё раз, будучи прикомандированным к прусским войскам. И опять из-под его пера выходит подробный отчёт. Возвратившись в академию, он продолжает готовить военные реформы, проводившиеся под началом министра Дмитрия Милютина. Там же его производят в генерал-майоры.

В 1869 году Драгомиров назначен начальником штаба Киевского военного округа, а в 1872 году зачислен в Свиту Его Императорского Величества. Именно тогда он знакомится с профессорами университета св. Владимира Антоновичем и Житецким. В 1873 году он был назначен командующим 14-й пехотной дивизией, дислоцированной в Кишинёве. Там у его сыновей в местной гимназии преподавал историю и русский язык Иван Левицкий, ставший впоследствии классиком украинской литературы Нечуем-Левицким.

26 апреля 1877 года М. И. Драгомиров со своей дивизией в составе войск 4-го корпуса выступил в поход из Кишинева для участия в войне с Турцией. 14-й дивизии было поручено первой преодолеть Дунай и она успешно справилась с поставленной боевой задачей при минимальных потерях. Драгомиров был награждён орденом Святого Георгия 3-й степени.

В конце апреля Драгомиров с дивизией двинулся к Тырново, а затем ведёт бои на Шипкинском перевале, где был тяжело ранен пулей навылет в колено. Хирург Николай Иванович Пирогов высказался за ампутацию ноги, однако этого удалось избежать. Рана заживала медленно, и нога не сгибалась. Впоследствии больную ногу генерала лечил киевский профессор Василий Парменович Образцов, воевавший под его командованием.

За отличие при обороне Шипки Михаил Драгомиров был произведён в генерал-лейтенанты и отправлен на лечение в Кишинев. Вплоть до конца войны он был назначен состоять при главнокомандующем действующей армией с отчислением от должности начальника 14-й пехотной дивизии и с оставлением в Генеральном штабе.

Весной 1878 года Михаил Иванович переехал в Петербург и был назначен начальником Николаевской академии Генерального штаба, а затем генерал-адъютантом с оставлением в должности начальника академии. В 1879 году Драгомиров издал «Учебник тактики», который на протяжении более двадцати лет служил основным пособием для обучения офицеров и неоднократно переиздавался. За одиннадцать лет своего руководства академией он выпустил сотни офицеров. Александр III высоко ценил своего наставника и поручил Драгомирову обучать и своего сына, будущего Николая II.

В 1888 году в семье Драгомировых случилась трагедия. Покончил с собой сын Иван.

По словам Ильи Репина, «он был влюблён в молодую девицу, и они выдумали исповедоваться в грехах друг перед другом. Он нашёл себя таким грешником, недостойным её, что убил себя».

По воспоминаниям одного из конотопских помещиков, 18-летний Иван Драгомиров влюбился в 16-летнюю соседку по имению Шурочку Домонтович, предложил ей руку и сердце, но она насмеялась над его чувствами, заявив, что он для неё слишком грешен, и оскорбленный юноша застрелился из отцовского оружия.

Знал бы несчастный Ванечка, что ему отказала будущая главная грешница XX века, альфа-самка русской революции, первая в истории женщина-министр и посол Александра Михайловна Коллонтай.

И. Репин, этюд к картине «Запорожцы», М. Драгомиров в роли И. Сирко

В 1889 году художественный критик Стасов привёл Драгомирова в мастерскую к Илье Репину. Тот уже много лет подряд работал над огромным полотном «Запорожцы пишут письмо турецкому султану» и долго не мог подобрать то лицо, с которого можно было бы писать атамана Ивана Сирко. И тут, как сказал бы генерал, «попадание в яблочко»!

Впоследствии Илья Ефимович напишет отдельно и портреты, и самого Драгомирова, и его дочери Софьи Лукомской. Её же изображали также Валентин Серов и Зинаида Серебрякова.

В 1888 году был упразднён Харьковский военный округ, а его территория была разделена между Московским и Киевским. Тогда же скончался командующий Киевским военным округом и генерал-губернатор Александр Романович Дрентельн.

Командовать реформированным КВО было поручено Драгомирову. Таким образом, ему подчинялись войска, размещённые не только в Киевской, Подольской и Волынской, как при Дрентельне, но и в Курской, Харьковской, Полтавской и Черниговской губерниях. Эти войска были объединены в IX, X, XI и XII армейские корпуса, к которым в 1898 году добавился вновь образованный XXI корпус. Посты генерал-губернатора и командующего округа были разделены до 1898 года, когда Драгомиров вновь соединил их в одном лице.

В 1891 году Драгомиров был произведён в генералы от инфантерии. Он активно участвовал в выработке уставов, положений и наставлений для русской армии. Практически ни один общеармейский вопрос не решался без деятельного участия Драгомирова, ни один устав не проходил без его цензуры. Драгомиров по праву был признан «учителем и воспитателем русского солдата и офицера».

О деятельности Драгомирова, помимо военной, в Киеве разные исследователи пишут разное.

Современные украинские историки изображают его чуть ли не украинским националистом. Но если бы это было так, то ни о какой выдающейся карьере генерала мы бы не слыхивали.

Да, он любил фольклор и о своей идентификации говорил так: «На всякий чих не наотвечаешься, родился я в сердце Малороссии – черниговском Конотопе, потому не может вдруг из меня получиться какой-то там тамбовец, могилевец или калужанин, и, конечно, не бердичевец – каждому свое».

Драматург и режиссер Марко Кропивницкий писал, что, невзирая на многочисленные ходатайства, снять запрет показывать украинские спектакли в городах Правобережья он так и не смог и «…только со вступлением в генерал-губернаторствоМ. Драгомирова для нас открылись сцены малорусских губерний».

И дружил генерал-губернатор с историком Владимиром Антоновичем. В 1899 г. Драгомиров активно способствовал подготовке и проведению XI всероссийского археологического съезда в Киеве. На его торжественном открытии генерал выступил с приветственной речью, в которой, в частности, сказал:

«Процветание нашей Отчизны находится в прямой зависимости от развития в ней интенсивной научной деятельности. Развитию народного самопознания среди других наук более всего способствует изучение отечественной истории, старого быта наших предков, истории их культуры и письменности…».

В 1901 г. Николай II удостоил его орденом св. Андрея Первозванного. В возрасте 73 лет Михаил Иванович вышел в отставку с зачислением в члены Государственного совета, но отбыл не в столицу, а в Конотоп, где и скончался 28 октября 1905 года.

Знаменитый советский карикатурист киевлянин Борис Ефимов вспоминал, что первой «вещью» Ильфа и Петрова с которой он познакомился, был напечатанный в «Огоньке» «Рассказ о гусаре-схимнике», опубликованный с подзаголовком «Отрывок из романа «Двенадцать стульев»» о любимце столичной публики, ставшем отшельником, но проигравшем битву с клопами.

Ни псевдонимы, а тем более настоящие фамилии, авторов, ни их герой Остап Бендер ещё ничего не говорили читающей публике. А название романа показалось Ефимову нелепым. И, тем не менее, главный редактор журнала «Огонёк» его родной брат Михаил Кольцов (настоящая фамилия братьев Фри-лянд – ред.) именно историю гусара-схимника выбрал для «раскрутки» будущей классики советской сатирической литературы.

«Блестящий гусар, граф Алексей Буланов, как правильно сообщил Бендер, был действительно героем аристократического Петербурга. Имя великолепного кавалериста и кутилы не сходило с уст чопорных обитателей дворцов по Английской набережной и со столбцов светской хроники. Очень часто на страницах иллюстрированных журналов появлялся фотографический портрет красавца-гусара – куртка, расшитая бранденбурами и отороченная зернистым каракулем, высокие прилизанные височки и короткий победительный нос» – так начинается этот рассказ, вошедший в 12 главу романа «12 стульев».

Александр Ксаверьевич Булатович (инок Антоний)

Все дальнейшие перипетии повествования не оставляют сомнений – реальным прототипом бендеровского «графа Буланова» был Александр Булатович – офицер, путешественник и христианский подвижник. Однако его подлинная биография совершенно не напоминает созданный Ильфом и Петровым сатирический образ, а походит, скорее на остросюжетный авантюрный роман с весьма трагической, а отнюдь не комической развязкой.

8 октября 1870 года в Орле в семье командира 143-го Дорогобужского полка генерал-майора из потомственных дворян Гродненской губернии (по другим данным – получил дворянство за беспорочную службу) Ксаверия Викентьевича Булатовича родился сын Александр.

«В 1870 г. была в Ельце холера, носили по домам мантию св. Тихона. Холера поражала больше всех беременных, а мать носила меня тогда под сердцем. Когда мантия была принесена в наш дом, мать молила Бога сохранить ей и младенцу жизнь. Унесли мантию, и у матери случилась холера. Но благодатная сила сохранила её, и меня. Это было 13 августа. Ровно через 33 года в этот день о. Иоанн Кронштадтский благословил меня идти в монахи. Я вижу в этом Промысел Божий», – рассказывал сам Булатович в 1913 году сотруднику «Русского слова» Панкратову.

Вот так коротко он, бывший гусар и путешественник, ставший к тому времени схимомонахом Антонием, и сформулировал главные вехи своей жизни. Фактическое её начало и трагический конец неразрывно связаны с селом Луциковка Лебединского уезда Харьковской губернии (ныне – Белопольский район Сумской области Украины).

Отец умер, когда Саше было всего три года, и мальчик знал его только по рассказам матери и наградам, оставшимся в семье. Вдова генерала, Евгения Андреевна, перевезла в слобожанское имение Луциковку, принадлежавшее её бездетной тётке Елизавете Львовне Курис, троих детей – Сашу, Машу и Лизу. Там они и жили до 1884 года, получая семейное образование.

Исследователь жизни и творчества Булатовича Исидор Кацнельсон утверждает: «Уже тогда складываются некоторые черты его характера и мировоззрения: смелость, настойчивость, страстная любовь к родине и глубокая религиозность».

С детства Саша слушал рассказы Елизаветы Львовны о своих славных родственниках. О прибывшем из Франции прадеде Льве (Алоизии Луи) Альбрандте – херсонском городском голове с 1800 по 1821 год, о брате деда – герое кавказской войны генерал-майоре Льве Львовиче и деде-полковнике Андрее Львовиче, который строил Военно-Грузинскую дорогу и в тех местах был зарезан чеченцами вместе с женой.

