Раздался смех, тут же попавший в унисон с громкими резкими звуками мегаполиса. Студенты вскочили на ноги и начали собирать свои книги. Юджин быстро подошел к своему столу, который стоял на маленьком возвышении (всего несколько сантиметров над полом), и, усевшись за него, начал лихорадочно и неаккуратно запихивать в портфель учебники, записи и кучу контрольных работ, содержавших результаты короткого «опроса», который он дал им этим вечером.

Но он и так, не глядя, знал, каковы будут эти результаты. Мисс Файнберг напишет ему, что «Кристабель» ныла написана Китсом вместо Колриджа и что «это был своего рода эпос или поэма весьма романтической природы, такая, как это было принято в те дни». Мистер Кац в своей работе будет заверять его, что «Канун Святой Агнессы» был написан Уодсвортом вместо Китса, «и можно отметить, что в атмосфере этой поэмы есть что-то очень таинственное и странное». Мистер Гарри Фишбейн объяснит, что сонет «являлся своего рода поэзией, как правило, короткого рода; первая часть сонета называется октава» (вместо катрена!) и что «Шекспир написал несколько сонетов, и также их писали Уодсворт и Китс!».

Только Эйб, один Эйб, беспощадный, безупречный Эйб со своим скучным, серым, презрительным лицом не сделает никаких ошибок. Что касается остальных, то какая, в сущности, разница, какое это имеет значение? Смогут ли эти непонятные глупые интерпретации того, что их уши вскользь услышали от преподавателя, как-либо изменить к добру или злу искаженный хаос их жизни? Потускнеет ли в результате яркость улиц, отказавшись от яростной круговерти? Будет ли Херрик петь свои сладкие птичьи трели мистеру Шапиро, когда он каждое утро будет мчаться на свою работу в ревущем Бронкс-экспрессе? Будет ли мисс Файнберг думать о Крэшо, поглощая свой полуденный бутерброд с крем-сыром в аптеке? Будет ли мистеру Кацу важно, Уодсворт или Китс написал поэму «Безжалостная красавица», до тех пор, пока он будет «получать свою выгоду в жизни», пока он будет «добиваться своего», пока он будет «получать то, что ему причитается»? — Юджин так не думал. Он уже слышал все аргументы в пользу всей этой ерунды, и слова, которые были в них использованы, были очень хороши: «более широкое видение», «чувство большей жизни» и так далее, но недоумение этих неспокойных хриплых молодых людей по поводу того, как может пригодиться в быту знание литературы, было едва ли не больше, чем его собственное.

В конце каждой лекции, толкаясь, вскакивая, смеясь, крича и споря, студенты выплескивались на него со своих мест горячим, крикливым и настойчивым роем; снова и снова, пока Юджин, устало прислонившись к стене, смотрел на них, он испытывал такое чувство, будто он потерпел поражение, будто его переиграли.

Потому что его усталость была сродни усталости, которую испытывает человек после колоссального взрыва любви со страстной и обожаемой любовницей — позвоночник, почти сломанный, как будто прилип к его трепещущей, измученной, истощенной плоти; конечности отказываются подчиняться; пальцы дрожат; дыхание стало тяжелым, все тело медленно содрогается в состоянии томного опустошения. Но при этом, если усталость торжествующей любви приносит человеку чувство завершенности, победы и окончательности, то усталость от лекций приносила Юджину только ощущение бесплодности и отчаяния, проклятую, нескончаемую и вечно обостряющуюся усталость духа; чувство, что он уступил, сдался и безвозвратно потерял в губчатой тянущей пасти их темного, жирного, ненасытного голода, их паразитического восточного обжорства всю редкую бесценную энергию творчества. Он думал, с усталой и бессильной яростью, о великих планах и парящем экстазе надежды, о высоких амбициях, о стихах, рассказах, книгах, которыми когда-то был полон его мозг, о торжествующих криках славы, радости и триумфа, — теперь все это казалось потерянным, растраченным впустую, выброшенным неимоверно и бесплодно далеко в слепую пасть, один лишь сосущий рот без головы, темный, безмозглый, непристойный и ненасытный голод.

Когда Юджин смотрел на своих студентов, к нему возвращалось кошмарное воспоминание об огромной рыбине, которую он как-то раз поймал на большой глубине у границы Бостонской гавани; он снова чувствовал, как внезапно ожила и невероятно потяжелела наживка, извиваясь, как проворное живое существо, на конце шестиметровой лески, и как потом мокрая леска скользила сквозь пальцы резко и торжественно, когда он тащил эту огромную рыбу вверх на поверхность. Потом он вспоминал ощущения потери, ужаса и отвращения, когда увидел ее: она всплывала вверх, тяжело извиваясь в последнем неуклюжем смертельном протесте, сквозь густую, мутную, зеленоватую воду, и он увидел, что к ее мозгу присосался какой-то слепой морской ужас, мерзкое змееподобное существо сантиметров сорок или даже более в длину, безголовый, безмозглый рот, слепой, сосущий, ползучий; бессмысленная мерзость, приклеившаяся неумолимо, присосавшаяся до смерти маленьким колечком кровавой пены к черепу огромной умирающей рыбы.

Сколько раз в безумной ярости побега и жажды свободы рыба разбивала свой череп в кровавую пену о какие-нибудь острые края, может быть, о какие-нибудь кораллы в кишащих джунглях моря, Юджин не знал. Но воспоминания обо всем этом возвращались тысячу раз в отвратительных ночных видениях то ли бодрствования, то ли сна, чтобы преследовать его образом этого существа, слепого безротого ужаса, и теперь он думал о нем снова, когда к нему подошли студенты со своим сосущим избытком темных ненасытных желаний.

Их темная плоть была похожа на беспощадный прилив, который не только захлестывал и пожирал, но вытягивал своей мощной сосущей утробой все богатства земли, от которой он кормился: они всасывали как губка, притягивали как магнит. В конце каждой лекции Юджин оставался подорванным, выпотрошенным, слитым, высосанным, бесплодным; со страшным ощущением потери и поражения. Да и к тому же, в дополнение к полному истощению разума и духа, на него накатывало невероятное раздражение и усталость плоти: страстные молодые еврейки, толстые, горячие, пахнущие густыми женскими запахами, роились вокруг него чувственными волнами, наклонялись над ним, когда он сидел за своим столом, нарочно прижимаясь четко выделяющимися сосками своих тяжелых, похожих на дыни грудей, к его плечам; медленно, очень эротично, придвигались к нему своими животиками или будто невзначай терлись полными бедрами об его ноги. Они смотрели на него, приоткрыв влажные алые губы, через которые виднелись неприлично дразнящие красные язычки, и садились в первых рядах аудитории в одежде, вырезы и разрезы которой были явно слишком провоцирующими и неприличными, глядя на него круглыми глазами, в которых плескалась смесь непристойности и невинности. Они скрещивали ноги с нарочито бесстыдным и наивным видом, обнажая шелестящие, в рюшах и кружевах, шелковые подвязки и спелую плоть своих тяжелых бедер.

Таким образом, ко всей усталости ума, ужасу и измученности души примешивались тысячи эротических образов, воображаемых сбитой с толку и обезумевшей чувственностью: они роились вокруг него, как воплощение всего сумасшедшего, раздраженного голода, желания и ярости, которые Юджину довелось познать в городе, как будто страшное бессловесное возбуждение человека, голодающего посреди огромного поля, засеянного плодами; человека, умирающего от жажды перед сияющим чистым родником; как проклятое издевательство, кошмарное видение гордой, сильной и надежно запертой плоти, чувственных форм в аду, вечно рядом, вечно ощутимых, но которые невозможно познать, заполучить или даже просто коснуться.

Ох, эти девушки, эти гордые и страстные еврейки со своей янтарной плотью, вышколенные для брака, натасканные во всех эротических искусствах, обученные дразнить и обманывать, с их похотливой осторожностью и горячей девственностью, сгрудившиеся вокруг преподавателя захлестывающим чувственным приливом! С видом бездумной невинности, с быстрыми взглядами, полными темного издевательства, они бросались к нему, дышали полной грудью, мягко и тепло, кокетничали, дразнили, обольщали взглядами и жестами, засыпали вопросами тривиально, агрессивно, бесполезно — с прекрасным телом, но совершенно без разума, сосредоточенные только лишь на соблазнении, подстрекаемые, возможно, какой-то непонятной верой, что все продвижения, поощрения и награды во всех делах и вообще в жизни проще всего достигаются именно так; и другие, с умами и телами, настроенными на какую-то болезненную смесь резкого протеста, борьбы и обольщения, которые провоцировали эротические размышления в их душах:

— О, но я же не… согла-асна с вами совсе-ем! Это не то, что я увидела в этом произведе-ении, совсе-ем! Я думаю, что вы очень уж придира-а-етесь… Я не согла-асна с вами совсе-ем! — Звучные девичьи голоса, горестные, уязвленные, кудахтающие и одновременно чувственные. с глубокими нотками, предвещающими созревшую истерику, то поднимались, то опускались, ныряя в волны жирного, сочного протеста.

Слушая, протестуя, издавая свои теплые, куриные, пернатые крики, они, казалось, говорили: «О, придите и возьмите меня, сломайте меня, но я не согласна с вами совсе-ем! Ко-ко-ко-ко-ко! Ой, что-о, нет, мы, мы не будем, мы не согласны с вами совсе-ем!» — богатые, уязвленные волны горестного протеста, угрозы надвигающейся истерики пробуждали в чуждой душе мощный всплеск желания и юмора, волны дикого удушья от смеха, смешанного с любовью и похотью, когда этот некто чуждый слушал чувственные, жалостные, кудахтающие возмущения душ еврейских девиц.

Еврейские женщины были стары, как сама природа, и округлы, как сама земля: они все состояли из изгибов и кривых. Они ходили к стенам плача, стенам смерти и любви в течение семи тысяч лет. Сильные, судорожно напряженные лица евреев были спелы и зрелы и выражали горе и мудрость, и все изгибы и кривые душ еврейских женщин оставались неприкосновенными. Женственные, плодоносные, жирные, урожайные, как земля, готовые к плугу, они предлагали себя голодному страннику, чужаку в изгнании, сбитому с толку и полному ярости человеку, который сбежал от красивых, но пустых женщин, твердых неживых кукол из лака и опилок, высокомерных и бесплодных, тепличных персиков с лживыми обещающими взглядами, которые сплошь и рядом ходили по улицам, но в них не было изгибов, округлостей и не могли они родить никаких плодов. Еврейские женщины со звучными, жирными, сочными голосами ждали его, и то новое, что они принесли ему; мудрость, которую они дали ему, заключалась в том, что ему не нужно, задыхаясь, скитаться, как бешеная собака, в бесплодной темноте, погибать, голодному и бесцельно бродящему в пустыне рядом со ржавым копьем. Ведь в других местах было достаточно земли для плуга, для пахоты и борозды, и глубокие подвалы для зерна, и ножны для сияющего меча, и полные карманы пряного плодородия для всех обезумевших приступов желания.

Они сгрудились вокруг Юджина, сидящего за своим столом, напирая на него настойчивыми всплесками, и он посмотрел на них и увидел, что они были молоды; и порой они принадлежали к общей, обширной семье всей земли, они были похожи на всех когда-либо живших на земле молодых людей — они казались неуклюжими и шумными, но хорошими, полными надежды, верности и глупости. А иногда опять же казалось ему, что ни один из его студентов никогда не знал состояния молодости или невинности, что они уже рождены были со старыми и усталыми душами, что они были от рождения уже обучены и знали бесконечную темную историю боли тысяч сумасшедших и замученных заболеваний души, и единственные жажда и голод, что они знали, единственное желание, которое наполняло их ненасытной похотью, было — больше, больше печали, обиды и человеческих страданий. Неужели они никогда не плакали, не кричали ночью на завывающем ветру? Неужели они никогда не чувствовали резкий и безъязыкий экстаз весной? Или ночью, затаив дыхание, когда огромные колеса стучали по рельсам? Неужели они никогда не дрожали от огромной темной волны боли или от бессловесного крика радости, когда слышали гудки судов, заходящих в гавань, и никогда не думали на рассвете о новых землях? Или они всегда били такими старыми, мудрыми, полными горя и зла?

Девушки напирали на него своей чувственной волной, а юноши стояли подальше, за ними, в ожидании, и Юджин видел некий хитрый обмен темными тайными мужскими взглядами, каждого с каждым, своего рода форму циничного бессловесного общения. Они ждали, когда девушки закончат, с каким-то тяжелым усталым терпением, старым многознающим согласием, покорным принятием, как будто знали многие тысячи лет, что их женщины будут изменять им с гоем, и еще с каким-то торжеством, как будто также знали, что вновь обретут своих женщин и в конце концов выйдут победителями.

Они, казалось, получили от жизни удивительное терпение, древнее и хитрое мастерство и осторожность, которые приходят, когда кто-то очень долго терпит боль: наблюдая за ними, Юджин знал, что они никогда в жизни не напьются до дикого состояния, не разобьют в кровь костяшки пальцев об стену, не уйдут в запой и не будут лежать избитыми, без сознания. Он знал, что они в состоянии с невозмутимым лицом открыть бутылочку вина для человека, который напивается, разбивает пальцы, уходит в запой и валяется переломанным, только чтобы спокойно читать его отчаянную судьбу своими темными, насмешливыми, ненасытными глазами.

Они выучили, что слово, каким бы оно ни было диким и яростным, не ломает костей и что рана от предательства пли безответной любви все же менее смертельна, чем удар меча или ножа: в последующие годы он увидел, что физически они по большей части до старости оставались нетронутыми, не битыми, осторожными, полными мастерства и безопасности, что они так долго жили и становились настолько мудрыми и хитрыми, что их тонкий, многомудрый разум вполне мог обойтись без презираемых, темных, неуклюжих и несовершенных плотских искушений, что они могли полностью погрузиться в мир жестоких и тонких догадок, невысказанных, но сильных, невыразимых жестокости, стыда и ужаса, не ударив и пальцем о палец.

Так что, в те годы, когда его собственный ум погружался в безумие и становился покореженным от все возрастающей ядовитой ревности — как будто немедленно и без всяких переходов переводя на язык буквальной физической действительности безумные образы жестокости и ужаса: дочерей, которые становились сутенершами для собственных матерей; мужей и сыновей, спящих мирным сном в домах, где их сестры, жены и дети в соседних комнатах предавались страстям и гнусным злодеяниям неверной любви, а потом наутро изображали невозмутимо спокойные лица, вид и взгляды, полные детской чистоты, добра, веры и невинности, в то время как знание о совершенном невыразимом зле навсегда трепетало в их сердцах с непристойным беззвучным смехом… Эти мерзости, созданные его воображением, эти ужасные порождения, которые его сумасшедший мозг тут же переводил в реальные факты, были по большей части только образами, которые вызывали жестокие и тонкие умы старых, мудрых, терпеливых евреев и с которыми те играли в своих сложных фантазиях. И когда Юджин смотрел на рой темных решительных лиц, окружавших его стол, всепоглощающее чувство поражения и запустения захлестывало его дух — их темные взгляды читали, и пожирали, и насмехались над ним, и в то же время были полны симпатии и нежности, как будто они показывали, что им нравится еда, которую они поглощают: и от всего этого ему казалось, что он может умереть; что он может разбить свое сердце, сломать кости, может лежать избитым, пьяным, без сознания; что он может уничтожить свой разум, потерять свое здравомыслие, закопать в землю свой талант и умереть, как воющая бешеная собака в пустыне. Но они — они одни — эти старые, мудрые, усталые, больные, питающиеся болью, многоумные евреи — они все переживут.

Любовница Роберта приехала в город, и Роберт пригласил Юджина пообедать с ними. Несмотря на то что Роберт постоянно говорил о своей любви к Марте, они разговаривали очень резко и чуть ли не кричали друг на друга в течение вечера. Они пошли в ресторан на Шестой авеню в Гринвич-Виллидж. Во время обеда Роберт одного за другим заметил нескольких знакомых; стоило ему увидеть их, он резко поворачивался к ним или нервно подскакивал и направлялся навстречу. Он непременно притаскивал их к своему столу и упрямо, угрюмо и с явным намеком знакомил их с Мартой, говоря; «Вот, хочу познакомить тебя с моей женой». Лицо Марты при этом вспыхивало от гнева и ярости, но она все же не возражала против такого представления и бормотала несколько лишенных всякой сердечности слов приветствия. Что касается людей, которым он представлял ее, поначалу они встречали известие о том, что Марта — жена Роберта, с выражением полнейшего ступора на лице и, лишь немного придя в себя, были способны выдавить что-то вроде:

— Н-н-но мы не знали, что вы женаты, Роберт! Почему вы никому не сказали? Когда это произошло?

— Около двух недель назад, — отвечал он, очевидно, получая ожесточенное и угрюмое удовлетворение от этой абсурдной лжи.

— Где же вы живете?

— В «Леопольде».

— Так и будете там жить?

— Нет, мы переезжаем в ближайшее время.

— Собираетесь остаться в Нью-Йорке?

— Да, — упорно продолжал врать он, — мы сняли квартиру… Будем переезжать в понедельник.

— Ох, Роберт! — кричали они, теперь уже немного восстановив присутствие духа и плавность речи. — Мы ужасно рады узнать об этом.

Что касается женщин, они, некоторым образом симулируя радушие, обращались к Марте, говоря:

— Вы просто обязаны нас навестить, когда обустроитесь на новом месте.

Потом люди обязательно пожимали Роберту руку, хлопали его по спине, пихали его в бок. Было очевидно, что Роберт получает ожесточенное и извращенное удовольствие от своей глупой лжи, но его девушка была в состоянии нарастающей, тлеющей ярости, которая взорвалась в тот момент, когда его друзья уходили.

— Ты просто чертов дурак! — отрезала она. — Что ты имел в виду, говоря им это кошмарное вранье?

— Это не вранье, — возразил он, — это правда. Ты моя жена во всем, кроме формальностей!

— Ты лжец! Возьми свои слова обратно! А вы не верьте ему, — уверяла она Юджина, — на самом деле нет ни слова правды в том, что он говорит… Ты дурак! — вспыхнув, заявила она Роберту. — Что ты имеешь в виду, рассказывая своим друзьям подобные байки? Разве ты не понимаешь, что они вскоре выяснят, что ты их обманул? И потом, — горько добавила она, — какое у них будет мнение обо мне? Ты даже не подумал об этом, не так ли? О, нет! Тебя не волнует, даже если ты меня погубишь своим враньем! Ты только о себе и думаешь!

— Да мне все равно, — сказал он угрюмо и свирепо. — Ты моя жена, и именно это я собираюсь говорить всем вокруг!

— Нет, не собираешься!

— А вот и да! Я покажу тебе, что собираюсь!

— Я не твоя жена, и зря ты так уверен, что я когда-либо ей стану! Я уже была замужем за больным человеком, и я уверяю тебя, что буду очень долго и тщательно обдумывать, прежде чем соберусь снова выйти замуж, и на этот раз за сумасшедшего! Так что не стоит тебе быть таким уверенным и спокойным, мистер Уивер! Ты пока что не женат на мне, и еще долго не будешь!

Ужасная ссора разразилась между влюбленными: они рычали, ругались, насмехались и спорили — их голоса становились все громче и громче, и вот уже люди за другими столами стали смотреть на них и слушать с любопытством; впрочем, Роберт и Марта не обращали никакого внимания ни на кого, кроме друг друга. Уивер внезапно прервал спор, отодвинув свой стул от стола, тяжело вздыхая и говоря лихорадочно и нетерпеливо:

— Ладно, ладно, все в порядке! Ты права! Я ошибаюсь! Только, ради бога, заткнись и дай мне немного покоя!

После этого они поймали такси и втроем вернулись в отель. Они купили бутылку виски, и все отправились в номер Роберта, по телефону заказали льда и имбирного эля и начали пить. Это было незадолго до полуночи.

Около двух часов ночи, когда они все еще сидели в номере, странные легкие шаги, быстро приближаясь, простучали по коридору и остановились перед дверью Роберта, потом кто-то постучал в дверь тихонько и резко, точно такими же движениями: странными, легкими, переполненными жизненной силой. Они переглянулись с внезапными испуганными взглядами людей, которые обнаружили, что вокруг них кто-то внезапно прервал полную тишину, — в «Леопольде» уже в течение двух часов постояльцы были погружены в тишину и сон, и это был первый раз за последние два часа, когда они обнаружили чье-то живое, бодрствующее присутствие. Множество поводов для ощущения вины — все, кроме настоящего, — промелькнули в их головах: что они пили и производили больше шума, чем это было прилично, и какой-то постоялец пожаловался на них в администрацию; или кто-то обнаружил, что у Роберта в комнате женщина, и в интересах гостиничного этикета ее сейчас выгонят и заставят отправляться к себе домой. Стук в дверь повторился, более оживленный и громкий. Они старались не шевелиться, Роберт нервно посмотрел на Юджина, припоминая всю тяжесть своих ошибок прошлого, совершенных в этом отеле, и всю неустойчивость своего положения там.

— Пойди посмотри, кто там, — попросил он.

Юджин подошел к двери и открыл ее. Там стоял человек — или, точнее говоря, призрак, дыхание, дым от того, что раньше было человеком. Это была маленькая фигурка; на хрупком скелетике не было ничего, что можно было бы признать живой плотью: казалось, он только был прикрыт пергаментной кожей, так сильно натянутой по контурам лица и головы, что череп расширился и сиял над лицом огромной куполообразной лысиной. Лицо было настолько высохшим и сморщенным, что увидевший его впоследствии мог вспомнить разве что только лихорадочный блеск зубов, небритую щетину и два сверкающих красных флага румянца, затемненных и оттененных глубоко посаженными в глазницах глазами. А в этих огромных глазах горел взгляд невероятной яркости. Это, да еще шепчущий призрачный голос, было окончательной доминантой, незабываемым впечатлением об этом странном человеке.

Призрак этот был одет, точнее говоря, закутан в одежду, которая была хорошо пошита из качественной ткани и, казалось, была совершенно новой, ни разу не ношеной. Она закутывала его тельце, как кокон, и разлеталась бесформенными складками, так что фигура среди них была уже совершенно не видна, как палка, и только шея торчала из воротника; и казалось, что всю фигуру человека можно вытащить через этот воротник так же легко, как через обруч.

Но при этом существо горело дикой энергией, которая текла как электрический ток через его иссохшее, похожее на трость тело: она придавала его походке странную легкость, капризную и гибкую, легкость подпрыгивающего на воде пробкового поплавка, И эта энергия пенилась и пузырилась, пока он стояли нетерпеливо стучал в дверь, и она вспыхнула в его глазах порочным роковым ликованием, пылающей безумной эйфорией, предельной концентрацией триумфа, радости и ненависти.

Он вошел в комнату сразу же, как только Юджин открыл дверь: быстро проскочил внутрь своей легкой подпрыгивающей походкой и тут же быстро и весело заговорил шепотом:

— Добрый вечер! Значит, мы все здесь? Как вы поживаете? Кто-то что-то сказал? — человечек вопросительно оглянулся по сторонам и с разочарованным видом продолжил; — Нет? Я думал, что кто-то говорил. Ну, тогда я скажу сам себе: проходите, мистер Апшоу. Спасибо, так и сделаю. Не хотите присесть? Да, в самом деле! — Он сел. — Кто-нибудь хочет выпить? Я бы лично с удовольствием, — тут он взял бутылку, налил себе в стакан неразбавленного виски и залпом выпил Закончив, он стал оглядываться по сторонам уже более спокойно, пока его взгляд не упал с какой-то злой сдержанностью на жену. — Привет, Марта, — сказал он небрежно и спокойно. — Как поживаешь? — она не ответила, и через минуту он повторил с тем же злобным спокойствием, но с более сильным порочным напором: — Слушай ты, проклятая сучка!.. Когда я задаю тебе вопрос, ты отвечаешь. Так как твои дела?

— Как ты сюда добрался? — спросила она.

— О! Смотрите-ка, она удивилась, увидев меня! Ну, я тебе расскажу, дорогая, как это было. Я собирался идти пешком — я мог бы и пешком прийти, если бы была такая необходимость… Как ты понимаешь, это лишний раз показывает, как мне хотелось увидеть тебя. Я собирался пройти пешком весь этот проклятый путь из Денвера досюда, прямо через горы, и луга, и реки, и все такое… Но, к счастью, мне не пришлось. Я обнаружил, что от Денвера ходит поезд, дорогая; он ждал меня, когда я добирался гуда, поэтому я сказал себе, мол, ну и зачем идти пешком? Когда я оказался в Канзас-Сити, то обнаружил, что меня ждет самолет, поэтому я сказал себе, мол, а теперь зачем ехать, если лететь быстрее? Вот как я попал сюда, дорогая! — он сделал паузу и снова выпил.

— Но откуда ты знал, где меня искать? — мрачно поинтересовалась Марта.

— О! — сказал Апшоу легко и весело. — Это не составило вообще никаких проблем. Где я должен был искать тебя, моя дорогая? Где я ожидал найти тебя? Ну конечно, прямо в спальне моего дорогого старого приятеля, мистера Роберта Уивера; конечно, я знал, что он позаботится о тебе. Знал, что он не оставит такую невинную молодую девушку, как ты, гулять в одиночестве в таком большом городе… Кстати, привет, Роберт, — сказал он сердечно, подняв руку в дружественном приветственном жесте, как будто вообще впервые заметил присутствие Роберта.

— Как ты, мой мальчик? Я рад тебя видеть. Смотрю, ты заботишься о моей жене, Роберт? Присматриваешь за ней, не так ли? Я очень благодарен тебе… сукин ты сын! — спокойно и медленно добавил он с бесконечной ненавистью в голосе.

Если жесткие и прочные очертания характера Эйба в это время пока еще не полностью возникли из липкой массы неясных стремлений, в характере его матери не было никакой нерешительности и неопределенности. Ее характер был однозначным, как золото, и прочным, как камень.

Мать Эйба была уже старухой, с мощными и грубыми чертами, типичными для пожилой еврейки: она была почти беззубой, одинокий почерневший зуб печально торчал в центре ее ввалившегося рта; усталое сморщенное лицо словно вырезано из камня, покрыто морщинами и бороздами бесчисленных печалей; нос мощный, похожий на клюв, и сильный, судорожно сжатый рот. Лицо-маска, подобная самой судьбе, вырезанная и сделанная для панихиды, для плача вечного горя. Лицо этой старой женщины могло бы служить не только олицетворением всей истории ее расы, но и олицетворением всеобщей женщины — не женщины с ее эфемерной молодостью, мимолетными ловушками волос и кожи, сочным взрывом розовых губ, плавными изгибами и округлостями — но женщины вне времени, нестареющей, застывшей в печали и деторождении, дикой, выносливой и плодородной, как сама земля. Лицо старухи было похоже на древнюю скалу, которую разбивали и об которую разбивались все волны жизни: это было явно лицо старой еврейки, и все же ее мощные, будто вырезанные из камня черты порождали удивительное сходство с лицами женщин-пионеров или старых индейских вождей.

Более того, ее жизнь была без возраста, как сама земля, и неподвластна времени, как ее раса и судьба: ее никак не затронули ярость и дикая жизнь города — с невероятной краткостью, тяжелой, особенной, стремительной речью, модой, верованиями, миллионами эфемерных увлечений, быстро пролетающих и забывающихся, с ошеломленным забвением памяти, которая, впав в жестокий ступор тысяч и тысяч дней, не может ничего удержать, так что даже память о любви и смерти там быстро исчезает, и человек может забыть своего умершего брата еще до того, как его тело сгнило в могиле.

Но старая женщина ничего не забывала: для нее, как и для Бога, которому она поклонялась, прошествие семи тысяч лет мало отличалось от прошествия одного дня; вчера, завтра, всегда — моменты, хранящиеся в самом сердце, моменты любви и памяти. Так, один раз, когда Юджин попросил Эйба к телефону, как раз в тот день, когда прошел ровно год после смерти его старшего брата, Иакова, старуха ответила: старый голос звучал слабо, судорожно, неразборчиво, похоже на вой.

Он попросил Эйба, она не могла понять и начала отвечать возбужденным, беззубым бормотанием, потоком идиша, прерываемым то тут, то там парой искореженных слов и обрывков английского — всех, какие она только знала. Наконец, Юджин смог втолковать ей, что он хотел поговорить с Эйбом: вдруг она узнала его голос и вспомнила его. И тут внезапно, как если бы смерть случилась только накануне и как если бы Юджин был другом ее покойного сына, хотя он никогда не знал его, старуха на другом конце провода начала причитать тихо и ритмично:

— Джеки! Мой Джеки! Mein Sohn! Мой сын Джеки!.. Он умер…

Через несколько дней Юджин попал домой к Эйбу на ужин: он жил с матерью, двумя братьями и Джимми, внебрачным ребенком своей сестры, в квартире, которая занимала второй этаж старого четырехэтажного красного кирпичного дома на Двенадцатой стрит, недалеко от Второй авеню, на Ист-Сайде. Старая женщина приготовила для них отличную трапезу: вкуснейший густой суп, рубленую куриную печень, цыпленка, пирог и крепкое сладкое вино; она подала им еду, но отказалась сидеть с ними: она вошла ненадолго и пожала Юджину руку робко и неловко, бормоча что-то невнятное и искаженное на смеси идиша и английского.

Но вдруг, как будто она лишь на миг пришла в себя невероятным усилием, ее старое печальное лицо исказилось судорогой мощной, неизлечимой скорби, и долгий, страшный, жестокий то ли плач, то ли крик вырвался из горла: она слепо повернулась, движением, полным природной, примитивной тоски, вдруг схватила края фартука в свои корявые, морщинистые руки, набросила его на голову и бросилась к двери бесцельной, рвущейся, нетвердой походкой. Мать Эйба будто сошла с ума от тоски: она стала бить себя по увядшей груди и рвать тонкие седые волосы, слепо мечась и спотыкаясь по кухне? в ужасном и диком горе, как обезумевшая или пьяная.

Эйб помчался за ней, и Юджин услышал его голос, низкий, торопливый, нежный: сын что-то убедительно говорил матери на идише; через некоторое время ее долгие, воющие крики стихли, и он вернулся; его лицо было грустным и усталым.

— Мама быстро сдает. Она никогда не сможет прийти в себя после смерти моего брата. Она думает о нем все время: никак не может перестать, — объяснил он.

— Как давно он умер, Эйб?

— Чуть больше года назад, — сказал юноша. — Но это не имеет значения: я ее знаю, она будет помнить его до последнего дня, пока жива. И она всегда будет чувствовать такую же сильную боль.

Эта страшная, дикая картина горя незабываемо и навечно врезалась в память Юджина: огромный и грозный факт, факт, древний и вечный, и дикий, как земля, факт, которого не могли коснуться ни дурманящее забвение жизни города, ни яростный хаос улиц, ни дикий блеск десятков тысяч слепых и пыльных дней. Горе старой женщины было выше, чем самый высокий небоскреб, и тверже, чем первосортная сталь и камень; оно длилось и будет длиться вечно, когда все кости города станут пылью; и оно было похоже на горе всех женщин, которые когда-либо могли ударить себя в грудь, набросить фартук на голову и бежать, рыдая, сумасшедшей пьяной походкой. Этот факт наполнил его ужасом, гневом, чувством жестокости, отвращения и жалости.

Она была плодородной и выносливой, как земля, из которой все они возникли; и все они, преобразованные так резко и так странно ритмом жизни города, обращались с ней с исключительной преданностью и уважением: Эйб, с его унылым серым шиферным лицом частицы человеческого роя; Сильвия, с ее лихорадочным, электрическим блеском ночной жительницы; все братья и сестры со всем, что они привнесли нового, острого, чужого, гойского, кричащего, тривиального, материального в речи, одежде, манерах и убеждениях, — все они возвращались к ней с любовью, верностью и благоговением, как к некой огромной наседке от самой земли. Жизнь старой женщины была укоренена в почве двух сфер, которым она посвящала себя: синагоги и дома, и все, что выходило за их пределы, было для нее призрачным и удаленным; эта почва же была нестареющей, непривязанной ни к какому месту, вечной.

Эйб нежно любил свою маты всякий раз, когда он говорил о ней даже случайно, его голос наполнялся тихим уважением и любовью. Но он не любил своего отца: те несколько раз, когда Юджин слышал какие-либо упоминания о нем, Эйб говорил жестким и горьким тоном, называя его «этот тип» или «тот парень», как если бы он был совершенно чужим своим детям. Юджин никогда не видел отца этого семейства: все дети плохо относились к нему и настояли на том, чтобы он жил один. Эйб сказал Юджину, что он был сапожником и, видимо, человеком недальновидным и расточительным. Он никогда не был в состоянии заработать достаточно, чтобы прокормить семью, и, кроме того, как однажды заявил Эйб, был мелким тираном.

Детство Эйба было искалечено воспоминаниями о лишениях, произволе и бедности: мать и дети вели ожесточенную борьбу за выживание, и Эйб с восьми лет работал, занимаясь всяческими тяжелыми, серыми, убогими и безрадостными делами: он был газетчиком, курьером у бакалейщика, мальчиком на побегушках в офисе брокера; он печатал на машинке в агентстве по сбору платежей бесконечные бланки писем, был помощником и секретарем ректора архитектурной школы; довелось ему и пополнить ряды бледных, смуглых, блестящих от пота юнцов из районов магазинов меха и одежды, которые неустанно бегают по кишащему калейдоскопу торговых улиц с маленькими колесными тележками, заваленными женской одеждой, мужской одеждой, мехами, а также тысячами постоянно меняющихся видов кошмарного невзрачного мусора, известными под общим нерешительным названием «новинки». Кроме того, однажды он провел часть лета в Нью-Джерси, разгружая грузовики с арбузами из Джорджии, а еще довольно долго водил грузовик двух своих старших братьев, которые занимались цинковым бизнесом в «районе газовых заводов» на Ист-Сайде, между авеню А и рекой, к северу от Четырнадцатой авеню.

Как-то раз Юджин поехал туда вместе с ним: был сияющий весенний полдень, полный солнечного света и бликов на воде, искр золота и синевы. На большом пустыре вблизи заводов они увидели усевшихся в кружочек молодых уличных отморозков, играющих в кости. Рядом с рекой стояли огромные и уродливые башни газохранилищ: затем показались пристани, огромные, остро пахнущие причалы, и сверкающие воды реки — колоссальное, ликующее, играющее движение жизни на реке, мощные маленькие буксиры, столпотворение судов, баржи, груженные цепочками ржавых грузовых автомобилей.

Пока они шли через все великолепное уродство и разруху этого района с его пустырями, полными ржавчины и мусора, его трущобного вида улицами, состоящими из довольно ветхих кирпичных многоквартирных домов, его обширными заводскими корпусами (цистерны газохранилищ и блестящие стекла окон) и, наконец, с его чистыми, холодными, сияющими, полными силы и радости водами реки, — района, испещренного шрамами от невыразимого ужаса запустения и уродства и в то же время переполненного мощным грубым торжеством света, неба и проточной воды, — сочетания, которое встречается только в Америке и для которого еще ни один язык не придумал подходящего слова… Пока они шли по улице, опасные голубые снаряды пустых бутылок начали взрываться на тротуаре вокруг них; они осмотрелись, пытаясь понять хотя бы, из какого квартала на них ведется эта атака, но на улице было пусто, за исключением молодого бандита, который прислонился к гнилому косяку закрытой двери, засунув руки в карманы и изобразив на своем худом суровом прыщавом ирландском лице гримасу невинности. Улица была зла, тиха и безлюдна, но, когда они повернулись и пошли, бутылки снова начали взрываться на тротуаре вокруг них осколками зловещего голубого цвета.

Эйб жестко ухмыльнулся: он, казалось, вообще ни в малейшей степени не удивлен и не возмущен убийственной хитростью и скрытностью нападения, равно как и его непристойной и трусливой бесполезностью. Он пояснил, что этот район был одним из худших в городе: именно здесь была штаб-квартира весьма опасной криминальной банды. Не единожды бандиты врывались в цинковый магазин его брата и грабили его; Эйб и все его братья, будучи евреями, были вынуждены с детства драться, пуская в ход все что попало: ноги, кулаки, зубы и когти, дубинки и камни, — с молодыми ирландскими головорезами и бандитами, которыми просто кишел этот район. Таково было его детство: он рассказал Юджину множество историй о кровавых боях, которые шли прямо на этих тротуарах, о мальчиках, пораненных, искалеченных или ослепленных в диких схватках. Как-то раз одному мальчику, по словам Эйба, на пристани в драке «до смерти» противник выдавил глаз большим пальцем: а другому в бою двух местных банд в буквальном смысле вышибли мозги огромным камнем, брошенным рукой врага. Таким образом, на набережных и аллеях, на улицах и крышах эти дети учились искусству убийства, познавали запах крови и мозгов на тротуаре.

Эйб рассказал, как одному из его старших братьев, Барни — плотного телосложения, мощному красивому мужчине с короткими толстыми руками и суровым мясистым лицом бойца — серым, квадратным и добродушным, — пришлось раз за разом драться с гангстерами, которые приходили в его магазин снова и снова с требованием денег. Эти деньги торговцы района платили банде безропотно и регулярно за «защиту» — эвфемизм, за которым скрывались взятки и угрозы. Они платили взятки за то, чтобы бандиты оставили их в покое, и для получения хоть какой-то гарантии того, что в их магазин не ворвутся чужие, а их склад не будет однажды ночью разбит или разграблен. Барни встретил все эти угрозы жестким холодным взглядом и двумя каменными кулаками, которыми раз за разом избивал в мясо бандитов, приходивших пугать его: он был хорошим человеком, но страшным и диким бойцом, который познал искусство боя на самой суровой и жестокой арене на земле — на улицах города.

— И тут… Ох-хо-хо-хо! — тихо, мучительно сказал Эйб, поднял широко улыбающееся лицо и засмеялся. — Но как же этот парень любит подраться! Ты бы видел!

Они явно выбрали не того, когда полезли на него! Ох-хо-хо-хо-хо! Как он умеет драться! Как он любит драться! Ты бы видел! Знаешь, я видел, как он один раз уделал двоих бандитов… Ох-хо-хо-хо-хо-хо! Да! Это было обалденно! Они пришли туда, чтобы постращать его, и… О! Хо-хо! Хо! Ты бы видел! Он поднимает бочонок цинка, который весит под центнер, и разбивает его… Ох-хо-хо-хо! Об голову первого из этих парней…

— А что стало со вторым парнем?

— Ох-хо-хо-хо! Вот это было обалденно! Ты бы видел, как тот другой парень валил оттуда! Скажи-ка! Он чуть не вырвал дверь, убегая! Ох-хо-хо-хо!

Таковы были различные члены этого семейства, насколько Юджин узнал о них: каждый из них по-своему Пыл отмечен решительностью, яркой индивидуальностью и независимостью духа, закаленного их жизнью и драках, трудах и борьбе на городских улицах. И, что самое прекрасное, хотя все они были необратимо отмечены, изранены и закалены своей жизнью, ни одного из них она не сделала жестоким, бесчеловечным. В самом деле, как Юджин понял по поводу всех этих людей какое-то время спустя, все они очевидно обладали выдающимися качествами.

Вот, например: это была семья бедных евреев с Ист-Сайда, дети иммигранта, транжиры-сапожника и старой ортодоксальной еврейской женщины. Каждый из детей вынужден был проделать собственный нелегкий путь, сурово драться и бороться за выживание: в результате некоторые из них стали выносливыми неграмотными торговцами и механиками, другие успешными модистками и дизайнерами, а некоторые превращались в талантливых музыкантов, студентов, обладающих исключительным умом и способностями. Но все они, даже самые неграмотные, казалось, проявляли сильный естественный интерес и уважение к искусству, к научным и интеллектуальным достижениям.

И это обстоятельство — замечательное слияние в одной бедной еврейской семье элементов, показавшихся бы почти невероятными в семьях бедных рабочих или сельских жителей, которых Юджин знал раньше, — сочетание управленческих, коммерческих, художественных и научных способностей в одной бедной семье — было таким естественным для них, что Юджину лишь спустя годы оно показалось странным и замечательным.

Июнь принес Юджину благословенную передышку от занятий в университете. Лето шло к кульминации — жестокое, усталое нью-йоркское лето с его мертвым зноем, ужасной жаркой влажностью, умиранием всех надежд, печалью вечной памяти. И все же летние ночи в городе дарили торжественную радость, тишину мира, свет и человеческую покорность, которые так сильно отличаются от дикой радости и боли весны, печали осени, мрачного и сурового замедления души зимой. Тогда — в эти ночи убывающего лета — больше, чем в любое другое время года, был слышен всепоглощающий журчащий звук времени. Он был над каждым и вокруг каждого, одновременно близко и далеко, он был огромным и вездесущим, и неопределенным. Казалось, он дрожал где-то в верхних слоях атмосферы, над крутыми каньонами города, в гигантских взрывах тысяч его небоскребов, в роящихся миллионах его измученных, неловких живых существ, вечно ведущих свою отчаянную и обреченную борьбу в его горячих запутанных лабиринтах. Голос времени, забивавший весь уродливый шум этой измученной жизни, был непоколебим. Всеобъемлющий, отдаленный, мурлыкающий, казалось, он вобрал в себя все слухи земли, всю горькую краткость человеческих дней, суть его собственной вечности, и был сам вечен, неподвижен, бесконечен, независимо от того, какие люди жили или умирали.

Жители города слушали этот звук времени, и по вечерам убывающего лета их жизнь попадала под его чары. Впервые за много месяцев в ночное время на улицах слышались звуки тихого смеха, голоса прохожих были странно тихими, звуки жизни были всеохватывающими и журчащими, как само время.

Чувство умиротворения, покорности, тихой спокойной печали и радости было повсюду; это, возможно, было какое-то особое качество летнего воздуха, который набросил на насилие жизни города покрывало приглушенной гармонии, причем дух этого спокойствия, казалось, вошел в саму плоть и дух города, как-то усыпил лихорадочную кровь, нервные и истощенные тела его людей. Впервые за несколько месяцев их глаза были спокойными и вдумчивыми, утратили выражение ненависти и подозрительности, враждебности и недоверия. Их лица перестали быть такими напряженными, жесткими, торопливыми, и даже их языки потеряли свой запал резкого, грубого, оскорбительного насилия.

Эта огромная, журчащая тишина времени и печального бытия коснулась даже жизни молодежи. По ночам все еще можно было видеть группы молодых людей, идущих по улицам, но даже они каким-то образом стали спокойнее, чем обычно, с помощью этого заклинания времени. И в этих группах — слоняющихся бандах молодых людей, которые по ночам бродили по улицам города, скучковавшись по шесть-восемь человек, и которые стали настолько знакомой частью пространства, что больше не казались интересными, — изменения, которые сотворило это великое заклинание времени, пожалуй, были более заметны, чем где-либо еще.

Где же на улицах города песни молодежи? Где смех, дикое спонтанное веселье, страсть, тепло и золотая поэзия молодости? Где прекрасный парень Джейсон, который ищет собратьев и товарищей по вдохновенным приключениям, столь характерным для молодежи, — гордый, бессмертный образ того, чего все мы желаем, пока молодые: где это все? Где благородные мысли и пыл молодых людей, жестокое и горькое отчаяние, гордые и глупые надежды, великие мечты и музыка, мимолетные и невозможные мечтания — все, что делает молодость такой милой и желанной, что подкрепляет веру человека, — где было все это у молодых людей, бродивших по улицам города?

О, ничего этого не было. Несчастные, желтушные, темные, дочерна загорелые существа — эти молодые люди обладали грубыми языками совершенно без костей и уродливыми язвительными глазами, и казалось, что эти печальные кучки молодежи — сама смерть посреди жизни. Они, казалось, уже появились мертворожденными из чрева матери и сразу выскочили в мир городских улиц и перекрестков, в грубость и насилие многоквартирных домов, чтобы с горечью пытаться укоренить свою скудную жизнь в голой скале, вяло прокладывать себе путь по городским тротуарам со своей унылой флегматичностью, слабо подражать объектам своего приземленного идолопоклонства, из которых самый героический был гангстером, самый умный был сутенером, а самый остроумный — каким-нибудь бродвейским клоуном.

Как часто можно было видеть их, слышать их, отворачиваясь от них из-за усталости и отвращения, пока они бродили по городу ночью: скудные группки долговязых парней в одних рубашках, полные страха и беспокойства; они пинали и переворачивали урны в качестве пародии на безрассудные подвиги, требуя хриплыми голосами одобрения, изощряясь в жалком и невеселом стремлении к остроумию, наиболее блестящие фрагменты которого заключались в следующем:

— Э-эй! Эдди!.. Мать твою Иисусе Христе! Э-эй вы, парни!.. А ну па-ашли давай!

— А-ха, че за спешка? Э-эй! Слышь, парни! Джо торопится!.. Кто за такси-то платит, эй?

— Иисусе! Че вы там копаетесь! Вы, парни, па-ашли!

— Э, да ла-адно, ха-ха-ха! Че за спешка?.. Пожар, что ли, ха-ха-ха?

А теперь, во время этих волшебных ночей увядающего лета, даже эти хриплые голоса, жалкая бесплодность слабых шуток, скудная и малоосмысленная речь, состоящая почти полностью из нескольких грубых криков и хриплых проклятий, повторявшихся раз за разом невыносимо, невероятно, с идиотской монотонностью, — все это, лишенное корней, напуганное, кошмарное одиночество молодых жизней детей асфальта, — тоже было как-то поймано в ловушку великого трагического молчания, заклинания времени и претерпело волшебные изменения, так что даже невероятное, подавляющее уродство городской молодежи приобрело печальное качество жалости и скорби.

Пришел август, и с ним уже усталое и тревожное предчувствие осени — вдох, аромат, какая-то нотка — что-то, говорящее об окончании лета, предваряющее острое ощущение, обещание путешествия. Что это было? Это был один из тех странных и тревожных запахов, хорошо известных в Америке, из которых соткана вся наша жизнь, в котором мы жили и дышали, который остается у нас в крови, но для которого у нас не найдется описания. Это, так или иначе, запах городов, городов, городов — в вечерний опаленный час в конце каждого уходящего дня — запах вечерней тишины, и покоя, и моря в гавани. Это запах старого усталого леса: теплый, смолистый, знойный, каким-то образом попадающий в самые недра наших душ, — странный безымянный аромат печали и радости; запах деревянных трибун бейсбольной площадки, старых изношенных аттракционов луна-парка, по которым с утра до вечера топают миллионы ног; это запах такси, ангаров, где стоят автомобили, выцветшего плюша сидячих вагонов в поездах, запах мостов, и старых причалов, и пирсов, вымазанной горячей смолой кровли, дегтя, разлитого на улицах, истомы лета, окончания тишины, тихой и спокойной летней печали воспоминаний, когда мы воскрешаем в памяти юность, голос отца на ночной летней веранде, запах виноградных лоз и созревших ягод, визг тормозов и остановку трамвая на холме над домом отца; это запах знания о том, что все это потеряно: отец мертв, детство прошло, и еще один год, первый год в огромном человеческом рое большого города, закончился — и это знание о горькой краткости человеческих дней каким-то образом смешивается с запахом моря в гавани, освежающим вечерним ветерком, гудками кораблей, и, так или иначе, бог тает как, с невыносимыми острыми ощущениями, предвкушением и обещанием неизвестного путешествия.

И с этим дыханием осени и обещанием путешествий до Юджина дошли вести, что Старвик был в этот момент в городе — он планировал пробыть здесь какое-то короткое время на пути в Европу. В это же время в городе оказался Джоэль Пирс, и Юджин возобновил знакомство, начавшееся в Кембридже и прервавшееся в промежутке между сессиями.

Он никогда не встречал никого из родственников Джоэля Пирса, но однажды около семи вечера, когда он только что вернулся к себе в комнату из университета, Джоэль позвонил ему, и, сказав, что его отец сейчас в городе, спросил Юджина, не хочет ли он пообедать и сходить в театр вместе с ними. Он обнаружил, что Джоэль и его отец уже ждали его в холле отеля. Мистер Пирс был человек лет пятидесяти, удобно одетый для жаркой погоды в легкий черный костюм, приятно старомодный, просторный, вызывавший ассоциации с какой-то величественностью, достоинством, а также со старшим, более спокойным поколением, любящим изысканные развлечения. Он был совершенно глух — настолько глух, что ему приходилось использовать небольшой слуховой аппарат в виде наушника, — но его речь и манеры, как и его одежда, были легкими, дружелюбными и в то же время говорящими о выдающемся авторитете и значимости.

Он привел обоих юношей на обед в «Лафайет» и заказал щедрую трапезу с легкой уверенностью «человека мира», который дает всем вокруг радостное чувство безопасности и благополучия. Для Юджина это был незабываемый опыт.

Прекрасный ресторан — пожалуй, лучший из всех, какие Юджин видел в своей жизни, — французские официанты, вкусная еда, красивые женщины, хорошо одетые, процветающие, стильные мужчины и приятное усталое томление увядающего дня, волнение и предчувствие грядущей ночи коснулись его с чувством радости и неуловимого ожидания. Он чувствовал себя так, как никогда не чувствовал раньше: это странное, соблазнительное обещание, которое город раздает жителям к вечеру, в конце дня, полного кошмарной летней жары, и которое так странно смешивает в себе печаль и восторг, одиночество и обещание дикой радости.

И вдруг все кошмары, жара и одиночество этого дня были забыты. Он забыл слепой ужас человеческого роя, проталкивающегося через лабиринты яростных улиц. Он забыл ощущения утопающего в потоках влажной плоти, среди бледных, взмокших, страдающих лиц, которые появлялись из ниоткуда, из изнуряющей жары, и снова погружались в плывущие в жарком мареве пространства роящихся улиц, в которых жизни людей казались даже более бессчетными, чем песчинки на пляже у моря, и более слепыми, потерявшимися и ужасно одинокими, чем жизнь безглазых ползучих созданий, что вечно слепо бороздят мутный ил на огромном дне морском.

Старый добрый алый свет вечерней зари снова наполнил его сердце дикими пророчествами, огромной и тайной радостью, и широкий шаг наступающей ночи снова оживил, во всей их магии, детские мечты Юджина о зачарованном городе, живущих в нем великих мужчинах и восхитительных женщинах, о городе непрестанной радости, энергии, торжества и успеха и об удачливой, прекрасной, счастливой жизни, которую там можно обрести.

Пока мистер Пирс сидел, преисполненный спокойной вежливой властности, и изучал меню сквозь линзы пенсне (а когда он его не использовал, то оно модно и небрежно болталось на черном шелковом шнуре), слегка улыбаясь и хмурясь одновременно, Юджин наслаждался исходящей от него неописуемой аурой богатства, процветания и легкости. Ему казалось, что сейчас можно заполучить все что угодно, стоит только попросить; и учтивое обслуживание официанта, зависшего над мистером Пирсом с занесенным карандашом и выражением наипреданнейшего уважения на лице, и роскошь белоснежных скатертей и салфеток, тяжелого серебра, толстых ковров, и прекрасные женщины с респектабельными мужчинами, — добавляли остроты этому ощущению богатства и счастья.

Мистер Пирс продолжал изучать меню с добродушной серьезностью, время от времени расспрашивая сына с грубой, но добродушной насмешкой:

— Джоэль, — спрашивал он, — что ты хочешь? У тебя есть хоть какие-то собственные предпочтения или все придется решать мне?

— Черт возьми! — ответил Джоэль мягко и нетерпеливо. — Меня не волнует, что ты закажешь, па! Что угодно! Ты же знаешь, мне в любом случае все равно. Я съем нее, что ты закажешь. Только, — добавил он, смеясь, — я бы предпочел что-нибудь, где нет мяса. Мне бы больше понравилось, если бы ты заказал овощи.

Мистер Пирс сбил пенсне с носа и, обращаясь к Юджину с приятной, доверительной улыбкой, сказал:

— Что случилось с мальчиком, который проявляет так мало интереса к еде? Можете ли вы как-то это объяснить? Это поражает меня, это просто удивительно, — продолжал он хриплым, выразительным голосом, — видеть здорового молодого человека, который не проявляет ровным счетом никакого интереса к тому, что попадает к нему в желудок. Действительно, Джоэль, — продолжал он, обращаясь к своему сыну с некой насмешливой, но добродушной иронией, — я бы намного меньше за тебя переживал, если бы тебе немного больше нравилась пища. Это действительно трагично видеть, как мальчик в таком нежном возрасте сознательно лишает себя одного из самых больших удовольствий в жизни. Вы так не считаете? — спросил он, снова обращаясь к Юджину. — Или вы, как и мой сын, тоже обратились в вегетарианство?

— Черт возьми, нет! — тут же заверил Джоэль, смеясь своим приглушенным, энергичным, невероятно приятным смехом. — Он согласен с каждым словом, которое ты сейчас говоришь, па. Он любит хорошую еду даже больше, чем ты сам!

— Тогда я рад это слышать! — отвечал мистер Пирс одобрительно. — Я уж было начал опасаться, что наше молодое поколение вообще ни к черту не годится. Но если эти симптомы лишь единичны, — он на мгновение комично нахмурился, глядя на сына, — возможно, все не так плохо, как я думал!

— Думаю, ты и папа шикарно поладите, — пообещал Джоэль Юджину. — Он любит поесть. ион замечательный повар! Ты просто обязан как-нибудь приехать в Райнкилл, чтобы папа приготовил для тебя какое-нибудь из его блюд!

Заказ блюд проходил в той же приятной манере. Мистер Пирс заказывал очень щедро: маленькие моллюски с нежной розовой плотью, холодные, острые, восхитительные в своих совершенных ракушках, густой гороховый суп с плавающими в нем небольшими кубиками гренок; молодой цыпленок, пухлый и нежный, приготовленный на гриле, такой сочный, что казалось, он начинает таять мгновенно в тот момент, когда его кладут в рот; спаржа и картофель и несколько видов хрустящего салата, красиво смешанных в стиле, как это называют гурманы, «утомление» в большой салатнице; кофе со льдом и десерт из зрелого камамбера и соленых крекеров. Мистер Пирс и Юджин ели с явным удовольствием, за обе щеки, но Джоэль, несмотря на все их протесты и шутливые насмешки отца, которые он принимал смеясь, с очаровательным добродушием (оно вообще было одной из лучших черт его характера), придерживался своей растительной диеты с мягким упорством, которое было всегда характерно для него.

Река Гудзон несет свою воду в гавань. А гавань потом несет свою воду в открытое море. Реки, они такие: текут вечно.

Река Гудзон медленно пьет воду из материковых мелких рек; она как огромный чан с густым пурпурным вином. Река Гудзон как глубокий багрянец вечерней зари; как вспышки цвета на склонах гор Палисейд, эхо эльфов, как работы старых голландских мастеров и как Хеллоуин. Она как Призрачный Всадник, костер из разбросанных сучьев, безумные ветры, созревший сидр и огромные костры фермеров зимой.

Река Гудзон, как старый добрый октябрь; как краснокожие индейцы в их старых типи; как длинные трубки, набитые старым табаком; как прохладные глубины и богатства; как мерцание жидкой зелени в летние дни.

Река Гудзон впитывает в себя гром скоростных поездов и разбрасывает горсти потерянного эха в горах. Она как «ау» заблудившихся в горах людей; как деревенский мальчишка, который приезжает в город, и душа его полна восторгом и радостью. Она как запах зеленого плюша и белоснежного белья в пульмановских вагонах; как ребенок на верхней полке купе и красивая женщина на нижней, которая медленно ворочается, двигая красивыми бедрами по накрахмаленной простыне; она — волшебная река. Она как переезд в большой город, чтобы заработать деньги, чтобы найти славу, известность и любовь, и жизнь более удачливую и счастливую, чем раньше. Она как потомки голландских поселенцев в Нью-Йорке и начало осени; она как богатые люди, и прибрежные жители, и Вандербильты, и Асторы, и Рузвельты: она как Роберт У. Чамберс и светские персоны; она как младшее поколение, и Хилари, и Моника, и Гарт; она как сказка от начала до конца.

Уже наступила поздняя ночь, когда он сошел с поезда в городе, где Джоэль должен был встретиться с ним. После проливного дождя во второй половине дня и бури на закате небо полностью очистилось: громадная луна вспыхнула в безоблачной чаше бездонного неба; после дождя знойная жара городских улиц, дыхание города, похожее на дым из испорченной печи, пропало, и воздух был чист и свеж и на удивление сладок. Огромная земля ждала и до сих пор была неимоверно огромной, и все знали, что она такова.

Мотор на мгновение начал задыхаться с хриплым, металлическим резонансом: из багажного вагона кто-то выбрасывал мешки с почтой и толстые стопки вечерних газет прямо на платформу, кондуктор размахивал фонарем, подавая сигнал, раздавался звон колокола; из мотора вырывались толстые, как рукава, струи пара, потрясающие поршни двигались, как локти, вверх-вниз, не менее потрясающие фланцы на мгновение замирали, из короткой, приземистой воронки с грохотом валили взрывные струи горячего дыма, и поезд катился дальше, сопровождаемый медленным, протестующим скрипом шпал, гулом жестко давящих на рельсы тяжелых вагонов и снова набирал скорость и уезжал по своему маршруту.

И вскоре уже не было поезда, и не было ничего, кроме рельсов, земли, луны, реки, и грандиозного молчания — и завораживающего бессмертного облика ночной Америки. Она была там, она была там всегда, и он всегда знал это, и она находилась там, неподвижная, и было что-то в глубине его души, что он не мог описать и выговорить. Рельсы вели на север в темноту, в свете луны они были как две живые нити из горящего серебра, а между рельсами тяжелый балластный камень был белым, как лунный мрамор, и коричневые деревянные шпалы были смолистые, сухие и совершенно неподвижные.

Блестя рядом с рельсами, низкие берега, засыпанные балластным щебнем, уходили под уклон по краям могучей реки. И там сияла река во всеобъемлющем белом сиянии луны, прохладные воды мягко омывали маленькие бухточки и карманы на берегу, и, когда луна подмигивала с небес, река вспыхивала ярче, чем золото эльфов. А еще дальше, там, где тьма встречалась с водой, свет превращался в миллионы золотых ракушек; он плыл и мерцал миллиардами подмигивающих огней, как косяк сельди в воде. А еще дальше была просто темная, прохладная, текущая тайна бархатного сердца ночи: тихие, беззвучные всплески, прохлада странной, большой, призрачной, непрестанной реки.

Далеко, далеко в темноте, на другом берегу — более чем в паре километров оттуда — река встречалась с полосой земли, но где заканчивалась река или начиналась земля, было трудно сказать. Просто в одном месте темнота была темнее, возможно, просто чуть глубже, интенсивнее темноты ночи — или, может быть, наоборот, чуть меньше света — на самую малость менее гладкая и текучая, на неопределимую малость более твердая.

Тем не менее были и огни там, были огни — браслет из нескольких холодных резких огней вдоль реки, лампы накаливания, сиявшие, как драгоценные камни, маленькие, режущие глаз, яркие и так остро потерянные и одинокие в колоссальном пространстве темноты, как и все огни в Америке, рассеянные так редко на огромной мглистой мантии ночи и так ярко характеризующие эту страну… Рисунок из нескольких редко разбросанных огней, резких, ярких и маленьких, выступающих из огромной темноты ночи, тайного внимательного одиночества огромной земли, ее колоссальный непреходящий секрет.

И всегда за дальним берегом таинственной реки огромная земля ждала в темноте, ждала совершенно неподвижно. Она ждала, храня невероятный, внимательный секрет ночи и Америки, и глуши этой вечной земли, на которой мы живем; и ее темный облик, который в темноте невозможно увидеть, был более жестоким, странным и одиноким, чем сам темный лик смерти, а ее грубость и прочность более дикой и разрушительной, чем лапы тигра, а ее дикая, таинственная красота более деликатной, чем волшебство, более желанной, чем плоть любовницы, и более захватывающей, тайной и соблазнительной, чем женская любовь.

Когда Юджин стоял там, погруженный в это мощное колдовство тишины и ночи, он услышал быстрые шаги, спускающиеся по вокзальной лестнице, обернулся и увидел, как к нему приближается Джоэль Пирс. Он быстро бежал вперед, высокий, стройный, одетый в синее пальто и белые фланелевые брюки, живой, полный мальчишеского рвения, которое было одним из его столь привлекательных качеств.

— Черт возьми, — сказал он своим обычным возбужденным шепотом, немного задыхаясь, подходя к Юджину, — Мне так жаль, что я опоздал… У нас гости; и должен был подвезти женщину, которая гостит сейчас у нас, до Поукипси… Я пытался поймать там и тебя, но твой поезд уже ушел. Я мчался, как сумасшедший, чтобы попасть сюда вовремя. Как я рад тебя видеть! — разразился восторженным шепотом Джоэль, одновременно нежно и очень дружелюбно и спонтанно. — Это чертовски здорово, что ты смог приехать! — прошептал он с энтузиазмом. — Давай же! Тебя все ждут!

И, подняв чемодан своего друга, он быстро прошел по платформе и стал подниматься по лестнице.

Хотя Джоэль Пирс говорил бы таким образом любому своему другу — любому, к кому он испытывал дружеские чувства, даже если это было случайно, — и, хотя Юджин знал, что он говорил бы так многим другим людям, эти слова наполнили его счастьем, инстинктивным теплом и симпатией к человеку, который говорил их. Действительно, даже сам факт того, что была в словах Джоэля — как и во всех его отношениях с людьми — эта любопытная безличность, еще более усиливал все то, что он говорил. Ибо в этом случае Джоэль инстинктивно показывал то, что все, кто хорошо его знал, чувствовали в нем: огромную порядочность, свет его души и характера, чудесную щедрость и естественную доброжелательность по отношению к человечеству. И все это становилось еще тоньше и красивее из-за безличности.

Теплое, инстинктивное добродушие и человечность проявлялись во всем, что он делал, и каким-то образом становились видны в самых случайных разговорах и отношениях с людьми. Например, когда они вошли в зал ожидания вокзала, который был совершенно пуст, Джоэль остановился на мгновение у окошка кассы и заговорил с мужчиной в рубашке, сидевшим внутри.

— Джо, — сказал он небрежно, своим обычным нетерпеливым шепотом, — если Уилл придет, скажешь ему, чтобы не ждал? У меня все в сборе: больше никого не будет сегодня.

— Все в порядке, мистер Пирс, — тихо сказал мужчина. — Если увижу его, обязательно скажу.

Автомобиль Джоэля, маленький, дешевый, популярной марки, был припаркован у тротуара рядом с вокзалом: он открыл дверь и положил чемодан друга на заднее сиденье; затем они оба сели в машину и поехали.

На расстоянии около трех километров от города на вершине холма, с которого открывался превосходный вид на огромную, подмигивающую в свете луны, благородную призрачную реку далеко внизу, Джоэль внезапно, не снижая бешеной скорости, свернул с бетонного шоссе на пыльную гравийную дорогу, уходящую влево. Теперь они оказались в самом центре сельской местности: с обеих сторон от них простирались залитые лунным светом поля и спящие леса; благородная, великая, бескрайняя земля спала в острой белой тишине под луной. Время от времени они пролетали мимо кукурузных полей, высоких и молчаливых, прохладные ночные силуэты стеблей проносились мимо них; и какой-нибудь большой сарай, или маленькие огоньки, горевшие в доме какого-нибудь фермера. А потом оставалась только глубокая, темная тайна спящего леса рядом с дорогой… Однажды в поле они увидели стадо улегшихся коров, которые все смотрели в одну сторону, и их пестрые шкуры были видны так ярко и четко под палящим сиянием луны. Когда они отъехали примерно километр-другой, то повернули со своей дороги на другую, пересекавшую ее под прямым углом: между этими дорогами, на перекрестке, который они образовывали, стоял очаровательный дом — деревянное строение из восьми или десяти комнат, такое белое и изящное в лунном свете, окруженное холеным, ухоженным газоном, хорошо продуманными цветочными клумбами и садиком.

Юджин почему-то сразу решил, что это и есть дом Джоэля: он был очень удивлен, когда автомобиль пролетел мимо, не замедляя скорости, а затем повернул налево на другую дорогу. Он повернулся к Джоэлю и с удивлением и почти протестом в голосе спросил:

— А ты не здесь живешь? Разве это не ваш дом?

— Что? — прошептал Джоэль быстро и испуганно, отвлекаясь от вождения, на котором он был сконцентрировал. Он повернулся к своему спутнику с удивленным пытливым взглядом. — О, этот дом? — тут же тихо продолжил он. — Нет, это не наш дом. Ну, то есть, вообще-то, это наш дом, — поправил он сам себя, — он принадлежит нам, но там живет сейчас наша подруга семьи, Маргарет Тельфайр. Ты встретишь ее сегодня вечером, — продолжил он небрежно. — Она сейчас у себя дома. Она тебе понравится, — прошептал он с мягкой убежденностью и энтузиазмом, — она грандиозный, невероятный человек!

Они ехали в молчании в течение некоторого времени: мимо пролетали залитые лунным светом поля, большие амбары, и маленькие фермы, и стада пасущегося скота, и спящие, полные секретов леса, и таинственные тени огромных деревьев у дороги, и незнакомые сладкие бальзамические ароматы, и ночь, окутывающая путников прохладой… Теперь они снова ехали в направлении реки: сюда вела новая дорога.

— Когда мы приедем к тебе, Джоэль? — спросил Юджин после того, как они проехали в молчании в течение некоторого времени. — Как далеко еще ехать?

— Что? — прошептал тихо Джоэль, снова вопросительно повернув к другу сияющее лицо. — Ко мне? О! — сказал он. — Да мы и сейчас уже у меня.

— У тебя? — запинаясь, после растерянной паузы, переспросил его собеседник. — Но, но… Где же… Я не видел ворота или что-нибудь в этом духе — когда же будет въезд?

— Да, — прошептал Джоэль с сияющим видом. — Ты об этом! Мы его проехали.

— Проехали его? Где?

— Когда свернули от главной дороги, — прошептал Джоэль. — Помнишь?

— От главной дороги? — заикался Юджин. — Ты — ты имеешь в виду… Бетонное шоссе там, позади?

— Да, — прошептал Джоэль. — Это был въезд в наши владения… один из них. Правда, он не очень похож на въезд, — прошептал он извиняющимся тоном. — Я не удивляюсь, что ты его не заметил.

— Тогда, — тогда… все с тех пор, как мы повернули… все, что мы проехали, — все это… — Юджин запнулся.

— Да, — прошептал Джоэль, глядя на друга с сияющим видом. — Вот это все. Это наши владения. Это действительно потрясающие места, — продолжал он как ни в чем не бывало. — Я все покажу тебе завтра.

Они вдруг выкатились на кривую гравийную дорогу, окаймленную ароматными кустарниками. Перед ними простиралась огромная травянистая поверхность бархатного газона, затененная огромными, величавыми, тихими деревьями. Автомобиль стрелой помчался дальше; за деревьями, за уходящей вдаль перспективой газона, появился силуэт дома. Это был дом-мечта, дом, какой бывает только во сне, — лунный свет спал на его парящих крыльях, освещал его белизну и чистоту, придавал всей огромной конструкции воздушную деликатность, хрупкую красоту, как будто это было что-то зачарованное, строение из мечты. И все же, как бы дом ни был похож на очарованное сновидение, было в нем что-то навязчиво знакомое. Автомобиль прокатился по круговой дорожке и остановился перед залитым лунным светом фасадом дома. Построенное вровень с землей заднее крыльцо стояло в окружении высоких, квадратных колонн, изящных и тонких, вырезанных из древесины. С одной стороны, далеко внизу, за домом, за огромным, залитым лунным светом бархатным пространством, он мог видеть мигающую и блистающую воду реки Гудзон.

И вдруг поселившееся в его душе чувство чего-то знакомого озарилось слепой вспышкой узнавания. Ведь это же был именно тот дом, мимо которого он проезжал десятки раз в темноте, видел десятки раз утром из окон мчащегося вдоль реки на большой скорости поезда, когда он раз за разом возвращался в город из этих слепых ночных поездок, полных желания и ярости, в город под названием Трой.

Они вышли из машины. Джоэль взял чемодан, а Юджин, как будто во сне, последовал за ним через крыльцо и вошел в большую, тускло освещенную прихожую. Джоэль оставил чемодан в холле и, повернувшись, шепнул:

— Смотри. Я покажу тебе твою комнату позже. Мама и еще кое-кто ждут нас на террасе. Давай для начала поздороваемся с ними.

Он кивнул не в силах говорить и в молчании следовал за своим провожатым по коридору и дальше по дому. Джоэль открыл дверь: пылающий лунный свет падал на огромный травяной газон и спящие леса этого волшебного королевства под названием ферма «Дальнее Поле». И кроме того, навязчивый неземной свет падал на белые крылья этого волшебного дома и на группу его счастливых обитателей, которые сидели на террасе.

Двое молодых людей показались: сидевшие фигуры поднялись, чтобы поприветствовать их.

Группа из восьми или десяти человек собралась на террасе. Джоэль представил Юджина быстро, спокойно, своим нетерпеливым шепчущим голосом, как всегда, со своей прекрасной, доброй интуицией, памятуя о его смущении и растерянности: освещенные лунным светом фигуры встали, посмотрели на него; они двигались, плавали и смешивались вокруг него неразборчивыми пятнами имен и белых в лунном свете лиц; вежливо бормотали какие-то слова. Потом все фигуры снова заняли свои прежние позиции; он стоял рядом с матерью Джоэля, беспомощно глядя на нее, она же быстро и легко положила руку ему на плечо и добрым, тихим голосом сказала ему:

— Сядьте здесь, рядом со мной.

Затем она снова села в кресло — большое плетеное кресло с огромной веерообразной спинкой, он сел рядом с ней и с благодарностью утонул в полузабытьи, в то время как другие люди возобновили прерванный разговор.

— Нет, но — Полли! Конечно нет! Ты знаешь, что она на самом деле не прошла через все это? — воскликнул громкий протестующий голос, в котором ярко прослеживалось жадное любопытство. — Ты знаешь, что они прервали их отношения, прежде чем она прошла через это?

— Мой дорогой, — сказала Полли твердо; она, очевидно, была из хорошей семьи; в лунном свете лицо ее было резким и острым, с большим носом, с проницательными, остроумными и довольно злобными чертами, делавшими ее похожей на попугая. — Мой дорогой, я знаю, что она сделала. Я была в гостях у Алисы Беллами в Ньюпорте, когда это случилось: я получила всю историю прямо из первых уст. Вся их семья совершенно сходила с ума, они вызывали Хью Беллами к себе или прибегали к нему сами десять раз в день, чтобы выяснить, можно ли что-то сделать — как же все это аннулировать… Но я говорю вам, — воскликнула Полли, упрямо качая головой и продолжая тоном, полным безошибочной убежденности, — я знаю, что я говорю! Как бы там ни было, сомнений нет, — она вышла за него замуж… церемония фактически случилась!

— И она действительно жила с ним… с этим… этим конюхом?

— Жила с ним! — закричала Полли. — Мой дорогой, они жили вместе в течение почти двух недель до того, как старый Дик Росситер нашел их. Впрочем, конечно, — сказала она невинным, ханжеским голосом, но с легкой злобной ухмылкой, — я не знаю, что они делали все это время… возможно, их отношения были довольно идиллическими, но да, мой дорогой, примените же собственное воображение. Мой собственный опыт отношений с конюхами довольно ограничен, но я не думаю, что они особенно отличаются своими платоническими добродетелями!

— О, нет, — сказала миссис Пирс тихо, но с безошибочно читающейся ноткой ровного и упрямого цинизма в голосе. — У Эллен Росситер никаких таких добродетелей нет, уж я-то знаю их породу!.. В конце концов, — продолжала она после паузы голосом, полным мрачной тихой убежденности, — что еще можно ожидать от этой семейки?.. Там дурная кровь! Дурная кровь у всех и каждого из них, — ее голос поднялся до грозного и мощного, неумолимого осуждения. — Все приличное общество знает, что старый Стив Бьюкенен, дедушка этой девицы, был редкостной дрянью, — она злобно выплюнула это слово. — Его репутация была настолько плохой, что большинство нормальных людей просто не принимали его в своем доме: вот почему он провел последние двадцать лет своей жизни во Франции. Он стал изгоем здесь, никто с ним даже не разговаривал, он вынужден был уехать! Но… Боже! Конюх! — она снова рассмеялась, и на этот раз ее смех был жестким и почти уродливым. — Какой удар для Миры… после стольких лет ее интриг и придумок, чтобы заполучить Тимми Уилсона и его миллионы в семью!.. Я знала это! Я так и знала! — она покачала головой с грозным, упрямым осуждением. — Я давно могла бы сказать им, что у них будут проблемы с этой девушкой, прежде чем им удастся выдать ее замуж! Там дурная кровь! Конечно, это должно было случиться рано или поздно, так или иначе, Мира чистой воды идиотка, у нее мозги кролика. Но подумать только! Боже мой! Что после всех ее козней дело закончится… конюхом! Бьюсь об заклад, так ей и надо!

— Тем не менее, — вставил молодой человек по имени Ховард в этот благоприятный момент своим неразборчивым, шепелявящим, женственным и очень воспитанным голоском, — как сказала Айрин Картрайт, это была единственная оригинальная вещь, которую Эллен Росситер когда-либо сделала за всю свою жизнь, и было довольно жалко, что эта любовная интрижка закончилась. Я, кстати, считаю, — продолжил он небрежно, — что история, которую они рассказали про конюха, была довольно трогательной! Попросил ее отправить обратно его любовные письма, знаете ли.

— О, нет! — воскликнула миссис Пирс изумленно. — Неужели… Ну же! — продолжала она с нетерпением. — И она вправду отправила их?.. Давай рассказывай, Ховард!

— Ну разумеется! — ответил Ховард. — И обручальное кольцо, и все остальное, что он подарил ей. Я прочитал письмо, которое он написал ей: это было действительно слишком пафосно — он сказал, что встречается с другой девушкой… по-моему, домработницей… и не хочет, чтобы выплыло наружу, что он оказывал внимание кому-то другому… Он написал ей, что обсудил все это снова со своей матерью, — весело процитировал Ховард, — и она, мол, думает так же, как и этот конюх, что Эллен должна все вернуть обратно!

— О, Ховард! — слабо вскрикнула миссис Пирс. — Но не мог же он в самом деле так поступить! Просто бесценно.

На мгновение ее великолепные ровные зубы сверкнули в лунном свете: она подняла длинный мундштук и нарочно долго, тщательно затягивалась: ароматный едкий дым турецкого табака закружился спиральками, поднимаясь вверх в лунном свете, как опилки светлой стали. Поворачиваясь к молодому человеку рядом с ней, она обратилась к нему с терпеливой и дисциплинированной добротой хозяйки, в первый раз принимающей в своем доме незнакомого гостя.

— Ну, — сказала она, — и как вам понравилась поездка по горам? Джоэль, наверное, напугал вас до смерти своим вождением? Все остальные его жутко боятся!

— Ну, он действительно ехал довольно быстро, — признался юноша. — Он заставил меня пару раз держаться покрепче, когда мы выехали на главную дорогу и проходили повороты на двух колесах, но он, как мне показалось, отлично знал, что делает!

— Уверяю вас, — сказала миссис Пирс с суровым смехом, — что он не знает. Я хотела бы разделять вашу уверенность, но не могу. Не думаю, что он имеет хоть малейшее понятие, что он вытворяет за рулем.

— Но, в конце концов, — молодой человек с очень спокойным, приятным, почти бесцветным голосом, по имени Джордж Торнтон, перехватил нить обсуждения, — в конце концов, я думаю, что любой разумный человек должен быть доволен скоростью тридцать пять — сорок миль в час. В конце концов, — очень тихо сказал он снова, — пожалуй, самые важные вещи в жизни не делаются на большой скорости… На самом деле, пожалуй, все вещи, ради которых более всего стоит жить, нельзя получить, мчась со скоростью более километра в минуту…

— Вот именно, Джордж! — вставила миссис Пирс с решительным удовлетворением. — Вот именно! Любой разумный человек будет доволен скоростью тридцать пять — сорок миль в час, — но Джоэль неразумный человек. Когда он попадает в автомобиль, он становится как ребенок, который только что получил новую игрушку и теперь жаждет с ней поиграть!

— Величайшие вещи в жизни, высшие ценности, — продолжал Джордж Торнтон своим тихим, уютным, почти бесцветным голосом, который сейчас, несмотря на убедительность и обоснованность, с которой он говорил, на интонации, полные трезвости, сдержанности и контроля, был неуловимо пропитан мрачным фатализмом: тон человека, крайняя разумность которого происходит от страха безумия, воздержание которого от любых фатальных импульсов сильно до невменяемости, — так вот, величайшие вещи в жизни, — продолжал он своим тихим, невыразительным голосом, как будто он говорил сам с собой и не слышал, что сказала миссис Пирс, — не зависят от машины, или скорости, или любого материального объекта в мире. Христос, — продолжал он тихо и рассудительно, как бы ставя точку в любых, даже еще не случившихся обсуждениях на эту тему, — сказал, что самая великая вещь в жизни есть любовь. Будда сказал, что самая великая вещь в жизни есть просвещение человеческого духа. Сократ счел, что самая великая вещь, высший долг человека есть послушание законам своей страны. Наконец, Конфуций, после взвешивания жизни и смерти относительно друг друга, нашел, что самая великая вещь и единственный смысл жизни человека состоит в максимальном соответствии правилам и законам общества, где он живет… Так что, Джоэль, пожалуй, настоящая причина, единственная причина, почему тебе не стоит водить машину с бешеной скоростью, состоит в том, что ты нарушаешь законы своей страны, делая так, а также причиняешь боль, беспокойство и тревогу другим людям, которые тебя любят. По этой причине, и ни по какой другой, тебе не стоит делать этого!

Он резюмировал это тихим, глухим голосом, без тщеславия или высокомерия, но с окончательностью, которая была почти пророческой и просто не оставляла места для спора. Когда он закончил говорить, на какое-то время воцарилось глубокое, безличное молчание, а потом раздался голос сестры Джоэля, Розалинды, — голос, одновременно еще девичий, и при этом сладкий, тихий и женственный, полный благородной нежности и тепла — во всей своей ласковой молодой импульсивности:

— Да, но, Джордж!.. Ты ангел во всех отношениях! Если бы все были такими, как ты, жизнь была бы раем! — она схватила его руку своими сильными, теплыми руками и сжала ее — импульсивный и естественный жест, который сразу показал, как ничто другое, суть ее души, ее глубокую и верную привязанность. — Дорогой, — сказала она, — ты заставляешь всех нас… всех остальных чувствовать себя такими банальными… жалкими… и мелкими… Я имею в виду, — она продолжала с правдивой и наивной искренностью, спонтанным восхищением своей щедрой и теплой девичьей души, — то, как ты живешь… То, как ты провел всю свою жизнь, Джордж, помогая другим людям, как ты узнал все эти замечательные вещи про… про… Будду, Конфуция и Сократа… Ты так много знаешь, Джордж, — воскликнула она с энтузиазмом, — ты так много знаешь, в то время как мы, остальные, просто ведем праздную, глупую, пустую жизнь… А ты живешь совсем иначе… Ты столько отдаешь другим! Ты даешь деньги тем, кто нуждается в них… И еще… — пролепетала она вдруг, задыхаясь от слез, — ты так самоотверженно присматривал за бедным Диком все эти годы, — выпалила она.

— Розалинда! — вскричала миссис Пирс резко и угрожающе, но не столько с укоризной, сколько с опаской.

— Да мне все равно, — воскликнула Розалинда порывисто. — Я думаю, что он замечательный! Джордж, ты святой! — сказала она и снова сжала его руку.

Все замолчали на мгновение: Джордж сидел спокойно на ступеньках террасы, и его прекрасной формы небольшая бронзово-загорелая голова с совершенно неподвижными глазами, в спокойных глубинах которых уже плескалось, уже было видно роковое безумие, готовое погубить его, повернулась от огромной травянистой лужайки, залитой лунным светом, к блеску, мерцанию и бархатной тайне благородной реки далеко внизу. В молчании, сковавшем всех этих людей, было чувство глубокого волнения: упоминание бедного Дика затронуло какой-то печальный факт, о котором все они знали, и теперь можно было ощутить это глубокое чувство в каменном молчании, в которое все они погрузились. Через некоторое время молчание нарушила миссис Пирс: хоть она и сохраняла свой обычный небрежный тон, эмоции, захлестнувшие и ее тоже, пробивались сквозь него.

— Но это удивительная вещь, Джордж, просто удивительная, особенно для молодого человека твоего возраста, — столько читать, и изучать, и… и… подготовиться к жизни так, как ты. Это просто удивительно! — заключила она, а затем сделала совершенно неприемлемую вещь для нее: всплакнула и быстро, энергично высморкалась. — Это просто удивительно! — повторила она снова, откладывая платок в сторону и заталкивая сигарету в свой длинный, сантиметров в двадцать, мундштук.

— Нет, я думаю, это не так, — сказал он спокойно, без тени тщеславия или ложной скромности. — Было бы удивительно, если бы я ничего этого не сделал. В конце концов, мой долг перед обществом за все, что оно сделало для меня, достаточно велик: моя порядочность не позволила бы спокойно глядеть на мир, если бы я знал, что я не приложил никаких усилий, чтобы закрыть этот долг.

— Как мало богатых молодых людей считают так же, — сказала миссис Пирс спокойно. — И как же я желаю, чтобы таких, как ты, было больше!

Разговор теперь обратился к другим, более легким темам для обсуждения: сплетням и энергичным, но поверхностным спорам. Миссис Пирс возобновила разговор с Ховардом и Полли; дальше на ступенях Розалинда, Сихольм, темненькая девушка по имени Рут, и Джордж Торнтон болтали, сплетничали и смеялись с очаровательной непосредственностью молодежи, а Джоэль и мисс Тельфайр ушли в нетерпеливое и возбужденное обсуждение искусства. Джоэль по большей части слушал с жадной, уважительной внимательностью, нагнувшись к собеседнице, чтобы не пропустить ни слова, с тем преданным и любезным почтением, которое отличало все его отношения с женщинами. А мисс Тельфайр между тем вела большую часть беседы в режиме монолога. Она говорила так же, как выглядела, и одевалась, и поступала, и так же, какова она была: хрупкая, пустая, нервная, деликатная, искусственная и резкая, как драгоценный сувенир из Китая, как одна из тех дорогостоящих, редких, блестящих маленьких безделушек, которые заполнили ее дом, ее жизнь и все ее интересы.

— Нет, Джоэль, — возражала она необыкновенно пронзительным голосом, радостным, деликатным, но невероятно резким и решительным. — Ты абсолютно не прав! Ты полностью ошибаешься насчет этого! Эту вещь даже при самой невероятной игре воображения нельзя назвать Сиенской! Это чистая Равенна, идеальная Равенна! Абсолютная! — воскликнула она, качая своим гладким, будто эмалированным личиком в знак упрямого осуждения. — Это не что иное в целом мире, как самая чистая и самая совершенная Равенна — притом Равенна четырнадцатого века!

— Нет! Нет! — воскликнула она резко, прерывая его, не давая вставить ни слова, и упорно покачала головой, когда он, улыбаясь, попытался вклиниться с несколькими произнесенными вежливым шепотом словами сомнения. — Мое дорогое дитя, ты чертовски не прав! Ты не знаешь, что говоришь!.. Я была авторитетом в этих вещах еще до того, как ты родился! Да я успела забыть о Равенне больше, чем ты когда-либо знал!.. Нет!.. Нет!.. Абсолютно нет!.. Ты кругом не прав!

Юноша воспринял эту упрямую, высокомерную и почти оскорбительную отповедь, как он всегда делал — шепотом выразив благожелательное смирение и в полной мере проявив свою прекрасную добродушную натуру: Джоэль тихо и с энтузиазмом смеялся над ее высокомерным и презрительным отрицанием, как если бы просто стал жертвой необычайно нежной, безобидной и радостной шутки.

В этот момент, как раз когда Юджин, переполненный чувством обиды и недовольства, слушал голый и неприкрытый, амбициозный, оскорбительный и пронзительный голос мисс Тельфайр, Розалинда Пирс поднялась со своего места на ступеньках террасы, оставив там других молодых людей, быстро побежала туда, где сидел Юджин, и села рядом с ним.

— А что же вы сидите здесь без компании? Так тихо и так одиноко… — спросила она своим теплым, сладким, красивым и ласковым молодым голосом. — А я могу посидеть здесь и поговорить с вами?

Говоря эти слова, Розалинда взяла его под руку и сжала его руку в своей. Вся жизнь и характер этой прекрасной, тонкой, милой девушки были в этом простом, естественном, спонтанном жесте. Этот жест сделал то, что никогда не смогли бы сделать слова, объяснил то, что не смогли бы объяснить многие годы жизни со многими людьми: в одно мгновение он сообщил ему всю суть жизни Розалинды, рассказал ему, что она за человек. И оказалось, что человек она невероятно хороший и красивый.

— О чем вы думаете все то время, что сидите здесь? — прошептала она своим низким, приятным голосом. — Я смотрю, что вы сидите, слушаете, смотрите на нас и в то же время будто бы находитесь за миллион миль отсюда. О чем вы думаете? Что мы все ленивые, мелкие и ничего не делаем, и ни на что не годны, кроме как на болтовню и сплетни о других бесполезных людях, таких же, как мы?

— Почему же? Нет… нет! — пробормотал он. — Ну… Совсем нет! — Он смотрел на нее с красным от смущения лицом, но в ней не было ни капли лукавства или издевательства. Она не была достаточно умна для сарказма или злобы и не была достаточно остроумна для иронии; она была существом, полным невинности и пыла, без глубокого интеллекта, но полной тепла, щедрого энтузиазма и привязанности.

— Я… я думаю, что вы хорошие, — выпалил он. — Я думаю, что вы прекрасные!

— Вы так думаете, дорогой мой? — тихо сказала она. — Ну на самом деле мы не такие… — она притянула его к себе жестом, полным дружеской близости, и скачала: — Давайте оставим их всех на несколько минут. Я хочу поговорить с вами.

Они встали (ее теплая рука все еще лежала в его руке) и пошли вдоль террасы, вокруг больших, побелевших от лунного света крыльев дома, на дорогу, которая овалом загибалась перед ними.

— И мы действительно вам понравились? — спросила она, когда они шли по дороге от дома под глубокой, полной ночных тайн сенью больших деревьев, через которые свет луны светил и шевелился на земле мотыльками света. — А вам нравится Джоэль? Вам кажется, что он хороший человек?

— Я… я думаю, что он лучший товарищ в мире, — сказал Юджин. — Он… он слишком хороший!

— О, он святой, — заверила Розалинда тихим, сладким голосом. — Никогда не было на земле человека, подобного ему: он прекраснейший из всех, кого я когда-либо знала… Не правда ли, люди вообще замечательные? — сказала она, повернулась, остановившись на залитой лунным светом дороге, и посмотрела на него. — Я имею в виду, конечно, среди людей есть много мелких и подлых… и бесполезных… и каких-то неполноценных, что ли, как… как… ну, как некоторые из этих людей, которых вы встретили там сегодня вечером… Но все равно есть что-то хорошее в каждом из них — даже у бедного Ховарда Мартина в душе что-нибудь да найдется милое и хорошее: у него доброе сердце — действительно доброе, он хочет быть смешным и развлекать людей, он хочет, чтобы все были счастливы и хорошо проводили время… А когда вы встречаете такого потрясающего человека, как Джоэль, это стоит всего остального, не так ли?.. Или Джордж Торнтон — он вам понравился? Вам не кажется, что он тоже потрясающий человек?

— Он, кажется, хороший человек, — ответил Юджин с некоторым трудом. — Видите ли, я… я никогда не встречался с ним до сегодняшнего вечера.

— О, вы обязательно полюбите его, когда поближе с ним познакомитесь, — серьезно и искренне сказала девушка. — В него все влюбляются… Он такой же святой, как Джоэль… и он такой храбрый, и добрый, и хороший… А его жизнь такая кошмарная!

— Кошмарная? Я… я думал, что он сказал…

— О, это правда, голубчик, — у него действительно есть все, что только можно, в этом смысле — в смысле денег, я имею в виду. Он ужасно богат: один из самых богатых молодых людей в мире… Только он не тратит свое состояние на себя, он раздает деньги на благотворительность, и потом… Видите ли, дорогой, Джорджу выпала несчастная судьба с самого начала его жизни… Его отец умер в бреду, будучи совершенно сумасшедшим, и безумие в его семье передавалось веками из поколения в поколение; его мать была ужасная женщина, бросила его, когда он был еще ребенком, и сбежала с любовником. Джордж был воспитан тетей, сестрой отца, которая тоже была наполовину сумасшедшей… Сейчас он живет в полном одиночестве в большом поместье, которое он унаследовал… У него есть брат Дик, который на два года старше, чем сам Джордж. И он провел практически всю свою жизнь, присматривая за Диком.

— Присматривая?

— Да, — тихо сказала девушка, — Дик тоже сумасшедший: у него бред, он настоящий маньяк. К нему даже пришлось приставить охрану, они должны наблюдать за ним каждую минуту. А когда Джордж приходит к нему, Дик пытается убить его… Но Джордж так любит его, он отдал бы свою жизнь за него, он делает все от него зависящее, чтобы Дик был счастливым, а Дик при этом ненавидит его так, что он убил бы брата, если бы только мог… И этот ужас висит над Джорджем все время, он не может забыть об этом ни на мгновение, это разрушило всю его жизнь и сделало его несчастным… И все же вы никогда не увидите его горя, когда разговариваете с ним: он никогда не упоминает это, он всегда относится к людям одинаково, такой добрый, хороший, деликатный и никогда не думает о себе.

— Понимаю. И в этом как раз причина, почему он изучает все эти философские течения — про Христа, и Сократа, и Конфуция?

— Да, — тихо сказала она. — И еще про Будду. Я так думаю… Он никогда не признает это… он никогда не говорил так… и, конечно, никто бы не решился впрямую спросить его… Но я думаю, в этом причина… Там что-то… такое отчаяние… потерянность… в его глазах иногда, — сказала она медленно, после паузы. — Это… на это невозможно смотреть… это… Думаю, это похоже на взгляд, который можно было бы увидеть в глазах утопающего.

— И вы думаете, что он может бояться… безумия?

Она немного помолчала, не ответила ему напрямую.

— Он изучал буддизм на протяжении последних двух лет, — сказала она. — Он приглашал всякого рода людей в дом, чтобы они научили его… Индусы, мистики, ученые — образованные люди… и он… становился все больше и больше… Я не знаю, — призналась она озадаченно. — Я не знаю, как можно было бы назвать его — мистиком, наверное? — она опять замолчала, а потом добавила как ни в чем не бывало: — Он собирается в Индию в следующем году.

— Чтобы учиться?

— Да, я думаю, — сказала девушка и снова замолчала. — Каким-то образом… О, это ужасная мысль, — оборвала она сама себя через мгновение, понизив голос, — но иногда я думаю, что Джордж никогда не вернется из этого путешествия… Может быть, — заключила она тихо, — может быть, именно поэтому мы все его так любим… Это как любить кого-то, кто такой храбрый, и добрый, и кроткий, и знать, что он должен умереть.

Некоторое время они молча медленно шли вниз по залитой лунным светом белой дороге.

— Я хотела бы, чтобы вы также познакомились с Карлом, — сказала она. — Он кажется очень холодным и отчужденным на первый взгляд, но это только его внешняя особенность поведения. Он действительно один из самых прелестных, милых людей, которые когда-либо жили на земле… Вы знаете, — воскликнула она после паузы, — мы собираемся пожениться в октябре.

— Да, я знаю. Джоэль сказал мне… Будете жить здесь, я имею в виду, в этой стране?

— Нет. Боюсь, что нет… Видите ли, Карл на дипломатической службе, а они вынуждены очень много ездить. Они должны ехать туда, куда их посылает начальство.

— И куда вы отправитесь в первую очередь? Вы уже знаете?

— Да, я думаю, в этот раз они отправят его в Париж.

— Будет ли вам хорошо там? Как вы думаете, вам понравится жить в Париже?

— Конечно, — она одарила юношу своей богатой, теплой, легкой улыбкой. — Мне вообще ужасно легко угодить… мне все нравится… я счастлива в любом месте — там, где я сейчас нахожусь. Это очень плохо, да? — спросила она с доброй, слегка поддразнивающей улыбкой.

— Нет, это очень хорошо, что вы… Вы когда-нибудь раньше бывали в Париже?

— Да, — воскликнула девушка сочным, полным, энтузиазма тоном, — и я люблю его. Я обожаю его. Я изучала музыку там. Мы с мамой жили там в течение двух лет, пока я не закончила учебу.

— Но теперь вам придется выучить шведский, немецкий, и итальянский, и испанский, и русский — все эти языки… Теперь, когда вы выходите замуж за дипломата. Не так ли?

— О, да, — она рассмеялась сладким, беззаботным смехом. — Выучить их все! Я должна буду стать маленькой ходячей школой иностранных языков Берлитца — но я и не думаю особо возражать: я, конечно, глупая, но мой муж такой добрый и умный, что я уверена, что он меня всему обучит несмотря ни на что.

— И вы будете жить в Париже, Риме, Лондоне и Берлине — во всех этих местах, да?

— Да, дорогой, — сказала она прелестным теплым голоском, в котором всегда было что-то материнское, этакий терпеливый, радостный и добрый юмор, — и в Копенгагене, и в Стокгольме, в Бухаресте и Мадриде, даже в Пого-Пого, или в Китае, и в Перу — всюду, куда начальство мужа пошлет нас. Мы будем как два международных бродяги, дорогой, — вот какую жизнь мы будем вести.

— Боже! — прямо и искренне выпалил Юджин. — Но это звучит замечательно! Какое счастье для человека! И какое счастье для вас в вашем возрасте!.. Но не станет ли от такой жизни все это — это место, ваша родина — казаться ужасно далекой и чужой, когда вы станете вспоминать о ней?

— Да, — негромко сказала девушка и добавила так тихо, что казалось, она не говорит, а просто выдыхает слова, так тихо, что он едва мог слышать ее, — и невероятно прелестной!

Он какое-то время смотрел на нее с огромным удивлением: она всплеснула руками, прижав их к груди естественным и простым жестом, лунный свет создавал магический ореол вокруг шелковых прядей ее каштановых волос; вдруг он заметил, что на ее глазах блестели слезы.

— Очень, очень далекой, — сказала она, понизив голос, — и чрезвычайно красивой… Вы видите, — продолжала она просто, — это мой дом… Я здесь родилась, и я люблю это место! — она на минутку замолчала, а потом тихо, как будто небрежно, сказала: — Не кажется ли вам, что это место — эта сельская местность — очень красиво?

Он какое-то время не отвечал ей: сначала он даже не понял, что слышал ее голос. Он продолжал смотреть на нее с комическим выражением, отвисшей челюстью, как будто гипнотически зачарованный. Он чувствовал себя странно, совершенно сбитым с толку, полным какого-то неуместного чувства удивления — своего рода онемения, абсурдного остолбенения; ему казалось, что, если бы он прочитал все книги и стихи в мире, а затем попытался представить себе кого-то столь же невероятно прекрасного, как эта девушка и пейзаж вокруг нее, он никогда не смог бы, даже с натяжкой, приблизиться хотя бы на миллион миль к этой неземной красоте.

За ее спиной луна создавала Розалинде нечто вроде округлого нимба из заколдованного сияния; платье, которое было на ней, казалось сотканным из какой-то восхитительной паутинки лунно-голубого оттенка, которая будто бы получилась из самой субстанции лунного света — плавающей, колышущейся, как воздушные струйки волшебного дыма. Но сама Розалинда была прекрасной, сладкой и сильной, как земля вокруг нее: в ней не было ничего от эльфийских фантазий, от воздушности, тонкости и мимолетности нимф. Она была горячая, с развитым телом, девушка, с широкими бедрами, так хорошо подходящими для деторождения; по природе своей теплая, мягкая и нежная, как корова, но при этом сияющая и прекрасная в своем чудесном девичестве, и полная сладости, силы, нежного веселья и радости.

Она стояла посреди белой пустой дороги, заколдованное сияние луны проливалось на нее, а Юджин смотрел на нее недоверчиво, как человек, который встретил во сне некое видение и не знает, спит он или бодрствует, и все-таки все это время знает, что происходящее реально. Потом он оторвал очарованный взгляд от девушки и посмотрел вниз, на лунно-белую дорогу, и даже несколько раз топнул ногой по залитой белым лунным светом земле, чтобы убедиться, что все это реально, а затем поднял голову и посмотрел на девушку еще раз. Повернувшись, Юджин увидел огромные прелестные поля и луга, спящие в лунном свете, и коров, стоящих на коленях лицом к нему, с их странными, спокойными и кроткими взглядами, или смотрящих в одну сторону и медленно двигающихся к нему через озаренные луной пастбища, пока их зубы сладко и мучительно тянут и перемалывают траву. Потом он перевел взгляд на темный, спящий ночной лес, со всей его таинственностью, и очарованием, и дикой, торжественной радостью, и тайными страхами. А дальше были все огромные и случайные складки и извилины спящей, зачарованной луной земли, и далекое лунное сияние и подмигивающие блики, как будто поблескивают серебряные спинки сельди в реке, и танцующие гребни огня, и вся тьма, прохлада, и полная тайн бархатная грудь странной и тихой реки, призрачной реки, огромной реки Гудзон, что вечно течет по темной и тайной земле, храня в себе источники своих неглубоких приливов и отливов, а в ночное время, в темноте, бесшумно несет свое течение, вечно течет, беззвучно, как время и молчание, мимо странной и полной секретов земли, таинственной земли, мимо спящих больших городов, мимо потерянных и одиноких маленьких городков темной Америки.

Все это было так странно, так невероятно прекрасно, так навязчиво знакомо — великий и небрежный пейзаж Америки, — и все это казалось, несмотря на слова, несмотря на убеждения, настолько неотъемлемой частью жизни этой девушки, а она — его частью, что все призрачные секреты тайной земли, тихой реки, и вся эта сладость, ароматы, и плодородие, и непринужденный уют, и неизреченная красота — вошли в нее, вскормили ее жизнь, придали ей некое особое качество и, как торжественная музыка, вмешались в ток ее крови, в ее жизнь и душу навсегда, так что теперь было невыносимо видеть, что Розалинда собирается покинуть этот край. Юджин почувствовал всю жестокость и разорительность этой потери, напрасность этого разрушительного расставания. Потери, которая коснется не только жизни этой девушки, но жизни огромной земли, всей Америки; потери такой, как если бы редкий, восхитительный цветок был жестоко вырван с корнем из единственного клочка земли, который мог породить, кормить и растить его и который отныне будет из-за этой заветной потери лишен чего-то прекрасного. И от этого чувства слепая, горькая обида поднялась в душе Юджина: вся его жизнь, весь его дух были настроены против того, чтобы Розалинда уезжала, и в его душе неумолимо протестующий голос упрямо твердил:

— Почему она должна уезжать? Почему она должна потеряться навсегда? Почему она должна выйти замуж за этого проклятого шведа?

В свете громадной луны, который заливал поле у дороги, пасущиеся коровы медленно двигались к ним, вытягивая из земли ароматную луговую ночную траву со сладкой, спокойной мучительностью, с суетливыми шорохами, со звуками ударов сухих хвостов.

Девушка подошла к проволочной ограде, и одна из коров, рассмотрев ее серьезным, нежным взглядом, медленно подошла к ней, гремя прутьями ограды, просунула нежную, гибкую голову через прутья и уткнулась носом в ее мягкую ладонь.

— Она, кажется, знает вас, — сказал юноша.

— Да, — ответила девушка. — Я знаю их всех по именам, и все они знают меня. Я давала им всем имена: вот эту, например, зовут Пеструшка. Разве они не прелестные существа? — сказала она тихо, гладя корову. — Такие… такие… нежные домашние питомцы, — произнесла она, — с добрыми взглядами и большими мягкими глазами. Они все меня знают и приходят ко мне, когда я называю их по именам.

Другие коровы и вправду стояли на месте, повернувшись к ней изящными нежными мордами, медленно поглядывая на нее. Так же медленно они начали двигаться к ней, издавая прохладный, сладкий шелест, шурша ночными травами. Лунный свет рассыпался по их коротким, изогнутым рогам, богатыми яркими брызгами ложился на их пятнистые шкуры, на их забрызганные навозом огузки, отражался в мягких глазах и освещал их медленные, нежные, чудесные, длинные, изящные головы.