Рассказывала она и о своём покойном супруге Платоне Ивановиче – потомке казацкого гетмана Данилы Апостола, бывшем феодосийском полицмейстере и секретаре генерал-губернатора Новороссийского края Михаила Воронцова. В благодарность за службу, император Николай I дважды дарил ему бриллиантовый перстень, а в 1836 его пожаловали камер-юнкером Высочайшего Двора.

Эти перстни, а также награды покойного отца постоянно напоминали Саше Булатовичу, что он «рождён для службы царской».

Вскоре после смерти тётки Евгения Андреевна переехала с детьми в Петербург. В Луциковку, которую генеральша получила в наследство, они ездили на лето. В столице девочки поступили в Смольный институт (Елизавета вскоре скончалась от брюшного тифа, а Марию впоследствии выдали замуж за князя Орбелиани, она прожила 103 года и умерла в Канаде). Саша, которому шёл тогда четырнадцатый год, стал посещать подготовительные классы Александровского лицея.

Успешно сдав вступительные экзамены, Саша Булатович стал лицеистом. Неудача постигла его на экзамене по… географии: ему едва удалось добиться проходного балла. И это человек, который в будущем сотрёт с карты не одно «белое пятно»! Вплоть до окончания лицея он учился отлично, переходя с наградами из класса в класс. Там ещё с первого набора, где были Пушкин и князь Горчаков, готовили будущих дипломатов и высших государственных чиновников, поэтому воспитанники тщательно изучали иностранные языки – французский, английский, немецкий, а также юридические дисциплины. Математикой и геодезией Булатович овладел самостоятельно.

Сам же он вспоминал о своих лицейских годах так: «В молодости я любил уединяться и молиться. Когда я учился в Александровском лицее, была у меня пуговица с вделанным в неё Спасителем. Я держался за неё, когда отвечал урок, и учение моё поэтому шло успешно».

В 1891 г. Булатович окончил лицей в числе лучших и определился на службу в собственную Его Императорского Величества канцелярию по ведомству учреждений императрицы Марии, которое руководило учебными и благотворительными учреждениями. Ему был присвоен чин 9-го класса, т. е. титулярного советника.

Однако он подаёт прошение о выдаче на руки документов и зачисляется рядовым на правах вольноопределяющегося в лейб-гвардии гусарский полк 2-й кавалерийской дивизии.

После пятнадцати месяцев службы Булатович получил первый офицерский чин – корнета (на пять классов ниже, чем ему полагалось после лицея на гражданской службе!). Ещё через год он был командирован в фехтовальную команду, а затем вернулся в полк инструктором фехтования и в декабре 1894 года был назначен заведующим полковой учебной командой. По словам тренера И. С. Гаташа, «для Александра Ксаверьевича не существовало лошади, которую он не смог бы укротить».

Отдавшись полковой работе, он требовал от подчиненных солдат неукоснительного соблюдения дисциплины и за строгость был прозван Мазепой.

Несмотря на образованность и изысканность в манерах, Александр Булатович во время балов и приёмов не танцевал, а стоял в стороне, словно отбывая утомительную повинность. Почему?

Приблизительно к этому времени относится первая встреча Булатовича с о. Иоанном Кронштадтским. Прошёл в алтарь и плакал, стоя на коленях, потом исповедовался и причастился. В этот день произошло его духовное перерождение. Портрет пастыря он впоследствии всегда носил в «ташке» парадной формы, где офицеры обычно носили портреты любимых женщин.

Так бы и служил себе гусар в гвардейском полку, но тут далеко-далеко, в Африке случилась война.

Итальянский король Умберто решил, что в Африке должны быть и его владения. Помимо этого и французы считали, что от Джибути до Конго неплохо было бы территорию окрасить в цвета их триколора. Да и британцы были не прочь добиться того, чтобы от Александрии до Кейптауна прошла железная дорога, управляемая их администрацией и охраняемая солдатами в красных мундирах. Однако подданные королевы Виктории застряли в Судане, и до поры до времени им было не до того.

Как раз по центру восточной Африки находилась древняя империя, которую называли тогда Абиссинией, а потом на всех картах стали именовать Эфиопией. Правил ею император (негус) Менелик II, ведший свой род от сына царя Соломона и царицы Савской. Его предшественники отбились от англичан, а сам он 1 марта 1896 года разгромил итальянцев при Адуа.

И помогли ему в этом русское оружие и военные специалисты во главе с полковником Николаем Леонтьевым.

В России был организован сбор пожертвований в помощь раненым. Было принято многовекторное решение: отправить две санитарные миссии: одну для помощи итальянцам, другую для помощи абиссинцам. 5 марта 1896 года Российское общество Красного Креста уведомило военного министра Ванновского о командировании во владения Менелика санитарного отряда и выделении на его нужды ста тысяч рублей. Прошение об участии в этом отряде подал корнет Булатович.

«Летом 1896 года мне представился случай предпринять путешествие внутрь Абиссинии. Западные области, куда я направился, были мною выбраны потому, что в этом направлении Эфиопия почти ещё совершенно не исследована», – писал он впоследствии.

Меж тем первая русская экспедиция проникла в древнюю империю на полвека раньше по просьбе правителя Египта Мохаммеда Али. И возглавлял её харьковский помещик Егор Петрович Ковалевский. Затем туда проникали и другие российские военные. Миссия Леонтьева фактически занималась превращением средневекового воинства в современную армию.

К предстоящей поездке Булатович готовился со всей тщательностью. Имея намерение заранее выучить амхарский язык, Булатович обратился за консультацией к знаменитому филологу и церковному историку, профессору Санкт-Петербургской духовной академии Болотову. Спустя всего год после этой консультации, когда Булатович вернулся из своей первой поездки в Эфиопию, Болотов с удивлением говорил: «В Петербурге в марте не было человека, который «амарынья» понимал бы лучше меня. Теперь лейб-гусар корнет А. К. Булатович, вернувшийся из Абиссинии, и говорит и немного пишет на этом языке».

Итальянское правительство обвиняло Россию в желании вступить в войну на стороне Эфиопии и отказалось пропустить русских через контролируемую итальянцами крепость Массауа. Отряд прибыл во французский порт Джибути. Необходимо было послать курьера, который смог бы найти мулов в городе Харар.

Выполнить эту опасную миссию вызвался Александр Булатович. Ему нужно было проехать на верблюде по пустыне 370 км. Спутники удивлялись его выносливости: двигались ночью и днём, по 20 часов в сутки без остановки. Ценой невероятных усилий Булатовичу удалось добраться до Харара за девяносто часов, т. е. на 6-18 часов скорее, чем профессиональные курьеры.

В пути на небольшой отряд напали кочевники-данакильцы, отобрали все вещи и мулов и бросили путников на произвол судьбы. Обречённые на голодную смерть, Булатович и его спутники были спасены Н. С. Леонтьевым, неожиданно проходившим мимо со своими людьми. Путь до Энтото был преодолён за восемь дней. Менелик II пригласил русского курьера во дворец. Вслед за ним прибыли и остальные участники миссии.

В конце октября 1896 г. отряд свернул работу и в первые дни января следующего года возвратился в Петербург. Булатович же, с разрешения начальства ещё на год остаётся в Абиссинии и проникает в Каффу, куда до этого европейцы вообще не добирались. Вскоре вышла книга Булатовича «От Энтото до реки Баро».

Затем были ещё несколько путешествий и книга «С войсками Менелика II».

«Этот офицер в своей последней командировке, как и в двух первых, всецело удержал среди абиссинцев установившуюся за ним вполне заслуженную репутацию замечательного лихого кавалериста, неутомимого, бесстрашного и беззаветно преданного своему долгу, и тем доказал самым блестящим образом не одним абиссинцам, а всем европейцам, находящимся здесь, на какие подвиги самоотвержения способен офицер, вышедший из русской школы и имеющий высокую честь числиться в рядах императорской гвардии», – докладывал в Петербург глава дипмиссии Власов.

В 1900 г. по личному указанию Николая II Булатович был направлен в Порт-Артур в распоряжение командующего войсками Квантунской области. В то время в Китае вспыхнуло так называемое «боксёрское восстание». Булатович входил в состав отряда генерала Орлова, который действовал вдоль Китайской-Восточной железной дороги.

В июле 1900 года отряд Булатовича вошёл в Хайлар, захваченный до этого повстанцами, и двое суток удерживал его до подхода основных сил. В ночь на 8 августа Булатович лично руководил разведкой вражеских позиций, а затем смелым обходным манёвром вышел противнику в тыл. 135 забайкальских казаков получили за этот бой Георгиевские кресты, а сам Булатович – орден Владимира 4-й степени с мечами. Предводитель повстанцев Шоу Шань вскоре после поражения покончил с собой.

Кроме заработанных в Абиссинии и Китае русских орденов ротмистр Булатович получает разрешение носить пожалованный ему французским правительством орден Почётного Легиона за освобождение из плена французского миссионера.

Сам ротмистр рассказывал: «Это было в русско-китайскую войну в 1900 году. Мне было поручено с 20-ю охотниками освободить французского миссионера сеньора Лавесъера, захваченного китайцами. Преследовали целый день и настигли в 130 верстах […] Произошла стычка. Миссионера отбили. Он оказался цел и невредим. На обратном пути по отряду неприятель предпринял нападение из засады. Я был ранен в ногу навылет, а сеньор Лавесъер в спину. Рана была серьёзнейшая, но вылечилась она быстро. Произошло прямо чудо. За спасение миссионеров я получил от французского правительства орден Почетного Легиона».

На некоторое время Булатович возвращается в полк, но в начале 1903 года он уволился в запас из армии по «семейным обстоятельствам». Вскоре он постригается в монахи под именем Антоний. Одни говорили, что вызвано оно проповедями знаменитого священника Иоанна Кронштадтского. Другие видели причину в неразделённой любви. Третьи – в психологическом срыве.