И все это было так замечательно — спящие леса, очарованные луной поля, медленные, легкие движения залитых лунным светом пасущихся коров, и все ароматы ночи, травы, клевера, и луговых заклятий, и магия тепла и красоты девушки, и ее сладкий, тихий голос рядом с ним в лунном свете, — что Юджину показалось, будто вся его прошлая жизнь была лишь прелюдией, подготовкой к этому чуду. Он не знал, что сказать, его разрывал на части дикий поток нежности и страсти, он чувствовал, что должен что-то сказать ей, так или иначе, но у него не было слов, чтобы выразить это; он схватил ее за руки и пробормотал:

— Послушайте, если я даже проживу миллион лет, я никогда не забуду, какая красивая река была сегодня вечером, и луна, и как Джоэль встретил меня, а затем я познакомился с вами, и вашей матерью, и вашими друзьями там в лунном свете… и эта река внизу… и теперь эта прогулка с вами, эта дорога… поле… и все эти коровы там в поле — и вы здесь! Ох, черт возьми, — вскрикнул он неразборчиво и бессвязно, — вы самая лучшая девушка, которую я когда-либо видел во всей моей жизни!.. И это место… сегодня здесь… самое замечательное…

— Давайте пойдем, — тихо сказала она, рассмеявшись теплым, юным смехом, и снова взяла его за руку. — Мы должны вернуться: все остальные будут ждать нас. Но это было прекрасно, не так ли?

— Но почему… — пробормотал он неразборчиво и схватил ее руку. — Нуда! Ей-богу! Ей-богу!

Когда они вернулись в дом, гости уже собирались уезжать, но заинтересованно сгрудились вокруг Джорджа Торнтона, который показывал им гимнастику.

— И вот еще, — говорил он очень тихим, уютным, глухим голосом, — вот еще упражнение, которое вы можете попробовать, — с этими словами он лег и вытянул свое небольшое, изящное тело, сухое и жесткое, как орешник гикори, и гибкое, как хлыст, так, что оно совершенно распласталось на кирпичном полу террасы.

— Попробуйте это как-нибудь на досуге, — продолжил он тихим, ровным тоном, странно приглушенным, почти мрачным и в то же время очень звучно раздающимся в глубокой лунной тишине ночи. — Попробуйте просто полежать на спине некоторое время вот так.

Джордж лежал, маленький, изящный, восхитительно гибкий и полностью расслабленный.

— А что потом? — уточнила миссис Пирс заинтересованно. — Что выделаете потом, Джордж?

— Ничего, — ответил молодой человек глухо и спокойно. — Вы просто лежите, и такая поза расслабляет вас: индус показал мне, как это правильно делать.

— Да это кто угодно может сделать! — запротестовал Ховард Мартин своим манерным женственным голосом. — Даже я мог бы сделать это, Джордж!

— Это не так просто, как вы думаете, — сказал Джордж. — Видите ли, — продолжал он тихо, — в действительности требуется гораздо больше усилий, чтобы быть расслабленным, чем большинство из нас думают. Почти все мы буквально завязаны в узел: то есть гораздо больше напряжены, чем мы думаем. Что вы в этом упражнении должны сделать, — продолжал он своим тихим и безжизненным, лишенным всяких интонаций голосом, — так это расслабиться… совершенно расслабиться… просто дать каждой частице вашего тела расслабиться. Вы должны лежать так, чтобы все — затылок, плечи, позвоночник… все тело — совершенно плоско распласталось на полу. Вот так, — сказал он, просто лежа на спине. Его голос исходил с пола, от тела, которое казалось неживым, с тихой и странной звучностью. — Это не так просто сделать, но вы можете освоить это, если будете стараться.

— О, посмотрим! Я попробую! Я буду стараться! — воскликнул маленький Ховард Мартин, добродушно и с таким естественным рвением, которое было одним из его действительно милых и привлекательных качеств. И, оставаясь совершенно невозмутимым, несмотря на смех всех собравшихся, он тут же лег и вытянулся рядом с Джорджем: его щеголеватая маленькая фигурка выглядела неописуемо комично, когда он пытался следовать инструкциям Джорджа и подражать его позе.

— Ну как я, Джордж? — через некоторое время сказал он, не двигаясь. — У меня получилось?

Джордж повернулся и несколько секунд зорко наблюдал за ним.

— Нет, — тихо сказал он, — пока что не получилось, Ховард. Понимаешь, тебе надо полностью вытянуться. Все твое тело должно быть вялым, без малейшего напряжения — расслабиться, — так чтобы вся твоя спина лежала на поверхности совершенно плоско.

— Ноя плоский! Я и так плоский! — маленький Ховард запротестовал таким яростным, возмущенным и смешным тоном, что вызвал взрыв искреннего смеха, и даже Джордж улыбнулся тонкой и серьезной улыбкой. — Боже ты мой! — продолжил Ховард умирающим голосом, когда смех утих. — Да если я стану еще хоть чуть более плоским, я буду чувствовать себя как блин!

— Нет, Ховард, — тихо сказал Джордж Торнтон после очередной паузы и молчаливого наблюдения. — Все еще не получается. Понимаешь, на самом деле твоя спина выгнута дугой… ты не расслаблен… Твоя спина не лежит на полу. Весь смысл в том, чтобы заставить себя лежать плоско, как доска… вот так, — и пальцами своей небольшой, но сильной, бронзово-загорелой руки молодой человек нежно, но твердо толкнул живот Ховарда вниз к полу. Ховард протестующе проворчал, но старательно распластался еще сильнее, после того Джордж отнял руку; Торнтон, внимательно посмотрев на него несколько секунд, одобрительно кивнул и сказал:

— Да, это лучше. Вот сейчас получается. Но тебе действительно нужно тренироваться каждый день. Это выглядит просто, но это трудно сделать.

— Но, Джордж, — вклинилась в беседу миссис Пирс, как только Ховард вскочил на ноги, — ты лучше расскажи нам вот что. Что мне действительно было бы интересно узнать, это как ты поддерживаешь свою прекрасную фигуру, будто у первоклассного атлета! И талию, как у танцовщицы! Мой дорогой сэр, это вечное проклятие женщины: так что если ты сможешь сказать мне, что делать, чтобы убрать лишнее с талии и бедер, я буду вечно благодарна тебе!

На самом деле миссис Пирс лукавила: она и сама выглядела стройной и хорошо натренированной, как скаковая лошадь, но Джордж, все еще лежа на полу, спокойно ответил;

— Ты когда-нибудь пробовала делать такое упражнение, Ида? Я думаю, ты найдешь его очень полезным для поддержания тонкости талии. Итак, ты ровно лежишь на спине, вот так. Держишь руки ровно по бокам — ты не должна поднимать их или голову. Ноги тоже держишь прямыми… нельзя сгибать их в коленях, а затем… — медленно, с бесконечной силой своих твердых мускулов и стройной, жилистой выносливостью, он иллюстрировал свои слова движениями, — ты поднимаешь ноги под прямым утлом к телу — снова выпрямляешь и опускаешь — поднимаешь— опускаешь — поднимаешь — опускаешь… Если ты будешь делать это сто раз в день, когда встаешь и когда ложишься спать, я не думаю, что тебя когда-либо впредь будет беспокоить жир на талии, — заключил он тихо.

— Я знаю, — прошептал Джоэль, рьяно кивая в знак согласия. — Я пробовал это упражнение. Оно отличное. Но сто раз — это так много! Это больше, чем большинство людей могут сделать с первого раза!

— Да, — сказал Джордж тихо. — Но можно привыкнуть, если будешь делать это каждый день! Я могу сейчас сделать это упражнение сто раз без труда, — спокойно добавил он.

— О, конечно! — немедленно прошептал Джоэль. — Но ведь у тебя мышцы сильные и твердые, как скала, Джордж. Ты можешь сделать все что угодно!

— Но это упражнение совсем не выглядит трудным, — снова высказался Ховард с веселой уверенностью. — О, я знаю, что легко и просто смогу сделать так же! — жеманно заверил он. И без дальнейших церемоний, пока все смеялись, он потянулся, вытянул ноги в щеголеватых фланелевых брюках, как Джордж объяснил ему, а затем медленно поднял их, опустил, снова поднял… на этот раз с таким болезненным хрюканьем, что все снова разразились гомерическим хохотом. После четвертого раза он был вынужден сдаться, признав свое поражение с болезненным восклицанием: — Господи! Да если бы меня вправду заставили сделать это сто раз, меня бы осталось только оттащить к гробовщику! — и снова поднялся на ноги.

— Кроме того, — сказал Джордж тихим, приятным голосом, — я думаю, ты, Ида, найдешь вот это упражнение полезным для укрепления мышц спины и живота. Ты изгибаешься, — сказал он, — ты изгибаешь шею и ноги, чтобы образовать мостик, — и тут же его сильная, грациозная, пропорционально сложенная фигура изогнулась в мостик легко и изящно, подобно луку, — потом опускаешься вниз медленно, вот так, — сказал Джордж, медленно опускаясь на землю, и изгибаешься снова, вот так, — он опять легко и изящно изогнул свое тело, как лук.

— О, но мне кажется, это ужасно трудно сделать, Джордж! — запротестовала миссис Пирс. — Я никогда не научусь это делать: это же настоящий цирковой трюк!

— Нет, — ответил Торнтон своим тихим и невыразительным голосом, — ты можешь сделать это, Ида. Конечно, это и вправду трудно поначалу, но легкость придет с практикой… Это упражнение сделает тебя очень сильной, — продолжал он как нечто совершенно само собой разумеющееся. — Вы видите это, друзья? — он снова выгнул свое гибкое, будто хлыст, тело и держал его в этой позе, — Я мог бы сохранять такое положение сколь угодно долго — это делает тело сильным и твердым, как железный гвоздь, — продолжал он спокойно и без тени тщеславия или застенчивости. — Более того, в такой позе я мог бы выдержать тяжесть тела другого человека без каких-либо затруднений — и даже поднять его на себе!

— Не может быть! — прошептал Джоэль изумленно. — Просто невероятно!

— И вовсе нет, — возразил Джордж тихо. — Это самая простая вещь на земле, если только ты привык к этому упражнению. Иди сюда, Ховард, — спокойно позвал он, не меняя своей выгнутой, как лук, позы. — Садись на меня.

— Садиться на тебя? — переспросил Ховард с комическим недоумением. — Но куда, Джордж?

— На живот, — ответил Торнтон. — Давай, не бойся, — сказал он, улыбаясь своей тонкой, серьезной улыбкой при виде колебаний Ховарда. — Все в порядке. Ты не причинишь мне боль, уверяю тебя. Садись же.

— Как? Вот так? — спросил Ховард, присел на корточки, осторожно и деликатно, устроился на выгнутом дугой теле Джорджа и принялся оглядывать его с таким комично обеспокоенным и любопытным выражением, что все снова разразились искренним смехом. — Так нормально? — уточнил он с тревогой, глядя на Торнтона.

— Да, отлично, — сказал Джордж. — А теперь подожми колени и держи их руками, чтобы весь твой вес был перенесен на меня… Хорошо! А теперь… ты готов? Раз, два… Раз, два… Раз, два! — его гибкое, как хлыст, тело ритмично поднималось и опускалось, изгибалось и выпрямлялось, а маленький Ховард сидел на нем, глядя вокруг с выражением испуганного, свернувшегося в клубочек манекена. Когда демонстрация была закончена и оба молодых человека встали на ноги, лицо Джоэля лучилось восхищением, и он заговорил изумленным шепотом:

— Просто невероятно!

Потом заговорила миссис Пирс, ее голос был сильнее, громче, пронзительнее: медленный, решительный, утвердительный:

— Джордж! Я… думаю, что… Это просто поразительно — я думаю… Самое поразительное…

Она потеряла дар речи и просто смотрела на него, тихо и спокойно стоявшего перед ней, со всей своей прекрасной, гибкой грациозностью и неподвижностью; Торнтон улыбнулся серьезной, редкой улыбкой и совершил единственный веселый и игривый поступок за весь вечер:

— Но на самом деле, Ида, — тихо сказал он, продолжая медленно улыбаться ей своей тонкой улыбкой, — если уж ты так беспокоишься о том, чтобы сохранить девичью фигуру, как-нибудь обязательно попробуй вот что. — С этими словами он прогнулся назад, изящный и гибкий как хлыст, достал кончиками пальцев до пола и вдруг, с восхитительной грацией и скоростью и совершенно не сдвигаясь с места, прокрутил десяток прекрасных колес, которые бы сделали честь даже цирковому акробату.

Он изящно и без всяких признаков усталости встал на ноги, собрав овации беззвучного удивления, шквал искренних аплодисментов.

Но теперь все же пришло время для расставания: на дороге перед домом послышался звук двигателя, и через мгновение служанка тихо вышла на террасу и сообщила мисс Тельфайр, что ее машина подана. Она накинула вечерний плащ на хрупкие, будто точеные из слоновой кости плечи (они были очень похожи на какой-нибудь редкий дорогой фарфор из ее же собственной коллекции), протянула руку миссис Пирс быстрым и решительным прощальным жестом и повернулась уходить, говоря своим звонким, резким голосом:

— Ну, дети, я вас покидаю… Ах да, Джоэль, — сказала она, останавливаясь на мгновение, — я жду тебя и твоего юного друга завтра у меня дома на чай.

— А ты идешь в бассейн завтра утром, Маргарет? — крикнула миссис Пирс ей вслед.

— Этого, моя дорогая, я тебе пока не могу сказать, — ответила она. — Если не будет вызова из города. Поживем — увидим. Спокойной ночи, все! — и она зашла через залитую лунным светом дверь в дом.

Миссис Пирс стояла у подножия лестницы, исследуя «этого молодого незнакомца из внешнего мира» с терпеливой, но холодной и отстраненной улыбкой, выражающей безличное любопытство:

— Джоэль рассказал мне, что вы любите не спать всю ночь и бродить по округе. Что вы делаете в этих своих исследовательских экспедициях?

Он хотел ответить ей просто, но красноречиво, с изяществом и теплотой; он хотел нарисовать ей прекрасную картину своих полуночных странствий, чтобы очаровать мать своего друга и вызвать ее интерес. Но ледяная безличность улыбки этой женщины, гордое и надменное великолепие ее лица тут же убили весь пыл энтузиазма и убежденности, с которым он хотел говорить. Юджину показалось даже, что мышцы его языка онемели, сделались толстыми и неповоротливыми. Он стоял, неловко пялясь на нее, с жалким видом; и, наконец, вспыхнув гневом и досадой на свой косный, глупый, неповоротливый язык, запинаясь, ответил:

— Я… ну, просто брожу… — пробормотал он. — Я… ну… я гуляю, знаете ли…

— Вы — что, простите? — переспросила она достаточно любезно, но резко, с повелительной интонацией, которая сказала ему, что она, должно быть, уже устала терпеть его заикания, бессвязную речь, его неловкое бормотание.

— Ах! Вы гуляете! — воскликнула она с видом мгновенного озарения, как будто ее недоумевающий ум только теперь сподобился перевести бормотание Юджина на нормальный человеческий язык. — О… — сказала она тихо, секунду посмотрев на него с застывшей ледяной улыбкой, — ну конечно, это вы и делаете.

Ему казалось, что эта краткая реплика была отягощена холодным безразличием неприятия: в ней он, казалось, почувствовал неприступное равнодушие холодной отстраненности миссис Пирс — зияющей пропасти, которая отделяла ее жизнь от его. Уже казалось, что она отвернулась от него, отвергла его, сочла недостойным даже того мимолетного заинтересованного внимания, которое она уделила ему. Но через некоторое время, продолжая смотреть на него со своей сверкающей, ледяной, отстраненной, но все же беззлобной улыбкой, миссис Пирс продолжала:

— А что вы делаете, когда гуляете? Куда вы ходите?

Куда? Куда? И в самом деле, куда он ходит? Его разум отчаянно нащупывал весь ночной рисунок его скитаний по городу — по грациозной, призрачной паутине Манхэттена, с бесплодной угловатостью его улиц, расколотыми, похожими на айсберги, парящими над землей потрясающими высотными зданиями, с молчаливой замороженной суровостью старых улочек, застроенных обшарпанными коричневыми домами из грязного кирпича и ржавого, изъеденного от времени камня.

О, он думал, что сможет рассказать ей все, что можно было бы рассказать, что мог знать молодой человек, что мог знать любой человек о ночи, времени и темноте и о темном тайном сердце города; о том, что похоронено в сумерках, о тайном сердце всей Америки. Он думал, что расскажет ей все, что человек может знать об огромной ночи, и о молчаливых сердцах погребенных людей, об ожидании и нестерпимом желании, о том, что ждет там, ночью, на земле Америки, что похоронено в секретном центре ночного города, о немом едином языке невыносимого человеческого желания, молчании его единого сердца во всем его подавляющем красноречии, об огромном приливе, который накатывает в сердцах людей, темный и загадочный, как огромная вечная река; о том, что ждет, и не говорит ни слова, и что вечно молчит, но всегда знает, и нет слов, чтобы сказать о нем, нет языка, чтобы описать его; о том, что объединяет шесть миллионов заточенных в своих клетушках одиноких спящих людей в центре ночи и молчания, в огромных темных волнах бесконечной реки; и о всех наших похороненных песнях надежды, радости и дикого желания, что живут вечно в ночи и в Америке.

Да, Юджин думал, что сможет рассказать ей все это, но, когда он заговорил своим онемевшим и отчаянно непослушным языком, все, что он смог пробормотать, было:

— Я… я просто гуляю.

— Но где? — спросила она чуть более резко, по-прежнему глядя на него с ледяной, любопытной улыбкой. — Я очень хотела бы знать. Куда вы ходите? Что вы видите такого интересного? Что вы такого находите, из-за чего стоит не ложиться спать всю ночь напролет? Куда вы ходите в эти свои экспедиции? — снова требовательно спросила она. — По Бродвею?

— Да, — пробормотал он глухо, — иногда… и… иногда я еще хожу в центр города.

— В центр? — прохладная решительная пронзительность ее голоса, холодный серо-зеленый оттенок глаз сверлили его насквозь, как стальной бур. — Но куда именно в центр? В Бэттори?

— Н-н-ну да… иногда… И… и вдоль Ист-Сайда тоже, — пробормотал он.

— Где? — резко, повысив голос, переспросила она. Миссис Пирс по-прежнему улыбалась, но явно была в нетерпении, недовольная бессвязным бормотанием его ответов. — О! В Ист-Сайде! — наконец воскликнула она с ледяной улыбкой озарения. — В кварталах многоквартирных домов…

— Да, да, — отчаянно поспешил продолжить Юджин, — и по Четырнадцатой авеню, и Второй авеню, и Гранд-стрит, и… и Деланси… и Бэттори, и все доки и пирсы, и все такое, — выпалил он, видя нетерпеливую, сияющую улыбку Джоэля, его добродушную надежду, и представляя себе, каким жалким клоуном он себя сейчас выставил.

— Но, полагаю, вы находите эти места ужасно скучными… — голос миссис Пирс теперь приобрел оттенок легкого, прохладного удивления. — И ужасно некрасивыми, не так ли?.. Я имею в виду, если уж вам захотелось побродить по городу ночью, вы можете найти что-то немного более привлекательное, чем Ист-Сайд, разве нет?.. В конце концов, у нас еще есть Риверсайд-Драйв. Я полагаю, там сейчас многое изменилось, но в моем детстве это было довольно красивое место. Или вот, например, парк? — сказала она убедительно, немного более добродушным тоном. — Если вы хотите прогуляться перед сном, ну, не лучше ли пойти в парк, где можно увидеть хоть какие-то деревья или немного травы?.. Или даже на Пятую авеню, или в район вокруг Вашингтон-сквер — эти места, насколько я знаю, весьма приятны глазу. Но Ист-Сайд! Боже мой! Мой дорогой мальчик, что же вы могли найти в таком месте, чем оно могло вас заинтересовать?

Он был безмолвен, застыл и испуган ее высокомерным великолепием, холодной и почти бесчеловечной отстраненностью. Юджин разинул рот, сглотнул, его губы дрожали; несколько секунд он делал беззвучные усилия, чтобы начать говорить, а затем пробормотал:

— Ну, там… можно найти… можно найти… Людей!

— Людей? — Ее тонкие брови дугообразно изогнулись, выражая деликатное удивление. — Ну конечно, вы найдете там людей! Людей можно найти везде… Только, — добавила она, — я не думаю, что можно найти много людей где бы то ни было в два часа ночи. Я думаю, большинство в такой час уже в постели. Даже в Ист-Сайде.

— Они… они ведь там, знаете, поздно ложатся.

— Но почему? — воскликнула она, теперь уже с добродушным, но откровенным нетерпением. — Вот что я пытаюсь у вас узнать!.. Зачем все это? К чему весь переполох? — шутливо сказала миссис Пирс, повторяя фразу, которая была очень модной в то время. — Что же их и вас так привлекает? Что они делают такого интересного, что даже полночи не ложатся спать?.. Действительно, — воскликнула она, — если это так забавно и интересно, я начинаю подумывать о том, чтобы пойти и посмотреть самой. Что они делают? — настаивала она. — Вот что я хочу знать!

— Они… ну… просто сидят и разговаривают.

— Но где? Где? — она даже повысила голос от откровенного отчаяния. — Мой дорогой мальчик, вот что я хочу, чтобы вы мне рассказали!

— О, в этих, ну… в закусочных, и ресторанах, и в барах, где нелегально продают спиртное, и… В общем, во всяких таких местах.

— Ага… — она кивнула с удовлетворенным видом. — Хорошо. По крайней мере, это мы выяснили. И вы, выходит, идете в такие места, чтобы… сидеть и смотреть, и слушать их. Так, получается?

— Ну да, — сказал он, беспомощно кивая: ее слова внезапно сделали все его попытки объяснить беспокойную и непрестанную сущность ночи такими бессмысленными, глупыми, жалкими, абсурдными. — Да, я хожу туда… иногда.

— И что за людей можно найти в этих местах? — с любопытством спросила она. — Я часто задаюсь вопросом, какие люди туда ходят?

Какие? Он смотрел на нее глупо, с отпавшей челюстью, невежливо пялился на нее, пытаясь что-то пробормотать, и не мог найти слова, чтобы ответить ей. Какие? Боже правый! Неужто есть слова, чтобы описать их? Какие слова могли бы когда-нибудь дать представление об этом огромном, кишащем человеческом рое, об его воздействии на человеческую душу в каждое мгновение из всех тех миллионов калейдоскопических ночных воспоминаний, что были у Юджина! Какие? Боже, Боже правый! Да всевозможные, собранные со всей земли, со всего мира, бессчетные, безымянные, роящиеся, и безграничное множество их! Какие? Бродячий компост из сотен народов и рас: евреи, ирландцы, итальянцы, негры, шведы, немцы, литовцы и поляки, русские, чехи и греки, сирийцы, турки и армяне, безымянная мешанина балканских племен, а также китайцы, японцы и щеголеватые маленькие филиппинцы — сотни языков, тысячи племен, бесчисленные колонии жизни, вливающиеся в город через узкие шлюзы с моря, все стекались на эту скалу жизни, чтобы присоединиться к бесчисленным пассажирам этого корабля из живого камня, все развивались и питались от колоссальной груди города — тысячи видов, одно вещество, сливались и воссоединялись там в сердце ночи, все двигались благодаря этой центральной, тайной, пробуждающей энергии, все вплетались, со всем их кишащим разнообразием, в огромную паутину Америки — со всем своим шумом, неприкрытой борьбой, слепыми и жестокими стремлениями, со всей своей злобой, невежеством и жестокостью, с ужасом, радостью и тайнами, и с бессмертной надеждой, и с вечной жизнью.

Какие люди?

Все, что он мог сделать, это ошалело посмотреть на нее, и снова бормотать по-дурацки, и заикаться, и наконец, выдать:

— Ну, там — там всякие люди, всевозможные, я думаю, — и отчаянно продолжил: — и потом… и потом еще есть причалы, и пирсы, и доки — и Бэттори, и Сити-Холл — и потом… и потом… — есть же мост! Мост действительно хорош.

— Мост? — подведенные карандашом брови снова изгибаются с удивлением, ледяным любопытством. — Какой мост?

Какой мост? Боже правый! Единственный мост, мост силы, жизни и радости, мост, который был размахом, криком, экстазом, который был воплощением самой Америки. Какой мост? Мост, чьи пролеты похожи на крылья, они воплощают в себе пространство, и радость, и восторг, и, как прекрасная музыка, навсегда примешались к его крови, и теперь всю его жизнь будут биться в его венах, в его пульсе как символ полета, и радости, и победы. Какой мост? Мост, на котором по ночам он ходил, и стоял, и смотрел тысячу раз, пока каждая нить его парящей паутины не отпечаталась узорчато в его памяти, и каждый камень двух потрясающих арок не занял место в его сердце, и каждая живая жила миллиона его телеграфных нервов не начала пульсировать в едином ритме с его собственным духом, с анатомией его души.

— Ну… Бруклинский мост, — пробормотал он. — Мост, он… очень хорош.

— Хорош? Но что вы имеете в виду?

Хорош… — этот заинтересованный ледяной вопрос снова пронзил его сознание, спутав мысли и лишив дара связной речи. Но в этот момент Джоэль, видя его мучительную неловкость, пришел к нему на помощь со своей невероятной, лучистой добротой, которая постоянно проявлялась в нем как доказательство его прекрасного характера.

— Гм. Да, — Юджин услышал, как Джоэль зашептал задумчиво и убежденно, — он так чертовски прав на этот счет, мам. Я ходил с ним пару раз — и мост вправду хорош!.. И в Ист-Сайде тоже есть своя красота, — прошептал он великодушно. — Я видел несколько таких красивых пейзажей: перекрестки, фасады магазинов, аллеи — какие там потрясающие цвета! Мне хотелось бы еще раз вернуться туда и нарисовать все это!

Миссис Пирс впервые разразилась смехом — громким, свободным и сердечным.

— Джоэль! — воскликнула она. — У тебя в голове рождаются самые безумные идеи, более сумасшедшие, чем у любого мальчика твоего возраста, которого я когда-либо знала! Если бы я не присматривала за тобой, я полагаю, ты бы рисовал исключительно какие-нибудь урны и пепельницы!.. Мой дорогой мальчик, — сказала она, смеясь, — уж лучше тебе придерживаться того, что ты рисуешь сейчас. Я не думаю, что у тебя большой опыт работы с жизнью простых людей. Если ты вправду хочешь на это посмотреть, я найду тебе много натуры прямо здесь, в Райнкилле или на ферме… Если хочешь посмотреть на жизнь простых людей, — здесь она остановилась и искренне расхохоталась, — поезжай завтра к бабушке и зарисуй выражения лиц ее девяти горничных, когда она скажет им, что решила остричь им волосы и сделать эту новую стрижку боб, потому что она так здорово гармонирует с новым декором дома. Ха-ха! Ха-ха-ха! — миссис Пирс откинула назад голову и снова засмеялась громким, свободным, искренним смехом над своим простым здоровым юмором; и Джоэль немедленно присоединился к ней с энтузиазмом, с лицом, сияющим от радости. — О, хотела бы я быть там, когда она поставит их в известность: вот тебе простая жизнь во всей красе! — сказала она.

— Просто невероятно! — прошептал Джоэль; его лицо все еще сияло ликующим весельем.

— Но нет же, — продолжила его мать более небрежно, весело и терпеливо, — сначала закончи то, что ты делаешь сейчас, закончи эти ширмы, которые ты пишешь для Мэдж Тельфайр, и вот тогда поговорим насчет жизни простых людей… Но я не думаю, что твой талант нужно развивать в этом направлении, — сказала она добродушно, но с иронической понимающей улыбкой. — Я ведь все-таки твоя мать и за все эти годы успела узнать кое-что о твоих способностях, и я не думаю, что их нужно развивать в этом направлении. Так что лучше придерживайся того, чем занимаешься сейчас. И если уж тебе так приспичит посмотреть на жизнь простых людей, просто дай мне сделать выбор… Ну, в общем, спокойной ночи, — тихо, ласково и добродушно сказала она Юджину, повернувшись к нему, прежде чем уйти наверх. — Джоэль так много рассказывал мне о ваших ночных привычках, что мне стало интересно встретиться с вами и узнать, чем же вы занимаетесь. Я рада, что тайна прояснилась… Очевидно, — сказала она с праздным холодным любопытством, — когда кто-то приезжает в одиночку и не знает никого в городе, что только ему ни приходится придумывать, чтобы найти себе хоть какое-то развлечение… Кстати, откуда вы родом? — спросила миссис Пирс.

— Я… ну… с Юга, — ответил он.

— О, — она посмотрела на него чуть дольше со своей холодной, неподвижной улыбкой. — Нуда, — сказала она. — Я вижу. Я так и подумала… Ну, дети, — сказала она, завершая разговор, — вы можете развлекаться, как хотите — выйти и заниматься какими угодно бесполезными делами, но не слишком близко к дому, — сказала она добродушно. — Твоя мать идет спать… Джоэль, — тихо сказала она, — ты, конечно, зайдешь ко мне, прежде чем ложиться.

— Да, мам, — прошептал он, восторженный, сияющий; его высокая, стройная фигура благоговейно наклонилась вперед, когда он смотрел на мать, его брови приподнялись с характерным выражением деликатного удивления, — ну разумеется!

— Очень хорошо, — продолжила она так же тихо. — Ну, а теперь спокойной ночи всем.

Повернувшись, миссис Пирс быстро пошла вверх по лестнице: высокая, великолепная, надменная фигура, изящно поддерживающая роскошные шуршащие юбки.

— А теперь, — прошептал Джоэль, когда его мать ушла, — я покажу тебе твою комнату, и как найти кухню, и отвечу тебе на все вопросы, а после этого, — прошептал он, смеясь и потирая лоб, — ты можешь делать что тебе будет угодно и не ложиться до тех пор, пока не захочешь, но лично я иду спать!

С этими словами он взял чемодан своего гостя и пошел вверх по лестнице. Молодой человек последовал за ним: ему выделили комнату на втором этаже, на той стороне дома, что смотрела на реку. Это была великолепная просторная комната с таким богатым, мягким ковром, что ноги утопали в его бархатном ворсе, и шаги делались совершенно бесшумными. Комнате были присущи те же качества, что и всему дому: величие и солидность, которые сделали бы честь настоящему замку, в сочетании с теплом, комфортом и простотой загородного дома. Джоэль нажал на выключатели, затопив большую комнату светом. Широкое белоснежное покрывало огромной кровати было распахнуто. Это была кровать, достойная короля, и достаточно просторная даже для великана ростом больше двух метров: она ждала, приготовив свои сладкие объятия, с молчаливым, но в некотором роде живым приглашением, красноречиво обещавшим великолепный приятный отдых.

Джоэль открыл дверь ванной — она представляла собой настоящее чудо, полное сверкающей плитки, сливочного оттенка фарфора, начищенного серебра и тяжелых, больше похожих на халаты, полотенец. Джоэль поднял темные шторы, отодвинул легкие занавески и открыл окно: аромат ночи медленно проник в помещение, раздувая прозрачные занавески дыханием прохлады, делая их похожими на облако паутины. И через открытое окно Юджин вновь увидел призрачное одиночество этого заколдованного пейзажа: огромное пространство бархатного газона, спящего в лунном свете, и дремлющий, призрачный в свете луны лес под ними и по бокам от них, а еще ниже, еще дальше танец подмигивающих гребней волн и вечную темную тайну прекрасной и бессмертной реки — пейзаж, который можно увидеть во снах, что всегда полны мыслями о доме.

Чувство счастья, которое переполнило юношу, было настолько большим, настолько замечательным и сильным, что он потерял дар речи. Казалось, что он всю жизнь мечтал в один прекрасный день найти такую жизнь, и теперь, когда он нашел ее, он понял, что все, о чем он мечтал, было не более чем бедной, неполноценной подделкой этой реальности. Все, о чем он грезил ребенком в его непрекращающихся видениях сияющего города, блистательных мужчин и женщин, удачливой, прекрасной, счастливой жизни, которую он хотел найти, было лишь темным, тусклым, жалким подобием лучистого чуда этой действительно существующей реальности.

Отнюдь не только богатство, роскошь и комфорт всего происходящего наполняли его сердце чувством радости и победы. Гораздо больше, чем все это, было ощущение, что эта жизнь, полная богатства, и роскоши, и комфорта, являлась по-настоящему красивой, правильной и хорошей. В тот момент она казалась Юджину идеалом жизни, который все люди на земле ищут, о котором все люди мечтают, к которому стремятся все живущие на земле; и прежде всего, эту жизнь делало, по мнению юноши, такой красивой и хорошей убеждение, которое наполняло все его существо некой своей нетленной праведностью. Такая жизнь казалась ему самой прекрасной и восхитительной жизнью на земле не только потому, что она обеспечивала возможности для комфорта и душевного обогащения нескольких избранных, а потому, что она были неким маяком, легендой в сердцах всех людей — символом того, как должен жить каждый человек на земле, обещанием, которое каждый человек на земле должен иметь.

В этом бессознательном всплеске юной радости, магии этого невероятного открытия он не мог оценить в полной мере странную и горькую иронию судьбы, не мог распутать тяжелую плотную паутину недоумения. Он не мог видеть, как мужчины трудились, рыли, слепли, горбатились, а их лица становились серыми глубоко в темных недрах земли, чтобы создать эту озаренную лунным светом красоту на холме; он не знал, как мужчины потели, как женщины надрывались, как юноши утрачивали свой огонь и старились, как умирали надежда, вера и даже любовь, как многие безымянные жизни прошли в труде и страдании и закончились ради того, чтобы хрупкие образы воплощенной ночи, бесценная концентрация самой редкой, избранной красоты, расцвели прекрасным цветком, которым стало залитое лунным светом имение на холме.

Джоэль провел гостя вниз, на кухню, прежде чем пожелать ему спокойной ночи. Они пересекли зал и прошли через большую столовую. Она тоже представляла собой благородную, сияющую белую комнату, огромную и просторную, будто замковая зала, но теплую, знакомую и по-домашнему уютную. Затем они прошли через коридор для прислуги, который соединял со столовой кухню и кладовую, и Юджин мгновенно очутился в другой части этого заколдованного мира — той части, где готовят и подают еду с невидимым изяществом, с магической незаметностью и быстротой — в общем, где трудятся слуги этого заколдованного дома.

Это была такая кухня, какой Юджин никогда не видел раньше, — такая кухня, которую он даже вообразить себе не мог. Просторная, сохраняемая в идеальном порядке и поразительной чистоте, она обладала красотой огромного механизма — механизма, поражающего сказочной силой, богатством и сложностью, — ив своем упорядоченном великолепии, своей полной готовности, она была четкой и блестяще точной, как геометрический рисунок. Даже плита — подавляющая своими размерами конструкция, которая вполне подошла бы для большого ресторана, — сверкала совершенной ухоженностью, будто двигатель гоночного автомобиля. Кроме того, там была и огромная электрическая печь, которая была отполирована до серебристого блеска; горшки и кастрюли висели сверкающими рядами, и в их огромном, но упорядоченном изобилии можно было найти что угодно, от огромного медного казана, такого большого, что в нем можно было целиком зажарить быка, до крохотных кастрюлечек и сковородочек, таких маленьких, что в них можно было разве что поджарить одно яйцо. И все это висело в строгом порядке, в постоянной готовности, зеркально блестящее, сверкающее, натертое и полированное: чистота хорошо надраенной меди, черный блеск чугуна и блики тяжелой стали…

Огромные шкафы были забиты не менее огромными стопками сияющего фарфора и прочей посуды, достаточными, чтобы удовлетворить потребности целой гостиницы. И длинный кухонный стол, и стулья, и вся деревянная мебель были белыми и сияющими, как стол хирурга: раковины и стоки были сделаны из сливочного цвета фарфора, чистой отдраенной меди, блестящей стали.

Было просто невозможно описать словами все щедрое разнообразие, упорядоченную сложность, блестящую чистоту этой огромной комнаты, но эффект, который она произвела на Юджина, был мгновенным и подавляющим. Это была одна из самых красивых, просторных, захватывающих и великолепно исправных комнат, которые он когда-либо видел: все в ней был разработано для удобства использования и приводилось в мгновенную готовность; не было ни одной вещи в комнате, которая не была бы необходимой, а общая атмосфера в ней привносила ощущение власти, пространства, комфорта, правильности и обильной радости.

Полки кладовой были забиты до потолка постоянно прибывающими сокровищами, плодами щедрого продовольственного снабжения — поразительным разнообразием и обилием вкусных продуктов, достаточным, чтобы снабдить продуктовый магазин или арктическую экспедицию. Юджин никогда не видел и даже вообразить не мог, что он увидит подобное просто в загородном доме.

Все было там: от знакомых продуктов, необходимых каждому повару, до самых редких и вкусных лакомств, которые породили климат и рынки всей земли. Была еда в простых банках, еда в жестяных банках, еда в чашках и еда в бутылках. Были — в дополнение к таким основным продуктам консервного искусства, как кукуруза, помидоры, фасоль и горох, груши, сливы и персики, — такие более редкие консервы, как сельди, сардины, оливки, соленые огурцы, горчица, приправы, анчоусы. Были коробки замороженных фруктов из Калифорнии и маленькие плетеные банки с острым пряным корнем имбиря из Китая; были дорогие желе: зеленые, как изумруды, красные, как рубины, гладкие, как взбитые сливки; были прекрасные масла и уксусы в бутылках, и банки всевозможных острых приправ, и коробки специй. Было все, что только можно было себе вообразить, и везде бросалась в глаза та же вылизанная, сверкающая чистота, которой отличалась кухня, но здесь, кроме того, был особый острый, запоминающийся, пряный запах, который всегда есть в воздухе богатых кладовых — навязчивая и ностальгическая смесь вкусных ароматов, точный состав которой невозможно определить, но, как правило, в нее входят запахи корицы, перца, сыра, копченой ветчины и гвоздики.

Когда они вошли в кухню, то нашли там Розалинду: она стояла возле длинного белого стола, потягивая из стакана молоко. Джоэль, в своей быстрой и вежливой манере, с которой он обычно давал инструкции, — одновременно нетерпеливо, деликатно и решительно, начал показывать гостю все вокруг.

— Ну, смотри, — прошептал он мягко, медленно и в то же время решительно, открывая тяжелую сияющую дверь холодильника, — Вот холодильник: если найдешь что-нибудь себе по вкусу, просто угощайся, не стесняйся.

Еда! Еда, в самом деле! Огромный холодильник был переполнен таким разнообразием вкусных продуктов, какого он не видел за многие годы: Юджин просто разок посмотрел на все это, и его рот уже наполнился слюной. Юноша испытал муки голода столь страшные и ненасытные, что они показались ему еще более болезненными, чем муки самой сильной нужды. Юджин так разрывался от желания и жадной ненасытности, глядя на сумасшедшее изобилие этого праздника живота, что его воля была почти парализована. Его глаза заблестели, а рот наполнился слюной при виде благородного жаркого из говядины, такого хрустящего, с трескающейся корочкой, холодного, коричневого, невероятно сочного; потом его внимание было отвлечено пухлой печеной курицей, чья коричневая хрустящая нежность, казалось, сама так и просилась, чтобы в нее кто-нибудь сладко и дико впился зубами. Затем острый захватывающий аромат защекотал его ноздри: это были розовые кусочки копченой австрийской ветчины…

«Так что же выбрать? Мясистую поджаристую говядину, или сочную грудку белой нежной курочки, или же дымную остроту полузабытого ностальгического вкуса австрийской ветчины? Или же вон то благородное блюдо из зеленых бобов, теперь уже столь прекрасно застывших в слое топленого сливочного масла; или то блюдо из нежных тушеных молодых огурчиков; или те ломтики помидоров, красные, мясистые, зрелые и тяжелые, как отбивная; тарелку холодной спаржи или, скажем, блюдо из кукурузы? Или, например, одну из уже слегка забродивших, ароматных, ребристых дынь-канталуп, сильно охлажденных, во всей красе их розовой мякоти, вкуса и зрелости; или круглый толстый ломоть из самого сердца огромного, красного, спелого арбуза; или чашку алой малины, самой сочной и богатой сахаром, а к ней бутылку густых жирных сливок, которые заполнили целое отделение этой сокровищницы чревоугодия, или…

Что нам нужно будет сделать сейчас? Что это может быть? Перекусить! Перекусить! Прежде чем сегодня вечером мы обследуем луга, залитые лунным светом, и впитаем в наши сердца магию лунного света и видения нашей молодости — что нам нужно сделать, прежде чем мы отправимся бродить по лугам, залитым лунным светом? О, нам нужно перекусить, перекусить — ха! ха! Это не должно быть плотнее, чем просто перекусить, потому что — ха! ха! Вы же понимаете, что мы не голодны, и это не очень хорошо — слишком наедаться перед сном — так что мы просто исследуем холодильник, как мы это частенько делаем по ночам в Америке — а мы ведь люди луны, мальчики — и все, что мы сделаем, уверяю вас, это будет что-то простое, и быстрое, и готовое, что-то мгновенное и удачное, и в то же время довольно тонкое и изящное — просто перекусить!

Я думаю… Ну, посмотрим… Гм, прямо сейчас! Ну, может быть, сейчас стоит съесть кусок-другой этой розовой австрийской ветчины, которая пахнет так сладко и остро и выглядит так красиво и так деликатно, переложенная хрустящими гирляндами веточек петрушки! И да, возможно, я также съем кусок этого ростбифа, и еще — гм, ну… Да, я думаю, я и вправду это сделаю, доберусь-ка я вон до того кусочка красного мяса с кровью, вон там в центре — ах-х! — вот и он! — да, вот это вещь, очень хорошо, спасибо… с хрустящей коричневой корочкой только по краям, только чтобы умаслить губы и облегчить прохождение мяса в желудок; и с капелькой этого холодного, коричневого и — ах! — очень… острого соуса — и, да, сэр! Я думаю, я поем… мне тут пришло в голову… да-да, ломтик этого пухлого сочного цыпленка, немного белого мяса, спасибо, грудку — ах, вот оно! Как сладко сдается благородная птица быстрому и острому усилию ножа, а еще, пожалуй, исключительно для здорового баланса в рационе ложку этих бобов, веселых, как апрель, мягких и сладких, как сливочное масло; дольку-другую помидорок, и еще на вилку наколю вот эти тонко нарезанные огурцы… Ах! что за тонкий и приятный вкус у этих солений… что за чародей придумал их… и немного кукурузы, пожалуй, и вот эту бутылку молока, фунт масла и вон тот хрустящий хлеб… И даже эта залитая лунным светом глушь теперь покажется раем — стоит только перекусить… перекусить… перекусить…»

Из этой сладострастной гипнотической задумчивости Юджина вырвал звук теплого сладкого смеха Розалинды, ее нежное, ласковое прикосновение к его руке, а Джоэль в это время беззвучно открывал в ужасе рот, и его ликующая улыбка восторженно светилась, и этой тонкой мягкой улыбкой освещалось все его лицо. Джоэль зашептал своим обычным радостно-удивленным тоном:

— Просто невероятно! — говорил он своей сестре. — Я никогда не видел такого выражения ни на одном человеческом лице во всей своей жизни! Оно просто дьявольское! Когда он видит пищу, он выглядит так, как будто собирается изнасиловать женщину!

— Это правда, дорогой? — спросила девушка тепло и сладко, оставаясь терпеливой к чужому остроумию. — Я так рада, что кто-то еще любит вкусно поесть. Я вот тоже люблю, — сказала она тепло и ясно. — Когда я выйду замуж и начну рожать детей, буду есть, и есть, и есть в свое удовольствие — столько, сколько хочу, всю ту еду, которую я когда-либо хотела, и буду есть, пока не наемся… Это так замечательно, найти кого-то, кто любит вкусную еду! Вы представить себе не можете, как трудно жить с братом-вегетарианцем… Который говорит мне, что я становлюсь отвратительно толстой… и что так ужасно есть мертвых животных… Все равно как если бы я ела трупы… Ну скажите же, что Джоэль был бы еще более замечательным, если бы он ел жареную говядину, — добавила она с теплым и мягким юмором, обвивая рукой талию брата, — он выглядит таким худым и заморенным голодом, бедняжка, — похож на религиозного аскета… Правда?.. Но с другой стороны, если он сейчас такой прекрасный, просто святой… правда? Если бы он ко всему прочему еще и любил еду, он был бы слишком совершенен!

— Нет, сэр, — прошептал Джоэль, качая головой и смеясь с обычным его мальчишеским, наивным, неуклюжим, но таким прекрасным и славным добродушием, — не впутывайте меня в это!.. Остальные могут сколько угодно есть трупы животных, как вы это любите, но вы никогда не увидите меня делающим это!.. Я лучше буду продолжать есть шпинат, — почти прошептал он. — Думаю, он достаточно полезен для меня.

— Знаю, милый, — сказала она с нежной и терпеливой иронией. — Это все Бернард Шоу: если бы он сказал, что сено в тюках самая полезная еда для тебя, ты бы поверил ему, не так ли?

Он рассмеялся беззвучным смехом, полным энтузиазма и прекрасной щедрости: изможденное голодом лицо озарилось радостным, почти дьявольски ярким сиянием его замечательной, бескорыстно доброй природы.

Затем, быстро вернувшись к своей обычной, более твердой манере, решительной и эмоциональной, той прямой и искренней краткости, с которой он шепотом давал свои инструкции, он резко сказал:

— И вот что, послушай, Джин… когда все доешь, погаси свет: выключатель по правую руку у двери, если стоять лицом к выходу… И можешь не спать сколько тебе нравится, иди куда хочешь, делай как тебе будет угодно — ты никого не побеспокоишь, — тихо сказал он, — и кстати, хороший маршрут для прогулки, — продолжил он резко после паузы, — если пойдешь по дороге — туда, куда вы ходили сегодня с Рози… Только следует пройти…

— Мимо коров, дорогой, — сказала Розалинда мягко. — Мимо всех тех прекрасных коров, и амбаров, и луга в лунном свете.

Молодые люди замолчали, едва вошел Юджин. Джоэль встал и закрыл за собой дверь, указал на легкое кожаное кресло, где автор мог читать свою пьесу наиболее комфортно, и, снова садясь рядом с сестрой, ожидал начала пьесы.

Юджин начал читать, запинаясь, с трудом, с неловкой сдержанностью молодого человека, который только пробует свои силы, впервые являя свои таланты широкой публике, раздираемый всеми страданиями, надеждами и страхами и гордой неуверенностью, присущей молодежи.

Это была пьеса под названием «Мэннерхаус», название, которое само по себе могло бы раскрыть всю природу его ошибки, а ее темой были деградация, падение и окончательное исчезновение гордой семьи из старой южной аристократии в годы, последовавшие за Гражданской войной, окончательный распад судеб всех членов семьи и в итоге — приобретение их гордого поместья, огромного особняка с колоннами, который дал пьесе ее название, вульгарным, грубым и подлым, но очень способным человеком из восходящего «низшего класса».

Эта тема — которая, судя по общему виду и реализации, вероятно, была взята под сильным влиянием «Вишневого сада» Чехова, — была описана в несколько смешанной манере романтизма с сентиментализмом, байроновской иронии и язвительного реализма. Главный герой был человек весьма байронического характера, который скрывал темную и нежную поэзию своей души под маской злобного юмора. История его любви была окрашена поражениями, ошибками и расставанием и окончательным возвращением героя «несколько лет спустя», одинокого безымянного странника, побитого жизнью, с совершенно разбитой судьбой, к старому разрушенному дому, который с грубым грохотом уже пускали под снос. Все это было смягчено романтической доблестью в духе пьесы «Сирано де Бержерак».

Заключительная встреча с девушкой — его возлюбленной, их финальная благородная покорность судьбе, возрасту и печальному року была полностью подсмотрена в «Сирано де Бержераке», а финальная сцена, в которой верный раб, негр-гигант, уже старик, почти слепой, но не утративший первобытной преданности и величия расы африканских королей, от которых он произошел, обвивает свои огромные руки вокруг гнилой центральной колонны старого полуразрушенного дома, ломает ее пополам последним всплеском своей умирающей силы и окончательно сносит этот разрушенный храм, чтобы похоронить под его руинами своего любимого хозяина, своего ненавидимого «жалкого белого» врага, нового владельца, и себя самого — была, очевидно, переделанной легендой о Самсоне.

Несмотря на это, в пьесе был хороший материал, драматический конфликт, трогательные сцены. Характер жестокого, жадного, но очень способного материалиста из «низшего класса», южного нувориша, был хорошо схвачен и был описан, основываясь на характере дяди самого Юджина, Уильяма Пентленда. Сцены между героем и его отцом — подобным льву, великолепным и героическим генералом — были также хороши; хороши были и диалоги между героем и Портером, «плохим белым капиталистом». Даже в этих романтических, величественных сценах он уже начал использовать кое-какой мощный и неповторимый материал из собственной жизни, собственного опыта: речь Портера была той простой, богатой, острой, земной, яркой речью, которую использовали его мать, его дядя Уильям Пентленд и все семейство Пентлендов.

При этом сцены между героем и девушкой были менее успешными. Характер девушки оставался каким-то темным и неопределенным: некая призрачная комбинация образов Роксаны из «Сирано» и Офелии — и ее сладкая романтическая прелесть, возвышенная нежность ее чистой любви как-то не давали убедительного контраста и баланса для сардонического юмора, гадкого и почти жестокого остроумия, с которым герой встречал свою боль, и любовь, и горечь и губил все ее шаги к нему. (Эта сцена, кстати, несомненно, была написана под сильным влиянием истории Гамлета и Офелии.)

Точно так же, различными интересными способами, то, что Юджин читал и видел и на самом деле пережил, формировало тон и характер его пьесы: характер напыщенного и банального старого майора — современника и друга генерала и отца героя — и его беседы с героем, в которых его глупость и помпезность делались мишенью для ударов, укусов и сардонических насмешек последнего, также, очевидно, сильно окрашены были влиянием Полония и Гамлета. Но был и хороший материал в этих сценах. Очень оригинально и естественно был показан характер старого майора; как он, например, пытался поддержать разрушающееся маленькое военное училище, которое создала его семья несколько поколений назад и колоссальная бесполезность которого среди всего упадка разрушенного миропорядка и побежденной системы была в послевоенные годы иронически очевидной. По сути, эта ситуация была описана с очень показательной сатирой, и в целом она была весьма хороша. Кроме того, «современные» параллели были очевидны: в сатирическом ключе изображалась, например, достойная сожаления преданность южан всяческой безвкусной форме и военным атрибутам и изобилию уродливых, тривиальных, дешевых и жестоких маленьких «военных школ», которые по сей день, как уродливая сыпь, охватывают весь Юг, и чья философия «Вы приводите к нам мальчика — мы посылаем назад мужчину» тошнотворна в своем лицемерии, непорядочности и дешевой претенциозности.

Гораздо больше хорошего, острого и оригинального было в сценах общения между майором и героем: много фальши, лицемерия и сентиментальности Юга было разоблачено в этих эпизодах, и «война», то есть давно прошедшая Гражданская война, эффективно использовалась в качестве прикрытия для высмеивания мировой войны в современности. Было, например, хорошее, оригинальное — и в целом очень верное — описание конфликта поколений, молодежи и старости, старика и юноши, который очень ярко проявился в тот период и стал основой для столь многих прозаических произведений, пьес и стихов того времени.

В этих сценах было очень сильно и забавно показано, что конфликт между молодостью и старостью содержит в себе элемент взаимного лицемерия, своего рода взаимное признание, что и молодежь, и старики надевают друг для друга маски, которые, как и молодые, и старые знают в глубине души, являются ложными, но продолжают играть и лгать.

Так, например, когда старый майор издавал грустный вздох и, тряся бородкой, с горьким и лицемерным сожалением говорил:

— Ах да, мой мальчик!.. Мы, старые люди, должно быть, сами и создали печальный хаос этого мира… Мы предали доверие нашего поколения и зарекомендовали себя недостойными доверия, которое вы, молодежь, оказали нам… Нам дали возможность сделать лучше мир, в котором мы жили, но мы не оставили после себя ничего, кроме разорения, нищеты и страданий, и куда бы мы ни пошли — мы разрушали мир в пепел… Теперь дело за вами, молодежь всего мира — за молодежью… славной, храброй, с благородным сердцем молодежью…

Герой отвечал, бормоча себе под нос:

— Ну да, молодежь, молодежь…

При этом в ответе звучала язвительная насмешка, которая, конечно, оставалась незамеченной напыщенным старым дураком, которому она была предназначена. Майор только кивал головой в знак согласия и продолжал дальше:

— Да, молодежь — храбрая, щедрая и преданная молодежь, — на ее долю выпадает задача восстановить ущерб, который мы, старые люди, нанесли; исцелить переломы и раны нации; следить за тем, что мир снова стал подходящим местом, где могли бы жить их дети, чтобы видеть, что…

— Правительство народа, управляемое народом и для народа, — язвительно продолжал герой.

— Да, — не видя подвоха, соглашался старый майор, — и то, что дети подрастающего поколения не будут смотреть на вас, как вы можете посмотреть на нас, и вопрошать: «Что вы сделали, старики, с вашим наследством? Какой мир вы оставляете за собой для нас, молодых людей, чтобы мы его унаследовали? Как вы можете смотреть нам в глаза, старики, когда вы знаете, что вы были недостойны вашего священного доверия?» Ведь молодые люди этого мира были подло обмануты, преданы, обесчещены стариками!

— Ничего себе, майор! — восклицал герой с притворным удивлением, иронически аплодируя. — Какое красноречие! Слушайте, слушайте все!.. И вы правы! Майор, вы правы! Молодые люди мира были обмануты и преданы! Их не просто обманули, их об-ду-ри-ли! Но кто? — задавал он язвительный риторический вопрос. — Да это же были те самые фальшивые, лживые, жадные, лицемерные старики, которым принадлежал весь мир и после которых этот мир — наше наследие — остался лежать в руинах!.. Майор, кто затеял войну? Кто послал нас на войну? Ну, эти фальшивые, лживые, жадные старики, конечно! А кто воевал на войне?.. Ну, эти храбрые, галантные, преданные, благородные духом юноши, конечно! Ас какой стати вы, старики, посылали нас на войну, майор? Конечно, ради дальнейшего потакания собственный жадности, чтобы защитить свои нечестно нажитые богатства, чтобы победить, опустошить и вторгнуться для вашего собственного обогащения… И как же мы шли на войну, майор? Конечно, с верой и доверием, и чистотой, и высокой убежденностью… А как же мы возвращались с войны? С адом в глазах… Мы, молодые люди, всегда идем на войну с верой и доверием, и чистотой, и высокой убежденностью… А потом всегда возвращаемся с адом в глазах! Почему, майор? Почему? Да потому, что вы, фальшивые, лживые, жадные, эгоистичные и лицемерные старики всего мира, лгали нам… Вы всегда лгали нам. И как, майор, каким образом вы лгали нам? Ну, майор, — сказал он торжественно, — вы рассказывали нам, что война прекрасна, идеальна, что она такая героическая, что мы идем вперед, чтобы бороться за чистые идеалы, благородную веру… Но что же мы обнаружили, майор? Ну, — сказал он, его голос опустился до иронически торжественного шепота, — мы обнаружили, что война в действительности уродлива и жестока, ужасна и низменна… Ну же, майор, вы знаете, что мы, молодые люди, обнаруживаем, когда мы идем на войну? Мы вдруг понимаем, что люди во время войны на самом деле убивают друг друга… Да, сэр, — прошептал он торжественно, — они стреляют друг в друга, они вышибают друг другу мозги — вот что они делают. Ну, знаете, а ведь это убийство, майор, настоящее хладнокровное убийство. Это совсем не то, что вы нам обещали, и все это потому, что вы жадные, лживые, эгоистичные старики, которые делают войны, лгали нам и об-ду-ри-ли всех нас!

— Ах, мой мальчик, — старый майор отвечал печально, — какое тяжкое обвинение вы выдвигаете против нас, — ноя боюсь… я боюсь… — здесь его голос понижался до унылого шепота, — я боюсь, что оно справедливо.

Таким образом, красноречивая сатира и жестокая ирония в обилии присутствовали в этих диалогах; они были хорошо написаны и, возможно, могли быть очень сильно сыграны на сцене.

Но наиболее сильная сцена из всех, пожалуй, была в прологе этой пьесы: этот момент был действительно великолепный, захватывающий в своей драматической зрелищности, и, несомненно, очень хорошо и трогательно смотрелся бы на подмостках.

Сцена происходила на холме и показывала строительство большого белого особняка — как будто фундамента всего общества. Перед недостроенным домом, с ружьем на боевом взводе, лежащим наготове в руке, стоит суровая молчаливая фигура хозяина. Перед ним, вверх и вниз по холму, туда и обратно из недостроенного дома и мимо его огромных недостроенных колонн движутся две безмолвные цепочки рабов: мощные черные тела раздеты догола до пояса, они несут на своих плечах тяжелые материалы, которые пойдут на строительство дома. Из дома постоянно слышится стук молотков. Наступает ночь, в свете вспышек сигнальных костров быстро, по-кошачьи движутся большие черные тела. Вспышка минутного восстания, прыжок громадного негра в направлении суровой одинокой фигуры белого человека, блеск ножа, — и осмелившийся бунтовать падает без сознания, сраженный ударом приклада хозяйского ружья.

Потом другой белый мужчина из соседнего города — священник: тихий убедительный голос священника призывает хозяина рабов осознать преступление рабства, цитирует Писание с показательной беглостью, призывая его к покаянию, чтобы присоединиться к жизни города и церкви, чтобы «прийти к Богу»… И тихий, непреклонный ответ хозяина: «Я должен строить свой дом».

И наконец, ничего, кроме ночи и монотонности: силуэты огромных рабов бредут в темноте, бесшумные, как кошки, и из тайны ночи раздается плачущее, воющее пение всех джунглей, плач о человеческой жизни, полной тяжелой работы, и печалей, и горечи труда, — песнь рабов.

Это был прекрасный момент, и он должен был очень красиво и трогательно выглядеть на сцене.

Из этого описания видно, что пьеса молодого автора была составлена и из хорошего, и из плохого, и как сильно она была отмечена разнообразным влиянием того, что он читал, и кто был его кумирами — Шекспир, Чехов, Шоу, Ростан, Библия — и как в то же время он уже начал использовать какой-то материал из своей собственной жизни, чувств и опыта, и как даже в этом непонятном и неопределенном произведении было хорошо показано кое-что из реального величия, красоты, ужаса и неизреченного одиночества Америки.

Таким образом, пьеса, со всеми ее недостатками и ошибками, неоригинальностью и копированием, на самом деле показывала, как мало что еще могло показать, спутанную неопределенность и вспышки слепой, но мощной интуиции, которые отметили ранний период жизни Юджина как художника здесь, в Америке, и главным образом по этой причине пьеса была интересной.

Юджин сел читать пьесу, чувствуя эту неуверенность — это смешанное чувство надежды, страха, дрожи, опасения, которые художник чувствует, когда в первый раз выпускает свою работу из одинокой тюрьмы творчества на публику и отпускает ее бесповоротно, чтобы она впредь могла стоять на своих собственных ногах, встретить обнаженной беззащитной грудью реакцию огромного мира и выстоять или упасть, исходя лишь из ее собственных качеств; чувство этого фатального освобождения, бесповоротности и окончательности этого действия. Он начал читать запинаясь, ужасно смущенный, почти не слышным голосом, полным гордой и отчаянной надежды, дрожи, опасения, почти свирепой враждебности по отношению к мнимым недоброжелателям, то есть всех тех чувств, которые каждый молодой человек испытывал бы в такой момент.

Он быстро понял, впрочем, что его опасения были беспочвенны. Ни один писатель никогда не получал более щедрых, восторженных и преданных поклонников, чем были у Юджина в то утро, в лице этих двух прекрасных молодых людей — Джоэля Пирса и его сестры Розалинды.

Он увидел, а точнее, сразу почувствовал их пристальное и зачарованное внимание. Изможденная фигура Джоэля застыла, подавшись вперед и опершись на колени; он сидел в позе напряженного, неподвижного и абсолютно молчаливого внимания: время от времени, когда молодой драматург отрывался от своей толстой рукописи, он мог видеть худое лицо Джоэля, его глаза, неподвижно смотревшие снизу вверх на Юджина, со странным, чистым и сияющим усердием. Розалинда тихонько сложила на коленях свои теплые сильные молодые руки, ее красивое личико разрумянилось, сияющие нежные глаза затуманились, как если бы она действительно была в театре и вживую представляла, как двигаются и говорят на сцене персонажи пьесы, погруженная в ту магию, при помощи которой сцена могла оживить их; ее внимание было несколько более расслабленным и более абстрактным, чем у ее брата, но она была не менее захвачена чтением.

Ощущение, вид и уверенность, которую такая реакция придала Юджину, подействовали как мощное и великолепно опьяняющее спиртное на его сердце, разум и дух. Он ощутил непреодолимый прилив теплой привязанности, гордой и нежной благодарности к Джоэлю и его сестре. Ему казалось, что это были лучшие люди, которых он когда-либо знал, — самые щедрые, истинные, благородные и преданные. И осознание того, что им понравилась пьеса, — на самом деле, что они были ей завоеваны и захвачены, тронуты и ошеломлены властью и магией драматургии — его властью и магией, — поразило на мгновение ощущением самого чистейшего, самого высокого и самого славного счастья, какое только жизнь может дать, — счастья одновременно самого эгоистичного и самого бескорыстного, счастья художника, когда он видит, что его работа была хороша принята, заняла почетное место в сердцах людей, заслужила славу и гордое достоинство и воздействовала на их жизни волшебством своего очарования.

В этот момент он увидел, будто вспышку света, будто образ неописуемый, но убедительный, — ту главную причину, ради которой художник работает, живет или влачит свое бытие, — ту награду, которую он ищет, единственную награду, которая действительно важна для него, без которой нет ничего. И состоит она в том, чтобы заманить души людей в ловушку, в сети магии, воплотить свою жизнь в своем творении, посеять видение своей жизни, грубую и болезненную сущность своего собственного опыта в череду горящих, заколдованных образов, которые сами по себе сердцевина жизни, образец сущности, из которого берут начало все прочие явления, ядро вечности.

Вот та причина, ради которой художник работает, живет или влачит свое бытие: что из глины жизни и своей собственной природы, из общей земли его отцов, воплощения тяжелого труда, пота и насилия, ошибок и горького страдания он может создать вечные формы красоты, поработить и победить дух человека ее очарованием, передать свое заклинание многим грядущим поколениям, победить смерть и поставить ее на колени, изничтожить ее совершенно и исправить вечность цепкими крючками собственного искусства. Его жизнь беременна, отечна неутолимой жаждой славы; его дух измучен пыткой обладания — нестерпимым желанием зафиксировать навечно в нерушимой форме узоров какой-нибудь краткий миг человеческой жизни, минуту красоты жизни, страсти и невыразимого красноречия, которое проходит, горит ярким пламенем и исчезает, ускользает навсегда, течет сквозь пальцы песчинками времени, вечно выскальзывает из наших отчаянно хватающих рук, — как река, которая течет себе и течет и никогда не может быть ни схвачена, ни остановлена.

Вот таков он, художник, — вечно голодный до жизни, обжора вечности, скупой красоты, раб славы… И для того чтобы создавать свои творения, чтобы получить награду, которую он жаждет, своим собственным бессмертием побить и победить жизнь, поработить человечество, обладать совершенством и фиксировать красоту, он готов делать что угодно, использовать что угодно, уничтожать что угодно — быть безжалостным, убийственным, разрушительным, холодным, и жестоким, и адски беспощадным, чтобы получить то, чего он хочет, достичь того, что он ценит. Он должен сделать или умереть.

Он одновременно чудовищный изгой жизни и любитель, и ценитель — страстно, допьяна — ее красоты; одновременно кровавый, беспощадный, бессердечный и совершенно безжалостный враг человека и лучший друг, которого человечество когда-либо имело. Он существо, воплощающее в себе самые эгоистичные, низменные, подлые, порочные, жестокие и неправедные страсти, какие только жизнь человека может постичь, какие вообще только могут быть в мире, и одновременно существо, чья жизнь со всем ее трудом, потом и горькой тоской является самой высокой, величайшей, благороднейшей, и самой бескорыстной, и самой великолепной и счастливой, хорошей и удачливой жизнью, какую только человек может познать или достичь. Он есть язык своих неизреченных братьев, он язык похороненных человеческих сердец, он есть музыка человеческих судеб и самый великий первооткрыватель жизни; глаза, которые видят, ключ, который может открыть, язык, который может выразить сокровища, скрытые в сердцах людей, о которых все знают, но которые ни один человек не в состоянии описать — и в конце концов, он сын своего отца, он вырос из земли своего отца, из крови, пота, труда и горькой агонии: он поэтому есть сразу и родитель, и ребенок жизни, и в нем воплощена жизнь и природа всего человечества; он самый что ни на есть человек во всем людском разнообразии, он есть все люди, и одновременно он такой один из миллиона, из многих миллионов; и он имеет все, знает все, видит все, что любой другой человек на земле может видеть, слышать и знать.

Это знание пришло к нему в то утро, когда он читал написанную им пьесу двум своим друзьям: продолжая читать, Юджин чувствовал, с гордым триумфом радости и счастья, их интерес и преданность, и его голос становился сильным и уверенным, а сцены и слова, и персонажи пьесы пылали, пульсировали и оживали со своей собственной страстью — и вся пьеса проходила перед его внутренним взором в пылающих образах, полных красоты, истины и очарования, его дух поднимался на мощных крыльях ликующей уверенности, от огромного счастья его сердце билось гулко, как молот, и, казалось, отбивало по его ребрам каждым своим ударом музыку этой уверенности.

Ему потребовалось около двух часов, чтобы прочитать пьесу: когда он закончил, он почувствовал триумфальную окончательность, всеобъемлющее и радостное умиротворение внутри него и только ждал, что же скажут слушатели. На мгновение настала полная тишина: Джоэль сидел, наклонившись вперед, в том же положении, опершись головой на свою худую руку; Розалинда спокойно сидела, не двинувшись ни на сантиметр. Потом Джоэль заговорил, кивая головой, и подытожил с какой-то само собой разумеющейся, спокойной уверенностью, которая была гораздо более прекрасной и ценной, чем тепло любой восторженно-льстивой похвалы:

— Да, — прошептал он, задумчиво кивая головой, — она не хуже, чем «Вишневый сад»… Лично мне она даже больше нравится, но в любом случае она не хуже… — тут его речь будто наполнилась электрической энергией: он резко выпрямился и заговорил почти сурово, с пылающей искренностью и убежденностью; он посмотрел другу в глаза и вскричал; — Юджин!.. Она просто великолепна! Она вполне может быть признана лучшей пьесой из когда-либо вообще написанных в этой стране… С ней ничего не сравнится… Она намного лучше произведений О'Нила… Она… она так же хороша, как «Сирано де Бержерак», а надо признать, что, — сказал он, решительно кивая головой, — «Сирано» написана очень здорово… очень… — прошептал он. — И эти сцены между юношей и старым майором… они просто потрясающие, — шептал он. — Я имею в виду, я даже не знал, что ты на такое способен! Такого рода сатирические вещи… Но это… это… — его лицо разрумянилось, он кивнул головой упрямо и почти мрачно, как будто готовился встать на защиту своего мнения от всего мира, — это… так же хорошо, как Бернард Шоу! — и он вдруг засмеялся своим сияющим, беззвучным смехом и весело прошептал: — А когда я говорю, что нечто так же хорошо, как Шоу… Ты должен признать, что я довольно далеко зашел в своих восторгах! Рози, — тихо сказал он, обращаясь к девушке, — а ты что думаешь?.. Не кажется ли тебе, что пьеса потрясающая?

Какое-то время она не отвечала; казалось, она была где-то далеко, ее глаза светились, как звезды.

— О, — сказала она через несколько мгновений своим низким, сладким, очаровательным молодым голосом. — Это замечательно… Это самая великолепная и красивая вещь, которую я когда-либо слышала… Мой дорогой, — сказала она и взяла его за руку своими сильными, теплыми, живыми руками, как накануне вечером. — Вы великий человек… Великий писатель… Я так горда и счастлива, что знаю вас… Что получила возможность услышать эту пьесу!

Он почувствовал непреодолимое, захватывающее счастье и радость, слепую и бессловесную благодарность и беспомощное, мучительное смущение, которое любой молодой человек чувствует в такой момент. Он не знал, что сказать, что делать, как выразить благодарность, привязанность, нежность, которую он чувствовал к ним; он повернулся к Джоэлю, открывая и закрывая рот беззвучно и беспомощно, и ничего не мог сказать; замахал руками неловким и невнятным жестом и в конечном итоге просто обнял Розалинду нежно, неуклюже и беспомощно. И это движение, возможно, было самым лучшим, что он мог сделать, и сказало все, что хотел сказать.

На самом деле даже не то, что эти двое молодых людей сказали ему, придало этому моменту его странную нетленную красоту. Даже в этом слепом всплеске радости и счастья, который охватил его разум и заставил его страстно хотеть поверить, что его пьеса была вправду так хороша, как Джоэль и его сестра сказали, что он был действительно великим человеком, великим писателем, каким его назвали, зерно здравого смысла осталось в его голове и спасло его от полного самообмана.

И что любопытно, именно по этой причине его радость была даже больше, его чувство торжествующего счастья слаще, чем если бы то, что они сказали, было правдой. Ибо в самом поклонении их преданности, энтузиазме преувеличенной похвалы была слепая, но благородная верность молодости, прекрасное и щедрое восхищение молодежи, и это было так хорошо, так прекрасно, так высоко, так гордо и полно веры, и доверия, и привязанности, и из-за этого так замечательно правильно. Именно по этой причине, даже после многих прожитых лет, когда Юджин, возможно, написал лучшие произведения и заработал больше заслуженных похвал, он тем не менее все еще помнил то утро с своеобразным чувством гордой и нежной благодарности. Это воспоминание возвращало ему, как не могло ничто другое на земле, красоту и невинность молодости, сумасбродство слепой преданности, такое ошибочное и такое замечательное, щедрый энтузиазм верности и веры, такой неправильный и вместе с тем такой правильный; благородную искренность, что горит ярко даже в самых тяжких ошибках; и нечто более справедливое, и фактически более реальное, чем слава, и более прочное и ценное, чем известность.

Когда они вышли на веранду, мать Джоэля, Ховард Мартин и двоюродная сестра Джоэля, Рут, только что припарковались перед входом и теперь покидали автомобиль. Они ездили в небольшой, но восхитительный бассейн в полумиле от дома, расположенный в зеленой лощине, скрытой в тени деревьев, — и все трое были в купальных костюмах. Ховард Мартин осторожно потрусил по дорожке и, морщась, ступил на теплый кирпичный пол крыльца своими белыми холеными ногами. Миссис Пирс и девушка, обе в легких купальных халатах, напротив, шли твердо и уверенно.

Фигура миссис Пирс была поджарой и прекрасно натренированной, как у девушки, ее лодыжки и ноги были удивительно изящными, сильными и стройными, но по сравнению с черно-белым сладострастием племянницы, ее темным и угрюмым, почти сонным лицом, ее полными сливочными бедрами, роскошным животиком и тяжелыми, как дыни, грудями — фигуре миссис Пирс не хватало соблазнительности. Она сохранила силу и стройность молодой девушки, но растеряла тепло и свежесть молодости: ее тело было, как и все в ней, холодным, ледяным совершенством, которое говорило о строгом режиме, мрачной настороженности и неослабевающих усилиях по «заботе о своей фигуре».

Когда двое молодых людей подошли, миссис Пирс изящно повернулась, опершись рукой на дверь-ширму, и с улыбкой ждала их. Ее зубы были настолько твердыми, белыми и идеально смыкающимися, что было трудно увидеть, где кончается один и начинается другой, и порой они были похожи на две монолитных пластинки из твердой, блестящей слоновой кости больше, чем на нормальные зубы: в том числе и из-за этого улыбка миссис Пирс была такой ледяной, неподвижной и какой-то почти нечеловеческой. Она встретила друга своего сына добродушным, но отстраненным «доброе утро» и, не изменив ни на йоту суровый блеск своей улыбки, повернулась к сыну, спрашивая:

— Я думала, что ты придешь в бассейн. Что случилось с тобой и Рози?

Эти слова были сказаны тихо и вроде бы как ни в чем не бывало, тем не менее они были полны скрытого, но не вызывающего сомнений сильного недовольства и раздражения.

Джоэль быстро ответил, шепча торопливое и нетерпеливое объяснение: его стройное тело слегка подалось вперед, изможденное лицо вздернуто вверх с жадным, лучезарным беспокойством, с тем преданным и бережным уважением, которое было присуще его отношениям с любой женщиной, но было более всего заметно, когда он говорил или слушал свою мать.

— Знаю, знаю, мам, — прошептал он быстро, извиняясь. — Мне очень жаль, но Юджин пообещал прочитать свою пьесу для нас, и это заняло все утро… О, мам! — продолжал юноша изумленным и полным энтузиазма шепотом. — Она просто великолепна… Хотел бы я, чтобы ты могла быть там и услышать ее!

— О, — сказала миссис Пирс спокойно и, повернувшись, мгновение изучала друга своего сына; тонкие, слегка подкрашенные яркой карминной помадой губы тронула ее обычная ослепительная ледяная улыбка, которая никогда не изменялась и не меняла выражения ни на атом. — О, — повторила она, — наверное, и я хотела бы… Возможно, вы прочтете мне ее как-нибудь.

— Она просто великолепна, — прошептал Джоэль, — на самом деле!

— А теперь вам, дети, лучше приготовиться к обеду, — сказала она уже более теплым и дружественным тоном. — Ты же знаешь, Джоэль, как бабушка ненавидит, если кто-то опаздывает.

С этими словами она пошла в дом и поднялась по лестнице. Молодые люди последовали за ней. У подножия лестницы Джоэль повернулся и сказал своему гостю:

— Слушай, я бы на твоем месте поторопился!.. У нас всего двадцать минут: у тебя остается время только на то, чтобы искупаться и переменить костюм.

Искупаться! Переменить костюм! Юноша смотрел на молодого хозяина дома с недоумением, непониманием и с замиранием сердца. Что, по их мнению, он должен теперь сделать — что, в соответствии с обычаями этих странных, уникальных людей, человек должен делать, когда он приглашен на обед? Он купался утром, когда встал, и ему казалось, что он еще абсолютно чист; что же до одежды, у него вообще был только один костюм, и это был тот костюм, который сейчас на нем! А ведь всего лишь днем ранее, когда он уезжал из Нью-Йорка в это волшебное, невероятно славное место, он думал, заблуждаясь в своем несчастном наивном неведении, что этот костюм, три рубашки, три пары носков и смена нижнего белья — более чем достаточны и соответствуют всем требованиям моды к скромному визиту на уик-энд, В тот момент, когда он смотрел на своего друга с раскрытым ртом, не в силах ответить, потрясающее очарование этого нового мира, который ошеломил юношу прошлой ночью своим великолепием и красотой, взорвалось в его мозгу вспышками звезд и ракет. И теперь он на мгновение ощутил тошнотворный отчаянный ужас и, как ни странно, чувство слепой обиды на своего друга. На мгновение он почувствовал себя обманутым и преданным — обманутым скромностью Джоэля, его изысканным смирением, простой и потертой одеждой, которую он носил в Кембридже и Нью-Йорке, чрезмерной утонченностью его воспитания, которая заставила его тщательно скрывать его истинный стиль жизни и никогда не выдавать, словом или делом, ту жизнь, которая у него была: богатство, роскошь, великолепие мира, в котором он родился и жил.

«П-п-переменить? П-п-переодеться?.. Но… как», — его лицо залилось краской, он упрямо вытянул шею и вдруг выпалил:

— Переменить костюм? На что? Это единственный костюм, который у меня есть!

— Ну конечно! — произнес Джоэль, изумленно выгибая бровь. — Что в этом плохого?.. Ты можешь носить этот темный пиджак где угодно. Все, что я имел в виду, это… Не мог бы ты надеть с ним белые фланелевые брюки?

— Фланелевые брюки! — горько повторил Юджин. — У меня нет фланелевых брюк, Джоэль. Этот костюм все, что я могу надеть; если я не могу пойти в нем, значит, я вообще не пойду!

— Ну конечно, ты можешь пойти в нем! — воскликнул Джоэль, тут же скрывая удивление, которое он, возможно, испытал, за радостным нетерпеливым согласием. — Это совершенно нормально… вот только… — в его глазах на мгновение отразилась напряженная работа мысли, он будто что-то быстро высчитывал. — Послушай! — сказал он резко. — А хочешь, я тебе дам свои брюки? Я не такой высокий, как ты, но, возможно, ты сможешь их как-нибудь натянуть… А если не сможешь, — добавил он быстро, — это совершенно все равно… это не имеет значения ни в малейшей степени. Дело только в том, — его глаза на мгновение сделались слегка обеспокоенными, — дело только в том, что дедушка принадлежит к старой школе… О, он потрясающий, просто великолепный. Он тебе понравится в тот же момент, как ты его увидишь! Единственная причина, по которой я так наряжаюсь, когда иду туда, то, что у него такие старомодные стандарты, и он такой потрясающий! Я делаю все, что могу, чтобы угодить ему. Но давай же уже пойдем, — прошептал он быстро. — Я дам тебе пару моих брюк, и ты можешь носить их, если они тебе подойдут. А если нет — это не имеет значения ни в малейшей степени!

Они поднялись наверх, в комнату Джоэля; он дал другу пару полосатых фланелевых брюк, после чего Юджин послушно отправился мыться, надел чистую рубашку, воротничок и фланелевые брюки, которые оказались ему впритык и сели очень плотно, но в целом неплохо, и таким образом, правильно одетый, он присоединился к семье и другим гостям, и они уехали в дом мистера Джоэля.

Огромный, сильно разросшийся за счет пристроек старый дом, который был так прекрасен в лунном очаровании ночью, оказался не менее прекрасным днем. Он возвышался на плато горы, купаясь в насыщенной зелени, в тени листвы высоких кленов, с уютной, чистой, небрежной прелестью, которой обладают старые дома времен Новой Англии.

Старый мистер Джоэль был именно такой великолепной и подавляющей личностью, как сказал Джоэль-младший. Он был действительно, как правильно заметил Джоэль, «колоссальный»: фигура, полная львиного великолепия и галантного аристократизма, которая была бы вполне уместна на страницах произведений Теккерея. Ему было уже за семьдесят, но его тело было все еще сильно, энергично и хорошо сложено: он был несколько выше среднего роста, его шея и плечи были массивными и такими сильными, что красноречиво характеризовали его как необычайно крепкого мужчину в самом расцвете сил. Его белая грива волос была мягкой как шелк и придавала его румяному лицу с широким лбом и глубокими бороздами морщин вид благородного яростного льва. Это впечатление еще более усиливалось его седыми усами и раскатистым стариковским голосом, в котором, впрочем, не было ничего угрюмого или злого — скорее своего рода старая благородная мужественность, этакое аристократическое рычание, которое опять-таки очень хорошо подошло бы Пенденнису, герою Теккерея. Таким голосом надо говорить что-нибудь вроде «К-черту-это-все-сэр-я-не-против-того-что-парень-пьет-я-против-того-что-напившись-он-ведет-себя-не-по-джентльменски!»

Вывод был оправданным: хотя они и стояли в просторном, воздушном большом зале, где гости разговаривали между собой, собравшись в небольшие группы и попивая из рюмок прекрасный сухой херес, юноша мог услышать нетерпеливый голос Джоэля, увлеченного серьезным, но уважительным спором с его подобным царю зверей дедушкой, и ответный благородный рык мистера Джоэля. Разговор шел о книгах — о праве автора на использование материалов из собственного опыта и переписки — и в особенности про какую-то конкретную книгу, в которой писатель, по-видимому, использовал личные письма и личные документы каких-то людей, которых он знал и которые писали ему, — главным образом женщин.

— Нет, сэр, — рычал мистер Джоэль, — меня не волнует, какие обстоятельства в данном случае могут быть или каков характер произведения. Если бы у меня был друг, сэр, который бы намеренно предал широкой огласке письма, которые женщина писала ему, ну, сэр, я должен был бы исключить его из своего круга общения, и я вынужден бы был заключить, сэр, — старческое рычание понизилось до зловещего шепота, окончательного и непреклонного, и он посмотрел на внука суровым взглядом своих старых глаз, сияющих под густыми бровями, — я вынужден бы был заключить, сэр, что он просто хам! — прошептал старый мистер Джоэль, и, внезапно, блеснув сурово своими старыми глазами, резко тряхнув львиной гривой, он прорычал тихим, яростным тоном: — И я бы обязательно сказал ему об этом, сэр. Я вынужден бы был сказать ему, что он не кто иной, как хам!

— Да, дедушка, — прошептал Джоэль с нетерпением: его стройная фигура склонилась вперед в позе преданного и внимательного почтения. — Но в конце концов, некоторые довольно известные авторы делали это: Руссо, например, и его «Признания» — прекрасное произведение, как вы знаете… Вы должны это признать… И Байрон делал это в своих стихах — по крайней мере, все знали, о ком он говорил… И потом были еще де Мюссе и Жорж Санд!

— Это не имеет никакого значения, сэр, — проворчал мистер Джоэль неумолимо, — не имеет никакого значения, кто они такие, и какими бы великими они ни были признаны в сфере искусства, или какие прекрасные они создали произведения. Если бы я знал человека, который сделал такую вещь, я вынужден был бы считать его низким хамом, независимо от того, насколько великий он поэт или писатель или какие великие произведения он написал… я был бы обязан считать его хамом, и все тут! — Его старый, похожий на львиный рык, голос вновь упал до шепота, предвещающего непримиримое осуждение. — Ия обязан был бы сказать ему об этом, сэр. Я должен был бы дать ему знать, что я считаю его хамом.

Таков был дед Джоэля, мистер Джоэль-старший, и, конечно, он был образцом, которым любая общественная группа или класс вполне могли бы гордиться: из всей этой аристократии, живущей по берегам реки Гудзон, он справедливо считался и почитался как самое благородное и гордое ее украшение. Он прожил долгую, почетную и успешную жизнь, а теперь на старости лет ушел в отставку, на лоно земли своих отцов, чтобы провести свои последние годы достойно, просто, легко: в спокойных, но плодотворных размышлениях о своем богатом жизненном опыте. Он писал мемуары, и заранее можно было торжественно утверждать, что уж он-то никогда не будет использовать там каких-либо писем, которые женщина когда-либо писала ему.

Кто же, кроме него, таким образом, мог говорить с большим авторитетом об обязанностях, кодексах чести и принципах человека? Кто, кроме него, был лучше подкован в знании правил истинного благородства и стандартов джентльмена и был в состоянии утверждать истину, которая могла бы остаться незамеченной человеком низменного духа и дурных моральных качеств, — что Руссо был негодяем, а де Мюссе и Лорд Байрон парой низменных хамов, — «потому что, сэр, они публично обнародовали письма, которые женщина писала им»?

Это было действительно восхитительно: найти такую достойную Теккерея галантность, такое олимпийское презрение к гениям, оказавшимся мошенниками, к жизням давно умерших великих поэтов, которые осветили человечество своим сиянием, пусть их собственный свет уже потух, — о, теперь они должны вовек остаться «парой низких хамов» и пребывать в кромешной тьме, чтобы никогда больше не получить признания или тем более любезного прощения от самого пышного цветка рыцарства среди богатеев реки Гудзон. Каким кошмаром этот суровый приговор, должно быть, стал для Руссо! Что за горькая весть для Байрона! Какое несчастье для де Мюссе!

Но тут вбежала служанка и доложила, что обед подан. Болтающие группки людей повернулись и инстинктивно, с каким-то естественным уважением, образовали своего рода очередь, застывшую в почтительном ожидании, пока мистер Джоэль не прошел. Он пошел в обеденную залу первым — грандиозный, похожий на царя зверей старик, великолепно одетый в мягкий пиджак из богатой синей ткани, широкие свободные белые фланелевые брюки и перетягивающий талию огромный кушак из желтого шелка — украшение, которое, даже будучи столь ярким, никоим образом не казалось неподобающим и великолепно оттеняло благородное достоинство старика.

В дверях он остановился и стоял в стороне, с великолепной убеленной сединами вежливостью, пропуская свою супругу и других дам. Затем он вошел в обеденную залу, а уже следом его внук и другие молодые люди.

Обеденная зала представляла собой еще одну светлую, просторную, восхитительно красивую комнату в старом колониальном стиле периода Новой Англии. Через открытые окна были видны темная зелень, золото деревьев и цветов, тенистая магия окружающего пейзажа, и сладкий, сонный, ароматный воздух трепетал в шторах и растекался по комнате.

В центре накрытого белоснежной скатертью стола стояла большая ваза, полная свежесрезанных лесных цветов. Вся еда была также местная, старая добрая американская и великолепно приготовленная: густой гороховый суп, божественная жареная курица, пухлая, нежная и сочная, с деликатной хрустящей коричневой корочкой. Были также засахаренный сладкий картофель, фасоль, приготовленная по-южному, с сочной сладкой приправой; свинина, тушеная золотая кукуруза, картофельное пюре со сливками; густой соус, коричневый, ароматный, богатый, хорошо взбитый; нарезанные ломтиками помидоры и огурцы; никакого спиртного, но вместо него холодный чай, ароматный и освежающий, в высоких звенящих фужерах, наполненных льдом, и дымящееся горячее слоеное печенье, а на десерт свежий яблочный пирог, горячий и хрустящий, присыпанный корицей, в окружении нарезанного толстыми квадратиками свежего острого сыра.

Это была, в общем, простая, но полезная и невероятно аппетитная трапеза, полностью американская по вкусу и изобилию, великолепно приготовленная и очень подходящая к этому дому: простая зелень, естественная, небрежная красота этого места, жизни, людей; домашнее, радушное, истинно демократичное гостеприимство.

Правдой было и то, что еда была типично южной по манере приготовления и качеству — однако в этом не было ничего удивительного, если вспомнить, что нынешняя жена мистера Джоэля была известной «южной красавицей» из «мятликовых районов» Кентукки.

Этот факт не то чтобы можно было вспомнить — больше того, его просто невозможно было не вспомнить: сама миссис Джоэль гордилась и как-то даже выпячивала свое романтическое происхождение. Хотя ей было уже за шестьдесят, и ее волосы совершенно поседели, ее красота удивительно хорошо сохранилась: ее манеры, грация, ямочки, появляющиеся при улыбке, хитрые взгляды и томный мягкий протяжный голосок — все это были знакомые уловки типичной кокетки из диксиленда.

Она была, конечно, что называется, «замечательно сложена»; ее фигура была высокой, статной, щедрых пропорций; кожа лица ее, хотя и имела уже кое-какие признаки старения (овал стал несколько морщинистым, как кожица спелого, но слегка увядшего яблока) — все еще была мягкой, белой и нежной, как у ребенка: зубы у нее сохранились почти все свои, притом отличные, жемчужно-белые; руки белые, пухлые и изящные; в ее голосе была та изысканная горловая хрипотца, которая есть у самых великолепных американских женщин, принадлежащих к сливкам общества; и на щечках ее красиво проявлялись ямочки, когда она улыбалась.

Было довольно неловко и сразу бросалось в глаза, что существует сильная, хотя и подавленная, вражда между миссис Джоэль и ее приемной дочерью, матерью Джоэля.

Борьба между ними шла за обладание чем-то, что ни одной из них больше не могло принадлежать, — юностью. Обе, очевидно, были влюблены в юность, свежесть, молодость, тепло, шарм, изящество, жизнелюбие молодежи. Обе ненавидели саму идею старения; обе горько и отчаянно отказывались признать возможность старения для себя. Миссис Джоэль смогла успокоить свою душу чарами гипнотического обмана и, абсурдно продолжая щеголять грацией, холеностью и манерами юной кокетки, пыталась убедить себя, что она все еще молода и красива, способна очаровать любого человека, встреченного на своем пути и попавшего в плен ее невероятного, завлекательного обаяния.

Что же до миссис Пирс, она горько переживала по поводу того, что ее пожилая соперница уже насладилась своими днями триумфа и теперь, в общем, готова признать свой возраст, изящно отойти в сторону и жить спокойно.

Это некрасивое соперничество было видно почти во всем, что они говорили друг другу, и заставляло каждого сидящего за столом ощущать напряженность, смущение и дискомфорт. Например, миссис Джоэль, говоря со своей приемной дочерью и в том числе со всеми гостями, ссылаясь на напряженную погоню миссис Пирс за молодостью, ее мрачную преданность девичьей фигурке и энергичной гимнастике, щебетала тоном, полным яда с сахаром, коварного веселья, деликатного недоумения:

— Но на самом деле вправду, я думаю, это так удивительно, видеть, как женщина твоего возраста принимает участие во всех этих спортивных развлечениях и играх, в которые в мое время играли только молодые люди… В конце концов, если бы тебе было двадцать — возраст Джоэля или этого молодого человека, — я бы еще это как-то поняла, но в твоем возрасте, моя дорогая, — она деликатно вздохнула, как бы от удивления, — на самом деле я поражаюсь, как ты не падаешь в обморок!

— Правда? — переспросила миссис Пирс, улыбаясь своей ледяной застывшей улыбкой, тоном, полным холодной, бесстрастной иронии. — Я, признаюсь, мама, не вижу ничего удивительного… Пожалуйста, не переживайте же так… Уверяю вас, для меня нет ни малейшей опасности обморока… Я сейчас могу сделать все, — продолжала она величественно, — что я могла делать в двадцать; и более того, я могу теперь сделать это лучше, с меньшей усталостью и более умело. Я могу держаться наравне с любым из здесь присутствующих молодых людей, независимо от того, в чем мы будем состязаться: будь то плавание, гольф, игра в теннис или пешая прогулка. Так что вы можете оставить при себе ваше сочувствие, мама, — заключила она со смехом, который вроде бы казался небрежным и достаточно дружелюбным, но на самом деле показывал всю суровость и жесткость их конфликта, — когда мне нужны будут ваши соболезнования, разумеется, я дам вам знать!

— Но, моя дорогая, — продолжала миссис Джоэль со сладким потоком хлынувшей злобы, — я думаю, это вос-хи-ти-ительно! Я только удивляюсь, как ты умудряешься это делать в твоем возрасте!.. Ну, знаешь, ни одна девушка в мое время, моего поколения и не подумала бы делать все, что ты делаешь каждый день так естественно, — выдохнула она, оглядывая приемную дочь с видом деликатного удивления. — Когда я слышу, что Ида играет пять сетов в теннис до завтрака каждое утро и не устает, я думаю, что в мое время, если бы девушка, молодая девушка, заметьте, сыграла хоть один сет, она бы падала от усталости! Приходила бы в себя целую неделю!

— Может быть, мама, — спокойно предположила миссис Пирс, — именно поэтому молодые девушки вашего времени были такими мягкими и слабыми, и именно поэтому по прошествии времени они превратились в расплывшихся клуш!

Украшенная ямочками улыбка миссис Джоэль умудрилась не потерять ни единого атома своей слащавой доброжелательности, ее голос ни на полтона не изменил своих медовых интонаций, но на мгновение что-то яркое и хищное появилось в ее глазах, и она одарила падчерицу быстрым ядовитым взглядом, который сделал бы честь самой страшной змее.

— Ну и, конечно, — продолжала она сладко, доверительно обращаясь к молодым людям, сидящим рядом с ней за столом, и озаряя их улыбкой с ямочками, — надо сказать, у нас были такие старомодные понятия в те дни… Уверена, дети, вы бы очень позабавились, если бы узнали некоторые из наших странных обычаев, но… Ха-ха-ха! — она засмеялась веселым серебристым смешком, изрядно пропитанным ядом ненависти. — Вот например, дорогой, — обратилась она к Джоэлю, — ты наверняка будешь смеяться, когда я это расскажу… но, знаешь ли, в мое время действительно считалось нескромным и неженственным для молодой девушки заниматься спортом, а тем более принимать участие в спортивных соревнованиях — состязаться с мужчинами, против мужчин… А уж тем более, если бы женщина в возрасте Иды взялась делать такое… ох, это было бы немыслимо! Неслыханно!.. Женщина средних лет, — она произносила это выражение с явным удовольствием и была награждена быстрым злобным движением мышц окаменевших челюстей миссис Пирс, — женщина средних лет в мое время, попробуй бы она проделать нечто подобное, была бы подвергнута всеобщему порицанию, осуждению — порядочные люди бы ей больше руки не подали!

— Да, знаю, мама, — сказала миссис Пирс с быстрой ледяной любезностью. — Мы все слышали об этом. Я думаю, не секрет, что в связи с этим нынче большинство умных людей сходятся во мнении, что женщины того поколения были довольно бесполезными, скучными и варварски необразованными особами.

— Ах-ха-ха! — сладко засмеялась в ответ миссис Джоэль, изобразив на щеках самые очаровательные ямочки. — Ну, они были страшно старомодны, конечно, но… — тут она благосклонно повернулась к молодому гостю ее внука и, щедро одаривая его своей улыбкой и своими ямочками, прощебетала: — Ужасно милы и забавны, не так ли?

Юджин покраснел как свекла, беспомощно посмотрел на двух соревнующихся в злословии дам, вытянул шею, нервно потеребил края воротника и в итоге так и не сказал ничего.

Джоэль разрешил болезненную ситуацию своим быстрым шепотом, полным изящества, такта и доброты.

— Но ведь на самом деле, бабушка, — прошептал он вежливо и с нетерпением, — мамочка ужасно хороша в этом, она на самом деле хороша! Она может победить меня в двух сетах из трех в игре в теннис и опередить меня на десять ударов в гольфе, а уж когда дело доходит до плавания…

— О, — вскрикнул маленький Ховард Мартин своим неразборчивым, томным и женоподобным голосом, — она вос-хи-ти-и-тельна! Ида, — из него так и хлынул поток перезрелых восторгов, — вы ныряете просто божественно!.. Если бы вы только могли показать мне — о-ох! — продолжал он преувеличенно восторженным изнеженным тоном, — если бы вы только могли научить меня, как вы это делаете, ведь это же просто идеально, восхитительно!

Теперь трапеза шла более гладко. Мистер Джоэль-старший, казалось, намеренно не замечал вражду между двумя женщинами — его дочерью и женой, он говорил с Джоэлем, Розалиндой и другими молодыми людьми своим великолепным рычащим голосом, выражая свое мнение по поводу кандидатур Дэвиса и Кулиджа[3]. Как оказалось, сам он будет голосовать за Дэвиса.

— Если Джон Дэвис пройдет, — сказала миссис Пирс с той решительной светской уверенностью, которая всегда характеризовала ее утверждения, — Чарльз Дана Гибсон уедет послом в Англию… Ах, ну, это уже решено, — безапелляционно заверила она. — Я знаю, что Дана Гибсон может получить пост посла в любое время, как только захочет…

— При условии, что Дэвис будет избран, — прошептал Джоэль, смеясь. Обращаясь к деду, он спросил с уважением: — Что вы думаете, дедушка? Вы думаете, Дэвис пройдет?

— Нет, сэр, — прорычал мистер Джоэль, — не похоже на то. Я думаю, что шансы быть избранным у него очень небольшие… если, конечно, какое-то внезапное потрясение не склонит ситуацию в его сторону до дня выборов.

— А за кого вы будете голосовать, сэр? — прошептал Джоэль.

— Я-то как раз буду голосовать за Дэвиса, мой мальчик, — проворчал Джоэль-старший. — Я знаю его много лет, он очень способный юрист, очень способный человек. Но, сэр, — его старческий рычащий голос опустился до шепота, и он яростно взглянул из-под седых бровей на внука, — шансы выиграть выборы у него действительно очень небольшие. Я не буду ни капли удивлен, если Кулидж выиграет с разгромным перевесом.

— Вы слышали, что недавно выдала Элис Лонгуорт на его счет? — спросила миссис Пирс, заливаясь смехом. — Что он выглядел так, как если бы его отлучили от рассола!

Все засмеялись, даже мистер Джоэль присоединился к общему веселью с тихим рычащим смешком. Что касается Джоэля-младшего, он согнулся чуть ли не пополам в конвульсиях беззвучного смеха, лучезарно, радостно, тихонько прищелкивая пальцами от восторга. У него самого не было таланта к изобретению смешных шуток, но он любил хороший юмор и хорошие истории, особенно когда его мать или кто-то из друзей рассказывал что-то этакое или цитировал чью-то чужую шутку — от этого он всегда был в восторге. Так что теперь какое-то время он содрогался в конвульсиях тихого, шепчущего хохота: когда он несколько пришел в себя, то мягко, медленно и восторженно произнес:

— Как же это чертовски смешно! Господи! — восхищенно прошептал он. — Какая же она остроумная! Уж сказала, так сказала…

— Кстати, Ида, — проворчал мистер Джоэль, дергая себя за короткой седой ус, — как там Фрэнк? Вы заезжали повидать их в последнее время?

— Да, папа, — ответила она, — мы как раз в прошлый вторник заехали и провели вечер с ними… Он выглядит очень хорошо, — добавила она, отвечая на его вопрос, — но, конечно, — решительно продолжала она, — он никогда уже не поправится, это все говорят…

— Хм, — прорычал старый мистер Джоэль, снова задумчиво подергал короткие седые усы, а затем спросил: — А он что, вообще не принимает никакого участия в выборах этим летом?

— Очень мало, — ответила она. — Конечно, ведь этот человек прошел через такой ад за последние несколько лет — он страдал, он был в агонии! Сейчас ему, кажется, немного лучше, но, — ее голос снова поднялся до громогласной окончательности, она покачала головой, — он никогда уже не встанет на ноги, он калека на всю оставшуюся жизнь, — добавила она уверенно, — от этого никуда не денешься, и он сам уже с этим примирился.

— Хм, — снова рыкнул старый мистер Джоэль, дергая себя за ус. — Жаль! Хороший парень этот Фрэнк! Я всегда любил его… Немного экстравагантный, может быть, как, впрочем, и все в его семье… Слишком легкий в общении, слишком податливый… Но больших способностей человек!.. Жаль!

— Да, так жаль! — тихо вторил ему Джоэль с нетерпеливой симпатией. — О, дедушка, — продолжал он с жадным энтузиазмом, — его обаяние просто изумительно!.. Я никогда не видел ничего подобного! Стоит ему заговорить с вами, он делается вашим другом навсегда, и он знает так много, всегда может рассказать такие интересные вещи, ох, он действительно знает просто колоссально много всего!

— Хм, да, — согласился старый мистер Джоэль, издав некое утвердительное рычание и в очередной раз задумчиво дергая свои седые усы, — но чересчур поверхностный, чересчур. Да у них вся семья такая… Носятся за чем-нибудь сломя голову пару-тройку недель, а потом, глядишь, уже и забыли про это. И тем не менее, — пробормотал он, — парень способный… очень способный… Жаль, что такая беда случилась с ним буквально в начале его карьеры.

— Тем не менее, папа, — вставила миссис Пирс, — ты не думаешь, что он уже достиг своего максимума, когда эта беда случилась с ним?.. Я имею в виду, конечно, он обаятельный человек — тут просто не может быть другого мнения. Я никогда не знала человека с более ярким природным очарованием, чем у Фрэнка. Но при всей его прелести, ты не думаешь, что есть в его характере какая-то слабина?.. Ты считаешь, он обладал достаточной выносливостью и решимостью, чтобы пойти намного дальше, если бы эта болезнь не заставила его отказаться от карьеры?

— Хм, — ответил мистер Джоэль и снова задумчиво вцепился в свои коротко стриженные усы. — Трудно сказать… Трудно сказать, что случилось бы с ним… Ну да, он немного мягковат, может быть, но ведь у него вправду большие способности… большое обаяние… и большие оппортунисты, все они в этой семье… У них есть гениальная инстинктивная способность поймать наилучший момент для того, чтобы начать действовать… Никогда не знаешь, что может произойти с таким человеком.

— Хорошо, — сказала миссис Пирс вежливо, но с некой ноткой осуждения в голосе, — допустим, он мог бы продолжать карьеру, — но я думаю, что он уже был на пике… что он зашел так далеко, как только мог, — я не думаю, что он мог бы забраться выше. Нет, правда, я не верю, что у него бы хватило на это сил.

— Хм, — проворчал мистер Джоэль, — возможно, ты и права… Но все равно очень жаль! Мне всегда так нравился Фрэнк… Очень способный парень.

Разговор некоторое время продолжался в том же русле; гости обсуждали политику, посольские дела, упоминая имена великих, знаменитых людей из разных стран с небрежной и фамильярной интимностью, как будто говорили о друзьях, которых они знают всю жизнь и которых видели в последний раз не далее как во вторник вечером за ужином. Таковы были «интерьеры» огромного мира богатства, славы и моды — мира, о котором Юджин читал и слышал всю свою жизнь, но о котором он думал, фантазировал, как о своеобразном Олимпе, окаймленном облаками небесными и навсегда удаленном от любопытных взглядов обычных людей. И для него слышать великие имена этих персонажей в небрежной болтовне и сплетнях столь фамильярных, как будто речь шла о близких друзьях, — слышать, как эти люди говорят о привычках, здоровье, общении, личной и семейной жизни членов нового созыва Конгресса, который приступит к работе в августе, точно так же, как люди по всему миру говорили о своих друзьях, приятелях и знакомых, — это было ощущение сродни жизни во сне. Он слышал какие-то совершенно невероятные вещи — невероятные как раз из-за их небрежности и фамильярности, и был свидетелем совершенно невероятного события.