«…я знал от Мари Орбелиани (сестры Булатовича – ред.), что полдюжины человек из (маньчжурской – ред.) команды Булатовича были преданы ему, и, когда он вступил в монастырь, они последовали за ним. Я предположил, что если эти люди были столь близки, то они, вероятно, побывали вместе в боях. Согласно Орлову и его военному отчёту, Булатович часто водил небольшую группу в разведку. А согласно Мари Орбелиани его люди называли его «Мазепа». Поэтому я выбрал имена из реестра Орлова и дал им прозвище «мазеповцы»», – писал американский исследователь деятельности Булатовича Ричард Зельтцер.

Антоний отправляется на «святую гору» Афон. По его собственному признанию, до 1911 г. жизнь он вёл «замкнутую, безмолвную, одинокую, всецело был занят своим подвигом, за ограду обители никогда не выходил, держался в стороне от всех дел, не знал, что делается на белом свете, ибо абсолютно никаких журналов, ни газет не читал».

В 1910 г. его рукоположили в иеромонахи, а в самом начале 1911 г. отец Антоний отправляется в четвёртый и в последний раз в Эфиопию.

В 1898 г. подле озера Рудольф (Туркана) Александр Ксаверьевич подобрал израненного ребёнка, которого назвал Васькой, выходил его, а затем забрал в Россию, крестил, обучил русскому языку и позаботился о его образовании. Уйдя в монастырь, Булатович взял его к себе послушником, но Васька мучился из-за постоянных насмешек. В конце концов он был с оказией отправлен на родину. Скучая о своём воспитаннике, после трёхлетней разлуки отец Антоний, по собственным словам, «желая его повидать и преподать ему причастие святых тайн», на год уезжает в Эфиопию, где встречается с императором Менеликом и безуспешно пытается открыть русскую православную духовную миссию и Афонское подворье.

В 1912–1913 гг. А. К. Булатович был поглощён борьбой между афонскими монахами – имяборцами и имяславцами (отец Антоний взял сторону последних). Дело приняло настолько жёсткий оборот, что отец Антоний был вынужден покинуть Афон и вернуться в Россию. Он пытался убедить в своей правоте и Синод, и государя, но далеко не всегда успешно.

В конце концов, он вернулся в Луциковку, где и застал Булатовича журналист Панкратов. Вот как он описывает увиденное в газете «Русское слово»:

«Когда недавно я был в Сумах, мне предложили поехать в Луцыковку, – так называется имение Булатовичей. Мы сделали тридцать пять вёрст по Сумскому и Лебединскому уездам и приехали… к пустому месту. От богатой барской жизни осталась роща, поредевшая, как волосы на голове старика, и развалины построек.

Умер генерал Булатович. В 1906 году, во время аграрных волнений, от двора, картинной галереи, служб, конского завода остался один пепел. Крестьяне озлобленной толпой подошли к дворцу, вломились в комнаты, собрали в кучу итальянских мастеров и подожгли. Генеральша спаслась в Сумы и живёт теперь день на квартире, а ночь в номере гостиницы. Прошло семь лет, а она всё видит зарево пожара и слышит вой озлобленной толпы…

От имения уцелела рабочая казарма – небольшой беленький домик. К этому домику нас и подвёз ямщик. Я отворил дверь казармы. Из комнаты глянула на нас тьма. Оба окна были глухо занавешены. Когда глаза привыкли к темноте, я различил силуэт чёрного человека среднего роста. На голову его надвинута чёрная скуфья. На плечах – какая-то кофта, из-под которой виднеется серый подрясник. На ногах – что-то вроде опорков. Он идет, немного сгорбившись, неуклюже по-стариковски передвигая ноги и цепляясь руками за стулья, за стол.

– Это и есть Булатович – на ухо сказал мне товарищ, с которым мы приехали. У него болят глаза. Свет доставляет ему страданье. Он вынужден сидеть впотьмах, с закрытым лицом. Пред нами не лихой гусар Александр Булатович, а смиренный иеросхимонах Антоний со старого Афона. Хотя он и в родном доме, но, можно сказать, в ссылке. Под надзором полиции. За его жизнью строго следит урядник. Приезжает и выведывает: «Как живёт оЛнтоний? Кто у него бывает?» В чём же подозревают ротмистра гвардейского полка? «В церковной ереси»… О. Антоний приветливо здоровается с нами. Голос у него мягкий, грудной, породистый и барский».

Но как только началась Первая мировая война, схимомонах Антоний запросился на фронт и добился направления в действующую армию в качестве армейского священника.

«Святы войны оборонительные. Они – божье дело. В них проявляются чудеса храбрости. В войнах наступательных таких чудес мало», – писал он ещё за год до того.

С 1914 по 1917 г. отец Антоний был священником в 16-м Передовом отряде Красного Креста. Судя по рассказам людей, с ним встречавшихся, «чудеса храбрости» он проявляет вновь, невзирая на возраст, болезнь глаз и рясу пастыря. Однополчане говорили, что много раз он сам поднимал воинов в бой. В 1916 году он попал в плен к австрийцам, но смог сбежать и вернулся в строй.

Когда же фронт, подточенный революционной пропагандой, рухнул, Антоний обращается в феврале 1918 г. к патриарху Тихону и в Синод с просьбой разрешить ему удалиться на покой в Покровский монастырь, назначенный ему прежде, так как положение его «совершенно бедственное». Прошение было удовлетворено, но без права священнослужения, очевидно из-за «еретических» убеждений просителя, в которых, он продолжал упорствовать.

Летом того же 1918 г. А. К. Булатович обращается с новым ходатайством о снятии этого запрета и о переводе его в Афонское Андреевское подворье в Петрограде. В конце ноября 1918 г. патриарх и Синод разбирали заявление «запрещённого в священнослужении иеросхимонаха Антония (Булатовича)», который, «исповедуя боголепное почитание имени господня» и не «оглашаясь почитать его относительно, как от него ныне требует церковная власть, отлагается от всякого духовного общения с нею, впредь до разбора дела по существу священным Синодом». Дело было передано управляющему Московской епархией для «дальнейшего рассмотрения».

Поняв, что на положительное решение рассчитывать нечего, Булатович предпочёл уехать в Луциковку, где провёл последний год своей жизни, о котором почти ничего не известно.

Наверняка известно лишь, что в ночь с 5 на 6 декабря 1919 г. он был убит. Грабители залезли в дом в надежде поживиться иконами и церковными драгоценностями. Кроме книг и скудного «кухонного» богатства им так ничего найти и не удалось. Антония убили с особой жестокостью, что показало изучение его нетленных мощей, обретённых в 2003 году.

В Луциковке стоит ему памятник, есть мемориальная доска в Сумах с двумя портретами – гусара и схимомонаха. Помнят его и в Эфиопии. Его книги долго не переиздавались, но в спецхраны не прятались и всякий уважающий себя библиофил старался приобрести их в обязательном порядке у букинистов. С 1970-х и по сей день они выдержали несколько переизданий.

У Ильфа и Петрова история гусара-схимника закончилась комично.

Гусар ушёл в монахи, «чтобы постичь жизнь», провёл в отшельничестве 20 лет, однако внезапно подвергся нашествию клопов, наводнивших гроб, который аскет использовал в качестве постели. Гусар-схимник травил их и специальными средствами, и обыкновенным керосином, жёг лучиной. «Клопы умирали, но не сдавались».

«Через два года от начала великой борьбы отшельник случайно заметил, что совершенно перестал думать о смысле жизни, потому что круглые сутки занимался травлей клопов. Тогда он понял, что ошибся. Жизнь так же, как и двадцать пять лет тому назад, была темна и загадочна. Уйти от мирской тревоги не удалось».

Осознав своё духовное поражение, отшельник покидает свой скит и уходит в мир вполне в духе советской атеистической пропаганды. «Сейчас он служит кучером конной базы Московского коммунального хозяйства» – завершает Остап Бендер свой нравоучительный рассказ Кисе Воробьянинову.

Как мы видим литературный конец истории «гусара-схимника графа Буланова» прямо противоречит реальной судьбе Александра Булатовича. Была ли она известна Ильфу и Петрову? Нам это не известно. Ведь, Остап Ибрагимович и его изобретатели могли и не знать о том, что на самом деле случилось в 1919 г. в двухстах верстах от Харькова.

Однако мы-то знаем, как умение этих авторов превратить трагедию в повод посмеяться, так и разнообразные «фиги в карманах» представителей Одесской литературной школы. Ведь «клопы», напавшие на реального монаха, были порождены революционной смутой.

17 февраля 1859 года в Одессе в дворянской семье родился Николай Фёдорович Гамалея – учёный-эпидемиолог, который в том числе на собственном примере доказал «антипрививочникам», что надо бороться с возбудителями инфекций. Он прожил очень долгую жизнь: родился до отмены крепостного права, а умер в разгар борьбы с «безродными космополитами».

Родился Николай Гамалея в Одессе в уважаемой семье, которая могла гордиться своей родословной. Предки его известны со времён Богдана Хмельницкого. В 1649 году в документах фигурирует некий реестровый казак Черкасского полка Михаил Высоцкий, которого ряд исследователей записывают в польские шляхтичи.

На должность полномочного посла гетмана при османском дворе был назначен молодой казак Григорий Михайлович Высоцкий. Окружение юного султана Мехмеда IV назвало его «Гамалекк», что по-турецки означает «носитель тяжестей». Затем он более трёх десятилетий был лубенским полковником и получил от Мазепы громкий титул «славетный и с породи честное урожоный и державный его милость пан».

Николай Фёдорович Гамалея

И это вполне реальная историческая личность в отличие от придуманного Тарасом Шевченко атамана из одноимённой поэмы. «Мне и самому интересно, кто этот казацкий атаман Гамалея. Может, с помощью специалистов по родословным удастся установить то, что не смогли до сих пор шевченковеды», – заметил внук академика и его полный тёзка, недавно скончавшийся киевский профессор-онколог.

Турецкое прозвище стало старшинской фамилией. Брат гетманского посла, Андрей Михайлович Высоцкий-Гамалея был генеральным малороссийским есаулом. Его потомство было плодовито, жило долго и разделилось на несколько ветвей, внесённых в VI часть родословной книги Черниговской и в I, II и III части родословной книги Полтавской и Екатеринославской губерний.

Дед учёного, статский советник Михаил Леонтьевич Гамалея стал первым эпидемиологом в этом роду, издав в 1792 году монографию «О сибирской язве и ея народном лечении, с прибавлением о скотском падеже и о осторожностях, бываемых во время падежа».

Гамалея-дед одним из первых лекарей прививал детей от оспы.

Старшие сыновья Михаила Леонтьевича дослужились до очень высоких гражданских чинов: Николай Михайлович – действительный тайный советник и товарищ министра государственных имуществ, а Михаил Михайлович – сенатор, тайный советник.

Их брат Фёдор таких высот не достиг, участвовал в наполеоновских войнах и поселился в Одессе, где некоторое время возглавлял коммерческий суд и ушёл в отставку в чине полковника.

Николай Фёдорович стал последним, двенадцатым ребёнком в семье.

Как и положено мальчику из хорошей дворянской семьи, Коля получил гимназическое образование. Ещё в младших классах он познакомился с книгой английского физика Майкла Фарадея «История свечи». Николай Федорович писал:

«Она произвела на меня глубочайшее впечатление и навсегда привила любовь к естествознанию. Становясь старше, я стал читать подробные сочинения по физике, химии, биологии. В последних классах я прочел книгу Грота «О соотношении физических сил» и, будучи хорошо знаком с физикой, проникся значением закона сохранения и превращения энергии. Я ознакомился с дарвинизмом по популярной книге Ралле, а затем стал увлекаться сочинениями Спенсера, открывшего передо мною мир эволюции».

По окончании частной гимназии Гамалея успешно сдал выпускные экзамены и поступил в Новороссийский университет на естественное отделение физико-математического факультета. Там зоологию преподавал Илья Мечников.

Идея эволюционного развития, заброшенная в массы Чарльзом Дарвином, захватила Николая. Он организовал студенческий кружок для более глубокого изучения литературы, посвящённой эволюции. Рассматривая изменение форм организмов как частный случай эволюционной теории, Гамалея предположил, что обязательно должен меняться и состав организма. Учась в университете, три летних каникулярных месяца Гамалея ежегодно проводил в Страсбургском университете в лаборатории профессора Ф. Гоппе-Зейлера, изучая биохимию.

Получив степень магистра естествоведения, Николай Гамалея поехал поступать петербургскую военно-медицинскую академию, где его приняли сразу на третий курс. В 1883 году он блестяще закончил академию. Вот так страстное увлечение наукой создало у Гамалеи иммунитет к очень распространённой в то время, наряду с гонореей, в студенческой среде инфекции – народовольчеству.

Ему предлагали остаться в Петербурге, но судьба вновь свела его с профессором И.И. Мечниковым, который принял приглашение одесских властей помочь им в борьбе с инфекционными болезнями, «облюбовавшими» южные губернии России. Особенно остро это было в Одессе – порту, куда приходили корабли из южных стран, где свирепствовала разнообразная зараза.

По окончании академии в 1883 г. Гамалея вернулся домой, в Одессу, где устроился ординатором в клинике нервных болезней Мочутковского.

Изучая действие слабых раздражений на восстановление чувствительности в парализованных конечностях, он конструирует аппарат, способный производить продолжительные минимальные раздражения, и испытывает его на больной, получая ошеломляющий результат, – после двухлетнего пребывания в клинике с полным параличом нижних конечностей пациентка выздоравливает.

Но продолжить занятия невропатологией Гамалее не удалось – жизнь распорядилась иначе.

Тогда же, вдохновленный работами Пастера и открытием фагоцитоза Мечниковым, он устраивает дома микробиологическую лабораторию. Так как Илья Ильич не имел медицинского образования, руководителем лаборатории стал Гамалея. Работая с Мечниковым, Гамалея помогает ему в получении чистых культур для исследований по фагоцитозу и одновременно осваивает микробиологические методы.

В 1885 г. Пастером была сделана успешная прививка против бешенства, и общество врачей по рекомендации Мечникова командирует молодого врача в Париж для ознакомления с методом приготовления вакцины.

В Латинском квартале, находилась бактериологическая станция Луи Пастера, с которым вскоре у Гамалеи начались разногласия. По мнению Пастера, открывать пункты вакцинации против бешенства в других странах не было смысла, ведь в неопытных руках новый метод прививок может быть неправильно применён, следовательно, и дискредитирован. Но, с другой стороны, одесский медик прекрасно понимал, что не в состоянии Пастер и его сотрудники излечить всех больных, поступающих из разных стран.

А тут сама жизнь показала правоту Гамалеи.

Преодолев огромное по тем временам расстояние, из России в Париж прибыла большая группа крестьян, покусанных бешеным волком. Их привили. И вот здесь случилась неудача: из девятнадцати привитых крестьян трое умерли. Оказалось, что после укусов волка прошло слишком много времени, прививки были проведены с опозданием. Больные из России могли бы быть спасены, если бы не потеряли столько времени на поездку во Францию.

Пастер пришёл к выводу: организация бактериологических станций, прививочных против бешенства в других странах целесообразна.

В течение пяти лет, время от времени наезжая в родную Одессу, Николай Гамалея приобретал неоценимый в теоретическом и практическом отношении опыт. В какой-то момент он искренне поблагодарил за доверие, перспективу блестящей научной карьеры, но сказал: «Дорогой учитель, у меня на родине ежегодно тысячи людей умирают от инфекционных болезней, меня там ждут, мое место там…».

В 1886 году при содействии Луи Пастера Гамалея учредил совместно с Ильёй Мечниковым и Яковом Бардахом первую в России (и вторую в мире) бактериологическую станцию и осуществил вакцинацию людей против бешенства. Знаменитый городской голова Одессы Григорий Маразли выделил собственные средства на строительство нового здания. Для станции выбрали участок возле старой городской больницы – в начале улицы Херсонской, которую потом переименуют в честь Луи Пастера.

За первые три года своей деятельности Одесская станция сделала прививки приблизительно 1500 человек. Смертность, составлявшая около 2,5 %, с усовершенствованием метода снизилась до 0,61 %.

Однако интерес Гамалеи не исчерпывался бешенством.

В 1888 году Николай Гамалея делает несколько глотков препарата из холерных вибрионов. Компанию ему на этот раз составила жена. Они не просто не умерли, но и произвели на свет пятерых детей. Тогда же выходит его доклад «Об истреблении сусликов бактериями куриной холеры». В 1892 году он защитил докторскую диссертацию «Этиология холеры с точки зрения экспериментальной патологии» (опубликована в 1893 году).

С 1899 по 1908 год он был директором основанного им Бактериологического института в Одессе. Тогда же он дважды избирался гласным одесской городской думы. «Из 216 заседаний посетил всего лишь 78. При столь редком появлении в думе г. Гамалея, разумеется, не мог принимать серьёзного участия в обсуждении городских вопросов», – писал под псевдонимом «Ян» репортёр в газете «Одесские новости». В рамках его деятельности изучал роль корабельных крыс в распространении болезни, а в 1901–1902 годах Николай Гамалея руководил противоэпидемическими мероприятиями во время вспышки чумы в Одессе, организовав сплошную дератизацию. По требованию Николая Федоровича от крыс очистили 42 судна. Одновременно с этим городская управа создала отряды по уничтожению городских особей.

Крысоистребление продолжалось без малого две недели. И зараза отступила.

В последующие годы Гамалея вёл борьбу с холерой на юге России. Вот, например, в 1910 году он побывал в Мариуполе. Там состоялось заседание мариупольской городской и уездной санитарно-исполнительских комиссий при участии Н. Ф. Гамалеи. На повестке дня стоял вопрос: «Пересмотр правил для судов, приходящих в Мариуполь». Вот отрывок из отчёта о том заседании, который опубликовала «Мариупольская жизнь»:

«Профессор Гамалея, подробно ознакомив собрание с историей эпидемий чумы в более отдалённое время, указал, что с 1894 года появилась всемирная болезнь чумы пароходных крыс, с которыми чума передаётся человеку, как это было в Опорто, Неаполе, Сан-Франциско, Одессе».

Николай Федорович лично следил за тем, чтобы окуривание проводилось по всем правилам. Более того: он съездил в близлежащие приморские села Ялту и Урзуф и там также установил на пристанях противоэпидемическую службу.

В 1908 году Гамалея впервые доказал, что сыпной тиф передаётся через вшей. Профессор также много работал над профилактикой тифов, холеры, оспы и других инфекционных заболеваний. В 1910 году он впервые обосновал значение дезинсекции (кстати, именно Гамалея изобрёл это слово) в целях ликвидации тифа.

В течение всех этих лет Гамалея не получал жалования.

Он сам и его растущая семья существовали за счёт доходов от наследства. Из тех же средств оплачивалась и значительная часть его исследований. Но к 1909 г. наследство иссякло, и Гамалея был вынужден поступить на службу.

Его репутация крупного бактериолога привлекла внимание Георгия Николаевича Рейна, недавно назначенного главы Медицинского совета Министерства внутренних дел (высший медицинский консультативный орган при МВД, в сферу которого входило и здравоохранение), который предложил Гамалее только что созданную должность бактериолога при Медицинском совете.

Одновременно городская санитарная комиссия Санкт-Петербурга предложила ему пост главного инспектора, ответственного за проверки многочисленных ночлежек и трущоб столицы.

В 1909 г. в возрасте пятидесяти лет Гамалея оставил Одессу и перебрался в Санкт-Петербург.

В 1910–1913 годах профессор Гамалея издавал и редактировал журнал «Гигиена и санитария». Началось издание со скандала.

Открывался первый номер редакционной статьёй «Вырождение России»: «Нет никакого сомнения, что печальное санитарное состояние России тесно связанно с ее слабым экономическим, политическим и культурным развитием. Для России ведь типичны не только высокая смертность и распространение заразных болезней, но и громадный % безграмотных, и постоянные голодовки, и господство трехполья, и ничтожная промышленность, отсутствие путей сообщения и т. д. Россия является отсталой, невежественной и бедной, сравнительно со своими соседями, и санитарное состояние ее вполне соответствует этому общему фону картины».