Таким образом, трапеза близилась к концу, миссис Пирс и ее мачеха как-то худо-бедно избегали дальнейших трений, хотя один раз конфликт казался неминуемым. Это было, когда миссис Пирс, наблюдая за удаляющейся служанкой — крепкой, простецкого деревенского вида негритянкой среднего возраста, — заметила по подстриженной линии волос и выглядывающей неестественно белой коже шеи и черепа, что ей сделали стрижку боб, которая позднее стала такой популярной, а в то время как раз только входила в моду. Миссис Пирс повернулась и спросила мачеху:

— Что случилось с волосами той женщины, мама? — спросила она. — Что она сделала с ними?

— Ну, — воскликнула миссис Джоэль охотно, лучисто улыбаясь и очаровывая своими ямочками гостей с видом восторженного удовлетворения. — Я приказала ей постричь их.

— Вы приказали постричь? — воскликнула миссис Пирс изумленным тоном.

— Ну да, моя дорогая, — прощебетала миссис Джоэль нетерпеливо, — утром на прошлой неделе я послала всех служанок в деревню к парикмахеру и приказала постричь им волосы.

— Что?! — вскрикнула миссис Пирс изумленно, а затем опустилась на спинку стула и на мгновение недоверчиво взглянула на сына в ответ на его взгляд. — Значит, вы загнали всех своих служанок вместе и обкорнали их волосы одним махом?

— Ну, конечно, дорогая моя, — сказала миссис Джоэль с нетерпением, довольно возбужденным и раздраженным тоном, — или, скорее, я сказала им, что они должны это сделать… Что я так хочу.

— Что вы так хотите? — продолжала громко допытываться миссис Пирс изумленным и недоверчивым тоном.

— Да, конечно, — миссис Джоэль бросилась объяснять нетерпеливо, возбужденно, с сияющим видом, вовлекая весь стол в свои объяснения. — Видите ли, мои дорогие, этой весной я захотела переделать обстановку во всем доме — отремонтировать и заново обставить, — и я сказала декоратору, какой я желала бы получить эффект, — восторженно защебетала она, — я сказала ему, что все должно быть сделано очень… очень… легким, — торжествующе продолжала пожилая дама, прохладным!.. Сделать весь интерьер в светлых холодных цветах… получить такой эффект… И вот на прошлой неделе, — продолжала она счастливо, — как раз когда у нас была эта невыносимая, ужасно жаркая погода, я вдруг заметила, как… как жарко и неприятно мои служанки выглядят с длинными волосами — как… как не к месту, — сказала она триумфально, — они в этом новом интерьере… Уф! — она даже вздрогнула, сделав изящный жест, полный дискомфорта и отвращения. — Один лишь взгляд на них уже доставлял мне страдания… я просто не могла выносить их вид! И вот вдруг мне пришло в голову, как бы хорошо было, насколько бы это улучшило… как бы лучше выразиться… общую атмосферу всего дома… Если бы я сделала им эту стрижку боб! Таким образом, — заключила она, озаряя всех своей сияющей, с ямочками, улыбкой, полной удовлетворения, — вот как я придумала сделать это — я созвала их всех в одно прекрасное утро на прошлой неделе (кажется, в пятницу) и сказала им, что я хочу, а потом отправила их всех в деревню, чтобы ими занялся парикмахер.

Наступила короткая пауза, пока миссис Джоэль улыбалась своим гостям, очаровывая их ямочками, довольная собой, и, казалось, говорила: «Вот! Вот дело рук моих, восхищайтесь же им! Вот как я это сделала!» Ее явное удовлетворение, однако, вдруг нарушила миссис Пирс, которая несколько секунд смотрела на нее в изумленном молчании, а затем вскрикнула недоверчиво:

— Мама! Но не могли же вы вправду это сделать?

— Но, конечно, я это сделала, Ида, — ответила миссис Джоэль удивленным и уязвленным тоном. — Я же тебе только что сказала!.. А что такого?.. Разве тебе не кажется, что девушки миленько выглядят?

— Я думаю, — сказала миссис Пирс медленно, после некоторого ошеломленного раздумья, — я думаю… что… это самое… нелепое… самое… высокомерное… самое… о Боже! — откинув голову назад, она расхохоталась таким громким, звонким, изумленным смехом, что от него, казалось, зазвенела вся комната. — Я слышала о Екатерине Великой, и Марии-Антуанетте, и о семействе Медичи, и о том, что они вытворяли, но я никогда не думала, что доживу до того дня, когда их методы будут применяться здесь, в свободной Америке… Да что же это такое? Ха-ха-ха! — Она упала на спинку стула и даже покачнулась от приступа громкого, недоверчивого хохота. — Разом обкорнать волосы этих восьми служанок, потому что… потому что… — она захлебнулась, будто бы потеряв дар речи, — потому что вам было жарко смотреть на них… потому что… потому что, — ее голос сорвался на сочный, захлебывающийся визг, а потом перешел в почти не слышный писк, — потому что вы решили… поменять обстановку… в доме… — задыхаясь, пробормотала она. — Но, мама, — наконец выкрикнула миссис Пирс; ее плечи тряслись, а лицо побагровело от смеха, — король Сиама по сравнению с вами просто младенец! Как вы ухитряетесь сделать так, чтобы абсолютная тирания выглядела, будто свободная демократия! Ха-ха-ха! Головы с плеч! — воскликнула миссис Пирс. — Один лишь их вид заставляет меня потеть! — В изнеможении она снова оперлась на спинку стула и засмеялась громким, звонким, сердечным смехом, к которому присоединились все гости, кроме миссис Джоэль. Когда же смех несколько улегся, миссис Джоэль, чьи круглые белые щечки раскраснелись от нескрываемого гнева, вскрикнула яростным голосом:

— А вот я с тобой не согласна!.. Я совершенно с тобой не согласна! И, должна сказать, очень глупо с твоей стороны, Ида, высказывать столь детскую точку зрения!

— Детскую! — дерзко передразнила миссис Пирс. — Да это вы ведете себя по-детски!.. Если бы я сделала такое с моими служанками, если бы я хоть на мгновение подумала, что я имею право допускать такие вольности с другими людьми, я бы потом чувствовала себя полной дурой!.. Ну же, мама, — громко и протестующе закричала она, — проснитесь!.. Вспомните, в каком мире вы живете, так или иначе?.. Как вы вообще могли подумать, что вы имеете право делать такие вещи с другими людьми — и все лишь потому, что вам повезло быть богатой и иметь возможность держать слуг и платить им жалованье… Проснитесь! Проснитесь! — продолжала кричать она тоном, полным яростного негодования. — Мама, вы живете не в Средневековье… Рабство уже отменено!.. На дворе двадцатый век!.. Боже, это же абсурдно! — воскликнула она с презрением; на ее щеках пламенели два пятна сердитого румянца. — Это самый высокомерный и своевольный поступок, о котором я когда-либо слышала в своей жизни, это невероятно нелепая ситуация, я очень надеюсь, что никто не услышит об этом!

— Ну, если ты так думаешь, — начала миссис Джоэль голосом, захлебывающимся от ярости.

И в этот момент Джоэль-младший пришел на помощь и спас ситуацию, которая действительно угрожала перерасти в уродливую, открытую, болезненную ссору между двумя женщинами.

— Да, но, бабушка, — прошептал он, — я уверен, что служанки совсем не против!.. И они выглядят гораздо лучше, и им действительно не так жарко — без их длинных волос! Я уверен, что им тоже понравилась эта идея!

— Ну, — начала миссис Джоэль, все еще очень рассерженная, но несколько успокоившаяся после тактичного вмешательства внука, — я рада видеть, что хоть у кого-то здесь есть немного здравого смысла.

И таким образом проблема была наконец сглажена посредством дипломатии Джоэля, и гости, желая предотвратить еще один болезненный эпизод между двумя женщинами, встали и собрались уходить. Так они и ушли, сопровождаемые последним взрывом громкого изумленного смеха миссис Пирс, когда она шла по направлению к своей машине и нарочито весело бурчала про «ремонт и смену обстановки», и короля Сиама, и современную версию Екатерины Великой.

Юджин и его друг не поехали сразу домой с матерью Джоэля и ее другими гостями. Вместо этого, оставив дом старого мистера Джоэля, они повернули налево и пошли на прогулку по полям, склонам и лесам его огромного имения. День был жаркий, широкие поля задумчиво дремали, окутанные сильным, душистым полуденным ароматом клевера, леса были густы и полны запутанных тайн, чрезвычайно тихи и зелены, и еще невероятно темны, и наполнены сонным молчанием, задумчивым покоем, звонкой прекрасной музыкой пения бесчисленных птиц, оживлены быстрым и внезапным, будто полет пули, гудением крыльев, и призрачными звуками прохладных магических песнопений их скрытых родников.

Такова была дикая, сладкая, небрежная, яростная и невероятно прекрасная земля Америки, такова была глушь, и она преследовала их, как легенда, и пронзала их души, как меч, и наполняла их диким, набухающим предвидением радости, которое было как горе и восторг одновременно.

Они прокладывали свой путь наверх через запутанные лесные чащи, по густо поросшему деревьями склону, и снова вниз, в прохладные зеленые тайны лощины, и снова наверх, через дикую неподвижную музыку леса; наконец они вышли на просторную грубую зыбь несжатых полей, таких живых, переполненных своим задумчивым плодородием, своей могущественной и тихой энергией. В три часа пополудни земля была горячей и ароматной, а в воздухе разливалось какое-то сонное, дрожащее завывание.

Их ноги проминали тропинки в горячих ароматных травах; там, где они ступали, взлетали и вскакивали миллионы маленьких чирикающих существ, и горячие сухие стебли грубо терлись об их колени; земля под их ногами пружинила с твердой и неровной равномерностью, бугристой упругостью.

Как-то раз в поле прямо перед ними показалось дерево с густой листвой, как будто отполированной горячим светом: солнце светило на его листья, делая крону обнаженной, лишенной зелени и непрозрачно светящейся, и Джоэль, глядя на него, прошептал задумчиво:

— Хм… А это хорошо — я имею в виду, как свет падает на то дерево… Было бы трудно такое нарисовать! Я хотел бы прийти сюда еще и попробовать.

И его друг согласился; но, однако, этот широко раскинувшийся, прямой, открытый свет, жестокий, белый и ледяной, и почти непрозрачный, вызвал какое-то безымянное чувство одиночества в его сердце — Юджина больше манили лесистая роща, зелено-золотая магия лесной травы, темные, бренчащие и звенящие тайны и нежная, обволакивающая тишина скрытого родника.

Это была плавная, небрежная, благородная и щедрая земля, вечно укрытая сонными заклинаниями времени и невыразимой тайной эльфийского очарования, колоссального колдовства сновидений, наведенного таинственной и бессмертной рекой.

Она была такой, какой он всегда видел ее в своих детских фантазиях, и он пришел к ней с чувством чуда, восхищения и славного открытия, но без удивления, как гот, кто впервые приезжает на родину своего отца, находя ее такой же, какой он всегда знал ее по рассказам, и зная, что она всегда будет такой.

И, наконец, весь вид и вся суть этой земли, с небрежными и мощными просторами огромных полей, густыми лесами, полными неподвижного молчания или звенящей музыки птичьих песен; далекими холмами, уходящими во мглу времени, призрачными, как сон, и главное, с колдовством ее сияющей реки — этого заколдованного потока, который протекает через все и вся, из которого все вытекает и к которому все приходит, — воплощали в себе несказанный язык всего, что он когда-либо думал, чувствовал и знал об Америке. Эта огромная плодородная земля, в изобилии обеспечивающая своих могучих и храбрых мужчин и обогащающая своих великолепных женщин полным запасом колоссальной, концентрированной прелести; Америка, которая была, с одной стороны, настолько обычной и небрежной, а с другой стороны, настолько богатой, и безграничной, и свободной, и в то же время наполненной темным временем и магией, настолько переполненной болью и радостью, и ощущением горькой краткости человеческих дней, такой молодой, такой старой, такой вечной и такой торжественной и ликующей… Она была хорошей землей для человека, для зрелого исполнения его желаний и наиболее удачной, хорошей и счастливой жизни, которую любой человек из живущих на земле когда-либо знал.

Она изменялась, она проходила, она окружала его во всех своих безграничных всплесках, приливах и извивах, во всем своем страстном разнообразии, и была более чужой в своем навязчивом очаровании, чем магия или сон, и при этом более близкой, чем утро, более реальной, чем полдень.

Был жаркий день: двое молодых людей шли, закинув пиджаки за спины. Когда около пяти часов они снова возвращались домой и спускались в лесистую лощину, где жил мистер Джоэль, Джоэль-младший обернулся (легкий румянец смущения покрыл его худое лицо) и сказал:

— Слушай, ты не возражаешь, если я попрошу тебя надеть пиджак, когда мы пойдем мимо дома деда? Ты можешь сразу снять его обратно, когда мы скроемся из вида.

Юджин ничего не сказал, просто молча сделал, о чем просил его друг; и таким образом правильно одетые и приличные, они прошли большой белый особняк старика, пересекли маленький деревянный мост и снова вышли из лощины на тропинку через лес, которая должна была привести их к дороге до дома мисс Тельфайр: она пригласила их на чай.

Позднее из всего, что они говорили, о чем беседовали на этой прогулке, Юджин мог вспомнить всего две вещи: глаза его друга, которые профессионально, оценивающе сузились, когда он посмотрел на горячую, непрозрачно светящуюся крону опаленного солнцем дерева и сказал: «Хм… А хорошо свет падает на то дерево… я хотел бы это нарисовать!» — и смущенная, но упрямая определенность, с которой Джоэль попросил его надеть пиджак, когда они проходили мимо дома его деда. Юджин не знал почему, но этот простой вопрос немедленно вызвал у него чувство горячей обиды и желание сказать что-то вроде:

— Боже! Что это за идолопоклонство, так или иначе? Конечно, этот старик сделан из того же теста, что и все остальные… И конечно, мне кажется, он не столь велик, уникален и прекрасен, что он не может вынести вида двух молодых людей в рубашках, идущих мимо его дома!.. И конечно, вообще, есть что-то ложное, бесчеловечное и бесплодное в этом слепом почтении — никакого реального уважения, никакого порядочного человеческого восхищения, а лишь, напротив, что-то жестокое, пустое, ничего не стоящее и не соответствующее действительности, что-то противоречащее реальной теплоте, доброте и дружелюбию человека!

На мгновение горячие обидные слова завертелись у него на языке: этот акт пустого почтения показался ему каким-то высокомерным и презрительным по отношению к остальному человечеству; он почувствовал внезапную слепую обиду, удушливый гнев по отношению к старому мистеру Джоэлю, его величавым манерам, его рычанию и всей его великолепной старости; он хотел снова припомнить разговор, который он услышал за обедом, и спросить горько Джоэля: кто, черт возьми, такой этот старик, и что он о себе думает, что он может величественно приклеивать людям ярлыки: тот «низкий хам», а этот «джентльмен». Он хотел жестоко осведомиться у друга, какого черта этот проклятый, вечно интригующий хитрый старый хранитель сокровищ местных богатеев решил, что он может присвоить себе право оскорблять лучших людей человечества, называя Руссо «сволочью», а де Мюссе и лорда Байрона «парой низких хамов»?

И каким бы ни был детским и неразумным этот гнев во всей своей нелепости, в последующие годы Юджин вспоминал эти два пустяковых эпизода с чувством сожаления и неописуемой потери. Эти два действия со стороны Джоэля (одно — бесплодный, безрадостный, пустой интерес к слепой непрозрачности света; а другое — бесплодное и безрадостное почитание старости и бесчеловечного поведения), казалось, отметили начало его постепенного отдаления от своего друга — бессловесного, необъяснимого и печального понимания их рокового разрыва. Ему казалось, что именно тогда началось медленное, отчаянно болезненное признание того, что зачарованный мир богатства, любви и красоты, исполнения всех мечтаний и плодотворной силы, который он в детстве представлял во всех своих мечтаниях о легендарных богатеях, живущих в имениях у реки Гудзон, не существует; и что он должен искать самую великую и прекрасную жизнь совсем не там, а в каких-то местах более чужих, темных и болезненных, в лабиринтах осложнений, которых он никак не мог предвидеть в детстве; и что, подобно Моисею, он должен высечь воду из простого камня жизни и, подобно Самсону, извлечь мед из пасти свирепого льва огромного мира. Он понял, что должен будет найти все радости жизни, которых он жаждал, в слепом рое, жестоком помраченном сознании улиц; должен будет отыскать добро и правду в сердцах простых людей; должен будет увидеть красоту только в одном месте, где ее вообще когда-либо можно найти: неразрывно смешанную, узорчато вплетенную, запутавшуюся в колоссальной паутине из ужасов, боли, пота и горьких мучений; в огромном холсте из слепой жестокости, ненависти, грязи, похоти, тирании и несправедливости; радости, веры, любви, мужества и преданности — в общем, всего, что составляет жизнь и вовеки движет мир.

Это была опустошающая потеря, отвратительное признание, жестокое открытие — знать, что вся призрачная слава этого волшебного мира, который, как он думал, он обнаружил накануне, была на самом деле только некой привидевшейся ему лунной магией — и знать, что этот мир пропал для него навсегда. Это было горькое лекарство: узнать, что то, что казалось ему столь великим, столь сильным, столь прекрасным и столь неизбежным в момент открытия, теперь потеряно для него… что какая-то слепая химия общего состава человеческой плоти и глины его отца и доброй плодородной природы взяла у него то, чем он, казалось, обладал… и что он никогда уже не сможет сделать эту зачарованную жизнь своей снова или когда-либо снова поверить в его реальность. Это было отчаянное и тошнотворное для души Юджина открытие — знать, что не в одиночестве, в лунном свете, в магии и сияющих образах желаний их сердец люди обретают Америку, а где-то там, в темном и незнакомом месте, еще дальше, чем река, было то, что они искали во всех слепых и жестоких сложностях, извивах и поворотах своих судеб — похороненное там в безграничных грязных джунглях бешеных городов, охотящееся и бушующее в пустыне, наполовину сошедшее с ума от голода на бесплодной земле, загаженное и запачканное ржавчиной и грязью на огромных заводах и фабриках, искаженное, покрытое шрамами, искореженное, ошеломленное, сбитое с толку огромным множеством ошибок и слепых блужданий, но все еще жестокое и полное жизни, еще дикое от голода, еще переломанное, убитое, пожранное своей потрясающей землей, ее дикой глушью — и все-таки нечто, чего Юджин, так или иначе, бог знает как, был частью, что билось в каждом атоме его крови и мозга, во всей его жизни и было нерушимым и вечным, и это нечто была сама Америка!

Дом мисс Тельфайр, куда теперь они вошли, был как раз такой дом, от которого можно ожидать, что в нем живет такая женщина, как мисс Тельфайр. Куда ни посмотришь, на всем в этом доме был некий отпечаток личности женщины — и эта личность была хрупкой, изысканной, элегантной и ужасно перегруженной деталями. Несмотря на свои изящные, простые пропорции, дом совсем не был удобным местом для жизни.

Он был заполнен десятками тысяч мелочей — десятками тысяч маленьких, хрупких, дорогостоящих, прекрасных и совершенно бесполезных мелочей; и их было так много, их расположение было так изысканно выверено, а их близость была настолько явной и подавляющей, что гостю мгновенно становилось тесно, неловко и неудобно и все время приходилось опасаться, как бы внезапным свободным размашистым движением не расколотить тысячу редких и ужасно дорогих вещиц на миллион осколков, в результате чего сокровище жизни будет безвозвратно потеряно, а жизнь, работа и будущее неосторожного гостя — безвозвратно заложены, омрачены, сломаны одним сокрушительным моментом слепого разорения.

Короче говоря, в прекрасном, изысканном и переполненном игрушками доме мисс Тельфайр гость чувствовал себя нежным, чувствительным, умным и очень организованным слоном в ужасно дорогой посудной лавке, и это чувство было жестоко усилено тем фактом, что гостю было двадцать три года, он был ростом под два метра, у него были большие и длинные руки и ноги, а кроме того, он был мучительно неловок и склонен к внезапным судорожным движениям и порывист, как скаковая лошадь.

Это было удивительное место, настолько всецело изысканно женственное, насколько это вообще возможно было себе представить. Стоило только взглянуть вокруг, чтобы понять, что ни один мужчина никогда не жил здесь, что все мужчины, которые когда-либо приходили сюда, приходили лишь в качестве гостя; и как-то чувствовалось и сразу становилось понятно, почему мисс Тельфайр не вышла замуж: она просто не хотела, чтобы дома присутствовал мужчина: отвратительный, неуклюжий, как зверь, мужлан, который бы бродил туда-сюда, как дикий бык, с грохотом ронял ее вазы на пол, переворачивал ее хрупкие столики и все крохотные драгоценные старинные безделушки, которые в изобилии были выставлены на них; разваливался на сладострастно мягких, но слишком элегантно разложенных диванных подушках. А, не дай бог, попытавшись взять спички с каминной полки, он бы непременно смахнул с нее одним размашистым ударом весь добрый десяток изящных часов восемнадцатого века, декоративных тарелочек и фарфоровых пастушек. Он бы обязательно перевернул и разбил все эти изысканные маленькие табуреточки из раскрашенного фарфора, в то время как мисс Тельфайр бы смотрела, и молилась, и ждала с замороженной неподвижной улыбкой; и он бы отправил ко всем чертям веджвудские тарелочки, вазы из Дрездена и Делфта и заставил давно погребенных монархов древней династии Мин вертеться в своих могилах со стонами тоски каждый раз, когда этот дикий зверь, этот неуклюжий бык, этот мужлан проходил бы мимо самых лучших, совершенно бесценных сокровищ их эпохи.

Мисс Тельфайр сама была будто лакомое, хрупкое, изысканно неприкосновенное украшение ее же собственной коллекции; она ждала их в центре этого сказочного хаоса. Каждому из молодых людей она подарила быстрое, прохладное рукопожатие своей маленькой, хрупкой, с накрашенными ногтями ручки, несколько четких слов приветствия и быструю легкую улыбку, уязвимую, воздушную и бледную, как фарфор, любопытным образом похожую на улыбку госпожи Пирс своей ледяной неподвижностью, но, как и все остальное в этой женщине, более хрупкую, нежную, похожую на блеск перламутровой ракушки.

Потом она повернулась и повела их через весь дом на открытую веранду. Двое молодых людей осторожно пробирались между хрупкими многочисленными скоплениями тысяч дорогостоящих безделушек, больших чаш и ваз с цветами: огромными букетами роз, лилий, хризантем и гвоздик, которые были везде и которые наполняли воздух навязчивым, густым, подавляюще сладким ароматом.

Веранда представляла собой большое светлое пространство, живое и золотистое, залитое ярким солнечным светом — великолепный зал с комфортабельными мягкими плетеными стульями, столами и диванами, но и здесь, как и везде в доме, гостей подавляли колоссальные сложные нагромождения сказочно красивых маленьких бесполезных украшений, и приходилось ходить с великой осторожностью. Все пространство было уставлено большими чашами, полными роз, лилий, хризантем и гвоздик, и воздух, казалось, стал плотным и тяжелым от их аромата. Из окон веранды можно было увидеть гладкий бархат газонов, покрытый тщательно ухоженными узорами из цветов, что пылали восхитительным многоцветьем красок. В конце газона был цветник, где росло множество богато разросшихся, очень дорогих цветов, остриженных в форме разных геометрических конструкций. Это был как раз такой цветник, как раз такие цветы, которые идеально подходили женщине вроде мисс Тельфайр: их аккуратность, экзотическое и неестественное изобилие предполагали, что их выращивали в теплице; даже дикий романтический рост прелестной, естественной, неупорядоченной природы был обуздан и изменен, чтобы соответствовать элегантному и хрупкому образу жизни мисс Тельфайр.

Она привела гостей к плетеному столику, вокруг которого были расставлены удобные кресла и диванчики, и можно было любоваться на пылающие ароматные костры цветов. Они уселись; служанка подала чай. Чай, посуда и столовые приборы были хрупкие, дорогие, элегантные, как и все остальное у этой женщины; притом они были также замечательно богатыми и щедрыми в своем изобилии, и сама мисс Тельфайр, вероятно, была такой же. Были поданы тоненькие печенья, выпечка в форме кубиков, пирожки с хрустящей корочкой, которые были такие восхитительно слоеные, вкусные, нежные и сочные, что таяли во рту, а также маленькие бутерброды, порезанные кубиками и квадратами, такие же изысканные, элегантные и крохотные, но удивительно вкусные. Она спросила молодых людей, желают ли они горячий чай, или чай со льдом, или виски. День был жаркий, и Джоэль выбрал чай со льдом, отказавшись от виски; его друг, глядя на него, тоже предпочел холодный чай. Хозяйка сама налила им чай в изумительные хрупкие высокие стаканы, наполненные кубиками сверкающего льда, и добавила мяты и лимона, делая все ловко, красиво, своими маленькими, быстрыми, прекрасными, как китайский фарфор, ручками. Затем она повернулась к гостю Джоэля, одарив его легкой прохладной улыбкой, полной уверенного, решительного любопытства, в которой было также явно что-то хорошее и щедрое, и сказала:

— А вы, кстати, не хотите ли виски? — И, поскольку Юджин колебался и выглядел сомневающимся, но склонным к согласию, она добавила: — Я могу налить немного в ваш холодный чай — если вам так нравится.

Он посмотрел на нее в недоумении и неуверенно сказал:

— Я не знаю… А это будет нормально?

Мисс Тельфайр откинула назад голову — ее щеки покрывал деликатный румянец оттенка розового фарфора, и она сама была хорошенькой, как розовая фарфоровая статуэтка, — и засмеялась высоким, каким-то металлическим, но все же весьма музыкальным и дружелюбным смехом.

— О, да! — воскликнула она живо и весело. — Это будет нормально! Это будет даже очень хорошо, я бы сказала! — потом уже серьезно она добавила: — Да, это действительно очень хороший напиток, — и решительно, но ободряюще одарила его своей огненно-яркой фарфоровой улыбкой. — Почему бы вам не попробовать его?

Он посмотрел на Джоэля с сомнением, не до конца уверенный в том, что ему делать, не желая смущать своего друга. Джоэль посмотрел на него в ответ с сияющей нетерпеливой улыбкой, весело покачал головой в знак отказа и прошептал:

— Я не буду, но ты пей, если хочешь. Делай как тебе нравится.

— Ну, тогда… — сказал Юджин, соглашаясь, и мисс Тельфайр, слегка улыбаясь, взяла бутылку шотландского виски с подноса, откупорила ее и вылила напиток в чай — полную стопку; а когда он закончил пить, она налила ему еще порцию чая, снова щедро добавив виски.

Таким образом, оживленный и слегка расслабившийся, он почувствовал себя более непринужденно: они беседовали легко; он хорошо провел время. Она была умная, быстро соображающая, хладнокровная, любопытная женщина, одновременно отстраненная и дружелюбная, одновременно спокойная и любопытная: она расспрашивала его о работе в университете, о том, что он преподавал, кто ходил к нему на лекции, какую жизнь ему пришлось вести в городе, и о пьесе, которую он писал. Ее отстраненное, несколько холодное любопытство было похоже на отношение госпожи Пирс и предполагало любопытство женщины из совершенно отдельного, очень привилегированного мира, которая слушает о существах, живущих в огромном безымянном мире пыли, шума, хаоса и зноя «далеко внизу», — и все же это было намного более дружественное и жадное любопытство, чем выказывала миссис Пирс: в нем чувствовалось также определенное тепло человеческого интереса.

Она, очевидно, очень любила Джоэля: ее отношение к юноше было таким, как бывает у старой девы — друга семьи, друга настолько старинного и близкого ко всей истории семьи, что она практически стала ее частью. Мисс Тельфайр чувствовала к детям семьи Пирс и всей их жизни и поступкам так много симпатии и интереса, как она могла бы чувствовать к ее собственным кровным родственникам.

В какой-то момент она повернулась к Джоэлю и заговорила с ним о каких-то декоративных ширмах, которые он расписывал для нее: как и следовало ожидать, она знала все о ширмах и их достоинствах; она говорила с точностью и авторитетом, уверенной убежденностью эксперта, высказывая свое мнение о них сухо, четко, решительно, и Джоэль слушал ее с нетерпением, подняв худое лицо и развернувшись к ней, в позе пристального внимания и уважения к ней и ко всему, что она говорила.

— Центральная вышла отлично, Джоэль, она действительно первоклассна, это лучшее из всего, что ты когда-либо рисовал — и она решительно лучшая из всех заказанных мной. Та, что справа, тоже хороша — не так хороша, как первая, в ней есть какая-то дисгармония на переднем плане. Я покажу тебе, что я имею в виду, завтра, но она все же хороша и вполне подойдет.

— Что ты скажешь про третью ширму? Про левую? — прошептал он с нетерпением. — Что ты думаешь о ней?

— Я думаю, она получилась очень, очень плохо, — хладнокровно и резко сказала она. — Я думаю, что это твой провал и что тебе придется полностью ее переделывать.

На мгновение его худое лицо сморщилось, но не от боли или разочарования, а скорее от стремительного, заинтересованного любопытства, нетерпеливого внимания; его длинная стройная фигура бессознательно подалась вперед, крупные, хорошей формы руки, свободно сложенные на коленях, напряглись, и он прошептал с жадным интересом:

— Но почему, Мэдж?.. Скажи же мне, по-твоему, в чем моя ошибка?

— Ну, — сказала мисс Тельфайр, — в первую очередь, Джоэль, ты запутался в композиции рисунка. Он у тебя весь распадается на куски, ты потерял единство, ты пытался следовать сюжету центральной ширмы и довести его до конца, но сам не знал, как закончить его, и потому дорисовал этот павильон, или беседку, или что это у тебя такое… потому что ты не знал, что еще сделать.

— А тебе не нравится? — прошептал он, улыбаясь.

— Я думаю, что это совершенно ужасно, — ответила она спокойно, — совершенно бессмысленно — просто ужасно! Это не имеет никакого отношения ко всем остальным элементам композиции. Выделяется, как больной палец… и цвет просто зверский… Нет, Джоэль, это непонятное строение ни к селу ни к городу, оно нарушает всю композицию, ему точно не место там!

— А как насчет фона? — прошептал он. — Что ты думаешь про фон?

— Фон тоже плохой, — ответила Мэдж, ни секунды не колеблясь, — Ты использовал слишком, слишком много золота — почти в два раза больше, чем на двух первых ширмах. Соотношение очень некрасивое.

— Хм, — пробормотал он, задумчиво поглаживая подбородок. — Ну да, — наконец прошептал он, — я понимаю, что ты имеешь в виду… Я не думал о том, что этот павильон здесь не к месту. Может быть, ты и права… Но, — прошептал он, улыбаясь своей сияющей, нежной и добродушной улыбкой, — я не согласен с тобой насчет того, что фон плох, и того, что я использовал слишком много золота. Могу с тобой поспорить на этот счет!

— Хорошо, — ответила она сухо, но по-доброму. — Я приеду завтра, и мы с удовольствием поспорим… Но, — она покачала головой и продолжила своим пронзительным, полным упрямой убежденности голосом, — Джоэль, я знаю, что я права!.. Вся эта ширма совершенно непропорциональна. Так не пойдет… Тебе придется перерисовать ее еще раз!

Таким образом они обсуждали вопросы живописи в течение некоторого времени, но потом молодые люди собрались уходить. Когда они поднялись и направились к выходу, мисс Тельфайр вернулась к своему прежнему тону, четкому, непринужденному и дружелюбному, говоря:

— А что Ида делает сегодня вечером? Она собирается к Пастонам смотреть фейерверк?

— Да, — прошептал Джоэль. — Мы все будем там, а ты что, не будешь?

— Нет, спасибо, — сказала она, улыбаясь. — Не в этот раз. Они очень милые… и очень впечатляющие… и все такое… но примерно раз в пять лет — это мой предел. Я бы не стала лезть в эту толпу сегодня вечером, в такую-то жару, даже за миллион долларов… Скажи Иде, что я приглашаю ее завтра сюда на обед: Ирэн обещала приехать. А теперь, прощайте же, — сказала она, обращаясь к другому молодому человеку и одарив его яркой фарфоровой улыбкой и быстрым прохладным пожатием маленькой, такой же фарфоровой, ручки… — Приходите еще, ладно?.. И принесите свою пьесу. И попробуйте как-нибудь лечь спать в десять вечера! На самом деле, — сказала она своим прелестным голосом с хрустящей корочкой прохладной иронии, — вы очень мало пропустите, если так сделаете.

Пока они шли по дороге в сторону дома Джоэля, Джоэль шептал с сияющим, восхищенным удивлением:

— Она просто невероятная!.. А тебе так не показалось? Она знает все, — продолжал он, не определяя более точно, что за «все» он имеет в виду. — Просто колоссальное количество вещей она знает!.. И она такая хорошая, — добавил он тихо. — Одна из самых приятных людей, которых я когда-либо знал… И как раз такая, какой должна быть старая дева, — ты так не думаешь?

— Да, ты прав. Но почему она осталась старой девой? Почему же она не выйдет замуж?

— Хм, — сказал Джоэль задумчиво, глядя на дорогу отстраненным, задумчивым взглядом. — Я не могу сказать… Она ужасно богатая, — прошептал он. — Такая богатая! У нее куча денег — она всю свою жизнь могла себе позволить делать все, что ей заблагорассудится… она была повсюду… во всем мире, и я полагаю, что это и есть причина того, что она не стала выходить замуж. Она просто не нашла никого, кто бы ей так сильно понравился, чтобы ради него можно было отказаться от той жизни, которую она ведет… Но она удивительный человек… Ты так не считаешь?

— Да, наверное, — сказал его собеседник. Они шли по дороге и вскорости увидели перед собой большой белый дом Джоэля, обрамленный кронами деревьев, а под ними, в свете заходящего солнца, мерцающий блеск огромной реки. Они вошли в дом.

Поместье Пастонов, как и поместье Пирсов, было расположено на реке, но на несколько миль севернее. Чтобы попасть туда, они проехали через восточный въезд в поместье Пирсов и через маленькую голландскую колониальную деревушку Лейденсберг, где отец Джоэля был мэром и земля которой в значительной степени принадлежала семье Пирсов.

— Жаль, папа не пошел в политику, — прошептал Джоэль, когда они ехали по старой, усыпанной листвой деревне с милыми домиками, среди которых все еще сохранились несколько одиноких белых зданий колониального периода. — Люди в округе просто боготворят его: он мог бы делать все, что хотел, если бы баллотировался на государственную должность.

Это был первый раз, когда Джоэль заговорил о своем отце. С чувством острого удивления его друг теперь вспомнил, что не видел мистера Пирса с момента своего приезда: он задавался вопросом, где тот мог быть, но не спрашивал. Он также теперь вспомнил, что отсылки Джоэля к отцу часто были окрашены тоном осуждения и сожаления, тем тоном, который человек обычно использует, когда говорит о тех, кто обладает талантами, но упустил все имевшиеся возможности и чья жизнь не достигла никаких значимых высот.

Дорога привела молодых людей к северу от деревни: они стремительно ехали по асфальтированному шоссе. По обочинам были высажены деревья, за которыми виднелись поля и леса, тут и там стояли домики. Наконец они увидели стену сплошной кирпичной кладки, которая обозначала границы другого огромного поместья. Это было поместье Пастонов. Вскоре они подъехали к въезду между двух каменных столбов и двинулись по дороге, затененной высокими деревьями с пышной кроной. Настал вечер, луна была еще невысоко, но время от времени рядом с дорогой сверкала сталь, а порой, когда они выезжали на открытое место, Юджин мог ясно видеть рельсы и прочие принадлежности крошечной железной дороги, во всех отношениях похожей на настоящую: с дорожным полотном, щебеночным балластом, уклонами, отцепами, набережными, даже туннелями… Но все это было настолько маленькое, такого масштаба, что больше всего на свете походило на гигантскую игрушку. Юджин спросил, что это было, и Джоэль ответил:

— Это железная дорога Хантера.

— Железная дорога Хантера? — переспросил юноша озадаченно. — Но зачем ему здесь железная дорога? Для чего он ее использует?

— О, она действительно не нужна ему ни для чего, — прошептал Джоэль. — Она вообще не имеет практического применения. Он просто любит играть с ней!

— Играть с ней? Но… но что это?.. Разве это не настоящая железная дорога?

— Да, конечно, — ответил Джоэль, смеясь над его изумлением. — Это действительно чудесная штука… полная копия настоящей… с туннелями, станциями, мостами, сигналами, депо и всем остальным, что есть на обычных железных дорогах. Только все в очень малых масштабах — как игрушка.

— Но двигатель… локомотив?.. Как же он работает? Он заводится механически, как игрушка, или приводится в движение электричеством или как?

— О, нет, — ответил Джоэль. — Это обычный локомотив, не более метра высотой, но работает он на пару, как настоящий паровоз… Это действительно очень захватывающая штука, — прошептал он. — Хотел бы я, чтобы ты как-нибудь увидел ее в действии!

— Но как же он его запускает? Он может залезть в такую маленькую конструкцию?

— Ну теоретически может, да, — сказал Джоэль, опять рассмеявшись. — Но, как правило, он просто бежит рядом. Это довольно тесная штука для взрослого человека.

— Взрослый человек!.. Ты хочешь сказать, что мистер Пастон построил эту маленькую железную дорогу для себя?

— Ну конечно! — ответил Джоэль, воззрившись на своего друга удивленным взглядом. — А о ком, ты думал, я сейчас говорил?

— Ну, я… я думал, когда ты сказал «Хантер», ты имел в виду кого-то из детей мистера Пастона… мальчика… какого-то ребенка в семье, который…

— Нет, совсем нет, — прошептал Джоэль, опять смеясь над изумленным, недоумевающим выражением на лице своего спутника. — Она, может быть, и для ребенка, но этот ребенок сам Хантер Пастон… Видишь ли, — сказал он более спокойно и серьезно после короткой паузы, — он без ума от всяческой техники: локомотивов, самолетов, катеров, автомобилей, паровых яхт… он любит все, что имеет двигатель! Он всегда был таким, еще с детства… и такая жалость, такая… — прошептал он тем же полным сожаления тоном, который он использовал, когда речь заходила об отце, — такой позор, что он никогда не был в состоянии раскрыть свой талант хоть как-нибудь… Если бы не все эти его деньги, из него бы получился потрясающий механик — действительно, я не преувеличиваю!

Но вот побежала цепочка сияющих огней за деревьями, журчащий гул десятков голосов, сверкающие силуэты припаркованных автомобилей. Они приближались к жилищу семьи Пастон: это был довольно мрачный особняк из старого бурого песчаника, квадратной формы, невероятно солидный и впечатляющий в своем мрачном великолепии, принадлежащий к тому стилю архитектуры, который был заимствован из Франции, но после прошел интересные и какие-то неопределимые преобразования, в ходе которых растерял всю изначальную грациозность и легкость, которые в этом стиле когда-либо были. Особняк получился неповоротливым, уродливым и чересчур сложным и почему-то больше всего был похож на какого-то отпрыска Нью-Йоркского почтамта.

Широкая веранда окружала дом со всех четырех сторон: с той стороны, которая была обращена к реке, теперь собралось огромное количество друзей и гостей семьи Пастон. На больших газонах, расстилавшихся перед домом на берегу реки, сидела еще одна большая группа людей, состоявшая из жителей соседнего городка и работников из имения Пастонов и других больших имений в окрестностях.

Над обеими группами, — не только над богатой группой поменьше, занимавшей крыльцо веранды, но и над большой, рассевшейся на лужайках, — очевидно витал некий особый дух: веселья, счастья, нетерпения, детского восторга и ожидания, который любопытным и трогательным образом объединил обе группы. С темных таинственных просторов газонов раздавалось журчание сотен возбужденных и счастливых голосов, все говорили сразу, то и дело были слышны взрывы негромкого смеха, внезапная суета. Царило настроение нетерпеливого ожидания предстоящего таинства.

Тот же дух, то же самое чувство — простые и демократичные, теплые и комфортные, дух и чувство незатейливой и нетерпеливой надежды и ожидания — оживляли людей на крыльце. Зрители выглядели совершенно восхитительно: большинство молодых людей были высокие, красивые, сильные и славные, молодые девушки были прелестны, и многие из взрослых женщин сияли красотой. Кроме того, большинство из них имели вид, исполненный достоинства и уверенности и говорящий о сильном характере. Юджин знал, что они представляли собой небольшую группу сказочно богатых и облеченных властью людей, чьи имена повторяла вся страна, — и все же, было ли это из-за естественной демократичности праздника, почти детской радости и ожидания, которое возродило в них 4 июля[4] и приуроченные к нему фейерверки, из-за великого и естественного тепла и простора окружающего пейзажа, их родной земли… или же на самом деле их жизнь всегда была такой теплой, свободной и дружелюбной… Но в любом случае сейчас не было вообще ничего высокомерного, надменного, холодного или нагло утверждающего превосходство «высшего общества». И то, что они собрались здесь вместе, на крыльце этого мрачного старого дома в стиле ушедшего века, было очень похоже на летние собрания на крыльце, какие всегда и везде случаются в маленьких городках; с недоверчивым чувством узнавания он обнаружил, что вся эта сцена оказалась ему очень знакомой, он почти ожидал услышать старые знакомые голоса — и среди них голос отца, как он слышал его на крыльце собственного дома так много раз и так давно.

Все в толпе знали семью Пирс и тут же отметили их появление энергичными, полными смеха и радости, ласковыми приветствиями. Розалинда, Джоэль и миссис Пирс ходили среди толпы, обменивались рукопожатиями и всех поздравляли, а когда поздравления закончились, просто и естественно нашли свое место среди тех, кто каждому из них был наиболее сродни в силу дружбы, возраста или темперамента: миссис Пирс среди мужчин и женщин своего поколения и старше, а Джоэль, Розалинда, Джордж Торнтон и Карл Сихольм — среди молодежи.

Джоэль представил его быстро и небрежно, со своим обычным бесконечным изяществом и деликатностью, нескольким людям: кое-кому из младших друзей и некоторым из старших, которые были, очевидно, одними из самых любимых и самых уважаемых людей во всей компании. Он был представлен миссис Пастон, высокой и красивой молодой женщине, очень стройной блондинке с шикарной внешностью: этакой изысканной светловолосой сосульке, в которой человеческого тепла и эмоций было не больше, чем у любой нормальной сосульки. Она сказала ему несколько холодных приветственных слов, одарила быстрым прохладным пожатием быстрой прохладной руки и столь же быстрой ледяной улыбкой, без недружелюбия, но совершенно равнодушной, и перестала обращать на него внимание (все так же без всякой недоброжелательности, просто равнодушно), поворачиваясь, холодно улыбаясь и обливая ледяной отстраненностью других гостей.

И тут вдруг начался фейерверк. Далеко, в конце огромного газона, в затмевающей все темноте ночи, среди заслоняющих вид зарослей кустарников и деревьев, которые начинались выше на горе и спускались вниз к реке, раздался потрясающий взрыв — оглушительный грохот и вспышка гигантской ракеты, со свистом в воздух взмыла небольшая светящаяся точка, а потом взорвалась, осветив небо созвездием волшебных падающих звезд. Был слышен протяжный «а-а-а-х!», полный волнения, нетерпения и будущей радости, как в толпе, собравшейся на газоне, так и от людей на крыльце, которые поспешили занять стулья; и немедленно все собравшиеся погрузились в полное молчание, взволнованное и увлеченное внимание, которое время от времени нарушалось возгласами удивления, радости, изумления и восторга, когда один гигантский ракетный залп следовал за другим в бесконечной серии, в постоянно возрастающем великолепии, когда вся ночь, вся вселенная цвела огненными цветами, оживленная созвездиями волшебных звезд (зеленых, и красных, и желтых, синих, фиолетовых, и даже золотых!), которые появлялись мягко, заливая ночь быстро распространяющимся сиянием, и постепенно гасли и падали на землю, как какие-то большие цветы, снабженные парашютами. Все вокруг трещало, пыхтело, негромко взрывалось, а потом снова расцветало, распространялось и снова превращалось в огромные цветущие звезды из зачарованного огня.

Крутом было то же самое привычное качество Америки, которое он всегда помнил и знал еще с детства. Юджин снова вспомнил тихие голоса людей, сгрудившихся на своих летних верандах, и скрежет трамвая на повороте на холме, выше дома его отца, голос отца в темноте на крыльце, и красную огненную вспышку на кончике его сигары, и эти летние ночи по четвергам, когда отец возил его на трамвае в маленький парк, раскинувшийся вдоль реки в трех милях от дома, где на острове был устроен уличный кинотеатр, а позднее фейерверки и огромные вспышки за рекой, и затихающий гром поезда.

Теперь, как ни странно, все эти воспоминания вернулись к нему со всей своей яркой и невыразимой остротой: он вспомнил небольшое искусственное озеро в парке — оно было не более метра глубиной, но казалось таким обширным и волнующим для него, и лодочный сарай, и воду озера, бьющуюся об причал, лязг уключин, и глухие удары, и сухой стук лодок, столкнувшихся случайно в темноте, и людей, собравшихся там, в темноте, их смутно видимые лица, устремленные вверх, на большой, серебристый, танцующий и мерцающий экран с движущимися изображениями, который был установлен на небольшом острове на озере — острове, густо заросшем деревьями и листвой (маленькому Юджину они казались таинственными и безграничными, как джунгли). И напротив острова, на берегу, глядя поверх голов людей в лодках, большая часть аудитории сидела на деревянных скамейках, словно цветы, ожидающие полива, — тихие, ненасытные лепестки пятисот размытых белых лиц, дружно поднявшиеся в направлении мерцающего волшебного экрана.

Все это он вспомнил теперь, сидя на крыльце этого великолепного особняка с миссис Пирс, Джоэлем и другими гостями, и, хотя это место было прекрасным, богатым и роскошным, за пределами самых его радужных мечтаний, — счастливое, теплое и дружелюбное веселье людей, их взгляды, устремленные на фейерверк в честь 4 июля, что-то свободное, теплое и простое в их отношениях напомнило ему снова те славные поездки в детстве в маленький парк на реке, и поездки в переполненном трамвае домой, и дружелюбные голоса, смех и хлопанье дверей, а затем голос отца на крыльце, и сон, и тишину — все это теперь вернулось с невыразимой яркостью, и река Гудзон лежала под ним в колоссальном тихом потоке вечернего света, который падал на всю Америку, и теперь, когда он думал обо всем этом, по берегу реки прямо под ними промчался поезд, мгновенно пролетел, будто выпущенный снаряд, будто гром и молния, с бешеной скоростью промчался мимо них в направлении города и сразу пропал, не оставив ничего за собой, кроме звука своего движения, горсти потерянного эха в горах, и реки, таинственной реки Гудзон в колоссальном тихом потоке вечернего света, и все вокруг было именно так, как всегда, так, как, Юджин знал, будет всегда.

Вечером того же дня, когда другие люди в доме уже ушли спать, а Юджин оставался в тихой библиотеке, делая последний, тоскливый, полный жадного сожаления осмотр сокровищ в виде целого клада благородных книг, которые занимали целую стену этой большой комнаты, от пола до потолка, и радовали глаз богатыми обложками мягких оттенков, к нему пришел Джоэль.

— Послушай, — прошептал он своим резким, отрывистым тоном, — я сейчас иду спать: а ты можешь оставаться до тех пор, пока хочешь, и спать допоздна завтра утром… И еще, смотри, — прошептал он небрежно и так же быстро, — какие у тебя планы? Как ты думаешь, тебе нужно возвращаться в город завтра?

— Да, Джоэль. Я думаю, мне придется: я читаю первую лекцию в понедельник рано утром, и, если я собираюсь на нее попасть, я должен вернуться завтра к вечеру. Я думаю, что так будет лучше всего.

— Как же было здорово с тобой, — прошептал Джоэль. — Это было просто отлично, что ты смог вырваться. И если тебе действительно нравится это место, — сказал он, — я этому ужасно рад! Я тоже думаю, что здесь прекрасно… И вот что, смотри, — прошептал он быстро, как бы между делом, не глядя на Юджина, — не забудь то, что я сказал вчера… Ну, насчет того домика, домика привратника, я имею в виду. Если тебе там нравится и ты думаешь, что тебе было бы хорошо жить там или приезжать туда периодически, когда захочешь и сможешь, я ужасно хочу, чтобы ты принял наше приглашение, — прошептал он. — Я действительно ужасно хочу… Этот домик ведь никому не нужен, так и стоит без дела, и мы все были бы рады, если бы ты приезжал и жил в нем… Просто дай мне знать, когда приедешь, просто пришли весточку, и мы все для тебя приготовим — мы так хотим, чтобы ты сюда приезжал! — прошептал он искренне, с сияющей улыбкой, как будто он просил своего друга, чтобы тот оказал ему большую услугу. — Это было бы просто здорово!

— Это… это тоже так мило с твоей стороны, Джоэль…

— Все в порядке, сэр, — прошептал Джоэль быстро, торопливо, с улыбкой, умело избегая смущения благодарности. — Смотри, Юджин: я, конечно, увижу тебя во вторник, когда вернусь в город, я останусь жить в отеле до конца лета, за исключением выходных, когда я приезжаю сюда, но я хотел бы спросить тебя, решил ли ты уже что-нибудь насчет своей поездки в Европу?

— Да, я еду, Джоэль. По крайней мере, хочу поехать, было бы здорово поехать. Если я смогу это устроить, я намерен отправиться в плавание, — эти слова для него так славно, волшебно звучали, что его пульс забился горячо и быстро, с радостью и надеждой, когда он произносил их, — хочу отправиться в плавание в сентябре, когда закончится моя работа в университете.

— Черт возьми! Это же здорово! — прошептал Джоэль с энтузиазмом, его лицо осветилось прекрасным лучистым рвением, как если бы ему рассказали новости, связанные с какой-то большой неожиданной радостью. — Кстати, Фрэнк Старвик тоже будет чертовски рад это слышать. Ты знаешь, что он собирается приехать в конце августа? Буквально позавчера я получил письмо от него.

— Да, знаю: он написал и мне тоже.

— И он хочет тебя увидеть, когда приедет в город: я думаю, все мы должны постараться собраться вместе, прежде чем он уедет… Да, вот что. Смотри, — сказал он снова быстро, резко, небрежно, — если ты уедешь, то надолго ли? Как долго ты намерен оставаться за границей?

— Даже не знаю, Джоэль. Я хотел бы путешествовать в течение целого года, но не знаю, смогу ли это устроить. Они предложили мне работу на следующий год в университете. Они хотят, чтобы я вернулся еще на один год обучения, который начинается в феврале, и, возможно, именно так мне будет лучше всего поступить. Но я хотел бы остаться за границей на год!

— Я надеюсь, что ты сможешь, — прошептал Джоэль. — Ты должен провести целый год там! Было бы великолепно, если бы у тебя получилось!

— Ну да, я тоже так думаю. Но не знаю, как у меня получится все организовать: сейчас я просто не совсем понимаю, как смогу… Видишь ли, все, на что я живу сейчас, — это те деньги, которые я зарабатываю, будучи преподавателем в университете. Они платят тысячу восемьсот долларов в год…

— Ох, боже мой, — прошептал Джоэль, приподняв брови в легком удивлении, — это же много, правда?

— Это не так уж много, Джоэль: в месяц выходит сто пятьдесят долларов. Можно вполне неплохо жить, но Нью-Йорк на эти деньги в красный цвет не раскрасишь, да и вообще не по шикуешь, особенно если у человека здоровый аппетит и такая любовь к еде, как у меня!

— О, да, — прошептал Джоэль, смеясь своим красивым, сияющим и почти беззвучным смехом. — Я понимаю — твой живот, похоже, будет стоить тебе много денег! Человек, который любит еду так, как ты, чтобы удовлетворить свои потребности, должен быть миллионером. Но видишь ли, — продолжал он, сверкнув своим редким и мягким ехидством, — это тебе за то, что ты не вегетарианец, как Бернард Шоу и как я!.. О, Юджин, — воскликнул он тихо, смеясь, после краткого раздумья, — ты так полюбишь Францию… еда там замечательная… но господи боже мой, — и он снова засмеялся своим сияющим беззвучным смехом, — как же ты будешь ненавидеть Англию!

— Почему? Что, еда там плохая?

— Это непередаваемо! — прошептал Джоэль. — Для тех, кто любит еду, как ты: им приходится проходить через кошмарные пытки… Конечно, для меня это не имеет значения. Я могу съесть что-нибудь, что угодно, на самом деле лишь бы в составе были овощи, все это для меня на вкус примерно одинаково… но вы будете ненавидеть эту страну… Конечно, — прошептал он искренне. — На самом деле все будет не так: ты полюбишь и Англию, и англичан. Они потрясающие!

— А тебе часто доводилось там бывать, Джоэль?

— Только один раз, — прошептал он. — Когда мамуля и Розалинда поехали туда. У нас был дом в деревне, и мы жили там в течение пятнадцати месяцев. И это было грандиозно! Ты полюбишь эту страну… Черт возьми! Я надеюсь, что ты сможешь остаться там на целый год! — продолжал он с нетерпением. — Как ты думаешь, у тебя получится?

— Я так не думаю: видишь ли, я тебе уже говорил, у меня есть только сто пятьдесят долларов в месяц; когда я закончу в сентябре, мне должно прийти около пяти чеков с жалованьем: это всего лишь семьсот пятьдесят долларов. Так что я полагаю, что смогу добраться туда и пожить там в течение нескольких месяцев, но если я не смогу получить деньги от матери — надеюсь, что, возможно, она поможет мне, — я просто не вижу, как можно прожить там в течение целого года.

— Тогда смотри, — сказал Джоэль нарочито быстро и небрежно и глядя в сторону, как будто делал самое незначительное и само собой разумеющееся предложение в мире, — почему бы тебе не позволить мне помочь тебе?.. Я имею в виду, — поспешно продолжал он, его смущение выдавали только два пятна румянца на изможденном лице, — я бы очень хотел это сделать, если ты позволишь мне… это не составит никаких проблем вообще, и если ты захочешь, то сможешь вернуть мне эти деньги, когда сочтешь возможным… когда они поставят твою пьесу и у тебя будет много денег… так что я очень хочу, чтобы ты принял от меня их сейчас, когда тебе это нужно… Понимаешь, — прошептал он быстро, с улыбкой, — ведь я унаследовал кучу денег… больше, чем смогу когда-либо потратить… мне правда столько не нужно! Мне же исполнился двадцать один год весной этого года, ты знаешь, и теперь я ужасно богат, — прошептал он с юмором, а затем закончил быстрым извиняющимся шепотом: — Ну, не очень, конечно, по сравнению с некоторыми другими людьми, но, на мой взгляд, я даже слишком богат, — прошептал он, улыбаясь. — У меня денег гораздо больше, чем мне нужно — так что я действительно хочу, чтобы ты позволил мне помочь тебе, если тебе это нужно. Знаешь, Фрэнк сказал, что он даст мне знать, если ему что-нибудь понадобится, и я хочу, чтобы ты сделал то же самое… Я думаю, что ты должен поехать на целый год, как ты и собирался. Господи, это же твоя первая поездка, и, честно говоря, — прошептал он с энтузиазмом, — как я тебе завидую! Как я хочу еще раз куда-нибудь поехать впервые! Это будет потрясающе для тебя, ты прекрасно проведешь время, и ты просто должен остаться на целый год. Так что я хочу, чтобы ты позволил мне помочь тебе, если я смогу.

Он сделал это удивительно щедрое предложение с такой быстрой, торопливой небрежностью, что, казалось, это он жадно просит Юджина об одолжении, вместо того чтобы великолепно и благородно одолжить. И несколько мгновений Юджин просто не мог ничего ответить, а когда ответил, то не понимал причины своего ответа — своего отказа. Это было самое щедрое, самое самоотверженное и спонтанное проявление преданной и благородной дружбы, какое он когда-либо знал или встречал, и на мгновение, стоило ему подумать о своей вожделенной поездке, своей острой нужде в деньгах, и вдруг все оказалось так волшебно легко, хорошо и удивительно правильно для него, что, казалось, ничего другого не остается делать, кроме как немедленно, с благодарностью и с торжествующим видом принять предложенную помощь.

Тем не менее, когда он открыл рот, чтобы заговорить, то обнаружил, что, к его собственному удивлению, он собирается отказаться от этой чудесной и щедрой удачи. И он так точно и не смог понять почему: пожалуй, причиной могло стать растущее чувство чего-то чужеродного и непримиримого в сущности и цели их отдельно взятых жизней, растущее чувство сожаления и осуждения, еще усилившегося после разговора с Джоэлем в студии тем утром, от того, что их жизни будут проходить в разных мирах, сформировались для совершенно различных целей, движимы совершенно различными убеждениями. И с этим знанием у Юджина появилось некое чувство — чувство одиночества, окончательности, прощания, — как будто очередная огромная, широкая дверь качнулась и навсегда закрылась для него, отсекая от него Джоэля, как будто было что-то тайное, погребенное, имеющее колоссальное значение в душе каждого, и теперь они больше не могли открыть это друг другу. И, к своему удивлению, он услышал собственный голос:

— Спасибо, Джоэль… это так здорово с твоей стороны! Так же здорово, как и все, что я когда-либо слышал от тебя… Но я не нуждаюсь в помощи сейчас. Если мне что-то понадобится позже…

— Если и вправду понадобится, — сказал Джоэль очень быстро, — я хочу, чтобы ты обязательно дал мне знать. Я хотел бы, если ты не возражаешь… И черт возьми! Как же здорово знать, что ты собираешься путешествовать, — прошептал он снова с сияющим воодушевлением. — Я тебе завидую!

— Тогда я бы просил Бога, чтобы ты тоже смог поехать вместе со мной!.. Джоэль, — Юджин вдруг разразился взволнованной речью, пытаясь выразить словами внезапную резкую нетерпеливую теплую волну, поднявшуюся в его душе. — Разве ты не можешь тоже поехать? Мы бы отлично провели время — везде побывали, все увидели бы! Было бы замечательно, и это был бы большой опыт и для тебя, и для меня. Ты ведь тоже никогда раньше не видел Европу с такой точки зрения, не так ли? Так, как ты и я можем ее увидеть! Ты всегда был с семьей, с матерью, верно? Ну давай же! — воскликнул он, схватив друга за руку, как если бы они были готовы ехать сию же минуту. — И вправду поехали! Мы устроим самое грандиозное путешествие из всех, о которых ты когда-либо слышал!

Но Джоэль, смеясь своим сияющим беззвучным смехом и качая головой с нежным, но жестким отказом, сказал:

— Нет, Юджин!.. Это не для меня!.. Я не могу сделать это! Я собираюсь остаться здесь и продолжать ту работу, которой занимаюсь сейчас. Кроме того, — добавил он серьезно, — мамуля нуждается во мне. Никто не знает, что произойдет здесь, в семье, — тихо сказал он, — я имею в виду типа того, что случилось сегодня вечером… ты это видел… я про маму и папу… — сказал он с болезненной неловкостью. Его друг кивнул, и Джоэль заключил: — Я обязательно должен остаться.

На мгновение он замолчал, и вдруг Юджин заметал что-то изголодавшееся, и одинокое, и почти отчаянно заброшенное и покорное, чего он никогда раньше не видел на худом лице и в глазах юноши; и, когда Джоэль снова заговорил, хотя на его лице играла слабая улыбка, было что-то очень старое, грустное и усталое в его голосе, чего Юджин опять-таки никогда не слышал раньше. Он тихо сказал:

— Может быть, ты и прав… Может быть, ты и я принадлежим к разным мирам… и должны идти разными путями… Если это правда, — Джоэль повернулся и посмотрел прямо на своего друга, в его глазах плескалась бесконечная спокойная глубина сожаления и признания, — если это правда, мне ужасно жаль… Во всяком случае, было здорово, что мы вообще с тобой познакомились… А теперь прощай, Юджин, спокойной ночи, я имею в виду, — заключил он поспешно своим обычным быстрым шепотом, небрежным тоном, — увидимся утром.

С этими словами он повернулся и быстро ушел.

Юджин оставался до глубокой ночи в этой богато обставленной комнате, в то время как огромный особняк погрузился в сон и тишину. Поначалу он двигался тихо, как человек, очутившийся в заколдованном сне, почти боясь вздохнуть, чтобы не развеять славу и магию очарования, и все это время голоса оживших книг вокруг него, казалось, говорили с ним, шептали ему: «Настала ночь, и тишина, и сон времени на земле, ликующая пора юности и одиночества, и гордого торжества твоего духа. Теперь возьми же нас, грабь нас, хватай нас, потому что ты один живешь в этом мире сейчас, когда все спящие спят… Бессмертные знания, секреты вечной триумфальной мудрости станут твоими сегодня ночью; огромные сконцентрированные сокровища всей земли говорят сейчас с тобой с этих многоэтажных полок, и все это твое, ты самый богатый человек на всей земле, стоит тебе только принять нас… только прими нас… мы ждали тебя так долго, дорогой друг, сегодня весь мир твой, и будет твоим навсегда, если ты только решишь взять нас, взять нас, взять нас…»

И будто пьяный от радости, полночи Юджин грабил живые сокровища этих полок. Они все были там — великие летописцы и свидетели, и чудесные волшебные сказки старого Геродота, и сэр Томас Мэлори, и путешествия Хаклюйта и Перчаса, истории Мандевиля и Юма. Была там чудесная «Анатомия» Бертона, его поразительная эрудиция, ни капли не пахнущая пылью или лампадным маслом, его страстный, острый, стремительный и напористый стиль, и уничтожающая ирония латинизированной звучности Гиббона; и дикая, обжигающая, какая-то магическая незамысловатость стиля Свифта.

Была колоссальная темная музыка сэра Томаса Брауна и звучание Хукера, его огромная страсть, порожденная великим гением и истинной верой; и был гигантский танец, подавляющий штормовой ритм, то сумасшедший, то сильный и яркий, как свет, стихов великого Карлейля, а рядом с завораживающими ритмами этих потрясающих произведений соседствовали острые мирские книги любящих жизнь людей; увлеченно и эмоционально написанные дневники Джона Эвелина, похотливый резкий запах и привкус, и расчеты, и чувственные размышления старого Пепи; написанные ярко, как полдень, естественно, как утро, с простой и приземленной магией восемнадцатого века, безупречным изяществом и четкостью произведения Эддисона и Стила; а потом все великолепие живых характеров на страницах, переполненных бессмертной плотью, у Стерна, Дефо и Смоллетта; огромная комическая вселенная Филдинга; небольшой мирок Остен; бессмертный и экстравагантный мир Чарльза Диккенса; великолепная, безгранично простирающаяся огромная галерея персонажей сэра Вальтера Скотта; и сентиментальная галантность и волшебство Теккерея; и все особенные виды магии в произведениях Готорна, Мередита, и Мелвилла, и Ландора, и Пикока, Лэмба и де Куинси, и Хэзлитта, и По.

Были там также и произведения всех поэтов, Чосер издания «Кельмскотт Пресс», издания «Дав», переплеты из телячьей кожи, белые, мягкие, бархатные на ощупь, потрясающие обложки и корешки во всем своем королевском величии: синие, золотые и густого богатого зеленого цвета — антологии греков и все поэты древности, и поющие голоса великих поэтов Елизаветинской эпохи… Уайетт, Суррей, Сидней, Спенсер, Вебстер, Форд и Мэссинджер, Кид, и Грин, и Марло, Бомонт, Лили, Нэш и Деккер, Йонсон, Шекспир, Херрик, Герберт, Донн…

Они все были там, от громового гласа Эсхила до сладкого тихого голоса безупречного певца Херрика, от великой простоты Гомера до острой ядовитой иронии Катулла; от кислого и язвительного Горация, от страстного, вульгарного и сладкого певческого голоса Джеффри Чосера, великолепной бронзовой звонкости и лязгающей звучности Джона Драйдена до усыпанного золотом, задушенного богатством, призрачного, осеннего, волшебного Джона Китса.

Они все были там — каждый писатель и поэт хранился в своей маленькой нише на оживших полках, и в первую очередь он разграбил их, он прошерстил их золотые страницы, как человек, который первым обнаруживает захороненный неоценимо дорогой клад и сначала немеет от радости своего открытия и может лишь снова и снова окунать в него руки с пьяной радостью, черпать горстями и поливать им себя, и смотреть, как потоки золота просачиваются снова и снова через его растопыренные пальцы; или человек, который обнаружил некий заколдованный источник вечной молодости, бессмертия и пьет из него, и никогда не может напиться достаточно, пьет и чувствует с каждым глотком, как огромное количество земной славы вливается в него и обогащает его нестареющим пожаром магической молодости.

Потом, когда часть ночи уже прошла, другое чувство подкралось и сжало его сердце, и голоса оживших книг заговорили с ним уже другим тоном. Из великих голосов, полных жизни, и силы, и парящего бессмертия, из их подавляющих, всепобеждающих напевов теперь исчезла вся звучная убежденность. Великие звонкие голоса радости теперь говорили на тихом языке безграничного отчаяния, делясь с юношей легендами о неизбежном поражении, неумолимом роке.

С высоких многоэтажных полок, из толстых богатых переплетов великие голоса вечности, всемогущие голоса поэтов умерших и ушедших теперь, казалось, говорили с ним из живой (ожившей!) тишины комнаты. Но в этой живой тишине, в огромной молчаливой атмосфере сна, которая заполнила огромный особняк, в великой, подавляющей тишине этой гордой власти, богатства и неприступной безопасности, даже голоса этих великих поэтов, мертвых и ушедших, казались каким-то образом одинокими, маленькими, потерянными и жалкими.

Каждый в своей маленькой нише, надежно хранящийся на полке, — вся гениальность, богатство, сконцентрированное сокровище жизни поэта в каком-то полуметре пространства, в пределах шести небольших толстеньких богато украшенных томов — все величайшие поэты земли были там, непрочитанные, нераспечатанные, забытые, как какие-то ужасные немые маленькие символы власти богача, власти денег, которая позволяет иметь все, взять все, одержать победу над всем… даже над властью и гением самых могущественных поэтов, которых просто держат на их маленьком полуметре книжной полки в нераспечатанной упаковке; о них забыли, но ими обладают…

Вот так, в первый раз в жизни Юджина, даже голоса величайших поэтов показались ему забытыми, тихими, жалобными, оплакивающими поражение. Эти громкие голоса, которые разжигали в сердце юноши огонь ликующей магии, поднимали его дух высоко на крыльях парящей и непобедимой веры, что на земле нет силы, равной силе поэзии, нет бессмертия, равного бессмертию жизни и славы поэта, нет славы, равной его славе, и нет силы больше, чем его сила, — теперь, казалось, почти беззвучно, тихо, одиноко плакались ему о своем поражении.

«Ах, дитя, дитя, — говорили они ему, — посмотри на нас и задумайся: какая польза тебе питаться от корней всепоглощающей ночи, желая славы? Разве крысы смерти, и возраста, и темного забвения не кормятся всегда от корней сна, и можешь ли ты показать нам хоть одного похороненного человека, чью плоть они не пожрали? О, дитя; вечно в темном старом доме жизни ты будешь бродить в одиночку, исследовать бесплодные улицы по ночам, и слушать, как двери качаются и скрипят в старом доме жизни, и размышлять на ресницах ночи, и забираться глубоко внутрь всепоглощающего сердца сна, тишины и темноты, и так пожирать самого себя — желая чего? Бедное дитя, сын неграмотной расы, безымянный атом безымянной пустыни, как же тебя угораздило дать нам обмануть тебя нашей пустой славой?

Какая сила есть на земле, в море или на небесах, какая сила есть в тебе самом, сын своих неизреченных отцов, чтобы суметь найти язык для твоих неизреченных братьев, и обрамить, придать форму, магическую вечную форму джунглям великой неизреченной глуши, из которого вы все пришли, и в которой ты всего лишь один безымянный и неизреченный атом? Что ты можешь вообще надеяться сделать, бедное безымянное дитя, горе-летописец огромного, не имеющего истории болота, темной пустыни Америки, когда мы, дети сотен золотых столетий, записанных и сохраненных, и наследники всех богатейших накопленных традиций, в действительности поняли, что сделали так мало — и вот к чему пришли?

Какую пользу ты надеешься получить — какой награды ты можешь добиться, чтобы она могла достойно отблагодарить тебя за все страдания, голод, отчаянные усилия твоей жизни? В самом лучшем (редком и малореальном) случае из твоих слепых и голодных скитаний на ощупь в глубинах джунглей ты сможешь вырвать сияющее слово — достичь некой вспышки минутной благодати, волшебной интуиции — на какую-то часть услышать шепот огромного неизреченного языка, который ты ищешь… И, возможно, вкус минутной известности, краткую вспышку воображаемой славы, которой ты так жаждешь.

На какое-то мгновение ты, как и другие люди, поиграешь в льва, и будешь питаться кровью более старшего льва, и восторжествуешь в момент его поражения, и на мгновение ощутишь вкус радости, попробовав кровь его отчаяния, — но затем так же, как и он, будешь брошен на милость льва следующего поколения, и глушь восстанет снова, чтобы поглотить тебя; твой маленький час славы, которого так жаждет твоя душа и которого ты добиваешься всю свою жизнь, закончится, даже толком не начавшись; и многоликая огромная орда всех ваших тысяч беспородных рас поднимется с рычанием, издевками, проклятиями, ложью и насмешками, чтобы убить тебя, со всей их беспородной ненавистью, злобой и отвращением к самим себе, чтобы убить льва, которого они короновали на один лишь день, чтобы бросить тебя обратно в безымянное и бесчестное забвение, где ты и утонешь под огромной массой насмешек и гордости старого шута.

Таким образом, твоя недолгая жизнь в скором времени закончится; твоя юность, только начавшись, тут же будет израсходована, и весь твой труд, тоска и голод будут подвергнуты издевкам и презрению тех же беспородных дураков, которые сейчас хвалят его, и забыты теми же мошенниками, которые сейчас дали ему известность. Такова редкая „лучшая доля“, краткая вспышка славы, на которую ты можешь претендовать и за которой будет следовать колоссальное забвение неудачи, несчастья и позора. Но если, благодаря чудесному, прекрасному шансу, ты сможешь избежать этого — не быть пожранным и убитым, не утонуть, не быть забытым в жестоких роящихся темных джунглях времени, — какой же еще большей славы ты можешь пожелать добиться?

Возможно, ты скажешь, такой славы, как наша? Ну, так посмотри на нас, посмотри на то состояние, к которому мы пришли. Лежать забытыми на роскошных полках библиотеки богача — быть частью его лежащего без дела накопленного богатства, свидетельством его высокомерного колоссального владения — подниматься, как вся эта принадлежащая ему земля… эти спящие горы и призрачные леса, могучая река и огромный залитый лунным светом холм, на котором стоит этот дом, и кричать, воздавая дань славе богача, склониться перед ним, лежать купленными, приобретенными в собственность, принадлежащими и забытыми… Величайшие поэты, когда-либо ходившие по земле и имевшие, как и ты, великие мечты о славе, теперь стали услужливой данью славе богача!

Да, ты, даже ты — бедное, обнаженное, ничего не имеющее дитя — можешь прийти к этому. Достичь такого состояния, чтобы быть погребенным здесь, быть купленным и валяться без дела среди забытого огромного количества ненужных сокровищ, которыми высокомерно владеет богатый человек, и знать, наконец, что всю славу, гений и волшебство жизни поэта можно заключить всего-навсего в шесть богатых переплетов, приобрести, забыть и никогда не прочитать, и, наконец, потерпеть поражение от того единственного в жизни, что будет жить вечно и восторжествует навсегда, — всепоглощающей тирании богатства, которая делает рабами великих поэтов, которая делает нас бесплодными проститутками славы, зазывалами в публичный дом богатства — неиспользованными и пустыми на полке богача».

Вот так это громадное сокровище непрочитанных, купленных и забытых книг говорило с ним в тихий ночной час, когда все они стояли одинокие, маленькие, тихие, купленные для полки богача.

К утру, когда Юджин сидел с огромной книгой на коленях, его ум был переполнен мыслями об этих мертвых, забытых, но еще живых голосах, и его молодом богатом друге, и странной горькой загадке фатального разрыва между ними, который в тот день, казалось, закрыл огромную дверь между их жизнями навсегда. Он лениво переворачивал страницы книги, и вдруг размытые, плавающие буквы на странице перед ним стали достаточно разборчивыми, чтобы он смог их прочесть. И эти слова на странице перед ним гласили:

«Юноша говорит Ему; все это сохранил я от юности моей; чего еще недостает мне?

Иисус сказал ему: если хочешь быть совершенным, пойди продай имение твое и раздай нищим; и будешь иметь сокровище на небесах; и приходи и следуй за Мною.

Услышав слово сие, юноша отошел с печалью, потому что у него было большое имение…»

Пока они с Джоэлем ехали к станции, Юджину казалось, что он возвращается в мир, в котором отсутствовал в течение многих лет. И возвращение это не было приятным. Когда они въехали в маленький городок и быстро помчались по улице, которая вела к станции, маленькие каркасные дома с их новой архитектурой, выцветшие маленькие полоски газонов на «переднем дворе», цементные тротуары, цементные заборы — все это выглядело таким дешевым, дутым, новым и скучным… Это была жизнь, не имевшая корней, такая же небезопасная, тоскливая, дутая, как эти маленькие крашеные каркасные домики.

На дворе было воскресенье, и когда они подъезжали к станции, он увидел перед греческой кондитерской и газетным киоском группу местных «щеголей». Они были одеты в свои дешевые воскресные наряды, а их лица были украшены лучшими ухмылками. Стоило Джоэлю выйти из машины, как щеголеватые молодцы тут же постарались выглядеть беспечно и легко в своем общении друг с другом, но все равно выглядели какими-то до крайности неловкими и скованными, пока он не ушел. А ведь юноша даже не заметил их и тем более не успел сделать что-нибудь, что могло бы причинить им такой дискомфорт.

На посыпанной гравием стоянке возле станции были припаркованы несколько машин. Их блестящие кузова блестели в горячем солнечном свете, будто тела гигантских жуков, и в их внешнем виде, какими бы большинство из них ни было мощными и роскошными, было что-то штампованное, ощущение металлического бесчеловечного повторения; что-то, наполнившее душу Юджина (хотя он даже не мог сказать почему) смутным ощущением усталости и опустошения.

К нему вернулось ощущение — то самое ощущение, что приходило к нему так часто в последние годы с тревожной и преследующей настойчивостью — что «что-то» пришло в жизнь, «что-то новое», которое он не мог определить, но что-то явно тревожное и зловещее, и оно каким-то образом содержалось в мощной, усталой, бесчеловечной точности этих огромных, сверкающих, штампованных жуков-машин.

И, созвучно этому чувству, было еще другое, относительно самих людей: ему казалось, что они тоже изменились, что «что-то новое» написано на их лицах, и, хотя он не мог определить это, он чувствовал своей мощной и безошибочной интуицией, что «что-что» такое было — «что-то» пришло в жизнь людей и изменило их жизнь и лица. И причина, по которой это открытие было настолько тревожным — почти страшным на самом деле, — заключалась, прежде всего, в том, что это «что-то» было сразу видно и в то же время было очень неопределенным, а еще потому, что он знал, что это произошло буквально за годы его жизни, такой маленькой и короткой, — это случилось действительно в течение «последних нескольких лет», случилось прямо вокруг него, пока он жил и дышал, и работал среди тех самых людей, с которыми это произошло, и он не заметил тот самый «момент», когда это «что-то» пришло. Ибо, с интенсивным, буквальным, почти фанатичным, конкретным качеством воображения Юджина ему казалось, что должен был быть некий «момент», момент кризиса, некий зафиксированный фрагмент времени, в течение которого совершился переход и пришли эти непонятные изменения.

И именно по этой причине он теперь чувствовал безымянное, тревожное чувство запустения — почти ужаса; ему казалось, что это изменение в жизни и лицах людей произошло прямо у него под носом, в то время как он смотрел, но почему-то не видел его, не заметил, когда оно пришло, и вот теперь оно было здесь, без его ведома ворвалось вдруг в этот момент восприятия — он ясно видел, что этот изменившийся вид появился у людей в течение нескольких лет и что он не знал, каким образом это вышло.

Это были, в общем, лица людей, которых десять тысяч раз бросали через ревущую темноту тоннеля метро, которые вдыхали загрязненный воздух, которых атаковали оглушающий рев и сильнейшая вибрация, пока их уши не теряли способность слышать, глотки не хрипли, голоса не делались металлическими, кожа и нервные окончания — утолщенными и мозолистыми, благословенно лишенными возможности ощущать всю боль жизни, штампованными в ошеломленном согласии с грохотом и шумом мира, в котором они жили. У них были мертвые, тусклые, без всякого блеска глаза людей, которых бросали слишком далеко, слишком часто в летящих, как выпущенный снаряд, огромных поездах, в телах светящихся жуков-машин, которые неслись по суровым жестоким лентам бетонных дорог с такой дикой скоростью, что, казалось, что земля была потеряна для них навсегда и они никогда не увидят ее снова. Лица людей, чьи усталые, отчаянные, постоянно стремящиеся куда-то глаза так часто что-то искали, искали человека на фоне слепого ужаса и расползания толпы, вечного шока, стадного инстинкта, потока миллионных толп, что вся жизнь, и блеск, и огонь юности ушли от них. И пока они вечно искали в человеческом рое лицо человека, теперь они видели слепую глухую стену лиц, и так никогда уже не могли увидеть человека живого, любящего, сияющего, благодарного.

Таковы были лица, которые он видел теперь, стоя в ожидании на перроне этого маленького городка на реке Гудзон — два десятка лиц из беспородного и анонимного компоста, одинаковых лиц, которые и составляли теперь Америку. И с внезапной ослепительной вспышкой ужаса и понимания ему пришло в голову, что это были те самые одинаковые лица, которые он видел везде, тысячу раз, в тысяче мест за «последние несколько лет».

Он видел их в последней и величайшей колонии — огромном лагере бесчисленных погрязших в нищете людей, последнем и самом большом скоплении великого беспородного и анонимного компоста, который составляет Америку: он видел их там, вечно мчащихся от ревущих арок огромного моста, в их непрекращающемся полете, неисчислимом потоке, в своих ревущих, как выпущенный снаряд, больших и одиноких сверкающих машинах-жуках, вечно пробирающихся через огромный лабиринт ужаса этих непроходимых городских джунглей по бесчисленным дорогам, мимо грязи и ржавчины, роящихся толп, мимо насилия и ужаса Фултон-стрит, мимо всех огромных перекрестков и развязок, злобы и угроз пустых голых углов, всепоглощающего концентрического хаоса муниципалитета… Жуки летели в своем непрестанном полете через улицу Клинтона, на Генри-стрит, через квартал Бедфорд, через безграничную плоскую и ужасно сумбурную местность, известную как «квартал Плоский Буш» под широко раскинувшимся влажным светом плотных, как кисель, небес, через десять тысяч ржавых, грязных, безымянных улиц, которые составляют это огромное плоское бездорожье…

И самый страшный из всех, поток безымянных лиц, безродных и бесчисленных жизней, вечно мчался вслепую мимо горячих жуков-машин вдоль этих широких, больших, восхитительно пустынных «аллей», с безвкусной пышностью облицованных по обеим сторонам дешевым кирпичом-сырцом, мимо бесчисленных новых жилых домов, кирпичных и оштукатуренных архитектурных зверств бесчисленных новых дешевых домов, прорезая себе путь прямо и жестоко, как будто ножом, через лабиринт хаоса джунглей Бруклина, — и заканчивал свой маршрут бог знает где: на Кони-Айленд, на пляжах, на внешних окраинах этой паутины бездорожья, неизвестного континента Лонг-Айленда… И, независимо от того, куда и как вел какой-либо путь в этом городе, он был всегда переполнен слепым ужасом бесчисленных, мчащихся лиц и больших блестящих жуков-машин, вечно прорезающих себе путь, как выпущенный снаряд, в безостановочном движении и бесконечном изменении; слепым ужасом этих неизвестных безымянных жизней, вечно мчащихся, навсегда утраченных, направляющихся бог знает куда!

Да, это было оно — нечто слепое, отчаянное, невыразимое, хотя он чувствовал это. Это было нечто приковывающее взгляд — «нью-лук», «новый образ» — ужасное, неопределенное и отвратительно одинокое и неизвестное нечто на лицах людей. Это было нечто, забравшее всю игривость, вспышки страсти и радости, всю мгновенную, прекрасную и переменчивую жизнь с живых лиц людей и придавшее им какой-то ужасный, «пыльным мешком ударенный», ошеломленный, тупой, «мозолистый» вид.

Вот таким было нечто, давшее людям этот «новый образ», создавшее их заново такими, какими они стали, — то, что сделало всех этих людей, ожидающих на платформе поезда, теми, кем они были, — и теперь, когда ему пришлось столкнуться с ним снова; теперь, когда он должен был погрузиться в него обратно после этих трех дней магии и волшебства, должен был оставить тот славный мир, который только что обнаружил, и снова жестоко броситься в слепое жестокое оцепенение, безымянную агонию, палящий зной той жизни, из которой он происходил… Юджину казалось, что он не в состоянии даже смотреть на него, что он не сможет вернуться туда снова! Это было слишком сложно, этот мир был слишком полон боли, пота, мук и ужаса, слишком уродлив, жесток, бесполезен, ужасен, чтобы это пережить!

Больше никогда! Больше никогда! Это невозможно пережить! Обнаружить в течение трех дней — трех волшебных быстрокрылых дней — ту чудесную жизнь, которой были посвящены все его детские видения, быть всего три кратких волшебных дня хозяином жизни, близким и высоко ценимым другом, уважаемым и любимым спутником потрясающих мужчин и славных женщин, обнаружить и обладать в течение трех призрачных, невыносимо прекрасных дней, ту волшебную страну, которую он в детстве считал настоящей «Америкой»: самую удачную, хорошую и счастливую жизнь, которую люди когда-либо знали, самую истинную и красивую, самую правильную… и теперь уже быть оторванным от нее в тот самый момент, когда она, казалось, уже начала принадлежать Юджину — и прийти вот к этому.

…Безымянное ничтожество, мчащееся в направлении города в огромном поезде, летящем, как выпущенный снаряд, со всеми прочими собратьями-ничтожествами, в мир слепого и жестокого вечно помраченного сознания…

Его голос прозвучал отдаленно, отдаваясь в ушах через боевой рев и гудение этой ошеломленной вселенной, когда он закричал:

— Джоэль! Джоэль! Было так здорово гостить у тебя, Джоэль…

И вдруг он увидел высокую фигуру своего друга отступающей, удаляющейся, и что-то мгновенное, пораженное, закрывающееся, окончательное в его лице и глазах, и услышал быстрый решительный шепот:

— Да! Как хорошо, что ты приехал!.. А теперь до встречи! Еще увидимся…

Но Юджин уже ничего не слышал и только знал, что это прощание было окончательным и бесповоротным и ничего нельзя было изменить, независимо от того, как много или как часто они еще будут «видеться» в будущем.

И в тот же момент, когда между ними захлопнулась невидимая дверь и он увидел, что она никогда больше не откроется, он чувствовал, со знанием этой безвозвратной потери, быструю и раздирающую минутную жалость к своему другу. Ибо он каким-то образом увидел, что тот пропал, что ничего не осталось от него, кроме тени на стене, — Цирцея понарошку — в этом мире лунного света, магии и цветного дыма, который знали «жители берега Гудзона».

В течение трех дней он сам вдыхал ароматные маковые пары всей этой славной нереальности происходящего, и за эти три коротких дня мир, из которого он происходил — земля его отца, земля крови, пота, вони, гадких дней и горькой агонии, — этот мир насилия и труда, хаоса и жестокости, и ужаса, мир роящихся безымянных жизней и беспородных лиц, со всей своей уродливостью — стал призрачным, как дурной сон. Дошло до того, что теперь он едва мог выдержать горячий и дикий зной, непрестанную бешеную злобу города. Снова идти ощупью, в поту, тянуть, пахать и проклинать свой путь среди непрекращающихся волн и приливов грязных кишащих тротуаров; получать удары, вечно быть ошеломленным, сбитым с толку, оглушенным, истощенным слепой чередой потрясений, страдать от неутолимой жажды вечного поиска, ненасытного голода и черного отчаяния всей этой мрачной и бесплодной борьбы, бесполезной и непрестанной грызни… Вот к чему прийти! Ах, к чему прийти!

Было слишком трудно, слишком тяжело, слишком много надо было пережить, он не мог ехать!

И вот, когда его жизнь отпрянула от этого решения с дрожащим отвращением и ненавистью к его одинокому открытию… Юджин услышал грохот огромного поезда по рельсам…

И теперь он знал, что должен ехать!

На мгновение, пока поезд трогался, он встал, глядя в окно, помахал на прощание Джоэлю, который стоял на платформе, и проводил взглядом его быстро уменьшающуюся высокую фигуру. Поезд уже набирал скорость, теперь он быстро двигался вдоль берега реки, потом повернул, станция и город остались позади… И через некоторое время, буквально на пару кратких секунд, пока поезд катился под знакомым волшебным холмом, Юджин поймал взглядом силуэт огромного белого особняка, гордо стоявшего далеко на холме и частично загороженного благородными деревьями. А потом вдруг его уже не было…

Юджин оглядел грязный вагон, полный густого дыма и резкого запаха дешевых сигар и крепкого табака. Они все были там, и туг же он понял, что уже видел каждого из них миллион раз и как будто знал их всю жизнь: и вон того грека из Кливленда в дешевом бежевом костюме, кричащих светло-коричневых ботинках, полосатых носках, тоже коричневых, с грошовым картонным чемоданом, где он наверняка вез такие же коричневые рубашки, воротнички и дополнительную пару штанов, с волосатым, покрытым шрамами и пятнами темным лицом, темными глазами, низким лбом в палец шириной, склоненным болезненно, терпеливо над пережевыванием каких-то сенсационных тайн бульварной газетенки.

Они все были там: и вон те двое глухонемых, говоривших между собой на языке жестов; и молодой негр из Гарлема, и его шафраново-желтая девка, в пух и прах разряженная, покрытая густым загаром и не менее густо надушенная лавандой; и два молодых бруклинских еврея со своими двумя подружками, сидящие в развернутых друг к другу креслах; и вон та маленькая девушка-хористка из бурлеска с волосами, крашенными до насквозь фальшивого соломенного цвета, с худеньким, лживым, пустым, размалеванным лицом маленькой проститутки, в одежде безобразно вульгарной и лживой, как и она сама.

И тот молодой итальянец с масляно-черными волосами, зализанными назад в безупречную высокую прическу помпадур и как будто лакированными, который болтал с хористкой, искоса томно стреляя глазами из-под полуприкрытых век. У него были толстые бледные губы, застывшие в медленной жирной улыбке, полной чувственной уверенности, а его челюсти медленно пережевывали сразу целую пачку жевательной резинки.

Был там и человек с сильным, простым, не выделяющимся лицом рабочего человека, с худым подбородком, одетый аккуратно, дешево, в совершенно неопознаваемую одежду, с коричневым бумажным пакетом, который он положил на полку над ним; и молодой загорелый ирландец, суровое лицо которого горело от пьянства и жестокости, глаза блестели пламенеющими красными точками; его язык изрыгал проклятия, угрозы и приглашения на бой, хрипел и распространял ощущение неприкрытой угрозы в синем от дыма воздухе.

Молодые евреи, ссутулившись от смеха, заполнили вагон шумной возней, бойко и торопливо перекидываясь быстрыми, нетерпеливыми, напрашивающимися на похвалу репликами, со знающими ухмылками и циничными шутками и едким злобным остроумием, которое, впрочем, не попадало в цель. Маленькая блондинка-проститутка слушала молодого итальянца с его гипнотическими полуприкрытыми глазами и соблазняющими толстыми губами, на ее размалеванном личике наметилась слабая, одновременно застенчивая и похабная ухмылка: похоже, она не знала, что он имел в виду, и вообще не имела ни малейшего представления, о чем он говорит. С той же похабной улыбочкой она поднялась, протиснулась мимо его медленно отодвинутых коленей и пошла по коридору в сторону маленькой дверцы в конце вагона, где находился женский туалет, в то время как хитрые полуприкрытые глаза итальянца, медленно жующего своими толстыми и лениво улыбающимися губами, его оценивающий взгляд преследовал ее.

Девушка вошла, закрыла дверь, перекрыв хлынувший поток несвежей вони, и исчезла на некоторое время. Потом она вышла, изящно оправила свою одежду, разгладила помятое платье на бедрах и пошла виляющей походочкой по коридору со своей слабой, одновременно застенчивой и похабной ухмылкой, и была снова встречена ее галантным кавалером, который приветствовал ее таким же образом, стрельнув глазами из-под полузакрытых век, чуть изогнув толстые, бледные, медленно жующие губы и медленно отодвинув колени.

Два глухонемых недовольно смотрели на эту сцену. Один из них был большой и тяжелый, с мощными плечами калеки, с жестоким лицом и широким злобным ртом; другой, напротив, маленький и смуглый, и лицо у него было как у хорька. Но оба взирали на происходящее с совершенно одинаковым отвращением. Они оглядели по очереди всех пассажиров и по очереди выразили свое мнение о них (похоже, очень плохое) при помощи пальцев. Ведя свой жестовый разговор, они корчили порочные гримасы, и огрызались, и насмешливо улыбались, и изображали судороги отвращения и ненависти; они смотрели на объекты своей злобы и жестоко обращали большие пальцы вниз в жестах красноречивого уничтожения и разрушительной внезапной смерти, и потом намеренно делали быстрые движения пальцами по горлу, как будто перерезали шею воображаемой жертве… и все это было так, как Юджин знал, что оно будет.

Рабочий с простым мужественным лицом, в дешевой, но опрятной одежде, сидел тихо и спокойно смотрел в окно (украшенное шрамами лицо и тихие, очень усталые глаза…), а молодой ирландец тем временем изнемогал от своего крепкого пойла и жажды убийства; он уже почти ощущал вкус крови, его маленькие глаза сверкали красными пламенеющими точками, и каждый раз, когда поезд прибавлял скорость, он рассыпал в синий от дыма воздух хриплые проклятия и рычащие угрозы, со всей идиотской тупостью гнусной и глупой брани и непристойными примитивными жалобами:

— Эй-й… Вы там!.. Жиды!.. Евреишки чер-ртовы!.. Ик! Щ-щас я… вышибу… эти… мозги-то вам… вышибу… вам… вы… уб-блюдки вы, вот вы кто… Ик… Эй-й… Вы! Ану… Ик! Вы… крет-тины… эти… Которыетамб-болтают все время… Эй-й… Вы! Сволочи… там… уб-блюдки, короче… это… да я… плев-вать мне… Ик! На всех вас!

Все было так, как оно всегда было, так, как Юджин знал, что оно будет, и так, как он никогда не мог предвидеть: молодой загорелый ирландец продолжал распространять в воздухе угрозы и всяческие гнусности; он прикончил свою бутылку, и пока в воздухе разливался старый красный свет заката, возрастала и убийственная гнусность его поведения. И безродный компост смеялся и хихикал, как всегда, и в конце концов замолчал, когда ирландец пьяно покачнулся в их сторону, а потом старый охранник с кислым, испещренным шрамами лицом остановил ирландца, и тот принялся проклинать старика.

И свет круто падал по наклонной в небеса, старый красный свет ущербного дня разжигал волшебный огонь на реке, и огромный поезд вечно двигался в своем монотонном ритме, который был, казалось, всегда, и был похож на молчание — и вот уже не было ничего, кроме огромного монотонного времени, и тишины, и реки, призрачной реки, зачарованной реки, которая медленно, вечно пила воду из маленьких рек внутри континента для своих колоссальных бесшумных приливов, и катила через все человеческие жизни волшебную волну своего колоссального призрачного заклинания, и которая связывала его жизнь с магическими королевствами, и страной лотоса, и всеми теми волшебными землями, о которых он мечтал в детстве, и которая родила и выбросила его из волшебства в грязь, пот и насилие города, вечного города, миллионного города, — в настоящую Америку.

Великая река горела там, в его видении, в свете затухающего дня, зависшая под воздействием заклинания молчания навсегда, и текла всегда, на протяжении веков, и это было страннее, чем легенда, и темнее, чем время.

Дымное золото дней, онемевшие ликующие тайны тумана, воздух, переполненный вызывающим сонное оцепенение смогом и торжественной радостью некого безымянного надвигающегося пророчества; древний желтый свет, старая дымная охра поутру, никогда не доходящая до открытой яркости… Таков был октябрь в Англии[5] в этом году. Иногда по ночам в грозовом небе возникала дикая, нервная луна, иногда обнаженное безвременное далекое одиночество самых — ах! — знакомых пылающих звезд, которые сияли путешественникам вечно, в своей безымянной, страстной дилемме колоссальной радости и сильнейшего запустения, надежды и страха, дома и голода, огромной двойственной тирании их горькой власти — вечных странствий и снова возвращения на землю.

То были вечно горящие, уютные частицы ночи, которые освещали огромную палатку темноты своими ностальгическими огоньками, напоминая знакомый холм, родную землю, из которой мы происходим, где мы могли бы приложить к ним палец и заставить огромную землю казаться меньше, а наш далекий дом казаться ближе нам, странникам; и заполнить их голой, бесплодной, без двери, без дома, безвременной, неизмеримой пустотой.

И везде в этом году было что-то тайное, одинокое и необъятное, что ожидалось, что надвигалось, что было до сих пор неподвижно. Оно было как некое обещание, тупое и застывшее, в туманном, вызывающем онемение воздухе и никогда не выражалось ни в чем открыто и резко и было похоже на резкий и морозный октябрь в памятных ему холмах — о, что-то было там невероятно близкое и очень знакомое, еще одно слово, один шаг, одна комната, одна дверь… но дверь была закрыта и никогда не открывалась, и не было возможности даже найти ее, эту дверь.

Ночью в номерах старой гостиницы весело горели и трещали поленья в каминах, и люди сидели вместе и пили маленькими чашечками черную горькую жидкую грязь, которую они называли кофе.

Люди эти были в основном семьями, которые приехали, чтобы навестить сына или брата в университете. Это были самые необычные, уродливые, выделяющиеся по своему внешнему виду люди, каких Юджин когда-либо видел.

Вот, например, семья. Отец был, как это часто случается, самый красивый из всех: мужчина с румяным обветренным лицом, аккуратно подстриженными светлыми усами, серо-стальными волосами и открытым, хотя и нервным, бульдожьим взглядом. Типичный образ для этой страны, привлекательный и в некотором роде стильный. Мать же была ужасно некрасива: с длинным мрачным конским лицом и сильно обветренными щеками, которые, казалось, на ощупь жесткие, как хорошо выдубленная кожа. Ее мрачная улыбка сияла на обветренном лице, будто пригвожденная к худому подбородку и оскаленным зубам. У нее был похожий на ржание голос, бесформенная фигура, костлявая и угловатая, но с широкими бедрами, одетая с фантастической неряшливостью — фантастической, потому что мужчина-то ее был одет хорошо, и что бы он ни носил (независимо от того, насколько это было старым и поношенным), оно казалось красивым и правильным.

Дочь была похожа на мать: высокая нескладная девушка с костлявым, обветренным лицом и зубастым ртом; на ней было плохо пошитое, не подходящее ей, то ли праздничное, то ли вечернее платье противного голубого цвета, с большой бессмысленной розеткой из рюшечек на талии. У нее были большие ступни, костлявые руки и ноги, кошмарные, унылые серые туфли и серые шелковые чулки.

Сын был маленький парнишка с румяными яблочками щек и пышными светлыми вьющимися волосами, одетый в мешковатые серые брюки; и был там, кроме того, еще один юноша, один из его друзей по колледжу, совершенно одного и того же «покроя» и качества с этим парнишкой, который оказывал послушное, но холодное внимание дочери семейства (она платила абсолютно тем же), и все были этим полностью удовлетворены.

Их нужно было увидеть своими глазами, чтобы поверить в их существование, но даже тогда, можно было бы сказать только, как человек, который видел жирафа: «Я не верю, что такое бывает!» Молодые люди сидели неподвижно на краях своих кресел, держа маленькие чашечки кофе в руках, склонившись вперед в позе холодного, но уважительного внимания, и разговор, который все они вели между собой, был просто невероятным. Их манера поведения была ужасно неприступной; они были холодными, отстраненными и формальными почти до военной отрывистости… и все же Юджин постоянно чувствовал в них некую тайную фамильярность, симпатию, странное скрытое тепло, невыразимое ни в словах, ни даже в интонациях, которое горело в них, как необычайный ледяной огонь.

Проходя в нескольких метрах от них, вы могли бы понять их язык не больше, чем если бы они говорили по-китайски, но было невероятно интересно просто слушать эти звуки. Там было и долгое высокое ржание лошади, и пронзительный свист флейты, и решительные холодные точки, и короткие невнятные восклицания, а иногда какие-то прекрасные, мелодичные даже, звуки. Но лошадиное ржание, шипение, свист и невнятные восклицания преобладали; и Юджин вдруг понял, насколько странными эти люди должны были казаться другим народам, и почему французы, немцы и итальянцы иногда смотрели на них с раскрытым ртом, в ступоре, когда слышали их разговоры.

Однажды, когда он проходил мимо них, то увидел, что с ними сидит семейный викарий или просто какой-то знакомый священник. Это был настоящий человек-гора, просто невероятное, огромное существо, около двух метров, если не более, в высоту и, должно быть, не меньше полутора центнеров весом. У него было лицо, похожее на пылающую луну, с круглой челюстью и подбородком; в этом лице одновременно было что-то животное и нежное; он смотрел остро и проницательно своими дымчато-серыми глазами из-под густых кустистых седых бровей. Он был одет в костюм священника, а его мускулистые, грубо чувственные икры были заключены в тугие, застегнутые на пуговицы гамаши. Как раз в тот момент, когда Юджин шел мимо, священник наклонился вперед со своей маленькой чашкой похожего на грязь кофе, деликатно держа ее в огромной мясистой руке и остро глядя из-под густых кустов на лбу. А говорил он при этом вот что:

— Вам когда-нибудь доводилось читать — то есть, я имею в виду, за последние несколько лет — заключительные главы «Викария из Уэйкфилда»? — он осторожно поставил маленькую чашечку обратно на блюдце. — Я читал их вот только на днях. О, это выдающаяся вещь!

Невозможно было точно воспроизвести звучание этих нескольких простых фраз, равно как и действие, которое они произвели на Юджина.

Ибо, во-первых, слова «Вам когда-нибудь доводилось» были больше всего похожи на деликатное то-высокое-то-низкое ржание, слово «чита-а-ать» было произнесено с длинным пронзительным гласным звуком, слова «то есть, я имею в виду, за последние несколько лет» произносились как бы в круглых скобках сладкой, нежной доброжелательности, фраза «заключительные гла-авы „Викария из Уэйкфилда“» произносилась полнозвучным, нарочитым, удовлетворенным тоном формального уважения. Фраза «Я читал их вот только на днях» была такой пронзительной и в то же время задумчивой, приглушенной, как бы передающей некие нежные и деликатные воспоминания, а заключительная фраза «Это выдающаяся вещь» произносилась с такой страстной убежденностью и искренностью, переходящей в конце в священное поклонение и восхищение, что слова «потрясающая вещь» священник уже не говорил, но страстно выдыхал, и получалось нечто вроде «выдающ-щ-щ-ся вещь!»

— Хм! — ответил молодой человек отстраненно, весьма удивленным тоном, с выражением холодного интереса на лице. — Ну… Нет, наверное — последний раз я это читал, еще когда под стол пешком ходил, — он металлически рассмеялся.

— Тогда прочти еще раз, — маслено выдохнуло гороподобное существо. — Выдающ-щ-щ-ся вещь! Просто выдающ-щ-щ-ся! — священник деликатно поднял маленькую чашечку, наполненную черной грязью, снова задержал ее в своей огромной руке и поднес к губам.

— Но это же стра-а-шно сентиментально, разве ты так не думаешь? — резко и пронзительно заржала девица. — Я имею в виду все вот эти ве-е-щи, мол, очаровательная-женщина-оступается-и-делает-глупости, ну вы понимаете. В конце концов, это слишком толстый прием, чтобы ожидать, что люди проглотят нечто подобное сегодня, — продолжала пронзительно вещать она, — особенно после всего, что произошло за последние двац-ц-ть лет. Может, это и имело значение в восемна-ц-ц-том веке, но в конце концов, — она все ржала и шипела с нетерпеливым презрением, — кому какое дело сегодня? Кому какое дело? — продолжала она беспечно. — Куда там эта очаровательная женщина оступае-ц-ца? Не вижу ни малейшей разницы. Больше ни малейшей разни-ц-цы! Никому нет дела!

— Ого! — сказал молодой человек, сохраняя на лице выражение холодного удивления и интереса. — Да, я думаю, что понимаю, о чем ты говоришь, но я не совсем согласен. Как мы можем быть уверены, что сентиментально, а что нет?

— Но мне кажется, что это искажает весь смысл! — воскликнула девица. — В конце концов, — продолжала она презрительно, — никому щ-щас не интересны эти женские глупости: разбитые сердца, нарушенные обеты и все такое про-о-ч-ее. Для начала ей надо было бы хорошенько понять, чего она вообще хотела: тогда бы она не получила всех этих бед! Я не собираюсь тратить свое сочувствие на нее, — мрачно сказала она. — Это же величайш-ш-щ-я глупость, не знать, чего ты хочешь! Весь смысл сегодня жить так умно и хитро, как только возможно! Это единственное, самое ва-а-ажное! Если ты знаешь, что ты хочешь, надо только двигац-ц-ца к этому умно и хитро, все остальное прилож-ц-ца!

— Хм, — заметила на это мать: ее слабая, обнажившая десны улыбка оставалась неподвижной, мрачной, страшной на ее обветренном лице. — Только для этого придется немного потрудиться, не так ли? — пока она говорила эти тихие слова, ее мрачная улыбка не дрогнула ни на мгновение; и в ее интонации была жесткая, упрямая, почти дикарская ирония, которая, впрочем, не была понята остальным семейством и оставила их всех полностью невозмутимыми.

— О, это выдающ-щ-щ-ся вещь! Просто выдающ-щ-щ-ся! — прошептал мечтательно огромный священник, как если бы он не слышал их. И деликатно поставил чашечку обратно на блюдце.

Первым побуждением Юджина, когда он видел и слышал их, было разразиться изумленным хохотом, Однако никто из них никогда не смеялся. Они обладали колоссальным, неприступным качеством, которое заглушало на корню всякий смех: качеством такой невероятной уверенности в своей неизбежной правоте, что они не видели никакого иного мнения, кроме своего собственного, и были настолько непобедимо убеждены в правильности своего собственного мнения, что оставались совершенно равнодушны ко всем другим. Они могли оказаться в самых чужих краях, среди самых чужих лиц, в самых отдаленных и диких странах на земле, но никогда бы не изменились ни на йоту.

Да, они нашли путь, дверь, комнату, куда они могли войти, и сейчас были стены вокруг них, и их путь принадлежал им. Знак темного времени и архитектура бесчисленных веков были на них и сделали их теми, кем они были; и кем они были, теми они и были и никогда в жизни уж не изменились бы.

Юджин не знал, был ли избранный ими путь хорош, но он точно знал, что он был не для него. Их дверь была той, в которую он не мог войти. И вдруг неприкрытое пустое одиночество снова наполнило его жизнь: он все шел и шел под вечным небом, и не было никакой стены, к которой он мог бы применить свою силу, никакой двери, куда бы он мог войти, и никакой цели для бешеной неустроенности его души. И червь вновь грыз и точил его сердце. Он почувствовал медленную, бесконечную бесполезность и усталость серого времени вокруг себя: почувствовал, как его жизнь проходит в темноте, и внутренний голос все время твердил: «Почему? Почему я здесь сейчас? И куда мне пойти дальше?»

Когда Юджин выходил на Хай-стрит после позднего обеда, темный воздух звенел от музыки огромных колоколов, стоял запах тумана, и дыма, и старого доброго октября; предостерегающий трепет и угроза какой-то невыносимой, безымянный радости. Часто по ночам небесный лик каким-то волшебством очищался от густой серости, которая покрывала его днем, и неярко поблескивал своими сияющими, мигающими, великолепными звездами.

И в час, когда старые колокола звонили в дымном воздухе, студенты проходили по улицам, по отдельности или группками по два-три человека, быстро, в жадной нетерпеливой спешке, говорящей о скорых встречах, назначенных свиданиях, ожидании какой-то удачи, счастья, удовольствия, к которому они спешили.

Мягкое свечение огней исходило из древних окон колледжей, и можно было услышать слабые звуки голосов, смех, иногда музыку.

Юджин часто посещал различные пабы и пил там до самого закрытия. Иногда прокторы[6] заходили в пабы, где он пил, дружелюбно болтали с посетителями и через некоторое время уходили снова.

Он почему-то всегда надеялся, что они примут его за студента. Он прямо видел, как они, подойдя к нему, когда он стоял в пабе, спрашивают вежливо, но серьезно и строго:

— Ваше имя и колледж, сэр?

Тогда бы он насладился выражением изумленного недоверия на их мрачных красных лицах, когда бы сказал им, что не является студентом; и наконец, когда он бы убедил их, в ответ услышал покаянные бормочущие извинения и милостиво простил бы их.

Но прокторы никогда не говорили с ним, и бармен, видя, как он смотрит на них, когда они как-то раз вечером покидали его паб, неверно понял взгляд Юджина и засмеялся с веселой уверенностью:

— Вам совершенно не стоит беспокоиться, сэр. Они не потревожат вас. Они выискивают только господ, которые учатся в университете.

— Но откуда они знают, что я там не учусь?

— А этого уж я не могу сказать вам, сэр, — ответил он весело, — но есть у них какой-то способ, и они знают! Да! — сказал он с удовлетворением, шлепнув на стойку влажную салфетку. — У них есть способ узнавать, и притом достаточно точный! Они очень умны, эти парни. Очень умны, сэр, и они всегда своим тайным способом узнают, студент вы или нет. — И, весело улыбаясь, он энергичным прощальным движением последний раз провел по дереву и положил салфетку под стойку.

Стакан Юджина был почти пуст; он посмотрел на него, раздумывая, не заказать ли еще. Он подумал, что они специально делают стаканы очень маленькими, и одновременно продолжал размышлять насчет губернаторов Северной и Южной Каролины. Это был прекрасный, теплый, открытый паб, с большим камином, который позади Юджина бойко потрескивал своими пылающими углями: спиной юноша мог чувствовать приятное тепло. Снаружи, в туманном, онемевшем воздухе, люди одиноко пробегали быстрыми шагами и снова пропадали в густой мгле.

В этот момент официантка с бронзово-рыжими волосами и проницательным остроумным личиком попугая повернулась и крикнула веселым, решительным и повелительным тоном:

— Время, пожалуйста, господа. Время закрытия!

Юджин снова поставил пустой стакан на стойку. Интересно все-таки: как же они узнавали?

Был октябрь, примерно середина месяца, начало осеннего Михайлова семестра[7]. Везде было видно ликующее волнение и суета возвращения, новой жизни, новых приключений, начинающихся в этом древнем прекрасном месте, которое само по себе уже было обогащено сотнями лет бесчисленных жизней и приключений, которые приходили и уходили. Утро начиналось в желтой, цвета старого золота, дымке, в свете солнца, в несущем волнение и оцепенение туманном воздухе распространялся запах хорошего табака, пива, почек гриль, ветчины и колбасы, и помидор на гриле, слабый ностальгический запах чая, и невероятно, но так или иначе, в этом туманном старом золотом свете можно было также различить запах кофе — невыносимый, сводящий с ума, фальшивый, обманчивый, потому что когда вы по этому запаху пытались искать кофе, вы его не находили: местный кофе представлял собой черную жидкую грязь, горькую, безжизненную, совершенно непригодную для питья.

Все было очень дорого и даже каким-то образом заставляло чувствовать себя богатым, стоило даже не купить, а только посмотреть на него. Маленькие магазины, винные лавки с их маленькими эркерами из свинцового стекла, и звенящее богатство бутылок старого портвейна, и хереса, и бургундских вин; мягкое домашнее тепло и тишина в интерьерах ателье портных; табачные лавки с тщательно отобранными сортами лучшего табака, хранящегося в древних глиняных чашках, колокольчик, что так тонко звенит, оповещая, что вы вошли с улицы; чинный, помпезный, но учтиво добродушный владелец за прилавком, чьи румяные щеки, пушистые каштановые усы и воротничок выдают типичного потомственного лавочника, непременно проводит чашкой перед вашим носом, чтобы вы хорошенько прочувствовали сильный влажный аромат редкого табака, прежде чем вы купите его, и предложит вам одну из лучших своих сигарет, прежде чем вы уйдете, — все это придавало простейшим действиям в жизни и в делах ритуальное тепло и даже какое-то подобие святости, побуждало вас чувствовать, что вы богаты, уверены и дарило ощущение безопасности.

И везде вокруг Юджина по утрам распространялось чувство надвигающегося восстановления, возможности вновь поймать и обладать жизнью, которая всегда была его собственной. Здания, казалось, происходили из какой-то иной реальности, из самой сути ее, которую он всегда знал, но никогда не видел и не мог поверить в нее даже сейчас, даже когда он мог положить руку на обветрившуюся поверхность камня.

И это чувство продолжало светить на него сквозь лица людей. Иногда оно было на лицах студентов колледжа, но чаще он видел его у городских жителей. Оно было на лицах торговцев — в мясных магазинах, винных лавках, магазинах одежды, — иногда на лицах женщин, одновременно простых, тонких, знакомых, любопытно деликатных и спокойных, идущих на рынок в туманном старом бронзовом утреннем свете, а иногда на лицах мужчин, которые шли мимо в своих шляпах-дерби и воротничках. А еще на лицах одного мужчины и его сына, добродушных, маленьких, краснолицых, похожих на двух здоровых волов-жизнелюбов, которые владели пабом на Коули-роуд возле того дома, где некоторое время спустя Юджин стал снимать комнаты.

Это был образ полный, румяный, спокойный в своем добродушии, в котором было намного больше открытости и мягкого юмора, чем Юджин находил на лицах людей в Новой Англии. Это было больше похоже на то, как выглядят жители деревень и маленьких городков на юге страны. Иногда это был образ открытый, со спокойным румянцем, полный бычьего самодовольства и вечно хорошего настроения, как у дяди Юджина, Крокетта Пентленда. А иногда это было похоже на мистера Бейли, полицейского, которого как-то раз зимней ночью, когда выпал снег, убил негр, и по нему звонили все колокола в городе. А еще оно было толстое, сытое, как лицо мистера Эрнеста Пеграма, который был городским золотарем и жил по соседству с отцом Юджина; или, например, полное, простое, доброе, неодолимо провинциальное, невежественное и домашнее, как лицо миссис Хиггинсон, которая жила через улицу и, кстати, сама родилась в Англии: у нее было восемь детей, и три дня в неделю она пекла хлеб и пироги, а еще она играла, пела и была фанатичной баптисткой. И на ее простом добрым лице как раз было то же самое животное, нежное, ускользающее подобно дыму, деликатное выражение улыбки, что и у некоторых из этих английских мужчин и женщин.

Это была жизнь, которая казалась такой близкой для Юджина, что он мог бы положить на нее свою руку и сделать ее своей в любой момент. Он, казалось, вернулся в комнату, которую он знал с детства, и всего лишь остановился на мгновение, без всякого сомнения и возмущения души, перед дверью.

Но он так и не нашел дверь, не повернул ручку, не шагнул в комнату. Когда он добрался туда, он просто не мог найти дверь. Она была так близка, как его собственная рука, и все же он не мог добраться до нее; так близка, не выше уровня его собственного сердца, и все же он не мог добраться до нее. Она была на расстоянии вытянутой руки, если бы он мог протянуть руку, на расстоянии одного слова, если бы он мог высказать это слово. Только один прыжок, шажок, движение оставался до умиротворения, уверенности, радости — и дома навсегда, — до всего, чего его жизнь так желала, и без чего он тонул в темноте.

Он так и не нашел всего этого. Старый золотой дым утра каждый раз был полон радости, и надежды, и неминуемых открытий, но после полудня мягкие серые влажные небеса давили на него сверху вниз своей огромной, погружающей в онемение, бесполезной массой и усталостью невыносимого времени, и пустым, и голым пространством заполняли все его тело.

Он прогуливался по этой легендарной улице мимо всей этой видимой, осязаемой, волшебной субстанции времени; он видел студентов, проходящих через ворота колледжа, невероятную бархатную зелень площадок колледжа и видел огромную темную комнату, полную мира и радости, созданную временем, но не видел никакой возможности попасть в нее.

Каждый день он ходил по городу, вдыхая проклятый вялый мягкий серый воздух чужой земли, в котором не было никакой свежести, никакого света, и проходил мимо всех этих сказочных древних, покрывшихся от времени коркой стен периода готики, и удивлялся: что же, во имя Господа нашего, ему делать со всеми их стенами и башнями, и как он мог утолить свой голод посредством портретов испанского короля, и зачем он вообще был там, почему он туда приехал!

Иногда это было просто слово, фраза, интонация — как они говорили бы «очень» или «американский», — и это охлаждало и высушивало весь пыл его сердца… или, например, как они говорили «благодарю вас!» (когда клиент платил за что-то) — решительно, вежливо, но с быстрой, осторожной и упрямой окончательностью, как будто кто-то быстро и надежно закрывал дверь, чтобы вы не могли попытаться войти в нее. Юджин мог слушать их разговоры и слышать все слова, настроения и оттенки жизни и юмора, которые он знал всю свою жизнь, до тех пор, пока ему не казалось, что он уже может предвидеть те самые истории, которые они собирались рассказать, те самые ситуации, которые они собирались описать словами, но тут в одно мгновение вся знакомая картина их речи исчезала, и их слова казались ему еще более чужими, чем если бы они говорили на иностранном языке.

Например, когда Юджин наблюдал за молодыми студентами, играющими на спортивных площадках рядом с его домом, их криками и воплями, мальчишеской шероховатостью их игры, их сильными шершавыми коленями, сбивчивым дыханием, — все это вызывало в его памяти образ жизни, столь знакомый ему, что он чувствовал; все, что ему нужно сделать, чтобы снова влиться в эту жизнь, это всего лишь пройти по бархатной лужайке, которая отделяла его от этих ребят. Но если через два часа он проходил мимо них же по Хай-стрит, их жизни, их слова были для него более странным и чужими, чем во сне, или они, казалось, были какими-то невероятно дутыми, фиктивными, и все, что они делали или говорили, казалось ему фальшивым, манерным, чрезмерным, так что, когда он слушал их, у него возникало чувство обиды и презрения к ним, как если бы они говорили и двигались с ощутимой фальшью плохих актеров.

Как-то раз Юджин увидел двух молодых людей перед воротами колледжа: один из них, с хрупким худым телом, небольшой костлявой головой, с прямыми светлыми волосами и тонкими деликатными, но тем не менее резко и ярко выраженными чертами лица, говорил с другим. Его руки, когда он говорил, оставались небрежно засунутыми в карманы мешковатых серых брюк, а элегантное пальто было перекинуто через руку аккуратными складками, лихо и ловко.

— Я тебя спрашиваю! — говорил молодой человек четкими, быстрыми, резкими и одновременно какими-то размытыми восклицаниями; при этом, казалось, его губы почти совершенно не двигались. — Где ты был прошлой ночью? Мы скучали по тебе на вечеринке в старых номерах Ламберта, знаешь ли. И все задавались вопросом, почему же ты не явился!

— О, — отвечал другой (но так, как он произносил это слово, оно звучало почти как — Оу!). — Да неужели? Я ужасно сожалею, что все пропустил, но я просто не мог пойти туда. Обедал с одним знакомым парнем в «Магдалине». У него сестра приехала на день-другой, ну а потом я просто не мог вырваться. И как прошла вечеринка?

— Оу! — вскричал первый, закидывая голову назад сильным быстрым движением и разражаясь ликующим смехом. — Потрясающе! Просто потрясающе! Какая печаль, что тебе пришлось пропустить это! Старина Фентон порядком насвинячился уже к десяти вечера, — продолжал он ласково со своим ликующим смехом, — и это было действительно бесценно! Он настоял на том, что будет пародировать королеву Викторию, как она сидит и читает «Таймс»… Оу! — торжествующе вскричал он опять, закидывая голову резким сильным движением. — И все просто бились в конвульсиях от хохота! Это нужно видеть… сначала старина Фентон угнездился на своем месте… — громко рассказывал он, — оглядывался подозрительно по сторонам, — тут юноша перешел на шепот, сохраняя идеальную драматическую остроту повествования, и оглянулся по сторонам, сделав некий неопределенный жест, — потом ждал беспокойно, чтобы увидеть, что произойдет… и в конце концов… оу… это надо было видеть… Как выражение блаженного удовлетворения и довольства постепенно украдкой распространяется на его лице, — прошептал он с восторгом, — как он откидывается на спинку стула, чтобы спокойно почитать «Таймс»… Оу! — снова закричал он, отбрасывая назад свою маленькую голову с ликующим смехом. — Все это было на самом деле более чем великолепно!.. На самом деле, знаешь ли! Ламберт просто бился в конвульсиях! Мы вынуждены были поднять его и положить на кровать, чтобы он пришел в себя!

В подобных странных беседах, в выборе слов и ударениях, резких, четких и в то же время размытых интонациях речи, даже в бойкой беспечности рук, засунутых в карманы, в том, как изящно висело складками пальто, в ликующих смешках и резких сильных движениях небольшой худенькой головы было что-то чуждое, учтивое и очень взрослое. Юджину казалось, что это такой особый стиль жизни, который был намного старше: более вкрадчивый, знающий и зрелый, чем тот, который он когда-либо знал. И почему-то в это время эти молодые ребята, которые на спортивных площадках были очень похожи на растрепанных заросших ежей, казались ему гораздо более уверенными в себе и сложными, чем когда-либо мог быть он сам.

В то же время звучание и интонации их слов — их уверенное применение всех нюансов языка (уж они-то знали точно, где использовать и как склонять такие слова, как «очень», «совершенно», «превосходный», «бесценный», «ужасно», «чудесный», итак далее) и сам стиль их речи казались Юджину какими-то фальшивыми, надуманными, чересчур эмоциональными и театральными.

Он чувствовал себя так, главным образом, потому, что всю свою жизнь читал о таких людях в книгах и по большей части слышал такую речь только в сценических постановках «высокоинтеллектуальных» пьес. Он всегда ассоциировал этих молодых англичан с актерами в театре, и его разум тут же обиженно обвинял их в том, что они были не кем иным, как дешевкой, кривляющимися лицедеями, и горько навешивал на них ярлык, что «они пытаются говорить с английским акцентом». Фраза эта, впрочем, конечно же, не имела смысла: ведь они всего лишь говорили на их собственном языке, и говорили так, как их учили говорить на нем.

Но потом наступал файф-о-клок, и Юджин снова видел этих молодых людей у «Буола», флиртующих с неуклюжей наивностью сорванца-школьника, с вожделением созерцающих костлявую ведьму-официантку и, очевидно, вовсю наслаждающихся фальшивыми улыбками, которые эта старая шлюха раздавала им, сияя искусственными зубами. Или, идя по дороге к своему дому ночью, Юджин проходил мимо них, стоящих в темных тенях объятых ветром деревьев, с руками, неуклюже сжатыми вокруг попки хорошенькой служанки. И их жизни снова казались Юджину такими невероятно молодыми, открытыми, обнаженными и совершенно невинными.

Вокруг Юджина разворачивалась целая структура совершенно волшебной жизни — жизни навязчиво знакомой, как раз такой, какой он всегда знал, что она будет, но теперь, когда он был там, он не имел возможности попасть внутрь этой жизни. Сама гостиница была древней, легендарной, прекрасной, эльфийской, как и все старые гостиницы, о которых он когда-либо читал; и все же того настроения, тепла, радости и утешения, которые он мечтал найти в гостинице, не было.

На втором этаже коридоры «гуляли» безумно вверх и вниз на разных уровнях, и посетитель был вынужден подниматься по лестнице, спускаться снова, и так до тех пор, пока не заблудится и не закружится окончательно по этой сумасшедшей архитектуре древних дополнительных пристроек и надстроек — и это тоже было так, как он всегда знал, что оно будет. Но комнаты были маленькие, холодные, темные и скучные, освещение тусклое и мрачное, и посетитель старался как можно дольше оставаться за пределами своего номера, а когда все-таки ложился спать ночью, то был вынужден заползать, дрожа, между липкими простынями, сворачиваться калачиком и ютиться в таком виде до тех пор, пока кровать не станет хотя бы относительно теплой. Когда же он вставал утром, у двери стоял небольшой кувшин теплой воды, с помощью которой можно было побриться, но кувшин был слишком мал, и приходилось выливать воду в миску, бриться и еще добавлять холодной воды из кувшина, чтобы получить достаточно для нормального мытья лица и рук. После этого оставалось только выбежать из комнаты и спускаться вниз так быстро, как только возможно.

А вот внизу было прекрасно. Там стоял оживленный треск огня в камине, старое дымчатое золото утреннего света, особый запах смога, четкие веселые голоса людей и их румяный, бодрый и умелый утренний вид и веселые запахи завтрака, который был всегда щедрым и хорошо приготовленным, и включал в себя лучшую еду, которая была в гостинице: почки, ветчина, яйца, сосиски, и тосты, и мармелад, и, конечно, чай.

Вечером же наступало время колоссального кипяченого фланелевого великолепия ужина; восхитительное, величественное, сродни церковной службе, обслуживание официанта, который подавал еду на тяжелых серебряных блюдах с таким благоговейным изяществом, что поневоле думалось: еда на вкус должна была быть так же хороша, как все это выглядело. Но это никогда не было так.

Юджин ел за большим столом, в центре столовой, специально предусмотренном умным управляющим ресторана для таких одиноких путешественников и бродяг, как он. Еда выглядела очень хорошо, но при этом каким-то гениальным образом была сделана полностью безвкусной. Как они этого добивались, он никогда не мог понять: все было на вид самого высокого качества, но это приходилось жевать долго, печально, устало и проглатывать с тоскливым терпением человека, который был приговорен за страшные грехи к вечному сидению на диете, состоящей исключительно из вареного шпината. Было некое своего рода злое колдовство, одинокая и непознаваемая тайна в том, как повара умудрялись взять самые лакомые мясо и овощи и извлечь из них всю сочность и естественный аромат, а затем великолепно подать их, сохранив каждый атом их внешнего вида, но сведя весь вкус к вкусу тушеного сена или хорошо прокипяченной фланели.

В меню обычно был густой тяжелый суп цвета темного красного дерева, кусок отварной рыбы, покрытой безымянным, безвкусным клейким белым соусом; ростбиф, который, судя по всему, был до полной потери вкуса вымочен в оставшейся после мойки посуды воде, а также твердые, безупречные, прекрасные на вид кочанчики брюссельской капусты совершенно неописуемого вкуса. Можно было бы назвать его «вкусом вареного мокрого пепла», или «вкусом тушеных зеленых листьев», из которых даже всю горечь аккуратно отжали, вместе с почти всей влагой, или просто «вкусом вареных облаков, дождя и тумана». На десерт подавали пудинг из какого-то дрожащего желтого вещества, очень красивой формы, который был окружен лужицей липкой сладковатой жидкости розового цвета. И в конце непременно шла чашка черной, горькой, жидкой грязи, почему-то именуемой «кофе».

Юджин чувствовал, что эти унылые призраки пищи могли бы стать реальными в любой момент, если бы он мог сделать только одну какую-то простую вещь: выполнить жест или заклинание, или прочитать молитву, или сказать волшебное слово, которое вертелось у него на языке, но он все не мог его вспомнить.

Эта еда наполняла его душу страданиями, горьким разочарованием и недоумением. Ибо Юджин любил поесть, а англичане, между прочим, писали о еде лучше, чем кто-либо на земле. С детства в его сознании пламенели воспоминания о еде, которую они описывали. Это были воспоминания, заимствованные из тысяч книг (среди которых, что любопытно, был даже «Квентин Дорвард»), но больше всего из той длинной сцены в «Школьных годах Тома Брауна», в которой говорится о поездке мальчика с отцом через морозную тьму, в английской карете, и как они остановились на завтрак в гостинице, и о появлении хозяина, веселого, раскрасневшегося, гостеприимного, который выбежал, чтобы приветствовать их.

Юджин мог и сейчас вспомнить с восторгом обжоры тот завтрак, который съел в книге голодный мальчик. Это было воспоминание, тронутое волшебным удовольствием от мороза и тьмы, пара от крупов взмыленных лошадей, острых ощущений, упоения путешествия и большого приключения, веселья, тепла, суеты гостиницы и обилия вкусной пищи, которую они дали мальчику; и потому все это было описано с такой сияющей яркостью, и теперь оно вызывало у Юджина безумный голод, когда он думал об этой книге.

Теперь ему казалось, что эти люди писали так великолепно о хорошей еде не потому, что она у них всегда была, а как раз потому, что она была редкостью, и потому они мечтали и фантазировали о ней. Ему казалось также, что это же самое качество — качество отсутствия, а не обладания, желания, а не его выполнения — влияло на все, что делали англичане, и заставляло их стремиться к колоссальным, масштабным мечтам, и совершать героические поступки, и неизмеримо обогащать свою жизнь.

Они были величайшими поэтами в мире, потому что любовь и сущность великой поэзии были так редки среди них. Их стихи были настолько полны сущности солнечного света, потому что в жизни они знали мало солнечного света и могли наслаждаться им лишь короткое время… Они были так прошиты насквозь огромным количеством вещества, сущности золота (несравненным торжеством света, цвета, материала, в котором они обыграли весь мир во всех отношениях), потому что в жизни они как раз знали так много тумана и дождя и так мало золота. И именно английские поэты лучше всех описывали апрель, потому что апрель у них в стране был настолько кратким.

Таким образом, из своего мрачного серого неба они алхимическим путем добыли золото, из своего голода сделали славную пищу и из сырой мрачности жизни и погоды извлекли магию. И все, что было хорошего у них, было отвоевано сурово, трудно, горько, переделано из всего, что было некрасиво, скучно и больно в их жизни, и, когда они это делали, оно становилось более редким и красивым, чем что-либо на земле.

Но это все тоже принадлежало им, а не ему: это была всего лишь еще одна дверь, куда Юджин не мог войти.

Позднее Юджин мог вспомнить все, кроме того, как он нашел дом и заселился туда. На самом деле человек по имени Морисон, который как раз жил в «Митре», когда Юджин приехал туда, нашел этот дом и дал ему адрес. Это был молодой человек двадцати восьми — тридцати лет, но он казался моложе, намного моложе, не старше даже, чем студенты колледжа; впрочем, эта иллюзия не была постоянной и хоть сколько-нибудь убедительной, потому что постоянно чувствовалось, что вообще все, что было известно об этом человеке, было ложным.

Он был, по его словам, лейтенантом авиационного корпуса и только что, буквально за месяц до нынешнего момента, подал в отставку. А подал в отставку он, по его словам, потому что получил назначение от правительства в африканскую колониальную службу и был направлен в университет, чтобы пройти специальный шестимесячный курс «Колониальная администрация», после чего он приступит к исполнению своих новых обязанностей в колониях. Наконец, он был, по его словам, по месту рождения шотландец из Эдинбурга, хотя его семья была по крови более английской, чем шотландской, и он прожил большую часть своей жизни в Англии. Его упоминания семьи были всегда случайными, небрежными и неопределенными, но всегда, так или иначе, содержали некий намек на аристократическую фамилию.

Он ссылался на своего отца часто, но всегда в этакой случайной, легкой манере, называя его «губернатор», а мать «матушкой», бросая как бы небрежно, в скобках, заявления вроде «конечно, все мои родственники из Девоншира…» — заявления эти, без прикрас и достаточно бессмысленные, тем не менее — бог знает как — содержали восхитительную отсылку на высокое положение предков, древнюю и известную фамилию, тихую, но неприступную позицию одной «семьи из старых графств».

И все же, Бог знает, как он это делал: он ведь ничего не говорил о своих родственниках такого, чего нельзя было бы сказать о любой скромной маленькой и безвестной фамилии, и, вероятно, все, что он говорил, было правдой. Он не делал никаких открытых ложных заявлений о своем великом имени, или богатстве, или древнем происхождении: но эти быстрые, случайные, ненароком сказанные слова «губернатор», «матушка» и так далее, очень успешно создавали легенду о престиже, о семье, которая была необычайно привлекательной в смысле стиля, решительности и безрассудства.

Сюжет этой легенды был всем отлично знаком: Юджин читал его тысячу раз на страницах книг, но он никогда не знал никого, кто мог бы в жизни описать его так прекрасно, так выразительно и с такой уклончивой экономией изобразительных средств, как Морисон. В небрежной, очаровательной, почти неприкрыто простой картине его жизни, которую он набрасывал случайно оброненными фразами, не давая ни капли реальной информации о себе, ни одного подтвержденного факта, — персонажи были малочисленны, их очертания выписаны широко и размашисто, а сюжет был знакомый и банальный.

В этом сюжете сам Морисон играл роль лихого молодого аристократа, дикого, безрассудного и стремительного, всегда готового учудить что-нибудь, подраться или порезвиться, всегда согласного и на бутылку виски, и на красивую женщину, и на пьяный угар, и на горячее обольщение… этакий сумасшедший, безрассудный парень, который стремительно вляпывается во все подряд, но каким-то образом всегда избегает одиозности и всеобщего осуждения, присущих всяким пьяницам, дебоширам или соблазнителям низменного рода. А все потому, что в нем имелись некие таинственные свойства крови, нечто, делавшее его «джентльменом» и, следовательно, придававшее любым его действиям безупречный стиль и своего рода иммунитет.

И небрежно набросанная им фигура его отца тоже была весьма приятной. Ведь «губернатор», хотя он и существовал в основном для предостережения и обличения, как некая узда, наброшенная на дикий дух своего сына, не был ни кислым пуританином, ни мрачным бытовым тираном, а на самом деле был очень хорошим, понимающим человеком и, в разумных пределах, весьма терпимым. Старик, по сути, был «и сам хорош» в юности, и на его долю, очевидно, тоже перепало приключений; и теперь он был готов сделать скидку на дикие выходки сына, коль скоро тот был бы готов соблюдать разумные приличия и умеренность.

Но тут — увы! — и таилась беда, как с сожалением был вынужден признать сам Морисон. Он был столь сумасшедшим повесой, что его действия иногда переходили все границы приличия и благопристойности, и по этой причине «губернатор» часто «вызывал его к себе на ковер».

Таков на самом деле был весь сюжет. Было такое ощущение, что «губернатор» существовал единственно для того, чтобы «вызывать Морисона на ковер» — никто никогда не видел его ни в какой другой ситуации, но когда Морисон говорил об этом, можно было представить себе этот сюжет с невероятной четкостью. И эта картина — как Морисон собирается к нему «на ковер» — была просто великолепна.

Во-первых, слушатели представляли Морисона, как он нервно ходит туда-сюда по благородной древней зале, рассеянно пыхтя сигареткой и испуганно останавливаясь время от времени перед мрачной, закрытой на огромную щеколду, высоченной дверью семнадцатого века, достаточно высокой и широкой для того, чтобы рыцарь в доспехах проехал через нее верхом без всяких проблем, и по сравнению с мрачным подавляющим величием которой Морисон выглядел крайне маленьким и виноватым. Затем он в последний раз затягивался сигаретой, решительно расправлял плечи, стучал по могучей двери и в ответ на низкое рычание изнутри открывал ее и отчаянно входил в затененные глубины комнаты, такой огромной и великолепной, что Морисон в ней был похож на маленького грешника, сиротливо идущего по нефу колоссального собора.

В этой огромной комнате, на другом конце не менее огромного ковра, сидел «губернатор». Он восседал за великолепным старинным резным столом из красного дерева, в обширных затененных глубинах за его спиной многоэтажные ряды старинных книг в богатых переплетах головокружительно поднимались наверх в темноту и где-то там терялись. Рыцарские доспехи мрачно стояли по углам, портреты предков слабо сияли во мраке, и старые усталые нежные оттенки света мягко проникали через цветное закаленное стекло узких готических окон, которые были установлены далеко в глубине толстых армированных стен.

Между тем «губернатор» ждал в мрачном молчании, пока Морисон шел по ковру в его направлении. Губернатор был человек с густыми кустистыми бровями, серебристо-седыми волосами, с худым, «побитым жизнью», проницательным лицом и стрижеными усами; человек, который был на службе в армии в прошлых войнах и командовал гарнизонами еще в Индии. Прочистив горло с низким угрожающим рычанием, он яростно смотрел на Морисона из-под косматых бровей и вопрошал: «Ну, молодой человек?» — на что Морисон был не в состоянии ответить ровным счетом ничего, а просто стоял с виноватым и унылым видом.

И разговор, который затем происходил между оскорбленным отцом и блудным сыном был, по словам Морисона, совершенно удивителен. Это был фактически и не разговор вовсе, он был почти бессвязным, но каждый из них прекрасно понимал собеседника; другой язык, не только экономия слов, столь изощренная, что одно слово могло заменять сто, а, скорее, просто серия ворчаний, междометий, клятв и восклицаний, в которой не было почти ни одной нормально сформулированной мысли, но смысл тем не менее прекрасно передавался.

Последний вопиющий эпизод, который заставил Морисона в его нынешнем положении виниться и идти «на ковер», никак не назывался или тем более не описывался. Скорее, как если бы оскорбленная порядочность и аристократическая изысканность не позволяли обсуждение подобных запретных преступлений, его вина кратко характеризовалась как «такого рода вещи» (или просто «такие вещи», произнесенное быстро и сбивчиво) — и все прочие страсти и эмоции, такие как гнев, раскаяние, суровое осуждение и порицание, и, наконец, усталое облегчение, и спасение, передавались в сериях почти бессвязных, отрывистых восклицаний вроде: «Да в конце концов!», «И ведь это не первый раз, когда ты ведешь себя как чертов дурак!», «И вот что я хочу сказать!», «Черт побери, не то чтобы я был совершенно против выпивки-женщин-песен и такого рода вещей… сам же когда-то был молод… я не чертов святой с иконы… никогда не делал вид, что я такой!», «Это личное дело человека, если он держит такие вещи в тайне… я никогда не вмешивался, только тогда, когда ты делаешь такого рода вещи — строишь из себя шута горохового — ты идиот! Такие вещи мужчина еще может понять, но не женщина!.. О твоей матушке думаю, между прочим!» — и так далее.

Собственная речь Морисона на самом деле в значительной степени состояла из подобных же фраз: он произносил их чрезвычайно быстро, едва шевеля губами и глотая слова таким искаженным, взрывным образом, что, когда незнакомый человек впервые встречался с ним, трудно было понять, что он говорит. Его речь, казалось, в большинстве своем состояла из таких обрывистых фраз, как «что-то в этом роде», «в конце концов», «а вот что я хочу сказать», и так далее. И все же этот непоследовательный, полный междометий и восклицаний стиль речи был, как ни странно, довольно эффективен: он, казалось, таким образом завоевывал доверие слушателя в довольно привлекательной манере, которая как бы гласила: «Конечно, нет никакой необходимости вдаваться в подробности обо всем этом, потому что я вижу, что вы мировой парень и совершенно такой же, как и я. Я знаю, что мы понимаем друг друга с полуслова, и то, что я говорю, должно быть настолько очевидно, что нет никакого смысла в его подробном обсуждении».

Ростом он был чуть ниже среднего, довольно плотный по комплекции. В самом деле, хотя его бойкие и стремительные манеры создавали некий мальчишеский образ, его талия уже сильно заплыла жирком, шея была толстой, с нависающим вторым подбородком. Лицо очень румяное, гладкое, слегка выдававшее в нем пьяницу; он носил маленькие белокурые усы, приглаженные воском на концах. Наконец, волосы у него были густые, гладкие, темно-блондинистые (этакого оттенка патоки), переходящие у корней в совсем светлый шелковистый белый, особенно на висках.

Он мог бы почти сойти за среднестатистического оксфордского студента, если бы не второй подбородок и затуманенные, покрытые сеточкой сосудов, желтые глаза. И он мог бы почти сойти за лихого джентльмена, очертания характера которого он мог так ловко и умно набросать несколькими смелыми случайными штрихами, если бы не тот факт, что было что-то лживое в его характере, и оно проявлялось во всем, что он делал или говорил.

И все же Юджин никогда не понимал сути этой лживости. Он сразу почувствовал, что человек этот был мошенником, притом мошенником невезучим, и все, что он рассказал о себе, было ложью; и тем не менее все, что он сказал, было не только естественно и вероятно, но даже и вполне правдоподобно. Ведь Морисон лишь сообщил о себе, что он был лейтенантом авиационного корпуса и недавно подал в отставку, получил назначение куда-то в колонии и был отправлен в Оксфорд на курс «Колониальная администрация» и что позднее он будет отправлен в Африку.

Позже Юджин понял, что, скорее всего, все это было правдой, но в то время это звучало как ложь. Или, если это не было ложью, он думал, что за всей историей молодого человека крылось что-то позорное и постыдное. Он думал, что если Морисон и служил в авиации, как он говорил, то он подал в отставку не добровольно, а потому, что был вынужден это сделать: скажем, был пойман на карточном шулерстве, или не заплатил долги, или впутался в какую-то некрасивую историю с женщиной. Он также думал, что если Морисон теперь и собирается в Африку, то это тоже не добровольно, а по принуждению — потому что вынужден скрыться. В последующие годы Юджин понял, что эти подозрения были, вероятно, необоснованными и несправедливыми, но именно так Морисон тогда виделся ему.

Было в нем, так или иначе, что-то от неудачливого авантюриста — потрепанного и захудалого — лицо актера, просвечивавшее сквозь маску изящной аристократичности, лицо шарлатана, просвечивавшее сквозь выражение искренности, и старые, с сеткой сосудов, желтые глаза, полные смертельной безнадежности и потери, глядевшие через его внешний вид юности, заразительной спонтанности и благодушия. И по этой причине человек этот казался каким-то жалостливо благородным, и потому Юджину он неожиданно понравился.

Они с Морисоном ходили в различные пабы и выпивали там до самого времени закрытия. Морисон подло использовал его, и Юджин знал это, но ему было все равно. Он не только оплачивал туи четверти порций спиртного, но также знал, что Морисон искал его общества, потому что думал, что Юджин дает ему своего рода иммунитет от прокторов колледжа, ходивших по пабам. Он сам в этом признался очень откровенно и с обезоруживающей жизнерадостностью.

— Понимаешь ли, — говорил он, — если бы я пришел сюда в одиночку, меня бы наказали, но пока я с тобой, похоже, все в порядке.

— Почему?

— О, — объяснил Морисон с ликующей тихой усмешкой, — потому что они не знают, как на это реагировать! Ладно, допустим, они косо смотрят на меня, — рассмеялся он. — Они несколько раз даже весьма угрожающе на меня смотрели, но когда они видят здесь тебя, они не могут быть уверены — они не знают, что с этим делать!

— Это еще почему?

— О, — сказал он, — они озадачены по поводу меня, но они знают про тебя и не смеют беспокоить тебя, потому что знают, что ты не учишься в университете.

— Как они это узнают? — обиженно спросил Юджин. — Я выгляжу точно так же, как студент, не меньше, чем все эти родсовские стипендиаты[8], которых мы с тобой регулярно наблюдаем. Да черт возьми, я выгляжу больше похожим на студента, чем большинство из них!

— Да, я знаю, — терпеливо ответил он. — Тем не менее они знают, что это не так. У них есть способ определять это.

— Способ определять! Боже, Морисон, какой еще у них есть способ? Ты имеешь в виду, что они запоминают имена и лица всех здешних студентов уже в первый день семестра?

— Нет, это не то. Видишь ли, парень, ты не студент. Я не знаю, что это такое, но у них есть способ самостоятельно это определять.

— То есть ты хочешь сказать, что у них есть какая-то проклятая тайна в связи с этим? Что у них есть какой-то сверхъестественный дар интуиции, которая говорит им, кто здесь студент, а кто нет?

— Вот именно! — сказал он. — Вот именно. Вот только как они это делают? — Он некоторое время смотрел на Юджина своими мутными, с просвечивающими сосудами глазами и тихо засмеялся, добродушно, чуть насмешливо. — Любопытно, не правда ли?

— Да это больше, чем любопытно. Это чудо!

Но казалось, что он был прав. Иногда прокторы приходили в паб, где они пили, дружелюбно перебрасывались парой слов со всеми и вскоре уходили, но Морисон затихал, как мышка, пока они были там, опирался на барную стойку и опускал голову, глядя в свой стакан, пока они не уходили. Уходя же, они бросали странный взгляд на обоих молодых людей: их глаза пробегали по Юджину быстро и равнодушно, но на Морисоне они на мгновение фиксировали застывшие, похожие на рыбьи, подозрительные взгляды. Когда они уходили, Морисон поднимал, глаза на ухмыляющегося бармена и, улыбаясь во все свое румяное лицо, говорил, ликуя:

— Ох, это просто бесценно! Вы видели этого типа, когда он посмотрел на меня?

— Я видел, — отвечал человек за прилавком. — Он не знал, как ему поступить, не так ли? Вот этот джентльмен ведь не студент, правда?

— Нет! — довольно вскрикивал Морисон, его лицо багровело от смеха, ладони барабанили по стойке. — В том-то все и дело! И они не знают, что делать, когда они видят меня с ним! Они не могут быть уверены! — задыхаясь, хохотал он. — Они не могут быть уверены!

Осенью того года Юджин жил примерно в миле от города в доме, расположенном на некотором удалении от Вентнор-роуд. Дом назывался «Ферма», «Ферма на вершине холма», или «Ферма Дальний край», или что-то в этом духе… но в действительности он совсем не был фермой. Это был великолепный большой дом из обветренного серого камня, который так часто встречается в этой стране, как будто сам тамошний мокрый тяжелый воздух там пропитан мягким, толстым, серым временем: строгим, красивым, вечно капающим на землю, на людей… и обогащающим все, на что попадают его капли: траву, листья, кирпичи, плющ, свежий влажный цвет лиц людей и, конечно, старый серый камень — ни с чем не сравнимой обветренностью времени.

Дом был построен на расстоянии нескольких сотен метров от дороги, может быть, около четверти мили, и до него можно было дойти по тропинке, окаймленной рядами высоких деревьев, которые смыкались над ней зеленой аркой и которые заставляли Юджина думать о доме, особенно по ночам, когда ураганный ветер выл в их спутанных ветвях. По обеим сторонам дороги располагались регбийные поля двух колледжей, и после полудня он мог выглянуть из окна и наблюдать свежую влажную зелень игровых площадок и юношей из этих колледжей, одетых в шорты и майки, и их голые колени, шершавые, ободранные травой и дерном. Они скручивались, изо всех сил наклонялись, качались, на мгновение ввязывались в круге в схватку вокруг мяча, а затем вырывались, бежали, уклонялись, передавая мяч, когда их атаковали другие игроки, заполняя влажный воздух резкими спортивными возгласами. В них не было того отчаяния, мрачной решимости, почти профессиональной серьезности, которая была у команд американских колледжей; их ободранные грязные колени, их покачивающиеся неуклюжие стычки, из которых они быстро вырывались и мчались дальше, их тяжелое пыхтящее дыхание и четкие звонкие голоса придавали им вид больших мальчиков.

Однажды, когда Юджин вышел на эту дорогу во второй половине дня (мальчики как раз играли), игроки упустили мяч, и он выскочил на дорогу прямо перед ним; он побежал, чтобы поймать его, как всегда имел обыкновение делать, случись ему проходить мимо поля, где играли в бейсбол. Один из игроков подошел к краю поля и стоял там, положив руки на бедра, в ожидании, пока Юджин поймает мяч: он тяжело дышал, его лицо пылало, светлые волосы были взъерошены. Когда Юджин бросил ему мяч, он сказал: «Благодарю вас!» решительно и вежливо, произнеся в слове «благодарю» звук «р» так же, как они обычно его произносили в слове «американец». Этот звук всегда вызывал у Юджина какое-то отторжение; ему казалось, что было в нем некое пренебрежительное равнодушие и превосходство.

Несколько секунд Юджин наблюдал за ним, как он быстро побежал прочь, спеша занять свое место на поле: остальные игроки тем временем стояли в ожидании, тяжело дыша, небрежно положив руки на бедра. Юноша принес мяч и закинул его в гущу схватки, картина расстановки игроков закачалась, затряслась, смешалась и снова резко вспыхнула в игре на открытом поле, и все это выглядело невероятно странным, близким и знакомым.

Юджин чувствовал, что он всегда знал эту жизнь, что она всегда принадлежала ему, и что он был прекрасно знаком с ней, как со всем, что он видел и знал с детства. Даже сама текстура земли казалась ему знакомой: такая влажная, твердая и пружинящая, когда он наступил на нее; и бурный вой ветра в этой усаженной огромными деревьями аллее ночью был такой же дикий, одинокий и сумасшедший, как когда Юджину было восемь лет и он лежал в своей постели ночью и слышал, как ветер воет в огромных дубах на холме над домом его отца.

У семьи, которая жила в доме, была фамилия Кулсон: он договорился с хозяйкой дома, что сразу приедет и будет жить там. Она была высокая, среднего возраста, у нее было обветренное лицо. Они беседовали в холле, отделанном мраморными плитами и выходящем прямо на гравийную дорожку.

Женщина выглядела очень свежо, ярко, весело и даже как-то по-светски. Она была все еще довольно красива. Одета она была в отлично скроенную шерстяную клетчатую юбку и шелковую блузку: когда она говорила, то держала руки сложенными на груди, потому что в холле было холодно, а в пальцах у нее была зажата сигарета. Лохматая коричневая собака вышла и потыкалась носом в ее руку. Хозяйка положила руку на голову пса и нежно ее почесала.

Когда Юджин рассказал ей, что хотел бы переехать уже на следующий день, она быстро и весело сказала:

— И правильно! Вы найдете здесь все уже приготовленное, когда приедете!

Потом она спросила, учится ли он в университете. Он сказал, что нет, и добавил с чувством неловкости и неприкрытого одиночества, что он «писатель» и приехал в Англию поработать над произведением и что ему двадцать четыре года.

— Тогда я уверена: то, что вы пишете, будет очень, очень хорошо! — весело и решительно сказала она. — У нас было несколько американцев в доме до вас, и все они были очень умными! Все американцы, с которыми мы имели счастье здесь познакомиться, были очень умные люди, — повторила женщина. — И я уверена, что вам у нас понравится!

Потом она вместе с ним подошла к двери, чтобы попрощаться.

Пока они стояли там, раздался звук тормозов маленького автомобильчика, и вскоре молодая девушка быстро прошла по гравийной дорожке перед домом и вошла в холл. Она была высокая, стройная, очень милая, но с таким же ярким твердым взглядом в глазах, что и у старшей женщины, и с той же слабой, но суровой улыбкой в уголках рта.

— Эдит, — сказала женщина чистым, резким, отдающим явным любопытством голосом. — Этот молодой человек американец. Он заселяется сюда завтра.

Девушка коротко взглянула на Юджина своим жестким, ярким взглядом, протянула изящную ручку в перчатке, и они коротко пожали друг другу руки; ее рукопожатие было быстрым и твердым.

— О! Как поживаете? — вежливо сказала она. — Я надеюсь, вам понравится здесь.

Потом она прошла через холл, вошла в комнату слева и закрыла за собой дверь.

Ее голос был четким и уверенным, как и у ее матери, но у Эдит он был к тому же прохладный, молодой, сладкий и музыкальный; и позднее, пока Юджин шел по дороге, этот голос все еще звучал у него в ушах.

Это был замечательный дом, и в нем жили замечательные люди. Всю свою последующую жизнь он не мог забыть их. Он, казалось, знал их всю жизнь и знал все об их жизни. Они, казалось, так хорошо знакомы ему, как его собственная кровь, и он знал их посредством такого знания, которое формируется глубоко под корнями мыслей или памяти. Они не часто говорили друг с другом и не рассказывали о своей жизни друг другу. Очень трудно даже выразить это — как они чувствовали и жили вместе в этом доме, — потому что это было одно из тех простых и глубоких переживаний жизни, которое, кажется, всегда было известно людям, но для которого в языке просто не существует подходящих слов.

И все же, как детские полузабытые видения какой-то волшебной страны, которую Юджин познал и которая присутствовала в каждом его дне со странным и неотвратимым чувством славного повторного открытия, — слово, которое бы открыло доступ ко всем этим впечатлениям и описало бы их, казалось, постоянно находилось практически на устах, в ожидании, в непосредственной близости от ворот их памяти, вот-вот, еще одна форма, фраза, звук, и они обретут его в любой момент, когда решат произнести его, — но, когда они пытались сказать это слово, выразить это описание, что-то исчезало в их умах, как исчезает свет; что-то таяло прямо в их руках, как колечки цветного дыма, и что-то уходило навсегда, как только они пытались прикоснуться к нему.

Ближайшая к истине формулировка, которую Юджин смог найти, была такой: в этом доме он порой находил самый идеальный покой и уединение, какой он когда-либо знал. Но при этом он всегда знал, что были в доме и другие люди. Он мог сидеть в своей гостиной ночью и ничего не слышать, кроме бурных стонов ветра на улице в огромных деревьях, небольших вспышек газа и струй пламени, время от времени вырывающихся из огня, горящего в камине, — и тишины, сильного живого одинокого молчания, которое движется и ждет в доме по ночам, — и все же он всегда знал, что другие люди были там.

Ему не нужно было слышать, как они заходят или проходят мимо его комнаты, или слышать звук закрывающихся или открывающихся дверей в доме, или прислушиваться к их голосам: даже если бы он никогда не видел их, не слышал их, не говорил с ними — все равно он бы знал, что они были там. Это было то, что он всегда знал, и он знал, что это случится с ним, и теперь так оно и было, со всей странностью и темной тайной чего-то очень долгожданного. Он знал их, чувствовал их, жил среди них, и они были так ему знакомы, что не было никакой необходимости подтверждать это никаким видом, или звуком, или словом.

И память об этом доме и его молчаливом общении со всеми живущими там людьми была как-то смешана в его сознании с образом темного времени. Это был один из тех печальных и неизменных образов, которые, среди всего пылающего потока видения, постоянно мчались через его разум пламенным потоком: каким-то неподвижным, отстраненным и вечным, полным печали, уверенности и тайны, которую он не мог понять, но которая навсегда сохраняла в себе древний печальный свет ущербного дня — свет, от которого исчезало все тепло, ярость и материальное вещество пыльного дня и который сам был как время; свет одновременно земной и неземной, далекий, отстраненный и вечный.

И этот неподвижный и неизменный образ темного времени был таков: в старом доме, олицетворявшем время, Юджин жил один, но все же вокруг него были другие люди, они никогда не говорили с ним, и он не говорил с ними. В этом доме они приходили и уходили, как молчание, но он всегда знал, что они были там. Он сидел у окна в комнате, и он знал, что они ходят по дому, и тьма, горе, и колоссальная тишина жили внутри них, и их глаза были спокойны, полны печали, умиротворения и знания, и лица их были темны, их языки молчаливы, и они никогда не говорили. Юджин не мог вспомнить, как выглядели их лица, но все они были знакомы ему, как лицо отца, и они, казалось, знали друг друга вечно, и они жили вместе в старом доме, во времени, в темном времени; и тишина, печаль, уверенность, и мир были в них. Таков был образ темного времени, которое преследовало его нею жизнь после этого и в котором, так или иначе, проходила его жизнь среди людей в этом доме.

В тот год в доме жили, кроме Юджина и Морисона, Кулсоны (отец, мать и дочь) и трое мужчин, которые вместе снимали несколько комнат, — они работали на заводе по производству легковых автомобилей, в двух милях от города.

Возможно, причиной того, что Юджин никогда не мог забыть этих людей позже и, казалось, знал их всех так хорошо, было то, что в каждом из них было будто что-то испорчено, утрачено или повреждено — нечто драгоценное и безвозвратное, которое, будучи потеряно, уже нельзя было вернуть снова. Возможно, это было причиной того, что он любил их всех так сильно, потому что к людям с разрушенными душами можно испытывать либо любовь, либо ненависть: середины не существует. Люди с разрушенными душами, которые нам нравятся, — это те, которые в отчаянии умерли и потеряли свои жизни, потому что они так сильно любили жизнь, и было в них величие, которое заставляет, таких людей расточительно растратить все, что у них было, все, что они любили больше всего, и рисковать, и потерять свою жизнь, как раз потому, что жизнь настолько драгоценна для них, и умереть, наконец, потому что в них заключены семена жизни. Только люди, которые любят жизнь, умирают таким образом — и это те люди с разрушенными душами, которые нам нравятся.

Люди, жившие в доме, были как раз такими, которые потеряли свои жизни, потому что они любили землю слишком сильно и каким-то чудовищным образом были убиты собственной жаждой. И по этой причине Юджин любил их всех и не мог забыть о них позже: казалось, они какой-то магией были собраны все вместе в этот дом, как будто сам дом был неким магнетическим центром для потерянных людей.

И уж точно те трое, которые работали на автомобильном заводе, собрались в доме именно по этой причине. Двое из них были еще молодыми людьми, им было двадцать с хвостиком. Третий был намного старше. Ему было уже за сорок, его звали Николь, он служил в армии во время войны и дослужился до звания капитана.

У него было худое, подтянутое, ловкое тело, какое часто бывает у мужчин, долго служивших в армии, и какой-то очень профессиональный военный вид; Юджину всегда хотелось мысленно посадить капитана на лошадь, как если бы он с детства занимался верховой ездой или служил в кавалерии. Его лицо тоже было худое, побитое жизнью и сразу выдававшее в нем профессионального военного; его речь, хотя и была добродушной и очень дружелюбной, звучала отрывисто, решительно и резко. Кожа на худом лице капитана была обветренная, изрезанная глубокими шрамами морщин; щеки ввалившиеся; он носил короткие, аккуратно подстриженные усы и демонстрировал длинные передние зубы, когда улыбался редкой, изможденной, зубастой, но очень привлекательной улыбкой.

Его левая рука была высохшая, сморщенная, почти не действующая: часть кисти и два пальца ему оторвало выстрелом или взрывом. Но не это надругательство над плотью придало его жизни такое ужасное качество, не оно сделало ее безвозвратно разрушенной, утраченной, сломанной. В самом деле, глядя на капитана, вы быстро забывали о его физической травме: его тело выглядело таким подтянутым, стройным, бойким, энергичным и было в такой превосходной форме, что никто никогда не думал о нем как о калеке и не пытался жалеть его из-за его инвалидности. Ибо тот крах, те руины, которые чувствовались в нем, были не руины плоти, но руины духа. Что-то, казалось, было оторвано от его жизни — и это были не жилы и нервы его руки, а часть его разрушенной души. Было в этом человеке что-то страшное, ужасная мертвая пустота и незаполненность, и его подтянутое, стройное тело, которое он так прекрасно нес по жизни, казалось, только окружало эту пустоту, как своего рода оболочка.

Он всегда был шикарно одет в одежду, которая хорошо сидела на его аккуратной, статной фигуре. Он всегда был в хорошем настроении, очень дружелюбен (в своей обрывистой резкой манере), часто смеялся — каким-то металлическим смешком, который начинался внезапно и заканчивался так же быстро, как и начался. Он, казалось, каким-то образом запер в отдельной комнате все страдания, темные заботы и беспокойство и выбросил, потерял ключ от ее двери, но при этом в то же время он потерял и более ценные вещи, все раздражительные сомнения и возмущения совести, что доступны большинству людей.

Теперь, в самом деле, казалось, что у него осталось только одно серьезное дело в жизни. Дело это было — поддерживать себя в хорошем настроении, постоянно развлекаться, получить от жизни все до последнего атома удовольствия, которые она только может предложить. И к этому делу два молодых человека, которые жили с ним вместе, присоединились с энергией и искренностью. Подразумевалось, что их занятость на автомобильном заводе была просто необходимым злом. Ее следовало терпеть, потому что она давала им возможность заниматься более важными делами, делать единственное, что им было интересно, — снова и снова бросаться на поиски удовольствия.

И в том, каким образом они этим занимались, был элемент сознательного расчета, концентрированная серьезность, сфокусированная интенсивность попыток достичь цели, и это было так поразительно, гротескно и невероятно и оставляло в мозгу всех, кто за этим наблюдал, некие грозные и тревожные воспоминания, потому что в этом было явное безумие отчаяния, умышленное намерение найти забвение, любой ценой, любыми усилиями заполнить какую-то отвратительную пустоту души.

Капитан Николь и два его молодых товарища владели автомобильчиком, таким крохотным, что он тарахтел по дороге, пыхтел по окрестностям и останавливался у гравийной дорожки с комичностью и внезапностью заводной игрушки. Было удивительно, как вообще трое взрослых мужчин умудрялись втиснуться в этот карликовый автомобильчик, но все же у них как-то получалось, и они гоняли его на всю катушку; тарахтели на нем к себе на работу утром, а потом так же тарахтели обратно в конце рабочего дня, а потом еще тарахтели в Лондон каждую субботу, как если бы они были полны решимости выжать из этого крохотного двигателя всю пользу и все удовольствие, какое только было возможно, до самой последней капли.

Наконец, капитан Николь и двое его товарищей организовали оркестр и играли каждый вечер, после того как возвращались домой с работы. Один из молодых людей, высокий парень со светлыми волосами, которые лежали ровными, словно гофрированными волнами по всей голове, как будто он их специально завивал, играл на фортепиано; другой, маленький и смуглый, с черными волосами, дудел на саксофоне, а сам капитан Николь по очереди то яростно бренчал на банджо, то выбивал барабанную дробь на сложной системе больших барабанов с педальными тарелками, баобарабанов, маленьких барабанов и гремящих цимбал.

Они играли исключительно американский джаз, или сентиментальные песенки, или негритянский блюз. Их выступления были совершенно удивительными. Хотя они организовали их исключительно для собственного удовольствия, они бросились в это свое хобби со всей трудолюбивой серьезностью профессиональных музыкантов, работающих в ночном клубе или играющих танцевальную музыку для клиентов дансинг-холла.

Маленький смуглый музыкант, который играл на саксофоне, молитвенно сгибался и извивался со своим гротескно огромным инструментом, в то время как жирные торжествующие ноты исходили из его елейного раструба, и время от времени качался туда-сюда или вставал и прыгал вперед-назад в такт музыке, как иногда делают саксофонисты в оркестрах, играющих танцевальную музыку.

Между тем высокий блондинистый парень за фортепиано раскачивался, согнувшись над клавишами, оглядываясь время от времени на зрителей и одаривая их небольшими поклонами и улыбками, как будто дирижировал оркестром в сорок человек или сиял радостью на танцполе, полном богатеньких клиентов.

Пока происходило это действо, капитан Николь безумно бренчал по струнам банджо. Он держал инструмент каким-то странным образом своей высохшей рукой, перебирая струны двумя своими работающими пальцами, играл мелодию своей здоровой правой рукой и отбивал такт ногой. Потом внезапным сильным движением он ставил банджо, хватал палочки барабанной установки и начинал яростно греметь на ударных, одновременно стуча по бас-бочке ногой и успевая также время от времени бить по тарелкам, колокольчикам и металлическим кольцам. Он играл с какой-то отчаянной яростью: его рот был искривлен странной усмешкой, а яркие глаза сияли резким диким блеском безумия.

Играя, они еще и пели, внезапно разражаясь припевом какой-то популярной песни с расчетливой спонтанностью и наигранным энтузиазмом профессионального оркестра, пропевая слова негритянского блюза и джаза с явным удовлетворением, с акцентом, который был удивительно хорош; и все же было что-то неестественное и неумелое в нем, что делало знакомые фразы американских песен почти такими же странными в их устах, как будто их пел оркестр умелых и терпеливых… японцев.

Они пели:

«Да, сэр! Это моя детка… Да, сэр! Смотри, что за конфетка… Да, сэр! Это моя детка сейчас!»

или:

«О, больше не будет дождя теперь, теперь, теперь… Больше не будет дождя тепе-ерь!»

или:

«Вот это мой блю-у-у-з».

Молодой парень за фортепиано, смешно закатив глаза, очень гротескно артикулировал губами слово «блюз», когда пропевал его, в то время как маленький смуглый парень совершал льстивый поклон, извлекая из раструба саксофона громкие жирные ноты… Капитан Николь же в это время покачивался боком на своем стуле, наигрывая на струнах банджо, и скорбно импровизировал некое подобие подпевки примерно следующим образом: «Вот это мой блю-у-у-з! Да, сэр! О! Вот это мой блю-у-у-з! Да, сэр! Я уверен, что это мой блю-у-у-з — блю-у-у-з — блю-у-у-з!» Его рта никогда не покидала странная застывшая улыбка, а в глазах ярко и неподвижно сияло безумие, когда он качался, бренчал и пел эти слова, которые так странно срывались с его губ.

Это была странная сцена, невероятное представление, каким-то образом пронзавшее сердце дикой безымянной жалостью, бесконечной печалью и сожалением.

Что-то драгоценное и безвозвратное покинуло их, и они это знали. Они противостояли пустоте, наполнившей их, с такой целенаправленной, невероятно сложной и безумной решительностью тщательно высчитанного веселья, ужасающей пародии на радость, что ураганный ветер выл вокруг них в темных деревьях, и Юджин чувствовал, будто он знал их всю свою жизнь, но у него не было слов, чтобы сказать им… И у него не было двери.

Пару раз в неделю Юджин ездил в город и пил чай со своим другом детства, которого знал со школы и который теперь был родсовским стипендиатом в Мертон-колледже. Юношу звали Джонни Парк: он был добродушный, трудолюбивый, очень усидчивый молодой человек. Он имел терпеливый, добросовестный и хорошо упорядоченный план жизни, которому он следовал с детства. До сих пор план работал блестяще. Сформированный в родном воздухе и реализованный под знакомыми небесами, этот план никогда не подвергался никаким испытаниям вроде сомнений, странностей, каких-либо серьезных трудностей, темных приступов путаницы в душе или иных непредвиденных сюрпризов, ударов или вывертов фортуны, которые нарушают наши жизни с яростью бури, крутят, ломают и пускают наши драгоценные ожидания наперекосяк.

Поэтому, когда он был награжден стипендией Родса несколько месяцев назад, во время своего последнего года обучения в университете, казалось, что план жизни Джонни неизбежно продолжит исполняться как надо. Все знали, что он будет выбран стипендиатом; так оно и случилось с похвальной точностью, и Джонни объявил, как и должен был, что он будет изучать «международное право», и все было правильно и разумно, как оно и должно было быть, и теперь он был здесь, чтобы продолжать шествовать вперед к своей блестящей цели, как он всегда делал.

Но, в первый раз в его жизни, что-то пошло не так, что-то было ужасно, кошмарно неправильно, и Джонни еще не знал, что это было. Возможно, он никогда и не узнал бы, но сейчас он испытывал самое сильное чувство тоски и растерянности в своей жизни, и он это знал. Его голос был по-прежнему медленным, тягучим и добродушным, он был полон любезности, теплоты и дружелюбия, как и всегда. Он быстро и покорно приспособился ко всем обычаям и обрядам новой жизни: уже начал носить серые мешковатые брюки и твидовые пальто из мастерской приличного портного, договорился со своими товарищами о поездках и пеших походах на материке во время каникул, встречался со своими наставниками, выяснил все насчет инспекторов и штрафов, изучил систему счетов и казенного кошта, то есть финансовых отчетов в колледже, вступил в землячество и послушно научился заниматься спортом во второй половине дня — он даже познал таинственный церемониал файф-о-клок и пил чай в своем съемном жилище каждый день… Все это он узнал и проделал со своей обычной пунктуальностью и тщательностью, но что-то пошло не так.

Казалось, в Джонни ровным счетом ничего не изменилось: его улыбка, медленный и добродушный голос, его любезность, тепло, скромность и дружелюбие — все было как всегда, за исключением его глаз. Обычное тихое, задумчивое, исполненное спокойной уверенности выражение его глаз изменилось: он выглядел теперь ошеломленным, растерянным, его взгляд был полон боли и замешательства, как у человека, которого только что жестоко ударили по черепу, а он еще не понял, что с ним случилось.

Он оказался в совершенно невозможной ситуации: был подвергнут трагическому испытанию одиночества, чужеродности и недоумения среди всех сложных и странных форм новой жизни, к которой ничто ни в малейшей степени не готовило прежде. Он родился в небольшом городке на Юге, там же ходил в школу, учился в университете своего штата и всю свою жизнь жил в знакомой среде, дышал знакомым воздухом, слышал вокруг знакомые слова, повторяемые знакомыми голосами, не знал и не видел ничего, кроме спокойствия, уверенности и успеха во всем, что он планировал.

И теперь все это, даже земля под его ногами, казалось, растаяло, как струйка дыма, и он бродил вслепую по жизни, которая представлялась ему не менее странной, чем какая-нибудь Азия, чем луна; и не знал, к кому обратиться, за что схватиться, в какую дверь войти. За всю свою жизнь он ни разу не видел и не посетил ни одного большого города, потом видел Нью-Йорк буквально в течение дня-двух, потом за неделю впервые познал тайну моря и жизнь на большом корабле, а теперь остался здесь, окруженный зеленой английской сельской местностью, в маленьком древнем городке. Джонни как был, обнаженный и совершенно неподготовленный, оказался заброшен жестоко, внезапно в жизнь куда более тонкую, сложную и запутанную, чем его спокойный разум вообще когда-либо мог представить.

Когда Юджин спросил его, останавливался ли он в Лондоне по пути в Оксфорд, боли и недоумения в его взгляде стало еще больше, и он медленно ответил смущенным голосом:

— Мы остановились там на ночь, но почти не увидели город. Отправились сюда уже на следующее утро. — Джонни помолчал, потом рассмеялся, добродушно, но с нотками обеспокоенности и неопределенности. — Нет, ну он точно выглядел достаточно большим, судя по тому, что я смог увидеть. Я хочу съездить туда на какое-то время, чтобы увидеть, что это вообще такое. Я думаю, мне нужно много чего еще увидеть и узнать, — сказал он.

Он помнил Лондон, как человек, которого слепо закрутил ночью огромный, безграничный, дымный калейдоскоп звуков, картинок и движущихся объектов, и эта память об огромной, страшной, древней паутине жизни этого города — паутине без конца и без меры, которая кажется почерневшей, пропитанной и насыщенной не только тем серым светом, который падает на него своим весом восьми миллионов жизней, но и серым светом спрессованных веков и всех бесчисленных людей, которые жили там и умерли в колоссальной серой паутине, известной мореходам как «Смог с большой буквы», заметно прибавил Джонни замешательства, ужаса и запустения.

И, как ни жаль, то же самое было со всеми остальными — небольшой группкой родсовских стипендиатов, которые собирались в номерах Джонни каждый день и которые, казалось, отчаянно жмутся друг к друг, как если бы они пытались сформировать, воскресить, создать хоть какую-то картину привычной жизни, какой-то маленький оазис тепла, дружелюбия и знакомых вещей. В этот оазис они приходили с надеждой на освобождение от чуждого и враждебного одиночества жизни, в которую они никогда не смогут войти, которую они никогда не смогут сделать своей, которая стояла напротив них, как стена, которую они не могли пройти и была закрыта от них, как дверь, которую они не могли открыть.

Любопытно, что среди этой группы из пяти или шести родсовских стипендиатов, образовавшей ядро компании, которая проводила время в номерах Джонни, только двое, Джонни и его сосед по комнате, молодой человек по фамилии Прайс, были первокурсниками. Остальные были либо на втором курсе, либо учились уже последний год, но при этом, казалось, не завели никаких дружеских отношений с кем бы то ни было, кроме нескольких других родсовских стипендиатов, и у них не было никакого другого места, куда они могли пойти и приветствовать гостеприимство этих двоих юношей с отчаянной молчаливой благодарностью.

Были, кроме Джонни и его соседа по комнате Прайса, еще трое молодых людей, которые приходили туда каждый день. Один из них был коренастый, краснолицый человек, с грубыми неприметными чертами лица, который носил свои короткие сильно вьющиеся волосы расчесанными на прямой пробор и был направлен в Оксфорд из Университета Брауна, где он был членом футбольной команды. Это был его второй год за границей, он уже не носил маленький золотой футбольный мячик в качестве талисмана, но немало его самодовольной самоуспокоенности еще осталось нетронутой: он был более толстокожим и благоразумным, чем все остальные, и, видимо, считал, что три года обучения в Оксфорде дадут ему некую свободу выбора любой подходящей ему работы, когда он вернется домой.

Он спросил Юджина, сколько ему платили в университете в Нью-Йорке, где он работал преподавателем, а когда Юджин сказал ему, улыбнулся снисходительно, заявив, что он не будет возражать «попробовать поработать там в течение года после того, как вернется, пока не подыщет что-нибудь получше». Затем он сообщил Юджину любезно, что открыт к любым предложениям и даже готов работать за ту скромную сумму, что они платили самому Юджину, пока будет «подыскивать». Потом он добавил с улыбкой:

— Я не думаю, что мне придется приложить много усилий в поисках работы: человека с дипломом Оксфорда очень быстро отхватят с руками, не так ли? Тем не менее, — продолжал он великодушно, — я был бы не против пожить в Нью-Йорке год-другой, пока не решу, где мне осесть. Так что вы можете порекомендовать им меня, если вы не возражаете.

Двое других молодых людей, постоянно ходивших к Джонни, оба были третьекурсники. Один из них был слабый, чувствительный, эстетствующий юноша по фамилии Стерлинг. Хотя он был родом из одного из западных штатов (то ли Аризоны, то ли Нью-Мексико), в нем не было ровным счетом ничего от дикости, открытости и величия его родных пейзажей. Скорее, наоборот, он был исключительно хрупким, тонким, элегантным, печальным, спокойно меланхоличным и высокомерным человеком. Он также был тихим, горячим, очень преданным последователем мистера T. С. Элиота, и, хотя свои теории он излагал редко, осторожно, уклончиво и косвенно, во всем, что он говорил, были интонации «я-подразумеваю-больше-чем-говорю», как будто он говорил: «Если вы хотите понимать меня, придется научиться читать между строк и извлекать мои мысли скорее из того, что подразумевается, чем из того, что сказано, ибо нет никакого языка, который может точно передать, что я имею в виду… это нечто слишком тонкое и точное для любого языка — это такое…»

Он всегда был полон этой элегантной, холодной и слегка презрительной сдержанности. У него была привычка рассматривать собеседника поверх сложенных аркой ладоней и сохранять при этом на лице легкую пренебрежительную улыбку. Он слушал отстраненно, ничего не говоря, в то время как говорили другие. Он вел себя так, как будто пустопорожняя болтовня их языков, мусорная никчемность их потерянных душ была чем-то, что он, к сожалению, был вынужден терпеть, и он терпел со своей холодной, слабой презрительной улыбкой, а его душа меж тем оставалась погруженной в холодную и терпеливую усталость, от которой лишь смерть могла милостиво освободить его.

Другой человек был еврей по фамилии Фрид, и этого человека Юджин никогда не мог забыть. Юджин не знал, откуда он был родом, как он туда попал, кто додумался номинировать его на Родсовскую стипендию; но он знал, что из всех, за исключением Джонни, Фрид был единственным, кто сохранил целостность своей души, кто избежал этого ложного, трусливого, беспокойно уклончивого качества в себе, кто нес в себе весь свой концентрированный груз горечи и ненависти… единственным, кто остался самим собой.

Возможно, он был довольно плох собой: это, конечно, был человек, которому категорически не хватало обаяния, который обладал агрессивным характером, был до ужаса несправедливым, любителем оскорблений (типичные худшие качества его народа) — но он, по крайней мере, был потрясающе целостным, самим собой, и не стыдился этого. Его неприкрытая грозная целостность была так сильна, что пылала суровым незащищенным светом ограненного драгоценного камня, и именно его впоследствии Юджин никогда не мог забыть, даже когда остальные его спутники вспоминались как нечто размытое, бесформенное и неясное.

Юджин не знал, откуда этот юноша был родом, но был уверен, что из одного из крупных городов Атлантического побережья: Нью-Йорка, Бостона, Балтимора или Филадельфии. Он видел такое же лицо, такую же фигуру, такой же взгляд миллион раз на тротуарах этих городов. И невероятным образом сейчас это темное несчастное лицо, которое раньше ему казалось вообще не конкретным лицом, а приливом, потоком тысяч безымянных лиц; этот скрипучий, изрыгающий оскорбления язык, который раньше казался ему не одним конкретным языком, а общим, безымянным, неисчислимым уродством грубых голосов, анафемой горьких криков и суровых восклицаний — обрывками повторяющихся фраз, диссонансом, климатом городской жизни — все, что было безымянным, безликим, бесхарактерным и неясным (вид, звук, запах частиц человеческого роя города, темноглазых, темнолицых, горько-молчаливых, кишащих на тротуарах городов) — все это в этом странном месте вдруг странным образом воплотилось в одном человеке — человеке суровом, горьком, незабываемо цельном и самостоятельном, которого никакое изменение небес, или земли, или обычаев, никакое колоссальное влияние всех чужеродных и грозных зрелищ на свете не могли изменить ни на йоту.

Какая же у них была ужасная, безнадежная, одинокая жизнь; бесполезная, слабая, бесплодная жизнь; невозможная, вечно на ощупь, несчастная, небезопасная жизнь — и Фрид был единственным из них, кто не побоялся согласиться с этим, признать это, осудить это со всей горечью его несчастной души и остаться самим собой, несмотря на все это. Остальные были так сильно напуганы, так печальны, одиноки, наполнены тоской по дому и страхом — страхом всего, страхом собственного одиночества и своих собственных мрачных неудач… Они боялись признаться в одиночестве и запустении их душ, в горьком крушении их надежд… И в то же время боялись смеяться слишком громко, чтобы, не дай бог, не показать слишком много радости, торжества или энтузиазма, чтобы кто-то, не дай бог, не счел их «добрыми и сердечными» и не приклеил на них этот пугающий, ненавистный ярлык.

Они боялись проявить малейшую природную несдержанность, раскованность в одежде, речи или манере поведения, выйти за какие бы то ни было границы; боялись говорить в своей естественной манере речи, чтобы не показаться слишком грубыми, хриплыми, оскорбительными… слишком американцами! И в то же время боялись слишком старательно имитировать язык англичан, опасаясь, что их собственные товарищи начнут глумиться над ними, обвиняя в рабском снобизме, в стремлении «говорить с английским акцентом».

Таким образом, попав в паутину тысячи страхов, в невод тысяч всевозможных ограничений, пытаясь сохранить свою жизнь, свои характеры, свои природные достоинства, они пытались смягчить их тысячами мелких половинчатых мимикрирующих компромиссов, пытались слепить из себя что-то еще, и их характеры, наконец, процеженные через невозможные переплетения этой безумной паутины, отчаянно балансируя, пытаясь поддерживать сумасшедшее равновесие на тысяче чашек весов одновременно, стали мягкими, как кисель. И, пытаясь быть всем, они преуспели лишь в том, чтобы стать ничем.

Ох, какая это была ужасная, бесполезная, безнадежная жизнь, и в глубине души они это знали, но могли только болтать небрежно, улыбаться слабо, говорить лживо, ибо в их сердцах никогда не находилось достаточно смелости, чтобы признать правду. Никому из них не нравился Фрид, им было за него стыдно, они время от времени пытались надавить на него, спорили с ним, осуждали его, издевались над ним, но в глубине души хранили странное, тайное, неохотное уважение к нему и в конце концов замолкали и слушали, когда он говорил.

Это было поразительно: наблюдать действие, производимое горькими тирадами молодого человека на эту несчастную компанию. Сначала они начинали спорить, протестовать, резко предупреждать его, беспокойно смеяться и с опаской поглядывать в сторону двери, когда его резкий скрипучий голос становился все громче и выше, а порой переходил в рычание, полное концентрированной анафемы горечи и ненависти… Наконец они умолкали, и смотрели на него зачарованными глазами, и слушали эти рычащие дикие обвинения с видом перекормленного удовлетворения, как если бы в одном его обнаженном оскорбительном языке был сконцентрирован весь огромный вес страданий, от которых изнемогали их сердца, но которые они сами никогда не осмеливались высказывать.

Юджин спросил Стерлинга, как долго он еще будет оставаться за рубежом, и тот ответил:

— Всего лишь еще десять месяцев. Это мой последний год обучения. Я собираюсь домой в августе следующего года, — он немного помолчал, потом добавил с легкой, полной сожаления улыбкой: — Через год я наверняка буду думать, а правда ли это со мной когда-либо происходило или нет? Это покажется странным и красивым, — сказал он мягко, — но совершенно фантастическим сном!

— Ну да, ну да! — прорычал Фрид, резко прерывая собеседника на полуслове. — Фантастический сон! Боже мой, фантастический кошмар! Вот что ты, наверное, хотел сказать!

Стерлинг несколько секунд молча смотрел на юношу поверх своих тонких, скрещенных дугой рук. Он слабо и презрительно улыбнулся и ничего не ответил. Через мгновение он спокойно обратился к Юджину снова и, игнорируя Фрида с холодным презрением молчания, продолжал:

— Иногда мне бывает трудно осознать, что я когда-либо жил здесь. А вот интересно, может ли быть такое место в Америке? — спросил он с грустной легкой улыбкой. — После всего этого, — он остановился, легким жестом обведя окрестности, — будет казаться так странно, что я снова стану частью, — он тщательно выдержал паузу, — чего-то совсем другого… Такого, как небоскребы, метро, надземная железная дорога… — он снова сделал паузу с легкой улыбкой. — Вот скажи мне, — попросил он, обращаясь к Юджину, — а на самом деле, существуют ли все эти вещи?

— Существуют ли на самом деле! — прорычал Фрид с язвительным смехом. — Существуют ли на самом деле! Я докажу всему этому дурацкому, смехотворному миру, что они существуют! — прохрипел он. — Вы все можете поставить свой… — он выругался, — что они существуют! Существуют ли! — фыркнул он насмешливо себе под нос. — Господи Иисусе!

Стерлинг холодно взглянул на него и ничего не сказал. На мгновение лихорадочные глаза на жестком, темном, озлобленном лице Фрида уставились на хрупкое чувственное лицо другого молодого человека, презрительно глядевшего поверх скрещенных рук.

— Где ты набрался этой ерунды? — спросил наконец, Фрид с суровым презрением. — Ты можешь дурачить этих парней, которые здесь живут без году неделя, но хотя бы не обманывай меня, Стерлинг. Господи Иисусе! Я знаю, что это за сон такой — «на самом деле» — и ты знаешь!

Стерлинг не соизволил ответить, но продолжал смотреть на него с холодным слабым презрением; одарив товарища еще одним мрачным, полным отвращения взглядом, Фрид горько прохрипел:

— Я полагаю, под «волшебным сном» ты подразумеваешь свой первый семестр здесь, когда ты пытался всячески облизывать тех английских ребят и думал, что они собираются взять тебя в свою «дружную семью», не так ли? — усмехнулся он. — Ты думал, что хорошо устроился, не так ли? Ты собирался подружиться с молодым герцогом как-его-там, чтобы он пригласил тебя к себе домой на рождественские каникулы, и повыпендриваться перед его сестрой, чтобы она стала с тобой гулять, не так ли? Да, так все и было! — издеваясь, продолжал молодой еврей. — И как, чем оно в итоге все закончилось, а? Эти ребята тебя просто прокатили и выставили дураком, когда вдоволь наигрались и насмеялись над тобой! Просто прокинули тебя, как тонну кирпичей! А ты ведь воображал, что ты умнее всех, не так ли? — с горечью прорычал он. — Ты думал, что далеко пойдешь, да? Ты думал, что тебя ждет грандиозная судьба, да? Ну, я тебе скажу, каков ты был на самом деле! Ты был их клоуном, шутом, ясно? Ты был хорошим шутом и как следует, как следует повеселил этих ребят — да, повеселил! — кричал он яростно. — И я тебе больше скажу! Они до сих пор смеются над тобой! Я видел тебя, Стерлинг. Я все, все замечал. Я знаю, что ты делал. Но ты не замечал меня, не так ли? В упор не видел меня, проходя мимо в те дни, не так ли?

— Я и сейчас бы тебя с удовольствием не видел, — отвечал Стерлинг холодно. — Я тебя вообще видеть не могу!

— Да ты что? — горько сказал еврей. — Ах, как я опечален!.. Ну, так я напомню тебе один раз, когда ты был совсем не прочь видеть меня, Стерлинг… Как раз когда эти ребята прокинули тебя… Ты был даже рад видеть меня тогда, не так ли? А ты уже, конечно, забыл, да? — издевался он. — Ну, я скажу тебе, когда это было… Это было, когда ты приехал сюда в прошлом году в начале весеннего семестра и обнаружил, что они при встрече делают вид, что знать тебя не знают. И ты тогда опустил свой хвост, как побитая собака. И у тебя не было ни единого друга во всем свете — вот тогда ты был рад видеть меня, даже очень. Не так ли?.. Я не был достаточно хорош для тебя раньше, когда ты пытался пролезть в это их «высшее общество», но я стал достаточно хорош, чтобы видеться со мной, после того как они дали тебе от ворот поворот, не так ли?.. Конечно! Конечно! — сказал он с насмешливым видом, обращаясь теперь более спокойно к остальной части компании. — Мне, знаете ли, много раз случалось проходить мимо этого парня, когда он проводил время со своими английскими «друзьями». И как вы думаете, замечал ли он меня? — жестоко насмехался Фрид. — Я не замечал, чтобы он меня замечал, ха-ха! «А кто этот простецкого вида парень, который только что говорил с вами, мистер Стерлинг? — О, этот! Ах, я даже не знаю, старина, какой-то низкородный тип, который плыл вместо со мной на корабле, когда я первый раз добирался сюда!.. Даже не могу вспомнить его имя! Зверски развязный грубиян, я считаю!» Конечно! Конечно! — кивнул он. — Вот так оно все и было! Корчил из себя шишку передо мной, знаете ли! Я не был достаточно хорош для него! И все время эти английские ребята тайком смеялись над ним…

Они были ошеломлены яростью его рычащего нападения, замолчали под гипнотическим принуждением выражения его темного, сурового лица, его лихорадочных глаз и хриплой горечи в голосе, который в конце концов стал резким, высоким и задыхающимся: юноша, казалось, прилагал усилия, чтобы выпустить на свободу одной взрывной тирадой весь груз концентрированного страдания, разочарования и поражения, которые изнемогали и источали яд, отравляя его сердце. Однако, как только он остановился, темный, суровый, полный горечи, злобно сверля их своими полными яда глазами, замолчав исключительно из-за сбившегося дыхания, а не из-за отсутствия дальнейших проклятий, они собрались с духом и все вместе наехали на него.

В следующую секунду последние остатки сдержанности, джентльменского этикета, учтивости и толерантной изысканности, которыми они пытались украсить себя, исчезли, и они принялись визжать, рычать, кричать, обвинять и отрицать, неразрывно запутавшись в одной общей, возмутительной и бесславной схватке. Насмешки, проклятия, оскорбления и обвинения наполнили воздух, и все они кричали одновременно, и из этой ревущей словесной перепалки можно было вычленить и расшифровать лишь обрывки и обломки их оскорблений, буйство горьких и резких криков, например, такие фразы, как:

— Да вы никогда не могли вписаться в местное общество!

— Это потому что такие грубияны, как ты, создают всем остальным плохую репутацию!

— Почему, черт возьми, всем остальным приходится страдать из-за того, что ты говоришь и действуешь, как неотесанный гангстер из Ист-Сайда?

— Вот-вот! Они думают, что все американцы неотесанные хулиганы, потому что они до этого успели повстречать несколько таких, как ты!

— Ах, да ладно! Ребята, вы что, серьезно? Мне больно это слышать. Вы все чувствуете то же самое, что и я, но ни один из вас не может набраться достаточно смелости, чтобы сказать об этом!

— Да ты так страдаешь, потому что эти английские парни никогда не желали иметь ничего общего с тобой — это все, из-за чего ты переживаешь!

— Да что ты? А с тобой они, можно подумать, чертовски много общались, не так ли? Даже несмотря на то, что ты действительно пытался говорить с английским акцентом…

— Ты чертов лжец! Я никогда не пытался говорить с английским акцентом!

— Конечно, пытался! Все это слышали! Только твой акцент топором не вырубишь, так-то! И кстати, ты пытался подлизываться к той компании парней из Крайст-Черч колледжа в первый год, когда сюда приехал.

— Кто это такое говорит?

— Я говорю так — вот кто! Вы с Томми Вудсоном оба…

— Попрошу не упоминать моего имени вместе с именем Томми Вудсона! Нечего сравнивать меня с этим пьяницей!

— Ах так? С каких пор это ты начал обзывать его пьяницей?

— Да я всегда называл его так! Потому что он такой и есть!

— Конечно, он такой и есть, но ты ведь так не думал в первый свой год здесь, а? Ты ходил с ним повсюду и не желал иметь ничего общего ни с кем из нас, остальных! Ты думал, ты на его шее в рай въедешь, не так ли? Но ты видел, как быстро он тебя кинул после того, как начал дружить с этими ребятами из Крайст-Черч колледжа! Он дал тебе от ворот поворот, не так ли? Вот когда ты начал называть его пьяницей!

— Это ложь! Не так все было!

— Конечно, именно так все и было!

Рычащая смесь их злобных слов вскипела, забурлила, поднялась; они срывали друг на друге свою злобу, свой многотонный груз оскорблений, страданий и обид. Наконец, все это утихло, но скорее от истощения, а не по какой-то более благой и приличной причине. И когда шум затих, Стерлинг, с двумя пятнами пылающего румянца на бледном лице, полностью вышедший из своего обычного состояния холодного элегантного презрения, заговорил высоким, взволнованным, почти истерическим тоном:

— Твои нападки просто глупы! На этом ты далеко не уедешь! И это так неотесанно! Так грубо! В конце концов, нет никакого оправдания твоей невероятной вечной грубости! — он произносил это слово протяжно, как «гру-убость», его тонкие руки дрожали, и два красных пятна свирепо горели на худом бледном лице; в этих пятнах и в этом горьком протяжном «гру-убость» было что-то ужасно плачевное и бесполезное.

И в конце концов, когда все их резкие выкрики затихли, снова выступило на первый план темное озлобленное лицо юноши-еврея; он обвел их усталым взглядом и снова захватил их под свое гипнотическое влияние. Ибо, как будто сдаваясь и понимая теперь то, что было уже очевидно — что его дикий, разочарованный дух обладал жесткостью и целостностью, бесстыдной убежденностью, некрасивым, рычащим, но открытым и честным мужеством, которого у них самих не было, — они сидели и смотрели на него молча, каким-то образом передавая посредством этого молчания чувство горького и неохотного уважения к нему, окончательную свою капитуляцию, согласие и поражение.

И он тоже, когда наконец заговорил, — заговорил устало, с горьким чувством поражения, как если бы понял тщетность своей победы над ними, бессмысленность дальнейшего изрыгания оскорблений, ругательств и обвинений на людей, которые знали всю горькую правду, заключенную в его жалобах, не хуже, чем он сам.

— Ну уж нет! — тихо сказал он через мгновение, с теми же интонациями горькой, усталой покорности в голосе. — К черту это все! И черт возьми, что толку пытаться делать вид, что это не так? Вы, ребята, все знаете, как оно все на самом деле! Вы приезжаете сюда и думаете, что сейчас попадете прямо на вершину мира! Вы думаете, что эти парни немедленно полезут к вам обниматься и целоваться, потому что они же так любят американцев! И что происходит на самом деле? — он горько рассмеялся. — Вы это мне будете рассказывать? Христос с вами! Вы можете учиться здесь в течение трех лет, и ни один из них никогда не проявит к вам ровным счетом никакого интереса! Вы можете съесть свое сердце в их честь и сколько угодно пытаться копировать их, но когда вы уедете отсюда, вы будете знать о них не больше, чем когда только приехали. И что это вам дает? Зачем все это? Что, черт возьми, такого студент тут может получить, что это место считается таким волшебным?

— Я думал, — предположил один из первокурсников мягко, но очень пафосно, как если бы он цитировал некие священные догматы веры, — что мы должны вынести из нашей учебы лучшее понимание отношений между двумя великими англоговорящими народами.

— Два великих англоговорящих народа! — возразил Фрид жестко, с язвительным смехом. — Господи Иисусе! Ну ты сказанул! И какие две англоговорящих страны ты имеешь в виду? — воинственно, с напором спросил он. — Англию и какую еще страну? Ты же не думаешь, что мы говорим на одном языке с ними, а? Христос с тобой! На протяжении моего первого года здесь они могли болтать хоть по-сиамски, я бы их одинаково плохо понимал! Их язык — это какой-то другой английский, который я вообще раньше никогда в жизни не слышал! Да, я знаю, — продолжал он устало, — мне они тоже вешали на уши всю эту лапшу перед моим приездом сюда… Англоговорящие народы!.. Возвращение в наш старый дом! На нашу историческую родину! Ради Христа, что за бред! — с горечью продолжал он. — Господи Иисусе! Да эта страна никогда не была для меня родным домом! Я бы чувствовал себя более дома, если бы они послали меня в Сибирь!.. Историческая родина, черт возьми! Вы, все остальные, ребята, можете пытаться считать это место домом, если вам так хочется!.. О, я знаю, что выбудете делать, — пробормотал он. — Вы будете упорно жить здесь и ненавидеть это место, как и все остальные… Но потом вы вернетесь домой, начнете корчить из себя важную персону и рассказывать всем, как тут замечательно, и как вы тут прекрасно провели время, и с какой неохотой вы уезжали! Но нет, это не для меня! Я собираюсь домой, где я могу увидеть кого-то, кого уже долгое время знаю, кто не корчит из себя слишком высокую персону, чтобы поговорить со мной… и я могу поговорить с кем-то, кто понимает, что я пытаюсь сказать, хотя бы время от времени… и заплатить маленькую десятицентовую монетку, и получить большую поездку в метро… и слушать смех детей, играющих на улице… и ложиться спать со всем этим городским шумом и грохотом, отдающимся в моих ушах!.. Вот это мой дом! — вскричал он. — Этого дома для меня достаточно.

— …Тоже тот еще адский дом, — сказал кто-то тихо.

— А то я не знаю! — прорычал молодой человек. — Но это единственный дом, который у меня есть! Это лучше, чем без дома вообще!

Некоторое время он курил в наступившей горькой тишине.

— Нет! К черту все это! — пробормотал он. — К черту, вот и все! Я буду рад, когда все это закончится! Мне жаль, что я вообще сюда поехал!

И он замолчал, а все остальные смотрели на него, и поскольку им нечего было возразить, тоже молчали.

В семействе Кулсонов было четыре человека: отец, мужчина пятидесяти лет, мать, которой было около сорока пяти, сын и дочь, Эдит, девушка лет двадцати двух, которые жили с родителями. Юджин никогда не встречал сына: он закончил учиться в Оксфорде год или два назад и уехал в Лондон, где теперь и работал. В то время, когда Юджин жил в этом доме, сын не приезжал в гости ни разу.

И это тоже была разрушенная семья. Какая беда свалилась на них, как это случилось, Юджин не знал, потому что никто никогда не говорил с ним об этом, но сущность их позора, постыдного неискупимого бесчестия, которому не было прощения, которого никогда нельзя было исправить, была совершенно подавляющей. Самое поразительное было то, что о наличии этого позора Юджин узнал сразу же, но не знал, что именно они сделали, и никто никогда не говорил ни слова конкретно против них.

Скорее упоминание их имени влекло за собой молчание, и в этом молчании было что-то беспощадное и окончательное, что-то от характера и темперамента всей этой страны, и это было намного более страшно, чем любые открытые слова презрения, злобы или горького осуждения; намного более дикое, чем миллион резких, сплетничающих или оскорбляющих разговоров. Потому что это молчание было бесспорным, неисправимым, абсолютным, как будто огромная широкая дверь навсегда закрылась перед жизнью этой семьи.

Везде в городе, куда бы ни пошел Юджин, люди знали о них и ничего не говорили — и этим говорили все, — когда он упоминал фамилию Кулсонов. Он находил это окончательное, закрытое, неустанное молчание везде: в табачных лавках, винных магазинах, ателье, книжных, в продовольственных магазинах, в галантерее — везде, где он покупал что-нибудь и давал кассиру адрес, по которому следует доставить товар, они мгновенно реагировали этим мрачным окончательным молчанием, неохотно подписывая имя и адрес, иногда кратко говоря: «О! Кулсоны!» Но чаще ничего не говоря.

Но произносили ли они эту фамилию вслух или просто записывали без слов, всегда в этом было некое качество быстрого узнавания, упрямая, презрительная, окончательная тишина, как будто они снова и снова закрывали перед этой семьей какую-то дверь — дверь, которая никогда не будет уже снова открыта. Почему-то Юджин не любил их за это молчание даже больше, чем если бы они открыто злословили в адрес Кулсонов: было в нем что-то уродливое, многозначительное, торжествующее и на самом деле гораздо более злобное, чем любой хитрый шепот клеветы или любая открытая брань и оскорбления. Казалось, это молчание происходило из всех гнусных и бесчисленных маленьких мерзостей на земле, из осторожной мелкой ненависти миллиона безымянных индивидов, каждый из которых тщедушен, бледен, банален сам по себе, но в то же время грозен, ибо он, как жук-навозник, добавляет свой маленький шарик навоза в огромную гору накопленного десятками миллионов других таких же, как он.

Было так странно, как эти серьезные и спокойные лица всевозможных работников и служащих, которые никогда не говорили ни единого слова, не подавали ни единого знака, не изменяли выражения лица ни на йоту, когда Юджин давал им адрес, внезапно оживлялись чем-то тайным, позорным, коварным и становились более закрытыми и тайными, чем дверь, и в то же время на них невооруженным взглядом можно было увидеть нечто позорное, беззаконное, грязное, что вылезало из какого-то бездонного источника. Он не мог выразить это, дать ему название или даже увидеть каких-то четких признаков этого, как не мог он положить руку на струйку исчезающего дыма. Но он всегда знал, когда эта мерзость появлялась: и каким-то образом, из-за того, что он постоянно видел и понимал это, его сердце стало суровым и холодным по отношению к людям, которые вели себя так, и, напротив, наполнилось теплотой и сильной привязанностью к семье Кулсонов.

Было, наконец, среди этих серьезных лиц всевозможных работников и служащих одно лицо, которое Юджин никогда не мог забыть впоследствии: лицо, которое, казалось, воплотило в своем коварном учтивом облике все безымянные мерзости, все зло в мире, которому нет названия, в котором ему не за что было ухватиться, ничего знакомого, на что можно было бы положить руки; все призрачно, скользко и дымно ускользало всякий раз, когда он пытался приблизиться. И это зло было обречено преследовать его всю жизнь, в течение многих лет, в мечтах, полных ненависти, безумия и отчаяния, но он не находил в нем ни одной стены для прямой атаки, ни слова, на которое можно было бы ответить бранью, ни двери, которую можно было бы выбить плечом его ненависти, — злобный мир призраков, неясных форм, тихих шепотков, но при этом такой же реальный, как смерть; такой же вездесущий, как предательство человека. И этот мир ускользал от него, как дым, всякий раз, когда он пытался встретиться с ним лицом к лицу, или проклясть, или задушить его.

Это было лицо работника ателье, закройщика, и Юджину очень хотелось разбить это мерзкое лицо в кровавое месиво, выжать грязные отбросы этой уродливой жизни из жирной отекшей шеи убийственными тисками своих пальцев; если бы он мог только найти причину, логическое объяснение и подходящий повод для этого. И все же он видел этого человека только два раза в жизни, и то недолго, и не было в его учтивой, хитрой, тщательно продуманной речи абсолютно ничего оскорбительного.

Эдит Кулсон как-то порекомендовала Юджину ателье: ему был нужен костюм, и, когда он спросил ее, куда идти, чтобы сшить его, она послала его в это место, потому что ее брат шил свои костюмы там, и ему там нравилось.

Закройщик был тяжелый неуклюжий человек, по виду немного младше сорока; у него были редеющие волосы, которые он зализывал назад в высокую прическу помпадур; желтоватые, несколько выпуклые глаза; грубое тяжелое лицо с обвислыми чертами, красное и чувственное; скошенная толстая челюсть и крупные, выступающие вперед, обесцвеченные передние зубы, которые некрасиво торчали в вечно приоткрытом рту. Именно рот и придавал его лицу такой пошло-чувственный, хитрый и уродливый вид: широкая вульгарная улыбка, казалось, не сходит с толстых грубых губ, такая многозначительная, лукаво сдержанная, но готовая в любой момент взорваться открытым, злобным, грязным, пошлым смехом. Его рот был своего рода вечным уродливым намеком на открытую, порочную и злобно ликующую радость. Но при этом закройщик никогда не смеялся и не радовался в открытую.

Речь его обладала таким же качеством. Она была учтивой и вежливой, но даже в самых его вежливых заверениях было что-то уклончивое, некое тихое глумление, что-то, что ускользало от вас, так что его невозможно было поймать, что-то лживое, хитрое и нездоровое.

…Когда Юджин пришел на окончательную подгонку, стало понятно, что портной выполнил свою работу самым дешевым и дрянным образом, каким только было возможно: костюм был ужасно неудачно скроен. Портной, похоже, поскупился и использовал недостаточно ткани, и теперь было уже слишком поздно пытаться исправить этот дефект. Тем не менее закройщик с серьезным видом натянул жилет вниз, пока он не сошелся с брюками, дернул за пиджак и как-то поддернул все это вместе; костюм выглядел нормально и ровно до тех пор, пока Юджин не вздохнул и не напряг мышцы, после чего все это снова расползлось: воротник оттопырился от плеч, короткие пиджак и жилет поползли вверх от брюк, оставляя открытыми рубашку и живот, и было ясно, что это безобразие уже ничем не исправишь.

Но мужчина с тем же серьезным видом снова обдернул весь костюм и своим учтивым, сальным, хитрым, ни к чему не обязывающим голосом заявил:

— Гм! Кажется, он очень хорошо на вас сидит.

Юджин задыхался от злости и раздражения, понимая, что его облапошили: по глупости он заплатил им авансом половину стоимости костюма и теперь не знал, что ему делать: то ли потерять то, что он заплатил, и ничего не получить за это, то ли все же взять костюм и оплатить остаток. Он был пойман в ловушку! И при этом, даже когда он молча схватил пальто и жилет, взял рубашку и сунул оттопыривающийся воротник в лицо закройщику, тот спокойно сказал:

— Гм! Да! Воротник. Уверен, с ним тоже будет все в порядке. Тем не менее нужно внести совсем небольшое изменение. — он сделал какие-то пометки мелом. — Думаю, вы согласитесь, что костюм сядет на вас очень хорошо, когда портной закончит последние детали,

— Когда костюм будет готов?

— Гм. Думаю, вы сможете получить его в следующий вторник. Да. Я думаю, вы увидите его готовым уже во вторник.

Хитрые уклончивые слова выскальзывали из мужчины, как по маслу: не было ничего, на чем можно было бы прижать его, за что можно было бы ухватиться; пожелтевшие глаза небрежно смотрели в сторону и избегали взгляда Юджина, чувственное лицо оставалось учтиво серьезным, бесцветные, неправильно посаженные зубы непристойно блестели через грубые рыхлые губы. Издевательство в его широкой улыбке было настолько сильным, что, казалось, что вот-вот ему придется отвернуться, и его тяжелые плечи задрожат в попытках задушить злой насмешливый смех, закипающий внутри. Но он по-прежнему, до самого конца, оставался учтиво серьезным и ничего не обещающим, и, когда Юджин спросил его, должен ли он приехать еще раз на примерку, закройщик сказал все тем же масленым тоном, старательно избегая смотреть на юношу:

— Гм. Не думаю, что она понадобится. Мы можем доставить костюм прямо к вам, когда он будет готов. Какой у вас адрес?

— Ферма «Дальний Край». Это на Вентнор-роуд.

— О! Кулсоны! — он ни на йоту не изменил выражения лица, но намек на непристойную улыбку стал настолько прозрачен, что казалось, она вот-вот выплеснется наружу. Однако вместо этого он сказал: — Гм. Да. Думаю, мы сможем доставить его к вам туда во вторник. Если вы подождете минуточку, я уточню у портного.

С глубокой учтивостью он взял пиджак из рук Юджина и пошел обратно к комнате портного, перекинув пиджак через руку. Через некоторое время Юджин услышал лукавые перешептывающиеся голоса и насмешливый смех; портной переспрашивал:

— Где-где он живет?

— Кулсоны! — сказал закройщик, задыхаясь, и теперь этот мерзкий смех наконец вырвался наружу — высокий, мокрый, скользкий, он исходил из его рыхлого рта; потом парень задыхался, и шептал молча, и снова задыхался; смех смешивался с голосом портного, тихим, хитрым, кудахчущим, интимным шепотом; потом были слышны слабый выдох и, наконец, молчание.

Когда закройщик снова вышел, его грубое лицо было красным и опухшим от непристойного тайного веселья, тяжелые плечи слегка дрожали; он достал платок и вытер свой пухлый полуоткрытый рот, как будто этим жестом стер слизь смеха с губ. Затем он подошел к Юджину: учтивый, серьезный, вежливый, злобно сдержанный, и спокойно сказал:

— Думаю, что мы отправим его вам в следующий вторник, сэр.

— Может, портной исправит его, чтобы он наконец нормально сел на мне?

— Гм. Думаю, после получения вы увидите, что все в порядке. Вы получите костюм во вторник днем.

Он не смотрел на Юджина: желтоватые глаза навыкате глядели небрежно, неопределенно в сторону, и его слова снова выскальзывали, как масло. Ничем нельзя было его затронуть, приблизиться, никак невозможно было с ним управиться: не было способа как-то удержать его, он был неуловим, как струйка дыма или шарик ртути.