Тем не менее, он не прописывал тех обычных лекарств – политических и экономических реформ, – которые яростно защищали большинство его коллег, а утверждал, что «санитарный прогресс зависит, прежде всего, от санитарных же мероприятий». То есть развитие водопровода и канализации, по его мнению, улучшают жизнь людей куда больше, чем любые законы.

В 1912 г. Гамалея выступил с серией публичных лекций о евгенике в Юрьеве (ныне – Тарту), где он в это время читал курс бактериологии и гигиены. А обстоятельный обзор этих лекций появился на страницах главной городской газеты, выходившей на эстонском языке.

Гамалея рассуждал об упадке человеческого рода. По его словам, на рост числа слабых, немощных и болезненных влияет здравоохранение, которое защищает наихудший элемент от уничтожения и, напротив, позволяет ему размножаться:

«Если данный процесс разложения человеческого рода продолжится и впредь, то может наступить время, когда» жемчуг будет брошен перед свиньями» и когда следующее поколение, склонное к болезненности и немощности, уже не сможет понимать и воспринимать культурное наследие предков, а примется осквернять его, разрушать и втаптывать ногами в землю».

Профессор настаивал: «Сделать невозможным дальнейшее размножение антисоциальных, антиобщественных элементов, потому что только так общество может избавиться от нежелательных и вредоносных элементов, стоящих на пути прогресса».

Приводя в пример разведение чистокровных животных, Гамалея утверждал, что и людям следует признать в корне неверным расовое смешение. В то же время, по его словам, у лучших членов общества была своя беда: они давали меньше всего потомства. С точки зрения оздоровления породы это была наибольшая потеря.

По мнению Гамалеи, человека нельзя сделать лучше, но можно исправить будущее рода с помощью правильного подбора партнера. Он полагал, что женщинам стоило дать больше экономической и социальной свободы, чтобы они «могли выбирать отцов для своего потомства, руководствуясь собственным голосом, а не просто быть выбираемыми в качестве матерей». Также Гамалея считал, что следует уделять больше внимания защите детей и матерей.

Он приветствовал и совсем уж радикальные методы по оздоровлению рода:

«Человечеству уже известны примеры того, как порой приходится расплачиваться за стремление к лучшему. К ним можно отнести убийство слабых детей, что практиковалось в Спарте в соответствии с законами Ликурга. А некоторые негритянские племена до сих пор придерживаются таких традиций. Даже такой мудрец и идеалист как Платон высказывался в поддержку уничтожения слабых детей и высылки социально вредных элементов».

Понятно, что такие идеи в столице особым спросом не пользовались, зато некоторые эстонские студенты оказались благодарными слушателями. В 30-е годы местный борец за расовую чистоту, доктор Ханс Мадиссон очень переживал, полагая, что качество эстонской породы ухудшается.

«Число неполноценных людей, особенно с психическими и нервными расстройствами, растет быстрее, чем число здоровых членов общества», – писал он в своей книге «Здоровье рода и будущее народа». Виновато в этом, по его мнению, было государство, которое, заботясь о слабых, способствовало их размножению: «Представители самой недостойной части общества – то есть преступники, алкоголики, психические и прочие – освобождены от военной службы, спокойно живут в тылу, размножаются и ослабляют биологическую силу нации».

Он разработал законопроект о защите расовой ценности последующих поколений. В нем, например, были прописаны запрет на бракосочетание и стерилизация для душевнобольных, рецидивистов, пьяниц и так далее.

1 апреля 1937 года в Эстонии вступил в силу Закон о стерилизации. Он делил страну на две части: таллиннский и тартуский регионы. В первом случае стерилизацию должна была проводить Таллиннская центральная больница, во втором – две хирургические клиники Тартуского университета и Тартуская женская клиника. Согласно имеющимся данным, всего стерилизации подвергся 41 человек.

Сам же Гамалея продолжил заниматься вакцинами.

С 1912 по 1928 гг. он руководит Петербургским (Петроградским) оспопрививательным институтом имени Дженнера. По его инициативе с помощью разработанного им метода приготовления противооспенной вакцины, в 1918 г. в Петрограде была проведена всеобщая вакцинация от оспы, принятая затем по всей стране, согласно декрету от 10 апреля 1919 г., подписанного В.И. Лениным. В 1918–1919 гг. За это Николай Фёдорович обещал Владимиру Ильичу вступить в партию большевиков, что он и сделает почти тридцать лет спустя.

С 1930 по 1938 гг. Гамалея – научный руководитель Центрального института эпидемиологии и микробиологии в Москве (в настоящее институт время носит его имя и там разработана вакцина от коронавируса «Спутник V»).

С 1938 г. и до конца жизни он работал профессором кафедры микробиологии 2-го Московского медицинского института, с 1939 г. – заведующим лабораторией Института эпидемиологии и микробиологии АМН СССР; был председателем, а впоследствии почетным председателем Всесоюзного общества микробиологов, эпидемиологов и инфекционистов.

Казалось бы, профессор Гамалея не заметил революцию и прекрасно жил при большевиках, но советская карательная машина коснулась и его семьи.

Его сына, военврача Федора Гамалею в 1938 году обвинили в том, что он будто бы замышлял запустить в реку Амур смертоносные микробы, чтобы уничтожить население края. Судила военврача особая тройка НКВД, приговор – расстрел. Ибо военврач – особо опасный враг народа. Но его не расстреляли.

Вместо Ежова НКВД возглавил Берия. Фёдора Николаевича не только освободили, но и предложили восстановить в воинском звании и в должности. Вышедший на волю, но официально не реабилитированный, он начал преподавать, сначала в средних, а затем в высших медицинских учебных заведениях Киева, прерываясь на войну.

16 июля 1941 года почетный академик Гамалея Н.Ф. был эвакуирован из Москвы и 22 июля Николай Федорович в составе большой группы старейших ученых прибыл в Казахстан на курорт Боровое. По замечанию академика В.И. Вернадского, там собралась «очень хорошая и научно сильная академическая группа». В своих воспоминаниях Николай Федорович пишет:

«Мне во время Великой Отечественной войны удалось в эвакуации устроить лабораторию для продолжения своих исследований по туберкулезу, которые привели к некоторым положительным результатам».

Микол, который он начал изучать еще в 1891 году, способствовал рассасыванию язв у зараженных животных – морских свинок. Получив хороший эффект на экспериментальных животных, Николай Федорович, несмотря на возражение семьи, заразил себя туберкулезом, на себе испытал этот препарат. И когда убедился в его безвредности и эффективности, рекомендовал его для лечения больных. В это время ему было 85 лет.

Оставив в Боровом могилу жены Надежды Михайловны, Гамалея возвращается в Москву. И вскоре он видит новую, абсолютно рукотворную эпидемию. И о ней 90-летний почетный академик АН СССР и лауреат Сталинской премии Гамалея пишет лично Сталину:

«…для меня, как и для многих моих друзей и знакомых, является совершенно непонятным и удивительным факт возрождения такого позорного явления как антисемитизм, который вновь появился в нашей стране несколько лет тому назад и который, как это ни странно, начинает вновь распускаться пышным цветом, принимая многообразные виды и формы…

Я родом украинец, вырос среди евреев и хорошо знаю этот высокоодаренный народ, который такой же, как и другие народы нашей страны, [которые] любят Россию, считают ее своей Родиной и всегда, находясь даже в эмиграции, всегда мечтают о том, какую пользу они могли бы принести своей матери-Родине. Мой долг, моя совесть требуют от меня того, чтобы я во весь голос заявил Вам то, что наболело у меня на душе. Я считаю, что по отношению к евреям творится что-то неладное в данное время в нашей стране».

Ответа от вождя он не дождался.

28 декабря 1866 года в селе Чеботарка Подольской губернии (ныне – с. Заболотное Крыжопольского района Винницкой области) появился на свет врач-эпидемиолог, академик Даниил Кириллович Заболотный. Именно благодаря ему и другим его коллегам-подвижникам многие заболевания, которые веками косили человечество, больше не представляют опасности.

Украинские источники утверждают, что отец будущего академика Кирилл Заболотный успел побыть крепостным.

Но доподлинно известно лишь то, что женился он на Евгении Сауляк, имевшей за плечами пять классов гимназии. Если учесть, что в Подольской губернии женская гимназия в середине XIX века была не самым распространенным учебным заведением, то такой брак трудно признать равным, если видеть в Кирилле Заболотном обычного крепостного.

Да и работал он на момент рождения сыновей Даниила и Ивана не в поле сохой, а на железной дороге, будучи при этом землевладельцем. Стало быть, или сам Кирилл, или его отец выкупился из крепостной зависимости задолго до крестьянской реформы 1861 г.

Но это не так!

Украинские источники, перепечатывая друг друга, повторяют такой абзац: «Отец будущего академика, Кирилл Павлович, был сыном нахимовского матроса, участником обороны Севастополя во время Крымской кампании. В свое время господин взял его к себе в имение как слугу, и Кирилл Заболотный благодаря любознательности и прекрасной памяти самостоятельно получил неплохое образование». Некоторые из них добавляют, что Кирилл Петрович знал французский и немецкий языки».

Даниил Кириллович Заболотный

Сам же академик в своей автобиографии писал так:

«Отец был земледельцем, а мать – дочерью сельского писаря, который имел большую семью и жил в соседнем селе Соколовка… Усадьба наша, размером около десятины, расположенная посреди села, близ пруда и недалеко от школы… В усадьбе ветхая хижина на две комнаты с сенями…»

А вот как подавалось начало официальной биографии его брата Ивана, депутата I Государственной Думы: «Православный, крестьянин села Чеботарёвка Ольгопольского уезда Подольской губернии».

Итак, получается нестыковка на нестыковке в описании родителя: крепостные, неплохое образование, сын матроса… Что-то не то складывается!

Но всё может встать на свои места, если предположить, что отец академика и депутата был бастардом местного помещика, которого записали сыном затерявшегося на много лет матроса Петра Заболотного.