Когда Юджин вышел из двери, портной заговорил с кем-то в магазине. Юджин услышал тихие, шепчущие голоса, затем, задыхаясь, кто-то пробормотал:

— Кулсоны!

И слизистый, удушливый, противный смех, как входная дверь, закрылся позади него. Он никогда больше не видел закройщика, но никогда не забывал его лица.

Это был прекрасный дом: люди в нем были изгнанниками, потерянными, разрушенными, и Юджин любил их всех. Позднее он никогда не мог понять, почему чувствовал такую близость к ним и почему вспоминал их с такой сильной теплотой и симпатией.

Он нечасто виделся с Кулсонами и редко разговаривал с ними. Тем не менее он чувствовал себя рядом с ними так просто и уютно, как если бы он знал их всю свою жизнь. Дом этот был замечательный, как никакой другой дом, который он когда-либо знал, потому что все они, казалось, жили в нем вместе с неким странным безмолвным знанием, теплом, знакомые друг другу, и все же каждый из них чувствовал себя так одиноко, тайно и безопасно в своей комнате, как если бы один занимал весь дом.

Кулсона-отца Юджин видел меньше всего: они иногда пересекались, когда входили или выходили, или же в холле; Кулсон бурчал что-нибудь вроде «утречка» или «добрый день», очень коротко и бесцветно, и шел дальше; и все же он всегда оставлял у Юджина любопытное ощущение тепла и дружелюбия. Он был коренастый, хорошо сложенный мужчина с седыми волосами, густыми бровями и красным обветренным лицом, которое, судя по загару, явно принадлежало человеку деревенскому, но также имело суровый, нездоровый оттенок, как у пьяницы со стажем.

Юджин никогда не видел его пьяным, и все же он никогда не был трезв: он был одним из тех людей, которые когда-то в прошлом выпили слишком много, которые до костей пропитались алкоголем, насытились им, были выдержаны в нем настолько, что его уже никогда нельзя будет полностью удалить из их крови. Тем не менее даже в этом страшном избытке чувствовался некий мрачный контроль — контроль человека, который порабощен тем, что он контролирует, контроль опиумного наркомана, который не может совсем прекратить принимать наркотик, однако измеряет свою дозу с холодной расчетливостью, и находит пределы этой дозы, и останавливается там, и не выходит за рамки, день за днем.

Но почему-то именно этот строгий контроль, этот образ простецкого румяного деревенского джентльмена, который отличал его речь, манеру, одежду, выдавал гибель его жизни, его отчаянную несдержанность по отношению к алкоголю, которая тлела в нем, как медленный огонь, постоянно, неприкрыто, очевидно. Это было, как если бы, потеряв все, он все еще мрачно придерживался внешних форм утраченных стандартов, будучи на самом деле разрушенным, с уничтоженным внутренним содержанием.

И так было со всеми — и с миссис Кулсон, и с дочерью: их четкая, отрывистая, дружелюбная речь никогда не отклонялась ни на йоту в сторону большей близости, никогда не намекала на то, что лед может растаять, на какое-либо доверие или возможность допустить чужака в их жизнь. На обветренном лице женщины, когда она говорила, дрожала та же самая слабая неподвижная улыбка, что и у капитана Николя, и глаза у нее были такие же яркие и жесткие, немного сумасшедшие, совершенно непроницаемые, как и у него.

И девушка, хоть и была молодой и прелестной, иногда бросала такой же взгляд, когда встречала кого-нибудь или останавливалась поговорить. В этом взгляде не было ничего свирепого, горького или вызывающего: это был просто взгляд одного из трех человек, которые вместе шли ко дну и не чувствовали друг к другу ни горечи, ни ненависти, а просто были связаны неким странным товариществом общего позора. В нем не было никакой любви, но оно было даже более тайным, тихим, бесстрастным, покорным, исполненным своего рода рокового единства, чем сама любовь.

И этот суровый яркий взгляд также явно и открыто говорил миру: «Мы ничего не просим у вас сейчас, мы не хотим ничего, что вы предлагаете нам. Что наше, то наше, и мы есть те, кто мы есть; вы не будете вмешиваться и не смеете подходить ближе, чем мы позволим вам!»

Кулсон, возможно, был человек, которого опозорили и уничтожили как раз его женщины и который воспринял этот позор флегматично, ничего не говоря, только пил постоянно, с утра до ночи; и ничего ему больше теперь не оставалось, кроме как пить, молчать и принимать неизбежное. Тем не менее Юджин не знал наверняка, было ли это именно так; просто это казалось неизбежным и каким-то образом читалось не только в медленно тлеющем огне, который горел на его суровом обветренном лице, но и в жесткой яркой броне глаз обеих женщин, и в застывших неподвижных улыбках на их губах, когда они говорили, улыбках, больше похожих на еще один слой брони. И Морисон, который говорил о Кулсоне, посмеиваясь, как о «пьяница-меньше-бутылки-в-день-не-пьет», как-то раз добавил тихо, небрежно, в своей краткой, неопределенной, но многозначительной манере, будто бы обронил случайно:

— Я думаю, что старшая мадам была та еще сучка в молодости… Не знаю, конечно, но выглядит похоже, не так ли? — потом он тихо спросил: — А ты уже говорил с дочерью?

— Один, может, два раза. Недолго.

— Столкнулся на днях «У Магдалины» с парнем, который знает ее, — сказал он небрежно. — Он приходил сюда, чтобы увидеть ее, — он быстро и хитро взглянул на Юджина, его покрасневшее лицо чуть скривилось от смеха. — Довольно горячая штучка, как я понял, — сказал он спокойно, улыбаясь, и отвернулся.

Уже настала ночь: огонь весело горел в камине, горячие угли время от времени выстреливали, будто крохотные газовые факелы. Дом вокруг них был погружен в тишину. За стенами же был слышен ветер, беснующийся в ветвях деревьев вдоль дороги.

Морисон смахнул окурок в огонь, налил порцию виски в стакан и небрежно спросил:

— Слышишь, старина, ты ведь не против, если я выпью немного, прежде чем отправиться в постель, а?

Он долил в стакан сельтерской и выпил. Юджин же тем временем сидел, не говоря ни слова, глядя исподлобья на огонь, тупо пытаясь осознать тот поток тошнотворной боли и ужаса, которые вызвало случайное мерзкое предположение приятеля, и упорно пытаясь отрицать теперь, что на самом деле он думал о девушке все это время.

Однажды ночью, когда Юджин возвращался домой по темной дороге, которая шла мимо игровой площадки к дому и которая была с обеих сторон усажена высокими деревьями (их ветви, казалось, ночью бились в такт всем таинственным и сумасшедшим штормовым ритмам), он наткнулся на Эдит, стоявшую в тени дерева. Это была одна из тех замечательных диких ночей, которые, казалось, осенью того года наступали особенно часто: воздух был наполнен тонкими иголочками влаги, скорее изморосью, чем дождем, и за бурно раскачивающимися ветвями деревьев он увидел небо: дикое, полное изломанных сгрудившихся облаков, через которые время от времени выглядывала луна с каким-то изможденным одиночеством. В этом слабом, изломанном свете он увидел маленький белый овал лица девушки: она казалась даже более прекрасной сейчас именно потому, что он не мог видеть ее ясно. Юджин также увидел грубую блестящую кору дерева, на которое она опиралась.

Когда он приблизился, то увидел, что она сунула руку в карман своего пальто, вспыхнула спичка, и на мгновение он очень ясно увидел Эдит, маленький цветок ее личика, обрамленный колеблющимся светом, когда она опустила голову, чтобы зажечь сигарету.

Свет погас, он увидел слабое, как будто дышащее, свечение сигареты перед белым пятном ее лица; он прошел мимо нее очень быстро, наклонив голову, ни слова не говоря; его сердце наполнилось ощущением странности и удивления, которое эта семья пробудила в нем.

Затем он пошел вверх по дороге, бормоча себе под нос. В доме было темно, когда он вошел, но, когда он дошел до своей гостиной, там было еще тепло, и мягкий свет струился от тлеющих в камине углей. Он включил свет, закрыл за собой дверь и швырнул еще несколько кусков угля на решетку. Вскоре огонь разгорелся и весело затрещал, и, наполнившись ощущением удобства и удовлетворения от всего этого, Юджин сбросил с себя пальто, подошел к буфету, налил себе из бутылки крепкого виски и вернулся к огню. Он бросился в кресло и начал угрюмо смотреть на танцующие языки пламени.

Как долго он сидел в этом оцепенении угрюмой безымянной ярости, он и сам не знал. Вдруг он резко встрепенулся, потревоженный звуком легких быстрых шагов по гравию, потрясенный и захваченный врасплох фигурой, которая вдруг появилась в одном из французских окон его гостиной, доходивших почти до пола и смотревших прямо на бархатный газончик перед домом.

Несколько мгновений Юджин глядел через стекло удивленным взглядом, прежде чем узнал лицо Эдит Кулсон. Он сразу открыл ей, и она быстро вошла, улыбаясь его удивлению и стакану, который так и замер по-дурацки, наполовину поднятым, в его руке.

Он продолжал смотреть на нее, раскрыв рот от удивления; постепенно до его сознания начали доходить ее улыбка, ее взгляд, ее свежий, сладкий и уверенный молодой голос.

— Ну вот! — сказала она весело. — Как же мне повезло застать вас, пока вы еще не спите! Я ушла без ключа… иначе мне пришлось бы перебудить весь дом… Так что, когда я увидела свет у вас, — заключила она быстро, — это было такое счастье! Я надеюсь, вы не возражаете!

— Да н-нет, нет, — растерянно заикнулся Юджин, по-прежнему глядя на нее и не зная, что сказать. — Нет… Н-нет, совершенно, — смущенно продолжил он. И вдруг, придя в себя с каким-то бешеным взрывом энергии, он закрыл окна, поставил еще один стул перед огнем и спросил:

— Не хотите ли сесть и выпить чего-нибудь, прежде чем идти к себе?

— Спасибо, — решительно сказала она. — Не откажусь. Ох, какой у вас замечательный огонь! — продолжая говорить, она быстро сняла пальто и шляпу и положила их на стул. Ее лицо пылало румянцем, покрытое, будто бисеринками, мелкими каплями дождя, и какое-то время она крутилась перед зеркалом, поправляя растрепанные ветром волосы.

Девушка была стройная, высокая и очень милая, с той прелестью, которой обладают действительно красивые девушки, — прелестью такой свежей, тонкой и деликатной, что она, кажется, дана только немногим из них, чтобы компенсировать все мрачное грубое уродство остальных. Ее голос был столь же прекрасным, сладким и музыкальным, и когда она говорила, ноты нежности и любви то и дело проскальзывали в нем. Но в ее глазах был такой же суровый сияющий взгляд, что и у ее матери, и такая же слабая неподвижная улыбка в уголках рта: пока они стояли и болтали, она была очень близко к нему, и он почувствовал душистый аромат ее волос и нестерпимое желание положить свою руку на ее, и был почти уверен, что она не уберет свою руку. Но этот суровый сияющий взгляд, эта слабая неподвижная улыбка в уголках рта… и он ничего не сделал.

— Что будете пить? — спросил Юджин. — Виски?

— Да, спасибо, — сказала она с той же милой четкой уверенностью, с которой всегда говорила, — и содовую, пожалуйста.

Он зажег спичку и поднес ее к сигарете, которую она держала в руке, а потом через некоторое время вернулся к ней с напитком. Она села, скрестив ноги, несколько секунд задумчиво попыхивала сигаретой и смотрела на огонь. Штормовой ветер стонал в больших деревьях вдоль дороги и возле дома и вдруг вихрем из ветра и дождя ударил в окна с резким грохотом. Девушка немного повозилась в кресле, беспокойно вздрогнула.

— Послушайте! — сказала она. — Какая ночь! Ужасная погода у нас тут, не так ли?

— Ну, не знаю. На самом деле я не люблю туман и дождь. Но такая погода, как сегодня, — он кивнул в сторону окна, — мне нравится.

Она посмотрела на юношу.

— О, — сказала она, стараясь казаться безразличной. — Нравится, значит, — отпивая свой напиток, она с любопытством оглядывала комнату, пока наконец ее задумчивый взгляд не остановился на столе: там была толстая стопка больших бухгалтерских книг, в которые он писал.

— А можно спросить, — снова воскликнула она, — что вы делаете со всеми этими большими книгами?

— Я пишу в них.

— В самом деле? — переспросила она удивленно. — Я думаю, это ужасно неудобно таскать их с собой, когда вы путешествуете?

— Так и есть. Но это лучший способ, который я нашел, чтобы хранить все мои записи в одном месте.

— О, — сказала она опять и продолжила с любопытством изучать его; с ее красивого, восхитительного молодого лица на юношу смотрели любознательные, жесткие, яркие… и непонимающие глаза. — Ясно… Но почему вы приехали в такое место, как это, чтобы писать? — спросила она. — Вам что, нравится здесь?

— Нравится. Как и в любом другом месте, которое мне когда-либо доводилось видеть.

— О!.. Я думаю, писателю должны больше нравиться совсем другие места!

— Какие же?

— Ох, я не знаю. Ну, скажем, Париж… Лондон… Места, где много жизни… людей… веселья… я думаю, вам было бы лучше работать в таком месте.

— А мне лучше работается здесь.

— Но вам, наверное, ужасно надоело сидеть здесь весь день и писать в этих огромных книгах?

— Ну… бывает и так.

— Я думаю, вам бы… Я думаю, вам иногда хочется сбежать отсюда, ведь так?

— Да, хочу… каждый день… почти все время.

— Тогда почему бы не сделать это? — решительно спросила она. — Почему бы вам не устроить себе этакий уик-энд и немного развеяться? Я думаю, это бы вам не повредило.

— Было бы хорошо, возможно. Но куда, по-вашему, мне нужно было бы поехать?

— О, в Париж, я полагаю… Или в Лондон! Лондон! — воскликнула она. — Лондон такой веселый, наверняка вы это знаете.

— Боюсь, что не знаю.

— Но ведь вы были в Лондоне, — сказала она удивленно.

— О, да. Я жил там в течение нескольких месяцев.

— Тогда вы знаете Лондон, — сказала она нетерпеливо. — Конечно, вы знаете.

— Я действительно боюсь, что знаю этот город не очень хорошо. Я почти ни с кем не знаком там, и, в конце концов, это ведь не имеет большого значения, правда?

Она какое-то время смотрела на Юджина с любопытством; слабая суровая улыбка играла в уголках ее прекрасного рта.

— Мне кажется, это можно исправить, — сказала она с тихим, философским юмором, потом, уже более непосредственно, добавила: — Это должно быть совсем несложно. Возможно, я могла бы познакомить вас с некоторыми людьми.

— Это было бы прекрасно. А вы что, многих там знаете?

— Не многих, — сказала она. — Я просто туда езжу, когда есть возможность.

Она поднялась на ноги быстрым, решительным движением, поставила стакан на камин и забросила в огонь окурок своей сигареты. Потом повернулась лицом к Юджину, глядя на него странно смелым, почти вызывающим взглядом, и не отводила этот взгляд довольно долго, прежде чем снова заговорить.

— Спокойной ночи, — сказала она. — Огромное спасибо за то, что впустили меня и угостили.

— Спокойной ночи, — ответил Юджин, и, прежде чем он смог вымолвить еще хоть что-нибудь, девушка уже убежала, и он закрыл за ней дверь, слушая ее легкие быстрые шаги, пробежавшие по холлу и потом наверх по ступенькам. И затем в доме и вокруг него не осталось ничего, кроме сна и молчания, кроме бури и тьмы.

Миссис Кулсон, мать Эдит, заходила в комнату Юджина всего один-два раза, пока он жил там. Как-то утром она заглянула к нему, защебетала чисто и радостно и подошла к окну, обозревая бархатную лужайку и кошмарный, абсолютно непрозрачный серый туманный воздух. Хотя в комнате было тепло и в камине был разведен хороший огонь, выглядывая, она сжимала руки и слегка дрожала.

— Мерзкая погода, не правда ли? — спросила она четким звучным голосом; ее худое обветренное лицо и рот с крупными зубами чуть тронула слабая неподвижная улыбка, когда она смотрела на него своим ярким, тяжелым взглядом. — Не кажется ли она вам ужасно подавляющей? Большинство американцев так думают, — сказала она, резко и тревожно выговаривая слова.

— Да. Иногда и я так думаю. Но у нас такая погода бывает не очень часто. А у вас в это время года обычное дело, не так ли? Я полагаю, вы уже привыкли?

— Привыкли? — возмущенно переспросила она, обращая на него свой взгляд. — Нет, нет и нет. Я понимаю, что это на всю жизнь, но никогда не смогу привыкнуть к этому. Ужасный, мерзкий климат!

— Тем не менее вы не чувствовали бы себя как дома где-нибудь в другом месте, не так ли? Вы не хотели бы жить за пределами Англии?

— Не хотела бы? — снова переспросила она, глядя на него с легкой усмешкой, застывшей в уголках полного крупных зубов рта. — Почему вы так думаете?

— Потому что ваш дом здесь.

— Мой дом? Мой дом там, где прекрасная погода и где всегда светит солнце.

— Я бы не хотел этого. Я устаю от солнечного света, когда он светит все время. Я хотел бы, чтобы бывали и пасмурные серые дни, а иногда и туман, и снег.

— Да, полагаю, с вашей точки зрения, это так. Но ведь вы привыкли к погожим дням, вы видели их всю свою жизнь, не так ли? С нами все по-другому. Мне так надоели туман и дождь, что я бы и без них хорошо прожила, спасибо. Я бы вообще с удовольствием никогда не видела их всю свою оставшуюся жизнь… Я не думаю, что вы вообще способны понять, насколько много солнечный свет значит для нас, — сказала она медленно, потом повернулась и на мгновение выглянула из окна. — Солнечный свет… тепло… прекрасные погожие дни навсегда! Тепло везде — на земле, в небесах, в жизни людей вокруг вас, ничего, кроме тепла и солнечного света и погожих дней…

— Куда же вам поехать, чтобы найти все это? Есть ли такое место?

— Да, конечно! — решительно и доброжелательно сказала она, снова поворачиваясь к нему. — Есть только одно место, где бы мне хотелось жить, лишь одна страна, где я хочу жить.

— Где это?

— Италия, — сказала она. — Это мой настоящий дом… Я бы хотела там прожить остаток своей жизни, если я бы только могла… — она несколько секунд смотрела в окно, потом повернулась и оживленно защебетала: — Почему бы вам не поехать в Париж на какой-нибудь уик-энд? В конце концов, это всего лишь семь часов езды из Лондона: если вы уедете утром, будете на месте уже к обеду. Это была бы отличная перемена обстановки для вас. Я думаю, подобное маленькое путешествие нас бы чрезвычайно подбодрило.

Ее слова дали ему прекрасное чувство уверенности и надежды: она много путешествовала и так небрежно и уверенно говорила о путешествиях, что ее речь поневоле заставляла собеседника думать, что путешествовать, кажется, очень легко, и наполняла его чувством радости и приключений. Когда Юджин сам пытался думать о Париже, ему казалось, что до него очень далеко и трудно добраться; сам Лондон становился между ним и Парижем, и, когда он думал об огромной туманной и дымной паутине Лондона, мягких серых небесах над ним и огромном количестве жизней, которые были скрыты где-то в непроглядном тумане, серое опустошение и усталость духа наполняли его. Ему казалось, что ему приходится делать каждый глоток этого серого мягкого воздуха с колоссальным, изматывающим усилием, и что каждая миля его путешествия будет представлять собой ужасную борьбу, попытку продраться через какое-то вязкое, осязаемое вещество, которое наполняло каждый его шаг тяжестью, а его сердце — одиночеством.

Но когда миссис Кулсон заговорила с ним об этом, все вдруг показалось удивительно легко и хорошо. Англия сделалась волшебно маленькой, Ла-Манш стало возможно преодолеть буквально за несколько шагов, и все острые ощущения, радость, тайна Парижа снова принадлежали ему — в тот момент, когда он решил сделать их своими.

Он посмотрел на ее изможденное обветренное лицо, жесткую яркую броню ее глаз и поразился, как нечто столь ясное, столь резкое, столь четкое и решительное могло сформироваться и вырасти под этими мягкими и влажными небесами, которые погружали в онемение и оцепенение его ум, сердце и тело, наваливаясь всей массой своего густого, тупого, серого вещества, усталости и опустошения.

За день-два до того, как он уехал, Эдит пришла к нему в комнату после обеда с подносом, на котором были чай, варенье и хлеб с маслом. Он сидел в кресле перед огнем без пиджака: когда она пришла, он вскочил на ноги, потянулся за пиджаком и начал его надевать. Своим молодым четким голосом она попросила не делать этого и поставила поднос на стол, объяснив, что горничная сегодня выходная.

Потом она несколько секунд стояла и смотрела на него, улыбаясь своей слабой таинственной улыбкой.

— Так получается, вы нас покидаете? — через некоторое время спросила она.

— Да. Завтра.

— И куда поедете?

— В Германию, я думаю. Совсем ненадолго, на две или три недели.

— А после этого?

— После — домой.

— Домой?

— Назад в Америку.

— О, — сказала она медленно. — Я поняла, — потом она добавила: — Мы будем скучать по вам.

Он хотел поговорить с ней больше, чем он когда-либо хотел поговорить с кем бы то ни было в своей жизни, но когда он начал, все, что он смог сказать, запинаясь и бормоча, было:

— Я тоже буду по вам скучать.

— Будете, правда? — она говорила так тихо, что он едва мог слышать ее. — Интересно, насколько долго?

— Всегда, — сказал он, густо покраснев при звуке этого слова, но не найдя никакого другого слова, подходящего к моменту.

Слабая суровая улыбка немного более явно обозначилась на ее губах, когда она снова заговорила.

— Всегда? Это долго для человека столь молодого, как вы, — сказала она.

— Я серьезно. Я всегда буду вас помнить, всегда, пока я жив.

— Мы тоже будем помнить вас, — сказала она тихо. — И я надеюсь, что вы будете думать о нас хотя бы некоторое время. О нас, оставшихся здесь, похороненных, потерянных в этом тумане, дождях и разорении старой доброй Англии. Как хорошо, должно быть, знать, что вы молодой человек в молодой стране, где ничего, что вы делали вчера, не имеет такого уж большого значения. Как это замечательно, должно быть, знать, что никакие провалы и ошибки прошлого не утянут вас вниз, что для вас всегда будет еще один, новый, день и новое начало. Интересно, вы, американцы, вообще понимаете, как вам повезло? — спросила девушка.

— И все-таки вы не можете оставить все это? — спросил Юджин с какой-то отчаянной надеждой. — В этой древней стране вы живете, и вы ее знаете всю свою жизнь. Такая девушка, как вы, никогда не могла бы покинуть место, подобное этому, чтобы жить такой жизнью, как в Америке?

— Не могла бы? — переспросила она с тихой, но безошибочной и страстной убежденностью. — Да это именно то, чего я хочу больше всего на свете!

Юджин на мгновение уставился на нее слепо и глупо, внезапно все, что он хотел сказать, но не мог выразить словами, у него получилось выразить жестами. Он схватил ее за плечи, притянул к себе и начал умолять:

— Так почему вы… почему ты этого не сделаешь? Я тебя отвезу туда! Смотри! — его слова были безумием, и он сам это знал, но, произнося их, он сам свято верил в то, что говорил. — Смотри же! У меня немного денег, но в Америке всегда можно заработать, было бы только желание! Я вернусь туда. И ты поедешь со мной. Я заберу тебя, когда сам буду уезжать!

Она не пыталась освободиться из его объятий; просто стояла, не двигаясь, не сопротивляясь, пока он выливал в ее уши этот поток сумасшедших предложений. Потом, таким же пассивным, неподатливым движением, сверкнув на него сияющей броней своих юных глаз, она отступила и некоторое время стояла, молча глядя на него. И наконец, медленно, почти незаметным движением, девушка качнула головой.

— Ох, нет, вы позабудете про нас, — тихо сказала она, — вы забудете, как мы тут живем — похороненные за туманом, за дождем, в пучине неудач и поражений.

— Неудачи и поражения не будут длиться вечно.

— Иногда именно вечно, — сказала она с тихим фатализмом, который заморозил его сердце.

— Не для тебя! Нет, только не для тебя! — воскликнул Юджин и снова взял ее за руку с отчаянной мольбой. — Ты только послушай меня, — бормотал он бессвязно, со старым чувством безымянного стыда и ужаса. — Необязательно говорить мне, что ты имеешь в виду, я не хочу знать, но что бы это ни было, для тебя это не имеет значения… Ты можешь жить по-другому, можешь жить лучше!

Она ничего не сказала, просто посмотрела на него через твердую сияющую броню ее глаз, но в ее улыбке ясно читались упрямая окончательность и обреченность.

— Прощайте, — сказала она. — Я не забуду вас. — Несколько мгновений она смотрела на него с любопытством, прежде чем снова заговорить. — Интересно, — медленно проговорила она, — сможете ли вы когда-нибудь понять, что вы сделали для меня, приехав сюда?

— Что же я такого сделал?

— Вы открыли дверь, про которую я думала, что она была закрыта навсегда, — сказала она. — Дверь, которая дала мне взглянуть на мир, о котором я уж было думала, что никогда не смогу увидеть его снова, — новый яркий мир, новую жизнь и новое начало — для всех нас. А я думала, что это такая вещь, которая уже никогда не случится больше ни с кем в этом доме.

— С тобой случится, — сказал Юджин и взял ее руку с отчаянным нетерпением. — Это может случиться с тобой в любой момент, как только ты сама этого захочешь. Это принадлежит тебе. Я клянусь, стоит тебе только сказать.

Она посмотрела и снова сделала незаметное отрицательное движение головой.

— Уверяю тебя, я знаю, о чем говорю.

И снова она покачала головой.

— Вы… Ты не понимаешь, — сказала она. — Ты молод. Ты американец. Есть некоторые вещи, чтобы узнать которые, ты никогда не повзрослеешь достаточно. Для некоторых из нас нет возврата. А ты возвращайся, — сказала она, — возвращайся к жизни, которую ты знаешь, которую ты понимаешь, — туда, где всегда может быть новое начало… новая жизнь…

— А ты… вы… — сказал Юджин непонимающим несчастным голосом.

— Прощай, мой дорогой, — сказала она настолько тихо и мягко, что он едва мог слышать ее. — Думай обо мне иногда, ладно? Я никогда не забуду тебя.

И прежде, чем он заговорил снова, она поцеловала его и убежала так легко и стремительно, что он даже не понял этого, пока за ней не закрылась дверь. Какое-то время, будто в ступоре, он стоял там, глядя из окна на серый мокрый свет английского солнца.

На следующий день он уехал и больше никогда не видел никого из Кулсонов, но он никогда не мог их забыть. Хотя он никогда не заходил за броню их суровых ярких глаз, не нарушал стену их четкой, дружественной и безличной речи, не пытался узнать что-нибудь о них, он всегда думал о них с теплотой, с глубокой и нежной привязанностью, как если бы он всегда знал их. Как будто, так или иначе, он мог бы жить с ними всю жизнь, войти в их жизнь и объединить ее со своей собственной, если бы только сказал хоть слово или повернул ручку двери — но нужного слова он не знал и дверь так и не нашел…

Накануне его отъезда родсовские стипендиаты пригласили Юджина на обед. Это было прекрасное пиршество: они вместе обедали в своих комнатах в колледже, опустошив свои кошельки для шеф-повара колледжа и сказав ему, чтобы он ничего не жалел и постарался «по полной». Перед едой они выпили вместе бутылку хорошего хереса, в колледже пили эль, крепкий, темный и мягкий, а когда приступили к кофе, совместно прикончили бутылку портвейна.

На обед подавали густой сезонный суп цвета красного дерева, а затем огромный поднос, заваленный нежными коричнево-золотыми кусочками жареного филе палтуса, жаркое из баранины, такое нежное, ароматное, сочное и вкусное, какое Юджин никогда раньше не пробовал, желе из красной смородины, хорошо выдержанную маринованную капусту и отварной картофель и в конце очень вкусный яблочный пирог, густые сливки, острый сыр и крекеры.

Это была прекрасная трапеза, и когда они покончили с ней, все были полны радости и ликования. Они были восхитительно счастливы и пьяны тем золотым, теплым, насыщенным и самым прекрасным опьянением, которое наступает только от хорошего богатого вина или вкусного пива и славной и обильной пищи — состояние, которое мы признаем сразу, как только оно приходит к нам, как одну из редких, бесценных и неоспоримых радостей жизни; нечто более сильное, чем философия, — сокровище, которому невозможно установить справедливую цену; достаточная награда за тоску, усталость и разочарования жизни; и гораздо лучший учитель, чем пресловутый Фома Аквинский.

Они были все молодые люди, и когда они закончили есть и пить, то были пьяны славно и торжествующе, как могут напиваться только молодые люди. Им казалось теперь, что они не могли сделать ничего плохого, никаких ошибок и что вся земля была достойным восторга праздником, который был создан исключительно для их счастья, обладания и успеха. И даже родсовские стипендиаты больше не чувствовали старого страха, смятения, одиночества, горькой неполноценности и запустения, которые заполняли их души с момента приезда сюда.

Красота, древность и величие жизни раскрывались им так, как они никогда не видели их раньше; их собственные судьбы в этом месте казались теперь невозможно хорошими и счастливыми, ничего в жизни вокруг них теперь не было странным или чужим, и они все чувствовали, что их ждет победа и что они близки к обладанию жизнью среди самых лучших и счастливых людей на земле.

Что касается Юджина, он сейчас думал о своем отъезде торжествующе, с нестерпимым желанием, и не от какой-то радости освобождения, а потому, что теперь все вокруг него казалось счастливым, славным, красивым и подавало тайные знаки невыразимой радости, которая должна была вот-вот настать. Он представлял тысячи образов поездов, аккуратных, яркого цвета, исполненных радости, комфорта и точности поездов, и Англию, потерянную в тумане, и ее кишащих сорок миллионов жизней, но внезапно не скучных и не унылых, а просто невероятно маленьких, красивых, и близких, и доступных, стоит только сделать шаг, войти в их границы, и тогда они смогут обогатить его, наполнить его, принадлежать ему навсегда во всей своей радости, такие тайные, такие волшебно маленькие.

Он думал теперь и об огромной дымной паутине Лондона с той же радостью: о мягком крепком эле, которым он мог напиться в одном хорошем кабаке, о площадях, о древних дворах, грязных от возраста тайнах, и о дарящем онемение тумане, и о странности десяти миллионов прохожих мужчин и женщин. Он думал о стремительном богатом поезде, едущем под Ла-Маншем со скоростью выпущенного снаряда[9], о причалах, о кораблях, бороздящих Ла-Манш, о тьме, ночи, внезапном натиске диких бурных вод за пределами гавани и о том, как Англия исчезает за кормой… А потом о мигающих огнях маяков Франции, снова о причалах и набережных, маленьких роящихся людях, их возбужденной речи, странных темных лицах французов, всегда чуждой, волшебной, очарованной временем странности французской земли, народа, и лиц, а потом о Париже — ностальгической, тонкой и несравненно захватывающей ткани его жизни, о его ароматах, странных опиатах его времени, об его вновь открывающихся перед Юджином яствах, напитках и белых, соблазнительных, роскошных телах дам легкого поведения.

Они все были ликующими, дикими, полными радости, надежды и непобедимой веры; они думали обо всем этом, и обо всей славе и тайнах, что мир припрятал специально для них в заветных безграничных глубинах своих сокровищниц; и они кричали, пели, пожимали друг другу руки и покатывались со смеху, и не было никаких сомнений, и страха, и темноты, и путаницы — совсем как раньше, в иные, более молодые и более определенные годы.

Потом они все побежали по полям за колледжами: поля были мокрые и зеленые, деревья дымчато-серые и размытые за магической завесой голубоватого тумана, и проторенная дорожка, по которой они бежали, чувствовалась, выглядела и казалась невероятно знакомой, как и то поле, которое они пересекли, и та земля, по которой они ступали миллион раз. И, наконец, они пришли к маленькой, испещренной бухточками реке, полноводной, плавной, тихой реке, полной темного времени и заветных историй, к спокойной, узкой, глубокой речке, необычной в своем маленьком совершенстве, беззвучно протекающей мимо, среди мокрой свежей зелени полей, которые зажимали ее с обеих сторон с не менее сладким, ухоженным, опрятным совершенством.

Затем, перейдя реку, они пошли вдоль берега, пока не добрались туда, тде ждали команды, участвующие в соревнованиях по гребле, — команда колледжа Мертона чуть выше по течению, команда другого колледжа позади, а студенты обоих колледжей с нетерпением толпились по пути следования своих лодок, подбадривая криками своих товарищей, ожидая сигнала, который давал старт гонке.

Тут все родсовские стипендиаты принялись хлопать Юджина по спине и вдохновенно орать:

— Ты должен побежать с нами! Ты должен болеть за нас! Сейчас ты тоже будешь принадлежать к колледжу Мертон!

Стартовый пистолет с треском выстрелил, гребцы яростно наклонились в своих лодках, длинные весла, как лезвия, отчаянно вспороли холодную серую воду, и гонка началась. И тотчас параллельно гребцам побежали легко, проворно две толпы юношей; каждая выкрикивала громкие резкие крики поощрения своей команде, сопровождая ее по берегу.

Первое время, пока Юджин бежал, он чувствовал себя сильным, гибким и возбужденным. Его тело приобрело какую-то воздушную легкость: его походка была легкой, шаги длинными и неустанными, дыхание вырывалось из его груди беззвучно, без труда, и топот быстрых ног студентов, бегущих по твердой дорожке, раздавался перед ним, позади, вокруг него, и это было так приятно, и он был снова уверен в своей силе и выносливости и думал, что он был одним из них и что он может пробежать с I [ими до края земли и обратно и даже не устать.

Он решил было, что восстановил всю стройность, и гибкость сухожилий, и мальчишескую выносливость и что он снова обладает способностью к полету стремительному, как ветер, и скоростью, и отличной формой, и юной упругой силой, и что он ничего этого не потерял и ничего не изменилось.

Впрочем, вскоре свинцовая тяжесть начала потихоньку прокрадываться в его конечности, он впервые почувствовал усталость и усилия, которые ему приходится прилагать, противную густую медлительность в мышцах ног, тупую, похожую на привязанные к ногам гири тяжесть, покалывание в кончиках пальцев. Теперь он уже не мог так легко и бойко наблюдать за качающимися на волнах лодками и за ловко бегущими юношами вокруг него.

Он шумно бежал вперед, упорно, прилагая все большие целенаправленные усилия; его сердце билось, как молот, об ребра, дыхание стало хриплым в пересохшем горле, язык онемел и болтался во рту, толстый и распухший; бледные пылинки плавали пьяно перед его глазами.

Он слышал собственный голос, незнакомый и отдаленный, странно нереальный, как будто это кто-то другой говорил голосом Юджина; и голос этот все кричал и кричал, хрипло, задыхаясь:

— Давай, Мертон!.. Давай, Мертон!.. Давай, Мертон!

Теперь шаги более ловких и молодых товарищей вокруг него смолкли, умчались вперед, исчезли. Он больше не мог видеть гребцов и даже не знал, где они. Он бежал вслепую, отчаянно, больше ничего не видя, не слыша, не говоря. Его измученное тело, словно наполненное свинцом, тянулось к земле, но он продолжал бежать, впечатывая каждый шаг в дорожку, — сильно, слепо, бездумно, вперед, под серыми вечными небесами, полными бессмертной усталости, по серой бесплодной земле, в какой-то огромной, планетарного масштаба, пустоте, где нет ни тени, ни убежища, ни жилья, ни отдыха, никакой комнаты, никакой двери, в которую он мог войти, и где он должен бежать вслепую, устало, в одиночку, через эту огромную пустоту, вечно…

Потом голоса раздались снова, начали роиться вокруг него, и он почувствовал, как сильные руки коснулись его. Они схватили его, остановили, и знакомые лица закружились перед ним в плавающей пыли этой слепой серой пустоты. Он услышал свое тяжелое дыхание и как его собственный призрачный, нереальный хриплый голос кричит:

— Давай, Мертон!

И вдруг снова увидел своих друзей, которые улыбались, смеялись, кричали и трясли его:

— Стоп! Гонка закончилась! Мертон победил!

Их имена были: Октав Фейе, Альфред Калю и Морис Доннэ; их имена были Эрман, Куртелин и Рене Базен; их имена были Жюль Ренар, Марсель Тинэр и Андре Терье, а также Кларета, Фрапи и Тристан Бернар; и де Ренье, и Поль Ребу, и Лаведан; их имена были Рони, Жил, Буалев и Ришпен; их имена были Бордо, Прево, Маргерит и Дювернуа; их имена… Боже правый! Их имена были бесчисленны, как песок на берегу, и, в конце концов, их имена были только имена, и фамилии, и прозвища… и больше ничего.

Или, если их имена были чем-то более, чем имена, если они иногда ассоциировались в мозгу Юджина с некими личностями — эти личности были туманные, изящные и призрачные: каждый талантлив, уверен в своем положении, и необычайно смел, и добр, и кроток, и хорош в своей профессии. Они были как второстепенные рыцари Круглого стола. Он знал, что эти писатели не были героями поколения, лидерами века; он знал, что ни один из них не конкурировал с Бальзаком, не превзошел Стендаля, не был лучше Флобера. И по этой причине их расплывчатая, призрачная компания была для него такой навязчиво любопытной и странной.

Он также знал, что среди них должны быть большие различия в особенностях их таланта, большие различия в стиле. Его разум подсказывал ему, что некоторые из них были прекрасны, некоторые из них просто приличны, а некоторые из них и вовсе так себе; даже его скудное представление о французском языке показало ему, что существует большой диапазон всякого рода различий в их выборе и описании тем: диапазон, который охватывал произведения от изящного иронического настроения «Каникул скромного молодого человека» до суровой строгости в духе «земля-и-крестьяне» романа «Возрождающаяся земля»; от ностальгических мечтаний в романе «Живое прошлое» до соленого, вычурного фиглярства в «Господа канцелярские крысы» или «Поезд на 8:47».

Он знал, что каждый из этих писателей, должно быть, имел свой собственный стиль, свое особое качество, которые наверняка могли бы мгновенно различить и оценить французские читатели; он знал, что некоторые произведения были написаны в ходе спокойной жизни в провинции, а другие писались в промежутке между интригами, любовными приключениями, изощренной светской жизнью в Париже; он знал, что некоторые из них любили описывать изящные, тонкие настроения, другие были деликатно ироничны, третьи забавно комичны, четвертые любители жестокой сатиры, а некоторые и вовсе предпочитали мрачный трагизм.

Но ведь все они происходили из одного и того же места, имели то же самое качество, и, казалось, даже источали какой-то один и тот же аромат. Это были смутные и темные персонажи очаровательной, прекрасной, легендарной жизни — жизни, которая казалась Юджину все более нереальной, потому что он постоянно пробирался сквозь их произведения на ощупь, понимая лишь половину, заполняя пробелы и последствия неправильного понимания языка болезненными проблесками интуиции, отчаянно поглощая содержание бесчисленных томов, с измученным голодом разочарования, болью в мозге и, конечно, со словарем в одной руке и одной из этих гладких и легких маленьких книжек в другой.

И по этой причине, может быть, как и по любой другой, — из-за этой дикой борьбы с чужим языком, этих мучительных, наполовину интуитивных усилий, при помощи которых он нащупывал свой путь к пониманию, продираясь через текст книги, — сами книги и изящные темные силуэты их авторов приобрели для него некое особое качество, столь же странное, как и вообще весь опыт этих первых недель в Париже. Действительно, в последующие годы легендарность его дикого конфликта с этой частью литературного наследия стала неразличимо смешиваться в его памяти с легендарностью самой жизни вокруг него.

Наверное, даже те быстрые, изящные, очаровательные маленькие рисунки и иллюстрации, которыми были усеяны страницы этих книг, были в какой-то мере ответственны за эту иллюзию: картинки придавали тяжелым, трудным для понимания тысячам образов, описанных в тексте, иллюзию реальности, действительности: в этих маленьких картинках Юджин мог видеть и распознавать тысячи вещей, которые уже были ему знакомы: узкие тротуары и высокие старинные дома Латинского квартала, мосты Сены, интерьер железнодорожного купе, большие вычурные решетчатые ворота замка, люди, сидящие за столиками в кафе или на террасе, стены, кровли, печные трубы Парижа… И пусть мужские костюмы, женские платья, цилиндры, сюртуки или манера брить бакенбарды с тех пор переменились — сам облик Парижа изменился очень мало.

Самой необычной и яркой мыслью в его отчаянных попытках понять этот феномен бесчисленных произведений французской литературы было вот что. Хотя разум Юджина подсказывал ему, что все эти люди, все эти призрачные и ускользающие имена: Фейе, Капю, Доннэ, Тинэр, Буалев, Базен, Терье и все остальные, должны были сполна познать пот и боль тяжелого труда, заботы, изматывающие усилия и отчаянное терпение, которые, в общем, знает каждый художник… Тем не менее Юджин стал одержим преследующей его мыслью, что произведения всей этой изящной, непонятной и необычайно счастливой и везучей группы писателей были написаны без усилий, с какой-то сверхъестественной небрежностью и легкостью. Это было некое посетившее его странное заблуждение, что все они были не только равны в своих талантах, то есть могли писать в любых жанрах одинаково хорошо и с одинаковой легкостью, но что причина этой чудесной одаренности каким-то образом заключалась в том, что они были «французы», что по счастливой случайности расы и рождения каждый из них был наделен такими способностями и стал таким уникальным художником, который мог делать все что угодно изящно и хорошо и не мог сделать ничего плохого.

Щедро одаренные при рождении великим наследием своего языка, крови и темперамента, они выросли, как дети красивой, странной и легендарной цивилизации, чей язык сам по себе был гарантией стиля, чья культурная традиция сама по себе была гарантией формы. Эти люди не могли бы написать ничего плохого, потому что у них в крови и национальном характере было заложено не писать плохо: они должны были делать все изящно, легко, с безупречным чувством формы, потому что благодать, грациозность, легкость и форма были у них врожденными.

Наконец, самым исключительным моментом этой любопытной одержимости было убеждение Юджина, что все великие французские книги были написаны их авторами не в суровом и одиноком уединении некой маленькой полуночной комнатки, а непременно быстро, случайно и легко, как можно было бы написать письмо за столиком в кафе.

Это убеждение было настолько сильным, что он будто своими глазами видел, как они пишут в каком-нибудь таком месте: Фейе, Капю, Доннэ, Базен и все прочие сидят этак после обеда за своим неизменным столиком в своем любимом кафе с блокнотом, перед каждым перо и чернила, наполовину опустевший стакан или бокал вина рядом, обожающий и преданный старый официант тревожно порхает неподалеку, и каждый пишет постоянно, быстро и изящно, страница за страницей создавая какую-то новую безупречную историю, какую-то изящную, прекрасную книгу, заполняя страницу за страницей рукописи элегантным, мелким почерком, без помарок или вымарываний, лишь задумчиво останавливаясь время от времени, чтобы мечтательно посмотреть вдаль, поглаживая блестящие чуть растрепанные волосы или элегантные французские усы своей тонкой белой рукой, и, будучи отвлеченным весельем, шумом и хохотом толпы в кафе вокруг, обновленным и возвращенным к жизни благодаря этой сверкающей стимуляции, снова начинает заполнять страницу за страницей.

Он мог живо представить себе, как они встречаются каждый день — эта группа бессмертной богемы, счастливые и осыпанные милостями сливки деятелей искусства, которые просто не могут создать ничего плохого, — в каких-то кафе на бульварах, или в каком-нибудь тихом, благонравном старом месте, освященном их милостью, в Латинском квартале, в районе Монпарнас, или на бульваре Сен-Мишель, или на Монмартре…

Он видел всю эту сцену пылающе ясно, точно, подробно, как если бы он сам присутствовал, и видел, и слышал все это. Он слышал в своем воображении воодушевленный легкий шум их бесед — как и все, что они делали, — изящных, безупречных, полных легкости, видел, как они поднимаются, чтобы приветствовать своих знаменитых товарищей: кто бы там ни был, скажем, Фейе, Капю, или Донней, или кто-то из остальных, видел, как они пожимают друг другу руки быстрым, твердым приветствием, так изящно, так светски и так по-французски, и слышал, как они говорят:

— Ах, мой милый Морис, как твои дела? Но я вижу, что побеспокоил тебя, пардон, мой друг! Я вижу, что ты занят какой-то из твоих замечательных историй… Ах, мой старый друг, какое зло это было бы для мира, если бы я нарушил поток творчества твоего, достойного восхищения, гения… Parbleu![10] Хочу ли я, чтобы мое несчастное имя стало печально известно всем потомкам и всегда сопровождалось проклятиями — ах, черт! Non![11] Черное забвение могилы и то лучше! Эх, хорошо, тогда, старый товарищ, до завтра, тогда, я надеюсь…

— Ах, но нет, нет, нет, нет и нет! Мой дорогой Октав, ты просто обязан остаться! Эти страницы! Пуф! Это ничто! Я уже все закончил! Attend![12] — тут гений быстро корябал еще пару строк, а затем торжественно заключал: — Voilà! C'est fini[13], старина! Это всего лишь мелочь, которую я заканчивал в спешке, поскольку мой негодяй-издатель фебует сдать ее завтра… Но скажи же мне, мой дорогой, какой дьявол заставил тебя сидеть в провинции столь долгое время — в мучительном отдалении от милого сердцу Парижа? Ах, как мы скучали по тебе: мой милый, Париж действительно уже не тот, если в нем нет тебя, чтобы придать ему изящество и великолепие! Tiens! Tiens![14] Бедняга Куртелин был безутешен! Капю давеча клялся, что поедет, найдет тебя и привезет обратно! Тинэр сделался ворчлив, как медведь! Мой дорогой друг, нам так тебя не хватало! Де Ренье был уверен, что ты завел себе очередную любовницу! Буалев настаивал, что она по меньшей мере герцогиня, а вот Базен полагал, что доярка…

— А ты, старина, что думал?

— Я? Мой дорогой друг, я был уверен, что это, должно быть, ветрянка или корь: я точно знаю, для того, чтобы найти девицу, тебе совсем не нужно выезжать из Парижа!

— Но скажи же мне, Морис, как все наши друзья? Я умираю от жажды новости, я ничего не читал и не знаю. Прежде всего, как там Рене?

— Опубликовал еще одну замечательную работу — отличный очерк о жизни в провинции.

— Ах, хорошо. А Дювернуа?

— Его последняя комедия уже поставлена в театре и произвела un succès fou[15] —такая очаровательная! Остроумная, озорная, спокойная, в лучших его традициях, мой дорогой мальчик.

— Ренар?

— Комедия, книга рассказов, роман — и все отлично, все хорошо.

— А Куртелин?

— Просто несравненно, мой мальчик: от его необычайно веселой книги диалогов публика бьется в конвульсиях, а полиция в ярости по поводу «Le Gendarme est sans»[16]…

— A что Абель?

— Мощная, грозная книга, мой мальчик, как и следовало ожидать, очень сильная трагедия, точная психология, блестящая… Но вот и он сам! Посмотри, все вокруг улыбаются! Ах! Я так и думал! Он видит тебя! Мой дорогой Абель, добро пожаловать: вот, наш блудный сын вернулся домой…

Да, как-то так это и должно было происходить, без всякой тоски, ошибок или сумасшедших метаний души.

И далеко-далеко от всего этого определенного изящества, простоты форм, уверенного достижения совершенства выражения лежала Америка со всем немым голодом ее сотен миллионов языков, ее ненайденными формами, ее еще не родившимся искусством. Далеко-далеко от этого города заколдованных легенд лежала Америка в жестоком изумлении ее миллионов улиц, ее неспокойного сердца, ее колоссальной неуверенности, огромного распластанного сумбура ее жизни, ее бесформенных и безграничных расстояний.

И Боже правый! Боже правый! Но ведь она была даже дальше, и даже более чужой, чем сон, он отмечал ее жестокость, дикость, ужас, ошибки, потери и бездарную жизнь, ее убийственную преступность и лицемерную маску добродетели; ее ложь — это ужасное море лжи, и ее убийственное неприятие всех красноречивых языков. Боже правый! Боже правый! И тем не менее с каждым биением пульса в нем, с огромной тошнотворной невыносимой бездомностью, с каждым тактом его измученного сердца он жаждал лишь одного — вернуться!

День за днем, час за часом, с каждой минутой слепой голод рвал его обнаженное нутро клювом грифа-падальщика. Он бродил по улицам Парижа, как обезумевшее животное, он бросался в разнообразные сложности его многомиллионной жизни, как солдат, который бросается в бой, он был сбит с толку, болен, измучен отчаянием, изломанный, дрожащий, истощенный, вконец исчерпанный, попавший в тенета ненасытного желания, страшного всепожирающего голода, который постоянно возрастал оттого, что питался, и который доводил его до слепого безумия. Безнадежная и бесполезная борьба Фаустовой жизни никогда не была так ужасно ясна, как сейчас, — тщетность его безумных усилий запомнить каждый камень и тротуарную плитку в Париже, прожечь взглядом его глаз стены и дальше — прямо жизни и сердца миллиона человек, прочитать все книги, съесть всю еду, выпить все вино, удержать всю гигантскую панораму вселенной в его памяти, и каким-то образом сделать «один маленький земной шар из всего своего существа» для концентрации накопленного опыта вечности в маленькую призму его плоти, маленький дом его мозга, и как-то использовать все это в одной заключительной, совершенной, все включающей работе, которая была целью его жизни, последним импульсом его сердца и тоски, заветным желанием его души.

В результате всей этой мучительной, приносящей разочарование борьбы он начал теперь ходить с небольшой книжечкой в кармане и истерзанным, изжеванным огрызком карандаша в руках.

Все было собрано в эту безумную смесь. В каждой из этих каракулей, записочек и иногда просто бессвязных слов, в каждой из тысяч сырых зарисовок, быстрых набросков, которые он царапал в тысяче городов и городков, чтобы получить текстуру стены, конструкцию двери, форму стола, даже шрам от ножа на испещренном лице человека, во всех этих оболочках и осколках, рожденных его усталым, тонущим в неловкости мозгом, явно видна была страшная Фаустова лихорадка его измученного духа современного человека, попавшего в запутанные, как клубок змей, перипетии современной жизни… Потому, возможно, нельзя придумать лучшего описания его жизни, чем разрозненные заметки в бесчисленных потрепанных книжечках.

Выбрать наугад и читать: из закваски десяти тысяч страниц и миллиона слов, сложенных так же, как они были написаны, фрагментарно, осколками или расщепленными вспышками, без какого-либо порядка и согласованности, со всей суетой, верой, отчаянием, радостью и болью, при всей фальши, ошибках и претенциозности, при всей своей отчаянной искренности, своей невероятной надежде, безумной страсти. Из этих книжечек рождалась картина души и сердца человека; это был образ его бешеного желания — пойманный, горячий и мимолетный, выдернутый еще пылающим из кузницы агонии его души.

Около четырех часов пополудни, в канун нового 1924 года, когда Юджин входил в Лувр, он встретил Старвика. Старвик был, как всегда, элегантно одет в небрежный, отлично пошитый коричневый твидовый костюм. Он по-прежнему носил с собой трость и крутил ее лениво, спускаясь по ступенькам. Он сохранил свой прежний облик, полный скуки и томной, почти женственной, грации, но вместо рубашки теперь был одет в блузу в русском стиле из мягкой синей шерсти, которая облегала шею сладострастными складками и была расшита какими-то малиновыми ромбиками по вороту.

На мгновение, на полпути вниз по серым каменным ступеням, изношенным и выдолбленным, как бывают изношены и выдолблены древние европейские ступени мягким непрерывным вечным потоком ног, пока остальные люди толпились вокруг него, он остановился; его приятное румяное лицо и раздвоенный подбородок со смутным беспокойством поднялись к этому залитому мягким светом древнему небу, уже быстро темнеющему в лучах раннего зимнего заката.

Как всегда, Фрэнк был великолепен, с этой своей блузой a la russe и выражением непостижимой печали на лице, еще более таинственным и романтичным, чем когда-либо. Даже на этой чужой территории, в другой стране, он, казалось, незамедлительно завладел всеми окрестностями с королевским достоинством. Такой далекий от образа чужака, иностранца или простого туриста, Фрэнк, казалось, принадлежал этому парижскому пейзажу более, чем кто-либо. Он был, как будто кто-то очень хрупкий, редкий, и изысканный, и уставший от мира — Альфредде Мюссе, или Джордж Мур, или молодой Оскар, или Верлен — только что вышедший из Лувра, и все вокруг, казалось, принадлежало ему.

Огромный центральный двор Лувра, парящие крылья этого гигантского изящного памятника, идеально спроектированные перспективы Тюильри перед ним, исчезающие в тумане и мягком сереющем свете — весь этот пейзаж, со всем его пространством, и силой, и призрачным воздушным изяществом, одновременно такой же сильный, как древнее зубчатое время, и такой же тонкий и призрачный, как музыка спинета, — все это вместе тянулось в гармоничном движении, полное простора, и величия, и изящной красоты, чтобы образовать подобающий фон для блистательной личности Фрэнсиса Старвика!

Даже пока он просто стоял там, редкость и уникальность его личности была очевидна, как никогда раньше. Люди стекались из музея вниз по ступенькам мимо него — поскольку уже близился час закрытия, — и, проходя мимо, все они выглядели особенно банальными, потрепанными и кошмарно прозаическими по сравнению с ним.

Среднего возраста парижский обыватель — пухлый, румяный мужчина, в одежде черной, жесткой, некрасивой и плохо скроенной, какую обычно и носили французы среднего класса, — быстро прошел мимо с женой, дочерью и сыном. Мужчина почти бежал, подгоняемый той непрекращающейся, горячей, сладкой энергией, которая движет человечество и которая, с ее однообразным повторением клятв, восклицаний, отказов, утверждений и уточнений, щедро рассыпаемых каждую минуту по случаю даже самых тривиальных эпизодов жизни, становится еще более мрачной и нудной, чем самая банальная рутина. По сравнению со Старвиком он был такой толстый, скучный, расплывшийся в своей неуклюжей бесформенности, и его жена имела тот же банальный, темный, расплывшийся вид.

Следом по ступенькам спускался американец, тоже с женой: он был опрятно одет в уродливый светло-серый костюм (подобные носят так много американцев), и его жена была столь же опрятно одета в нудном и каком-то металлическом стиле Типичного Американского Гардероба. Они имели неприкрытый, неумелый и неловкий вид туристов: все в них казалось беспокойным и чуждым этому пейзажу, даже свежему воздуху и мягким густым небесам над ними. Когда они спустились по ступенькам, то остановились на мгновение с озабоченным и нерешительным выражением; мужчина вытащил часы и посмотрел на них: лицо у него было худое, с выдающейся челюстью. Потом он сказал, говоря в нос:

— Ну, мы сказали им, что будем в четыре тридцать. Сейчас как раз около того.

Все эти люди, молодые и старые, французы, американцы или любой другой национальности, выглядели так кошмарно, скучно, банально и были так суетливо неуместны по сравнению со Старвиком! После шока минутного ошеломленного удивления и всплеска невозможной радости Юджин побежал к нему с криком:

— Фрэнк!

Старвик повернулся с испуганным выражением на лице, а через секунду двое молодых людей уже судорожно пожимали друг другу руки, почти обнимали друг друга, в волнении изливали друг на друга сразу целые потоки слов, которые никто из них не мог расслышать. Наконец, когда они чуть успокоились, Юджин заговорил:

— Но где, черт возьми, ты был, Фрэнк? Я же писал тебе два раза: неужели ты не получил ни одного из моих писем? Что с тобой случилось? Где ты был? Ты поехал на юг Франции, чтобы провести время с Иганом, как и хотел?

— В точку, — сказал Старвик, его голос остался таким же странно манерным, неземным, как и всегда, только теперь еще более загадочным и скрытным, чем когда-либо прежде. — В точку, я был там.

— Но почему? — начал юноша. — Почему ты… — он остановился, глядя на Старвика озадаченным взглядом. — Да что произошло, Фрэнк?

Всего лишь несколькими тихими и ни к чему не обязывающими словами Старвику прекрасно удалось передать особое чувство печали и трагедии — горя настолько огромного, что он не мог о нем говорить, боли настолько глубокой, что ее невозможно было выразить. Вся его личность была таинственным образом пронизана этой тихой, безмолвной и непередаваемой печалью; он посмотрел на друга глазами Лазаря, воскресшего из гроба, и этот взгляд сказал Юджину более красноречиво, чем любые слова, что теперь Старвик знал и понимал вещи, которые никакой другой смертный человек никогда не сможет знать или понимать.

— Я бы предпочел не говорить об этом, — сказал он очень тихо, и из этих слов Юджин сделал вывод, что какое-то трагическое и невыразимое событие теперь безвозвратно отделило Старвика от Игана — хотя, что это может быть за событие, как он понял, Старвик не хотел говорить.

Однако уже через мгновение Старвик в своей привычной располагающей манере спрашивал небрежным тоном, почти не двигая губами:

— Смотри! Какие у тебя планы? Есть ли у тебя какое-то место, куда тебе надо срочно идти сейчас?

— Нет. Я, вообще-то, как раз собирался идти в музей. Но полагаю, уже слишком поздно, так или иначе.

Тут, в самом деле, они услышали звон колоколов в музее и голоса охранников, нетерпеливо кричащих;

— On ferme! On ferme, messieurs![39]

И из музея полился людской поток.

— В точку, — сказал Старвик. — Они сейчас закрываются. Кроме того, — добавил он устало, — не думаю, что этот музей так уж важен для тебя, в любом случае… Господи! — вскричал он вдруг, высоким, почти женственным голосом, со страстной убежденностью. — Что за мусор! Горы и океаны мусора! Как ужасно! — воскликнул он страстно своим странным неземным голосом. — Так невероятно, невозможно ужасно. В этом музее есть только три вещи, которые стоит увидеть, но они, — его голос снова поднялся в страстном волнении, — они несказанно красивы, Юджин! Боже мой! — еще раз воскликнул он. — Как они прекрасны! Как совершенно, невероятно восхитительны!

Потом вдруг, снова переходя на свой обычный тихий небрежный тон, Старвик сказал:

— Ты просто обязан приехать сюда со мной через некоторое время. Я покажу их тебе… Подумай, — снова сказал он небрежным тоном. — А не хочешь ли ты пойти со мной в «Режанс» и выпить?

Вся земля, казалось, сразу ожила. Теперь, когда Старвик был здесь, этот незнакомый мир, в чьих объятиях инопланетной жизни он боролся как утопающий, стал в одно мгновение замечательным и прекрасным. Ощущение онемения, безымянного ужаса, одиночества и отсутствия корней, невыносимой больной тоски бездомности, небезопасности, неуверенности и тоски по дому, — все, с чем Юджин боролся с момента приезда и Париж, чего он стыдился и в чем боялся признаться, теперь мгновенно было изгнано.

Даже странные темные лица французов, которые потоком текли мимо, больше не казались чужими, а были очень даже дружелюбными; и влажный томный воздух, мягкая толстая серость неба, которое, казалось, давило на его обнаженные нервы, проникало в его бездомную душу как осязаемое, вязкое вещество немого ужаса и отчаяния. Теперь лица окружающих были пропитаны всеми жизненными энергиями жизни, отравлены невыразимой, безымянной, бесконечно странной и разнообразной радостью.

Когда они прошли через обширный двор Лувра в огромную арку навстречу сиянию и уличному движению, колоссальный движущийся шум таинственного города оглушил Юджина и наполнил его внутренности экстатическим предчувствием неизвестных, гламурных, соблазнительных удовольствий. Даже маленькие такси, проносившиеся мимо со скоростью и жужжанием осы через все громадное пространство Лувра и через отдающиеся эхом арки, теперь вносили вклад в это ощущение азарта, роскоши и радости. Пронзительные, раздражающие автомобильные сигналы постоянно звучали во влажном воздухе, и сердце Юджина наполнилось мыслями о Новом годе: уже весь город, казалось, суетился и жил предвкушением великолепного карнавала новогодней ночи.

В «Режанс» они нашли столик на террасе старого кафе, где еще Наполеон играл в домино, и среди веселого шума толпы — шума убывающего дня, они пили коньяк, болтали страстно и с почти безумной радостью, опять пили коньяк и смотрели на роящуюся прекрасную жизнь на тротуарах и за переполненными столиками вокруг них.

Потоки машин вверх и вниз по всей авеню Оперы и площади Комеди Франсез; нежный, простой и прекрасный фасад Комеди через площадь от них; статуя хрупкого де Мюссе, в полуобморочном, казалось, состоянии откинувшегося назад в руках хлопочущей над ним музы — все это не просто казалось теперь Юджину частью его, но стоило появиться Старвику, как все это подверглось колоссальному усилению, приобрело огромное очарование, стало воплощенным ароматом невероятно хорошей, прекрасной и соблазнительной жизни, которая вся, во всех ее бесконечных разветвлениях, казалось, была сконцентрирована в его крови, как редкое вино, и теперь принадлежала Юджину. И так они пили, и разговаривали, и снова пили, до полной темноты, и слезы стояли в их глазах, и блюдечки из-под бокалов коньяка стопками громоздились на их столе.

Затем, великолепно грустные и счастливые, ликующие и торжествующие, и полные безымянных радостей и зла, они сели в одно из пронзительно гудящих, восхитительных маленьких такси и были быстро доставлены вверх по тесной благородной улице до нависающей громады оперы, которая теперь оказалась перед ними, и Кафе-де-ла-Пэ, которое было на другой стороне площади.

И они были молодыми, всепобеждающими триумфаторами, и вся волшебная жизнь странного миллионного Парижа принадлежала им, и все его странные и злые ароматы горели жестоко и тайно в их жилах, и они знали, что они молоды, и что они никогда не умрут, и что они оказались в канун Нового года в Париже, и что этот волшебный город был создан для них. К этому времени на двоих у них было около 400 франков.

Затем последовал длинный калейдоскоп ночи: в час после полуночи, выйдя из кафе, они сели в такси и громогласно потребовали от румяного водителя на французском, который от алкоголя и радости сделался красноречивым и беглым, что их следует отвезти по злачным местам, наиболее посещаемым «nos frères-vous comprenez? — les honnêtes hommes — les ouvriers»[40].

Он с улыбкой согласился, и с этого времени до рассвета они погрузились в сумасшедшее путешествие по маленьким мерзким кафе, невероятно смутное, и кафе этих было так много, и они так неразрывно запутались в огромной паутине трущоб и джунглей ночного Парижа, что позже молодые люди так никогда и не смогли воспроизвести свой обратный путь через этот лабиринт кривых переулков, в опьянении и путанице. Водитель отвез их в район, который, как позже они решили, мог находиться где-то в древних, мерзких и запутанных кварталах между Севастопольским бульваром и Ле-Халль.

И всю ночь, с часа ночи до рассвета, они бродили по опасным ночным аллеям, рядом с закрытыми ставнями фасадов древних, злых, похожих на уродливых старух домов, и останавливались при каждом броском блеске света, чтобы войти в очередную грязную подворотню, где было какое-нибудь бистро или бар, где мрачные мужчины со злыми лицами угрюмо изучали их из-за барной стойки и наливали им грязными руками дешевый мерзкий коньяк в маленькие жирные стаканы. В этих местах всегда была злобная, жирно слащавая и соблазнительная музыка аккордеонов, хриплые вопли «браво» и аплодисменты. Там можно было купить металлические жетоны, десяток на пять франков, и отдать их неряшливой сирене без верхних зубов, чтобы она потанцевала для клиента, а еще там было много солдат: негры из колоний, с кожей цвета черного дерева, встречались чаще всего. А еще там были люди в кепках и шарфах, со злыми хитрыми глазами, которые постоянно смотрели на них.

С места на место, от подворотни к подворотне, через этот огромный опасный лабиринт ночи, продвигался их дикий разврат. Через некоторое время они заметили, что, куда бы они ни шли, два жандарма следовали за ними, спокойно стояли рядом в баре и вежливо и искренне принимали напитки, которые они всегда покупали для них, и всегда были там, когда они переходили в следующее заведение. И румяный и добродушный таксист тоже всегда был там, и он тоже всегда пил с ними и всегда говорил со здоровым удовлетворением:

— Mais oui! Parbleu! A votre santé, messieurs![41]

Серый изможденный рассвет озарил холодные серые воды древней, узкой, протекающей между огромными каменными стенами Сены, обшарпанные крутые фасады старых закрытых ставнями домов в Латинском квартале, узкую угловатость тихих улиц. В районе Монпарнаса они вышли на углу бульвара Эдгара Кине и потребовали расчет. У них оставалось менее пятидесяти франков; они взяли все эти грязные и надорванные пятифранковые купюры, медные монеты в один и два франка, и еще по десять, двадцать пять, пятьдесят сантимов, все это высыпали ему в руки и стояли виноватые, тихие и пристыженные перед таксистом, у которого на лице отразились удивление и упрек, потому что он обслуживал их хорошо и верно в течение всего этого слепого калейдоскопа ночи, а ведь был канун Нового года, и они были пьяны и веселы, и, как он думал, были богатыми американцами, и он нанялся к ним, чтобы хорошенько заработать, и, очевидно, ожидал больше.

— Уж извините, это все, что у нас есть, — сказали они.

И тогда этот румяный здоровяк сделал то, что, пожалуй, редко встречается в истории французского такси и что они никогда не забывали впоследствии. После момента изумления, когда он смотрел на маленькую кучку банкнот и монет в его широкой ладони, он вдруг засмеялся громко и весело, подбросил деньги в воздухе и поймал их на лету, отделил пятифранковую купюру, положил в карман остальные, вернул пятифранковую Старвику и весело сказал на ломаном английском:

— Все в порядке! Вы двое мальчиков есть принять это и купить себе завтрак, чтобы хорошо протрезветь. С Новым годом! — и с дружеским прощальным взмахом руки уехал.

Они купили себе вкусные свежеиспеченные рогалики, мягкие и хрустящие, и чудесный густой горячий шоколад в небольшой кондитерской на бульваре Эдгара Кине, рядом с кварталом, где жил Старвик. Он обитал в студии, которую ему предоставили, как он сказал, «двое друзей», которых он не назвал и которые как раз «уехали из города на праздники». Студия находилась в одном из ряда одинаковых домов, расположенных в небольшой закрытой аллейке. Молодые люди вошли с улицы через калитку в стене, позвонили в колокольчик, и консьержка нажала на кнопку, которая открыла дверь. Внутри было очень тихо и спокойно, и все казалось серым в сером утреннем свете первого дня Нового года. В этом доме они были закрыты от всего города.

Наконец они вошли в студию Старвика: Юджин увидел большую комнату с наклонной крышей из серого стекла. Вдоль стен стояли картины, конечности и фрагменты незаконченных скульптур, несколько стульев и столов, а также диван-кровать. В глубине была антресоль и ведущая наверх лестница: там тоже было нечто вроде кушетки, и Старвик сказал Юджину, что он может поспать там.

Оба молодых человека уже шатались от усталости и ночного разврата: в холодном сером свете жизнь казалась черной и уродливой; они были утомлены, и им было стыдно за себя. Старвик лег на диван и заснул; Юджин поднялся на антресоль, снял одежду, скомкал ее в кучу и погрузился в глубокий наркотический сон — последствие пьянства и истощения.

Он проспал до полудня и был разбужен звуком шагов внизу, хлопаньем открывающейся и закрывающейся двери; и вдруг раздался женский голос, беззаботный, веселый, но притом властный и проницательный:

— Дорогой, мы вернулись! Добро пожаловать в наш город снова! С Новым годом! — она продолжила более спокойно, с ноткой нежной интимности: — Как твои дела?

Он услышал тихий голос Старвика, который ей отвечал, а потом низкий, отрывистый и несколько угрюмый голос другой женщины. Старвик сонно позвал Юджина, сказав ему, чтобы тот немедленно одевался и спускался вниз: когда он спустился, его уже ждали Старвик и две дамы.

Та, которой принадлежал легкий, веселый, но решительный голос, разбудивший Юджина, приветствовала его тепло и радушно, и он сразу почувствовал себя как дома. Она казалась старшей из двух, и все-таки в их возрасте не было такой уж большой разницы.

Другая женщина пожала ему руку довольно сухо и пробормотала несколько слов приветствия. Она была из тех девушек, которых можно назвать типичными обитательницами Новой Англии: крупной и темноволосой; она носила темную, серую одежду, которая выглядела как будто заржавленной; ее лицо почти все время сохраняло угрюмое, тяжелое выражение. В то время как Старвик и другая молодая мадам, чье имя было Элинор, весело болтали, темноволосая девушка сидела угрюмо и неловко в кресле и не говорила ни слова. Один или два раза они пытались заговорить с ней, но она обходилась короткими ответами, несколькими сухими угрюмыми словами и отрывистым сердитым смехом, который заканчивался, едва успев начаться, оставляя выражение ее лица снова столь же тяжелым и угрюмым.

Но в ту редкую секунду, когда она смеялась, Юджин заметил, что ее губки прелестные и алые, зубы красивые и очень белые, и на мгновение угрюмое лицо девушки осветилось лучистым нежным очарованием. Он слышал, как Фрэнк назвал ее Энн. Старвику, казалось, нравилось дразнить ее, и, когда он говорил с ней, коварный смешок прорывался в его голосе. Он обратился к Юджину (его приятное лицо покраснело от удовольствия, и коварный (мешок снова клокотал в горле) и сказал:

— Она очень красивая. Так сразу никогда и не подумаешь, но это действительно так, знаешь ли.

Энн пробормотала что-то отрывистое и сердитое, ее личико вспыхнуло, она рассмеялась коротким резким смехом, полным гнева и раздражения. Но даже этот смех оживил ее лицо такой сияющей прелестью, что Юджин увидел: то, что сказал Старвик, было правдой.

Его жизнь была поистине прекрасной в этом году. Он жил в маленькой гостинице на Рю-де-Бу-Арт. Он снял там очень хороший номер, который стоил ему двенадцать франков в день. Это был не просто хороший отель: это было то самое место, где умер Оскар Уайльд. Когда кто-нибудь хотел увидеть знаменитый «смертельный номер», он просил, нельзя ли посмотреть на «La Chambre monsieur Ваальда», и владелец гостиницы, господин Гели, или одна из его пышечек-дочерей охотно показывали комнату.

В девять утра приходила горничная с шоколадом или кофе, хлебом, джемом и маслом — все было включено в стоимость номера. Она ставила поднос с едой на небольшой шкафчик рядом с его кроватью, где была дверца, а внутри ночной горшок. После того как она выходила, он вставал и переносил еду на столик, после чего наслаждался напитком и бутербродами. Потом он обычно возвращался в постель и спал до полудня, а иногда и позже, но в час дня Старвик и две его спутницы приходили, чтобы пообедать с ним. Если они не приходили, то обычно посылали ему пневматическую почту с уведомлением, где он может встретиться с ними. Они ходили во множество разных заведений, но везде кухня была очень хороша. Иногда они пневматической почтой приглашали его встретиться с ними в ресторане «Купол» или в «Ротонде». Когда он добирался туда, они сидели за столом на террасе, уже очень веселые и нетрезвые. Перед Старвиком на столе стояла стопка блюдечек. На каждом блюдце цифра: 3,50, или 5,00, или 6,00, или 7,50 франка, в зависимости от того, что он пил.

Обычно это был коньяк, но иногда Старвик приветствовал его булькающим смехом и спрашивал своим чувственным и сладострастным голосом что-нибудь вроде:

— Ты когда-нибудь пил Амер пикон[42]?

— Нет, — говорил Юджин.

— Ну, — говорил Старвик, — тогда ты просто обязан попробовать его. Ты действительно просто обязан, знаешь ли!

Мягкий булькающий смех снова вырывался из его горла, и Элинор, глядя на него с нежностью, улыбаясь, увещевала его:

— Фрэнсис! Ты идиот! Оставь ребенка в покое!

Потом они шли обедать. Иногда они посещали заведение, называемое «Генриетта», которое было знакомо Элинор еще с тех пор, когда она была водителем санитарного автомобиля во время войны. Часто они опять переходили реку и обедали «У Прюнье», «У Вебера», в «Кафе Режанс», «У Фуке», или в заведении, что было на полпути вверх по склону на Монмартре, на Пляс-де-Мартир. Заведение называлось «Экревисс», вероятно, из-за небольших моллюсков, которые продавались там и которые были фирменным блюдом кафе. Это было восхитительное место: они всегда ели на террасе, где могли видеть все, что происходит в скверике, и Элинор, которая посещала это кафе уже в течение многих лет, как-то сказала, как прекрасно здесь будет весной.

Зачастую они обедали в маленьких кафе, не очень дорогих и малоизвестных, но о которых знала Элинор. Она знала все обо всем: похоже, в Париже не было ничего, о чем ей бы было неизвестно. Элинор всегда говорила с местными: она сыпала французскими словами, болтая свободно, как парижанка (или, во всяком случае, как уроженка Бостона, которая превосходно говорит по-французски) — речь бойко отскакивала у нее от языка, совершенно с теми же интонациями и жестами, какие были у французов, когда она спорила с ними, говоря:

— Mais non![43] Mais non mais non mais non mais non mais non! — так быстро, что остальные спутники не могли уследить за ее речью; и еще она говорила: — Oui. C'est ça![44] — и еще: — Mais parfaitement! Entendu![45] — a также: — Formidable![46] — и так далее, все в таком духе, совершенно неотличимо от настоящей француженки.

Был какой-то след веселья и юмора во всем, что она говорила и делала. У нее было «легкое отношение» ко всему, и она отлично понимала французов, которые относились к жизни так же. Ее же собственное отношение к ним было похоже на взгляд зрелого и умного человека на бегающих вокруг капризных детей. Она никогда не уставала наблюдать за ними и указывать на их причудливые и странные манеры: если веселый владелец ресторана подбегал к их столу и гордо пытался говорить с ними на искаженном английском, она качала головой резко, с легкой улыбкой, кусая нижнюю губку, и говорила с легкой и нежной ноткой юмора в голосе:

— О, какая прелесть! Он хочет говорить по-английски!.. Ну какой же он лапочка!.. Нет, нет! — она быстро прерывала всякого, кто пытался заговорить с ним по-французски. — Пожалуйста, пусть он продолжает, бедняжка! Он так этим гордится!

И опять она, говоря это, качала головой, закусив нижнюю губу, с нежной, удивленной легкой улыбкой. Фрэнсис отвечал:

— О, да! — с энтузиазмом и с выражением прямой, серьезной, почти скорбной искренности. — А как он велик в этом, как прост и велик во всем, что он делает!.. Заметили ли вы этот прекрасный жест его руки? Я имею в виду, он будто персонаж картины Чимабуэ… на самом деле, знаете ли, — искренне сказал он. — Столетия жизни и традиций, воплощенные в одном жесте, и он вполне осознает это. Он велик, он на самом деле будто сошел с картины Чимабуэ, — сказал он с крайней серьезностью, глядя на француза печальным, искренним взглядом. — Это действительно совершенно невероятно.

— Совершенно, — подтвердила Элинор, которая с причудливой легкой улыбкой наблюдала за официантом с кустистыми усами, как он наклонился с молитвенным благоговением, помешивая ингредиенты в салатнице. — О, Фрэнсис, дорогой, смотри, — прошептала она, кивнув в сторону официанта. — Разве ты не любишь смотреть на них?.. Ты ведь просто обожаешь смотреть, как они это делают?.. Я имею в виду, знаешь ли! Ну где? Где? — воскликнула она с жестом полной капитуляции, — где вы могли бы найти что-нибудь подобное в Америке?.. Я имею в виду, вы бы просто не могли найти таких людей! Вот и все.

— Совершенно! — повторил Фрэнсис кратко. И, обратившись к Юджину, он сказал с впечатляющим выражением абсолютной печальной серьезности: — И это действительно самое главное. Это действительно, знаешь ли, главное. Удивительно видеть, сколько они могут выразить в одном жесте. Я имею в виду, все Самое Главное. Это действительно так.

— Фрэнсис, — отвечала Элинор, глядя на него с веселой и нежной улыбкой и закусив губу, — Да у нас тут кое-кто еще ребенок! Вот что я имею в виду!

Вдруг она сильно прижала руку к глазам, опустила голову и будто на какой-то момент окостенела от мощного и тайного чувства. Через пару секунд, однако, она уже подняла голову, с мокрыми глазами вдруг протянула руку через стол к Юджину и, положив ладонь ему на плечо мягким изящным движением, тихо сказала:

— Ох, я прошу прощения — ты бедный ребенок!.. В конце концов, нет никаких причин, почему ты должен был бы проходить через все это… Я имею в виду, дорогой, — объяснила она мягко, — у меня дома остался прелестный ребенок, ему четыре года. Иногда что-то случается, и это заставляет меня думать о нем… Ты же понимаешь, не так ли?

— Ну да, — сказал он.

— Хорошо, — быстро и решительно сказала она с легкой вежливой улыбкой и снова похлопала его по руке. — Я знала, что ты поймешь!

Она бросила мужа и ребенка в Бостоне и приехала сюда, чтобы быть с Фрэнсисом; нечто роковое витало в воздухе, но она всегда оставалась крайне храброй и доблестной по этому поводу.

Как Фрэнсис говорил Юджину, когда они пили вдвоем как-то раз в кафе:

— Это то еще сумасшествие — Бостон!.. Восхитительное сумасшествие — Бостон!.. Я имею в виду, то, что они творят, — житель Бостона способен въехать на лошади по ступенькам главного входа в здание Парламента… Я хочу сказать, они великие люди, знаешь ли! — воскликнул он с огромным энтузиазмом. — Они не останавливаются ни перед чем. Это просто невероятно! Действительно, знаешь ли!

Все были очень смелыми, доблестными и не останавливались ни перед чем, а французы были обаятельными, очаровательными, и Париж был идеально подходящим фоном для этой компании. Это была прекрасная жизнь.

Элинор приняла на себя ответственность за все. Она контролировала деньги, планирование, сделки с необычайно скупыми, изобретательными и коварными французами и даже заказ еды в ресторанах.

— Это действительно удивительно, знаешь ли, — сказал Старвик, — как она заходит куда-нибудь, и всё и вся падают к ее ногам через какие-нибудь четыре минуты… Действительно, Джин, видел бы ты нас в тот день, когда она договаривалась с сотрудником автомобильного агентства на Шаз-Элизе насчет сдачи в аренду автомобиля… На самом деле я уж было начал сочувствовать ему, еще до того, как эти переговоры закончились… Он все бросал этакие многозначительные и довольно горькие взгляды, полные упрека, на меня, — сказал Старвик, заливаясь своим клокочущим мягким смехом, — как если бы он думал, что я предал его, не пришел к нему на помощь… Было что-то очень жестокое в том, как она с ним разговаривала… Как большой кот играет с мышкой… Это так на самом деле, знаешь ли, — сказал Старвик серьезно. — Она может быть совершенно безжалостной, когда сталкивается с такими задачами, — добавил он. — Она действительно может, знаешь ли… Что делает ее еще более удивительной, я имею в виду, когда ты пытаешься понять, какая она на самом деле. Ведь она может быть и совсем другой, — сказал он с простой и трогательной серьезностью. — Я имею в виду сострадание — она бывает совершенна, как китайская богиня Бесконечного Сострадания, которую они выставляют в Бостоне. Это действительно так, знаешь ли. Это довольно удивительно, — искренне сказал он, — особенно если учесть ее происхождение, ее окружение. Это действительно так, знаешь ли. Она великий человек, просто потрясающий! Это совершеннейшее сумасшествие — Бостон. Это действительно так.

Конечно, было очень приятно находиться в руках такого капитана. Элинор все делала с красивой спокойной уверенностью, так что все казалось необычайно легко. Не было никаких трудностей относительно обычаев и языка, никаких странных тайн и сложностей дорожного движения, торговли и коммерции, так сводящих с ума и непонятных для большинства американцев, — все это Элинор прекрасно понимала. Иногда она просто качала головой и закусывала губу, улыбаясь. Иногда она смеялась сочным удивленным смехом и щебетала:

— Это полное сумасшествие, конечно, — но так уж эти бедняжечки привыкли, и вы не можете их изменить… Я зною! Я знаю!.. Это просто невероятно, но они всегда будут такими, и мы просто должны использовать эту данность наилучшим образом.

Она была крепкая женщина около тридцати лет, которая на вид казалась намного старше. Элинор имела обыкновение одеваться очень просто и всегда носила довольно старую шляпку с кокардой, которая придавала ей вид какого-то солдата восемнадцатого века. Это впечатление «взрослости» усиливалось от вида ее тяжелой, уже совсем не девичьей фигуры, и сильной властности ее лица, которое, несмотря на ее добродушную, веселую и лукавую улыбку и вечное бостонское остроумие, указывало на тщательно контролируемое напряжение, сдержанность и всегда натянутые нервы человека упорного, решительного и волевого, который всегда действует с аристократическим изяществом и мужеством.

Несмотря на ее тяжелую фигуру, грубую и довольно нездоровую на вид кожу, она была очень интересной женщиной, и в ее улыбке, голосе, ее игре ума, и даже в стремительных проблесках злобы и агрессии, которые периодически вспыхивали, ударяли и исчезали еще до того, как у их жертвы появлялся шанс парировать или защищаться, сквозила невероятная женственность. Нет, эта женщина не вызывала каких-либо чувственных желаний: хотя она бросила мужа и ребенка, чтобы следовать за Старвиком во Францию, и, как считала даже ее собственная семья, стала его любовницей, — невозможно было представить ее в такой роли. И по этой причине, может быть, было что-то уродливое, темное и зловещее в их отношениях, что Юджин очень хорошо ощущал, но не мог определить. Он сознавал, что Элинор не хватает привлекательности и желания чувственной женщины, как и Старвику, казалось, не хватает похоти и страстности чувственного мужчины; и поэтому-то в их отношениях было нечто, идущее из самой темноты, — костры эмоций, тлевшие в туманных болотах, что-то ядовитое, порочное, злое и даже полное смерти.

Тем не менее было прекрасно находиться рядом с Элинор, с ее веселостью, ловкостью и обаянием, с ее огромной уверенностью и способностью брать на себя ответственность за все. В это время все в жизни казалось простым, гладким и легким; не было никаких унылых осложнений, весь мир был как огромная устрица, готовая раскрыть свои створки; Париж представлялся огромным кладом непрестанной радости и восторга. Было, например, очень хорошо сидеть с ней в ресторане и позволять ей самой сделать заказ.

— Ну а теперь, дети мои, — говорила Элинор своим звонким, веселым, но при этом авторитетным тоном, глядя на меню. Она чуть-чуть хмурилась, комично изображая прилежное внимание, но легкая улыбка продолжала играть на устах. — Вы, остальные, можете заказать то, что вам нравится, но мамочка собирается начать с рыбы и бутылки Вувре… Я помню, что это вино очень недурно здесь… — Le Vouvray est bon ici, n'est-ce pas?[47] — спрашивала она, обратившись к официанту.

— Mais oui, madame![48] — подтверждал он с видом искреннего энтузиазма. — C'est une spécialité[49].

— Bon[50], — отвечала она решительно. — Alors, une bouteille du Vouvray pour commencer…[51] Что скажут остальные, вы согласны, дети мои? — уточнила она, глядя по сторонам. Они согласно кивали.

— Bon… bon madame! — официант тоже энергично утвердительно кивал, записывая заказ. — Vous serez bien content avec le Vouvray… et puis?[52] — он вопросительно посмотрел на нее: вежливо и уважительно. — Pour manger?[53]

— Pour moi, le poisson, — сказала Элинор, — le filet de sole… n'est-ce pas… marguery?[54]

— Bon, bon, — с энтузиазмом одобрил официант и записал: «Un filet de sole — Marguery — pour madame»[55].

— Et pour monsieur?[56] — спросил он, вежливо поворачиваясь к Юджину.

— La même chose[57], — сказал доморощенный лингвист опрометчиво: и даже несмотря на то, что официант кивнул с энтузиазмом, и сказал:

— Bon. Bon — parfaitement![58], — и спокойно начал записывать, остальные начали смеяться над ним. Старвик с его бурлящим, клокочущим смехом, Элинор со своей веселой игривой улыбкой; и даже лицо Энн, вечно темное, с его угрюмой красотой, вдруг осветилось коротким и почти сердитым смехом, и она сказала:

— А ведь он не сказал еще свое второе коронное слово! Юджин, что же ты не скажешь официанту, чтобы он принес тебе маундиаунс, или как ты это говоришь?

Она иронично передразнила, как юноша произносил это слово.

— А что такого с mendiants? Насколько я помню, десерт из винных ягод, изюма и орехов, очень вкусный, — сказал он, хмуро глядя на Энн. — В чем была шутка?

— Ни в чем, — сказал Старвик, кипящий от смеха. — Очень вкусный десерт. На самом деле, знаешь ли, — сказал он серьезно. — Только мы вот все интересуемся, не хочешь ли ты выучить какое-нибудь другое слово по-французски и заказать что-нибудь еще…

— Я знаю много других слов, — возразил он сердито. — Только как, интересно, я смогу хоть когда-нибудь использовать их, если вы начинаете смеяться надо мной каждый раз, когда я открываю рот? Я не вижу, над чем тут так весело смеяться, — с обидой сказал он. — Эти французы, между прочим, понимают, что я хочу сказать, — продолжал он. — Ecoute, garçon, — умоляюще сказал он внимательному, улыбающемуся официанту. — Vous pouvez comprendre…[59]

— Каумпрандр… — издеваясь, передразнила Энн.

— Vous pouvez comprendre — ce-que-je-veux-dire?[60] — с трудом, но упорно договорил Юджин.

— Mais oui, monsieur! — воскликнул официант с безупречной ободряющей улыбкой. — Parfaitement. Vous parlez très bien. Vous êtes ici à Paris depuis longtemps?[61] — спросил он.

— Depuis six semaines[62], — ответил Юджин гордо.

Официант поднял руки и брови в красноречивом жесте, полном изумления и недоверия.

— Mais c'est merveilleux![63] — вскричал он, и, пока другие насмехались над Юджином, юноша сказал с горьким сарказмом:

— Не все ведь могут быть такими прекрасными опытными экспертами в французском, как вы; в конце концов, я не путешествовал столько, сколько вы, я никогда не имел таких возможностей. И даже если после шести недель моего пребывания здесь есть еще слова на французском, которых я не знаю… Тем не менее я буду говорить те, которые я знаю, — вызывающе сказал он, — и лучше бы никому не пытаться остановить меня.

— Конечно, будешь, дорогой! — быстро и плавно сказала Элинор, положив свою ладонь на его руку легким движением. — Не позволяй им дразнить тебя!.. Я думаю, что это подло с вашей стороны, — сказала она укоризненно. — Пусть бедняжка практикует свой французский, если ему так хочется, я думаю, что это мило!

Юджин посмотрел на нее с красным, сердитым лицом, пока Старвик давился смехом. Юноша пытался придумать, что бы такого ей сказать в ответ, но, как всегда, она была слишком быстра для него, и, прежде чем он смог придумать что-нибудь меткое и многозначительное, она уже перескочила на другую тему, легкая и стремительная, как лезвие рапиры:

— А теперь, дети мои, — она снова изучала меню, — что же у нас будет после рыбы… кто хочет мясо?

— Мне не нужно рыбы, — сказала Энн, глядя исподлобья на меню. — Я возьму… — вдруг ее темное, угрюмое, но такое благородное и красивое лицо снова исказилось коротким и почти сердитым смехом, — я буду аумлет, — язвительно передразнила она, глядя на Юджина.

— Бери свой аумлет, если хочешь, — пробормотал он, — я, между прочим, его так не произношу.

— Pas de poisson[64], — тихо сказала она официанту, — принесите омлет.

— Bon, bon, — он энергично закивал и записал. — Une omelette pour madame. Et puis après[65], — уточнил он.

— Rien[66], — сухо сказала девушка.

Он выглядел слегка удивленным и даже уязвленным, но потом повернулся к Юджину и все так же вежливо спросил:

— Et pour monsieur?.. Après le poisson?[67]

— Donnez-moi un Chateaubriand garni[68], — сказал он.

И снова Энн, чья голова до того угрюмо утыкалась в меню, вдруг посмотрела на него и засмеялась своим коротким, почти сердитым смехом, который, казалось, осветил нарастающим, но в то же время мгновенным сиянием всю темную и благородную красоту ее лица.

— Боже мой! — воскликнула она. — Я так и знала! Если не mendiants, то он непременно закажет Chateaubriand garni.

— Не забудь еще «Nuits St. Georges», — сказал Старвик, булькая своим клокочущим смехом, — это нам еще предстоит!

— Когда он закончит, — сказала она, — во Франции не останется ни стейков, ни изюма!

И она несколько секунд смотрела на Юджина с лучезарной улыбкой, которая преобразила ее лицо благородной и нежной красотой. Но потом она почти сразу же снова опустила голову, придав своему лицу привычное выражение, тяжелое и почти угрюмое, которое предполагало что-то немое, яростное, молчаливое, запертое в ее душе, которое она никак не могла выпустить наружу, от которого она не могла освободиться.

В ту же минуту он ответил ей хмурым, обиженным взглядом, и вдруг его плоть, кровь, и мозг, и сердце, и дух, и вся его жизнь онемели от любви к ней.

— А теперь, дети мои, — продолжала щебетать Элинор весело, изучая меню, — какой салат вы собираетесь… — она быстро подняла голову, поймала взгляд Старвика, и сразу же их взгляды обратились на двух их спутников. Молодая женщина по-прежнему глядела в стол угрюмым, темным, немым, молчаливым взглядом, а юноша пожирал ее глазами, от выражения которых весь мир погиб и в котором не было места ни времени, ни памяти.

…Темная Елена, горящая в моем сердце навсегда.

— L'écrevisse, — прочитал Юджин, старательно изучая меню. — А что это означает, Элинор?

— Ну, дорогой, я скажу тебе, — ответила она тоном одновременно серьезным и при этом веселым и легким. — Écrevisse — это какое-то местное ракообразное, которое они ловят здесь, вкусный мелкий крабик, но гораздо, гораздо лучше, чем все, что есть у нас в Америке.

— Тогда название места означает «Краб» на самом деле, так, получается? — спросил он.

— Остановите его, кто-нибудь! — закричала она слабо. — Ах ты варвар! — продолжала она с легкой укоризной. — Это вовсе не то же самое.

— Это действительно не то же самое, знаешь ли, — сказал Старвик, обращаясь к нему с серьезным видом. — Качество названий совершенно разное. Это действительно так… Разве это не удивительно, — продолжал он с какой-то тихой откровенностью, — насколько гениально они придумывают имена и названия? Я имею в виду, даже в простейших словах они могут показать весь дух нации. Я имею в виду, даже взять вот эту площадь, — указал он коротким жестом, — La Place des Martyrs[69]. В этих двух словах просто все! Это действительно просто невероятно, когда вы думаете об этом, — сказал он несколько загадочно. — Это действительно так!

— Именно! — поддакнула Элинор. — Ах, дети мои, если бы только сейчас была весна и я могла организовать вам плавание вниз по Сене, мы бы побывали в очаровательном месте под названием La Pêche Miraculeuse!

— А это как переводится, Элинор? — снова спросил Юджин.

— Ну, дорогой, — сказала она, показывая всем своим видом, что она сдается и готова терпеть эти глупые вопросы, раз уж больше ничего не остается, — если тебе непременно хочется знать перевод, я полагаю, по-английски это будет «Чудесный улов», улов в смысле рыбалки, знаешь ли. Только это не передает всего значения. Было бы кощунством назвать так это заведение. Это означает La Pêche Miraculeuse, ни больше ни меньше. Это совсем непереводимо. Это действительно так!

— О, да, — воскликнул Старвик с энтузиазмом, — и даже их простейшие названия — названия улиц, и городов, и всяких мест: L'Etoile, например, какие они великие и простые! — тихо сказал он. — И какие прекрасные. Вся сущность и величие пространства в этих словах, — заключил он искренне. — Это действительно так, знаешь ли.

— О, конечно! — поддакнула Элинор. — Ты не можешь назвать это место «Звезда», знаешь ли. Это ничего не значит. Но L'Etoile идеально. Оно просто не могло быть ничем иным!

— Совершенно! — лаконично сказал Старвик, а затем, повернувшись к Юджину с выражением печальной поучительной искренности на лице, продолжал: — А та женщина в «Le Jockey Club» вчера вечером, которая пела песни, знаешь ли, — продолжал он с коварной серьезностью, но при этом его голос слегка дрожал, а лицо его заливалось краской, — насчет которой ты все хотел узнать, о чем… О чем она говорит? — тихий смех сотряс его и заставил еще больше разрумяниться.

— Совершенная гадость с его стороны, конечно! — закричала Элинор с веселым ужасом. — И все время, бедняжка, он хотел знать, что значит то или иное слово… Знаешь, Юджин, я уже было собиралась бросить чем-нибудь в тебя, если бы ты продолжал в том же духе… Если бы я должна была переводить все это, думаю, я бы просто упала в обморок прямо там.

— Я знаю, — сказал Старвик, заливаясь своим булькающим смехом. — Я случайно поймал твой взгляд, он был действительно совершенно смертоубийственный! И страшно забавный! — добавил он. Обращаясь к своему другу, он продолжал, уже серьезно: — Но на самом деле, Джин, это довольно глупо продолжать спрашивать о значении каждого слова. Это правда глупо, знаешь ли. И это так необыкновенно, — настойчиво сказал он, — что такой человек, как ты, с твоим уровнем понимания, так зануден и глуп в этом отношении. Это действительно так.

— Почему? — прямо и довольно угрюмо спросил Юджин. — Что плохого в желании узнать, что люди говорят, когда я не понимаю иностранный язык? Если я не буду спрашивать, как я смогу выяснить смысл?

— При чем здесь это?! — запротестовал Старвик с нетерпением. — Смысл совсем не в этом. Ты так ничего не поймешь! Ничего не поймешь, — укоризненно повторил он. — Весь смысл этой песни вчера вечером был не в словах, а в ее общем значении. Если ты попытаешься перевести ее на английский язык, ты потеряешь ее дух. Разве ты не видишь, — продолжал он искренне, — смысл не в переводе слов. Ты не можешь перевести такую вещь, ты действительно не можешь… Если ты попытаешься перевести ее, ты получишь какой-то грязный и отвратительный щебет.

— Но пока это поется на французском, это красиво? — саркастически заметил Юджин.

— Вот именно! — отвечал Старвик с нетерпением. — И это очень глупо с твоей стороны не понимать этого, Джин. Это действительно так. Весь дух и качество этой песенки такие французские… Такие совершенно французские, — воскликнул он высоким, почти женственным голосом, — что в момент, когда ты попытаешься перевести ее, ты потеряешь все… Нет ничего отвратительного в этой песне, если слушать ее по-французски — слова ничего не значат, ты не обращаешь внимания на слова; удивительно то, что ты просто забываешь их… Это вся песня в целом, ее тон, качество… В некотором смысле, — добавил он глубокомысленно, — этой вещи в оригинале присуща огромная невинность… Это действительно так, знаешь ли. И так обидно, что ты не видишь этого… Действительно, Джин, эти твои вопросы, которые ты все продолжаешь задавать, о словах, названиях и значениях становятся утомительными. Ну на самом деле… И все эти книги, которые ты продолжаешь покупать и пытаешься переводить с помощью словаря… Как будто надеешься когда-нибудь что-нибудь понять. Я имею в виду, на самом деле понять, — глубокомысленно сказал он, — таким образом!

— Я думал, именно таким образом и можно научиться понимать язык, — возразил Юджин.

— Да ничего подобного! — закричал Старвик. — Вот в этом все и дело! В действительности так ты не узнаешь ничего, ты упустишь весь дух французской речи так же, как ты упустил дух этой песни, и так же, как упустил главный смысл, когда попросил Элинор перевести тебе «La Pêche Miraculeuse»… Просто удивительно, что ты не видишь этого… Следующий шаг вниз, знаешь ли, — заключил юноша саркастически, захлебнувшись булькающим коварным смехом, — это разве что записаться на курс уроков, — он задохнулся, его румяное лицо от смеха густо покраснело, — на курс лекций в языковой школе Берлитц!

— О, но он совершенно точно способен на это! — воскликнула Элинор с веселым осуждением. — Я бы не усомнилась в этом ни на мгновение… Мой дорогой, — жизнерадостно сказала она, обращаясь к Юджину, — я никогда не встречала еще такой жажды знаний. Это просто удивительно! Этот милый ребенок хочет знать значение всего, — продолжала она, изучая его удивленным взглядом, — и его уверенность в обширности моих знаний французского весьма трогательна. На самом деле я чувствую, что недостойна ее, дорогой, — щебетала она коварно и немного иронично. — Я не заслуживаю ее совсем!

— Мне очень жаль, если я докучаю тебе своими постоянными вопросами, Элинор, — сказал он.

— Но ты не докучал! — запротестовала она. — Дорогой, ты ни минуты не докучал мне своими вопросами! Я люблю на них отвечать! Просто я настолько не знаю, что отвечать… Но послушай, Джин, — продолжала она хитро, — что если тебе попробовать забыть на некоторое время — ну, в некотором роде забыть об этих словах и смыслах — и попробовать обращать внимание на дух французской речи?.. Не мог бы ты, а, дорогой? — попросила она мягко, и пока он смотрел на нее с раскрасневшимся лицом, не в силах найти готовый ответ на ее ловкую, элегантную иронию, она быстро положила свою руку и похлопала его по руке, а потом, кивнув с видом стремительной окончательности и удовлетворения, сказала:

— Хорошо! Я так и знала, что ты сможешь!.. Он действительно такой душка, когда хочет, не так ли?

Старвик разразился клокочущим злым смехом при виде сердитого и обиженного лица Юджина, затем серьезно продолжал:

— Но их гениальность в отношении названий просто удивительна! Я имею в виду, даже в названия своих городов они вкладывают такое колоссальное значение… Что может быть более парижским, — сказал он тихо, — чем название Париж?.. Все качества этого места отражены в названии. Или Дижон, например. Или Реймс. Или Каркассон. Весь дух Прованса в слове Прованс: какое другое название может более полно выразить суть этого места, чем это? Оно вызывает в мозгу образ этого места, его жизнь, его народ, его своеобразный аромат… И насколько же мы отличаемся от них в этом отношении… Я имею в виду, — его голос поднялся и зазвучал со страстной убежденностью, — можно сказать, почти что вся разница между нами — чего нам не хватает, и что есть у них — это нечто, что случилось с нами, очевидно, от наших дурацких названий… Это на самом деле так, знаешь ли, — искренне сказал он, вновь обращаясь к своему другу. — Наиболее важная вещь!.. Как суровы и бессмысленны большинство названий в Америке, Юджин, — продолжал он тихо. — Как адреса, напечатанные на тысяче конвертов сразу штамповочным аппаратом… Ярлыки, с помощью которых можно определить то или иное место, но не более того, никакого смысла… Напомни, — тихо спросил он, помолчав, — как называлась та маленькая деревня, где родился твой отец? Ты говорил мне один раз, я помню… Дело в том, что все, о чем я сейчас говорю, все, что неправильно с нами, американцами, — все было в этом названии. Как она называлась?

— Мельница Бранта, — ответил другой молодой человек.

— Есть такое, — сказал Старвик устало и сухо. — Человек по имени Брант имел мельницу, и поэтому они назвали это место Мельница Бранта.

— Что в этом плохого?

— О, ничего, я полагаю, — сказал Старвик спокойно. — Все просто идеально… Мельница Бранта, — повторил он с ноткой горечи в голосе, произнося это название сознательно грубо и некрасиво. — Это просто название… Набор букв, чтобы обозначать место… Идеально, чтобы написать на письме, и письмо дойдет до адресата… Я предполагаю, это именно то, для чего придумывают названия. Ну вот, типа, Геттисбург: наверное, человек по имени Геттис имел дом или ферму, и поэтому они назвали город в честь него… А твоя мать? Как называется то место, откуда она родом?

— Это было место, называемое округ Янси.

— Есть такое, — опять сказал Старвик, — а название города?

— Там не было никакого города, Фрэнк. Это была просто маленькая деревня на перекрестке под названием Плющевы Развилки.

— О, нет! — легкий бостонский акцент Элинор, ее голос, полный изумленного веселья, продолжал жизнерадостно звенеть. — Это же не может быть правдой! Вы двое, ну скажите же, что не может!