Казалось бы, среди байстрюков были многие достойные персонажи русской истории. Тут и организатор системы образования Иван Бецкой (первые три буквы княжеской фамилии отпали от его фамилии), поэты Василий Жуковский (сын помещика Бунина и турецкоподданной) и Афанасий Фет (Шеншин), публицист и издатель Александр Герцен и историк Николай Костомаров. Да и в русской литературе есть роман Достоевского «Подросток», где такая ситуация описывается…

Но в том-то и дело, что владелец Чеботарки был «неправильным» для любой бюрократии и историографии – хоть российской имперской, хоть украинско-националистической, хоть советской.

Это был польский магнат Зенон Карлович Бжозовский (1806–1887), участник польского восстания 1831 года, позднее прощенный, друг поэта Юлиуша Словацкого и владелец «Шахского дворца» в Одессе. Центром его владений на Подолье (он там был губернским предводителем дворянства) была не Чеботарка, а Соколовка. Да, то самое село, где писарем (или управляющим маётком Бжозовского) был дед Заболотных по материнской линии.

Так становится понятно, благодаря кому дядья Заболотных смогли получить высшее образование и вполне достойную работу в области Войска Донского и Одессе. Также замечу, сами Заболотные и их биографы деликатно умалчивают, что Кирилл Петрович знал еще и польский язык.

Отец умер, когда Даниле было одиннадцать лет, а мать к тому времени уже была прикована к постели туберкулёзом костей. Дядя Макар, брат матери, взял опеку над братьями Заболотными и увёз их в область Войска Донского, где преподавал в Нахичеванской Екатерининской гимназии (ныне – в пределах Ростова-на-Дону).

Затем Даниил проживал у другого дяди и доучивался в одесском Ришельевском лицее, а позднее поступил на естественный факультет Новороссийского университета. Там его учили профессора Александр Ковалевский и Франц Каменский.

В то время Заболотный писал стихи на малороссийском наречии, чем вызвал бурный восторг совсем юной Леси Украинки и её брата Михаила Косача. За участие в студенческих сходках в 1889 году Заболотный был отчислен из университета, арестован и три месяца провёл в тюрьме.

Инспектор доносил ректору: «Во время беспорядков, произведенных в здании Новороссийского университета 20 ноября, находился в толпе студентов, также окончивших курс в сем году, Даниил Заболотный. На неоднократные предложения удалиться ответил отказом»

Но и тут помогло вмешательство родственников, а также нескольких профессоров университета, в частности будущего нобелевского лауреата Ильи Мечникова. К нему недоучившийся биолог и отправился работать на бактериологическую станцию, где изучал санитарное состояние полей орошения, установив самостериализацию почвы в результате антагонизма микробов, выполнил экспериментальную работу по заражению и иммунизации сусликов холерным вибрионом через кишечник.

Заболотный писал в автобиографии: «Потеряв возможность научной работы в университетских лабораториях, я нашел приют в основанной незадолго перед тем И.И. Мечниковым Бактериологической Станции. Здесь началась моя научная работа в области изучения микроорганизмов снега, лиманной воды (описан новый вид святящихся инфузорий) и впоследствии холеры».

В 1891 году, окончив экстерном университет в Одессе, Даниил поступил на 3-й курс медицинского факультета Императорского Киевского университета Святого Владимира.

Там совместно с будущим профессором Иваном Савченко он проводил исследование в сфере иммунизации человеческого организма против холеры. Они изучали различные способы иммунизации человека на собственном примере – вводили реагенты через желудок себе и еще двум добровольцам.

Ближайшим предметом научного интереса Заболотного оказывается влияние возбудителей холеры на сусликов. Вскоре ему удается показать, что, несмотря на высокую чувствительность этих животных к холерному вибриону, можно добиться их невосприимчивости к инфекции посредством вакцинации через рот.

В 1894 г. Даниил Заболотный окончил медицинский факультет. За пользование казенной стипендией он был обязан полтора года отслужить. До призыва на военную службу молодой врач успевает принять участие в ликвидации эпидемии холеры и дифтерии в родной губернии:

«…я начал свою врачебную деятельность в качестве эпидемиолога в Подольской губернии, кочуя из уезда в уезд, где появлялись очаги холеры и затем дифтерии. После поездок по очагам я изредка возвращался в Каменец-Подольский, где мною была оборудована небольшая бактериологическая лаборатория, в которой охотно собирались санитарные и участковые врачи.

В этом году началось, впервые после работ Ру и Беринга, применение противодифтерийной сыворотки, и мне пришлось испытать ее благоприятное действие в глухих деревушках на больных, а также на самом себе после случайного заражения дифтеритом от ребенка, кашлянувшего при исследовании в лицо».

Высочайшим приказом по Военному ведомству Даниила определили младшим врачом в 132-й пехотный Бендерский полк. Год спустя его командируют в Киевский военный госпиталь для усовершенствования в хирургии, офтальмологии, а также практического ознакомления с бактериологическими и гигиеническими методами исследования.

В 1897 г. учреждается «Особая комиссия для предупреждения занесения чумной заразы и борьбы с нею в случае ее появления в России» (КОМОЧУМ). Председателем Комиссии назначают попечителя Императорского Института экспериментальной медицины (ИИЭМ) принца Александра Петровича Ольденбургского. Комиссия решает направить русских медиков в разные страны мира для изучения опыта борьбы с эпидемиями.

Заболотному было предписано отбыть в Индию. «Эта поездка дала мне возможность испробовать исследовательские силы и посмотреть, как работают мировые ученые», – вспоминал он.

Академик Василий Омелянский, близкий друг Даниила Кирилловича, описывал этот период жизни ученого так: «Плохо владея английским языком, он стал усердно изучать его; надо было в короткий срок собрать лабораторию, снабдить ее всем необходимым, надо было заранее наметить план работ на месте – словом, он был весь в расходе, и в лаборатории его редко можно было видеть. Но уже тогда он обратил на себя всеобщее внимание как талантливый, многообещающий работник».

Поработав на эпидемии чумы в Бомбее, Заболотный был направлен в Хиджаз (ныне в составе Саудовской Аравии, а тогда – вилайет Османской империи. – Прим, автора). Оттуда его путь лежал в Париж для окончания научных работ по чуме. Там он наконец-то получает возможность провести исследования в Пастеровском институте под руководством Мечникова.

3 января 1898 г. Даниил Кириллович Заболотный был награжден первым своим орденом – Св. Анны III степени. Вице-директор Пастеровского института Эмиль Ру пишет принцу А. П. Ольденбургскому:

«Ваше Высочество, Г-н Мечников и я выражаем Вам признательность за ту поспешность, с которой Вы разрешили г-ну д-ру Заболотному продолжить работу в Институте Пастера. Наши опыты с противочумной сывороткой, изготовленной при помощи растворимого токсина, весьма удовлетворительны. Они вселяют в нас надежду на возможность излечения чумы в большинстве случаев заболевания и на предупреждение этой болезни путем предохранительных инъекций. В связи с этим было бы крайне важно использовать вспышки чумы в Бомбее для проведения решающего опыта, могущего определить ценность наших средств защиты от чумы…»

В 1899 году принц Ольденбургский назначает Даниила Заболотного попечителем Императорского института экспериментальной медицины в Петербурге. В том же году его родной брат, студент-юрист университета Св. Владимира Иван Заболотный, отправляется добровольцем в Трансвааль и сражается на стороне буров против англичан.

Д. Заболотный – непременный участник всех без исключения экспедиций по изучению чумы – Монголия (1898), Персия (1899), Аравийский полуостров и Шотландия (1900), Маньчжурия и Китай (1898, 1910–1911); г. Кыштым Пермской губернии, Саратовская и Астраханская губернии, Кавказ, Подольская и Бессарабская губернии, киргизские степи.

Научные результаты оказались выдающимися. Обобщив материалы, собранные во время этих экспедиций, Даниил Кириллович высказал смелое для своего времени предположение, что природным резервуаром чумы являются дикие грызуны (суслики и тарбаганы):

«Различные породы грызунов, по всей вероятности, представляют в природе ту среду, в которой сохраняются чумные бактерии. Отсюда явствует, как важно выяснить повальные заболевания водящихся в данной местности грызунов».

Подтвердить свою гипотезу ученый смог лишь в 1911 году, выделив от степного тарбагана культуру чумного микроба.

Первое объективное подтверждение того, что чумный микроб может передаваться от грызунов к человеку, получено в 1912 году. Тогда в северо-западном Прикаспии начали работу передвижные лаборатории под началом Заболотного и Мечникова. Участник экспедиции врач Иван Деминский выделил чумного микроба из органов суслика, заразился чумой и умер.

В 1900 г. Даниил Кириллович Заболотный получает орден Св. Станислава II степени. А 23 июня определением Киевской духовной консистории по Ведомству православного вероисповедания «брак врача Даниила Кирилловича Заболотного… по причине нарушения им святости брака прелюбодеянием расторгнуть с осуждением Даниила Заболотного на всегдашнее безбрачие».

Однако выход был найден быстро. Бракосочетание с девицей Людмилой Владиславовной Радецкой состоялось 15 августа 1900 г. в церкви Св. Стефана в Париже, свидетелями были профессор Пастеровского института Мечников и доктор Харьковского бактериологического института Г. Острянин. Год спустя Заболотный представил директору ИИЭМ брачное свидетельство, выданное греческой православной церковью в Париже и засвидетельствованное в Русском консульстве. Данные о его втором браке были внесены в послужной список и вид на жительство.

Врач Петр Красавицкий писал в своих воспоминаниях: «Жена Данилы Кирилловича, действительно, была эффектная, высокого роста дама. Как теперь ее вспоминаю на улице в черном нарядном костюме, в черной большой шляпе. Рядом с ней Д.К. выглядел каким-то старым замухрышкой… высокий, слегка сутулый, рыжеватый, с розовым лицом, серо-голубоватыми небольшими хитрыми глазками, с пыхтящей папиросой в зубах, в военном пальто нараспашку, с придворными вензелями на узких погонах военного врача, без малейших признаков военной выправки, с пружинящей в коленях походкой, покачиванием сзади наперед…»

Исследования на кроликах и макаках в области экспериментального сифилиса были положены в основу докторской диссертации Заболотного. В отчете ИИЭМ за 1905 г., по разделу личный состав, читаем: «Даниил Кириллович Заболотный, надворный советник, состоящий при ЕГО ВЫСОЧЕСТВЕ Принце Александре Петровиче Ольденбургском, по званию Попечителя Института, в качестве специалиста, прикомандированного к Отделу Общей Микробиологии для исполнения научных работ; и. д. профессора бактериологии в Женском Медицинском Институте».