— Да ничего подобного! — возразил Старвик тоном мягкого, но серьезного несогласия. — Еще как может. Плющевы Развилки, это же вовсе не плохо. Это действительно удивительно хорошее название, если сравнивать с большинством других. Оно даже имеет, — он сделал паузу, как будто внимательно смакуя слово, — некое качество, некую оригинальность… Но Янси, — он снова остановился, в его груди внезапно поднялся, прорываясь наружу, клокочущий хохот, и на мгновение его приятное румяное лицо запылало от смеха, — Я-а-анси! — с нарочитой злобой он произнес это слово грубым, деревенским тоном. — Боже! Как это ужасно! — откровенно сказал он, обращаясь к собеседнику. — Как грубо! Как глупо! Как банально!.. А какие еще названия есть там, откуда ты родом, Джин? — продолжал он, успокоившись, после короткой паузы. — Я уверен, что ты еще не раскрыл нам всего, — сказал он. — Там должны быть и другие такие же прекрасные, как Я-а-анси!

— Ну, да, — сказал Юджин, широко улыбаясь, — у нас есть хорошие названия: вот, скажем, Сэнди Муш, Лысина Хупера и Маленькая Мамалыга. Еще у нас есть такие названия, как Бивердам, и Бальзам, и Скала Дымоход, Крэгги, Писга или Крыса. У нас есть такие названия, как Старый Форт, Гикори и Брайсон-Сити; у нас есть Клингманс-Доум и Маленькая Швейцария; у нас есть Крашеная Скала, Гора Салюда и Ущелье Сковородки…

— Прекрати! — закричала Элинор, зажимая уши пальцами с нарочито потрясенным видом. — Ущелье Сковородки! О, но ведь это ужасно!

— Да это просто идеально! — спокойно ответил Старвик. — Вся суть места в этом названии. А еще в великом и благородном штате, откуда я родом, — нотки усталой горечи в его голосе обозначились ярче, — там, где вздымаются высокие горы и глубокие ущелья, у нас есть Кеокук, Каир и Пеория! — Юноша сделал паузу, его печальные глаза застыли, глядя серьезно и задумчиво, на мгновение его приятное румяное лицо исказила звериная гримаса боли и растерянности.

Когда он снова заговорил, его голос был усталым, тихим и полным горечи презрения.

— Я родился, — сказал он, — в большом и благородном городе Блумингтон, но, — дикая ирония в его голосе стала ярче, — в очень нежном возрасте я переехал в Молин. И теперь, слава богу, я нахожусь в Париже, — он снова немного помолчал, а затем продолжил тихим и почти безжизненным тоном: — Париж, Дижон, Прованс, Арис… Янси, Мельница Брандта, Блумингтон, — он повернулся и спокойно посмотрел на другого юношу. — Юджин, ты же видишь, что я имею в виду, не так ли? Все очевидно.

— Ну да, — ответил юноша, — полагаю, вы все правы.

Они сидели за столом в одном из ночных заведений Монмартра. Место было тесное и жаркое, полное позолоты и блеска, тяжелое от этого особого нездорового соблазнительного аромата ночи, который исходит от парфюмерии, вина, коньяка и эротического отравления ночного злачного места. Все там было чрезмерно ярко, все было залито золотым сияющим светом, который производил со всем, чего он касался: с позолотой, мишурой, скатертями, натуральными цветами кожи и одежды людей, лицами мужчин и плотью женщин — некие злобные, но странно захватывающие преобразования.

Оркестр только что закончил играть произведение, которое все в Париже пели в этом году. Это была веселая звенящая песенка, которую сделала знаменитой певичка по имени Мистингетта: она называлась «Са, c'est Paris»[70] и слышалась буквально отовсюду. Одинокие путники насвистывали ее, когда шли домой поздно ночью по тихим улочкам Латинского квартала; ее напевали таксисты, официанты и женщина в кафе. Ее играли постоянно в аранжировке для флейт и скрипок танцевальные оркестры в ночных клубах Монмартра и Монпарнаса. А в переливающихся ритмах аккордеона ее можно было услышать и в больших танцевальных залах, таких как «Дансинг Булье», и в маленьких барах, забегаловках, кафе, борделях и дансингах в отвратительных переулках возле рынков и близ Севастопольского бульвара.

Несмотря на все веселые звенящие переливы, эта мелодия была своего рода напоминанием о печали и смерти. Это была одна из тех песен, которые, кажется, вызывают идеально — и невозможно понять, почему — в памяти все цвета, жизнь и ароматы места и времени, как ничто другое на земле не может этого сделать. Юджина эта песня потом долго преследовала, вызывая в памяти воспоминания о Париже и его жизни в тот год, воспоминания о Старвике, Элинор и Энн.

Песня олицетворяла для него смертельный исход чего-то бесценного, безвозвратно утерянного, полного горькой радости и страдания. Так мы можем чувствовать себя в двадцать четыре года, когда понимание краткости человеческой жизни впервые приходит к нам, когда мы впервые познаем разорение и поражение, когда мы впервые понимаем то, чего никогда не знали раньше: что для нас, как и для любого другого живого человека, все проходит, все потеряно, все тает в наших руках, как дым; когда мы понимаем, что любой момент красоты несет в себе семена своей собственной мгновенной смерти, что любовь уходит за мгновение до того, как нам кажется, что мы обладаем ей, что молодость проходит, прежде чем мы толком успеваем ее познать, и что, как и любой другой человек, мы должны стареть и умереть.

Оркестр закончил играть эту мелодию, и танцоры засобирались к своим столикам с отполированного сотнями ног маленького танцпола; в этот момент Старвик позвал дирижера оркестра к своему столику и попросил его сыграть одну любимую песню. Это было произведение под названием «Мой Чили Бон Бон»; оно не было новым, Старвик впервые услышал его несколько лет назад в Бостоне, но, как и предыдущая, эта мелодия была беременна скорбной предрешенностью места и времени; в ее гротескных словах и навязчивой мелодии было ощущение чего-то безвозвратного, полной капитуляции и преднамеренной потери, сознание обреченности. Две мелодии вместе полностью иллюстрировали всю суть этого года жизни этих четырех людей: для Старвика на самом деле «Чили Бон Бон» идеально выражала полную фатальность, в которую теперь погрузилась его жизнь, и какую-то чувственную инерцию его воли.

Дирижер кивнул с улыбкой, когда Старвик попросил его сыграть песню, вернулся, несколько секунд посовещался со своими музыкантами и, сам взяв в руки скрипку, начал играть. Пока играл оркестр, дирижер направился к их столику и, гибко покачиваясь с бесконечной пластичностью и грацией, которую, кажется, скрипка придает всем скрипачам, встал перед двумя женщинами, как будто предлагая эту плачущую, навязчиво скорбную и захватывающую музыку в дар, в знак восхищения их очарованием.

Элинор, выстукивая мелодию пальцами по скатерти, напевала себе под нос слова песенки беззаботно и рассеянно; Энн сидела тихо, полная темного, мрачного внимания; Старвик на другом конце стола отвернулся от своих спутников, вольно скрестил ноги… его румяное лицо покраснело от волнения, глаза неподвижно смотрели на музыкантов невидящим, чуть влажным взглядом.

Пока музыканты играли, приятное, румяное лицо Старвика исказилось гримасой безымянной тоски и недоумения, которую Юджин видел так много раз до этого и в которой можно было прочесть ощущение трагического поражения, разочарования, предчувствие надвигающейся беды.

Когда дирижер закончил и оркестр перестал играть мелодию, Старвик устало повернулся, лениво протянул руку через стол к Энн и, небрежно пошевелив пальцами в характерном жесте, тихо потребовал:

— Дай мне немного денег!

Она покраснела, открыла сумочку и угрюмо спросила:

— Сколько ты хочешь?

Усталое нетерпение Старвика было продемонстрировано более явно: он пошевелил расслабленными пальцами в какой-то приказной манере и, забулькав своим тихим смехом при виде ее угрюмого лица, зашептал, высмеивая ее «скупость»:

— Дай, дай, дай… Деньги, деньги, деньги… — сказал он, злорадно понизив голос, и снова разразился богатым, клокочущим смехом, глядя на нее.

Сильно покраснев, девушка бросила пачку банкнот на стол с почти злобной силой; он принял их вяло, отсчитал сверху 300 франков и передал их так же лениво дирижеру, который ответил поклоном, красноречиво демонстрирующим обожание, а затем, не сочтя нужным даже пересчитать их, Старвик небрежно сунул остаток купюр в карман.

— Энн! — укоризненно сказал он. — Я очень обижен!

Он помолчал, поток его клокочущего тихого смеха быстро нарастал, заливая его румяное лицо краской, и он продолжал, как и прежде, с притворной тяжестью укоризны, но при этом со смехом:

— Я надеялся, — его плечи слегка дрожали, — что к настоящему моменту тонкая сторона твоей натуры, — он снова задрожал от тайного веселья, — тонкая сторона твоей натуры будет готова раскрыть себя…

— Тонкая сторона моей натуры? Да будь она проклята! — сердито сказала Энн. — Нравится тебе это или нет, я думаю, что это недопустимо так швыряться деньгами, как ты! Триста франков для того лишь, чтобы музыкант сыграл эту проклятую песню! И ты уже делал то же самое раньше, по крайней мере, десяток раз! Боже, я устала слушать эту твою «Чили Бон Бон»! — горько заключила она. — Как бы я была рада, если бы эту чертову песню вообще никогда не написали!

— Энн! — снова мягкая насмешка озвученного упрека. — Вот как, значит, ты отплатила нам за все то, что мы сделали для тебя! Не то чтобы я злюсь, но я очень, очень обижен, — сказал он мягко. — Я действительно обижен, знаешь ли.

— Ах-х! — она сделала неожиданное раздраженное движение, как будто собиралась оттолкнуть от себя стол и встать, а потом сказала сердито, предупреждающе: — Знаешь что, смотри мне, Фрэнк, не начинай снова о том, как много вы сделали для меня. С меня хватит! — яростно сказала она. — С меня хватит! — она засмеялась, коротко и жестко, с сердитым раздражением и не смогла найти слов, чтобы продолжить.

Клокотание тихого смеха Старвика было ей ответом:

— Я знаю, — сказал он, и лицо его слегка покраснело, когда он говорил, — но, в конце концов, ты тоже немного несправедлива, Энн. — Его плечи дрожали, а румяное лицо покраснело от смеха. — Я думаю, что… — сказал он мягко и снова остановился, дрожа от тихого смеха, — я думаю, что это может быть кое-что, известное нам как влияние Бикон-Хилл. И в самом деле, — продолжал он искренне, глядя на нее серьезными глазами, — ты действительно должна изо всех сил пытаться изгнать это из себя!

— Ну, Фрэнк, — воскликнула Энн сердито, привстав из-за стола, — если ты снова начинаешь что-то насчет моей скупости… — Она снова резко села, а потом разразилась тирадой, полной горькой обиды: — Я не скупая, и вы все знаете это!.. Не то чтобы я против тратить деньги или давать их тебе, когда они у меня есть… Но только я думаю, что все должны пытаться внести свою долю… Если ты думаешь, что это моя новоанглийская скупость, и больше ничего, ты можешь сколько угодно так думать… Но я всегда придерживалась такого мнения, и так всегда будет!.. Скупость! — бормотала она. — О, нет, я не такая! Я просто устала все время быть дойной коровой… Мне кажется, остальные тоже должны участвовать в оплате счетов, хотя бы иногда!

— Да ничего подобного! — вскричал Старвик голосом, полным изумленного протеста. — Я не вижу ни малейшей разницы в том, кто платит, — продолжал он мягко. — В конце концов, Энн, мы же не четыре старые девы из Бостона, запланировавшие грандиозное путешествие и заносящие каждый цент, который мы тратим, в общий гроссбух! — заявил он саркастически. — Это совершенно не тот случай. Когда четыре человека знают друг друга так, как мы, последняя вещь в мире, которой следует придавать значение, — это деньги. То, что принадлежит одному, принадлежит всем. Действительно, — продолжал он несколько нетерпеливо, — я думаю, что ты тоже понимаешь это. И мне весьма удивительно видеть, что такой человек, как ты, имеет столь приземленный, жадный взгляд на деньги. Я и не думал, что для тебя есть какая-то разница. Ты действительно должна избавиться от подобных взглядов, Энн, — тихо сказал он. — О, ты действительно должна. Потому что ты великий человек, это так на самом деле, знаешь ли!

Она покраснела, а затем пробормотала хмуро:

— А! Великий человек! К черту все! Я слышала все это раньше! Ты не сможешь меня так переубедить!

— Но ты же такая! — сказал он серьезно и настойчиво. — Ты такой великий человек. И именно это делает всю ситуацию такой жалкой!

Она снова покраснела и потом некоторое время сидела, уставившись в стол в угрюмом смущении.

— И, Энн, — продолжал Старвик мягко, начиная смеяться снова своим клокочущим злым смехом, — ты действительно очень красивая в этом красном платье, — его томный манерный голос задрожал, — и очень соблазнительная… и очень… — плечи и лицо его дрожали, когда он говорил, — ты на самом деле довольно соблазнительная, — сказал он с чувственным удовольствием и вдруг поперхнулся от смеха. Когда он взял себя в руки, то повернулся с еще красным от смеха лицом к Юджину и искренне заключил: — Это просто удивительно! Она на самом деле такая, знаешь ли! Она великолепно красивая!

— Фрэнк! — она смотрела на него пару секунд с выражением недоумения и раздражения на лице. Затем вдруг рассмеялась своим коротким, злым смехом и воскликнула с сарказмом: — Боже! По-моему, я плачу слишком высокую цену за комплименты, тебе так не кажется?

Но этот смех, короткий и злой, как бы то ни было, заставил засиять (как и всегда) ее темную и благородную красоту. Лицо девушки мгновенно преобразилось, с него исчезло его обычно тяжелое и угрюмое выражение. Щечки, которые в состоянии покоя были бледными и слегка обвисали, как у слишком полного ребенка, сейчас округлились и налились розовым румянцем; сладкий алый рот и белые зубки озарились прекрасной сияющей улыбкой. Только теперь Юджин заметил: ее серые глаза, когда она смотрела на Старвика, больше не были суровыми и сердитыми, они были затуманенными, с поволокой, и светились бездонной нежностью.

— Ты и вправду такая, — заключил Старвик спокойно, серьезно; его приятное лицо все еще было покрыто румянцем от смеха. — Ты одно из самых великолепных и самых красивых созданий, которые когда-либо жили на земле.

То, что он сказал, было чистой правдой. Красота девушки в ту ночь была почти невероятной. Она надела новое вечернее платье, которое было пошито для нее известным модельером. Платье было потрясающего красного цвета, оно окутывало ее воздушной легкостью полупрозрачной органзы; ни одно другое платье в мире не смогло бы так идеально подойти к ее темной красоте или так хорошо подчеркнуть благородные пропорции ее фигуры. Ее волосы — черные, пышные, вкусно пахнущие — были просто расчесаны на прямой пробор; Юджин заметил, что в них уже есть несколько седых прядей. Ее обычно угрюмое, по-детски округлое лицо вдруг засияло внезапной сладостью ее счастливой улыбки, отражая достоинство великодушного и честного характера.

И во всех других отношениях Энн воплощала этот странный и прекрасный союз деликатности и величия, ребенка и женщины. Кисти ее рук были длинными, смуглыми, узкими, с вытянутыми тонкими пальчиками, с маленькими и хрупкими косточками, как у птицы, но в то же время это были сильные, приятные, умелые руки. Обнаженные предплечья были упругими и нежными, как у молоденькой девушки, но Юджин видел, что ее груди не круглые и крепкие, а тяжелые, слегка обвисшие, как у взрослой женщины. Когда она встала, чтобы потанцевать со Старвиком, то оказалась выше его на голову; и все же, сияющая радостью и счастьем, которых она никогда не знала раньше, она будто плыла в руках своего партнера. Юджин представил ее амазонкой с тяжелыми бедрами, крупными руками и ногами, большими грудями, но притом остающейся существом очаровательным, нежным и сочным, как ребенок.

Они великолепно танцевали вместе: в знак уважения к Старвику оркестр снова сыграл «Чили Бон Бон»; когда они вернулись к столу, румяное лицо Старвика еще больше покраснело от эмоций, которые эта песня всегда вызывала в нем, его глаза были мокрыми от слез; высоким, страстным, почти женственным голосом он вскричал, обращаясь к Юджину:

— Господи! Разве это не великая песня! Разве она не великолепна! Это одна из самых великих песен в мире; я серьезно, знаешь ли! В ней такое же качество великого примитивного, как у примитивного Аполлона или Мадонны Чимабуэ в Лувре! Господи! — продолжал он кричать высоким женственным голосом. — Там же вся суть, вся, на самом деле! Я думаю, что это самая великая песня из когда-либо написанных!

Он налил шампанского, холодного и игристого, и выпил жадно, с мокрыми от слез глазами; лицо его пылало от глубины переживаний.

В тусклом сером свете короткого, быстро убывающего зимнего дня двое молодых людей выходили из музея, чтобы провести остаток дня до момента их назначенной встречи с дамами в распитии напитков и беседах в одном из неисчислимых соблазнительных кафе волшебного города. Выйдя из Лувра, они поймали такси и быстро понеслись по одному из мостов Сены, по узким улочкам Латинского квартала и в конце концов остановились и вышли перед кафе «Closerie de Lilas», что переводилось как «Сиреневый дворик», где они должны были позже встретить женщин.

До вечера они сидели в холодном зимнем воздухе террасы, согретые спиртным, в спорах и беседах, наслаждаясь весельем жизни и голосами людей вокруг них, празднеством жизни, которая вечно текла по улице перед ними. Все это бесценное, редкое и дорогостоящее удовольствие, появившееся как впечатление от жизни, наблюдаемой из-за столика в кафе, казалось невероятным и волшебным для этих двух молодых американцев. Скучно-серый воздух, холодный и зимний и в то же время томный и расслабляющий, наполнил их ощущением какого-то мощного, странного и нечеловеческого волнения, которое надвигалось на них.

И яркое веселье цветов, постоянные вспышки, игра жизни рядом с ними на тротуарах, запах и мощное, сладкое, отравляющее действие коньяка наполняли их ощущением мира, предающегося удовольствиям без ограничений и без стыда. Все эти составляющие, вместе с особым, несравненным коктейлем запахов — одновременно порочным и чувственным, деликатным и непристойным, — который выделяется из самой сути парижской жизни, — запахов, которые невозможно точно определить, но среди которых в спертом зимнем воздухе можно выделить ароматы дорогих духов, букеты вина, пива, коньяка, едкие ностальгические испарения французского табака, жареных каштанов, черного французского кофе, таинственных напитков, сотен ярких и пьянящих цветов и роскошной пахучей плоти женщин — мгновенно поразил двух молодых людей сладостной атмосферой этого странного и увлекательного мира.

Но, несмотря на всю магию этого пейзажа, всю уверенность и безопасность, которую присутствие Старвика всегда давало ему, призрак старых беспокойных сомнений, боль старого голода снова заворочались в душе Юджина. Почему он здесь сейчас? Зачем он приехал? Отсутствие цели в этой жизни, дремотная лень этого существования, в котором никто не работал, в котором они постоянно сидели в кафе, ели, пили, разговаривали и переходили, чтобы посидеть за другими столиками, в других кафе, и, прежде всего, странные скучные лица французов, чуждая и незнакомая жизнь этого магического города, которая была настолько соблазнительной, но настолько неизменно чужой по отношению ко всему, что он когда-либо знал, — все это теперь легло необъяснимым грузом, камнем на его беспокойный дух, вновь возродило старые чувства обнаженной бездомности, подняло в нем безымянное чувство стыда и вины, которое американец, похоже, всегда начинает ощущать в жизни, полной только праздности и развлечений, которое является частью самой химии американской крови и которое американец никогда не может искоренить в себе. И, смакуя эти неясные, смутные, но мощные и настоятельные мысли в уме, он вдруг повернулся к Старвику и без единого слова объяснений спросил:

— Но ты действительно чувствуешь себя здесь как дома?

— Что ты имеешь в виду под тем, что я чувствую или не чувствую себя как дома?

— Ну, я имею в виду… Ты никогда не чувствуешь себя здесь не к месту, не в своей тарелке? Не чувствуешь, как будто ты не принадлежишь к этой жизни, потому что ты иностранец?

— Но это совсем не так! — сказал Старвик с легким нетерпением. — Наоборот, я думаю, это первый раз в моей жизни, когда я не чувствую себя иностранцем. Я никогда не чувствовал себя дома там, на Среднем Западе, где я родился. Я ненавидел место, где я провел раннее детство, я всегда был как-то не в своей тарелке и хотел уехать оттуда. И при этом я был как дома в Париже с того самого момента, как приехал сюда! Я гораздо ближе к этой жизни, чем к любой другой жизни, которую я когда-либо знал, и первый раз в моей жизни я абсолютно точно чувствую себя как дома!

— И тебя не беспокоит то, что ты иностранец?

— Ну конечно нет! — отрезал Старвик. — Кроме того, я не иностранец. Ты можешь быть иностранцем только в месте, которое чуждо для тебя. Это место мне не чуждо.

— Но, в конце концов, Фрэнк, ты не француз. Ты американец!

— Вовсе нет, — ответил Старвик лаконично. — Я американец только по случайности рождения; по духу, темпераменту, наклонностям я всегда был европейцем.

— И ты хочешь сказать, что мог бы продолжать вести такую жизнь и никогда не уставать от этого?

— Что ты имеешь в виду под такой жизнью? — уточнил Старвик.

Его друг кивнул в сторону людной и шумной террасы кафе.

— Я имею в виду… Сидеть в кафе весь день, потом ходить по ночным клубам… Есть, пить, сидеть, ничего не делая, переходя от одного места к другому… Проводить всю свою жизнь таким образом.

— А ты думаешь, что это плохой способ проводить свою жизнь? — спросил Старвик спокойно. Он повернулся, изучая своего друга серьезными глазами. — Не кажется ли тебе, что это очень забавно и приятно?

— Да, Фрэнк, в течение какого-то времени. Но через некоторое время ты не думаешь, что просто устанешь от этого?

— Я явно устану не больше, — сказал Старвик, — чем если буду ходить в какую-нибудь контору изо дня в день ровно к девяти утра, уходить оттуда ровно в пять, а в промежутке делать бесполезную и мрачную работу, которую кто-то вполне может сделать за меня. Напротив, такая жизнь, — он кивнул в сторону переполненного кафе, — мне кажется гораздо более интересной и забавной.

— Но как ты можешь чувствовать, что принадлежишь ко всей этой жизни? — спросил его собеседник. — Я думаю, это должно иметь для тебя значение, как имеет для меня, чувство, что я здесь чужой, что это не моя жизнь, что я не знаю по-настоящему никого из этих людей.

— Кажется, ты собираешься сказать мне теперь, что американец никогда по-настоящему не сможет узнать французов? — переспросил Старвик, повторяя эту банальную фразу с тихим сарказмом, который заставил вспыхнуть лицо его собеседника.

— Ну, вероятнее всего, нет, судя по тому, что я слышал.

Старвик оглядел усталым взглядом сидевших вокруг него группками и болтающих людей за другими столиками.

— Боже ты мой! — тихо сказал он. — Не думаю, что американцу вообще надо их узнавать. Я предполагаю, что большинство из них ужасно тупые и скучные…

— Если ты отзываешься так о них, в чем же для тебя прелесть Парижа, чем он зацепил тебя? Как ты можешь одновременно так отзываться о здешних людях и при этом говорить, что ты чувствуешь себя здесь как дома?

— Потому что Париж принадлежит миру… Европе… более чем самой Франции. Никто не приезжает сюда, потому что он хочет узнать французов или выучить французский язык: приезжают, потому что здесь они могут найти самую приятную, изящную и цивилизованную жизнь на земле.

— Да, но есть и другие вещи, которые могут быть более важными, чем вести изящную и приятную жизнь.

— Что, например? — спросил Старвик, глядя на него.

— Делать свою работу — вот одна из них. Для тебя, я думаю, это было бы гораздо более важно!

Старвик снова замолчал; знакомая звериная гримаса, говорящая о невыразимой тоске и растерянности в его душе, на мгновение исказила приятное румяное лицо, расцвела на нем, затухла и пропала; спокойно и с бесконечной усталостью отчаяния, которая теперь стала образом его жизни, он сказал:

— Делать свою работу! Боже мой! Как будто это имеет какое-то значение!

— Было время, когда ты думал, что имеет, Фрэнк.

— Да, было время, когда я так думал, — безжизненно ответил он.

— Но теперь ты больше так не думаешь?

Старвик молчал, а когда снова заговорил, то уклонился от прямого ответа.

— Вечно неспокойное сердце, старина, — устало и печально сказал юноша, он повернулся и несколько секунд молча смотрел на своего друга. — Почему так? С тех пор как я впервые узнал тебя, ты всегда был таким, Юджин: желал поглотить всю землю, укрепить свою душу до исступления в этих бесполезных, безнадежных и невозможных поисках знаний…

— Но почему бесполезных или безнадежных, Фрэнк?

— Потому что это какое-то безумие в тебе, которое с годами становится все хуже и хуже; потому что ты не можешь вылечить его или как-либо удовлетворить свой голод, пока ты болен этим; потому что оно истощает тебя, разбивает твое сердце и сводит с ума; и потому что даже если бы ты мог удовлетворить это невозможное желание поглотить всю сумму накопленных знаний и опыта в мире, ты бы не получил с этого ничего хорошего!

— Вот тут я не могу с тобой согласиться.

— Неужели ты думаешь, — сказал Старвик устало, — что, если бы ты мог достичь этой безнадежной цели: прочитать все книги, которые когда-либо были напечатаны, узнать всех людей, увидеть все места — что тебе было бы лучше, чем сейчас? Сейчас, изо дня в день, ты бродишь туда-сюда мимо книжных киосков на Сене, перебираешь тонны мусора, пока твое сердце не заноет от усталости и растерянности. Когда ты не с нами, ты сидишь один в кафе со словарем и пытаешься расшифровать смысл очередных бесполезных, бессмысленных книг. Тебе больше не нравится то, что ты читаешь, потому что ты измучен осознанием наличия огромного количества книг, которые ты не читал. Или же ты идешь в музей — например, в Лувр, — но тебе больше не нравятся картины, потому что ты мучаешь свой мозг и истощаешь всю свою энергию в глупой попытке увидеть и запомнить их все. Тебе больше не нравится бродить в толпе: ты выходишь на улицы Парижа или сидишь здесь, в этом переполненном кафе, и, вместо того чтобы насладиться всей этой веселостью жизни вокруг, ты мучаешь себя мыслью, что не знаешь никого из этих людей, что ты ничего не знаешь об их жизни, что четыре миллиона человек проживают здесь, в Париже, а ты не знаком и с десятком… Ах, Юджин, Юджин, — сказал он печально, — эта мания в тебе все хуже и хуже; если ты не справишься с ней, это заболевание когда-нибудь сведет тебя с ума, уничтожит тебя!

— И все же, Фрэнк, многие люди на земле имеют такое же заболевание. Из-за этого, для того чтобы получить знания, доктор Фауст продал душу дьяволу!

— Увы, — парировал Старвик, — нам с тобой сделка с дьяволом точно не светит.

Через некоторое время он продолжал спокойно, как и раньше:

— И ты думаешь, что действительно получишь некую мудрость, если прочитаешь миллион книг? Думаешь, что узнаешь больше о жизни, если познакомишься с миллионом людей? Как ты думаешь, ты получишь больше удовольствия от тысячи женщин, чем от двух или трех? Больше радости, если побываешь в ста странах, а не в пяти-шести? И, наконец, как ты думаешь, ты получишь больше счастья от жизни, делая свою работу, чем от жизни, в которой ты ничего не будешь делать? Боже мой, Юджин! — голос у Старвика был усталый, пронизанный покорным смертельным отчаянием, капитуляцией, которая развратила его собственную жизнь. — Ты все еще чувствуешь, что это важно — делать свою работу, как ты это называешь? Неужели это имеет значение — делаешь ты что-нибудь или нет? Ты хочешь вести жизнь художника, делать работу художника, создавать из материала, который используют художники, но будет ли важно, в конце концов, сделаешь ты что-нибудь или ничего?

— Раньше ты считал по-другому, Фрэнк.

— Ну да, — сказал Старвик устало, — было время, когда я считал по-другому. Было время, когда я чувствовал, что жизнь художника — это лучшая жизнь на земле, единственная жизнь, которую я вообще хотел бы вести!

— А теперь?

— Теперь — ничего… ничего, — он говорил так тихо, что слова были едва слышны. — Это уже не имеет значения… Я иду в Лувр, смотрю и вижу колоссальные горы барахла: туда-сюда, бесконечные коридоры, увешанные тупыми бесполезными работами тысяч мертвых людей, которые когда-то чувствовали и думали, как я, что они должны создать, выразить образы своей души, что искусство в жизни художника единственное, что имеет значение. Теперь они мертвы, их унылые тоскливые работы никому не нужны, они всего лишь своего рода бесполезные реликвии их агонии на этом гигантском складе бесполезного искусства. Представь себе, во всем Лувре есть только три картины, насчет которых я жалею, что не я их нарисовал, но при этом я знаю, что у меня не хватит таланта нарисовать никакую из них. Я думал, что хотел бы писать пьесы, но теперь я чувствую то же самое по поводу литературы; во всех тысячах пьес, которые я прочитал или видел, я сомневаюсь, что найдется десяток, которые я хотел бы написать, и при этом я знаю, что не смог бы написать ни одной из них… Что это значит? Почему вы мучаете свой дух и исчерпываете свой ум в этих отчаянных усилиях, этих бесполезных желаниях добавить еще одну книгу или пьесу в горы книг и пьес, которые уже были написаны? Почему мы должны страдать и разбивать наши сердца, чтобы добавить что-нибудь свое к этим огромным кучам тупой, банальной, ну или, как максимум, приличной работы, уже проделанной кем-то другим?

Он еще немного помолчал, потом его румяное лицо от волнения еще больше покраснело, и он сказал высоким, страстным голосом:

— Самое великое, на самом деле бесценное, то, за что мы готовы отдать свою жизнь, — оно же и такое невозможное, такое совершенно, ужасно невозможное! И если мы не можем сделать лучше, то зачем вообще что-то делать?

На мгновение к его собеседнику возвратилось воспоминание о залитой лунным светом улице Кембриджа той ночью, когда Старвик, упившись вином и щедрым, взбалмошным энтузиазмом юности, повернулся к нему и громким голосом, который зазвенел на всю спящую улицу, назвал его великим поэтом. И он вспомнил, как его собственное сердце горячо забилось с надеждой и радостью, когда он услышал эти гордые и глупые слова, и как он схватил Старвика за руку и, сжав ее жесткой мальчишеской хваткой, со страстной убежденностью ответил Фрэнку тем, во что он верил в тот момент со всем пылом своего сердца, что сам Старвик был величайшим человеком своего времени и поколения.

И, вспоминая теперь двух пьяных и счастливых мальчишек, которые там, на залитой лунным светом улице, говорили друг с другом, даря друг другу всю свою преданность и веру… он вдруг захотел спросить Фрэнка, действительно ли эта усталая покорность, смирение, поражение, — то, что теперь окрасило всю его жизнь, — были лучше, чем гордые и глупые мысли того мальчика.

Но он ничего не сказал, и после минутного молчания Старвик посмотрел на часы и подозвал официанта, заявив, что уже подходит время для встречи с двумя женщинами в кафе на Монпарнасе. Так что они оплатили счет и ушли, но то, что Фрэнк сказал Юджину в тот день, потом жило в его памяти все последующие годы. Ибо в словах Фрэнка подразумевалась и вся та покорность, отчаяние, растущая инерция и апатия, которые сковали собственную волю Юджина.

Отношения между этими четырьмя людьми теперь были напряжены, натянуты до предела. Целый месяц разврата собрал с них свою суровую дань. Их измученные тела и изношенные нервы молили об отдыхе, о некотором времени целебного покоя, чтобы хоть немного восстановить почти полностью утраченную энергию. Но, как существа, безнадежно зависимые от некоего наркотика, они не могли разорвать узы тирании удовольствия, которые держали их. Старвик, казалось, был полностью порабощен бессмысленными и яростными, неистовыми поисками новых ощущений, безнадежной погоней за счастьем, исполнением желаний, которого они так и не обрели. Он, казалось, был не в состоянии или не желал разорвать злые чары. Скорее, как будто какой-то ядовитый голод питался его телом и жизненной силой — голод, который, сколько бы ни питался, постоянно лишь возрастал, который нельзя было утолить ничем. Злая инертность его воли, уродливое бесстрастие капитуляции Старвика перед этим врагом становились каждый день все более и более заметными.

Из всех четверых он один сохранял внешнее спокойствие. И это холодное, бесстрастное спокойствие сводило с ума: он встречал бурю гнева, протеста, упреки и уговоры других с видом грустного смирения, своего рода печального принятия, тихого согласия со всеми обвинениями и упреками, торжественного, очаровательного, печального раскаяния, что было более ненавистно, чем любое преднамеренное оскорбление. Ибо за этой непробиваемой броней смирения и напускным таинственным фатализмом скрывалось очевидное ненавидящее высокомерие, которое говорило, что любые слова бесполезны, потому что никакие слова не могли бы выразить роковой мудрости души Старвика, которая, с упрямой и позорной порочностью, казалось, намеренно разрушает саму себя.

Его поведение с каждым днем становилось все более абсурдным, экстравагантным, смешным. Он вел себя как мелодраматический дурак, но невозможно было смеяться над его глупостью, потому что в ней сквозил какой-то отчаянный, смертельный фатализм. Он делал невероятные вещи, изобретал невероятные ситуации, которым, казалось, место разве что в мире оперы и которые были совершенно нереальными и ненужными в реальном мире. Что было на самом деле постыдным и недостойным в поведении Старвика, так это то, что его фатализм не имел никакого смысла, его безрассудное и намеренное преследование опасности не имело никакой цели, кроме как для поддержания мелодраматической нереальности ситуации, для разыгрывания некой комической оперы с сюжетом про кровь и смерть.

Он постоянно и сознательно впутывал себя и других в какие-то смешные, но опасные ситуации. Однажды ночью, в каком-то из злачных мест Монмартра, он поссорился с мужчиной; эту ссору можно было бы назвать фарсом, если бы не те уродливые и неприятные последствия, которые она повлекла за собой, и те болезненные и позорные воспоминания, которые она оставила.

Мужчина этот был неприятного вида, какой-то высохший француз, типичный ночной житель, с маслеными глазками, пожелтевшей кожей и жидкой бородкой, из-за которой он напоминал грызуна. Не в силах оторвать свои уродливые глазки от Энн, он измерил благородные пропорции красавицы грязным, злобным, оценивающим взглядом, и было в этом взгляде что-то почти такое же ощутимо сальное, как будто он облапал девушку. Потом, когда оркестр заиграл другую мелодию, он подошел к столу, поклонился и пригласил ее, впрочем, достаточно вежливо, на танец.

Энн неистово покраснела, угрюмо уставилась на скатерть и, прежде чем она смогла придумать ответ, Старвик сказал:

— Мадемуазель не хочет танцевать. Пожалуйста, уходите.

Холодная надменность тона Старвика и его короткий, невежливый отказ привели француза в ярость. Когда он ответил, его губы в уродливой улыбке обнажили неприятные, пожелтевшие клыки, он сказал:

— А что, эта дама не имеет права говорить за себя? Мсье ее опекун или охранник?

— Не будете ли вы любезны, пожалуйста, немедленно уйти? — снова сказал Старвик с холодным, усталым бесстрастием. — Вы нас раздражаете!

— Но это просто прекрасно! — француз слегка откинул назад пожелтевшее лицо и оскалил клыки со смехом, полным ядовитого издевательства. — У нас тут прямо ни дать ни взять оживший господин д'Артаньян и мадемуазель, настолько застенчивая и скромная, что совершенно не может говорить сама за себя! Ах, это великолепно! — снова закричал он и с ироническим видом заключил: — Сударь, я от всего сердца благодарю вас за это замечательное представление! Вы очень забавны!

В ответ на это Старвик взял бутылку сельтерской со стола и, ни на секунду не потеряв выражения холодного бесстрастия на лице, прыснул из сифона прямо в желтое лицо маленького француза.

В следующую секунду все заведение завертелось в волнующемся, кипящем водовороте. Люди вскочили из-за своих столов, танцоры перестали танцевать, оркестр перестал играть, владелец ресторана и официант стремительно полетели к ним.

Их сразу окружила возбужденная группа жестикулирующих, болтающих людей, которые пытались говорить все сразу. Старвик стоял напротив своего противника, холодный и бесстрастный, только краска волнения ярче залила его румяное лицо. Что касается маленького француза, его выражение убийственной ненависти было ужасно. Не прекращая обтирать свое забрызганное лицо салфеткой, которую возбужденный официант предупредительно подсунул ему, он отпихнул в сторону хозяина, пытавшегося его удержать, и пошел к Старвику, рыча:

— Ваше имя, сударь? Я требую, чтобы вы назвали свое имя. Мои представители навестят вас утром.

— Хорошо, — сказал Старвик холодно. — Я буду ждать. Мсье получит удовлетворение в той форме, в какой пожелает.

И, взяв визитную карточку из своего кошелька, он написал адрес студии под своим именем и отдал ее противнику.

— Ах, хорошо! — воскликнул сурово француз, взглянув на него. — До завтра!

И, получив счет и молча выслушав извинения и заигрывания владельца ресторана, он удалился.

— Но Фрэнк, дорогой! — закричала Элинор, когда они снова уселись. — Что ты надумал делать? Конечно, ты же не собираешься… — она не закончила, только посмотрела на него обеспокоенно и удивленно.

— Именно это я и собираюсь сделать, — сказал Старвик холодно и спокойно. — Он захотел со мной драться на дуэли, и, если он этого хочет, я с ним встречусь.

— О, но это же абсурд! — воскликнула Элинор с нетерпеливым смехом. — Что ты вообще знаешь о драках на дуэлях? Мой бедный ребенок, как ты можешь быть таким глупым! Это двадцатый век, дорогой. Разве ты не в курсе, что люди больше не выясняют отношения таким образом?

— В курсе, конечно, — парировал Старвик с каменным спокойствием. — Тем не менее я должен встретиться с ним, если он хочет этого. — Он секунду смотрел на нее спокойными глазами, а затем серьезно сказал: — Я должен сделать это. Действительно должен, ты же понимаешь!

— Должен! — вскричала Элинор с нетерпением. — Боже мой, этот ребенок сошел с ума! — Ее тон сразу стал четким, убедительным, авторитетным, она говорила с юношей спокойно, ласково, но безапелляционно, как можно было бы и вправду говорить с ребенком: — Фрэнсис, — тихо сказала она, — послушай меня! Не будь идиотом! Какое имеет значение, чего там хочет этот жалкий маленький человечек? Уже все кончено! Дуэль! Боже мой! Не будь таким ребенком! Кто-нибудь вообще слышал о таком в наше время?

Его лицо слегка покраснело от ее насмешек, но он ответил холодным бесстрастным тоном:

— Ну и пусть! Тем не менее я должен встретиться с ним, если он хочет.

— Встретиться! — Элинор чуть не плакала. — О, Фрэнсис, как ты можешь быть настолько глупым! Встретиться с чем?

— С любым оружием, которое он захочет использовать, — ответил Старвик. — Пистолеты, шпаги… это не имеет значения!

— Пистолеты и шпаги! — закричала Элинор слабо, начиная смеяться. — Послушай же, ты идиот, что ты вообще знаешь о пистолетах и шпагах? Ты же никогда в жизни не держал шпагу в руке, а что касается пистолетов, ты даже не знаешь, как навести пистолет на цель и нажать на спусковой крючок!

— Это не имеет значения, — сказал юноша очень тихо и обреченно. — Я буду стрелять в воздух.

Как бы смешно и мелодраматически ни выглядели эти глупые слова, никто не смеялся. Они увидели вдруг, к каким фатальным последствиям может привести эта комичная ситуация, и, ощутив отчаяние его души — это страшное отчаяние, которое теперь, казалось, повсюду вело его за собой и заставляло искать несчастья и катастрофы, они поняли, что он сделает точно так, как он скачал, если только ему представится такая возможность.

Элинор начала собираться, она поманила официанта, потребовала счет и очень убедительно сказала:

— Ну давай же! Пойдем из этого места! Ты просто слишком много выпил… Я думаю, твоя голова нуждается в том, чтобы проветриться, немного свежего воздуха пойдет тебе на пользу. Ты совершенно по-другому будешь смотреть на все это завтра!

— Ничего подобного, — сказал он терпеливо, когда она начала вставать. — Не будешь ли ты так любезна… Сядь обратно, пожалуйста. Мы еще не собираемся уходить.

— Но почему, дорогой? Ты не хочешь? Ты еще не все тут поставил на уши за один вечер? Или ты желаешь подраться на дуэли с кем-то еще? Кроме того, я думаю, что тебе стоило бы подумать об Энн. Я уверена, что она уже довольно долгое время мечтает уйти отсюда.

— Но почему? — спросил он, обращаясь к Энн с гримасой деликатного удивления. — Что же ты не наслаждаешься вечером? Это очень хорошее место, и музыка очень хорошая. На самом деле, знаешь ли.

— Ну-ну, конечно, просто очаровательное! — пробормотала она с сарказмом. Она смотрела на скатерть угрюмо, с пылающим лицом, с того момента, как началась эта безобразная ссора, и теперь вдруг, подняв глаза, с коротким и сердитым смехом сказала: — Господи боже мой! Я уж и не знаю, мне теперь уходить отсюда на своих двоих или выползать! Я чувствую себя так, будто сижу здесь совершенно голой!

При этих словах лицо Старвика сделалось малиновым от смущения. Он сверлил ее взглядом какое-то время, а затем сказал резко, с нотами сурового обличения и гнева в голосе:

— Энн! Это очень плохо и очень неправильно. И… и… очень подло с твоей стороны так говорить!

— А что делать, если я так себя чувствую, — пробормотала она.

— Тогда, — Старвик был спокоен, но на его щеках сердито пылали два пятна румянца глубокого красного цвета, — мне невероятно стыдно за тебя. Это совершенно недостойно с твоей стороны. В такой момент, как этот… Такие люди, как ты… обязаны демонстрировать больше… — он остановился, тщательно подбирая слова, — больше характера. Ты просто обязана, знаешь ли!

— О, да к черту характер! — вспыхнула она, глядя на него горящими, сердитыми, прелестными глазами. — А вот ты всегда показываешь характер, просто потому, что ты не хочешь показаться дураком! Фрэнк, ты меня утомляешь, когда говоришь так! Везде, куда бы мы ни пошли, кто-то всегда показывает «характер», а в итоге все проводят время просто ужасно, мерзко. Ради бога, давайте не будем говорить так много о том, чтобы демонстрировать силу характера, и попробуем просто наслаждаться и получать хоть какое-то удовольствие, хоть какое-то счастье от жизни! Давайте ради разнообразия попробуем поступать как порядочные и неиспорченные всей этой манерностью люди. Боже мой, я ведь так хотела поехать в это путешествие с Элинор, а теперь…

Слезы гнева и разочарования блестели в ее глазах, она угрюмо смотрела вниз, на стол, чтобы скрыть их, и наконец пробормотала:

— Выставлять себя дураком, устраивать сцены, провоцировать ссоры всюду, куда бы мы ни пошли! Попадать в неприятности везде и заставлять людей ненавидеть нас и никогда не получать никакого удовольствия! Брызгать из сифона в какого-то жалкого маленького человечка, — она сделала резкий импульсивный жест отвращения и отвернулась. — Господи боже мой! Меня тошнит от всего этого!

— Мне жаль, что ты так считаешь, — тихо сказал Старвик. — Я постараюсь, чтобы этого больше не повторялось, но, в конце концов, Энн, причина, почему это случилось, состоит лишь в том, что я люблю тебя так сильно и испытываю к тебе такое сильное уважение, и не могу смотреть, как кто-то оскорбляет тебя!

— Ах-х! Оскорбляет меня! — передразнила она сердито. — Боже мой, Фрэнсис, ты думаешь, я нуждалась в защите от этого жалкого мелкого французика? Когда я работала медсестрой и мне приходилось ходить в одиночку по всем гнилым трущобам в Бостоне, я научилась справляться с людьми в два раза больше его! Защищать меня! — горько сказала она. — Спасибо, но не за что! Я не для того сюда приехала, чтобы быть защищенной… Мне не нужно это. Я могу позаботиться о себе. Просто попробуй действовать и чувствовать себя как порядочный человек. Давайте попробуем все дружить и показывать заботу друг о друге, но не нужно беспокоиться о моей защите!

Юджин почти не спал в ту ночь. Ссора в ночном клубе и ее последствия казались фантастическими, невероятными, как какой-то кошмар. На рассвете он встал, подошел к окну и посмотрел на серый свет, только начинающий освещать крыши и трубы Парижа. Старые здания казались изможденными, бледными, лимонно-желтыми во всей этой прекрасной, домашней приземленности рассвета и утра. Глядя на них, юноша ощущал Монмартр, пламя огней, музыку, гул пьяных голосов и ссору Фрэнка с французом — всю эту странную и злобную химию ночи — как нечто еще более далекое, нереальное, похожее на сон, нежели когда-либо. Могло ли это на самом деле случиться? Действительно ли Старвик был вызван на дуэль? И если да, то будет ли он драться?

Он встал, оделся и с пересохшими губами, со странным чувством онемения и легкости в конечностях, спустился вниз, вышел из отеля и остановил на Рю-Бонапарт проезжавшее мимо такси. Звуки утра, поднимающиеся жалюзи, уборщицы и горничные, ползающие на коленях, что-то начищающие у подъездов, открывающиеся магазины — все это делало прошлую ночь еще более нереальной.

Когда он добрался до студии, то обнаружил, что все уже встали. Энн готовила кофе и жарила яичницу. Элинор просто расчесывала волосы, а Старвик был на антресолях и еще не спустился. Элинор, собирая волосы в прическу, разговаривала со Старвиком.

— Но Фрэнк! — говорила она. — Разумеется, ты же не настолько глуп, чтобы вытворять подобное! Ты, конечно же, не имеешь в виду, что собираешься продолжать этот фарс?

— В точку, — холодно отвечал Старвик с балкона, — я имею в виду именно это. Именно!

— Но… ох! Не будь же таким ослом! — воскликнула она нетерпеливо. Обращаясь к Энн со слабой хмурой улыбкой, она кусала губы и, слегка покачивая головой, вскрикивала изумленным тоном: — Ведь это же невероятно! Вы когда-нибудь слышали о такой безумной вещи? Хоть раз за всю свою жизнь?

Но в слабой улыбке в уголках рта была та мрачная решимость, которую все они прекрасно знали.

Когда пришел Юджин, Энн отвернулась от плиты и, держа ложку в руке, несколько секунд стояла, глядя на него исподлобья. Вдруг она рассмеялась своим отрывистым злым смехом и повернулась в сторону Элинор, говоря:

— Господи боже мой! Вот и второй! Они отличная пара, правда?

— Но мой дорогой! — вскричала Элинор легким, веселым, но злобным тоном. — Где же твой цилиндр? Где полосатые брюки и визитка? Где дуэльный чемоданчик с револьверами?.. Ладно, мсье д'Артаньян, — воззвала она в сторону балкона с неподражаемой иронией. — Твой друг мсье Портос прибыл… и между прочим, завтрак готов, дорогой! Как они там говорят в армии, — невинно спросила она, — что нельзя воевать на пустой желудок?.. Кхм! — она прочистила горло. — Снизойдет ли мсье д'Артаньян позавтракать в компании двух хрупких женщин перед своими великими делами… или же мсье предпочитает, чтобы его оставили наедине со своим преданным секундантом, чтобы обсудить — кхм! кхм!.. — последние приготовления?

Старвик ничего не ответил, пока не спустился по лестнице.

— Вы можете оставаться, если хотите, — равнодушно сказал он. — Мне нечего сказать им, так или иначе.

Обращаясь к Юджину, он сказал с нарочито скучающим и усталым видом.

— Узнаешь, чего они хотят? И дашь мне знать, что я должен делать.

— Д-да, но что ты хочешь, чтобы я им сказал, Фрэнк? Что я должен им сказать?

— Ничего, — сказал Старвик равнодушно. — Или, точнее, все что угодно. Скажи, что я могу с ним встретиться где угодно, на любых условиях, как они пожелают. Пусть решают это, как им вздумается.

Он взял вилку и принялся есть апельсин.

— О, Фрэнк, ты идиот! — вскричала Элинор, ухватив его за прядь волос и качая головой. — Не будь таким глупым! Ты же знаешь, что не собираешься участвовать в этом фарсе!

Он поднял спокойные, устало терпеливые глаза и посмотрел на нее.

— Прошу прощения! — сказал он. — Но я должен это сделать. Если это то, что он хочет, я должен сделать, как он хочет, я действительно очень обидел этого человека, вы ведь знаете!

Завтрак прошел в болезненном и неловком молчании, нарушаемом лишь язвительными репликами Элинор, которым противостояло усталое апатичное спокойствие Старвика.

В десять утра на улице послышались шаги, кто-то поднялся на веранду, и в студии зазвенел звонок. Обе женщины обменялись встревоженными взглядами, Старвик тихо встал и отвернулся, а потом Элинор крикнула резко: «Entrez!»[71]

Дверь открылась, и в комнату зашел человек. На нем были полосатые брюки, которые нуждались в срочной глажке, потрепанный и поношенный сюртук, а под мышкой у него был портфель. Он был лысый, желтолицый, около сорока пяти лет, носил маленькие усы; глаза у него неприятно бегали. Он быстро и резко оглядел каждого человека в комнате, а затем уточнил:

— Мсье Стар-вик?

— В точку, — сказал Старвик тихо и обернулся.

— Ah, bon![72] — бодро сказал маленький француз и улыбнулся, показав желтые клыки. Он как-то немного нагнулся вперед, держа портфель тонкими, нервными пальцами, застыв в ожидании. Потом быстро вышел вперед, достал карточку из своего бумажника и, подавая ее Старвику размашистым жестом, сказал:

— Monsieur, permettez-moi. Ma carte[73].

Старвик посмотрел на визитку совершенно равнодушно и собирался было положить ее на стол, однако маленький француз опередил его. Протягивая свою тонкую и довольно грязную руку, он сказал вежливо, но нетерпеливо:

— S'il vous plaît, monsieur![74] — снова взял карточку и положил ее обратно в бумажник.

Старвик указал на стул и сказал?

— Не хотите ли присесть?

С этого времени разговор продолжался на изуродованной смеси французского и английского языков. Маленький француз сел, тщательно подтянул полосатые брюки, положил свои скрюченные пальцы на костлявые колени, нагнулся вперед и, изобразив на лице еще одну заискивающую и несколько отталкивающую улыбку, спросил:

— Мсье Стар-вик есть Américain, n'est-ce pas?[75]

— В точку, — отвечал Старвик.

— И вы есть находиться в кафе «Le Rat Mort» прошлой ночью?

— В точку, — снова сказал Старвик.

— Et Monsieur?[76] — француз вопросительно кивнул в сторону Юджина. — Тоже есть изволить быть там?

— В точку, — повторил Старвик.

— Et mademoiselle… et mademoiselle…[77] — он повернулся с учтивым вопросом к двум молодым женщинам, — тоже есть изволить быть там?

— В точку, — неизменно отвечал Старвик.

— Ах, bon! — воскликнул маленький француз, энергично и с видом полного удовлетворения кивая головой. Затем, сухо и деловито потирая свои костлявые, маленькие ручки, взял тонкий, обшарпанный старый портфель, который держал крепко зажатым между коленями, быстро расстегнул ремни, открыл его и достал несколько листов ярко-желтой бумаги, исписанных аккуратным, мелким почерком.

— Мсье, — начал он, прокашлявшись и величаво шурша своими бумажками, — мсье, я есть думать, — он посмотрел на Старвика вкрадчиво, но с некой хитрой инсинуацией, — мсье, я есть думать, что, возможно, быть, — он слегка пожал плечами с осуждающим видом, — мсье быть… пить спиртное?

Старвик какое-то время не отвечал, его лицо густо покраснело, он наклонил голову и, наконец, сказал холодно, как бы признавая свою неправоту:

— Oui! C'est ça, monsieur[78].

— Ax-x! — снова воскликнул маленький француз с сухим тихим кудахтающим смешком, выражающим удовлетворение. — А когда кто-то есть пить спиртные напитки, особенность, monsieur, когда кто-то есть молодой, — он снова вкрадчиво рассмеялся, — этот кто-то иногда смочь делать или говорить некоторые дурной вещи, о которых потом сожалеть, а?

— Ну конечно! — тут же вскричала Элинор, быстро, нетерпеливо, жадно. — В том-то все и дело! Фрэнк пил, все это произошло мгновенно, как вспышка, но все ведь уже закончилось. Мы сожалеем, мы все сожалеем. Это была досадная ошибка, нам правда жаль, мы приносим свои извинения!

— Да ничего подобного! — громко возразил Старвик, сердито краснея и обиженно глядя на Элинор. — Ни за что! Я не согласен с тобой!

— Ох, Фрэнк, идиот ты этакий, сиди тихо! Позволь мне справиться с этим, — воскликнула она. Обращаясь к маленькому французу, Элинор защебетала быстро и плавно, со всей своей задабривающей и впечатляющей убедительностью: — Мсье, что мы можем сделать, чтобы исправить эту досадную ошибку?

— Comment?[79] — озадаченно переспросил француз.

— Мсье Старвик, — заговорила Элинор по-французски с льстивой убедительностью, — как видите, мсье, еще очень молод. В нем есть все недостатки молодости. Но он также человек большой души; большого таланта. У него темперамент художника: он гениальный молодой человек. Мсье, вы же французы, вы знаете, каковы подобные люди. Вы знаете, что они не всегда несут ответственность за свои действия… Именно так обстоят дела с мсье Старвиком, — продолжала разливаться по-французски Элинор. — У него доброе сердце, добрая воля, он честный, щедрый и искренний малый. Но он также ужасно темпераментный… импульсивный… ему не хватает благоразумия. Прошлой ночью мы все, как говорится, праздновали вместе. Мсье Старвик много пил… слишком много выпил… и был виновен в неудачном, неприятном поступке. Но сегодня он искренне раскаивается в своем поведении!.. Он приносит свои глубочайшие извинения. Он уже достаточно пострадал. В этих обстоятельствах, мсье, — заключила она с очаровательной убедительностью, — можно ведь и простить молодого человека, не так ли?.. Следует простить вину, если виновный столь честно и искренне о ней сожалеет.

Тут она остановилась, улыбаясь французу с некой надеждой на то, что все кончилось, как бы говоря: «Ну вот! Вы согласны со мной, не так ли? Я так и знала, что вы согласны!»

Но француза было не так легко уговорить. Размахивая тонкими пальцами в воздухе и качая головой, без осуждения, но и без согласия, он скептически рассмеялся и сказал:

— Ах-х! Я не знаю, мадемуазель! Эти ваши есть извинений! — он снова взмахнул тонкими пальцами в жесте сомнения. — Эт-то есть все оч-чень хорошо, эти ваши есть приносить извинений… Но! Нанесенный dommage… Как это вы говорить? Dommage[80]! Который сделал господин, — сказал он серьезно, обращаясь к Старвику, — вы есть виновны в совершении оч-чень огромный преступления… это… это… Как это вы говорить? Нападение, мсье, а нападение у нас, во Франции — une chose très sérieuse! Vous comprenez?[81]

— В точку, — отвечал Старвик холодно.

— Мой клиент, — маленький француз зловеще откашлялся, — мой клиент, мсье Рейнал, был terriblement insulté![82] Вот так, мсье! — резко воскликнул он. — Надо есть сделать репарации, n'est-ce pas?[83]

— В точку, — сказал Старвик холодно. — Репарации, как вы говорите. Готов удовлетворить претензии вашего клиента любым способом, каким вы хотите.

Француз пару секунд изумленно смотрел на него, а затем закричал возбужденным, нетерпеливым тоном:

— Ah, bon![84] То есть вы есть согласны?

— Целиком и полностью, — сказал Старвик.

— Bon! Bon! — с нетерпением заверещал маленький человек, потирая руки с жадным удовлетворением. — Мсье est sage — это, как у вас говорить?.. — есть оч-чень мудр. Monsieur est Américain, n'est-ce pas?.. un étranger… comme vous, mademoiselle… etvous, monsieur… etvous, mademoiselle…[85] вы здесь есть, как это говорится, делать путешествие — и вы, конечно, хотите быть libre — свободными… n'est-ce pas? — и вы, конечно, хотите избежать осложнений…

— Но, — сказала Элинор в недоумении, — что это за… я не понимаю…

— Alors, — сказал француз на ломаном английском. — Ну, видите ли, будет лучше, чтобы избежать… как это говорить… осложнений, да… Ах, — сказал он, переводя взгляд на Старвика, — monsieur est sage… est très, très sage! C'est toujours mieux de faire des réparations… et éviter les conséquences plus sérieuses![86]

— Но боже мой! — снова закричала Элинор, ее удивление все возрастало. — Я не понимаю. О каких таких репарациях вы говорите?

— Да вот о таких, мадам! — сказал француз, зловеще откашлявшись, потряс какими-то подозрительными листками бумаги, поднял их на уровне глаз и начал читать:

— Pour l'endommagement d'un veston du soir — trois cents francs![87]

— Что? Что? — переспросила Элинор тихим, холодным тоном. — За что?

— Mais oui, madame[88], — вскричал француз страстно, впервые поднявшись на небывалую нравственную высоту возмущения и негодования, — veston du soir[89] совершенно — ruiné, мадам! — complètement, absolument![90] Целиком и полностью приведен в негодность!.. Триста франков, мсье, — хитро сказал он, обращаясь к Старвику, — c'est pas cher!.. Pour moi, oui!.. c'est cher… Mais pour vous, ah-h![91] — он замахал грязными пальцами и презрительно рассмеялся. — C'est rien! Rien du tout![92] — он повертел кошмарную, высосанную из пальца бумажку в руках, откашлялся и продолжал:

— Pour l'endommagement d'une chemise — une chemise, n'est-ce pas, du soir?[93] — он вопросительно посмотрел на окружающих. — Cinquante francs[94].

— Но это, — выдохнула Элинор, — это…

Она посмотрела на Старвика с крайне изумленным видом. Старвик ничего не сказал.

— Pour l'angoisse mentale, — продолжал француз.

— Что? — задыхаясь, переспросила Элинор и посмотрела на Энн. — Что он сказал?

— Душевные страдания. Моральный ущерб, короче говоря, — ответила Энн коротко. — Ладно, — она повернулась к французу, — сколько там стоят ваши душевные страдания?

— C'est cinq cents francs, mademoiselle[95].

— Но этот человек, — закричала Элинор, обращаясь к Энн с видом внезапного изумленного понимания, — этот человек…

— Он юрист, стряпчий по всяким темным делам, да! — горько сказала Энн. — Вы что, не поняли это с самого начала?

— Ах, мадемуазель, — начал француз с укоризненной гримасой и легким осуждающим движением пальцев, — что же вы…

— Сколько? — спросила Энн своим ровным, глухим голосом по-французски. — Сколько вы хотите?

— Vous comprenez, mademoiselle…[96]

— Сколько? — сурово повторила она. — Говорите же, сколько вам нужно?

Его коварные глаза заблестели внезапным жадным, лисьим блеском.

— Mille francs[97], — охотно сказал он. — Mille francs pour tout ensemble!.. Pour vous, mademoiselle, — он снова засмеялся презрительно, уничижительно, размахивая грязными пальцами, — c'est rien… pour moi…[98]

Она резко встала, подошла к длинной полке, повешенной вдоль стены, и вытащила свой кошелек, открыла его, достала пачку купюр и, вернувшись, бросила их на стол перед ним.

— Но, мадемуазель, — пробормотал он, не в силах поверить в свою удачу, его глаза не отрывались от свертка купюр, буравя их загипнотизированным, очарованным взглядом.

— Выпишите мне квитанцию, — сказала она.

— Comment? — пару секунд он выглядел озадаченным, а затем воскликнул: — Ah-h! Un reçu! Mais oui, mais oui, mademoiselle! Tout de suite![99]

Дрожа, в безумной спешке, он нацарапал квитанцию на желтой бумаге, подал ей, схватил банкноты дрожащей лапкой и сунул их к себе в бумажник.

— А теперь убирайтесь, — сказала Энн.

— Mademoiselle? — француз поднялся, поспешно вскочил на ноги, схватился за портфель и шляпу и нервно посмотрел на нее. — Vous dites?[100]

— Убирайтесь отсюда, — повторила она и стала медленно надвигаться на него.

Он заскребся в дверь, как испуганная кошка, заикаясь:

— Mais oui… mais parfaitement… mais…[101] — француз едва не споткнулся, спускаясь по ступенькам, нервно и нерешительно оглядываясь на дверь. Энн захлопнула за ним дверь, вернулась, села в кресло и угрюмо уставилась в свою тарелку, ничего не говоря. Старвик сделался малинового цвета, ни на кого не смотрел и старательно молчал. Элинор была занята салфеткой: она подняла ее к лицу и крепко прижала к губам. Время от времени ее грудь, живот и тяжелые плечи вздымались в каких-то судорожных конвульсиях, и она начинала издавать придушенные взрывные фыркания и вздохи.

Произошедшее для нее было слишком. Наконец они услышали слабый, сдавленный писк, она поднялась и бросилась на ощупь через всю комнату, убежала в ванную и захлопнула за собой дверь. И тогда они услышали нарастающий звон ее смеха, визги, восклицания, которые в итоге сменились мертвой тишиной, периодически прерывающейся страдальческими вздохами. Энн продолжала смотреть с угрюмым несчастным видом в свою тарелку. Что касается Старвика, то он сидел, как всегда, с видом устало отрешенным, бесстрастным, величественным, но лицо его приобрело оттенок вареного омара.

Однажды ночью, в небольшом баре или бистро на холме Монмартр, Старвик познакомился с молодым французом, который в дальнейшем стал его спутником во многих странных и коварных приключениях. Было около четырех часов утра: после обычного ночного круговорота раззолоченных ночных клубов, кафе и многих других сомнительных злачных мест этого района Старвик сделался чрезвычайно пьяным и буйным, поссорился с Элинор и Энн, когда они пытались забрать его домой, и с тех пор бесцельно бродил по району, переходя от одной дешевой забегаловки к другой.

Женщины упрямо двигались следом, Старвик отказался позволить им сопровождать его, и они попросили Юджина остаться с ним и попытаться уберечь его от неприятностей. Юджин, по сути, был ненамного менее пьян, чем его спутник, но, укрепивши свой дух смесью гордости и долга, не желая подвести доверившихся ему двух милых женщин, как любой приличный молодой человек, он упорно ходил всюду со Старвиком и пил вместе с ним напиток за напитком, пока вся ночь не слилась в пьяную череду размытых пятен, злой калейдоскоп лиц. Позже он вспоминал ее как осколки света на цепи тьмы, как летающие перед глазами изображения, то неподвижные, то двигающиеся и невероятно яркие среди пробелов в памяти.

И из всех этих сверкающих картин ночи и дикого кружения их разврата один образ навсегда остался впоследствии в его памяти и печально вставал перед его глазами. Это было воспоминание, а точнее, сознание присутствия двух женщин, Энн и Элинор, ожидающих где-то в темноте, следующих за молодыми людьми по слепым переплетениям их пьяного пути, на протяжении всего безумного калейдоскопа ночи, никогда не приближаясь к ним, но всегда оставаясь рядом. Он, казалось, не смотрел на них, даже не замечал их, но впоследствии всегда знал, что они были там. И память слила множество смутных образов в один заключительный скорбный образ, который возвращался тысячу раз и преследовал его в последующие годы. Он и Старвик вышли из какого-то бара, одного из тех, которые сияли огнями в темноте на длинном крутом подъеме, и пошли, шатаясь, вниз мимо закрытых ставнями магазинов и старых темных домов к другому приглашающему, светящемуся заведению.

Внезапно он понял, что Энн и Элинор были позади них. На мгновение он обернулся и увидел двух женщин, медленно идущих, почти ползущих позади них, одиноких, терпеливых, удивительно несгибаемых. Образ этой длинной тихой ночной улицы, с обеих сторон ограниченной крутыми стенами старых домов и закрытыми ставнями магазинов, и фигуры этих двух женщин, медленно идущих позади них в темноте, казалось, в более поздние годы сконцентрировал в себе печальную легенду о том, чем должны были стать их жизни — такие многообещающие и прекрасные. И по этой причине он горел вечно в его памяти грустным, темным, призрачным сиянием. Этот образ уже, по сути, оторвался от конкретных имен, личностей и жизненных историй — он стал олицетворять что-то существенное, вечное и неизменное в жизни. Это был образ бесплодной любви и напрасно растраченной преданности, любви, которая никогда не придет ни к чему, и красивой жизни, которая будет разорена, сожрана и принесена в жертву пустому обожанию потерянной души, холодного и не умеющего любить сердца. И все это было скорбно вплетено в рисунок ночи и ясно читалось в тихой и милосердной прелести этих двух женщин, таких сильных, таких терпеливых и таких бесконечно преданных, медленно шагающих за двумя пьяными юнцами по наклонной крутой улице в пустоте ночи…

Внезапно изображение вспыхнуло и стало очень четким и реальным: очередной бар, и все вокруг смеются хриплым смехом, высокими сочными голосами. Внезапно четко видны лица, испещренные шрамами ночи, оживленные сиянием ночи: лица проституток, таксистов, негров и еще тех, других, безымянных и безошибочно заметных в любом подобном заведении, которые приходят откуда-то, бог знает откуда, и как-то живут в нем, бог знает как, и уползают наутро в какие-то неизвестные клетушки, которые живут здесь недолго, подобно моли, и злобно, как глаза змеи, погруженные в нездоровую химию ночи.

Он вдруг обнаружил, что тяжело опирается на оцинкованную барную стойку, изучая пару вылинявших, дряблых нарукавников, грязный фартук и рубашку, грязное ночное лицо и темные, недоверчивые глаза изрядно побитого жизнью местного бармена. Хриплые голоса, крики, клятвы и смех сливались вокруг него в общий неясный звуковой фон, и вдруг рядом с собой он услышал голос Старвика: пьяный, тихий и очень монотонный.

— Мсье, — говорил он, и этот тихий монотонный звук резал, как нож, весь звуковой туман вокруг них, — мсье, du feu, s'il vous plaît. Дайте огня, пожалуйста.

— Ну разумеется, мсье, — спокойно ответил ему чей-то веселый, приятный голос. — Почему нет? Это есть мое удовольствие!

Он обернулся и увидел Старвика с сигаретой, зажатой в зубах, неловко выгибающегося, чтобы прикурить от протянутой сигареты, которую осторожно держал молодой француз. Наконец, он зажег свою, пыхтя и неуклюже выпрямляясь, он слегка приподнял шляпу в знак приветствия и поблагодарил пьяным серьезным голосом:

— Merci. Vous êtes bien gentil. Вы так любезны, спасибо.

— Но, — снова весело сказал молодой француз, слегка пожав плечом, — не за что! Это мне ничего не быть стоить!

И поскольку Старвик уставился на него чрезвычайно серьезными пьяными глазами, француз в ответ посмотрел на него взглядом очень спокойным, дружелюбным, добродушным, веселым и любопытным.

— Мсье? — вежливо сказал он (Старвик продолжал смотреть на него).

— Я думаю, что… — медленно сказал Старвик каким-то странно манерным и почти женственным голосом, — я думаю, что вы мне очень нравитесь. Вы очень добрый, очень щедрый и вообще великий человек. Я чрезвычайно благодарен вам!

— Но право же, — отвечал француз с веселым удивлением, слегка пожимая плечами, — я же ничего такого не сделать! Вы есть просить du feu — огонь — и я дать вам прикурить. Я рад, если вы быть рад, но… — он снова пожал плечами с циничной, но невероятно обаятельной улыбкой, — в этом не есть быть что-либо великое!

Это был молодой человек не более чем тридцати лет, несколько выше среднего роста, с тонкой, нервной, суетливой фигурой и тонкими, острыми галльскими чертами лица. Это было очень приятное и интересное лицо, отражавшее острый циничный ум, тонкие губы постоянно складывались в ухмылку, отражая остроумное и вежливо циничное недоверие, присущее его народу. Его голос, его тон, его манера — все в его поведении красноречиво отображало это типичное французское качество — недоверие. Качество это, впрочем, всегда проявлялось безупречно вежливо: молодой человек поднимал свои острые брови и вежливо говорил: «Ну, если вы есть так думать…» — принимая все ему сказанное обходительно и уклончиво, но без согласия.

Он был одет так, как одевались многие молодые французы в этот период: в стиле, который каким-то образом объединял зловещую суровость индейцев племени апачи с довольно безвкусными и дешевыми тенденциями текущей моды. Его одежда была аккуратной, но дешево пошитой, он носил слегка порванную фетровую шляпу с широкими полями, по французской моде загнутую вверх по бокам, пальто с накладными плечами, отрезное по талии, брюки такие короткие и узкие, что они едва прикрывали верх его ботинок. Кроме того, на нем были гамаши и довольно кричащих цветов шарф, который он завязал свободно, на манер галстука, и который, таким образом, скрывал его воротник и рубашку. Наконец, когда он курил сигарету, то выдыхал дым медленно, томно, с многозначительным видом, прикрыв веками глаза, жестоко и горько сжимая свои тонкие губы, которые и придавали его острому лицу с резкими чертами зловещее выражение индейца апачи.

Старвик же кричал высоким пьяным голосом, полным страстной уверенности:

— Но да! Да! Да! Вы великий человек! Потрясающий человек! Вы мне нравитесь чрезвычайно!

— Я рад, — сказал француз вежливо, сопровождая свои слова еще одним почти незаметным движением плеч.

— Ну да! Вы… ты теперь мой друг! — продолжал кричать Старвик визгливо и страстно. — Я люблю тебя, ты должен выпить со мной!

— Ну, если вы так хотеть, то конечно, — любезно согласился француз. Обращаясь к грязному потрепанному бармену, который продолжал сверлить их взглядом темных недоверчивых глаз, он сказал жестким, резким голосом:

— Une fine![102] А вы, мсье? — молодой человек вопросительно повернулся к Юджину. — Я думать, вы тоже желаете выпить еще?

— Ну нет, спасибо, — в его стакане еще оставался напиток. — Мы… знаете ли… оба уже немножечко выпили.

— Да я, знаете ли, вижу, — вежливо сказал француз, но на его тонких губах быстро промелькнула циничная усмешка, не нуждающаяся в переводе. Подняв бокал, он вежливо произнес: — A votre santé, messieurs![103] — и выпил.

— Смотри! — закричал Старвик. — Теперь ты наш друг, и ты должен называть нас по именам. Меня зовут Фрэнк, его Юджин… А тебя как зовут?

— Меня зовут Алек, — сказал молодой француз, улыбаясь. — Вот так меня зовут.

— Но это же прекрасно! — воскликнул Старвик восторженно. — Это имя просто шикарное… Прекрасное имя! Алек! Ecoute![104] — сказал он грязному бармену с уродливыми глазами. — Жи па-анс… Я… это… Je pense qu'il faut… encore du cognac[105], — уже совсем пьяно вещал он, делая смущенные и жалкие жесты руками, — encore du cognac, s'il vous plaît![106] — Бармен тихо и угрюмо наполнил три стакана из бутылки на стойке, и Старвик обратился к Алеку, крича с опасно пьяным весельем: — Коньяк нав-всегда, Алек, Алек! Коньяк для тебя… и меня, и всех нас… навсегда! Ничего, кроме пьянства, славного пьянства, божественного поэтического пьянства навсегда!

— Если вам это есть нравиться, — сказал Алек, с вежливым и уступчивым видом пожав плечами. Он поднял свой стакан и выпил.

Было уже четыре утра, когда они покинули это место. Рука об руку они, шатаясь, выползли на улицу; Старвик висел на Алеке и пьяно кричал:

— Nous sommes des amis! Nous sommes des amis étemels! Mais oui! Mais oui![107]

Вся темная, тихая улица отдавалась звоном, повторяя эхо его пьяных протестов:

— Alec et moi — nous sommes des frères! Nous sommes des artistes![108] Нас ничто не сможет разлучить! Non — jamais! Jamais![109]

Такси, которое поджидало в темноте через несколько домов от них, теперь быстро подъехало и остановилось перед ними на обочине. Энн и Элинор были внутри. Элинор открыла дверь и ласково позвала:

— Фрэнк, полезай же в такси: мы едем домой!

— Mais jamais! Jamais![110] — завопил Старвик истерически. — Я никуда без Алека! — Мы братья, друзья, у него… это… душа поэтическая!

— Фрэнк, не будь идиотом! — Элинор говорила тихо, но со звонкой властностью. — Ты пьян, полезай в такси, мы едем домой!

— Mais oui! Je suis ivre![111] — кричал он. — И я всегда буду пьян! Ничего, кроме пьянства навсегда для Алека и меня!

— Послушайте! — обратилась Элинор тихим, приятным голосом к французу. — Не будете ли вы так любезны, пожалуйста, оставить его сейчас? Он пьян, он не знает, что он делает, он действительно должен ехать домой.

— Ну конечно, мадам, — сказал Алек вежливо, — я уже ухожу.

Он повернулся к Старвику и принялся убеждать его тихо, с тонкой, обаятельной улыбкой;

— Я думать, Фрэнк, для вас это есть быть лучше, если вы идете домой сейчас, non? Не так ли?

— Ну нет! Ну уж нет! — страстно верещал Старвик. — Я никуда не поеду без Алека… Алек! — кричал он, сжимая нового друга в объятиях с пьяным отчаянием. — Ты не можешь… ик! уйти! Ты не должен уходить! Ты не можешь вот так оставить меня!

— Завтра, может быть, — сказал Алек, улыбаясь. — Это есть быть лучше, если мы идем встретиться завтра? Я думать, тогда вы чувствовать себя более лучше!

— Нет! Нет! — закричал Старвик упрямо. — Сейчас же! Сейчас же! Алек, ты не можешь оставить меня! Мы братья, мы должны рассказывать друг другу все… Ты должен показать мне все, что ты знаешь, все, что ты видел, и ты просто обязан… Научить меня курить опиум, взять меня туда, где курят опиум… ну в этот… притон. Алек! Алек! J'ai la nostalgie pour la boue…[112]

— О, Фрэнк, брось говорить всякую чушь, как пьяный идиот! Садись в машину, мы едем домой…

— Ну нет! Ну уж нет! — продолжал бредить Старвик высоким пьяным голосом. — Алек и я будем вместе, он обещал взять меня в те места, что он знает… чтобы показать мне темные тайны… На дне…

— О, Фрэнк, ради бога, садись в машину, ты ведешь себя как чертов дурак!

— Но нет же! Я не поеду без Алека… он должен поехать с нами — он собирается показать мне…

— Хорошо, я показать вам, Фрэнк, — сказал Алек ровно. — Но только не сегодня вечером, non! — он говорил максимально твердо и махнул рукой в подтверждение своих слов. — Это есть очень невозможно. Я ждать здесь кого-то еще. Я должен встретиться с кто-то еще. О, да! Завтра, если вы хотеть, я встретиться с вами! Сегодня вечером, non! Нет, — его голос звучал резко и строго, с безапелляционным отказом. — Я не могу. Это есть невозможно.

Посредством бесконечных молитв и убеждений, а также обещаний Алека, что он непременно встретится с Фрэнком на следующий день, чтобы взять его на экскурсию «в темные глубины», они наконец запихнули Старвика в такси. Всю дорогу вниз с холма, пока такси мчалось по Парижу, по темным тихим улицам и через Сену в Латинский квартал, Старвик продолжал безумно бредить о его вечной дружбе с Алеком, с которым его ни в коем случае нельзя больше разлучать. Наконец такси быстро повернуло на темную пустую маленькую Рю-де-Бу-Арт и остановилось перед отелем Юджина. Две женщины с нервной и нетерпеливой поспешностью дали Юджину выйти, Элинор быстро пожала его руку и сказала:

— Спокойной ночи, дорогой. Мы увидимся завтра утром. Не забывай, нас ждет путешествие в Реймс.

Когда он вышел, Старвик выскочил за ним и, пьяно шатаясь, побежал за угол, колотя в ставни магазинов своей тростью и вереща во весь голос:

— Алек! Алек! Où est Alec?[113] Алек! Алек! Mon ami Alec! Où êtes-vous?[114]

Юджин побежал за Старвиком и поймал его, когда он уже исчез за углом, повернув на Рю-Бонапарт и направляясь к Сене. Посредством одновременно силы и уговоров он вернул его, и ему удалось снова засунуть его в такси, которое, оказывается, все это время быстро и бдительно ехало за ними. Он захлопнул дверь за бредящим сумасшедшим, в которого превратился Фрэнк, и когда такси поехало, услышал, сквозь туман собственного опьянения, быстрый шепот Элинор:

— Ох, спасибо, дорогой! Ты так благородно повел себя — до завтра…

И вопли Старвика:

— Алек! Алек! Где же Алек?

Они умчались по тихой пустынной улице, по узкой ленте, редко освещенной всего несколькими фонарями, с крутыми стенами и высокими старыми ставнями домов. Юджин вернулся к себе в отель, позвонил в ночной звонок и вошел. Пока он, слегка спотыкаясь, совершал длинное и опасное восхождение по пяти пролетам лестницы, он на секунду увидел многострадального маленького консьержа и его жену, разбуженных ото сна, сжимающих друг друга в объятиях (похоже, с перепугу): они выглянули посмотреть на него из жалкой маленькой ниши, где спали. У них были бледные, тощие лица и испуганные глаза.

Он поднялся по лестничным пролетам и зашел в свою комнату, даже не зажигая света, сразу бросился на кровать и впал в ступор пьяного истощения.

Казалось, ему и пяти минут не удалось поспать, прежде чем он услышал, как Старвик колотит внизу в парадную дверь и пьяно выкрикивает имя Юджина и имя Алека. Через минуту он услышал, как Старвик помчался вверх по лестнице, он только подошел к двери и успел открыть ее, как поймал своего друга, который, спотыкаясь, ломился к нему в комнату. Старвик бредил, он был как безумный, и больше не осознавал, что делает. Он начал громить все вокруг и бить по постели Юджина своей тростью, крича:

— Вот тебе!.. Вот!.. Вот!.. Прочь, прочь, проклятое пятно, я прикончу тебя… Незнакомец! Тот, которого я никогда не знал, незнакомец, которым ты стал, — прочь! Прочь! Прочь!

Обращаясь к Юджину, он посмотрел на него пьяными, налитыми кровью глазами и спросил:

— Кто ты? Ты незнакомец? Ты… тот, кот-торого я никогда не знал? Или ты… — Его голос слабо затих, и он опустился на стул, пьяно рыдая.

Наконец, встав на ноги, он дико огляделся, опять застучал по кровати тростью и заорал:

— Где Юджин? Где Юджин, которого я знал?.. Где?.. Где? Где? — молодой человек, шатаясь, бросился к двери и распахнул ее, крича: — Алек! Где ты?

Он пошатнулся, выполз в холл и на мгновение опасно повис на перилах лестницы, пьяно вглядываясь вниз в головокружительную пропасть глубиной в пять пролетов. Юджин побежал за ним, схватил его за руку, и вместе они упали или, точнее сказать, покатились вниз. Это был полет, искаженный и сумасшедший, как сон, — позднее Юджин вспоминал этот спуск как своего рода кошмарный штопор, в котором они ударялись слепо о скрипучие ступеньки и перила, трость Старвика грохотала по балясинам, они слепо катились и запинались… И еще там были какие-то капли и кляксы испуганных лиц на каждой лестничной площадке: это трезвые постояльцы господина Гели, затаив дыхание, в полной тишине наблюдали из своих открытых дверей, чем же дело кончится. Молодые люди наконец достигли низа на фоне таких благодарностей Богу, таких горячих молитв за их здоровье, каких отель Гели никогда не знал раньше.

Шумный вздох, и следом за ним огромный, единый выдох облегчения прошелестели в крутой темной пропасти винтовой лестницы. Но нет, еще одна опасность лежала перед ними. У подножия лестницы стояла чудовищная, не менее полутора метров высотой, ваза, которая, должно быть, была гордостью отеля, судя по блеску и старанию, с которым ее полировала каждый день горничная Мари. Старвик слепо пошатнулся и задел ее, проходя мимо; чудовищная штуковина вздрогнула и медленно зашаталась; Юджин услышал шокированный вздох мадам Гели и ее тихое:

— Mon Dieu! Са tombe, ça tombe![115]

Следом за этим, однако, раздалось многоголосое благодарное «ах-х!», когда он все-таки поймал несчастную вазу, и осторожно, спокойно, с таким внутренним триумфом, как будто он акробат, который только что пролетел под куполом цирка и благополучно повис на качающейся трапеции, поставил ее на прежнее место. Выглянув, он увидел толстые лица старого Гели и его жены, которые возмущенно взирали на происходящее из своей комнаты, и маленького консьержа и его жену, все еще крепко обнявшихся, подглядывающих из-за занавески яркими испуганными глазами.

Наконец они вышли на улицу. На Рю-Бонапарт юноши остановили случайное такси. Когда они вновь доехали до Монмартра, ночь уже сменилась серым утренним светом, падавшим на купол храма Сакре-Кер. После еще нескольких порций дрянного крепкого коньяка они ушли из того места, сели в другое такси и помчались обратно через весь Париж. К тому времени, как они приехали в студию, было уже совсем светло.

Женщины ждали их. Старвик пробормотал что-то, прижав руку ко рту, промчался через всю комнату в ванную, и его вырвало. Опустошив желудок, он, шатаясь, вышел, нетвердыми шагами протопал в сторону дивана, где спала Энн, поверг на него свое полубессознательное тело и немедленно провалился в глубокий, как обморок, сон.

Элинор смотрела на него какое-то время с видом одновременно созерцательным и забавляющимся.

— А теперь, — весело сказала она, — разбудим спящую красавицу от ее беспробудного сна.

Она улыбнулась тонкой яркой улыбкой, но по бокам ее рта пролегли две мрачные морщинки, и взгляд был тяжелым и недобрым. Она подошла к кушетке и, глядя вниз на распростертое и перепачканное тело Старвика, сладко сказала:

— Вставай, дорогой. Время завтракать!

Он слабо застонал и перевернулся на бок.

— Вставай, вставай, мой ягненочек! — ее тон был нежным, но рука, которая схватила Старвика за воротник и перетащила в сидячее положение, нежной вовсе не была. — Мы ждем тебя, дорогой. Утро пришло, час отъезда приближается, он уже почти настал. Вспомни, дорогой, мы едем в Реймс в девять утра.

— О, боже! — застонал Старвик с несчастным видом. — Даже не просите меня об этом! Только не это, только не это. Я не могу! Я поеду с вами куда угодно, но завтра, а сейчас просто оставьте меня в покое!

Он снова плюхнулся на кровать.

— К сожалению, драгоценный мой, — сказала она тоном легким и веселым, но твердым, как гранит, — слишком поздно! Тебе стоило подумать об этом раньше. Наши планы неизменны, мы собираемся ехать… И ты, — ее голос вдруг стал устрашающе суровым, — ты поедешь с нами.

Элинор еще раз посмотрела на него своим суровым взглядом, наклонилась, схватила за шиворот и снова привела его в сидячее положение.

— Фрэнсис, — сказала она строго, — а ну, немедленно возьми себя в руки и вставай! Мы не желаем больше слушать этот бред!

Старвик слабо застонал и, шатаясь, поднялся на ноги. Он, казалось, был на грани обморока, и вид у него был настолько плачевный, что Энн, выйдя из ванной в этот момент, прониклась горячей симпатией, увидев его, и закричала Элинор сердито, осуждающе:

— Ах, да оставь ты его в покое! Дай ему поспать, если он этого хочет. Разве ты не видишь, какой он полумертвый! Почему мы должны тащить его с собой в Реймс, если он так плохо себя чувствует? Мы ведь можем и отложить поездку до завтра, так или иначе. Какое это имеет значение, когда мы туда поедем?

Элинор твердо улыбнулась и покачала головой коротким уверенным движением.

— Нет, сэр, — сказала она тихо. — Никто ничего не будет откладывать. Мы поедем сегодня, как мы и планировали. И наш драгоценный господин Старвик поедет с нами! Он может ехать добровольно или против его воли, он может ехать в сознании или без сознания, но, так или иначе, живым или мертвым, он поедет!

Услышав эту кошмарную новость, Старвик снова жалобно застонал. Элинор повернулась к юноше, ее голос звенел от властного негодования. Она сказала:

— Фрэнк! Тебе придется пройти это до конца! Теперь ты не сможешь отвертеться… Если ты плохо себя чувствуешь, я сочувствую тебе. Но тебе придется пройти это до конца, так или иначе. Ты знал об этой поездке за неделю до нее, и если ты решил провести последнюю ночь перед ней, объезжая все кабаки на Монмартре, тебе некого винить в этом, кроме себя! Нет уж, ты должен ехать. Ты не сможешь сорвать наши планы на сей раз!

И, в некотором роде закалившийся и пробужденный вызовом в ее голосе — вызовом, который часто встречается у людей, позволяющих своей жизни катиться в тартарары, у которых не хватает выносливости для каких-то крупных последствий в жизни, и потому они очень любят настаивать на ней в мелочах, — он поднял голову, посмотрел на нее гневными, налитыми кровью глазами и тихо сказал:

— Хорошо, я поеду. Но меня очень возмущает то, что ты этого от меня требуешь.

— Все в порядке, дорогой мой, — тихо сказала она. — Если ты возмущен, возмущайся на здоровье, вот и все! Только когда ты что-то обещаешь своим друзьям, не забудь, они ожидают, что ты это сделаешь.

— В точку, — сказал Старвик холодно. — Я знаю.

— А теперь, — она заговорила немного добрее, — почему бы тебе не пойти в ванную, Фрэнк, и не привести себя в порядок? Немного холодной воды, вылитой на голову, очень облегчат твои страдания. — Она повернулась к Энн и тихо спросила: — Ты закончила там?

— Да, — ответила Энн коротко, — теперь все чисто. Я прибралась.

Пару секунд она угрюмо смотрела на старшую женщину, а потом взорвалась своим коротким сердитым смехом:

— Бог ты мой! — сказала она со своей богатой, резкой, восхитительно грубой человечностью. — Я никогда не видела ничего подобного в своей жизни! Как только в нем помещалось все это! — ее голос задрожал от громкого, богатого, яростного смеха. — Там было все перепачкано! — воскликнула она, смеясь. — Кроме разве что раковины!

Старвик вспыхнул глубоким пунцовым румянцем и, глядя на нее, тихо и серьезно сказал:

— Я извиняюсь, Энн. Я ужасно, ужасно извиняюсь!

— О, все в порядке, — сказала она отрывисто, но с какой-то нежностью. — Я привыкла к этому. Не забывай, я три года была практиканткой в больнице. Так привыкаешь, что уже не замечаешь эти вещи, знаешь ли.

— Ты потрясающий человек, — медленно и отчетливо сказал он. — Я ужасно благодарен тебе.

Она покраснела и отвернулась, сказав коротко:

— Садись, Фрэнк. Ты будешь чувствовать себя лучше, когда выпьешь кофе. Я сейчас все сделаю.

И в своей тихой, умелой манере она принялась готовить.

В этих немногих банальных словах каким-то образом проявилось вдруг все, что было сильного, грандиозного и нежного в душе и характере Энн. Бесцеремонные и сухие ее слова, когда она говорила о только что выполненной отвратительной работе, сама отрывистость, богатая и грубая человечность ее внезапного сердитого смеха проявили дух, полный благородной нежностью и силой, дух настолько грандиозный и чудный, и полный любви, что она поднялась и восторжествовала не только над черствым, проигравшим, полным снобизма маленьким мирком, откуда она происходила, но и над брезгливостью (которую вызвала бы подобная работа) большинства людей в этом мире.

Для Старвика она символизировала определенные божества, известные ему исходя из изученного им искусства и его опыта: Майя, или одна из великих Земных Матерей древних, или богиня Безграничного Сострадания китайцев, с которой он часто сравнивал ее.

Но для другого молодого человека ее божественность была менее мифической, более народной и обыденной. Она, казалось, воплощала в некотором роде его видение Великой Америки, ощутимо воплощала некие «женские» качества той удачливой, хорошей и счастливой жизни, о которой он мечтал с детства, воплощала сущность той заколдованной жизни, о которой каждый американец мечтал в детстве. Это жизнь, которая вечно кажется очень близкой, на расстоянии вытянутой руки, и мгновенно постижимой; и будто бы так легко обладать ей, в ту же секунду, когда найдешь нужное слово, чтобы произнести, ключ, чтобы открыть дверь. Это мир, дистиллированный из нашей собственной крови и земли, одобренный миллионами оттенков нашего света и погоды, и мы знаем, что он будет благородным, невыносимо странным и прекрасным, когда мы найдем его. Наконец, она была воплощением всех тайных красот Новой Англии, другой стороной темного сердца человека, похороненной прелестью, которую все люди так жаждут увидеть.

Автомобиль, который они арендовали для четырехмесячного путешествия, пригнали из гаража к девяти утра. Через несколько минут они уже были на пути в Реймс.

Элинор вела машину, Юджин сидел рядом с ней, Энн и Старвик были на заднем сиденье. Автомобиль был прекрасный, марки «Панхард». Элинор ехала быстро, красиво, с великолепным умением, как и все, что она делала; она опередила всех остальных водителей, обойдя на поворотах даже таксистов в полете их похожих на гигантских ос автомобилей. И сделала это она с такой гладкостью и легкостью, что никто даже не заметил.

Они, казалось, проехали через колоссальную плотную паутину, монументальное нагромождение в центре Парижа каким-то невероятным чудом. Как всегда, Элинор передавала всем и вся великолепную уверенность своего авторитета. В ее присутствии и под ее управлением чужой и чуждый мир вокруг них мгновенно стал знакомым, будто главная улица родного города, и даже вызывающий недоумение, невообразимо запутанный хаос его кишащих толп стал удивительно легко и естественно понятным. Париж посредством преобразующей магии прикосновения этой женщины стал удивительно американским и приобрел очарование, восхитительно похожее на собственные далекие детские видения Юджина.

Это было поразительно. Весь город внезапно приобрел четкие и совершенно не запутывающие иностранца пропорции карты — одной из тех красивых, простых и успокаивающих карт, которые продаются для туристов, в которых весь город такой очаровательный, красочный и уютный, будто игрушка, и где все, что нужно посетить, все пресловутые «основные достопримечательности»: Эйфелева башня, Мадлен, Нотр-Дам, площадь Трокадеро, Триумфальная арка и тому подобное, изображены так миленько и ярко.

Париж на самом деле этим утром вдруг стал блестящей, миленькой, сияющей игрушкой. Это была игрушка, которая чудесным образом была создана специально для развлечения блестящих, многознающих и опытных американцев, таких как Элинор… и внезапно он сам! Это была игрушка, которую вовсе не трудно было мгновенно понять, сохранить и использовать, с которой можно было наиграться вволю, которая ни на мгновение не смогла бы запутать и озадачить ни одного из них, особенно после того как Элинор объяснит, как эта игрушка работает, и заведет ее для них.

Это было невероятно. Исчезла вся слепая путаница, болезненное отчаяние, опустошенное одиночество его первого месяца в Париже. Исчезла старая, слепая, сбивающая с толку борьба с ошеломляющей массой и количеством вещей в мире чересчур бесконечным и сложным, чтобы осмыслить, чересчур странным и чуждым, чтобы быть понятым. Исчезли все старые ощущения тонущего ужаса, одиночества крошечного атома в пустоте, когда он слепо бродил по улицам среди чуждых и бесчисленных орд странных темных лиц. Ощущение, что он стал каким-то безглазым, обладающим только щупальцами, существом, которое ползало и тонуло слепо в морских глубинах какого-то страшного океанского мира, о размерах, устройстве, качествах и цели которого он ничего не мог узнать. Исчезли все эти чувства вражды, борьбы без возможности выиграть, странной и бессильной бесполезности; борьбы, что терзает живые сухожилия жизни и человеческой души дрожью истощения, болезненным отчаянием, отвратительным ощущением пустоты в планетарном масштабе, когда Юджину казалось, что он потерял все высокие надежды, все духовные цели, всю целостность сердца. Исчезло ощущение, что он взрывается, опустошается и рассеивается в отвратительной, безнадежной пустоте, где весь дух, все мужество человека кажутся мертвыми и гнилыми, как прошлогоднее яблоко, и все его планы большой работы и достижения величия кажутся слабее, чем царапанье маленького щенка по каменной стене, — ужас, который может охватить человека в колоссальных джунглях незнакомого города и кишащих улиц… а это куда страшнее, чем любые неизвестные тайны джунглей Амазонки или любого другого уголка земли.

Все это ныне исчезло: всепожирающий голод и затопляющий ужас, и знакомая слепая путаница в сознании человека, которого преследует кишащий человеческий рой, и бесплодная борьба фаустовской жизни — вместо этого Юджину предстала блестящая игрушка, игрушка из легенд, и волшебства, и стремительного времени.

И французы оказались очаровательными людьми — такими веселыми, легкими и такими неисправимыми, то ли похожими на детей, то ли на все те же очаровательные игрушки.

Элинор сделала отношение ко всем этим добрым людям, роящимся на улицах вокруг них, чудесно легким, теплым и приятным. В них больше не было ничего странного: да, их манеры были непредсказуемы, поскольку они были французами, но они были совершенно понятны. Ее отношение, выраженное в быстрой, веселой, наполовину отвлеченной болтовне, представляло собой своего рода репортаж о жизни вокруг нее, пока она ехала, и с ее болтовней все становилось так просто! Они были причудливым народом, забавным народом, несравненным народом, они были очаровательный, удивительный, безответственный народ игрушек и детей — они были «французами».

— Ладно-ладно, дорогой мой, — бормотала она себе под нос, когда толстый таксист бесшабашно протиснулся мимо нее, обогнал и триумфально остановился перед ее носом, — пусть будет по-вашему, дорогой… Пусть будет по-вашему… Я не собираюсь спорить с вами… О, господи, — вдруг вскричала она, закинув голову назад и разражаясь внезапным сочным хохотом, — вы только посмотрите на этого престарелого мальчика с бакенбардами вон там, за столом, вы видели, как он залихватски подкрутил свои усы и какими глазами этот мошенник раздевал вон ту девушку, когда она шла мимо? Просто невероятно! — восклицала она, снова смеясь, потом закусила губу и покачала головой с деликатным удивлением.

— Спасибо! — пробормотала она вежливо, когда жандарм пронзительно засвистел в свой свисток и пропустил ее своим небольшим белым жезлом. — Monsieur Agent, vous êtes bien gentil! Вы так любезны, мсье полицейский. — Она плавно переключила передачу и промчалась мимо него.

Таким замечательным и опьяняющим образом весь Париж промчался мимо них, как огромная блестящая игрушка, великолепная карта, изрисованная богатыми роскошными магазинами и большими кафе, прекрасная живая картина, населенная миллионами веселых, замечательных людей, наслаждающихся удовольствиями, переполненных радостью, настолько ярких, живых, особых и несравненных! И вся огромная структура города рассыпалась на тысячи очаровательных и ярких картин, прекрасных и незабываемых и готовых по мановению руки опять мгновенно слиться в единую структуру, простую и великолепно ясную по своему строению.

Они пронеслись по огромной центральной паутине Парижа, а потом через колоссальную потрепанную запутанную сеть восточных кварталов — рваные, уродливые, разросшиеся пригороды.

А потом быстро, как во сне, они вылетели на открытую местность и с большой скоростью помчались по дорогам в тени высоких рядов тополей, под влажно-серым небом, забеленным молочным, тревожащим душу светом.

Элинор была очень веселой, живой, полной внезапного спонтанного смеха, то напевала обрывки песни, то погружалась в глубокую серьезность, то переходила к быстрой необъяснимой радости. Энн сохраняла угрюмое молчание. Что касается Старвика, он, казалось, все время находился на грани обморока. В Шато-Тьерри он объявил, что не в состоянии ехать дальше, они остановились, завели его в маленькое кафе и немного подкрепили бренди. Он погрузился в истощенное оцепенение, от которого они не могли пробудить его. На все их убеждения и уговоры он только качал головой и бормотал устало:

— Я не могу! Оставьте меня здесь! Я не могу ехать дальше!

Три часа прошли в том же духе, прежде чем они хоть немного преуспели в возрождении его к жизни, вытащили его из кафе и снова запихнули в машину. Лицо Энн покраснело от обиды и гнева, и она разразилась яростной тирадой:

— Ты не имела права заставлять его участвовать в этой поездке! Ты же знала, что он не может ехать, он просто живой труп! Я думаю, что мы должны отвезти его обратно в Париж!

— К сожалению, моя дорогая, — сказала Элинор решительно, с тонкой яркой улыбкой, — пути назад нет! Мы едем дальше!

— Фрэнк не может ехать дальше! — закричала Энн сердито. — Ты же знаешь, что он не может! Я думаю, это подло и позорно с твоей стороны настаивать на этом, когда ты видишь, в каком он состоянии!

— Тем не менее мы едем дальше, — сказала Элинор с мрачной бодростью. — И дорогой мсье Старвик едет с нами. Он пройдет через все до конца. И если он умрет по дороге, мы устроим ему настоящие солдатские похороны здесь, на поле чести. Allons, mes enfants! Avancez![116] — и, весело и легко напевая мелодию марша Мальбрука, она переключила передачи и плавно, быстро бросила автомобиль вперед.

Это было ужасное путешествие: одно из тех событий, которые, благодаря мрачному и безнадежному затягиванию страданий, с ними связанных, неизгладимо врезаются кошмарными образами в память всех, кто в них участвовал. Серый свет короткого зимнего дня уже быстро ослабевал, когда они выехали из Шато-Тьерри. Когда они приблизились к Реймсу, было почти темно, замерцали огни города — вначале редко, отдаленно, по-провинциальному тускло. Никто не понимал, какова на самом деле цель их визита, никто не знал, зачем они затеяли эту поездку, что они приехали увидеть, и никто не спрашивал.

Уже почти совсем стемнело, когда они въехали в город. Элинор сразу поехала к собору, остановила машину и вышла.

— Voilà, mes amis! — с иронией сказала она. — И вот мы здесь, друзья мои!

И она сделала великолепный жизнерадостный жест в сторону колоссального скопления руин[117], которое в угасающем слабом сером свете дня было лишь смутно видно, как гигантский парящий над землей монументальный хаос, состоящий, казалось, из шатающихся от старости арок и полуразрушенных контрфорсов; колоссальные каменные громады, испещренные осколками и кружками слабого света, выглядели будто какое-то потрясающее кружево; доживающие свой век фасады, лики старинных святых и королей, пострадавшие от времени оболочки башен — сумеречные руины сумеречного мира.

— Великолепно! — закричала Элинор с преувеличенным энтузиазмом. — Превосходно! Фрэнк! Фрэнк! Ты просто обязан выйти и полюбоваться на этот благородный памятник архитектуры! Я слышала, что ты так часто говорил о его красоте… Ну уж нет, мой дорогой, ты обязан! — настояла она, с ехидной убедительностью отвечая на его слабые, подавленные стоны. — Ты никогда не простишь себе, да и мне тоже, если бы тебе пришлось проехать всю дорогу в Реймс и даже не взглянуть на его собор!

И, несмотря на его усталое протестующее бормотание, она взяла его за руку и потащила из автомобиля. Затем, те несколько секунд, пока он смотрел пьяно, слепыми, невидящими глазами, на большую серую сумеречную громаду собора, она подпирала его, удерживая между собой и Юджином.

Посмотрев на собор, все они вернулись в машину, и она отвезла их в лучшее кафе лучшего отеля в городе. Старвик почти потерял сознание, выходя из автомобиля. Его колени подогнулись, и он упал бы, если Энн не поймала его, обняла и повела к столику. Его состояние было плачевным. Он больше не мог даже держать голову: она падала и болталась пьяно на шее, как цветок, слишком тяжелый для тоненького стебля. Его глаза были стеклянными, свинцовыми, и спутникам пришлось буквально тащить его в кафе. Он поднимал и переставлял ноги так, как будто это были чугунные гири.

Кафе было большим, с великолепным интерьером. Они нашли и заняли столик, Старвик добрался до мягкого диванчика у стены и сразу же рухнул туда. С этого времени он уже не приходил в сознание. Энн села рядом с ним, обняла его и поддерживала его. Он опустился на ее плечо, как ребенок. Лицо девушки пылало от гнева, она смотрела на Элинор обиженными глазами, но Элинор на протяжении всего вечера ни словом, ни жестом не показывала, что она замечает что-нибудь неладное в поведении Энн или Старвика.

Вместо этого она весело болтала с Юджином, поддерживала остроумную и живую беседу с официантами, и, казалось, никогда еще не была более подвижной, блистательной, веселой и очаровательной, чем в этот вечер. Кроме того, она весело объявила, что «в этот раз она хозяйка вечеринки», и заказала очень щедро: самую вкусную еду и лучшее шампанское из знаменитых погребов заведения. И они, проголодавшись от холодной погоды и долгого путешествия, уплетали от души, кроме Энн, которая ела мало и сохраняла сердитое молчание, обхватив одной рукой за плечи Старвика, и самого Старвика, который так и не смог пробудиться от своего глубокого ступора и был не в состоянии съесть что-либо.