В 1906 г. младший брат ученого Иван был избран думским депутатом и вошел в Трудовую группу. Что же касается политических взглядов самого Данилы Кирилловича, то по этому поводу академик Василий Омелянский отмечал:

«Д. К. Заболотный никогда не был активным политическим борцом. По своим политическим воззрениям он примыкал к партии народных социалистов, в частности был очень близок к кружку, группировавшемуся вокруг «Русского богатства». Одно время он довольно аккуратно посещал еженедельные собрания в редакции этого журнала, где у него было много друзей.

За принадлежность к партии эн-эсов (народных социалистов) Д.К. даже пришлось пострадать: по распоряжению свыше он был уволен от должности врача-специалиста по организации противочумных мероприятий. Д.К., которому в сильной степени был присущ украинский юмор, не мог отказать себе в удовольствии некоторое время после этого подписывать официальные бумаги, ставя перед своей фамилией буквы Н.С., которые можно было понимать и как «народный социалист», и как «надворный советник» – чин, который у него был в то время».

А вот как академик Омелянский описывал Даниила Кирилловича в повседневной жизни:

«Крайне беспечный и до последней степени непрактичный, почти беспомощный в денежных делах, он постоянно нуждался в средствах, хотя и получал их достаточно. Еле сводя концы с концами и живя «от 20-го к 20-му», он умудрялся широко благотворительствовать и, не задумываясь, отдавал нуждающемуся последнюю бумажку, завалявшуюся в его кармане. Не многие знают, что он и его жена дали образование и обеспечили средствами 5 или 6 крестьянских детей из его родного села Чеботарки…» А еще и мальчику-сироте Ян Гую, подобранному в Манчжурии.

В 1915 г. Д. К. Заболотного назначают главным эпидемиологом русской армии, он получает первый чин действительного статского советника. Он добивается решения Ставки Главного Командования об обязательных прививках против холеры, дизентерии, тифа и других инфекционных заболеваний.

Генерал Брусилов в своих воспоминаниях особо отметил, что во время войны 1914–1918 гг. на фронте проблем с инфекционными заболеваниями не возникало. Вот вам и «отсталая Россия»! При этом и во французской, и в германской армиях инфекции косили личный состав.

В Петербурге-Петрограде проходили опыты Заболотного до тех пор, пока революция не перепутала все планы ученого. Уже Временное правительство решило закрыть лабораторию, большевики были согласны с предшественниками, но из-за эпидемии холеры в Петрограде это решение было выполнено лишь в 1920 году. Впоследствии Даниил Кириллович вспоминал:

«Особенно трудно было применение массовых предохранительных прививок. Главным препятствием была нехватка лабораторной посуды и питательных сред для приготовления вакцин. Приходилось искать и реквизировать агар в кондитерских, пользоваться флаконами из-под одеколона как посудой, придумывать приспособления для обогрева термостатов, вместо ампул и пробирок применять бутылки, но все-таки готовить необходимое количество вакцины и пускать ее в дело».

Сохранился текст поздравительной телеграммы, которую он отослал в 1918 году Ленину: «Владимир Ильич я искренне поздравляю Вас с годовщиной Советской власти, я верю в светлое будущее нашей страны, счастливую жизнь советского народа».

У супруги профессора обнаружили туберкулёз. И он решил ее отвезти в Чеботарку. По дороге она еще и заразилась тифом. Всего за пару часов езды до места назначения – Крыжополя – Людмила Владиславовна умерла. До этого он уже похоронил брата и сына.

С тех пор профессор жил один (и это при том, что троих детей Заболотные усыновили официально, а еще десятью сиротами Чеботарки занимались. Также профессор принял участие в воспитании осиротевшего в 1912 году племянника Федора Ивановича).

После смерти супруги Даниил Кириллович решается пробраться по степным дорогам из Чеботарки в занятую к февралю 1920 г. Красной армией Одессу. Здесь он организует бактериологическую лабораторию, собрав для нее по всему городу уцелевшее оборудование. 12 июня 1920 г. Ученый совет Одесского медицинского института на основе представления Д.К. Заболотного принял решение открыть немедленно курс по эпидемиологии.

С 1923 по 1928 г. он снова работает в Петрограде, ставшем за это время Ленинградом. После своего избрания президентом Всеукраинской академии наук в августе 1929 г. Заболотный покидает Ленинград. За время своей непродолжительной деятельности на посту президент ВУАН ученый успел основать в Киеве Институт микробиологии и эпидемиологии. Вот запись в его дневнике от 14 июня 1929 года:

«За последние три месяца выступал двенадцать раз, между прочим в Совнаркоме, на съезде Советов Киевщины, на конференции научных работников Харькова, на съезде комсомола, перед донбассовскими рабочими, на заводах – Краснознаменном и в главных мастерских Юго-Западной железной дороги».

Так царский генерал под конец жизни стал главным украинским ученым.

Даниил Кириллович Заболотный скончался в Киеве 15 декабря 1929 г. На гражданской панихиде выступил приехавший из Москвы нарком просвещения Луначарский. Академика похоронили во дворе его дома в Чеботарке, ставшей Заболотным, рядом с женой. В усадьбе открыли музей, работающий по сей день.

2–6 сентября 1913 года в Киеве прошла первая всероссийская олимпиада. Так впервые в российской истории разные виды спорта стали зрелищем, прошедшим на специально построенном стадионе.

а о 1912 года в России не было ни одного стадиона, приспособленного для проведения разнообразных спортивных соревнований. Неудивительно, что на пяти первых иадах атлеты и гимнасты империи, мягко говоря, не блистали. Лишь одна золотая медаль досталась уроженцу села Хреновое Воронежской губернии, фигуристу Николаю Панину-Коломенкину (1872–1956) в Лондоне в 1908 году.

На Олимпиаде 1912 года сборная России по футболу проиграла подданным кайзера Вильгельма II со счетом о: 16. Пресса назвала этот матч «футбольной Цусимой». В целом команда во главе с великим князем Дмитрием Павловичем с двумя серебряными и тремя бронзовыми медалями заняла в шведской столице 16-е место из восемнадцати в командном зачёте.

Не было в России тогда сложившихся футбольных клубов, а чемпионат состоял из игр сборных городов. В 1912 году состоялось первое первенство России, в котором сборная Харькова стала третьей, вслед за командами Петербурга и Москвы.

А в 1913 году первенство, как сообщала харьковская газета «Утро», проходило так: «Для розыгрыша «первенства России» всероссийский футбольный союз разделил Россию на два района. В первый вошли: Лодзь, Рига, Петербург, Москва, Богородск. Во второй: Одесса, Харьков, Киев и другие южные города. Команды городов, взявших первенство в своих районах, будут играть финальный матч».

Открытие Всероссийской Олимпиады в Киеве. Танец с граблями

Организация матчей проходила с большим трудом. Встречи команд одна за другой отменялись.

«Лига последнее время выписывала каждую неделю команды соседних городов. Сегодня же в Харькове не будет не только междугородних матчей, но даже и своих домашних. Сперва ожидали киевлян. Они отказались. Затем предложили Юзовке сыграть на первенство юга России. Юзовцы тоже играть не смогли, так как 15 августа они работают на заводах. Между тем, сегодняшний день был отложен от игр на первенство Харькова, чтобы все игроки сборной команды могли бы быть свободны от клубных матчей», – сообщала та же газета.

Но вернёмся от спорта № 1 к Олимпиаде. Отношение к ней в русском обществе было неоднозначным. Присутствовал и скепсис.

«Олимпийские игры! Они меня совершенно не интересуют. Я не думаю, чтобы страна или народ, которые насчитывают у себя много атлетов, были бы крепче, храбрее и здоровее, чем те, которые, подобно Франции, не одержали блестящих побед в Стокгольме.

Кроме того, статистика – у меня, к сожалению, нет под руками цифр – устанавливает, что профессиональные атлеты не долговечны. Они, обыкновенно умирают молодыми. Развитие мускулов не является элементом долголетия. Нам необходимо создавать духовных, а не физических атлетов, атлетов ума, а не силы», – высказался нобелевский лауреат Илья Мечников в интервью «Петербургской газете» 21 августа 1912 года.

Самыми популярными зрелищами у подданных Нмколая II были скачки на ипподромах, а также поединки борцов в цирке. Имена Ивана Поддубного и Ивана Заикина были известны во всём мире, но профессионалам вплоть до 1984 года участие в Олимпиадах было запрещено.

Первый российский стадион в современном смысле этого слова был построен в Киеве на Лукьяновке и назывался «Спортивное поле».

В 1912 году восемь энтузиастов взяли в аренду участок у землевладельца Ясногурского и там создали подобие парижского «Парк де Пренс». Стадион имел крытые трибуны на 1000 мест, открытые трибуны со скамьями на 1750 мест, а также площадку на две тысячи стоячих мест. Он имел возможность принимать соревнования по футболу, легкоатлетическому и конькобежному спорту, а также велосипедные и мотоциклетные гонки.

С появлением «Спортивного поля» в России появилась возможность если не получить утешение за плачевные результаты Стокгольма, то, как минимум, устроить смотр богатырей со всей страны.

Одним из инициаторов этого спортивного праздника был председатель Российского Олимпийского комитета (РОК) Вячеслав Измайлович Срезневский (1849–1937), сын знаменитого филолога. Почётным председателем олимпиады стал крёстный цесаревича, командующий лейб-гвардии Гусарским Его Величества полком, генерал-майор Владимир Николаевич Воейков (1868–1947).

Оргкомитет соревнований возглавил уроженец Донбасса, киевский врач Андрей Константинович Анохин (1882–1920) – основатель и руководитель скаутской организации в Киеве, а также председатель Киевского спортивного общества. В его журнале «Красота и сила» была помещена первая информация об этом мероприятии. В последующих номерах этого издания были опубликованы программа Олимпиады и общие правила проведения соревнований. Анохин и заключал в нотариальной конторе Боробыкина договор на аренду РОК «Спортивного поля» и других спортивных объектов.

Время открытия игр подгадали так, чтобы они совпали с другим событием, проходившим в Киеве – Всероссийской выставкой, куда съезжались со всей страны платежеспособные предприниматели для заключения сделок. Так что болельщики иногородних команд были обеспечены. А киевлянам уж точно это событие важно.

В 1912 году здесь действовало 196 спортивных организаций (больше, чем в любом другом городе страны), в которых занимались 8 тыс. человек. Вот названия лишь некоторые из них: общества «Орел», «Русский сокол», Киевский кружок любителей спорта, теннисный клуб, яхт-клуб, общества воздухоплавания и автомобилистов, Киевское шахматное общество, городская футбольная лига (пять команд).

Газета «Юго-Западный край» хвастливо отмечала место выбора соревнований:

«Только в Киеве! Не в Москве (не говоря уже о Нижнем или Ростове), а именно в Киеве многие мостовые заменены асфальтовыми тротуарами, газовое освещение – на электрическое, а всем опостылелая конка – на электрический трамвай. Именно в Киеве многие дома, улицы и даже целые районы имеют водопровод и давно используют европейскую канализацию… Киев – идеальное место!»

Однако, как выяснилось, к открытию игр спортивные объекты оказались не готовы.

«Почти ни одна из арен не была подготовлена к спортивным состязаниям. Много было у экспансивных южан размаха, кипения и огромнейшего желания… но работать за них пришлось петербуржцам: они буквально выбивались из сил, чтобы закончить брошенные хозяевами недоделки. Были курьезы даже некрасивого характера, как требования платы за поле спортивными учреждениями, которые сами потеряли права за неуплатою аренды!» – писал журнал «Огонёк».

Особое внимание уделялось сооружению ложи для высоких гостей на «Спортивном поле». Её установили на возвышенности, декорировали по последней моде и украсили цветами. Кроме центральной, были сооружены ложи для зрителей стоимостью в 10 рублей каждая. Места для сидения оценивались в зависимости от близости к центральной ложе – от 5 рублей до 75 копеек за место. Предусматривалась плата и за право стоять на специально отведенных стоячих местах – полтинник со зрителя.

Въезд и вход на «Спортивное поле» устроены были по двум улицам – Дикой (Студенческой) и Монастырской (Николая Пимоненко). Для участников состязаний были предоставлены казармы в усадьбе владельца земельного участка, где находился стадион, г-на Ф. Ясногурского, находящиеся напротив арены и отделенные от неё глубоким оврагом. Для соединения стадиона с местом проживания спортсменов был сооружен специальный временный мост.

Газета «Киевлянин» так описывала место основных событий:

«Стадион приобрел очень красивый вид. В центре стадиона, против середины спортивной площадки, между закрытой и полуоткрытой трибунами, устроена ложа для высоких гостей, изящно украшенная государственным гербом, национальными флагами и декорированная голубой материей. Все трибуны, беседка для оркестра, забор, окаймляющий стадион, а также все входы красиво расцвечены национальными флагами…».

На церемонии открытия присутствовало примерно десять тысяч зрителей и около 600 участников из 15 спортивных организаций и девяти городов империи.

Газета «Приднепровский край» так описывала открытие игр: «На спортивном поле, превращенном в стадион, в присутствии Великого Князя Димитрия Павловича и Князя Гавриила Константиновича, тожественно открыта первая, российская «олимпиада». Торжество началось шествием церемониальным маршем около 700 участников состязаний.

Впереди шел офицер фехтовальной школы со знаменем, бывшим на междунар. олимпийских играх в Стокгольме; за ним следовал олимпийский комитет, спортивные командоры, гимнастические общества и кружки; в составе некоторых команд находились женщины-спортсменки. Стройными рядами участники «олимпиады» прошли мимо Великокняжеской ложи причем знамя салютовало Великому Князю, Августейшему покровителю «олимпиады».

Шествие имело очень эффектный и торжественный вид. Обращало на себя внимание большое число участвующих офицеров. После молебствия Великий Князь объявил первую российскую «олимпиаду» открытой и провозгласил здравицу за Государя, покрытую кликами «ура» и троекратными гимном».

«Киевская мысль» уточняет: «В числе почетных гостей были Киевский губернатор Н. Суковкин, командующий войсками Киевского военного округа генерал-адъютант Н. Иванов, Главнонаблюдающий за физическим развитием народонаселения Российской империи генерал-майор свиты Его Величества В. Воейков, председатель Комитета Всероссийской выставки 1913 г. граф А. Тышкевич, Киевский городской голова И. Дьяков, другие военные и гражданские должностные лица и общественные деятели»

На церемонии открытия киевские гимнастки исполнили национальный танец с граблями. В ответном танце обученные Анохиным «соколы» показали мастерство владения косами и прочим сельхозинвентарем. И те, и другие были в вышиванках. «Кровавый царизм, погубитель всего украинского», не правда ли!

И открытие игр, и сами соревнования запечатлены на киноплёнке.

На играх было побито восемь всероссийских рекордов и один мировой.

Это были первые спортивные состязания в России, в которых участвовали женщины. Легкоатлетка из Киева Наталия Попова, преодолев дистанцию в 100 метров за 13,1 секунды, установила мировой рекорд среди женщин, который продержался семь лет. Самым титулованным спортсменом стал житель Петербурга легкоатлет Георгий Гантварг, завоевав семь медалей первой всероссийской олимпиады, в том числе шести золотых наград и одной бронзовой медали.

Соревнования по плаванию проходили не в бассейне (такой навороченной штуки ещё в Киеве не имелось в наличие), а в одной из днепровских заводей – Матвеевском заливе. Там же соревновались гребцы, яхтсмены и прыгуны в воду.

Весьма драматичными выдались мото- и велогонки.

Киевлянин Дмитрий Тевс во время соревнований мотоциклистов, проходивших на шоссе Киев-Чернигов, вблизи Броваров на скорости 100 миль в час сбил насмерть переходившую дорогу корову. Сам спортсмен, получив серьёзные повреждения, сошёл с дистанции, и медицинская карета доставила его домой на улицу Малую Житомирскую, 20.

Выигравший серебро в мотогонках поручик Голубятников на большой скорости столкнулся с другим участником соревнований, сильно поранившись и повредив машину. После перевязки Голубятников сел на разбитый мотоцикл и довел гонку до конца, на финише потеряв сознание.

Велосипедист Феликс Рафский из Варшавы, существенно оторвавшись от своих соперников, наскочил на камень и поранил руки и ноги. Получив от врачей первую помощь, Рафский, думая, что проиграл гонку, медленно поехал к финишу, где узнал, что пришёл вторым.

С Киевской олимпиады берёт свое начало и история марафонского бега в России. Правда, идея забега на дистанцию в 38 верст 56 саженей (40,7 км) была принята спортивной общественностью с сомнением.

«Марафонский бег – это ужас! – писала газета «Киевская мысль». – Это инквизиция! Это просто варварство! Зачем это, ради Бога, бежать 38 верст?! Вы подумайте, автомобили портятся на таком расстоянии. Неудивительно, если человеку бензина не хватит. В древности, когда не было железных дорог и телеграфа, такой бег имел смысл как средство передвижения и сообщения, но теперь при автомобилях, телеграфах, когда не нужны, между прочим, быстроходные вести, такой сумасшедший бег не имеет никакого смысла…

Учитывая, что старт был намечен на раннее утро, всех спортсменов загодя вечером отвезли к назначенному месту – они провели ночь перед стартом просто на сеновале.

Долгое время на дистанции лидировал киевлянин Алексеенко, но едва он вбежал в город, его ноги свела судорога. Победил петербуржец Николай Максимов, бежавший вторым. Когда он появился на стадионе, зрители встретили его бурными овациями. Чемпиона увенчали лавровым венком, а его результат – з часа з минуты зафиксировали как первое высшее достижение спортсменов России».

Вне всякого конкурса авиатор Пётр Нестеров впервые для участников олимпиады показал свою «Мёртвую петлю». На Думской площади, еще не ставшей Майданом, был открыт памятник убиенному в Киеве Петру Столыпину.

Различные данные о количестве участников приводят в своих публикациях непосредственные организаторы Олимпиады Александр Анохин и его заместитель Валентин Крамаренко.

Последний писал о 500 участниках, тогда как А. Анохин сообщал: «Участников записано было 604 человека. По отделам: легкая атлетика – 174; гимнастика – 58; фехтование – 53; футбол – 62; конский спорт – 48; тяжелая атлетика и борьба – 45; стрельба – 38; плавание – 37; велосипед – 35; мотор 2 – 24; лаун-теннис – 20; гребля -19; парусный спорт -15; десятиборье – 13; пятиборье – 13; трехборье – 9; современное пятиборье -1. Однако участвовало только 400 человек».

Всего было 83 призовых места: спортсмены из Киева завоевали 37; спортсмены из Петербурга – 33; рижане – 6; москвичи -5.

«Как никак состязания прошли благополучно, доставив много лавров Петербургу и другим приезжим. Но, когда лауреаты протянули руку за лаврами, таковых не оказалось… В момент раздачи призов, созванные на ипподром победители, которым присуждены были золотые медали и серебряные, ушли ни с чем – медали не были готовы!», – писал «Огонёк».

Хотя официальное закрытие игр с участием августейших особ прошло 6 сентября, соревнования длились до 13 числа.

В июле 1914 года, в Риге прошли игры Второй русской олимпиады. Проведению Третьей олимпиады в Санкт-Петербурге и Четвёртой в Москве помешала Первая мировая война. Как раз в это время в Киеве сгорело «Спортивное поле», и на его месте возвели обувную фабрику.

Сами игры были восстановлены только в 1956 году, но под другим названием – Спартакиада народов СССР. Десять раз они проходили, до сентября 1991 года.

А Олимпиада в Киеве была. В 1980 году там прошли групповые матчи по футболу XXII Олимпийских Игр в Москве. Но это было в другое время и в другом месте, на олимпийском стадионе (б. им. Хрущёва), где и поныне в музее украинского спорта хранятся медали 1913 года.