Было уже больше девяти часов вечера, когда они встали и собрались уходить. Элинор оплатила счет и, все еще болтая так весело и легко, как будто все это несчастное путешествие не принесло ничего, кроме безоговорочной радости для всех участников, направилась к двери. Старвика пришлось наполовину нести, наполовину тащить Энн и Юджину под молитвы и вежливые советы нескольких искренне обеспокоенных официантов. Они посадили его в машину и сели сами. Элинор, оглядываясь, вскричала легко и весело:

— Ну что, мы готовы, дети?

И завела мотор для долгой поездки назад в Париж.

Это было отвратительное и незабываемое путешествие. Прежде чем они его закончили, они уже думали, что оно никогда не кончится. В его затянувшемся кошмарном ужасе время удлинилось бесконечно, невероятно, на века. Им казалось, что они никогда не доедут, что они катятся через внепространственный вакуум, что они зависли в ужасном эфире, в какой-то планетарного масштаба пустоте, где их колеса будут крутиться тщетно и вечно в неподвижном движении, немолчаливом молчании, неизменном изменении.

С самого начала они не знали, куда едут. К тому моменту, как они выехали из Реймса, они обнаружили, что заблудились. Была холодная ночь, конец февраля. Густой туман, или, вернее сказать, морось, которая становилась все более непроницаемой по мере наступления ночи, спустилась и окутала землю белой невидимостью. И в этом тумане были рассеяны две составляющих: странное сияние затопленной луны, придававшей морю тумана, через которое они ощупью пробирались, вид бесконечного моря молока… и горькая хватка тайного, сырого, жестокого, всепроникающего холода, который пробирался глубоко в плоть человека, пробирал его до костей, вызывал онемение и страдания.

Всю эту ужасную, бесконечную ночь напролет они буквально нащупывали свой путь через Францию в молочном океане антарктически холодного тумана. Им казалось, что они проехали сотни миль, что они и Париж уже давно проехали и он потерян, забыт, остался в тумане, что они приближаются к пригородам Лиона или Бордо, что они уже вот-вот увидят утешительные огни Ла-Манша или что они нечаянно свернули на север, пересекли Бельгию и вскоре доедут до Рейна.

Время от времени дорога петляла по призрачной улице какой-то старой деревни, белые стены деревенских домов вставали, чистые и пустые, рядом с дорогой, укрытые в призрачном тумане, как призраки, без единого звука. Потом они снова ощупью поползли через открытую местность, но где и в какой именно местности они находились, никто не знал, никто не осмеливался даже предположить. И вдруг, очень низко, ровно слева от них, они увидели луну. Она внезапно появилась в какой-то глухой дыре, которая открылась в этой стене тумана, и это была такая луна, которую ни один из живущих никогда не видел прежде. Это был старый, безумный, разрушенный кратер луны, и эта луна тлела красным, как догорающий уголь, и была похожа на старую разрушенную луну из фантастической мечты. Она висела где-то слева, прямо на краю низкой гряды холмов, и была настолько низко, так вровень с ними и так призрачно-близко, что им казалось, будто они могут прикоснуться к ней.

К полуночи они потихоньку доехали до убеленного туманом призрачного фантома города, который Элинор через некоторое время, с внезапным осознанием человека, который вновь увидел какие-то старые пейзажи из детства, опознала как Суассон. Она узнала этот город очень хорошо во время войны: медицинское подразделение, в котором она работала шофером в течение восемнадцати месяцев, было размещено именно здесь. Старвик был в полубессознательном состоянии, притулившись на плече у Энн в темноте на заднем сиденье. Он жалобно застонал и сказал, что не может ехать дальше, что они должны остановиться. Они нашли кафе в отеле, которое было еще открыто, и то ли принесли, то ли приволокли его туда. Они заказали немного бренди для него, пытаясь вернуть его к жизни, но он был в совершенно мертвецком состоянии и только бормотал, что не может ехать дальше, что они должны оставить его там. Впервые в серьезном голосе Элинор появились озабоченность и резкое беспокойство, впервые ее суровые глаза смягчились. Впрочем, она осталась тверда, мягко, но упрямо она отказала ему. Он снова потерял сознание. Элинор повернулась, оглядела встревоженным взглядом остальных и тихо сказала:

— Мы не можем оставить его здесь. Нам нужно как-то привезти его обратно в Париж!

После двух ужасных часов, на протяжении которых они пытались воскресить Старвика и убедить в последней отчаянной попытке его хоть немного подвигать неслушающимися конечностями, они все-таки затащили его обратно в машину. Энн накрыла его одеялом и поддерживала всю оставшуюся часть ночи, как мать держит больного ребенка. В слабом призрачном свете ее лицо сияло темно и мрачно, ее глаза, темные, неподвижные, глядели прямо перед собой.

Вооружившись инструкциями встревоженного официанта, они снова отправились по показанной им дороге в Париж. Нескончаемая ночь все тянулась и тянулась, белое одеяло тумана становилось все толще, они проезжали какие-то призрачные деревеньки, прозрачные и внезапные, как сон, укрытые странной, вызывающей онемение тишиной и кошмарным неземным туманом. Старый красный кратер луны исчез за горизонтом. Они больше вообще ничего не видели, пейзаж за их спинами был как будто стерт, фары автомобиля горели, упираясь в непроницаемую белую стену, и было очевидно, что им придется нащупывать свой путь совершенно вслепую и ползти в темпе улитки.

Наконец они поехали потихоньку, почти на ощупь, сантиметр за сантиметром и метр за метром. Юджин стоял на подножке автомобиля, вглядываясь слепо в глухую стену тумана, пытаясь хотя бы определить края дороги. Горький, всепроникающий, сырой холод ударил сквозь туман и пронзил их, как тысячи иголок. Время от времени Элинор останавливала машину, и Юджин спрыгивал с подножки, чтобы потопать затекшими ногами по дороге, размять замерзшие руки и с вожделением подуть на онемевшие пальцы, снова вдувая в них хоть какое-то тепло. После этого бесконечное терпеливое продвижение на ощупь со скоростью улитки начиналось снова.

Где-то, как-то, в этом слепом море тумана, в воздухе появилось ощущение утра. Призраки городков и деревень проносились мимо несколько чаще… и эти городки теперь были больше, иногда Элинор даже наезжала на невидимые бордюры, прежде чем ее впередсмотрящий успевал издать предупреждающий крик. Дважды они чуть не врезались в деревья вдоль неизвестных тротуаров. Теперь под колесами явно была приличная дорога, они ехали по булыжникам, и казалось, мир вокруг стал более сложным.

Вдруг они услышали самый яркий и оптимистичный звук на всей земле этим утром — одинокое цоканье кованых копыт по булыжной мостовой. В тусклой и призрачной дымке света они увидели лошадь и рыночную телегу, балансирующую на двух высоких скрипучих колесах, груженную сладкой, чистой зелено-золотой морковкой, у которой каждый пучок был аккуратно подстрижен, как букет.

Они могли различить слабый призрачный проблеск — лицо возницы и большое, медленно топающее пятнисто-серое животное; цоканье, уверенно удалялось в сторону центральных рынков.

Они въезжали в Париж как раз тогда, когда туман начинал редеть. Под огромной пеленой дымки старые здания города казались призрачными, осунувшимися, едва зарождающимися в тусклом сером свете. Какой-то мужчина быстро шел по тротуару, опустив голову, засунув руки в карманы, — классическая фигура рабочего, как она выглядит, наверное, с самого сотворения мира. Они видели в утреннем, сером пробуждающемся свете, как официант, подвернув концы фартука, расставлял стулья, снимая их со столиков в кафе, а на светлых обитых кленовой доской фасадах баров и магазинов стали видны вывески: «Bière-Pâtisserie», «Tabac». Вдруг мимо них пролетела огромная, раскинувшая крылья громада Лувра, улицы залил серый робкий свет, и Юджин услышал тихий, горячий шепот Элинор:

— Слава богу!

И потом мост, снова Сена, пустые фасады старых зданий на набережных, обшарпанные, обращенные к свету, узкий переулок на Рю-Бонапарт, и, наконец, в тихой пустынной улочке, его отель.

Они попрощались быстро, торопливо, рассеянно, когда он вышел из машины, и уехали. Женщины не думали ни о чем, ни о ком другом сейчас, кроме Старвика — везунчика, драгоценного, редкого, уникального, всеобщего любимца. Полностью спеленутый тяжелыми одеялами, Старвик все еще лежал без сознания в сером свете, уронив голову на плечо Энн.

Весь день Юджин проспал без сновидений, беззвучным глубоким наркотическим сном. Когда он проснулся, уже снова настала ночь. И это слияние ночи с ночью, истощающий, без сновидений сон, странный потрясающий кошмар прошлой ночи, быстрый калейдоскоп событий, которые переполняли его жизнь в течение последних двух дней, теперь придали этому короткому периоду его жизни навязчивую и тревожную отдаленность, а событиям, прошедшим перед этим, печальную окончательность безвозвратного времени. Внезапно он почувствовал, что его жизнь с Энн, Элинор и Старвиком была закончена и вскоре должна быть разрушена, по каким-то странным тревожным причинам (по каким именно — он не мог определить), он чувствовал, что он больше никогда не увидит их снова.

Он встал, оделся и спустился вниз. Он увидел старого Гели и его жену, дочерей, горничную Мари и маленьких консьержа с консьержкой: ему показалось, что они смотрели на него как-то странно, любопытно, с каким-то печальным жалостливым знанием в глазах, и безымянное немое волнение охватило его, сковав его сердце тупой болью. Он чувствовал то не имеющее названия опасение, которое чувствовал всегда, которое, возможно, чувствуют все люди, когда они уезжают на день или два, а потом возвращаются. Это было предчувствие плохих новостей, какого-то неизвестного несчастья, он хотел было спросить их, не приходил ли кто к нему — не зная, кто может прийти, не получили ли они сообщение для него — не зная, кто может послать ему это сообщение… Почти лихорадочная энергия так и требовала от Юджина вытрясти из них всех, что за неизвестное бедствие постигло его в его отсутствие. Но он ничего не сказал, хотя ему по-прежнему не давало покоя нечто похожее на странный, тревожный взгляд в их глазах — взгляд, который, как он думал, он часто наблюдал у разных людей, который, казалось, говорил о тайных знаниях, бесчеловечной химии, каком-то единении человеческих жизней, в котором его собственная жизнь была чужой. И он, встревоженный, поспешил на улицу.

Снаружи улицы были мокрыми от тумана, старые булыжники сияли тусклым влажным блеском, сквозь туман тускло горели фонари, и только слышны были быстрые и невидимые в тумане пролетающие мимо такси, пронзительно сигналящие кому-то.

И тут все было призрачным и неземным: улицы Парижа казались незнакомыми Юджину, как будто он снова увидел их после многих лет отсутствия, или снова прошелся по ним после долгой и тяжелой болезни.

Он поел в небольшом ресторанчике на Рю-де-ла-Сен, и, встревоженный мрачными огнями, высокими старыми домами и пустыми улицами Латинского квартала (единственный звук, который можно услышать там, это звук быстро пролетающего разъяренного маленького такси, спешащего через эти узкие переулки к мосту через Сену), и колоссальным сиянием, и весельем ночи, он наконец оставил этот темный квартал, который, казалось, воплощал в себе неспокойное одиночество, одолевавшее его. Юджин перешел через мост и провел остаток вечера за чтением в одном из кафе рядом с Лувром.

На следующее утро, когда он проснулся, его ждала записка, переданная пневматической почтой. Она была от Элинор, и там было написано:

«Дорогой мой, где ты? Ты все еще не оправился от нашего великого разврата, или внезапно решил дать нам от ворот поворот, или что-то случилось? Ожидание ужасно… Скажи же нам, что это не так, и приходи пообедать сегодня с нами в половине первого, хорошо? Мы будем ждать тебя в студии. Элинор». Ниже круглым, почти детским почерком было приписано; «Мы хотим увидеть тебя. Мы скучали по тебе вчера. Энн».

Он перечитывал эту краткую, небрежную записочку снова и снова, он смеялся торжествующе, размахивал кулаком в воздухе и снова читал. Вся старая невозможная радость немедленно возродилась в его душе. Он подошел к окну и выглянул: лимонный солнечный свет падал на древние бледные стены, крыши и трубы Парижа: все сверкало и говорило о здоровье, надеждах, славной работе и не менее славном утре (и все потому, что две девушки из Бостона, Новой Англии, написали ему записку!)

Он держал тонкую бумагу пневматической почты нежно, как если бы это был священный пергамент, слишком старый и драгоценный для грубого обращения, он даже поднес ее к носу и понюхал. Ему казалось, что вся тонкая, чувственная женственность двух женщин была сосредоточена в ней: соблазнительный и захватывающий аромат, неосязаемый и божественный, как аромат цветка, который их жизни, казалось, излучали, давая всему, кого и чего они касались, ощущение триумфа, радости и нежности. Он прочитал одну простую строчку, которую Энн написала ему, как если бы это была поэзия, полная призрачной магии: ее ровный, прямой, бесцветный и монотонный голос звучал в этой строчке, как если бы она сама прочитала ее, он прочитал под ее простыми словами тысячу похороненных значений — нежность глубокого, простого и безъязыкого духа, чьи чувства были слишком глубоки для языка, который просто не имел слов, чтобы выразить их.

Когда он добрался до студии, то обнаружил, что две женщины ждали его, а Старвика не было. Энн была тихой, прямой и простой, как обычно, Элинор отчаянно веселилась, но под ее веселостью он сразу почувствовал глубокое, беспокойное возмущение, усталое волнение, которое неприкрыто и явно светилось в ее глазах.

Они рассказали Юджину, что по возвращении из Реймса Старвик покинул студию, чтобы встретиться с Алеком, и с тех пор его не видели. От него не было вестей ни в ту ночь, ни на следующий день, и сейчас, на второй день после его исчезновения, их уже всерьез мучила тревога.

Но во время обеда (они ели в небольшом ресторане по соседству, недалеко от железнодорожного вокзала Монпарнас) Элинор постоянно весело и быстро щебетала и продолжала говорить об исчезновении Старвика как о чем-то очень забавном — о чем-то, что вполне можно было ожидать от него.

— Абсолютное сумасшествие, конечно! — восклицала она с веселым смехом. — Но в конце концов, это типично для него: это как раз то, что он любит делать. О, он объявится, конечно, — сказала она, преисполненная спокойной уверенности, — он найдется через день-другой, после какого-нибудь дикого приключения, в которое никто в мире, кроме Фрэнсиса Старвика, не мог бы вляпаться… Я имею в виду, — воскликнула она, — например, найти того француза, Алека, как он сделал тогда ночью, помните? Совершенно безумно, конечно! — весело щебетала она. — Но уж что есть, то есть! Это не был бы Фрэнк, если бы он не вынудил чего-нибудь этакого!

— Лично я не вижу в этом ничего смешного, — сказала Энн прямо. — Это похоже на довольно гнилую историю, как мне кажется. Мы ведь вообще ничего не знаем об этом французе — кто он, что он делает, мы даже не знаем его имя. В конце концов, он может быть одним из самых ужасных бандитов или преступников в Париже!

— О, в чем-то ты права, дорогая, но не говори глупости, — запротестовала Элинор. — Нормальный человек — Фрэнк всегда подбирает каких-нибудь таких людей — и всегда в конце концов все бывает в порядке. О, но конечно! — воскликнула она, как будто стремясь выкинуть тревожные мысли из головы. — Конечно, все будет в порядке! Это слишком смешно, чтобы позволить себе расстраиваться из-за такого!

Но, несмотря на ее энергичную уверенность, ее глаза были полны беспокойства и выглядели болезненными, сбитыми с толку, полными неприкрытого страдания.

Он оставил их после обеда, пообещав снова встретиться с ними за ужином. Старвик не вернулся. Когда они закончили ужин, женщины вернулись в студию, чтобы продолжать ждать возможного возвращения Фрэнка, а Юджин отправился искать его на Монмартре, уверив их, что сразу же даст знать, если найдет Старвика или получит какие-то новости о нем.

Когда он добрался до Монмартра, то для начала сделал круг по тем заведениям, которые Старвику больше всего нравились и которые он чаще всего посещал (насколько Юджин помнил их, конечно), но никто его не видел, и, очевидно, в последний раз они были там вместе. Наконец, он отправился в бистро на Рю-Монмартр, где они впервые столкнулись с Алеком, там он спросил у грязного бармена с темными недоверчивыми глазами, видел ли он Алека или Старвика в течение последних трех дней. Бармен пару мгновений подозрительно смотрел на него, прежде чем ответить. Затем он угрюмо буркнул, что не видел ни одного из них. Несмотря на отрицательный ответ, Юджин остался в баре и пил один стакан коньяка за другим, в то время как бар заполнялся и пустел, и снова заполнялся таинственным отребьем и чернью ночи. Он ждал до четырех утра: не явились ни Старвик, ни Алек. Он сел в такси и покатил по Парижу на Монпарнас. Когда он добрался до студии, обе женщины еще не спали и ждали, и он с сожалением пересказал им свои неутешительные новости. Затем он ушел, пообещав вернуться в полдень.

На протяжении всего этого дня они ждали: беспокойство двух женщин теперь было мучительно очевидно, и Энн уже прямо заговорила о звонке в полицию. К шести вечера, в то время как они были заняты яростным спором по поводу дальнейших действий, по аллее перед домом прошуршали шаги, и Старвик вошел в студию, сопровождаемый французом Алеком.

Старвик был в отличном настроении, его глаза были ясны, румяное лицо выглядело свежим и радовало здоровым сиянием. В ответ на все их возбужденные приветствия и расспросы он радостно, дразняще засмеялся и отказался отвечать. Когда они попытались выяснить у Алека, где же Старвик был, он тоже улыбнулся обаятельной, но коварной улыбкой, вежливо пожал плечами и сказал:

— Я не знать, я думать, он говорит вам, если захотеть… ну а если нет!

Он снова улыбнулся и вежливо пожал плечами. И этот капризный и скрытный заговор молчания так и не был нарушен. Старвик никогда не говорил им, где он был. Один или два раза во время обеда, который проходил очень весело, он как бы случайно загадочно намекал на Брюссель, но в ответ на ловкий, ироничный перекрестный допрос Элинор он только рассмеялся своим булькающим смехом и отказался отвечать.

А она, наконец побежденная и сдавшаяся, вдруг рассмеялась своим удивительно богатым смехом, крича:

— Абсолютное сумасшествие, конечно! Ну, что я вам говорила? Это как раз то, что Фрэнк любит делать!

Но, несмотря на все ее хорошее, светлое настроение, ее веселый быстрый смех, ее невероятную легкость, было у молодой женщины в глазах что-то, чего Юджин никогда не видел прежде: ужасная тоска, недоумение, мука и разочарование. И хотя ее отношение к французу Алеку было добрым, веселым, совершенно очаровательным — и теперь она приняла его как «одного из нас» и часто говорила с теплым энтузиазмом, что он был «отличный человек — я его так сильно полюбила!» — часто было что-то такое в ее глазах, когда она смотрела на него, что лучше было бы вообще не видеть.

Алек с тех пор бывал у них в гостях и оставался постоянным спутником Старвика, куда бы они ни отправились. И везде, во всех отношениях, он зарекомендовал себя как забавный, добрый, вежливый, остроумный и учтиво циничный человек: очаровательный и привлекательный мужчина и восхитительный компаньон. Они никогда не спрашивали его полное имя, не задавали вопросов о его происхождении, семье, не интересовались, чем он занимается. Они, казалось, приняли его необычную дружбу со Старвиком как само собой разумеющееся, они стали брать его в свои ежедневные путешествия по кафе, ресторанам, ночным клубам и заведениям, как если бы он был старым другом семьи. И он принял оказанную ему благосклонность изящно, вежливо, с остроумием, изяществом и шармом, с естественным и выдающимся достоинством и легкостью. Он тоже никогда не задавал «неудобных» вопросов, он был дипломат по натуре, превосходный тактик, кажется, с рождения. Тем не менее недоумение, сомнение и какой-то невысказанный вопрос в его глазах проявлялись ярче с каждым днем, его язык красноречиво молчал, но этот невысказанный вопрос в его недоуменных глазах невозможно было скрыть, и он все время искал выхода.

Что касается Юджина, он впервые почувствовал уродливые, тревожные сомнения, он вдруг вспомнил много разных вещей — слова, фразы, намеки, быстрые, случайные осколки и вспышки памяти, которые относились к годам учебы в Кембридже, которые вроде бы давно забылись, но теперь вернулись и наполняли его разум. И иногда, когда он смотрел на Старвика, он ловил себя на странном, неприятном ощущении, что смотрел на кого-то, кого он никогда не видел прежде.

В последний момент, когда казалось, что потрепанное судно их дружбы было просто обязано утонуть, именно Элинор снова спасла его. Энн, в приступе угрюмой ярости, объявила, что поплывет домой на следующей неделе, Юджин — что он собирается на юг в «кое-какое тихое место, где — как он обтекаемо сформулировал — мог бы осесть и поработать над пьесой».

Что касается Старвика, он остался холодно, устало, печально бесстрастным, он принял это горькое изменение в их планах с усталой покорностью, одновременно грустной и в то же время глубоко безразличной, его собственные планы еще более были обернуты в мантию таинственной и трагической скрытности, чем когда-либо прежде. И видя отчаянное состояние, к которому пришли их дела и что она не дождется помощи от этих трех мрачных сепаратистов, Элинор немедленно снова взяла на себя ответственность за происходящее (в конце концов, разве она не была отважной женщиной, которая во время войны водила санитарный автомобиль?!)

— Слушайте, мои милые, — сказала она сладким, свежим, легкомысленным тоном, таким прелестным, таким дружественным, таким утешительным и в то же время таким невероятно авторитетным, каким хорошая мать разговаривает с капризными упрямыми детьми, — никто не уезжает, никто не возвращается домой, никто не собирается никуда, кроме как на замечательную поездку, которую мы запланировали с самого начала. Мы собираемся выехать на следующей неделе, Энн и я будем за рулем, а вы, мальчики, можете наслаждаться поездкой и делать что хотите, а когда вы, Старвик и Юджин, найдете место, которое выглядит как хорошее место для работы, мы остановимся и сможем остаться, пока вы не устанете писать. Тогда мы поедем снова.

— Куда? — спросил Старвик мертвым и невыразительным голосом. — Куда мы поедем дальше?

— Ну, дитя мое! — вскричала Элинор весело. — Да куда угодно! Куда захотим! Вот в чем прелесть! Мы не будем связаны никакой программой, никаким графиком, мы будем останавливаться там, где нам нравится, и ездить туда, куда наши драгоценные персоны только пожелают!

— Я думала, однако, — продолжила она как ни в чем ни бывало, — что мы бы в первую очередь могли поехать в Шартре, потом в Турень, останавливаясь в Орлеане, или Блуа, или Туре, — везде, где мы захотим, и оставаться до тех пор, пока захотим. После этого мы могли бы отправиться в Пиренеи и дальше, в ту часть Франции, мы могли бы остановиться на несколько дней в Биаррице, а затем побывать в регионе басков. Я знаю совершенно невероятные места, где мы могли бы остановиться!

— А можем ли мы увидеть Испанию? — спросил Старвик, в его голосе впервые появилась заинтересованность.

— Ну конечно! — воскликнула она. — Мое дорогое дитя, мы увидим все что угодно, все, что наша душа пожелает. В этом же прелесть всей поездки. Если ты чувствуешь, что тебе не терпится поработать и хочешь поехать в Испанию, чтобы писать некоторое время, — ну что же, вуаля! Presto! Chango! Alacazam! — весело сказала она, щелкая пальцами. — Дело сделано! Нет ничего проще!

Несколько секунд все молчали, сидели в трансе, будто пораженные каким-то принудительным, но магически эффективным заклинанием удивления и восторга. Элинор, с ее могущественной способностью делать, кажется, все что угодно восхитительно легким, волшебно простым и увлекательным, одела этот фантастический план в одежды естественности и разума. Теперь все казалось не только возможно, но и красиво, убедительно и практично: даже этот на самом деле смешной прожект «уехать в Испанию, чтобы Юджин и Старвик могли там писать», это безнадежное заблуждение, что «мы остановимся, и мальчики будут работать, в любом месте, где мы захотим, пока не будем готовы поехать снова» — это придавало всему этому невозможному приключению не только захватывающие оттенки чувственного наслаждения и счастья, но и иллюзию серьезной цели, разумности и продуманности.

И уже через минуту Старвик, очнувшись от своей рассеянной и очарованной задумчивости, обратился к Юджину со знакомым радостным клокотанием смеха в горле и заметил своим странно глухим голосом:

— Это звучит здорово, не так ли?

И Энн, чей угрюмый, сбитый с толку вид все больше и больше смягчался выражением невольного интереса, теперь вдруг засмеялась своим сердитым смехом и сказала:

— Было бы здорово, если бы каждый ради разнообразия начал поступать как достойный, приличный человек!

Несмотря на ее злые слова, ее лицо, когда она говорила, приобрело нежное, сияющее выражение, полное радости и счастья, и казалось, что вся ее надежда и вера вернулись к ней.

— Ну конечно! — ответила Элинор немедленно и с полной убежденностью. — И в точности так мы все будем поступать! Вот, например, Юджин: он будет в порядке, — воскликнула она, — в тот самый момент, когда мы уедем из Парижа! Вот увидишь! Мы жили в совершенно убийственном темпе последний месяц или два! Никто в мире бы этого не выдержал! Юджин устал, нервы у всех на пределе, мы изношены, мы не спали по ночам, пили спиртное и только и делали что ходили из одного злачного места в другое, но пара дней отдыха сможет исправить все это… Так что, дети мои, это именно то, что мы собираемся делать, — теперь и немедленно! — она говорила твердо, ласково, властно. — Мы уезжаем из Парижа сегодня!

— Куда? — удивился Старвик. — Куда мы едем?

— Для начала в Сен-Жермен-ан-Лэй, чтобы отдохнуть в течение пары дней, прежде чем мы начнем путешествие. Мы останемся в твоем пансионе, Фрэнсис, и ты сможешь упаковать свои вещи, пока мы там, потому что мы уже не станем возвращаться снова. После этого мы вернемся в Париж, чтобы провести ночь, мы не останемся здесь более суток. Все что нам нужно, так это Энн и мне забрать наши вещи из студии, а Юджину упаковать его вещи в отеле. Это должно означать, давайте-ка посмотрим, — она слегка задумчиво постучала по губам пальцами, — что мы должны полностью собраться и стартовать в понедельник утром самое позднее.

— Возможно, будет лучше, если я останусь в городе и займусь упаковкой своих вещей сейчас? — предложил Юджин.

— Дорогой, — сказала Элинор тихо, с нежным и соблазнительным юмором, положив свои пальцы на его руку, — нет-нет, ничего подобного! Ты едешь с нами сегодня днем! Мы все любим тебя так, что не хотим столкнуться даже с малейшей возможностью потерять тебя в последнюю минуту!

И на мгновение странное и почти аристократическое достоинство лица Элинор было озарено слабой, приятной, нежной улыбкой, образом ее очень женственной, доброй и прекрасной души, которая столь гротескно сочеталась с ее большим и тяжелым телом.

Таким образом, под доброжелательной и утешительной диктатурой этой невероятно талантливой женщины, надежда возродилась в их сердцах, и в веселом настроении, крича, смеясь и распевая песни, чувствуя невозможное счастье при одной только мысли об удивительных приключениях, которые их ожидали, они после обеда поехали в Сен-Жермен-ан-Лэй. Позднее солнце уже быстро клонилось к вечеру, когда они прибыли, они оставили свою машину перед старым кафе возле железнодорожного вокзала и около часа шли по огромной просеке через лес, статный, печальный, величественный, настолько сильно отличавшийся от всех лесов Америки, настолько сильно отличавшийся от грубого, дикого простора и дикой лирики нашей потрясающей земли и такой призрачный, скованный заклинаниями времени. Это был лес, который изучил вдоль и поперек еще Генрих Четвертый и который рос благородными ровными колоннадами, будто некое творение архитектора природы, этот лес походил на собор, и в нем было так сильно чувство времени, — древний, статный, классический, полный печали и трагической радости, навсегда населенный призрачными шагами уже давно мертвых благородных дам и господ.

Когда они вышли из леса в час закрытия — ибо в этой стране, в этом старинном благородном месте, даже леса были под контролем и закрывались, и открывались в определенные промежутки смертного времени, — старое красное солнце убывающего дня почти зашло за горизонт.

Какое-то время они стояли на большом крутом холме Сен-Жермен и смотрели на все то пространство, что раскинулось между ними и Парижем. Под ними в долине, как огромная змея, извивалась Сена серебристыми тихими петлями, а за ней, за полями, лесами и деревнями они увидели огромную, уже быстро тающую, пропадающую в ночи, мерцающую алмазной пылью огней, дымящуюся громаду; и этой громадой был Париж. Им были видны эльфийские башни, древние здания, обширные нечеловеческие расстояния; архитектура очаровательная, дымчатая, прекрасная, как сон, казалось, возвышенная, неустойчивая, плавающая над землей, как видение невозможной и неприступной прелести, сотканное из огромного облака опалесцирующего тумана. Это была земля Кокейн из средневековых легенд, сказочная страна изобилия и праздности, навсегда вышитая узором вечности, своей серебряной тихой рекой город овеянных легендами стен, как Каркассон, который, казалось, никогда невозможно достигнуть или познать.

И пока они смотрели, им казалось, что они слышали огромный, соблазнительный, сонный ропот волшебного и вечного города — ропот, который вобрал в себя все горести, радости, печали, мечтания, надежды, отчаяние, поражения и любовь человечества. И хотя вся жизнь была смешана и переплетена в этом далеком, сонном звуке, он сам казался им очень отстраненным, удаленным, вечным и бессмертным, как голос времени. Он как будто навсегда повис там, в вечных небесах этого эльфийского города, и был вечно одним и тем же, сколько бы ни жили, сколько бы ни умирали люди.

Они повернулись и пошли в старое кафе в районе вокзала, чтобы выпить по рюмочке аперитива перед ужином. Это было одно из тех старых, приятно выцветших кафе, которые можно найти в небольших французских городах. Место было и на вид, и по ощущениям удобное, как хороший, но старый ботинок: старые, изношенные кожаные подушки, стулья и столы, зеркала в рамах с выцветшей позолотой, старая деревянная мебель с пятнами неизвестно чего… все это создавало общую атмосферу практичности, умиротворения, по-домашнему уютного потертого удобства, и предполагало поколения и поколения тихих людей, приходящих туда, чтобы исполнить часть традиционного ритуала дня. Это кафе настолько разительно отличалось от лихорадочной импульсивности, чувственности, сияния и блеска кафе Парижа! Благородное мирное достоинство великолепного леса, волшебное видение застывшего в заколдованном времени города в вечернем свете, серебристые мерцающие петли вечной реки до сих пор влияли на их настроение и наполняли их сердца удивлением и спокойной радостью. И старое кафе, казалось, захватило их, завладело ими, с его домашним уютом: это было одно из тех мест, о которых посетитель обычно думает сразу, инстинктивно, в мощном всплеске интуиции, что это «хорошее» место, хотя и не может сказать почему.

Как только они пришли, хозяин улыбнулся и заговорил с ними тихо, небрежно и дружелюбно, как если бы он знал их всю жизнь; когда они уселись в удобных старых кожаных креслах у стены, подошел официант, с улыбкой ожидая их заказа. Он был одним из тех официантов, которых часто можно увидеть за рубежом: пожилой мужчина с острым, изрядно побитым жизнью лицом, светившимся умом и тихим юмором, со старым, худым телом, изношенным за годы работы, но до сих пор живой и подвижный, достойный «семьянин» с женой и детьми, мужчина закаленный и преисполнившийся человечности, который за много лет обслужил тысячи людей, и это сделало его характер особенно разумным, добрым, честным, деликатным и несколько непростым.

Каждый заказал по аперитиву: женщины — вермут Кассис, молодые люди — Перно: они разговаривали тихо, радостно, с усталым, дружелюбным взаимопониманием, которого достигают люди, когда вся их страсть желаний, тоски и ссор остается в прошлом. Мир, в котором они жили в течение последних двух месяцев — мир ночи, Парижа и разврата, — казался дурным сном, и их дальнейший путь виделся им ясно и просто.

Когда они вышли из кафе, стало уже совсем темно: они сели в машину и поехали к пансиону на другом конце города, где Элинор уже забронировала номера для всех четверых. Причем оказалось, что Элинор уже выкупила в этом пансионе номер для Старвика за три месяца до этого, сразу после его прибытия в Париж; вот только он прожил там всего лишь первые две недели, а потом больше не появлялся, хотя большинство его одежды, книг и других вещей по-прежнему лежали там. Это была еще одна, очередная его дорогостоящая, ошибочная и трагически тщетная попытка найти свое место — какое-то невероятное счастливое и благоприятное место, которое на самом деле найти невозможно — где он мог бы «успокоиться, осесть и заняться творчеством».

Когда четверо друзей добрались до пансиона, ужин уже начался. Для них был забронирован столик, и, когда они вошли, вся столовая разом перестала жевать: два десятка старых мертвых взглядов обратились с недоверием на молодых людей, и немедленно, по всей комнате, на каждом столе старые головы склонились друг к другу жадно, секретно, конспиративно, и тихий страстный шепот заполнил помещение.

Старвик и Элинор были, очевидно, уже хорошо и с неблагоприятной стороны известны старым постояльцам. В тот же момент, когда они вошли, по помещению побежал многоголосый свистящий шепот, который пошел, и в нем можно было расслышать злобные, ядовитые куски фраз и диалогов:

— Ah, c'est lui!.. Et la dame aussi!.. Ils sont revenus ensemble!.. Mais oui, oui![118]

За соседним от них столиком старая карга с большой неопрятной мочалкой крашенных в рыжий цвет волос, в старомодном платье, украшенном тысячами маленьких пайеток, несколько секунд смотрела на них с выражением ядовитого, жадного любопытства, а затем, наклонившись через весь стол к пожилому мужчине с опухшим апоплексическим лицом и густыми, совершенно белыми усами и маленькой высохшей старой ведьме с глазами-бусинками, как у рептилии (вероятно, его жене), прошипела:

— Mais oui!.. Oui! C'est lui, le jeune Américain! Personne ici ne l'a pas vu depuis trois mois[119].

Старик что-то пробормотал придушенным, безжизненным голосом, а старая, похожая на попугая ведьма выпрямилась, резко ударила костлявой лапкой по столу и закричала громко и комично:

— Mais justement!.. Justement!.. C'est comme vous voyez!..[120]

Тут она снова понизила голос до шепота и, потихоньку оглядываясь на Элинор и Фрэнка, которые покатывались со смеху, хрипло пробормотала:

— Il n'est pas son mari!.. Il est beaucoup plus jeune! Mais non, mais non, mais non, mais non, mais non![121] — заверещала она быстро, яростно и нетерпеливо в ответ на вопрос, который старик пробормотал в ее жадно отставленное ухо. — Elle est déjà mariée!.. Oui! Oui![122] — эта последняя фраза была выкрикнута громко и решительно и сопровождалась презрительным взглядом на Элинор. — Mais justement! Justement!.. C'est comme vous voyez![123]

В тот вечер Элинор была быстрой, даже мгновенной и счастливой, как вспышка света. Не было ничего, что она, казалось, не могла бы понять немедленно, расшифровать сразу же, воспринять еще до того, как это было сказано словами, и перевести сразу же в подвижное, живое веселье, которое накрыло всех ее спутников, как волной, и заставило всех их мгновенно разделить эту дикую быструю веселость, даже несмотря на то, что они не могли сказать, почему веселились.

Им подали суп: это была вызывающая тревогу коричневая жидкость, в которой плавали подозрительные неизвестные кусочки чего-то похожего на ткань — белесого вещества с непристойно пористой текстурой. Это был, похоже, рубец: Юджин смотрел на него с угрюмым и подозрительным лицом, и, когда он поднял голову от тарелки, Элинор откинулась на спинку стула в порыве дикого веселья, приложила пальцы ко рту и рассмеялась внезапным сочным смехом. Затем, прежде чем он смог говорить, она быстро положила свои легкие пальцы на его руку и сказала торопливо, серьезно, тоном горестного согласия:

— Да, знаю, дорогой! Я совершенно с тобой согласна.

— Что это? — спросил Юджин робко, в совершенном недоумении. — Это выглядит как…

— Именно! Именно! — закричала тут же Элинор, прежде чем он смог закончить, и его снова накрыло этой дикой легкой бурей веселья. — Это именно то, на что это похоже… и не говори больше ни слова! Мы все с тобой согласны! — она весело воззрилась на странную жидкость в суповой тарелке, а затем сказала, твердо и уверенно: — Нет, я думаю, больше ни слова не нужно!.. Если ты не возражаешь, я бы не стала! — потом, снова увидев его лицо, она так и покатилась от внезапного громкого смеха. — Бог ты мой! — воскликнула она. — Разве это не прекрасно! Вы только посмотрите на лицо этого бедного ребенка! Этим же все сказано! — и снова положила свои легкие пальцы серьезно, быстро, нежно ему на руку.

Огромная волна этого заразительного веселья увлекла их всех: это был замечательный ужин. Снова то и дело раздавался булькающий, ликующий, сочный и многозначительный смех Старвика; Энн отзывалась своим коротким и внезапным хохотом, но лицо ее сияло счастливее, красивее, чем когда-либо, и все вокруг казалось им восхитительно хорошим и приятным. Элинор подозвала официантку и потихоньку отправила подозрительный суп обратно на кухню, впрочем, остальная еда была отличной, и они сделали ужин настоящим пиршеством благодаря двум бутылками лучшего сотерна, какой только нашелся в пансионе.

Их веселье было окрашено несколько пренебрежительным превосходством ярких и довольных жизнью молодых людей над неряшливым старшим поколением; хотя если они и смеялись над стариками, то без злобы: все это место казалось им музеем гротескного антиквариата, выставленного на их обозрение ради развлечения. Они были полны решимости сделать прекрасный повод из подозрительных глаз, жадного шепота и склонившихся друг к другу голов стариков. Эта картина вызывала у них бури смеха, и Элинор то и дело, оглянувшись вокруг и разразившись очередным внезапным звонким сочным смехом, как могла, душила свое веселье и заявляла:

— Разве это не прекрасно!.. Боже мой! Разве это не замечательно!.. Может ли кто-нибудь представить себе такое!.. Фрэнк… Фрэнк! — тихо, приглушенно, придушенно пробормотала она. — Нет, ты только посмотри!.. Будьте же все так добры, посмотрите хоть одним глазочком на эту старую девицу с крашеными волосами, увешанную всякой блестящей ерундой, за соседним столиком… А этот престарелый майор!.. Ах! Если бы взгляды могли убивать! Что они говорят о нас!.. Я просто уверена, они думают, что все мы живем вместе во грехе… Что творится-то! — воскликнула она с веселым притворным ужасом. — Такие открытые, я бы даже сказала, неприкрытые непристойности, друзья мои, прямо перед носом у порядочных людей!.. Ну разве это не кошмар, мсье Дюваль, ну скажите же!

— Ах, милый, — продолжала она, обращаясь к Старвику с веселым упреком, — ты не чувствуешь себя виноватым?.. Ты вообще собираешься делать с девицей правильные вещи или нет?.. Собираешься делать из меня честную женщину или нет?.. Ну, давай же, дорогой, — хитро сказала она, немного наклоняясь к нему, — подари покой моей измученной душе! Просто скажи мне, что ты будешь делать со мной правильные вещи! Будешь, да? — смеялась она, как бы уговаривая.

— Ну разумеется! — в тон ей отвечал Старвик, и его румяное лицо покраснело от смеха, когда он заговорил. — Но что же, по-твоему… — клокочущий, ликующий, злой смех забулькал у него в горле, — что такое, по-твоему, правильные вещи?.. Ты имеешь в виду…? — он весь задрожал от беззвучного смеха, а затем продолжал серьезно, но как бы неуверенно: — Ты имеешь в виду, что ты хочешь жить со мной, — он многозначительно приподнял брови, а затем сказал так, как будто это была забавная, но невероятно вульгарная инсинуация, — ну, ты ведь понимаешь, что я имею в виду действительно жить… как бы это приличнее выразиться… наслаждаться жизнью, а?

— Ах, Фрэнк, — вскрикнула она, и, откинувшись на спинку стула, прикрыла рот пальцами, — ну уж нет, дорогой, — продолжала Элинор с иронической серьезностью, — не забывай, что ты говоришь с невинной девицей из Бостона, штат Массачусетс, которая не знает, что ты там имеешь в виду, ты, чудовище! Разве ты не знаешь, — воскликнула она, — что мы, бостонские девушки, не можем начинать по-настоящему наслаждаться жизнью, пока кто-нибудь не сделает из нас честных женщин?

— В таком случае, — тихо сказал Старвик (его лицо снова покраснело от смеха), — я думаю, мы должны начать наслаждаться жизнью незамедлительно. Мне кажется, что другой человек уже позаботился о том, чтобы сделать из тебя честную женщину!

— Бог ты мой! — вскричала Элинор, откидываясь на спинку стула с еще одним взрывом сочного, внезапного смеха. — Бедный Гарольд!.. Я уж и забыла про него!.. Это именно то, что нужно, чтобы сделать это место поистине совершенным. Гарольд, который бы прямо сейчас вошел сюда, глядя на нас поверх своих роговых очков…

— Да, — сказал Старвик, — и твои отец и мать, замыкающие процессию и сверлящие меня, — задыхаясь, пробормотал он, — ужасно горькими взглядами… Знаешь ли, — сказал он, обращаясь к Юджину, — они очень скверно относятся ко мне — на самом деле, знаешь ли. Очевидно, — продолжал он, — что они рассматривают меня как беспринципного соблазнителя, который осквернил, — его голос снова задрожал от смеха, — который осквернил честь их единственной доченьки, — он произнес это слово нарочито в нос, так Забавно и сочно, что это заставило всех покатиться со смеху.

— Но на самом деле, — продолжал он серьезно, обращаясь к Элинор, вытирая свое покрасневшее от смеха лицо платком, — я уверен, что они именно так и думают обо всем этом. Когда твои мать и отец недавно приходили в студию и нашли меня там — родители Элинор были в то время в Париже, — твой отец смотрел на меня так же, как Коттон Мэзер мог бы смотреть на Казанову. Совершенно! Он действительно так себя вел, знаешь ли. Я уверен, он думает, что ты стала моей любовницей!

— Но, дорогой, — возразила Элинор воркующим игривым тоном, — почему бы мне не быть твоей любовницей?.. Ах, как это подло с твоей стороны! — с укором сказала она. — Я так хочу быть чьей-то любовницей… — Она повернулась к Юджину и комично запротестовала: — Ну разве не подлость? Я вас спрашиваю. Вот я, абсолютно прекрасная во всех отношениях благонамеренная женщина тридцати лет, воспитанная в Бостоне и проведшая там всю мою жизнь, с кучей разных преимуществ. Я была хорошей девочкой всю жизнь и всегда старалась сделать самое лучшее, что я могла, для всех… но как бы я ни старалась, — вздохнула она, — никто не помогал мне в моем главном жизненном стремлении, стать чьей-то любовницей. Ну скажите, это справедливо или нет? Я вас спрашиваю!

— Ничего подобного! — сказал Старвик укоризненно. — Прежде чем ты сможешь реализовать свое стремление, ты должна для начала получить соответствующую репутацию!.. Впрочем, — добавил он, кидая быстрый красноречивый взгляд на коварно шепчущиеся головы и лица стариков вокруг них, — я думаю, что ты уже ее зарабатываешь, причем очень быстро.

Они поднялись наверх, в комнаты, которые Элинор забронировала для них. Старвику полагались две удобные большие комнаты в одном крыле пансиона; в его гостиной в камине был устроен уютный дровяной костерок, который приятно, с вожделением потрескивал. Элинор также забронировала небольшую спальню для Юджина и большую комнату для себя и Энн. В комнате Энн в камине также весело горел прелестный дровяной костер.

Элинор и Старвик, очевидно, хотели остаться наедине, чтобы поговорить — они передали это остальным своего рода таинственной «мы-имеем-в-виду-больше-чем-говорим» неразговорчивостью, которая часто появлялась у них в течение всех этих недель. Они объявили, что собираются сходить на прогулку.

Когда они ушли, Юджин приблизился к дверям Энн и постучал. Она не удивилась, увидев его, а просто угрюмо стояла в стороне, пока он не вошел, а затем закрыла за ним дверь. Потом она вернулась, села в кресло перед камином, наклонилась вперед, опершись на колени, и в течение некоторого времени тупо и угрюмо смотрела на потрескивающее пламя.

— Где остальные? — спросила она через некоторое время. — Они что, ушли?

— Да, — сказал он. — Отправились на прогулку. Они сказали, что их не будет около часа.

— Да, — цинично сказала она, — и они решили, что будет хорошо для меня, если ты и я останемся одни на некоторое время. Похоже, я такой великий человек, что для меня все просто обязаны постоянно что-то делать. Боже! — горько заключила она. — Я устала от того, что люди делают мне хорошо! Я сыта этим по горло!

Он ничего не ответил на это, и она больше ничего не сказала. Ее большое тело опиралось на локти, она продолжала, наклонившись вперед, смотреть исподлобья в огонь.

Он сел в другое кресло: наконец, через некоторое время и их обоюдное молчание, и его положение в кресле, и угрюмое выражение лица девушки сделались мучительно неловкими, несчастными и неудобными. Он резко встал, взял подушку с кровати, бросил ее на пол и лег плашмя рядом с креслом Энн, комфортно вытянувшись во весь рост, головой по направлению к танцующим языкам пламени.

Ощущения от огня, его потрескивающих искр, мягких вспышек и падения пепла с прогоревших углей и смолистого соснового запаха; и широкие старые доски пола, и тишина в доме, и немая тихая ночь на улице, и что-то очень домашнее в интерьере комнаты — все это, вместе с большим телом Энн, девушки из Новой Англии, склонившейся поближе к огню, угрюмой бессловесной целостностью ее благородного и прекрасного лица, и ее запахом, запахом крупной здоровой женщины, согревшейся у огня, все это наполнило его чем-то очень сильным, приятным и знакомым, чем-то скрытым в крови человека, чего он не чувствовал в течение многих лет, и теперь оно тихо, но мощно пробудилось. Оно заполнило его сердце, его кровь, его чувства умиротворением и уверенностью, сонной чувственной радостью и мощным пробуждением прежней чуткости восприятия, повторным открытием древнего верования, что чувственный покров жизни везде одинаков, что жизнь людей в этом маленьком городке во Франции такая же, как жизнь людей в том городе, откуда он родом, такая же, как жизнь людей повсюду на земле. И после Парижа — этого темного и чужого мира ночи, после другого континента, который он познавал уже несколько месяцев, это повторное открытие скрытой жизни, фундаментальной структуры большой семьи всей земли, к которой принадлежат вообще все люди, наполнило его спокойной уверенностью и радостью.

Энн не шевелилась; наклонившись вперед, опираясь на колени, она продолжала смотреть в огонь, и, глядя на ее теплое, темное, угрюмое лицо, Юджин уснул — провалился в сон, который после всего безумия и истощения последних недель был таким глубоким и беззвучным, как будто он наглотался лекарств или наркотиков.

Как долго он так проспал на полу, он не знал. Но он проснулся от звука ее голоса — угрюмого, монотонного, повторявшего его имя — говорившего его имя тихо, глухо, с задумчивой настойчивостью, так что Юджин сначала даже подумал, что это, должно быть, ему снится. Но она повторяла снова и снова, спокойно, настырно, совершенно одинаково, раз за разом, пока он не понял, что, вне всякого сомнения, он больше не спал. Что-то медленное, странное, немое забилось в нем могучим пульсом, он открыл глаза и посмотрел ей в лицо. Она наклонилась вперед еще больше и посмотрела на молодого человека с какой-то медленной, задумчивой пристальностью: ее сонное лицо было красным и теплым в отсветах огня, как цветок. И даже когда он посмотрел на нее в ответ, она продолжала сверлить его сонным, задумчивым взглядом и снова, не переставая, повторять его имя.

Он вскочил, сел и обнял ее, опустился рядом с ней на колени и прижал ее к себе, будто заключая в тисках безмолвного, невозможного желания. Он целовал ее лицо и шею, снова и снова; ее лицо было теплым от огня, кожа мягкой и гладкой, как бархат; он снова и снова нелепо густо покрывал поцелуями ее лицо со смесью дикой, невозможной страсти и ужасного чувства вины и стыда. Он хотел поцеловать ее в губы, но не смел это сделать: все то время, что он целовал ее, обнимал, прижимал к себе неуклюжей медвежьей хваткой, он хотел ее больше, чем когда-либо хотел какую бы то ни было женщину в его жизни, и в то же время чувствовал какую-то страшную непристойность своих прикосновений, как будто он нарушает девственность весталки или пытается изнасиловать монахиню.

Он не понимал, почему ощущал себя таким образом, в чем была причина этих бессмысленных чувств: вины, стыда, непристойности. Он уже познал так много проституток и случайных легких неразборчивых женщин, что мог бы подумать, что ему не составит труда заняться любовью с этой большой, неуклюжей, угрюмой девушкой. Однако все, что он мог сделать теперь, это обнять ее, неловко прижать к себе, бормотать ей что-то дурацкое и целовать ее теплое угрюмое лицо снова и снова.

Он пытался положить свою неуклюжую руку на ее грудь, но чувство стыда и неловкости захлестнуло его, и он убрал руку, вместо этого он положил ей руку на колено и просунул пальцы под юбку: теплая плоть ее ног как будто ударила его электрическим током, и он снова отдернул руку. И все время девушка ничего не делала: не предприняла ни единой попытки к сопротивлению, не оттолкнула его, просто оставалась с немой мрачной пассивностью в его объятиях. На ее лице тлела какая-то медленная угрюмая страсть, которую он не мог понять или определить. Он не знал, почему она. разбудила его, зачем она звала его по имени, какой смысл, какие чувства скрывались за ее задумчивым взглядом, ее бессловесной угрюмой пассивностью: отдавалась ли она ему, в конце концов, добровольно или нет.

Он не знал, почему он испытывал это чувство стыда, вины и неловкости, когда прикасался к ней. Это могло быть связано с тем естественным для нее благородством и величием в ее лице и в ее характере, которые делали какую-либо физическую фамильярность по отношению к ней почти немыслимой; это могло даже частично происходить от чувства социальной и классовой неполноценности — чувства, которое может считаться низменным и постыдным, но к которому молодые люди столь яростно чувствительны, чувства, которое знают и жестоко прочувствовали на себе все американцы, даже те, кто презрительно отрицают, что оно существует, на самом деле сами же ему и способствуют. Конечно, он временами горько осознавал «исключительность» девушки — то, что она принадлежала к «старой бостонской семье»: сказочно богатому, тщательно охраняемому, мощному и властному узкому кругу, он знал, что у такой красивой и желанной женщины, как Энн, наверняка было много возможностей выбирать среди богатых мужчин своего собственного класса, между тем как он сам был просто сыном рабочего человека.

Но, скорее всего, он знал, что больше всего на свете, то, что «зацепило» его сейчас, что одолело его своим очарованием, что наполнило его сердце тоской и невозможными желаниями и в то же время удерживало его от того, чтобы овладеть девушкой, — это была страстная и горькая загадка одной странной и прекрасной вещи, которая ворвалась в его жизнь и никогда не могла быть потеряна, никогда не могла быть забыта и была в то же время совершенно недоступна для обладания. Она называлась двумя простыми словами: «Новая Англия».

И когда это знание пришло к нему, он почувствовал самую большую любовь и ненависть, какую он когда-либо знал. Дикий, изрыгающий проклятия гнев, задыхающееся от ругательств разочарование и отчаяние захлестнули его. Он взял ее за руки и рывком поднял на ноги, он ругал и проклинал ее самыми горькими и жестокими словами. Она стояла тупо, пассивно, угрюмо, как прежде, не уступая и не сопротивляясь. Тогда он встряхнул ее, обнял и продолжал проклинать бессвязно в этом безумии желания и раздраженного стыда.

— Да посмотри же ты на меня, — он тяжело дышал и тряс девушку. — Скажи что-нибудь!.. Сделай что-нибудь!.. Не стой как проклятый деревянный индейский болван!.. Что, черт возьми, ты о себе возомнила?.. Почему ты решила, что ты лучше, чем все остальные?.. Энн! Энн! Посмотри на меня!.. Говори со мной! Да что же это?.. О, боже мой, черт бы тебя побрал, — сказал он с жестокой бессознательной иронией, которую ни один из них не заметил, — но я же люблю тебя!.. О, ты, большая, тупая, прекрасная бостонская сучка, — задыхался он влюбленно, — да поверни же ты хотя бы лицо ко мне и посмотри на меня. О, боже мой! Я это сделаю! Я сделаю! — пробормотал он яростно.

И тут Юджин в первый раз, с каким-то отчаянием, поцеловал ее в губы и, оглянувшись вокруг, как сумасшедший, и не зная, что он делает, поволок ее за собой к кровати.

— Ах ты, моя сладкая, немая, прекрасная шлюха из Бэк-Бэй, моя Энн, — воскликнул он торжествующе. — О, боже, я растоплю тебя, моя ледышка, я расплавлю весь твой лед, моя девочка, ей-богу, я отворю тебя! Ну, детка, чья же это рука, — начал он коварно, подняв ее длинную руку с каким-то медленным, раздирающим экстазом, и слегка укусил за плечо сзади, — а чья же это шея, а теплое личико, а угрюмый рот, а прекрасный запах? Чей же это прекрасный живот, дорогая моя? Белый, красивый, плодородный бостонский животик, — он продолжал говорить с каким-то злорадством, — он может запросто родить не меньше десятка детей, не так ли? Или эти большие, полные, длинные бедра, от талии до колена… Ах ты, плодородная, немая, непаханая земля, моя женщина, но я вспашу тебя, я засажу тебя своим семенем, — восклицал он торжествующе. — И чьи же это большие, глупые глаза, и длинные руки, и тонкие пальцы? Как же у тебя выросли такие тонкие, изящные руки? Ты же такая нежная, но большая, а руки у тебя — ну же! Дай мне свои руки! Такие маленькие, длинные пальцы, как у настоящей леди… — сказал он с мягким, убийственным желанием.

И вдруг почувствовал, как длинные пальцы девушки дрожат в его руке: сжал их крепче и ощутил ее страх и дрожь всего ее большого, медленного тела в его руках. Его вдруг пронзило дикое, безымянное чувство жалости и сожаления.

— О, Энн, не надо, — сказал он, схватил ее за руку и молитвенно сжал ее. — Не смотри так, не бойся! Ох, ну послушай! — отчаянно сказал он снова, обнял ее дрожащие плечи и начал пытаться успокаивать и утешать ее. — Пожалуйста, не делай этого, не надо дрожать так, не бойся меня!.. О, Энн, пожалуйста, не смотри на меня так! Я не имею в виду ничего плохого… Проклятье, мне так жаль, Энн! Ах-х! Ну же, все будет в порядке! Все будет в порядке! Я клянусь, что все будет в порядке! — бормотал он по-дурацки, держа ее за руку и умоляя ее, не зная, что говорит, сраженный болезненным чувством вины, стыда, ужаса и неловкости своего поступка.

Ее дыхание было трепетным, неуверенным; она задыхалась, глотая воздух коротко, быстро и сбивчиво, как испуганный ребенок; это и ее тонкие руки, ее длинные дрожащие пальцы, вид ее рук, таких странно и прекрасно тонких для такой крупной девушки, наполнили его невыразимой тоской раскаяния. Она начала говорить, запыхавшись, задыхаясь, отчаянно, а он вдруг обнаружил, что не менее отчаянно соглашается со всем, что она сказала, хотя не может расслышать или не понимает и половины!

— Мы не должны оставаться здесь, — задыхаясь, прошептала она. — Давай уйдем отсюда… Пойдем куда-нибудь… В любое другое место! Я должна поговорить с тобой. Я должна кое-что сказать тебе! — она отчаянно задыхалась. — Ты не понимаешь… Ужасная, ужасная ошибка! — бормотала она. — Надо тебе сказать, срочно, сейчас!.. Давай же! Пойдем!

— О, да, — конечно — куда скажешь, Энн. — Юджин охотно соглашался со всем, что говорила девушка; они принялись надевать шляпы и пальто, дрожащими руками, поспешно, и уже собирались уходить, когда вернулись Старвик и Элинор.

Старвик спросил их, куда они идут, они сказали, что тоже собираются на прогулку.

— О! — воскликнул он предельно безразличным тоном. И он, и Элинор наблюдали за покрасневшей, возбужденной, дрожащей и торопящейся парочкой с любопытством и проводили их возмущенными взглядами, но больше ничего не сказали.

Юджин и Энн ушли.

Пансион был погружен в молчание: все уже ушли спать, а когда Энн и Юджин вышли на улицу, везде было то же самое. Это была ночь, полная неподвижного, холодного мороза, и везде вокруг них разливалось странное, живое присутствие молчания и сна. Дома были закрыты ставнями и полны той внимательной таинственности, какой обладают дома в любом маленьком французском городке по ночам, казалось, на улицах больше никого не было. Некоторое время они быстро шагали в сторону железнодорожного вокзала, ничего не говоря, и их ноги резко топали по замерзшей земле, когда они шли.

Наконец, под одним из тусклых, нечастых уличных фонарей Энн остановилась, повернулась к нему и быстрым экзальтированным тоном, разительно отличавшимся от ее обычной угрюмой отрывистости, начала говорить:

— Послушай! — сказала она. — Мы должны забыть обо всем, что сегодня… обо всем, что случилось!.. Это была моя вина, — пробормотала она с какой-то глупой и отчаянной агонией совести, которая, подчеркивая ее прямоту, невинность и добропорядочность, выглядела как-то особенно жалобно трогательной. — Я не хотела провоцировать тебя, чтобы ты зашел настолько далеко, — наивно сказала она. — Я не должна была позволять тебе начинать!

— О, Энн, — возразил он, — но ты ничего не сделала! Это была не твоя вина! Ты не смогла удержаться, а на самом деле начал все я!

— Нет, нет, — бормотала она с угрюмым, несчастным упорством. — Это была моя вина… Я могла бы остановить тебя…

Она резко, чуть не плача, повернулась и снова зашагала прочь.

— Но, Энн, — заговорил Юджин с отчаянной убедительностью, догоняя ее. — Не принимай это так близко к сердцу… Не беспокойся об этом! Мы ничего плохого не сделали, честно, не сделали!

— О, — пробормотала она, не поворачивая головы, — это было ужасно! Я сделала с тобой что-то ужасное! Мне так стыдно… — бормотала она. — Это был гнилой, мерзкий поступок!

— Но ты не сделала ничего! — запротестовал юноша. — Это я один все начал!

— Нет, нет, — забормотала она снова. — Это я начала… Я не знаю почему… Но я не имела права… Просто есть что-то, чего ты не понимаешь!

— Но что это? Что это, Энн? — он не знал, то ли смеяться, то ли плакать над этой немой, глупой невинностью совести молодой жительницы Новой Англии, которая, как ему показалось, приняла случившееся так горько и близко к сердцу.

Она перестала шагать своими широкими шагами, остановилась под следующим уличным фонарем и, повернувшись, сказала ему сурово, отчаянно:

— Слушай! Тебе лучше забыть все, что произошло сегодня вечером… Я никогда не думала, что ты испытываешь такие чувства ко мне… Ты должен забыть обо мне… Ты никогда не должен больше думать обо мне так!

— Но почему? — спросил он.

— Потому что, — пробормотала она, — это неправильно… неправильно!

— Почему так?

Она не отвечала несколько секунд, потом, повернувшись, посмотрела ему прямо в глаза:

— Потому что, — сказала она тихо и прямо, — из этого ничего не может получиться… Я не испытываю к тебе никаких таких чувств.

Юджин какое-то время не мог ответить: ему показалось, что тонкая пленка льда вдруг образовалась вокруг его сердца.

— О, — сказал он, наконец, и спустя мгновение добавил: — А как ты думаешь, когда-нибудь потом ты можешь их испытать?

Она не ответила и быстро пошла вперед. Он снова догнал ее, взял за руку и развернул ее, чтобы встретиться с ней глазами, потом резко сказал;

— Отвечай мне! Потом ты можешь их испытать?

Ее лицо было искажено немым угрюмым страданием, она пробормотала:

— Это что-то, чего ты не понимаешь… Что-то, о чем ты не знаешь…

— Я тебя не об этом спрашивал. Ответь мне.

— Нет, — пробормотала она угрюмо. — Я не могу испытать к тебе никаких чувств… И никогда не смогу… — она повернулась с жалким выражением на лице и хотела было уходить.

Кольцо льда все утолщалось и сжималось вокруг его сердца, он снова догнал ее и снова остановил ее.

— Слушай, Энн. Ты должна сказать мне почему. Я имею право знать… — Она с несчастным видом покачала головой и отвернулась, но он поймал ее и потянул обратно к себе, сказав на этот раз более резким и повелительным тоном: — Нет, теперь я точно должен знать. Это потому, что… ты просто никогда не могла бы испытывать чувства к парню вроде меня… потому что ты никогда не думала обо мне таким образом?

Девушка не ответила, просто стояла и смотрела на него молча, с несчастным видом, наконец она отрицательно покачала головой:

— Нет, — сказала она. — Это не то.

Кольцо льда все время продолжало утолщаться, и казалось, что он потерял дар речи, но через некоторое время он выговорил:

— Ну, тогда это… это кто-то другой?

Она сделала неожиданное движение, мучительное, полное тоски и отчаяния и, повернувшись, попыталась уйти. Он схватил ее, притянул спиной к себе и сказал:

— Ответь мне, черт возьми! Это и есть причина?

Он долго ждал ответа, и девушка пробормотала его так тихо, что он едва расслышал.

— Да, — сказала она и вырвала руку. — Отпусти меня.

Он снова поймал ее и потянул обратно. Кольцо льда, казалось, замерзло, и в этом холодном окружении он чувствовал, что его сердце бьется, как отбойный молоток.

— Кто это? — спросил он.

Она не ответила, и он грубо встряхнул ее.

— Ты мне ответишь… Это кто-то, кого я знаю?

— Отпусти меня, — пробормотала она. — Я тебе не скажу.

— Клянусь Богом, скажешь, — сказал он хрипло, продолжая держать ее. — Кто это? Это кто-то, с кем ты встречалась на родине или нет?

— Нет! — закричала она, вывернулась с каким-то сдавленным всхлипом и помчалась вперед почти бегом. — Оставь меня в покое! Я тебе не скажу!

Внезапная вспышка интуиции, мгновенная вспышка понимания и ужаса резанула его, словно ножом. Его сердце, казалось, замерзло, его дыхание остановилось, он прыгнул к ней, как кошка, и, прижимая ее к себе, сказал:

— Энн! Посмотри на меня секундочку, — он взял ее пальцами за подбородок и грубо дернул ее лицо вверх. — У вас любовные отношения со Старвиком?

Долгий вой немой тоски и отчаяния вырвался из ее горла, девушка попыталась вырваться из его рук и, пока она пыталась освободиться, жалобно восклицала голосом, полным ужаса:

— Оставь меня в покое! Оставь меня в покое!

— Боже мой, да ответь же ты, черт бы тебя побрал! — прорычал он. — Это Старвик или нет?

Последним бешеным усилием она вывернулась и закричала, как раненый зверь:

— Да! Да!.. Вот, я тебе сейчас сказала! И что, ты доволен? Теперь ты оставишь меня в покое?! — рыдая и всхлипывая, она вслепую попыталась убежать от него.

Он снова побежал за ней, догнал ее и прижал к себе, но не чтобы обнять, а только чтобы удержать, остановить ее, как-то, как мог, успокоить дикие, тупые, жалкие страдания этого большого существа, которое попало в его собственное сердце и разорвало его, как нож. Он сам испытывал тошнотворный ужас — какой-то полный, парализующий ужас, какого он никогда не чувствовал раньше, он едва понимал, что делает и что говорит… Но зрелище страданий этого большого, онемевшего существа, бьющегося в скрытой горестной агонии, было больше, чем он мог вынести.

И, похолодев от страха, он начал бормотать распухшим языком:

— Да, но Энн, Энн!.. Старвик, Старвик!.. Это бесполезно! Все бесполезно! Господи Иисусе, какой позор! Какой позор! — ибо он вдруг понял, чем был Старвик и чем (хотя Юджин никогда не признавался себе в этом) Старвик стал, и он продолжал бормотать глухо: — Господи Иисусе! Какая жалость! Какой позор!

Он не осознавал, что говорит, осознавая только какое-то отвратительное коварное невезение, которое с такой жестокой и преднамеренной порочностью пустило жизни их обоих под откос, и страшную бесполезную утрату, потерю, которая извратила навсегда жизнь этого великолепного, плодовитого создания, и теперь оно будет приносить все свои силы, свою любовь, благородную целостность ее духа на алтарь бесплодного пустого ничтожества…

В тот момент он испытывал только одно чувство, подавляющее и невыносимое: стремление как-то успокоить ее, остановить, исцелить эту ужасную рану горя и любви, принести мир ее измученной душе, сделать хоть что-то, отдать свою жизнь, чтобы добыть что-нибудь такое, что даст ей немного покоя и утешения.

И он держал ее, гладя ее плечи и говоря снова и снова одни и те же дурацкие слова, не понимая толком, что говорит:

— О, все в порядке!.. Все в порядке, Энн! Не надо так печалиться, не надо так… У тебя все будет в порядке!

И в то же время он осознавал печально, ужасно, что на самом деле совсем не все в порядке, что все устройство и ткань их жизни была полностью, наперекосяк разрушена и разорвана, что была причинена боль слишком сильная, чтобы ее когда-либо можно было излечить, несправедливость слишком жестокая, смертельная, порочная, чтобы ее когда-либо можно было исправить.

Она была в его руках, уткнулась лицом в его плечо, положила свои тонкие, сильные и красивые ладошки ему на руки и держалась за него отчаянно; и там, в замерзшей, спящей тишине этой улицы в маленьком французском городке, девушка Энн хрипло, с горечью, ужасно рыдала, как какой-то большой раненый зверь; и все, что он мог сделать, это держать её в своих руках, пока последний разрывающий крик боли не выломался, не вырвался из ее горла.

Когда все закончилось и Энн затихла, она вытерла глаза и, глядя на него с немой мольбой, прошептала:

— Ты же не скажешь им? Ты ничего не скажешь Фрэнку об этом, да? Ты ведь никогда не позволишь, чтобы он узнал?

И, снова огорошенный дикой, раздирающей жалостью, больной от ужаса, от передавшегося ему ее собственного опустошающего ужаса, Юджин пообещал, что, конечно, ничего не скажет.

Они шли домой молча через замерзшие, спящие улицы. Вернулись в пансион они уже после полуночи: весь дом давно спал. Когда они пошли вверх по лестнице, часы начали отбивать время.

Он не видел ее на следующее утро, пока не пришло время обеда. Все утро она провела в лесу гуляя с овчаркой. Он сказал Элинор и Старвику, что собирается вернуться в Париж. Старвик не сказал вообще ничего, но Элинор, помолчав, ответила холодно, с примесью сарказма:

— Очень хорошо, мой дорогой. Тебе решать. Если соблазны большого города оказались слишком притягательны для тебя, возвращайся же к ним, — она помолчала несколько секунд, а затем продолжила иронизировать: — Означает ли это, что мы не будем иметь чести наслаждаться твоим восхитительным обществом в нашей поездке?.. На самом деле, — коротко сказала она, — я хочу, чтобы ты определился, что ты собираешься дальше делать… Напряжение момента, дорогой мой, растет и делается совершенно невыносимым. Если ты хочешь подвести нас к своему трагическому решению мягко и постепенно, — продолжала она ядовито, — я прошу тебя рубить сплеча и не жалеть нас больше. В конце концов, — сказала она со злым сарказмом, — мы, наверное, сможем как-нибудь оправиться от такого шока… На самом деле я хотела бы знать, — повторила она резко, поскольку Юджин не отвечал, — если ты не собираешься ехать, мы возьмем кого-то еще, чтобы занять твое место, — нам нужен четвертый участник, чтобы покрыть некую долю расходов, — добавила она ядовито, — так что я хотела бы сразу знать твои намерения.

Он смотрел на нее с пылающим лицом и со знойно горячим уродливым гневом, переполнявшим его сердце, но, как обычно, ее ядовитое нападение было слишком быстро и внезапно для него. Прежде чем он успел ответить, пока его язык неумело ворочался, пытаясь выдать что-нибудь достойное, она быстро отвернулась и с презрительной гримасой попросила Старвика:

— Не будешь ли ты так любезен попытаться выяснить, каковы его намерения? Я не могу понять, чего он хочет. Судя по всему, — заключила она сочным, нарочито изумленным голосом, — судя по всему, твой юный друг лишился дара речи.

Она ушла, преисполненная самообладания и прекрасного терпения, как и всегда, за исключением двух ярких пятен разъяренного румянца на ее лице.

Когда она ушла, Старвик повернулся к нему и сказал спокойно, но обличающе:

— Ты должен ей сказать. Ты действительно должен, знаешь ли.

— Ладно! — быстро и горячо сказал он. — Вот я тебе это говорю сейчас. Я не еду.

Старвик ничего не ответил, потом тихо, устало и печально сказал:

— Мне очень жаль, Джин.

Его собеседник ничего не сказал, а просто стоял и смотрел на Старвика глазами, суровыми и уродливыми от переполнявшей его ненависти. Тихие слова Старвика, христианское смирение, с которым он их произнес, теперь ему казались не чем иным, как маской насмешливого высокомерия и гордыни, презрительной уверенности, выставленным напоказ знаком его безмерной удачи. С холодной, расчетливой ненавистью он посмотрел на изящное горло Старвика, на томную лень его мягкой, сладострастно стройной фигуры и снова с убийственной расчетливостью подумал: «Как легко было бы для меня открутить эту проклятую, мягкую шею с плеч! Как легко было бы схватить это проклятое, мягкое тело в руки и разорвать его! Переломать, будто гнилую палку, через колено! О, проклятый, мягкий, избалованный голем, иллюзия человеческого существа, воплощенная хитрость слов, нюансов и акцентов, ты — синтетическая имитация живого художника, проклятый чертов баловень эстетствующих женщин, болонка бостонских шлюх…»

Эти ужасные, нечистые слова сгущались в жаркую слепую жажду ненависти и убийства в его сердце и не давали ему покоя, как не давали и выразить удушливое невыносимое бремя его ненависти словами. Огонь злобы и убийства ярко горел в его глазах, превращал его руки в две дикие, мощные раздирающие лапы, в которых он, казалось, уже чувствовал плоть этого теплого, мягкого горла в удушающей хватке длинных пальцев. И это все время он чувствовал, что его безнадежно обманули, перехитрили, что Фрэнк победил его, откровенно сдавшись на милость его ненависти, что его победило нечто слишком тонкое, мягкое и хитрое, чтобы Юджин был в состоянии его понять и ухватить. Нечто такое, что, как теперь казалось, всегда будет его побеждать, чья непостижимая удачливость всегда будет помогать ему отбирать у Юджина то, что он хотел больше всего.

Тысячу раз он предвидел это. Тысячу раз он предвидел, как предвидят все молодые люди, приход врага. И он всегда представлял себе его в определенной форме, определенного вид. Всегда он приходил, вооруженный дерзостью и силой, под знаменем открытой угрозы, язвительного слова, насмешливого языка, тяжело занесенного кулака. Всегда он приходил, чтобы вселить ужас в сердце посредством неприкрытой угрозы и открытого хвастовства, чтобы попытаться разбить сердце и лишить мужества своего противника, насадить свое язвительное господство чужой жизни, насилия и жестокого мужества.

Этот воображаемый враг никогда не приходил украдкой, он всегда шел в лобовую атаку, и Юджин, как и любой молодой человек из всех когда-либо живших на земле, клялся, что будет готов к его приходу, встретит его яростно и без единой мысли об отступлении, и либо победит его, либо отчаянно ляжет мертвым, но не уступит неумолимому стыду позорного бесчестья.

И вот враг пришел, но не так, как Юджин когда-либо предполагал, не в том виде, как он себе когда-либо представлял. Враг пришел, не вооруженный жестокой мощью и открытым устрашением, и не ударил гордо во фронт. Он был тонкий, мягкий и бесконечно хитрый и ударил в такое место и таким образом, каким Юджин никогда бы не смог предвидеть. Враг пришел под маской друга, он пришел со словами похвалы, с признаниями, с гордой верой, с восхищением и смирением по отношению к Юджину. И придя таким образом и даже осыпая Юджина словами похвалы, гордости и веры в него, отнял у него то, чем он хотел обладать больше всего в жизни, и при этом, казалось, не собирался воспользоваться этим сокровищем сам и не хотел его, и не собирался заботиться о нем!

Старвик и Элинор снова поссорились: на этот раз потому, что Фрэнк тоже решил вернуться в Париж в тот день. Никто, кроме Элинор, не знал цели его поездки, и эта цель, какой бы она ни была, ей явно не понравилась. Когда Юджин вошел в столовую, чтобы в последний раз пообедать с ними, они яростно спорили, полностью забыв о сенсации, которую они производили среди шепчущих и заговорщически переглядывающихся стариков. Или, если они что-то и замечали, то оставались равнодушны ко всему этому: даже в своих ссорах они придерживались своей величественной, редкой, особой манеры поведения — манеры, которая все более и более предполагала, что вся остальная вселенная выступает лишь в качестве подходящего фона для тонких, романтических и сложных перипетий их собственных жизней и которая в своей удаленной, высокой отстраненности от жизни обычных людей предполагала отношения двух душ, слишком глубокие и уникальные, чтобы их мог понять тупой и скучный окружающий мир.

Элинор говорила искренне, решительно, голосом сочным, но резким, сдержанным, но невероятно уверенным, хорошо воспитанным, но властным, полным отрицания и осуждения, голосом человека с богатым жизненным опытом.

— Ты не можешь сделать это! Я говорю тебе, что ты просто не можешь сделать это! Ты все испортишь, если сделаешь так!

Лицо Старвика густо покраснело от гнева, он отвечал тихим, манерным голосом, полным возмущения и негодования.

— Я крайне возмущен, — пытался усовестить он подругу. — Это ужасно неправильно и нечестно с твоей стороны так говорить! Я возмущен! — тихо, но с суровым обличением продолжал он.

— Ну уж извини! — Элинор выпалила последнее слово коротко и резко, совсем так, как его произносят англичане. — Если вы возмущен, давай возмущайся себе на здоровье — вот и все! Но в конце концов, мой дорогой, а чего еще ты ожидал? Если ты настаиваешь на том, что какого-то первого попавшегося молодого головореза, которого ты подобрал в бистро на Монмартре, надо таскать вместе с нами везде, куда бы мы ни поехали, не удивляйся, что твои друзья будут жаловаться на это! И они имеют право!

— Я очень возмущен! — повторил Старвик своим манерным голосом.

— Извини… — решительно сказала она, коротко, как и в прошлый раз. — Но именно так я считаю по этому поводу!

Она посмотрела на него несколько секунд, а потом вдруг, покачав головой быстрым сильным движением и содрогнувшись от отвращения и брезгливости, сказала шепотом:

— Ничего хорошего, Фрэнк!.. Я готова пойти на все возможные компромиссы… Но этот человек не годится, не годится!.. С ним у нас не выйдет ничего хорошего! — она говорила властным тоном аристократки из Новой Англии, дамы со стержнем, с характером и воспитанием, умеющей отстоять окончательную догму своего мнения относительно какого-то низкого человека, с которым «просто не выйдет ничего хорошего»!

И опять же Старвик, у которого на щеках разгорелись два пятна яркого румянца, повторил холодно, спокойно и с непреклонным упрямством только одно:

— Я очень возмущен!

Фрэнк, видимо, решил, что Алек, француз, с которым они встретились в баре на Монмартре однажды ночью и который сопровождал их в большинстве их развлечений, должен быть их гостем в предстоящем путешествии по Франции. Кроме того, с той высокомерной закрытостью, которая вообще была характерна для него, Фрэнк уже назначил встречу с французом в Париже в тот вечер и до нынешнего утра никому не удосужился сообщить о своих намерениях. Это и было причиной ссоры.

Когда вошел Юджин, они безразлично взглянули на него и возобновили свою ссору; Энн пришла немного позже, молча села и начала есть в угрюмом молчании. Это был неприятный обед. Элинор не изменила своей обычной манере, веселой, легкой, игривой, но на этот раз ее настроение радикально отличалось от веселого, доброго настроения прошлого вечера. Она была полна злобы и коварства, сердитого стремления ее измученного духа кусать и жалить всех подряд (как будто, причиняя боль другим, она могла в какой-то мере смягчить ее собственную боль).

— Дорогой, — промурлыкала она Юджину хитро и коварно, — я надеюсь, ты не забудешь обо мне окончательно теперь, когда ты покинешь нас? Пожалуйста, ты ведь будешь писать мне время от времени, чтобы подбодрить меня?.. Или это будет «прощай навсегда»? Потому что, дорогой, если это так, я хочу, чтобы ты мне прямо так и сказал… О, пусть это будет больно, но я лучше узнаю худшее прямо сейчас и сделаю что-нибудь этакое траурное: пойду в сад и поем землю, завою, побьюсь головой об стену, или еще что-нибудь в этом духе, — сказала она весело, но с таким злобным блеском в глазах и таким подозрительно гладким мягким тоном, что не оставалось сомнений: она задумала какое-то коварство. — Скажи же мне, что это не так, дорогой?.. Я имею в виду, будешь ли ты так любезен вспоминать обо мне достаточно долго, чтобы через некоторое время просто написать мне письмо… Даже неважно, насколько короткое или длинное оно будет, просто напиши, дай мне знать, что я для тебя по-прежнему что-то значу, — издевалась Элинор. — Ну же, дорогой, — добавила она ласково, наклоняясь к нему, — скажи, что напишешь… Обещай написать мне такое ма-а-ленькое письмо… просто крохотулечное маленькое письмишечко…

Она показала крохотное расстояние между двумя пальцами, а затем, когда он посмотрел на нее с запылавшим от возмущения лицом и сердитыми глазами, она нанесла стремительный, ловкий, решительный удар, прежде чем он мог придумать ответ, и заключила:

— Хорошо. — быстро сказала она и похлопала его быстро, решительно по руке. — Да благословит тебя Бог, дорогой! Я знала, что ты так и сделаешь!

Они закончили обед в угрюмом и несчастном молчании. После обеда Юджин пошел наверх, упаковал свой чемодан, спустился вниз и заплатил за номер. Когда он выбрался наружу, Элинор сидела в машине, ожидая его. Старвик еще не спустился.

— Положи свой чемодан сзади, — коротко сказала она, — и попроси Фрэнка поторопиться, если он собирается ехать. Осталось не так много времени.

— А где Энн? — поинтересовался он. — Она поедет с нами на станцию?

— Мой дорогой, — сказала она холодно, — я не имею ни малейшего представления. Почему бы тебе не спросить ее самому, если ты хочешь это знать?

Он снова покраснел, а затем с чувством мучительного стыда и стеснения сказал:

— Элинор, если ты не возражаешь, то есть… я хотел бы…

— Что? — переспросила она отрывисто, нетерпеливо и резко, повернувшись на сиденье и глядя на него. — Ты хотел бы что?

— Если ты не возражаешь, — сказал он, нервно сглотнув от смущения и в то же время приходя в ярость от того, что он вынужден чувствовать себя так… — Мои деньги! — наконец выпалил он.

— Что?.. Что? — снова спросила она резким, озадаченным тоном и через секунду воскликнула, как бы с внезапным просветлением: — О! Твои деньги!.. Ты имеешь в виду те экспресс-чеки, что ты дал мне на хранение?

— Ну да, — с несчастным видом сказал он, чувствуя необъяснимый стыд и смущение в связи с необходимостью обратиться к ней за своими же собственными деньгами и внутренне проклиная свою глупость, которая в порыве симпатии, возникшей у него к Элинор после их недавнего примирения, заставила его отдать в ее распоряжение все до последнего цента, — если ты не возражаешь, то есть…

— Ну конечно, дитя мое! — вскричала Элинор с восхитительным выражением изумления на лице. — Я сейчас же их тебе отдам! — И, открыв сумочку, она вытащила тонкую, маленькую черную папочку со всеми финансами, которые у него остались: три экспресс-чека по двадцать долларов. — Вот они, сэр! — сказала она и отдала папочку с таким видом, что он снова ощутил вину и стыд, как будто он сделал что-то подлое по отношению к ней или отобрал у нее то, что не принадлежит ему.

— Мне очень жаль, — пробормотал он виновато, — но, видишь ли, это все, что у меня осталось… Мне так жаль, что приходится просить их вернуть, Элинор!

— Правда? — коротко переспросила она. — Но что ты сделал со всеми остальными деньгами, которые у тебя были, когда мы встретили тебя?

— Я… я думаю, я их потратил, — пробормотал он.

Ее ответ — быстрый, холодный, ядовитый, как укус атакующей змеи, — был погребен в его сердце.

— Серьезно? — сухо спросила она. — Интересно где? Я уверена, что ты не тратил денег, пока был с нами!

Ему очень хотелось задушить ее. Вены проступили на его лбу, как шнуры, лицо сделалось кирпично-красным, и на мгновение он ослеп от прилива горячей, кипящей крови к голове. Он попытался заговорить, судорожно делая движения горлом, но слова не шли: он просто стоял и тупо смотрел на нее с красным, пылающим лицом и смог выдать лишь несколько бессвязных хрипов. Прежде чем он мог придумать, что сказать в ответ, она снова избежала продолжения: Старвик и Энн как раз выходили из пансиона, и она быстро заговорила с ними, прося их поторопиться.

Во время поездки на станцию все молчали. Он сидел на заднем сиденье рядом с Энн и большой собакой, Старвик и Элинор были впереди. Когда они добрались до станции, часы по-прежнему показывали больше пяти минут до поезда. Они со Старвиком купили билеты в третий класс и вышли на улицу, где их по-прежнему ожидали женщины. Старвик и Элинор отошли на несколько шагов и снова начали ссориться, Энн ничего не сказала, только смотрела на него молча, с несчастным видом — видом, который разорвал его сердце и наполнил жалостью и диким сожалением, и это сделало его слабым и переполнило слепым, невозможным желанием.

Они смотрели друг на друга сердитыми, угрюмыми глазами, мучимые извращенной и упрямой гордостью молодых людей, не желающих идти на компромиссы или отступать, даже когда каждый из них отчаянно хотел, чтобы другой сделал это.

— До свидания, — сказал он и протянул ей руку. — Прощай, Энн.

— Что ты имеешь в виду? — начала она гневно. — Что ты собираешься делать?

— Прощаюсь с тобой, что же еще, — упорно сказал он.

— Ты хочешь сказать, что не едешь с нами?

Некоторое время он не отвечал, а затем, кивнув в сторону Элинор, с горечью сказал:

— Твоя подруга, кажется, несколько невзлюбила меня. Она, кажется, не думает, что я компенсирую справедливую долю расходов.

— Что она тебе сказала? — спросила девушка.

— О, ничего, — сказал он тихо, задыхаясь от ярости. — Ничего особенного. Только разные дружеские мелочи, как раз то, чего мне так не хватало. Она просто сказала, что не может наверняка знать, что я сделал с моими деньгами, что я не потратил их на тебя, например.

Ее лицо стало кирпично-красным и загорелось тяжелым, тлеющим румянцем, она сердито посмотрела на Элинор и пробормотала:

— Боже! Какая гадость! Как она могла это сказать? — снова повернувшись к нему, она заговорила, понизив голос: — Ты имеешь в виду, что откажешься от поездки? Ты не поедешь с нами?

— Именно это я и сказал, не так ли? — ответил он резко. — А чего еще ты ожидала?

Она посмотрела на него исподлобья, сердитым, долгим взглядом, внезапно ее глаза наполнились слезами.

— Это будет прекрасная поездка для меня, не так ли? — пробормотала она. — Просто море поводов, чтобы с нетерпением ждать, да?

— О, ты справишься, я думаю, — издеваясь, отвечал Юджин. — Во всяком случае, я не думаю, что ты будешь сильно скучать по моему обществу!

И, говоря так, он почувствовал отчаянную надежду, что она все-таки будет.

— О, это будет очаровательная, очаровательная поездка, да? — с горечью сказала она. — Все, что я буду делать, это сидеть на заднем сиденье вместе с собакой, в то время как они, — она кивнула в сторону Элинор и Старвика, — там вместе, впереди, ведут свои замечательные разговоры, потом оставляют меня следить за собакой, а сами всю ночь вместе развлекаются… о, это будет просто замечательно, не так ли? — сказала девушка с разъяренным сарказмом.

— Ах, так вот для чего я был нужен? — язвительно поинтересовался он. — Для того чтобы составить тебе компанию на заднем сиденье! Отличная замена собаки! Ну и для того, чтобы дать вам всем возможность выглядеть лучше, не так ли? Сделать ваше путешествие немного более респектабельным в глазах бостонских сплетников, когда они прослышат о Старвике и двух его подружках! Вот почему вы хотели взять меня, не так ли? Для заполнения пустого места. Чтобы я стал своего рода чертовой нянькой и компаньонкой тебе, Элинор, и, конечно же, Фрэнку Старвику…

Она сделала шаг к нему и остановилась, сжав руки в кулаки, ее глаза наполнились слезами, по большому телу пробежала дрожь скрытого гнева и отчаяния.

— Ох, да будь ты проклят, — сказала она тихим, сдавленным голосом, и, все еще сжимая руки, резко отвернулась, чтобы скрыть слезы.

В этот момент подошел Старвик, его румяное лицо покраснело еще больше, и он тихо, небрежно сказал:

— Энн, слушай! Дай мне тысячу франков, а?

Она обернулась, посмотрела на Старвика долгим взглядом злых, покрасневших глаз, а затем, к его удивлению и к своему собственному, заорала комично разъяренным тоном:

— Нет! Нет!

Его лицо стало пунцовым от смущения, но потом, сурово посмотрев на нее пару секунд, он повернулся и пошел обратно к Элинор. Тут же послышались ее холодные слова:

— Извини, Фрэнсис, но я не могу!.. Ты должен был подумать обо всем раньше!.. Если ты не хочешь остаться здесь и ехать вместе с нами завтра, тебе придется постараться все делать самостоятельно… Нет, сэр, я не могу… Если ты хочешь воспринимать это таким образом, то да. Я не буду тогда!.. Мне не нравится этот человек… Я совершенно не одобряю то, что ты творишь… Я не буду помогать тебе!

Еще несколько тихих, возбужденных реплик проскочило между ними, а потом Старвик сказал:

— Ты не имеешь права говорить так! Я возмущен этим очень сильно!

Его румяное лицо густо залилось краской от гнева и унижения, он резко повернулся на каблуках и ушел, не прощаясь. В этот момент охранники закричали:

— En voiture! En voiture, messieurs![124]

Элинор, глядя в сторону Энн и Юджина, коротко сказала:

— Если ты собираешься сесть на этот поезд, тебе лучше поспешить!

Юджин обратился к Энн, желая попрощаться, она не обращала никакого внимания на его протянутую руку и стояла, сжав кулаки, сердито глядя на него влажными глазами.

— Прощай! — грубо сказал он. — Разве ты не собираешься со мной попрощаться? — она ничего не ответила, а просто стояла, глядя на него, а затем отвернулась.

— Ладно, — сказал он сердито. — Делай как тебе нравится.

Не говоря ни слова Элинор, он взял чемодан, побежал на станцию и пролетел через ворота как раз тогда, когда маленький пригородный поезд начал отъезжать. Старвик полез в купе, Юджин последовал за ним, швырнул чемодан внутрь и, задыхаясь, забрался следом, в то время как охранник с безразличным лицом захлопнул за ними дверь.

Во время поездки в Париж Юджин и Старвик мало говорили друг с другом. Двое молодых людей были единственными пассажирами в купе, они сидели друг против друга, глядя в окна мрачными глазами. Серый свет короткого зимнего дня быстро исчезал: когда они приехали в Париж, уже сгустились сумерки. Когда поезд с грохотом прокатился через стрелки и подъезды к вокзалу Сен-Лазар, они разглядели огни, разнообразные признаки жизни, а иногда и лица людей в окнах высоких зданий, скрытых в тени рядом с рельсами. В одном окне, в минутном проблеске Юджин увидел комнату с круглым столом, покрытым темной скатертью, и светом разлапистой люстры, падающим на него; темноволосый мальчик лет десяти — двенадцати, опираясь на стол и подперев руками подбородок, читал книгу, а рядом женщина деловито суетилась, накрывая на стол, раскладывая тарелки, ножи и вилки. А когда поезд замедлил скорость, он увидел, высоко на верхнем этаже старого дома, который стоял прямо рядом с рельсами, как дама подошла к окну, пару секунд изучала канарейку в клетке, которая висела на окне, потянулась к клетке и сняла ее с крюка. У нее был грубый, неряшливый и несколько старомодный внешний вид дамы полусвета периода Ренуара, и все же она была совсем как кто-то, кого он знал всю свою жизнь.

Они проехали длинные цепочки немых и темных отцепленных железнодорожных вагонов, когда они совсем приблизились к станции, мимо них пропыхтело несколько пригородных поездов, полных людей, едущих домой. Некоторые из поездов были странные: маленькие, двухэтажные, которые можно увидеть только во Франции. Юджину хотелось рассмеяться каждый раз, когда он видел их; и тем не менее они, с их толпами французов, едущих домой, тоже выглядели так, будто он знал их всю жизнь. Когда поезд подошел к станции, замедлился и затормозил, Юджин увидел на другом пути специальный поезд, согласованный с прямым пароходным сообщением, готовый к отъезду. Гладкий, как пантера, ухоженный, роскошный, уже под парами, мурлыча мягко, как кошка, поезд ждал пассажиров, как роскошный снаряд, сразу вызывая ассоциации со всей структурой мира власти, богатства и удовольствия, которые его создали.

За ним можно было увидеть всю вселенную удовольствия — мир огромных отелей и знаменитых курортов, захватывающе прекрасные большие белогрудые лайнеры, скорость и мощь их потрясающих труб. Можно было также увидеть за ним темное побережье Франции, вспышки маяков, серые крепостные стены гавани, их яркие редкие огни, складывающиеся в огромный браслет. А за пределами гавани можно было увидеть бесконечное биение и волнение штормовых морей, огромные ночные, горящие огнями стремительные обводы лайнеров, мчащихся через необъятное. А еще дальше, дальше и дальше можно было увидеть слабо заметные, бледные берега утренней Америки, а затем шпили и бастионы овеянного сказками острова, легендарный и воздушный, потрясающий город, его дым, камень и сталь.

Теперь их поезд полностью остановился, и они со Старвиком пошли по набережной среди гудящей толпы людей.

Старвик повернулся и, покраснев до боли, спросил чрезвычайно сдержанно и манерно:

— Слушай! Смогу ли я когда-нибудь увидеть тебя снова?

Юджин коротко ответил:

— Я не знаю. Если тебе потребуется найти меня, я думаю, что буду жить в том же месте еще какое-то время.

— А после этого? Куда ты собираешься поехать?

— Я не знаю, — снова ответил он резко. — Я не думал об этом. Я буду вынужден ждать, пока не получу денег, чтобы вообще уехать куда-то.

Румяное лицо Старвика еще гуще залилось краской, и после очередной паузы, с явным смущением, он продолжал в том же духе:

— Но послушай! А куда ты сейчас?

— Я не знаю, Фрэнсис, — отрывисто сказал он. — Думаю, зайду в отель, чтобы оставить свой чемодан и посмотреть, найдется ли для меня свободный номер. На случай если я не увижу тебя снова, давай попрощаемся с тобой сейчас.

На смущение Старвика больно смотреть, он помолчал еще минуту, потом сказал:

— Слушай! Ты не возражаешь, если я пойду вместе с тобой?

Юджин возражал, он хотел побыть в одиночестве, как можно скорее избавиться от присутствия Старвика и всех ненавистных воспоминаний, которые оно вызывало, после небольшой паузы он сказал:

— Ты можешь идти со мной, если хочешь, конечно, но я не вижу никаких причин для этого. Если собираешься в студию, мы можем взять такси, и водитель высадит меня у отеля. Но если у тебя позже будет встреча с кем-то тут поблизости, почему бы тебе просто не подождать его здесь?

Лицо Старвика пламенело румянцем стыда и унижения, он, казалось, с трудом выговаривал слова, и когда наконец он начал говорить, его собеседник был шокирован, увидев в его глазах какое-то безумное, неприкрытое отчаяние.

— Ну тогда, смотри! — сказал он и облизнул пересохшие губы. — Не мог бы ты дать мне немного… немного денег, пожалуйста?

Что-то странное, похожее одновременно на ужас и мольбу, виднелось в его глазах:

— Они мне очень нужны, — отчаянно сказал он.

— Сколько ты хочешь?

Старвик долго молчал, а затем пробормотал:

— Я думаю, мне хватит пятьсот франков.

Юджин быстро подсчитал: это было около тридцати долларов, почти половина оставшихся у него финансов. Но ему хватило одного взгляда на отчаянное, полное унижения и мольбы лицо Старвика, и всплеск дикой, мстительной радости захлестнул его: оно того стоило!

— Ладно, — коротко кивнул он и пошел вперед. — Идем со мной. Я оставлю вещи в отеле, а потом посмотрим, сможем ли мы обналичить эти чеки.

Старвик согласился с явным нетерпением. С этого момента Юджин играл с ним, как кошка с мышью. Они сели в такси и помчались через Сену к его маленькой гостинице, он оставил Старвика внизу, а сам пошел наверх с чемоданом, обещая «спуститься через минутку, после того как я помоюсь и приведу себя немного в порядок», и неторопливо приводил себя в порядок добрых три четверти часа. Когда он спустился вниз, беспокойство Старвика ощутимо выросло: он ходил туда-сюда, выкуривая одну сигарету за другой. В том же неторопливом и сводящем с ума темпе они вышли из отеля. Старвик спросил, куда они идут, Юджин ответил бодро, что собирается поужинать в скромном небольшом ресторанчике, располагавшемся прямо через Сену. К тому времени как они шли по мосту и проходили через огромные арки Лувра, Старвик искусал все губы от досады. В ресторане Юджин заказал обед и бутылку вина, Старвик отказался есть. Юджин выразил глубочайшее сожаление и сам принялся есть намеренно медленно и со смаком. К тому времени как он закончил и неторопливо колол орешки, Старвик чуть с ума не сошел. Он нетерпеливо потребовал у Юджина, чтобы тот сказал, куда они собираются теперь. Юджин ответил с упреком в голосе:

— Ну что такое, Фрэнк, что за спешка? У тебя вся ночь впереди; совершенно некуда бежать… Кроме того, почему бы не остаться здесь на какое-то время? Это хорошее место. Ты так не думаешь? Я обнаружил его сам!

Старвик огляделся и сказал:

— Да, место нормальное, я полагаю, и еда выглядит действительно хорошо, знаешь ли. Но боже мой, — с горечью прорычал он, — как тупо! как скучно!

— Тупо? Скучно? — нарочито ужаснулся Юджин с укором и деликатным удивлением. — Фрэнк, Фрэнк, такие слова — и от тебя! Ты, поэт и художник, человек чувства и разума, любитель человечества? Разве это не великое, не прекрасное, не шикарное? — издевался он. — И это говорит любитель французского — человек, который больше чувствует себя дома здесь, чем у себя дома? Ах, Фрэнк, это недостойно тебя: я-то думал, что каждый твой вздох насыщен любовью к Франции. Я думал, что каждое биение пульса твоей благородной души художника выражает симпатию к людям этой не менее благородной страны. Я думал, что тебе понравится это место, что ты найдешь его просто шикарным, — он усмехнулся, — и великолепным, и забавным… Но ты воротишь нос от этих людей и называешь их скучными, как если бы они были толпой проклятых американцев! Скучные! Тупые! Как они могут быть скучными, Фрэнк? Разве ты не видишь, что они французы!.. Вот этот мальчик, например, — он указал на помощника официанта лет восемнадцати, который с грохотом складывал посуду со стола на поднос. — Разве он не милый, разве он не душка, Фрэнк?

Он продолжал злобно, издеваясь, пародировать разговоры Старвика и Элинор.

— Есть что-то очень величественное и чрезвычайно трогательное в том, как он швыряет тарелки на поднос, правда? — Юджин продолжал намеренно пародировать манерный голос и любимые словечки Старвика. — Я имею в виду, в его поведении столько скрыто на самом деле, знаешь ли, это как в той картине Чимабуэ в Лувре, которую мы оба любим так сильно. Ну, знаешь, где изображена Мадонна с маленькими мадонночками вокруг нее. Я имею в виду, как он использует свои руки! Ох, ты только посмотри, — восторженно заливался соловьем Юджин, показывая, как помощник официанта своим толстым неуклюжим пальцем энергично вытер свой сопливый нос. — Ну где, где, Фрэнк, — восторженно сказал он, — мы с тобой могли бы найти что-нибудь подобное в Америке? Я имею в виду, эту грациозность, достоинство и абсолютную естественность, с которой этот мальчик просто вытер нос об палец… или палец об нос? Ха-ха-ха! Я совершенно запутался, Фрэнк! На самом деле! — это движение так красиво и неуловимо, трудно сказать, что есть что. Что обо что вытирается? Нос или палец, я имею в виду, все это совершенно невероятно и абсолютно удивительно: этот круговорот вытирания, это как фуга, знаешь ли, — и глядя на друга, он сказал серьезно и глубокомысленно: — Ты же понимаешь, что я имею в виду, не так ли?

Лицо Старвика разгорелось густо-красным румянцем, пока он слушал эту язвительную пародию. Он в ответ посмотрел на друга жестко и сурово и сказал холодно, сухо:

— Понимаю!.. Но если ты не возражаешь, мы могли бы уже пойти отсюда, и… — он еще больше покраснел и закончил с болезненной неловкостью: — …и… и сделать то, что ты мне пообещал?

— Ну конечно! — вскричал Юджин, не переставая пародировать манерный голос Старвика. — Сразу! Немедленно! Tout de suite!.. Как мы говорим здесь, во Франции!.. Ну, вот тебе! — сказал он с энтузиазмом. — Вот тебе, Фрэнк!.. Tout de suite! — бормотал он с нарочитым восторгом. — Tout de suite!.. Не — сразу! Не — прямо сейчас! Не — немедленно! Но tout de suite!.. Ах, Фрэнк, как же все-таки французский отличается от нашего с тобой грубого языка! Quel charme! Quelle musique! Quelle originalité!..[125] Я имею в виду, в этом вся суть! Действительно, знаешь ли!

— В точку! — ответил Старвик своим любимым словечком и посмотрел на Юджина тяжелым, озлобленным взглядом. — Может, мы наконец уже пойдем?

— Mais oui, mais oui, mon ami!..[126] Но сначала я хочу познакомить тебя с тем благородным юношей, который вытирает нос с таким простым и естественным достоинством и к тому же так по-французски!.. Я его хорошо знаю, мы, художники, видим друг друга издалека, n'est-ce pas[127]? Бывало, мы часто и подолгу с ним беседовали. Ах, Фрэнк, ты полюбишь его, как брата. Целостное, доброе, большое сердце Франции бьется под пиджаком официанта… и, ах! Какое изящество, как стремительно он разит рапирой галльского остроумия, какой быстрый ум и тонкий юмор… — Ecoutez, garçon![128] — позвал он.

Мальчик испуганно обернулся, а затем, видя молодых людей, медленно растянул толстые губы в любезной глуповатой улыбке. Он подошел к ним, охотно и искренне улыбаясь: неуклюжий мальчик лет восемнадцати с крупными толстыми чертами лица, пухлыми обветренными губами, неуклюжими мясистыми руками и грязными ногтями крестьянина. На его темном, ярко-загорелом лице его было выражение, говорящее о медленном, любопытном, неповоротливом и непонятливом уме и в то же время полное терпеливой искренности и какого-то животного добродушия.

— Bonsoir, monsieur[129], — сказал он, приближаясь. — Vous désirez quelque chose?[130] — он снова медленно улыбнулся им, глядя на них недоуменным, доверчивым взглядом.

— Ну да, мой мальчик!.. Я тут рассказывал моему другу о вас, и он захотел с вами познакомиться. Он, как и я, американец, но настоящий друг Франции. И поэтому я сказал ему, что вы любите Америку!

— Ну да, ну да! — воскликнул искренне мальчик, радостно ухватившись за это предположение. — La France and l'Amérique[131] — истинные верные друзья, n'est-ce pas, monsieur?[132] Правильно я говорю, мсье?

— Разумно! Все так, как вы говорите!

— Вашингтон! — воскликнул вдруг мальчик в порыве счастливого вдохновения.

— Ну да! Ну да!.. Лафайет! — завопил Юджин с энтузиазмом в ответ.

— Пэршинг! — восторженно отвечал мальчик. — La France et l'Amérique! — страстно провозгласил он, потом медленно повернулся к Старвику, сжал в кулак свои толстые неуклюжие пальцы и, сунув их под нос Фрэнку, яростно закивал своей большой толстой головой и вскричал: — C'est comme ça!..[133] La France et l'Amérique! — Он снова энергично потряс сжатыми толстыми пальцами перед носом у Старвика, говоря: — Mais oui! Mais oui! C'est toujours comme ça![134] Друзья навсегда!

— О, боже мой! — застонал Старвик, отвернувшись. — Как скучно! Как совершенно, невыразимо уныло!

— Мсье? — беспокойно переспросил мальчик и вопросительно повернул свое глупое, недоумевающее лицо в сторону спины Старвика.

Единственным ответом Старвика был очередной стон: бросив безвольную руку на спинку кресла, он обмяк в позе полного истощения. Мальчик повернул терпеливое, обеспокоенное лицо к другому молодому господину, который не замедлил пояснить:

— Он глубоко тронут… То, что вы сказали, так сильно его тронуло…

— Ах-х! — вскричал мальчик, с видом внезапного счастливого понимания, и, вдохновленный таким образом, стал с удвоенным пылом, часто и энергично (и совершенно искренне) размахивая толстыми руками, провозглашать:

— Mais c'est vrai! C'est comme je dis!.. La France et l'Amérique…[135]

— О боже! — застонал Старвик, не поворачиваясь, и слабо махнул рукой, признавая свою полную капитуляцию. — Скажи ему, чтобы ушел наконец!

— Мсье так глубоко тронут! Он просто невыносимо тронут!

Мальчик бросил искренний, невероятно благодарный взгляд на унылую спину Старвика и уже был на грани того, чтобы развить свой триумф дальше, но тут владелец ресторана сердито крикнул ему, чтобы тот возвращался к своей работе и оставил господ в покое.

Мальчишка ушел с явной неохотой, при этом не забыв еще раз яростно покивать своей большой головой, провозгласить:

— La France et l'Amérique sont comme ça![136] — и с искренним удовольствием потрясти своим толстым крепко сжатым кулаком в прощальном жесте, красноречиво говорившем о дружбе между народами.

Когда он ушел, Старвик устало огляделся по сторонам и подавленным тоном сказал:

— Боже мой! Что за место! Как ты вообще умудрился его найти?.. И как тебе удается выдержать пребывание здесь?

— О, ладно тебе! Ты только посмотри на все это, Фрэнк… Я имею в виду, разве ты не в восто-о-орге! — жизнерадостно насмехался Юджин. — Я имею в виду, есть что-то такое величественное, и такое простое, и такое естественное в том, как он все это делает! Это действительно совершенно удивительно! Действительно, знаешь ли!

Бедный мальчик на самом деле был основательно отравлен своим внезапным и непривычным успехом. Теперь, продолжая приводить в порядок столы и складывать посуду на поднос, он постоянно энергично кивал своей большой головой и бормотал себе под нос:

— Mais oui, mais oui, monsieur!.. La France et l'Amérique… Nous sommes de vrais amis![137] — время от времени он даже прерывал свою работу, чтобы сжать толстые пальцы в размашистом подтверждающем жесте и пробормотать: — C'est toujours comme ça![138]

Этот поглотивший бедного мальчика восторг вскоре, как оказалось, обернулся бедой для него. Когда он поднял нагруженный горой посуды поднос, балансируя его на одной своей толстой ладошке, он снова пробормотал:

— C'est comme ça! — и опрометчиво сделал размашистый жест свободной рукой. Поднос с горой посуды, с трудом на нем помещающейся, потерял равновесие; мальчик сделал отчаянное усилие, чтобы поймать его, но поднос уже полетел на пол, а мальчишка, отчаянно размахивая руками, растянулся возле него, сопровождаемый губительным грохотом и звоном битой посуды.

Раздался обезумевший крик владельца ресторана. Он тут же прибежал неуклюже, смешно приседая, — одетая в черное толстая фигура типичного французского буржуа — и принялся самозабвенно выкрикивать проклятия. Его усы топорщились, как иголки разъяренного дикобраза, румяное лицо было опухшим и апоплексически красным:

— Brute! Fool! Imbecile![139] — кричал он, когда испуганный мальчик поднялся на ноги и стоял, глядя на него, с лицом, полным глупой и беспомощной растерянности. — Salaud!.. Pig… Architect![140] — последнее бессмысленное проклятие он заорал придушенным, яростным голосом, подлетел к мальчику и неуклюже стукнул его по лицу, а потом начал напрыгивать на него и махать руками, совершая какие-то ошеломляющие бестолковые выпады.

— А какая грация, Фрэнк! — с жестокой иронией сказал Юджин. — Как величественны и просты и как раскованны они во всем, что делают! Я имею в виду, как они используют свои руки! — иронизировал он дальше, когда обезумевший владелец дал несчастному мальчику еще одну некрасивую, неуклюжую пощечину и заставил его отшатнуться. — Я имею в виду, это как фуги, как Чимабуэ или первые примитивисты — это на самом деле так, знаешь ли…

— Assassin! Criminal![141] — продолжал кричать владелец заведения, он наградил плачущего мальчика жестоким пинком, который заставил того упасть, приземлившись на руки и коленки. — Traitor! Misérable scélérat![142] — кричал он, неуклюже пиная поверженного мальчика одной толстой ногой.

— Ну где же? Где? — злонамеренно издевался Юджин, пока мальчишка поднимался на ноги, горько плача. — Скажи, где, Фрэнсис, мы могли бы с тобой увидеть что-нибудь подобное в Америке?

— Боже мой! — сказал Старвик, вставая. — Это непередаваемо! — и отчаянно попросил: — Пошли отсюда!

Они оплатили счет и вышли. Спускаясь по лестнице, они все еще слышали сиплые, придушенные всхлипывания помощника официанта, который закрыл свое пухлое лицо неуклюжими толстыми пальцами и горько плакал.

Юджин не знал, на что Старвику нужны были деньги, но было ясно, что они действительно очень ему нужны. На его несчастное, возбужденное состояние было жалко смотреть, горький гнев и открытые вспышки нетерпения, которые он допустил пару раз в ресторане, были столь неестественны для него, что было очевидно: его нервы были сильно расшатаны таким большим опозданием. Теперь он непрерывно нервно посматривал на часы, потом повернулся и, глядя на Юджина с тихим, но глубоким возмущением в глазах, сказал:

— Послушай. Если ты собираешься дать мне деньги, я хочу, чтобы ты дал мне их сейчас. Пожалуйста. В противном случае, они мне вообще не нужны.

И Юджин, тронутый чувством вины при виде глубокой и тихой обиды на лице своего товарища, помня, что сам обещал ему деньги, и чувствуя, что это дразнящее промедление было совсем не великодушным и даже подлым, сказал грубым голосом:

— Ладно, давай. Ты можешь забрать их прямо сейчас.

Они свернули на Рю-Сент-Оноре, повернули еще раз и направились к Вандомской площади, где был небольшой пункт обмена валюты — он еще назывался «круглосуточный банк» — там можно было обналичивать дорожные чеки. Они вошли, и Юджин обменял на наличность свои оставшиеся три чека: сумма составила что-то около 900 франков. Он пересчитал деньги, отсчитал 500 франков для Старвика, остальное небрежно запихнул в карман и, повернувшись, сунул тоненькую стопку банкнот в руку Старвика, жестко сказав:

— Вот твои деньги, Фрэнк. А теперь что же, прощай. Пожалуй, не стоит тебя больше задерживать…

Он повернулся, чтобы уйти, но смысл его насмешки не остался незамеченным.

— Минуточку, — остановил его тихий голос Старвика. — Что ты имеешь в виду?

Он сделал паузу, гнев медленно и густо пульсировал в его жилах.

— Имею в виду под чем?

— Под тем, что не стоит задерживать меня больше!

— Но ты же получил то, что хотел, не так ли?

— Ты имеешь в виду деньги?

— Да.

Старвик посмотрел на него спокойным долгим взглядом, потом сунул скрученные в трубочку банкноты обратно в руку Юджина.

— Да забери ты их! — сказал он.

На мгновение его собеседник просто потерял дар речи. Убийственная ярость душила его, он стиснул зубы и, сжав кулаки, ощутил внутри себя короткое, почти безумное желание схватить это мягкое горло в удушающий захват и кулаками разбить ему лицо в кровавую кашу.

— Господи, да какого черта… — процедил Юджин сквозь стиснутые зубы. — Будь ты проклят за все это… — он отвернулся, резко бросив: — К черту тебя! Все, с меня хватит!

Он пошел прочь по площади дикой, размашистой походкой. Однако он тут же услышал шаги, преследующие его. На углу Рю-Сент-Оноре Старвик догнал друга и упрямо сказал:

— Нет, ты как хочешь, но я иду с тобой!.. Я действительно должен, знаешь ли, — его голос поднялся до высокого, страстного, почти женского крика. — Если есть что-нибудь между тобой и мной, что должно быть решено прежде, чем ты уедешь… Мы не можем просто так это оставить… мы должны решить все в открытую, знаешь ли… мы действительно должны!

Юджин замер на мгновение. Каждый его атом: кровь, кости, биение его сердца, сущность его плоти — казалось, застыл в параличе, в предвкушении холодного убийства. Он облизнул пересохшие губы и глухо сказал:

— В открытую!

Кровь кипела в его венах сдавленным потоком и теперь, казалось, мгновенно устремилась в его руки и заполнила их дикой, раздирающей силой, проклятие вырвалось из его горла звериным криком, рычанием:

— В открытую! Ну же, ты, проклятый мошенник, ладно, мы решим наши проблемы в открытую! В открытую, грязный маленький педик!

Мерзкое слово наконец вырвалось наружу в одном слепом, полном убийственной ненависти ругательстве, и вдруг этот измученный, невозможный клубок ненависти, неудач и отчаяния распутался. Он протянул руку, поймал Старвика за горло и воротник рубашки и, внезапно наделенный огромной, невероятной силой, которую ненависть и жажда убийства могут дать человеку, приподнял легкое тело Старвика от земли, как если бы это была куча тряпья и палок, и ударил его спиной об фасад здания с такой жестокой силой, что голова молодого человека дернулась и звонко стукнулась о каменную стену.

От удара Старвик потерял сознание, его шляпа слетела с головы, трость выпала из рук и покатилась по мостовой с жестким, сухим грохотом. На мгновение его глаза закатились, потом снова вернулись в нормальное положение неестественным деревянным движением, как у куклы. Потом Юджин ослабил хватку, и ноги Старвика немедленно подкосились в коленях, глаза закрылись, голова безвольно упала, и он начал сползать на тротуар, скользя спиной по стене.

Он упал бы, если бы Юджин не поймал его и не держал его, подперев спиной к стене, пока тот не пришел в себя. И в этот момент Юджин почувствовал подавляющее отвращение стыда и отчаяния, болезненный ужас, такой, какого он никогда не знал раньше. На мгновение вся кровь, казалось, отлила от его сердца и оставила от него только мертвую сухую оболочку. Он сначала подумал, что убил Старвика: сломал ему шею или проломил череп. И даже в смерти — или, по меньшей мере, в бессознательном состоянии — хрупкое тело Старвика сохранило свое томное достоинство и изящество. Его голова тяжело опустилась на одну сторону, безвольное бессознательное тело обмякло в позе страшного и прекрасного покоя — той же самой позе, в которой изображен Христос на великой картине, где его снимают с креста, как если бы, действительно, весь ритм, баланс и техника шедевра, который Старвик изучал с такой страстью, оставили неизгладимый отпечаток на его собственной жизни, что даже без сознания, даже в смерти, его тело изображало любимое произведение искусства.

В тот момент степень опустошения и поражения, которое испытал Юджин, была ошеломляющей. Ему казалось, что, даже если бы он сознательно вознамерился увенчать свою загубленную жизнь самым позорным и пагубным действием, он не мог бы быть повинен в худшем преступлении, чем то, которое он только что совершил. Это был не просто отчаянный, тошнотворный ужас в его сердце, когда он думал, что Старвик мог быть мертв, что он убил его, — это было даже больше того: чувство некоего осквернения, чувство, что он сделал нечто настолько неприятное и отвратительное, что уже никогда не сможет оправиться от этого, не сможет смыть эту заразу и изгнать ее из своей крови. Есть на земле люди, обладающие таким природным человеческим достоинством, такой странной и редкой неприкосновенностью плоти и духа, что любая фамильярность, любое оскорбление и тем более любое насилие в их адрес просто немыслимо. И если такое оскорбление все же наносится, если такое насилие все же имеет место, это действие возвращается сторицей тому, кто стал ему виной: его удар ему же и возвращается страшной местью, он будет переживать свое преступление тысячу раз во всем стыде и ужасе неизгладимых воспоминаний.

Старвик был именно такой человек: ему было присуще это качество личной неприкосновенности больше, чем кому-либо из всех, кого Юджин когда-либо знал. И теперь, когда он стоял, поддерживая Старвика, прислонив его к стене, повторяя его имя, встряхивая и умоляя его прийти в себя, его чувство стыда, отчаяния и горького губительного поражения сделалось совершенно ужасным, непоправимым. Ему казалось, что он не смог бы сделать ничего такого, что бы более подчеркнуло превосходство его врага и его собственное поражение, чем то, что он сейчас сделал. И ощущение, что Старвик всегда будет его побеждать, всегда забирать у него то, что он хотел больше всего, что у него нет ни единого шанса быть в чем-то лучше Старвика, завоевать даже малейшую победу в борьбе с ним, теперь подавляло Юджина и повергало в ужас. С болезненным, горьким, страдающим сердцем он проклял несчастную глупость своего поступка. Он охотно отрезал бы руку — ту руку, которая нанесла проклятый удар, — если бы это помогло ему как-то отменить свой поступок, но он знал, что было уже слишком поздно. И с чувством слепого ужаса он подумал, что теперь Старвик также знал о его поражении и страхе и что до тех пор, пока Старвик был жив, он всегда знал об этом и мог понять по этому его поступку полную меру и степень своей победы.

И это чувство стыда, ужаса и кошмарного, невыразимого сожаления сохранялось даже после того, как, с чувством болезненного облегчения, он увидел, как веки Старвика дрогнули, глаза открылись и через несколько мгновений смутного, спутанного замешательства спокойно и сознательно посмотрели на него.

Тем не менее его чувство облегчения было невозможно описать. Он наклонился, поднял шляпу и трость Старвика и отдал их ему, тихо сказав:

— Мне очень жаль, Фрэнк.

Старвик надел шляпу, взял трость в руки.

— Это не имеет значения. Если ты сделал то, что чувствовал, что считал необходимым, значит, и вправду нужно было сделать это, — сказал он тихим, глухим, безжизненным голосом. — Но теперь, прежде чем мы расстанемся, мы должны выяснить все до конца. Мы должны открыто рассмотреть причину нашей ссоры, выяснить, что это такое. Это должно быть сделано, знаешь ли! — его голос стал громче, в нем появилась нотка непреклонной решимости, нотка, которую Юджин не раз уже слышал раньше и которую, как он знал, ни страх смерти, ни страх насилия, ни вероятность любых других отчаянных последствий не могли изменить ни на йоту. — Я должен понять, что это за причина, прежде чем расстанусь с тобой, — сказал Старвик. — Это должно быть сделано.

— Ладно! — сказал Юджин, слепо и отчаянно. — Пойдем же тогда!

И они зашагали вместе в тишине, по пустым тротуарам Рю-Сент-Оноре, мимо закрытых ставнями магазинов и старых, немых зданий, которые, казалось, оставались там специально для того, чтобы непрестанно усиливать тоску измученных молодых людей со всем своим бесконечным, жестоким, бесстрастным молчанием темного времени, невыразимой хроникой упущенных веков, неописуемой тоской, горем и отчаянием миллионов исчезнувших, безымянных, забытых жизней.

И таким образом снова начался сумасшедший, пьяный, развратный, калейдоскопический круговорот ночи, полный ожесточенного стыда, молчания и отчаяния.

Около десяти часов утра кто-то постучал в дверь Юджина. Вошел Старвик. Не говоря ни слова о прошлой ночи, Старвик тут же, в своей непринужденной и резкой манере, сказал:

— Слушай, Элинор и Энн сейчас здесь: они приехали сегодня утром.

— Где они? — волнение, острое и внезапное, как электрический ток, пронзило его. — Здесь? На первом этаже?

— Нет, они пошли по магазинам. Я их встречу у Прунье за обедом. Энн сказала, что она может навестить тебя позже.

— До обеда?

— Точно, — сказал Старвик. — Слушай, — сказал он снова своим обычным непринужденным, изящным тоном, — я думаю, ты не станешь обедать с нами, так ведь?

— Спасибо, — сухо ответил Юджин, — но я не могу. У меня есть еще встреча сегодня.

Лицо Старвика покраснело от мучительной застенчивости и смущения, и ему стоило немалых усилий продолжить. Он оперся на трость, посмотрел в окно и наконец снова заговорил.

— Ну тогда, слушай, — сказал он. — Элинор просит передать тебе привет… — он помолчал, а затем продолжил с болезненным затруднением: — Мы все пойдем в Лувр после обеда: я хочу увидеть Чимабуэ еще раз перед отъездом.

— Когда ты уезжаешь?

— Завтра, — ответил Старвик. — Слушай! — он говорил осторожно, глядя в окно. — Мы уйдем из Лувра около четырех… И я подумал… Если ты вдруг будешь проходить мимо… Я думаю, что Элинор хотелось бы увидеть тебя, прежде чем она уедет… Мы будем там у главного входа.

Мука, которой сопровождались его усилия, когда он говорил, была явно видна на его лице. Он продолжал, глядя куда-то в сторону, в окно, опершись на трость, и на мгновение его румяное лицо было искажено старой нечеловеческой гримасой невнятной боли и горя, которую Юджин впервые заметил, еще когда они встретились в Кембридже, несколько лет назад. Потом Старвик, так и не взглянув на Юджина, направился к двери. Несколько секунд он стоял, повернувшись спиной, лениво постукивая тростью о стену.

— Было бы неплохо, если бы ты мог встретиться с нами там. Если же нет…

Он повернулся, и в последний раз в жизни двое молодых людей прямо посмотрели друг на друга, и каждый дал другому увидеть, не уклоняясь и не ставя никаких рамок, образ своей души. Отныне каждый из них двоих мог время от времени увидеть некий отблеск мерцания жизни другого, судьба каждого была необычайно переплетена с судьбой другого посредством проблесков темных случайностей и трагических обстоятельств, но они никогда, ни разу больше не видели друг друга лицом к лицу.

Потом, твердо глядя на Юджина, прежде чем заговорить, с глубокой убежденностью его духа, открывая истинный образ своей жизни, читающийся в его лице, глазах, голосе и поведении, Старвик начал:

— Если я не увижу тебя снова, что же, прощай, Юджин, — он немного помолчал и, зардевшись от глубины и искренности своих чувств, тихо продолжил: — Это очень здорово, что я с тобой познакомился. Я никогда не забуду тебя.

— Я тоже, Фрэнк, — сказал его собеседник. — Независимо от того, что произошло, как мы воспринимаем друг друга сейчас… Ты занял такое место в моей жизни, которое никто никогда раньше не занимал.

— И какое это было место? — спросил Старвик.

— Я думаю, дело было в том, что ты так же молод — мой ровесник, — и ты был моим другом. Вчера вечером после того… после того, что случилось, — продолжал он, его лицо раскраснелось от болезненных воспоминаний, — я думало том времени, что я знал тебя. И в первый раз я тогда понял, что ты был первым и единственным человеком из моих ровесников, которого я мог бы назвать своим другом. Ты был моим единственным настоящим другом — тем, к кому я всегда обращался, кому верил и к кому относился с беспрекословной преданностью. Ты был единственным настоящим другом, который у меня когда-либо был. Теперь кое-что произошло. Ты отнял у меня то, что я желал сделать своим, ты взял это, не зная, что отнимаешь это у меня, и тут уж ничего не изменишь. Ты был моим братом, моим другом…

— А теперь? — спросил Старвик спокойно.

— Ты мой смертельный враг. Прощай же.

— Прощай, Юджин, — сказал Старвик с сожалением. — Но позволь мне сказать тебе кое-что, прежде чем я уйду. Что бы я ни отнял у тебя, это было что-то, что я не хочу и не хотел забирать. И я хотел бы отдать это обратно, если бы только мог.

— О, счастливый и благословенный Старвик! — язвительно усмехнулся Юджин. — Надо же, быть настолько богатым, иметь такие сокровища и не знать, что ты имеешь их… быть вечным победителем, но притом таким слабым и безответным…

— И я тоже скажу тебе кое-что, — продолжал Старвик. — Сколько бы тоски и страдания этот безумный голод, это невозможное желание ни причинили тебе, и каким бы счастливчиком и везунчиком ты ни считал меня, я бы отдал всю мою жизнь, если бы только мог поменяться местами с тобой хоть на час и познать хотя бы в течение этого часа хоть атом твоей боли и голода, и надежды… О, как бы я хотел чувствовать, страдать и жить так, как ты! Как бы ты ни ошибался!.. Прийти в этот мир чувственным, крепким, молодым и жить по-настоящему… А не выйти, как я, мертворожденным из чрева матери. Никогда не знать, что такое мертвое бесстрастное сердце, хладнокровный рассудочный мозг и холодная безнадежность надежды. Быть диким, безумным, яростным, измученным, но при этом хотя бы иметь веру, жить в тоске, но действительно жить, а не быть ходячим мертвецом…

Он повернулся и открыл дверь.

— Я хотел бы дать все, что у меня есть, и все, что, как ты думаешь, у меня есть, всего за один час твоей жизни. Ты называешь меня везунчиком, счастливым. Ну уж нет. Ты самый удачливый и счастливый человек, которого я когда-либо знал. Прощай, Юджин!

— Прощай, Фрэнк. Прощай, мой враг.

— И ты прощай, мой друг, — сказал Старвик.

Он вышел, и дверь за ним закрылась.

Юджин в тот день ждал их около четырех пополудни, когда они вышли из Лувра. Когда юноша увидел их, спускающихся по лестнице вместе, он вдруг почувствовал слепой порыв любви ко всем троим и увидел, что все они были прекрасные люди. Элинор тут же подошла к нему и заговорила с ним тепло, по-доброму, искренне, без тени манерности, наигранности или скрытой злобы. Старвик стоял спокойно, пока они разговаривали с Элинор. Энн же смотрела на него глуповато и угрюмо, сунув руки в карманы своей шубки. В тусклом, сером свете они выглядели как самые красивые, наилучшие, достойные люди, в которых не было и быть не могло ничего подлого, пошлого, мелкого и которые могли вести исключительно широкую, высокую и щедрую жизнь. По сравнению с ними французы, выходившие из музея и потоком проливавшиеся мимо них, выглядели убогими и провинциальными, и американцы, и другие иностранцы были какими-то потертыми, тусклыми, как будто людьми низшего сорта.

На мгновение горькая и страстная загадка жизни пронзила его отчаянием и дикой надеждой. Что случилось с их жизнью? Что такого вселилось в людей, — таких, как его друзья, — что запятнало их самые основные качества, исказило основы, искалечило их подлинные и более высокие цели? Что это были за порочные, злые демоны жестокости и разрушения, страданий, ошибок и путаницы, которые вселились в них, которые, казалось, провоцировали их, со злым и губительным упрямством, сознательно делать то, что они не хотели делать: вещи, которые были так позорно недостойны их истинных характеров и реальных желаний?

Это было невыносимо, потому что это было так губительно, так расточительно и так бесполезно, и потому что это было необъяснимо. Когда эти три замечательных, уникальных и красивых человека стояли там и прощались с ним, каждое их движение, взгляд, каждое произнесенное слово были красноречиво наполнены тихим, но страстным и неприступным убеждением человеческой веры. Их спокойные, серьезные и ласковые глаза, их жесты, их простая, ясная, наполненная симпатией речь и та инстинктивная нежность, которую они чувствовали друг к другу, которая, казалось, объединяла их каким-то живым теплом и была так хорошо видна, когда они стояли, глядя друг на друга, или в их быстрых, неосознанных жестах — все это, с сияющей, ясной, неприкрытой красотой, казалось, говорило прямо из глубины их душ слова, которые невозможно было неправильно понять, и слова эти были:

«Всегда наступает момент, такой как этот, когда на пороге, на краю бешеной борьбы, мы останавливаемся, чтобы просто постоять и посмотреть; болотная пелена сходит с распространяющей лихорадку трясины, фантомы рассеиваются, как струйки цветного дыма, и, стоя здесь вместе, друг мой, мы снова все видим ясно, наши души спокойны, наши сердца утихомирились, и мы имеем то, что имеем, мы знаем то, что мы знаем, мы есть то, что мы есть».

Ему казалось, что эти люди сейчас пришли к такому моменту в своей жизни, что некое ясное умиротворение и знание обрели покой в их сердцах и светились в их глазах; ему казалось, что вся его жизнь, в течение многих лет, с тех пор как он впервые поехал в темные Северные края и известные города, с тех пор как он познакомился со Старвиком, была каким-то призрачным кошмаром, калейдоскопом слепых яростных дней, пьяных рассеянных ночей, безмерными морскими глубинами неисчислимых воспоминаний, а сам он был лишь атомом, затерянным и избитым в мире чудовищных форм и оглушенным словами бессмысленной, одурманивающей войны, движения и слепой ярости. А теперь ему казалось, что в первый раз он, — что все они — пришли к какому-то моменту ясности и покоя и что впервые их сердца видели и говорили правду, похороненную в сердцах всех людей, которую все люди на самом деле знают.

Элинор взяла его за руку и тихо заговорила:

— Я очень сожалею, что ты не едешь с нами. Мы провели странное, жестокое и отчаянное время вместе, но оно закончилось, Юджин, мы все были полны боли и тревог, и всем нам теперь немного стыдно за то, что мы натворили. Я хочу, чтобы ты знал, что мы все тебя любим и всегда будем думать о тебе с симпатией, как о нашем друге, и будем надеяться, что ты станешь счастливым, и будем радоваться твоим успехам, как если бы это были наши собственные… А теперь, прощай, мой дорогой, старайся думать о нас всегда, как мы думаем о тебе: с любовью и добротой. Не забывай нас, всегда помни о нас хорошее, как и мы о тебе… Возможно, — на мгновение ее лицо тронула ее улыбка, веселая и печальная одновременно, — возможно, когда я стану старой бостонской мадам, заведу себе кошку, попугая и канарейку, ты приедешь ко мне? Я буду прекрасной старой мадам, знаешь ли, но в то же время я буду старухой с разрушенной жизнью… О, они не забывают… ни за что в жизни, только не в Бостоне… А на этот раз, дорогой мой, я зашла слишком далеко. Так что люди не очень-то охотно будут ходить ко мне в гости, да и я не буду навязывать им свое общество… Но ты, если не станешь к тому времени слишком богатым, слишком известным и слишком правильным, может быть, будешь приезжать ко мне?.. А теперь, прощай, милый!

— Прощай, Элинор, — ответил он. — Удачи тебе!

— Слушай, — сказал Старвик спокойно, — мы уезжаем… Элинор и я… Я подумал… если ты ничем другим не занят… Может быть, вы с Энн поужинаете вместе?

— Я… я не занят, — пробормотал он, глядя на Энн, — но, возможно, ты…

— Нет, — пробормотала она, глядя грустно и исподлобья в землю. — Я тоже не занята.

— Тогда, — сказал Старвик, — мы увидимся позже, Энн… А тебе до свидания, Юджин!

— До свидания, Фрэнк.

Они пожали друг другу руки в последний раз, после чего Старвик и Элинор повернулись и пошли прочь. Таким образом, с такими краткими и случайными словами узы дружбы, вся преданность, вера и страстные обещания молодости были навсегда разрушены. Они видели друг друга после — жизнь порой случайно сталкивала их, — но никогда больше не говорили друг с другом.

Они ждали в неловком молчании, пока не проводили Старвика и Элинор, которые сели в такси и уехали. Тогда они с Энн вместе пошли пешком по большому четырехугольному двору Лувра. Дымка голубоватого тумана, мягкая, расплывчатая, как вуаль, повисла в воздухе над уходящими вдаль просторами Тюильри и площади Согласия. Маленькие такси мчались по широкому пространству между огромными крыльями Лувра и через арки, наполняя воздух угрожающим гулом, как рассерженные осы, и пронзительно, взволнованно гудя своими сигналами. И через эту завесу синеватой дымки ушей Юджина и Энн достиг подавляющий, таинственный голос Парижа: то был звук, огромный и журчащий, как само время, слитый воедино из ярых криков и гомона его четырех миллионов жителей, и в то же время странно приглушенный, соблазнительный, чувственный, жестокий и захватывающий, наполненный одновременно жизнью и смертью. Таинственный аромат этой жизни наполнил Юджина мощным опьянением своей магии. Он вдохнул в легкие острый дымный воздух, содержавший, казалось, некое особо тонкое благовоние огромного города надежд и тайных обещаний, горя, радости и ужаса, дикого безымянного голода и нестерпимого желания. Воздух заставил онеметь его внутренности и члены от какого-то чувственного предвидения, заставил его сердце биться сильно и быстро, заставил его дыхание ускориться, он смешался с током и пульсом крови и заставил горе, радость, печаль и дикую боль смешаться в единую магию неосязаемого желания, все ускорявшую ритм его сердца.

Они медленно шли по огромному двору Лувра, потом прошли под гигантской каменной кладкой Арки и попали на Рю-де-Риволи. Улица во второй половине дня кишела, как какая-то плотная паутина: чувственная, сложная, запутанная, полная жизни и движения; подавляющий огромный улей, смешение бизнеса и развлечения; улица была полна блестящими машинами, рычанием моторов, криками, гудением сигналов, угрожающим гудением машин, а с другой стороны, под арочными колоннадами, непрекращающимися потоками кишела толпа.

Они пересекли улицу и направились через тесный лабиринт переулков на площадь Комеди Франсез, где нашли столик на террасе «Режанс». Приятное старое кафе во второй половине дня пестрело болтающими, развлекающимися кучками посетителей, и все же, по сравнению с бесконечным яростным кишением на улицах, оно было странно спокойным, отстраненным и приятным. Маленькие отдельные веранды, старые столы, диваны и стены придавали кафе невероятно знакомый и интимный вид, как если бы они сидели в каком-то милом уединенном райке, выходившем окнами на жизнь, в ложе в старом театре, чьей сценой был весь мир.

На одной из дружелюбных, похожих на киоски, маленьких веранд приятного старого кафе они нашли столик в углу, у стены, сели и сделали заказ официанту. Затем, в течение некоторого времени, они пили коньяк, смотрели на мигающие огни на улице и ничего не говорили.

Потом Энн, не глядя на него, ровно, отрывисто и мрачно, почти лишенным интонаций голосом, спросила:

— Что вы с Фрэнком делали вчера вечером?

Волнение захлестнуло его, пульс участился, он быстро взглянул на нее и сказал:

— О, ничего. Мы поели в кафе, погуляли немного, вот и все…

— Всю ночь? — отрывисто переспросила она.

— Нет. Я ушел первым. Я был дома уже около полуночи.

— А что случилось с Фрэнком?

Он посмотрел на нее резко, испуганно.

— Случилось? Что ты имеешь в виду — что с ним случилось?

— Что он делал после того, как ты пошел домой?

— Откуда же мне знать? Он вернулся в студию, я полагаю. А почему ты спрашиваешь?

Она ничего не отвечала несколько секунд: просто сидела, глядя исподлобья на улицу. Когда она снова заговорила, она не смотрела на него, ее голос был ровным, жестким и холодно, тихо, мрачно невыразительным.

— Как ты считаешь, это очень мужественно для такого огромного верзилы, как ты, драться с мальчиком комплекции Фрэнка?

Горячая ярость душила его, залила его глаза ослепительным потоком. Он стиснул зубы, тихонько покачался вперед-назад и заговорил тихим, еле сдерживаемым голосом:

— Ах, так он, получается, сказал тебе? Он пришел и начал ныть, что я его обидел, да? Проклятый маленький…

— Он не сказал нам ничего, — коротко возразила она. — Фрэнк не такой, он не станет ныть. Только мы не могли не заметить шишку на затылке размером с гусиное яйцо, и у меня не заняло много времени сообразить все остальное.

Она повернулась и посмотрела на нега прямым, безжалостным взглядом, а затем резко сказала:

— Это был замечательный поступок, не так ли? Я полагаю, ты думаешь, что это все решило. Ты можешь гордиться собой теперь, да?

Тонкое острое лезвие жестокой ревности внезапно пронзило его и искривилось в его сердце. Голосом, дрожащим от изнуряющей боли и поражения, которые захлестывали его сердце, он усмехнулся и горько пародировал:

— Ну-ка, Фрэнки, дорогой! Плохие непослушные мальчики стукнули драгоценную головушку Фрэнки?.. Ну, ну, дорогуша!.. Мама поцелует и все полечит… Твоя хорошая большая нянечка поцелует и сделает тебе хорошо! В следующий раз, когда Фрэнки-Пенки пойдет гулять, большая бостонская нянечка Энн пойдет с тобой, обязательно, миленький, чтобы убедиться, что этот плохой бяка оставит бедного Фрэнки в покое…

Она сердито покраснела и сказала:

— Никто не пытается быть нянькой для Фрэнки. Ему это не нужно, и он этого не хочет. Но в любом случае, я думаю, что это гнилой и позорный поступок, когда такой огромный верзила и хам, как ты, настолько непорядочен, что осмеливается нападать на такого прекрасного человека, как Фрэнк. Тебе должно быть стыдно за это, это был невероятно мерзкий, гнилой поступок!

— Ах ты, сучка! — сказал он медленно, низким, сдавленным голосом. — Ах ты миленькая, аккуратная, блестящая, будто восемнадцатикаратный драгоценный камень, чванливая бостонская сучка! Ну так и возвращайся же в Бостон, откуда ты приехала… — прорычал он. — Вот где твоя родина, вот все, чего ты стоишь… Так значит, я огромный, неуклюжий хам, да? А этот проклятый маленький манерничающий эстет — это лучший человек, которого ты когда-либо знала, да? Господи Иисусе, черт вас всех побери, ну почему же вы обе с Элинор такие дешевые, лживые, фальшивые бостонские сучки! Вот что вы есть на самом деле! С этими вашими причитаниями, типа «Ах, он потрясающий человек на самом деле, знаете ли… О, великий! О, шикарный! О, лучший из лучших!» — бессвязно насмехался Юджин. — Да черт бы тебя побрал, кем ты себя считаешь, в конце концов? Что ты там себе воображаешь, что я дальше буду мириться с вашей чванливой бостонской болтовней? Я ведь, по-вашему, огромный неповоротливый хам, да? — эти горькие слова все еще раздражали его. — А дорогой, драгоценный маленький Фрэнсис слишком хороший, слишком прекрасный — о, дорогуша наш, то есть ваш, да-да, — чтобы его драгоценную головушку посмел приложить об стену такой человек второго сорта, как я… Почему, черт бы тебя побрал, Энн? — спросил он высоким, сдавленным голосом. — Ты сама-то кто такая? Просто чертовски скучная неуклюжая девица из Бостона, а? Кто, черт возьми, ты такая и что ты о себе думаешь, что я должен сидеть и слушать ваши с Элинор чванливые россказни и вечно играть вторую скрипку, в то время как две дешевых бостонских девицы хвалят Старвика до небес дни и ночи напролет и без конца убеждают меня, что он великий гений и более тонкая и художественная натура, чем кто-либо из всех когда-либо живших на земле? Ей-богу, это смешно! — Юджин говорил, словно в бреду, бессвязно, ослепнув от боли и страсти, сам себе противореча своими глупыми словами, полными уязвленной гордости. — И я, значит, должен смотреть, как этот проклятый страдающий и манерничающий эстет получает все, а я ничего! Ты не стоишь этого! Ты не стоишь! — горько воскликнул он. — Вы называете меня огромным неуклюжим хамом, а между тем я чувствую больше, знаю больше, видел и вижу больше, во мне больше жизни, силы и понимания, я проживаю больше и тоньше в минуту, чем вы все за всю жизнь! Вам не кажется, что в этом смысле я настолько лучше, чем все вы, что… что… Просто никакого сравнения! — сказал он, запинаясь, и наконец заключил: — Ах, ты не стоишь этого! Ты не стоишь, Энн! Почему я должен вставать на колени, и поклоняться тебе, и выпрашивать у тебя хоть одно словечко любви и милосердия, в то время как ты называешь меня огромным, неуклюжим болваном и хамом, и Бог знает кем еще… Когда между тем ты сама есть не что иное, как богатая, полная снобизма бостонская дурочка, и ты не стоишь этого! — закричал он отчаянно. — Почему это должно быть вот так, когда ты не стоишь этого, Энн?

Ее лицо покраснело, и через секунду, смеясь своим коротким, злым смехом, она сказала:

— Боже мой! Я вижу, у нас будет приятный вечер: ты бредишь, как сумасшедший, и уже принялся отвешивать комплименты… — она посмотрела на него с горечью и саркастически заметила: — Ты любишь говорить такие приятные вещи людям, правда? О, какая прелесть! Очаровательно! Просто восхитительно! — она снова рассмеялась резким гневным смехом. — Боже мой! Я никогда не забуду некоторые из тех приятных вещей, которые ты сказал мне!

И, уже измученный угрызениями совести и стыда, огромной, неописуемой знойной тоской в его сердце, он схватил ее за руку и смиренно, и печально умолял:

— О, я знаю! Я знаю! Мне очень жаль, Энн, и я исправлюсь, да поможет мне Бог, я постараюсь!

— Тогда почему ты ведешь себя так? — спросила она. — Почему ты проклинаешь и поносишь меня, и говоришь такие вещи про Фрэнка, одного из самых замечательных людей, которые когда-либо жили на земле, который никогда не сказал ни слова против тебя?

— О, я знаю! — простонал он несчастным голосом и хлопнул себя по лбу. — Я не хочу вести себя так. Просто это выше меня, Энн, Энн! Я так люблю тебя!

— Да, — пробормотала она, — забавная это, должно быть, любовь, когда ты можешь говорить такие вещи про меня!

— Просто, когда я слышу, что ты хвалишь Старвика, во мне все вскипает, и… Господи Иисусе! Почему это должно быть именно так? Почему это должен быть Старвик? Почему именно его ты…

Она встала, ее лицо горело от гнева и негодования.

— Ну, знаешь ли! — коротко сказала она. — Если ты не можешь вести себя нормально, если ты снова начинаешь… Я не собираюсь оставаться!

— Не уходи! Не уходи! — прошептал он, схватив ее за руку и удерживая ее с немой тоской. — Ты ведь сказала, что останешься! У нас есть всего несколько часов. Нет, не уходи, не оставляй меня, Энн! Мне очень жаль! Я обещаю, что исправлюсь. Просто, когда я думаю об этом… О, не уходи, Энн! Пожалуйста, не уходи! Я постараюсь не говорить об этом, но это выше меня! Я буду исправляться. Я не буду говорить об этом больше, если только ты не уйдешь. Ты просто останься со мной еще немного, и будет все в порядке. Я клянусь, что все будет в порядке, если ты не уйдешь!

Она стояла, прямая, напряженная, жесткая, руки судорожно сжаты по бокам, глаза полны слезами гнева и недоумения. Внезапно она сделала какой-то неуклюжий жест, полный разочарования и отчаяния, и горько заплакала:

— Боже! Ну зачем это все? Почему люди просто не могут быть счастливы, ну почему?

Они погрузились в яростный круговорот ночи. Они вернулись во все старые места: в те заведения, где они бывали с Элинор и Старвиком. Они ходили в «Дохлую Крысу», в «Петуха и Осла», в «Красную Мельницу», в «Табарэн Дансинг», в «Полную Миску», в «Жокей-клуб», в «Купол», и в «Ротонду», и даже в «Дансинг Булье». Они заходили и в большие ночные клубы, и в самые маленькие, в огромные кафе и маленькие бары, в винные погребки и забегаловки в подворотнях, в клошарни и в места, посещаемые исключительно богатыми и модными людьми (иностранцами, состоятельными французами, туристами, эмигрантами), — и в другие места, куда богатые и модные время от времени заглядывали, чтобы поглядеть вниз, в адские котлы, в глубины порока, на всех этих существ, населявших огромное болото ночного Парижа, — воров, проституток, мошенников, сутенеров, лесбиянок и педерастов — человеческие экскременты, проклятый злобный рой, не имеющий источников, выползающий наружу из каких-то темных крысиных нор, живущий, лишь пока ночь озаряется колоссальным багровым сиянием, а затем уходили, исчезали, таяли, как некая злая магия в этом лабиринте бездорожья, из которого они пришли.

Но куда же все пропало? Этот другой мир, который был здесь всего шестью неделями раньше, со всей его ночной развратной магией, казался далеким и чужим, как сон. Невозможно было поверить, что эти обшарпанные заведения, с их ярким светом, фальшивым золотом, безвкусными зеркалами, были теми же самыми великолепными ночными клубами, которые светились и благоухали своими горячими, интимными ароматами всего шесть недель назад, горели и сияли парижскими ночами, как какие-то злобные, тайные и нечестивые храмы желания. Это все теперь потерялось и стерлось. Остались дешевые, как на Кони-Айленд, заведения: безвкусные, грязные, как декорации прошлогоднего цирка, перепачканные, поношенные, как раскрашенное лицо проститутки в полдень. Все зловещее, пьянящее волшебство внезапно стало скучным, жалобным и грязным; и все люди были жалки, а музыка мертва — они были лишь бледными тенями, напоминающими о великолепных злых и греховных людях и незабываемой музыке, что Юджин и Энн видели шесть недель назад.

Они видели, что внешне все осталось именно таким, каким и было, как это было всегда. Места, люди, музыка — они были совершенно теми же самыми. Что на самом деле изменилось, так это сами Юджин и Энн. И всю ночь они ходили из заведения в заведение, пили, наблюдали, танцевали, делали ровно то же самое, что и всегда, но теперь это не было хорошо и приятно — это все словно бы устарело и казалось бессмысленным и бесполезным. Они сидели угрюмо, как будто наблюдая за заканчивающимся карнавалом, преследуемые призраками воспоминаний и расставания. Память об Элинор и Старвике, — и особенно Старвике, не покидала их, куда бы они ни пошли — будто череп на пиршественном столе. И снова Юджина переполнял старый, удушливый, сбивающий с толку, глубинный гнев, чувство невосполнимого и неминуемого поражения: Старвик в свое отсутствие был еще более торжественно живым и всепобеждающим, чем если бы он был там, он один, какими-то странными редкими качествами своей личности, был в состоянии придать прежнюю магию этому грязному карнавалу, и теперь, когда он ушел, магия тоже ушла.

Ночь прошла в круговерти недоумения и ярости, бешеного поиска и раздраженного желания. Всю ночь они метались туда-сюда между двумя сияющими полюсами — Монмартром и Монпарнасом, позже он вспоминал эту ночь, как взрыв отдельных кошмарных фрагментов: видения темных, тихих улиц, старых, закрытых ставнями домов, прямая наклонная улица, дорога вниз на Монмартр, внезапное пламя огней на перекрестках, бульварах, в кафе, барах и ночных клубах, на проспектах, и снова прохладный обдувающий ветерок и невероятно свежий воздух на темных улицах, пронзительные гудки такси, сигналящие где-то в пространстве, пустые бесшабашные утлы, лучи света как стебли, протянувшиеся через Сену, мосты и отдающиеся эхом арки, и снова темные улицы, крутые склоны холма, багровые блики ночи и испещренные шрамами ночные лица, всю ночь, снова и снова.

Они не знали, почему они оставались вместе, почему они ходили от одного места к другому, почему они упорно продолжали эту бесплодную охоту. Но что-то удерживало их вместе: они не могли попрощаться и расстаться. Энн ходила за ним угрюмо, злобно, соблюдая упрямое молчание, почти ничего не говоря, заказывая бренди в барах и кафе, шампанское в ночных клубах: она сама пила очень немного и просто сидела в злом молчании, пока пил Юджин.

Он был похож на обезумевшее животное: он бредил, бушевал, кричал, ругался, умолял, просил, оскорблял ее и одновременно признавался ей в любви — в его речи не было никакого смысла, причин, логики, последовательности: она выливалась из него единым измученным потоком брани, страстным желанием слепого прикосновения, спором невидящей любви и ненависти и безмолвной агонии в его усталой душе.

— О, Энн!.. Ты моя прекрасная сучка!.. Ты большая, темная, немая, прелестная, угрюмая бостонская сучка!.. О, ты, сучка! Ты моя сучка! — схватив ее за руку, он притянул девушку к себе и отчаянно то ли стонал, то ли восклицал: — Энн, Энн, я люблю тебя!.. Ты самая великолепная… величайшая… лучшая… Самая красивая женщина, которая когда-либо жила на земле… Энн! Посмотри на меня! Ты, большая, похожая на корову, немая скотина… Ах ты, сучка… Ты бостонская сучка… Выпустишь ли ты хоть когда-нибудь наружу то, что таится у тебя внутри? Неужели ты никогда не дашь этому выйти?.. Неужели это не может быть разморожено, не может растаять, разбиться, выйти на свободу?.. Ах ты, немая, темная, угрюмая, прекрасная сучка… Неужели там внутри у тебя ничего нет?.. Неужели ты — только и есть, что вот это все?.. О, Энн, ты сладкая, немая негодяйка, если бы ты только знала, как сильно я тебя люблю…

— Боже! — воскликнула она, смеясь быстрым, коротким и злым смехом, который озарил ее лицо внезапной сияющей нежностью, неописуемой прелестью и чистотой. — Боже! А ты галантный любовник, не так ли? Сначала ты меня любишь, потом ненавидишь, потом я тупая и угрюмая бостонская сучка, потом негодяйка, а потом величайшая и самая красивая девушка из всех, что когда-либо жили! Боже, ты прекрасен! — она горько рассмеялась. — Ты говоришь такие очаровательные вещи…

— Ах ты, сучка! — снова простонал он жалобно. — Ты большая, сладкая, немая, прекрасная сучка! Энн, Энн, ради бога, поговори со мной, поговори же со мной! — он схватил ее за руку и отчаянно сжал ее. — Скажи хоть одно слово, чтобы показать мне, что ты живая, что в тебе есть хоть один-единственный атом жизни, любви и красоты. Энн, Энн, посмотри на меня! Во имя Господа Бога нашего, скажи мне, что ты такое? Есть ли у тебя внутри хоть что-то? Или там пустота? Ради Христа, попробуй же сказать хоть одно живое слово, ради Христа, попробуй показать мне, что ты все-таки стоишь всего этого, что внутри тебя не только мертвая пустота и треска, Бостон, Бэк-Бэй и холодная рыбья кровь! — он продолжал бессвязно бредить.

— О Боже мой! Бостон и холодная рыбья кровь, черт тебя побери! — пробормотала она, ее личико сердито раскраснелось.

— И все-таки, что ты такое? — насмешливо спросил он. — Ради бога, что ты за женщина, а? Я никогда не слышал, чтобы ты сказала хоть что-нибудь этакое, чего не смог бы сказать десятилетний ребенок. Я никогда не слышал, чтобы ты сказала хоть что-нибудь запоминающееся. Единственное, что я знаю о тебе: ты старая дева из Бостона, тебе тридцать, уже не очень молода — вот уже и несколько седых волосинок на голове — хорошо устроилась на инвестициях своих унаследованных денег, поехала сюда повеселиться — вдали от папочки, семьи и вашей везде сующей нос газеты «Бостон ивнинг транскрипт», но никогда не решишься совсем отойти от них: всегда знаешь, что ты вернешься под крылышко семьи. Во имя Господа, неужели это и есть все, чем ты являешься?

Она рассмеялась своим внезапным, коротким злым смехом, но в нем не было настоящей злобы.

— Это то, что Фрэнк назвал бы кратким, но мастерским описанием, не так ли? Я полагаю, я должна быть благодарна? — Она посмотрела на него спокойными глазами и сказала тихо и просто: — Ну и что? Даже если то, что ты говоришь, правда, что из этого? Как ты говоришь, я просто скучный, обычный человек, и до тех пор, пока не появились вы с Фрэнсисом, никто не думал обо мне иначе, но никто и не думал обо мне хуже из-за того, что я обычная. Слушай, — ее голос был твердым, прямым и угрюмым, — а чего ты ожидаешь от людей? Разве это плохо, быть обычной? И как ты думаешь, разве это честно и порядочно говорить о том, как я прекрасна, когда я вовсе не прекрасна, а затем внезапно ругать и проклинать меня, потому что я просто обычная девушка? — Ее лицо сердито вспыхнуло, она немного помолчала, а затем сказала: — Что касается моего ума, я училась в школе Брин Маур, и у меня не было двоек, а мой средний балл был тройка. Вот каков мой ум!

Она повернулась и посмотрела на него прямо, пристально своими сердитыми глазами, немного припухшими от слез.

— Что с того? — спросила она. — Ты говоришь, что я скучная, глупая и обычная, — ну, я никогда не делала вид, что я не такая. Ты знаешь, не все же могут быть великими гениями вроде тебя и Фрэнсиса, — сказала она, и вдруг ее глаза снова увлажнились, и слезы потекли по покрасневшему личику. — Я просто есть то, что я есть, я никогда не притворялась чем-то другим, и если ты думаешь, что я скучная, глупая и обычная, у тебя нет права оскорблять меня вот так. Все, я иду домой.

Девушка начала вставать, но он схватил ее и прижал к себе.

— Ах ты, сучка!.. Ты просто невероятная, глупая, милая сучка! О, Энн, Энн, ты гладкая чертовка, как же я люблю тебя, я никогда не смогу тебя отпустить! О, будь ты проклята, Энн…

Все закончилось наконец на рассвете в бистро рядом с Ле Халль, куда они часто выходили на рассвете с Элинор и Старвиком за булочками и какао или кофе. Снаружи были слышны ночной рев и грохот рынка, крики продавцов и все сладкие запахи земли, утра и первого света, здоровья и радости и начинающегося дня.

Когда они ушли из бистро, солнце уже встало, и они в конце концов умолкли. Они поняли, что все это бесполезно, безнадежно и невозможно и ничего уже больше не нужно было говорить.

Он оставил ее у ворот на входе в студию. Она позвонила в звонок, ворота распахнулись, и какое-то мгновение, прежде чем уйти, она стояла и смотрела на него с покрасневшим, сердитым лицом своими влажными сердитыми глазами — взглядом, полным немого угрюмого страдания, который разрывал его сердце, но в ответ на который ему было нечего сказать.

— Прощай, — сказала она, — и если я не увижу тебя снова…

Она запнулась, сжала кулаки, закрыла глаза, из которых брызнули слезы, и прерывающимся голосом закричала:

— О, это будет прекрасно для меня, это будет полный порядок! Поездка вышла просто замечательная. Боже! Мне жаль, что я вообще когда-либо видела кого-то из вас…

— Энн! Энн!

— Если тебе нужны деньги, если ты на мели…

— Энн!

— Боже! — снова закричала она. — Ну почему это вообще со мной случилось?

Она горько заплакала, бросилась в ворота и слепым, яростным движением захлопнула их за собой. Он и вправду никогда больше не видел ее.

Когда он проснулся в Шартре, он был заполнен каким-то онемевшим волнением. Был серый зимний день, снег носился в воздухе, и он ожидал, что что-то вот-вот должно случиться. У него было ощущение, которое часто возникало у него именно в этой стране, во Франции: странное, смешанное чувство опустошения и беспризорности, удивления с оттенком призрачной пустоты (зачем он вообще сюда приехал?) и радости, и надежды, и ожидания, и незнания, что именно он собирался найти.

Во второй половине дня он пошел на станцию и сел на поезд, едущий в Орлеан. Он даже не знал, где этот Орлеан находится. Поезд был смешанный, из товарных и пассажирских вагонов. Он купил билет третьего класса и зашел в вагон. Раздался пронзительный свисток, и поезд с грохотом выехал из Шартре в сельскую местность, двигаясь как-то по-особому резко и небрежно, как ездят все маленькие французские поезда: Юджина же такая езда всегда настораживала.

Легкий снежок упал на поля: воздух был дымный, вся земля, казалось, источала дым или пар, а из окон поезда можно было увидеть влажную землю, аккуратные полосы тщательно возделанных полей и кое-где хозяйственные постройки. Это не было похоже на Америку: земля выглядела тучной и хорошо возделанной, и даже дымный зимний лес имел аккуратный, ухоженный вид. Далеко в стороне иногда можно было увидеть высокие линии тополей: по ним можно было определить, что где-то там есть водоем.

В купе он нашел трех пассажиров: это были старый крестьянин, его жена и дочь. Старик носил длинные кустистые усы, у него было покрытое шрамами обветренное лицо и маленькие слезящиеся глаза. Его руки были как камень, тяжелые и твердые, и он держал их сложенными на коленях. Лицо его жены было гладким и сильно загорелым, с тонкой сеточкой морщин вокруг глаз, и было похоже на старую керамическую миску. У дочери лицо было темное, угрюмое, она сидела у окна и все отодвигалась подальше от родителей, как будто ей было стыдно находиться рядом с ними. Время от времени, когда они говорили с ней, она отвечала разъяренным голосом, не глядя на них.

Крестьянин ласково заговорил с ним, как только вошел в купе. Юджин улыбнулся в ответ, хотя и не понял ни слова из того, что он сказал, и крестьянин продолжал, полагая, что собеседник его понял.

Крестьянин достал из пальто пакет дешевого крепкого табака, называемого «Bleu», который французское правительство продавало за несколько центов для бедных, и приготовился забивать трубку. Молодой человек вытащил пачку американских сигарет из кармана и предложил их крестьянину.

— Будете?

— Ну, честно говоря, да! — ответил крестьянин.

Он неуклюже взял сигарету из пачки, зажал ее в больших, непослушных пальцах, поднес ее к огню, который молодой человек предложил ему, и затянулся, пыхтя, что было ему явно непривычно. Потом он принялся с любопытством рассматривать сигарету, поворачивая и так и сяк, чтобы прочитать этикетку. Он повернулся к жене, которая следила за каждым движением этих простых манипуляций блестящим пристальным взглядом животного, и начал быстро и возбужденно болтать с ней.

— Она американская, эта сигарета.

— Она хорошая?

— Честно говоря, да. Она очень хорошего качества.

— Позволь мне посмотреть! Как она называется? — они молча принялись изучать этикетку.

— Как вы называете это? — спросил крестьянин молодого человека.

— Лаки Страйк, — сказал юноша, старательно проговаривая каждую букву.

— Л-л-а-к-и-и-…? — начали неуверенно повторять они. — А как это будет по-французски?

— Je ne sais pas[143], — ответил он.

— Куда вы едете? — спросил крестьянин, глядя на юношу слезящимися глазками, полными завороженного любопытства.

— Орлеан.

— Как? — переспросил крестьянин с недоумением на лице.

— Orléans. Орлеан.

— Я не понимаю, — сказал крестьянин.

— Орлеан! Орлеан! — закричала девушка взбешенным тоном. — Джентльмен говорит, что он едет в Орлеан!

— Ах! — воскликнул крестьянин с видом внезапного озарения. — Орлеан!

Юджину показалось, что он сказал слово точно так же, как и крестьянин, но он на всякий случай повторил его.

— Да, Орлеан.

— Он едет в Орлеан, — сказал крестьянин, обращаясь к жене.

— Ах-х! — воскликнула она многозначительно, с видом долгожданного понимания, и оба замолчали и снова уставились на молодого человека любопытными, озадаченными глазами.

— Из какой вы провинции? — спросил вскоре крестьянин, по-прежнему пристально и недоумевающе глядя на него своими маленькими глазами.

— Как это? Что вы сказали? Я не понимаю.

— Я говорю — из какой вы провинции?

— Джентльмен не француз! — сердито вскричала девушка, словно раздраженная глупостью родителей. — Он иностранец. Неужели вы не видите?

— Ах-х! — воскликнул крестьянин через некоторое время, с видом изумленного понимания. Затем, обращаясь к жене, он коротко сказал: — Он не француз. Он иностранец!

Потом они оба повернулись, уставились на него маленькими круглыми глазами и некоторое время смотрели с застывшим, звериным любопытством.

— Из какой вы страны? — спросил крестьянин через некоторое время. — Откуда вы родом?

— Я американец.

— Ах-х! Американец… Он американец, — сказал он, обращаясь к жене.

— Ах-х!

Девушка сделала нетерпеливое движение и продолжала яростно и угрюмо смотреть в окно.

Тогда крестьянин все с тем же пристальным, озадаченным любопытством животного начал тщательно изучать своего спутника с головы до ног. Он посмотрел на его ботинки, одежду, пальто и, наконец, поднял целеустремленный, изучающий взгляд на чемодан молодого человека на полке над их головой. Он толкнул жену и указал на чемодан.

— Это хороший материал, да? — сказал он тихонько. — Это настоящая кожа.

— Да, хорошая кожа.

И они оба смотрели на чемодан в течение некоторого времени, а затем снова обратили свои любопытные взгляды на юношу. Он предложил крестьянину еще одну сигарету, и старик взял, поблагодарив его.

— Это очень хорошая сигарета, да? — сказал он, указывая на сигарету. — Стоит дорого, а? Ах-х!.. Очень дорого!

И он стал смотреть на сигарету с еще большим уважением.

— А зачем вы едете в Орлеан? — спросил крестьянин через некоторое время. — К какому-нибудь знакомому?

— Нет, я просто хочу посмотреть город.

— Как? — крестьянин моргнул тупо, непонимающе. — У вас есть бизнес там?

— Нет. Я еду как турист, хочу посмотреть это место.

— Как? — тупо переспросил крестьянин, глядя на него. — Я не понимаю.

— Джентльмен говорит, что он собирается посмотреть город, — яростно прервала его девушка. — Неужели ты совсем ничего не понимаешь?

— Я не понимаю, что он говорит, — возразил ей старик. — Он говорит не по-французски!

— Он говорит очень хорошо, — сердито сказала девушка. — Я очень хорошо понимаю его. Просто ты глупый, вот и все!

Крестьянин помолчал некоторое время, попыхивая сигаретой и глядя на молодого человека дружественным, озадаченным взглядом.

— Америка очень большая, а? — спросил он наконец, делая широкий жест руками.

— Да, она очень большая. Гораздо больше, чем Франция.

— Как? — снова переспросил крестьянин с недоуменным, но терпеливым взглядом. — Я не понимаю.

— Он говорит, что Америка гораздо больше, чем Франция, — воскликнула девушка возбужденно. — Я понимаю все, что он говорит!

Затем на несколько минут воцарилось неловкое молчание: никто ничего не говорил. Крестьянин курил сигарету, казалось, несколько раз уже хотел было начать разговор, но только удивленно смотрел и ничего не говорил. Снаружи на поля начал падать дождь длинными косыми струями, а за тучами, в сером ветреном небе в одном месте разливалось молочное сияние там, где должно было быть солнце, как если бы оно пыталось прорваться через тучи. Когда крестьянин увидел это, он оживился и, по-дружески наклоняясь вперед к молодому человеку, похлопал его по колену своими толстыми, жесткими пальцами, а затем, показав пальцем в сторону солнца, сказал очень медленно и отчетливо, как будто обучая ребенка:

— LeSo-leil[144].

И молодой человек послушно повторил слово в точности так, как его произнес крестьянин:

— Le So-leil.

Старик и его жена лучились восторгом и одобрительно кивали, повторяя:

— Да, да. Хорошо. Очень хорошо! — Повернувшись к жене за подтверждением, старик спросил. — Он ведь это очень хорошо сказал, да?

— Ну да! Просто отлично!

Затем, указывая на дождь и изображая косое падающее движение своими большими ладонями, он снова очень медленно и терпеливо сказал:

— La Pluie[145].

— La Pluie, — повторил молодой человек послушно, и крестьянин энергично кивнул, говоря:

— Хорошо, хорошо. Вы говорите очень хорошо… Очень скоро вы будете бегло говорить по-французски!

Потом, указывая на поля, пролетающие за окном поезда, он сказал мягко:

— La Terre[146].

— La Terre, — повторил молодой человек.

— Да говорю же вам, — сердито закричала дочь со своего места у окна, — он знает все эти слова. Он говорит по-французски очень хорошо. Вы просто слишком глупы, чтобы понять его, вот и все!

Старик ничего не ответил ей: просто сидел, глядя на молодого человека, с добрым, одобрительным выражением на лице. Затем, чуть быстрее, чем в прошлый раз, он по очереди указал на солнце, дождь, землю, говоря:

— Le soleil… la pluie… la terre.

Молодой человек повторил слова вслед за ним, и крестьянин энергично, удовлетворенно кивнул. Потом долгое время все в купе молчали, и не было ни звука, за исключением неравномерного лязга колес маленького поезда, девушка продолжала угрюмо смотреть в окно. Снаружи дождь падал на плодородные поля длинными косыми струями.

Во второй половине дня поезд остановился на маленькой станции, и все поднялись, чтобы выходить. Это была конечная станция: чтобы добраться до Орлеана, нужно было пересесть на другой поезд.

Крестьянин, его жена и дочь собрали свои узлы и вышли из поезда. На другом пути стоял еще один маленький поезд, и крестьянин указал на него своим толстым, жестким пальцем, говоря молодому человеку:

— Орлеан. Это ваш поезд там стоит.

Юджин поблагодарил его и подарил старику весь остаток сигаретной пачки. Крестьянин тоже горячо поблагодарил его, и, прежде чем они расстались, он снова быстро указал на солнце, дождь, и землю, повторив с доброй и приветливой улыбкой:

— Le soleil… la pluie… la terre.

И молодой человек кивнул, чтобы показать, что он понял, и повторил то, что сказал старик. Крестьянин покачал головой, энергично и одобрительно, говоря:

— Да, да. Очень хорошо. Вы быстро научитесь!

При этих словах девушка, которая с тем же угрюмым, отрешенным и пристыженным взглядом шла впереди своих родителей, повернулась и закричала яростным, раздраженным тоном:

— Да я говорю вам, джентльмен знает все это!.. Оставьте же вы его в покое наконец! Ведете себя, как два старых дурака!

Но старик и старуха не обращали на нее никакого внимания, а все стояли, глядя на молодого человека с приветливой улыбкой, и оба пожали ему руки тепло и сердечно, когда он с ними прощался.

Затем он перешел через пути и сел в купе в другом поезде. Когда он снова посмотрел в окно, крестьянин и его жена стояли на платформе, глядя в его сторону с добрыми и заинтересованными взглядами на старых лицах. Когда крестьянин поймал его взгляд, он снова показал своим толстым пальцем на солнце и крикнул:

— Le So-leil!

— Le So-leil, — ответил молодой человек.

— Да! Да! — вскричал старик со смехом. — Очень хорошо!

Тут дочь угрюмо посмотрела на молодого человека, коротко рассмеялась, нетерпеливо и раздраженно, и сердито отвернулась в сторону. Поезд уже начал двигаться, но старик и его жена стояли, глядя ему вслед долго, пока могли. Он помахал им рукой, и старик энергично махнул большой рукой в ответ и, смеясь, указал на солнце. Молодой человек кивнул головой и закричал, чтобы показать, что он понял. Между тем девушка повернулась к нему спиной и сердито двинулась прочь от станции.

Потом они потерялись из виду, поезд быстро покинул маленький городок, и теперь не осталось ничего, кроме полей, земли, дымных и загадочных расстояний. Дождь шел густо и неуклонно.

Стало совсем темно еще до того, как он въехал в Орлеан, — зимняя тьма серого дождливого дня в начале марта. Поезд был того типа, который известен во Франции как омнибус, один из грязных маленьких местных поездов, которые составляются сплошь из вагонов третьего класса и которые останавливаются на каждом деревенском полустанке. По мере того как поезд приближался к Орлеану, пассажиров становилось все больше и больше: на каждой станции шумные толпы людей входили и выходили из поезда. По большей части пассажиры были деревенские жители: они ходили туда-сюда, топая грязными ботинками, громко хлопали дверями, шумели и кричали, суетились и волновались, как это обычно делают здоровые, веселые и разговорчивые люди.

Они были добродушный народ, и, казалось, знали друг друга, если не по имени, то с еще большей фамильярностью — по лицам, по землячеству, по какой-то национальной общности. На внезапных остановках, на тускло освещенных деревенских станциях можно было услышать, как они выкрикивают кому-то слова приветствия и прощания, и увидеть, как они толпой идут от поезда по грязной дороге к тусклому свету и блеску маленького городка, в столь хорошо и мрачно знакомой Юджину обстановке типичного мартовского пейзажа. И поезд, с этими его резкими и внезапными остановками, казался почти таким же привычным средством передвижения, как уличное такси: он скрипел и громыхал до станции, останавливался, люди с топотом входили и выходили, хлопали дверями, разражаясь криками, воплями, поздравлениями, прощаниями; потом поезд давал пронзительный свисток и снова громыхал из города в мокрую зимнюю сельскую местность.

В купе свет был очень темным и тусклым, лампы отбрасывали мерцающие тени на лица пассажиров. Где-то в поезде, в другом купе, ехала шумная, веселая толпа солдат и здоровых, крепких крестьян. Один из пассажиров, казалось, заразил и покорил весь поезд своей веселой энергией, вульгарным и резвым добродушием. Его богатый голос был просто неописуемо заряжен, переполнен типично французским сангвиническим жизнелюбием. Этот голос иностранцу неизбежно казался странным: этот незнакомый акцент, интонации, какое-то особое качество… И в то же время он казался знакомым, как сама жизнь. В нем был сконцентрирован самый сок жизни: голос был полным, богатым, сочным, будто хорошее вино.

Юджину этот голос, который он слышал в мерцающих тенях маленького поезда, слышал со всей его здоровой и полнокровной звучностью на случайных и резких остановках на маленьких станциях, странным образом очень хорошо запомнился. Тысячу раз впоследствии этот сочный голос вспоминался ему и снова звучал в его памяти навязчивыми, странными, удивительными повторениями, с которыми разные «маленькие» вещи в жизни — лицо, которое мы видели один раз в окне; голос, который прозвучал в темноте и пропал; листик, закрутившийся на ветке, — приходят к нам по волнам памяти из всего насилия и дикого хаоса наших дней — «маленькие» вещи, которые сохраняются так странно, ярко и необъяснимо, когда более удивительные и «важные» события жизни, напротив, забываются и стираются.

И теперь веселый голос этого невидимого француза, его громкие, добродушные, но иронические замечания по поводу обычаев и внешнего вида жителей каждого маленького городишка, в котором они останавливались, и люди на платформах этих станций, немедленно весело отвечающие на его насмешки подобным же образом, мгновенно напомнили Юджину об одном маленьком провинциальном городке на юге Америки, в котором по пути в свой университет он десятки раз останавливался именно в это время суток. Название города было Крисман, и там была небольшая сектантская школа, известная как Крисман-колледж; и стало уже традицией у студентов университета, проезжая в переполненном поезде по пути домой или обратно на учебу, высовывать головы из окон и орать с насмешливым высокомерием, присущим молодежи: «Гулянка, девочки! Крисман-колледж!»

И на эту прибаутку обычно отвечали подобными же тирадами, насмешками и издевательствами группы студентов, горожан и сельских жителей, столпившихся на перроне станции, «чтобы увидеть приезд поезда».

В подтруниваниях и насмешках этого француза, в том, как местные на станциях отвечали ему на его реплики, и во всех этих потоках шумных, грязных, болтающих и жестикулирующих людей, которые текли в поезд и из поезда на каждой остановке, было, несмотря на все местные различия, такое же важное качество, которое было характерно для остановок в маленьких городках там, у него на родине, в огромном, сыром Пьемонте, на Юге Америки.

Кроме того, в тоне и тембре голоса француза — сразу таком реальном, живом, знакомом, с его перехлестывающей через край жизненной энергией, и в то же время таком иностранном, чуждом и беспокойном для уха незнакомца — были вся теплота и жизненная энергия веков жизни, качество, оживившее древнее прошлое Европы и Франции так, как страницы исторических трудов никогда не могли бы сделать.

Таким же образом Юджин еще в детстве обнаружил, что мельчайшие тона или оттенки в голосе его матери или отца могли напомнить об утраченном прошлом Америки: Гражданской войне, странных тайнах Гарфилда, Артура, Харрисона и Хайеса, которые для большинства американцев были более далекими и чужими, чем крестовые походы, — и немедленно вернуть его к жизни.

Так, он никогда не мог живо вообразить себе Гражданскую войну, пока однажды не услышал, как его мать рассказывала о ней. До этого времени все его усилия, чтобы трансформировать это утраченное время из страниц книг в живые образы, были бесполезными; войска, бои, генералы и жизнь всех людей в этот период существовали для него не в реальном мире, а в некой легендарной нереальности, и, кажется на самом деле на большом отдалении от мира, который он знал, как если бы все это происходило на какой-то другой планете. А потом в один прекрасный день он услышал историю своей матери, которой было всего пять лет, когда закончилась война: как она описывала возвращение войск по проселочной дороге возле ее дома. Она рассказывала о том, как пыль стояла столбом, выбиваемая израненными ногами усталых, измученных в походе мужчин; и о том, как она сидела на плече отца, в то время как войска шли мимо, и описывала всех своих друзей и родственников, которые стояли рядом с ней, и еще рассказывала о возвращении своего двоюродного брата — мальчика шестнадцати лет — оголодавшего, оборванного, в порванной шляпе и вовсе без обуви, и как женщины плакали, а мальчик шутил и добродушно приветствовал их всех, идя им навстречу.

Теперь, с сочным богатым акцентом этого невидимого француза, одновременно так странно и так знакомо, вся древняя жизнь Франции: ее войны и истории, великие летописи ее сражений, блестящая и нерушимая ткань ее жизни и энергии через столько сотен лет побед и поражений, триумфов и катастроф — начала пульсировать с таким живым, знакомым теплом, что ему показалось, как будто все это с самого начала было сконцентрировано и заключено в богатом, сангвинически веселом голосе одного этого француза.

Речь его, точнее сказать, его яростные и резвые тирады, обращенные ко всем желающим, были проникнуты мгновенной готовностью, животной энергией, которая была почти как некое общенациональное опьянение, и, конечно, постоянным возгласом «Parbleu! Черт возьми!»

И больше всего на свете, казалось молодому человеку, что тон и качество этих древних восклицаний были проникнуты совершенно непотопляемой, животной жизненной силой, которая объединила француза с далеким прошлым истории его страны, с миллионами похороненных и забытых жизней, и через него это далекое прошлое немедленно снова засияло всем своим теплом и светом жизни.

Речь француза была похотливой и непристойной, полной открытой, простой и здоровой пошлости здоровых деревенских жителей; он выдавал свои обширные, «с перчиком», остроты совершенно естественно, без всякого жеманничанья, но притом достаточно громко, чтобы весь мир мог услышать; и было понятно, судя по реву сочного, чувственного смеха, с которым его реплики встречали солдаты, провинциалы и крестьянские женщины, которые были с ними, что его аудитория вовсе не была брезгливой.

Главной мишенью для шуток француза, к которой он громко возвращался снова и снова с неутомимым упорством, был несчастный персонаж, начальник станции, чья профессия, по какой-то причине, вызывает безграничное веселье во всей Франции. Так что на каждой остановке француз рассказывал всем желающим, на фоне громкого хохота, свое повествование о многочисленных несчастьях начальника станции. В частности, он пел обрывки непристойной песни под названием «Il est cocu le chef de gare»[147], в которой очень трогательно описывались злоключения начальника станции, дурацкое положение обманутого мужа, на которое его обрекал характер его работы, и поведение его жены, когда он вдали от дома руководит движением поездов. Француз же, кроме того, дополнял эту песенку кое-какими собственными острыми репликами, высмеивавшими начальника станции в каждом конкретном городе и касающимися возможного местонахождения в тот момент жены начальника станции.

Иногда в ответ на эти непристойные насмешки французу «прилетали» ругательства, клятвы и разъяренные проклятия от самого начальника станции; иногда ответ был добродушный, такой же грубый и быстрый в своей непристойной непосредственности, как и насмешки француза, но вне зависимости от ответа француз был всегда готов достойно продолжить перепалку.

— Вы говорите по собственному опыту, что ли? — иронично заорал один из начальников станции. — Это так, что ли, ваша старушка ведет себя, когда вы уезжаете из дома?

— Parbleu! Oui![148] — жизнерадостно заорал в ответ француз. — Почему бы и нет? Мясцо-то только вкуснее, когда в нем побольше приправы!

Эта шутка была награждена восторженными визгами и взрывами смеха со стороны крестьянок, и остряк, ободренный реакцией слушательниц, продолжал:

— Parbleu! Вы думаете, я стану скупиться и ограничивать свою старушку, в то время как сам развлекаюсь что есть мочи? О, нет, мой друг! Дьявол, что за чушь! Моя старушка не какая-нибудь там редкая канарейка, которая сомлеет от одного взгляда на нее. Черт возьми, нет! Она хорошая женщина, большая, крепкая и выносливая, как бык, старина, и аппетиты у нее в этом самом тоже будь здоров, сам понимаешь!

Эту, можно даже сказать, деликатную шутку встретили восторженным ревом, криками и смехом все крестьянки в поезде; когда шум несколько утих, пассажиры услышали голос начальника станции, который с платформы иронически прокричал в ответ французу:

— Хорошо! Так, если ты говоришь, что у твоей жены достаточно для всех, я, пожалуй, заеду как-нибудь, чтобы получить свою долю!

— Parbleu! Ну, почему бы и нет… — немедленно ответил ему звонкий, сангвинический голос. — Как говорится, будем играть по-честному: я ведь со столькими женами начальников станций поиграл в петушка да курочку…

Взрыв смеха.

— И я был бы последним человеком в мире, который стал бы завидовать ему сейчас, — заключил он триумфально, и поезд тронулся под аккомпанемент хохота, сквернословия, страстной и насмешливой иронии, над которыми всегда возносился звонкий, богатый, энергичный голос француза, выкрикивающий: — Parbleu! Oui! Почему бы и нет?

Он сошел с поезда на одной из маленьких станций около Орлеана, уходя под хор грубых, но добродушных шуточек, насмешек, ироничных выкриков, которые преследовали его, пока он шел вдоль платформы, и на все это он мгновенно отвечал своим острым, грубым, жизнелюбивым юмором, который своим страстным кипением был похож на опьянение от старого, богатого вина.

Юджин увидел этого француза на мгновение, когда он проходил мимо окна купе. Он был сильным, коренастым мужчиной, носил гамаши, у него были голубые глаза, каштановые усы и твердое волевое лицо, смуглое, с яркими богатыми красками. Но даже после того, как он исчез из поля зрения, юноша слышал, как он кричал другим людям со своим сангвиническим жизнелюбием, свое быстрое, непристойное: «Parbleu! Почему бы и нет?» Тон, голос, слова его вызывали из небытия все прошлое Франции, все живые структуры, всю сущность ее земли и крови. И это, в последующие годы, запомнилось Юджину и заставляло раз за разом прокручивать эту сцену в памяти — все лица, голоса, жизни этих людей — и ничто другое не могло бы ему запомниться сильнее.

На одном из маленьких полустанков около Орлеана дверь открыла девушка, зашла в вагон и попыталась сесть в купе, которое и так было уже переполнено. Деревенские жители, однако, нашли ей место, придвинувшись немного поближе друг к Другу на деревянной скамье, и сказав ей, чтобы она тоже «вклинилась куда-нибудь сюда», с грубой, но добродушной фамильярностью, которая определяла их поведение по отношению друг к другу.

Девушка сидела в кресле напротив Юджина, у окна, положив на колени корзинку для покупок, которая была у нее с собой. Она была одета чисто, но просто, очень милая и соблазнительная девушка, со стройной фигурой, которая, казалось, однако, уже достигла томной, чувственной зрелости. На ней была синяя широкополая шляпа, скрывавшая в тени ее лицо, и из этой тени сияющие глаза смотрели с тревожной и загадочной ясностью. Она ничего не говорила: сидела молча, слушая грубые шуточки крестьян вокруг нее и непристойные крики, вопли и хохот, которые доносились из соседнего купе.

Все время поездки девушка смотрела прямо на молодого человека, и ее прекрасное лицо слабо озарялось нежной, загадочной улыбкой. Юджину казалось наверняка, что если бы он заговорил с ней, она не была бы против. К нему вдруг вернулось ощущение невозможной удачи, какой-то смутной и невыразимой радости, которая ожидала его в этом странном, неизвестном городе. Желание, медленное, знойное, забилось в его пульсе, запульсировало в его венах вместе с кровью. О, да, он был уверен, что девушка вовсе не будет против, если он заговорит с ней. И все же он не заговорил.

И вот наконец маленький поезд, пыхтя, доехал до Орлеана; все пассажиры вышли и двинулись к станции вдоль платформы. Он взял корзинку девушки и помог ей сойти с поезда, и со старым, хорошо знакомым недоумением и нерешительностью в сердце стоял, глядя ей вслед, пока она удалялась от него изящной, медленной, чувственной походкой, в которой каждое ее движение, казалось, означало нежелание расставаться, приглашение последовать за ней. И он бессмысленно смотрел ей вслед, а горячее желание билось медленно и густо в его сердце, пульсировало в его крови. И он говорил себе, как и прежде говорил много раз, что он, конечно, найдет ее снова (отлично зная в душе, что не найдет никогда).

Девушка уже затерялась в толпе людей, потоком протекающих через станцию, снова заняла свое место в вечной паутине этой великой земли, оставив Юджину воспоминание об одной из тех кратких последних встреч, полных острой бессловесной боли потери и сожаления, в которых, возможно, намного больше, чем в более длительных и важных встречах нашей жизни, проявляется горькая судьба человека, роковая краткость его жизни.

И снова юноша обнаружил, что идет вдоль платформы в направлении станции, следуя за потоком уходящих людей, которых он встретил на такое краткое время, а теперь потерял навсегда. Опять он искал таинственные обещания новых земель, на новой земле, в сияющем городе. Опять он приехал в совершенно чужое место, не зная, зачем пришел.

Почему сюда?

«Grand Hôtel du Monde et d'Orléans»[149], который был расположен напротив железнодорожного вокзала в од ном из уголков привокзальной площади, был, несмотря на громкий титул, скромным зданием, вмещающим не более сорока-пятидесяти комнат, построенным в том стиле, одновременно величественном и солидном, который свойственен французской гостиничной архитектуре. Когда Юджин вошел, то обнаружил двух женщин, сидящих в бюро и ведущих оживленную беседу на весьма приличном английском языке, суть которой была примерно в следующем:

— Ну да, мадам. Уверяю вас, вы должны вовсе не иметь никаких… успокойств? Успокойств? — сказала более молодая и полная из двух женщин робким, сомневающимся тоном, озадаченно подняв брови и глядя на свою более старшую собеседницу. — Успокойство, графиня, je ne comprends pas. Ou'est-ce que ça veut dire?[150]

— Mais non, chérie[151], — терпеливо поправляла ее другая дама. — Не успокойство, а беспокойство. Нужно говорить беспокойство.

Она произнесла это слово медленно и тщательно, несколько раз, пока другая дама не смогла наконец успешно выговорить его; тогда старушка энергично закивала своей маленькой головкой, выражая свое удовлетворение резким, каким-то птичьим, жестом, и сказала:

— Oui! Oui! Bon! C'est ça![152] Беспокойство!

— Mais ça veüt dire?[153] — озадаченно спросила другая.

— Ça veut dire, chérie…[154] — вам совершенно не о чем беспокоиться, мадам, — маленькая старушка тщательно подбирала слова, прежде чем начать говорить по-французски: — Vous n'avez pas besoin de perturbation, n'est-ce pas?[155] — вскричала она с выражением нетерпеливого триумфа на лице.

— Ах-х! — вскричала другая, с видом великого долгожданного понимания. — Oui! Je comprends…[156] Уверяю вас, мадам, что вам совершенно нечего беспокоиться о убранной…

— Bon! Bon![157] — маленькая старушка одобрительно кивнула головой. — Об уборной, chérie, об уборной, — поправила она мягко, как будто ей в голову пришла запоздалая мысль.

— Вы все найти тчательно модернизировально…

— Модернизировано, — поправила старая мадам медленно и тщательно. — Модернизировано. Вот так нужно говорить, дорогая моя.

Она наклонилась вперед и тщательно артикулировала сложное слово, преувеличенно отчетливо ворочая языком за вставными зубами.

— Модернизировано… — сказала женщина, с явным трудом выговаривая длинное слово, и повторила: — Тчательно модернизировано…

— Тщательно, дорогая моя! Тщательно! — снова повторила маленькая старушка медленно и очень старательно, но потом, быстро и решительно кивнув головой, она резко продолжала:

— Mais non! Ça va! Ça va bien![158] — она крайне решительно закивала головой. — Laissez comme ça! Les Américains aiment mieux comme ça — un peu d'accent, n'est-ce pas?[159] — сказала она хитро. — Pour les Américains[160].

— Ah, oui![161] — тут же откликнулась другая женщина, серьезно кивая. — Vous avez raison. Ce n'est pas bon de parler trop correctement. Un peu d'accent est mieux. Ils aiment ça — les Américains[162].

Они кивнули друг другу мудро и многозначительно: их лица комично красноречиво выражали ту странную смесь алчности, жесткой приземленности и провинциальной наивности, которая характерна для образа француза в любой точке земли. Потом, глядя на молодого человека, который неловко стоял перед бюро, младшая из двух женщин холодно осведомилась:

— Мсье?..

Молодая женщина была в возрасте, наверное, лет этак двадцати восьми, но ее холодное, смуглое лицо: худое, желтое, резко разделенное пополам большим «орлиным» носом, — выдавало бесконечный запас зрелости, холодной подозрительности и непоколебимой скупости. Было такое ощущение, что с самого рождения ее дух был погружен в жесткий и горький раствор человеческой непорядочности и беззакония, что она впитала кислую пищу недоверия и житейской мудрости с молоком матери; что ее черствое сердце и холодные темные глаза никогда не знали молодости, не помнили невинности, не были ослеплены романтическими фантазиями. Как будто она сразу выпрыгнула, взрослая и закованная в броню, прямо из колыбели, разбирающаяся во всех мрачных искусствах поиска самой себя, сжимающая свои первые су в потной ладошке и обученная складывать и вычитать еще до того, как прощебетала наизусть свой первый детский стишок.

Такое лицо женщины было воплощением холодной и суровой властности, недоверия и неприступности. Такое лицо действительно воплощало самый образ души администратора отеля, безупречной в своем совершенстве купленной вежливости, но такой суровой, холодной, безжизненной, жестокой, как ад, упрямой, как гранитная скала, и совершенно чуждой любому теплому лучу милосердия, любой милости или состраданию, когда дело касалось ее собственной выгоды ценой какой бы то ни было чужой потери.

И все же, при всей своей холодной и мирской бесчеловечности, лицо у женщины было страстное. Ее густые черные брови были почти совсем прямые, толстые, сросшиеся над глазами; верхняя губа темная, с редкими, но заметными черными волосками усов; лицо, холодное и твердое, полное недоверия, горевшее тлеющим огнем темного зловещего желания, несло печать некоего странного симбиоза жадности и страсти, которую он видел на лицах таких женщин по всей Франции.

Он видел этих женщин везде: за кассой в ресторанах, лавках, магазинах, за стойками в кафе, театрах и борделях или в бюро таких вот отелей. Иногда они были одни, иногда сидели по двое за огромными высокими столами, как на троне, как королевы выгоды и алчности, и возились с бесконечными цифрами в своих гроссбухах с медленной внимательностью и болезненной жадностью. Они сидели, по отдельности или в два ряда, за высокими столами возле двери, излучая из своих жестоких глаз быстрые взгляды, полные холодного недоверия, бросая их то на клиентов, то друг на друга, и задумчиво вели какие-то тайные разговоры, проверяя и сравнивая бухгалтерские книги друг друга. Казалось, что они на самом деле посажены там не только для того, чтобы следить за всеми мошенничествами и предательствами мира, но и для того, чтобы следить друг за другом.

И все же, с их темными волосками на верхней губе, со всей их холодной, жесткой недоверчивостью, их жадностью и алчностью, — Юджин всегда чувствовал в них некую нотку зловещей страсти. Он чувствовал, что, когда все бухгалтерские подсчеты прошедшего дня были закончены, последняя запись внесена в огромную книгу, последняя цифра прибавлена и последние капли пота выжаты из последних свинцовых су, — тогда, он предполагал, они закрывают ставни, обнажают зубы в улыбке дикой радости и идут на свидание со своим любовником, каким-нибудь Джеком-Потрошителем. Потому что на таких лицах, даже в дневное время, когда они полны бесстрастия и холодного недоверия, с почти неприличной открытостью читается пыл их ночных тайных похождений; требуется лишь небольшое усилие воображения, чтобы увидеть этих женщин лежащими в мерзкой, интимной темноте, в союзе злой химии тела, запертых в тисках преступной любви, с зубами, оголенными для укуса, в блеске нечестивого и беззаконного экстаза, издающих дикие стоны.

Таково было лицо молодой женщины в бюро отеля, которая теперь посмотрела на него с холодным вопросительным недоверием и сказала:

— Мсье?..

— Я — я хотел бы номер у вас… — пробормотал он неуклюже, запинаясь, встретившись с ее жестким, бесстрастным взглядом, и нечаянно начиная говорить с ней на своем родном языке.

— Comment?[163] — резко переспросила она, немного в замешательстве от того, что к ней вот так сразу обратились на языке, в котором она только что прилежно, но не очень успешно практиковалась. — Vous désirez?[164]

— Une Chambre, — пробормотал он, — pas trop chère[165].

— Ax-x — номер! Он говорит, что хочет комнату, моя дорогая, — вклинилась в разговор маленькая старушка, быстро и охотно. Она быстро вскочила и подошла к нему с жадным блеском в острых старых глазах, с какой-то непонятной надеждой на худом лице.

— Вы иностранец? — по-прежнему с нетерпеливой надеждой в голосе и глазах спросила она, резко взглянув на него. — Американец?

— Ну да, — сказал Юджин.

— Ах-х! — она опять вздохнула тихонько, но с каким-то жадным удовлетворением.

— Я так и думала!.. Ивонн! Ивонн! — резко крикнула она, обращаясь к другой женщине в сильном волнении. — Он американец, он хочет номер, и он должен получить что-то хорошее. Американец, — она стрекотала, как пулемет, — лучшее, что есть в отеле…

— О, да! — закричала Ивонн, вставая. — Он быть уверенным, что мы его хорошо принять! Ни минута не промедляя! — воскликнула она, зазвонила в колокольчик и позвала: — Жан! Жан!

— Ох, нет-нет, — заикаясь, пролепетал юноша, — не нужно самое лучшее — это же только для меня одного, я буду один, — обратился он к маленькой старой мадам, — мне лучше бы что-то не очень дорогое, — отчаянно сказал он.

— Ах-ха-ха! — она рассмеялась тихим смешком, полным коварства и удовлетворения и продолжала хитро всматриваться в него. — Американец! И молодой к тому же!.. Сколько вам лет, мальчик мой?

— Д-д-двадцать четыре, — заикаясь, сказал он, беспомощно глядя на нее.

— Ах-ха-ха! — опять этот тихий коварный смех. — Я так и думала, но почему вы здесь?.. Что вы делаете здесь, в Орлеане, а? — спросила она повелительно, но ласково. — Что привело вас сюда, мой мальчик?

— Почему, почему… — забормотал он смущенно, а затем, не найдя никакого удовлетворительного объяснения (поскольку его и не было), он выпалил: — Я… писатель… ну, вроде того… журналист, — пробормотал он, наконец, чувствуя, что такая формулировка хотя бы сделает его ложь меньше.

— Ах-ха-ха! — снова мягко усмехнулась она с каким-то рассеянным удовлетворением и одновременно вожделением, — журналист, да, мой мальчик? — с хищным рвением она начала поглаживать его руку своей маленькой ручонкой с пальцами, похожими на когти, подобно тому, как повара иногда гладят жирных индеек, прежде чем зарезать их и подать к столу. — Журналист, да?.. Ивонн! Ивонн! — она вдруг снова повернулась к другой женщине и затараторила в порыве сильного волнения. — Молодой человек журналист… Американский журналист… он пишет для «Нью-Йорк таймс», Ивонн… Это самая популярная газета в Америке!

— Ну, не совсем так, — запинаясь, сказал он, покраснев от смущения и неловкости. — Я же не говорил…

— Ах-ха-ха, — старушка снова рассмеялась тихим и каким-то несколько злорадным смехом, глядя на него с лукавым блеском в ее острых старых глазах и поглаживая его руку с бессознательным рвением. — И вы приехали, чтобы написать о нас, а?.. Жанна д'Арк, а? — сказала она, как бы соблазняя его, с тихим ликующим хитрым смехом. — Кафедральный собор… Орлеанская дева… ах, мой мальчик, вы приехали в нужное место… Я покажу вам все… Я позабочусь о вас… Вы в хороших руках… Ах, мы так любим американцев здесь! Ивонн! Ивонн! — снова воскликнула она с еще большим волнением. — Он говорит, что он здесь, чтобы написать об Орлеане в «Нью-Йорк таймс»!.. Он про все это напишет… Собор… Жанна д'Арк… И этот отель… Самая популярная газета в Америке… миллионы людей приедут сюда, когда прочитают эти статьи…

— Ну, послушайте, я же не говорил… — начал он снова.

— Ах-ха-ха, — она снова вглядывалась в него хитроумными старыми глазами, полными нетерпения и жадности, хихикая своим тихим смехом, злорадным и ликующим, и все поглаживала его руку. — Двадцать четыре, а?.. И откуда же вы, мой мальчик?.. Где ваша родина?

— Ну, как вам сказать, Нью-Йорк, — неуверенно сказал он.

— Да, да, я знаю, — сказала она нетерпеливо, — но до этого? Где вы родились? В каком штате?

Он смотрел на нее несколько секунд с растерянным выражением на лице.

— Ну, я не думаю, что вы знаете, где это место находится, — сказал он наконец. — Я из Катобы.

— Катоба, о да! — нетерпеливо продолжала старая мадам. — А где именно в Катобе? Что за город?

— Ну, — он смотрел на нее, широко раскрыв рот от удивления, — я родился в месте, называемом Алтамонт.

— Алтамонт! — закричала старушка ликующе. — Алтамонт, да! Алтамонт, конечно!

— Вы знаете этот город? — недоверчиво спросил он. — Вы слышали о нем?

— Слышала о нем! Ах, мой мальчик, да я была там целых семь раз! — она триумфально усмехнулась, а затем продолжала с диким, почти бессвязным рвением. — Маленькая матушка, так они называют меня… Я известна во всем мире… Письма… телеграммы… Губернатор Арканзаса… — лепетала она. — Ах, я ведь отдала все… потратила все свое состояние… Ах, мой мальчик, я люблю американцев… Они называют меня Маленькая матушка… Алтамонт!.. Какой это красивый город!.. Знаете ли вы доктора Брэдфорда и его семью?.. Как там поживает Гарольд?.. Чем занимается Элис, она уже вышла замуж?.. Ах, милая девушка… А как Джордж Уотсон? Что он сейчас делает, а?.. Все еще секретарь торговой палаты?.. И миссис Морган Гамильтон… И Чарльз Макки — ах, как бы мне хотелось снова увидеть всех моих дорогих старых друзей в Алтамонте!

— Вы… вы их знаете?.. Всех этих людей, — выдохнул он, услышав, как во сне, как большие колокола собора густо, сочно отдаются эхом в ночном воздухе.

— Знаю ли я их!.. Да я знаю почти всех в городе… Я всегда приезжаю в гости к доктору Брэдфорду и его семье… Ах, какой он прекрасный человек, мой мальчик… Как добры они были ко мне… Я люблю американцев!.. Маленькая матушка, они называют меня, — снова повторила она странным, как будто гипнотически завороженным голосом; ее глаза лихорадочно горели, когда она говорила: — «Когда храбрая маленькая женщина, которая стала известна тысячам наших ребят, как Маленькая матушка Звезд и полос, стояла перед большой аудиторией, перед всеми теми зрителями, что набились в городской актовый зал так плотно, как никогда раньше за всю его историю, — и можно было с уверенностью сказать, что не было ни единого человека в этой толпе, у кого бы не увлажнились глаза…»

— Ивонн! — она резко оборвала свою таинственную декламацию и снова взволнованно обратилась к женщине за стойкой отеля: — Я знаю город, откуда он родом… Я знаю его семью… Я знаю его отца и мать… Я была в их доме!.. Они все мои дорогие друзья!.. Скорее! Расскажите мадам Ватель, что мой американский друг приехал… Скажите ей, что это будет очень полезно для нее… для Орлеана… для всех нас… Скажите ей, что он собирается написать об этом отеле в «Нью-Йорк таймс»… Вы же дадите ему хороший номер… по хорошей стоимости, да? — хитро сказала она. — Он привлечет сотни людей сюда, в отель…

— Ну да, графиня, — сказала Ивонн. — Это же отлично!

— Лучший номер! Лучший! — вскричала старая мадам. — Он родом из одной из самых выдающихся семей в Америке… Ах-ха-ха! Вот увидите! — она таинственно и хитро захихикала. — Я сделаю всех вас богатыми и знаменитыми перед своей смертью… Я знаю богатых американцев… Ха-ха! Они теперь все помчатся сюда, как только он напишет про нас… «Нью-Йорк таймс», Ивонн! — захихикала она с вожделением. — Газета, которую читают все богатые американцы! Расскажи мадам Ватель, какое счастливое событие произошло! Ах, великое событие, Ивонн… Великое событие для всех нас! Ты только посмотри… — прошептала она таинственно, указывая на совершенно озадаченного юношу. — Голова, Ивонн! Какая голова! Уже по форме головы видно, Ивонн, — шептала старушка, — какой ум у этого молодого человека… «Нью-Йорк таймс», да? — коварно хихикала она. — Туда пишут все умные журналисты Америки! Обязательно надо рассказать Вателям! — жадно шептала она, потирая свои сухонькие ручки, похожие на когти. — Скажите мадам… Всем скажите! И он должен получить лучший номер, — пробормотала она таинственно, — лучший!

— Ну да, графиня, — спокойно повторила Ивонн. — Мсье, конечно же, получит самую лучшую комнату. Номер семь, я думаю, — задумчиво сказала она. — Oui! Номер семь! Да-да! — она кивнула головой, решительно, с удовлетворением. — Я уверена, что молодому господину понравится комната… Жан! Жан! — Она резко хлопнула в ладоши, подавая знак внимательному швейцару, который тут же проворно двинулся вперед. — Apportez les baggages de Monsieur au Numéro Sept. Вещи мсье в номер семь, хорошо?

— Но… но цена… Какая цена? — неловко спросил юноша.

— Цена, — сказала Ивонн, — для мсье будет двенадцать франков. Для других… ну, она отличается, — сказала она с многозначительной улыбкой и выразительно пожав плечами. — Но так как мсье друг графини, цена будет двенадцать франков.

— Дешево! Дешево! — пробормотала графиня. — А теперь, мой мальчик, — ласково сказала она, взяв его за руку, — вы должны и столоваться здесь обязательно… Какая кухня!.. Ах! Merveilleuse! Божественная! — прошептала она, сделав легкий восторженный жест одной рукой. — Вы ведь будете есть здесь, мой мальчик, да?

Он молча кивнул, и старуха немедленно повернулась к Ивонн с видом хитрым и торжествующим, говоря:

— Вы слышали, Ивонн?.. Вы видите?.. Он будет столоваться здесь… Расскажите Вателю!.. Расскажите мадам… Я знаю всех богатых американцев… Они все теперь будут приходить сюда, Ивонн, — прошептала она. — Вот увидите!

— А теперь, мой мальчик, — сказала она с решительным видом, снова поворачиваясь к нему, — скажите мне, вы обедали?.. Нет?.. Хорошо! — продолжала она с удовлетворением. — Я пообедаю с вами, — она властно взяла его за руку. — Мы будем есть вместе здесь, в отеле… Я скажу Пьеру, чтобы он накрывал стол для нас… мы всегда будем есть вместе там — только вы и я… Ах, вы пришли в нужное место… Я присмотрю за вами, присмотрю, как родная мать, мой мальчик… В Орлеане так много плохих мест… Так много низких, развратных злачных мест… Я скажу вам, где они находятся, чтобы вы держались подальше от них! Это ведь так просто для молодого человека — сбиться с пути… Так много молодых американцев, которые приезжают сюда и тут же умудряются попасть в беду, встретиться с плохими товарищами, потому что у них нет никого, кто бы мог направлять их… Но не бойтесь, мой мальчик… Я буду присматривать за вами, пока вы находитесь здесь, как родная мать… Они называют меня Маленькая матушка, знаете ли!

Он бросил раздраженный и озадаченный взгляд в сторону Ивонны, и эта умница немедленно и учтиво поспешила к нему на помощь.

— Может быть, графиня, — сладко сказала она, — господин хотел бы видеть свою комнату и есть немного умыться-причесаться после большой усталость своего путешествия?.. Да?

Юджин посмотрел на нее с благодарностью, и графиня, энергично кивнув головой, немедленно защебетала:

— Oui! Oui! C'est ça!..[166] Ради бога, мой мальчик, идите в свою комнату и приведите себя в порядок! Ах, прекрасный номер! Он понравится мсье, а, Ивонн?.. Новая мебель, горячая и холодная вода, прекрасная сантехника…

— Уверяю вас, мсье, — сказала Ивонн послушно, — что вам незачем иметь никакого успокойства…

— Беспокойства, Ивонн, беспокойства! — аккуратно поправила ее графиня, — у вас будет прекрасный номер, мой мальчик! И когда вы закончите, спускайтесь вниз, мы будем обедать вместе… Вы найдете меня здесь. Я буду ждать. А пока вы будете наслаждаться обедом, — заманчиво сказала она. — Я дам вам прочитать мои вырезки. Ах-х! У меня целый большой альбом, полностью заполненный ими… Вы должны прочитать все это, все: там говорится о Маленькой матушке, — нежно сказала она. — И я прекрасно составлю вам компанию. Поболтаю с вами, знаете ли, расскажу вам, чем заняться в Орлеане… Нет, нет, я не стану ничего есть, — поспешно сказала она, как бы стремясь развеять какие бы то ни было финансовые опасения с его стороны. — Это не будет стоить вам ничего… Разве что немного кофе, пожалуй… или бокал вина, но не более того. Ах, мой дорогой, — продолжала печально старая мадам, — еда здесь так хороша, но я не могу есть ее… Я не могу есть вообще ничего!

— Ничего? — переспросил Юджин, глядя на нее.

— Rien, rien, rien![167] — воскликнула она, махнув рукой куда-то вбок.

— Графиня на… как это вы говорить? На диета! — сказала Ивонн сочувственно. — Это есть соблюдать предписания врача, она не может есть.

— Rien du tout[168], — снова сказала графиня. — Ничего, кроме лошадиной крови, мой дорогой, — посетовала графиня печальным голосом. — Это все, на чем я живу сейчас.

— Лошадиная кровь! — Юджин недоверчиво смотрел на старуху.

— Oui![169] — она кивнула. — Sang de cheval[170]. Понимаете ли, в чем дело, мой дорогой, — принялась объяснять она. — У меня анемия… и по рецепту врача я вынуждена принимать лошадиную кровь… Но еда здесь такая прелестная. Превосходная! Я буду ждать вас, мой мальчик, и хотя бы посмотрю, как вы будете есть.

— Жан! — резко закричала Ивонн, отпуская молодого человека одним коротким жестом. — Les baggages de Monsieur. Numéro Sept[171].

Она вручила ключ портье.

— Oui, monsieur[172], — бодро сказал портье, поднимая чемодан Юджина. — Par ici, s'il vous plaît[173].

Они сели в небольшой лифт, размером как раз для двоих. Лифт поднимался медленно, со скрипом и дерганием веревки. Они вышли на втором этаже: он последовал за портье по укрытому коврами полу коридора, а затем, пока тот включал свет, отворачивал покрывало на кровати и задергивал тяжелые шторы, чтобы обеспечить ту старинную, замкнутую ночную атмосферу, без которой сон во Франции кажется невозможным, Юджин осмотрел комнату.

Место вполне соответствовало всем восторженным пророчествам, которые он услышал от графини. Оно было удивительно роскошным, почти неприлично роскошным, что вообще характерно для французских гостиничных номеров, и Юджин с тревогой понял, что ему это напоминает: роскошь борделя! Кровать была щедро укрыта всяческими покрывалами и снабжена малиновым балдахином. Пол был покрыт толстым малиновым ковром, полностью гасящим шум шагов; еще там были чувственно пухлый диван и несколько таких же пухлых кресел, покрытых толстым красным плюшем и раззолоченных; большое зеркало в позолоченной оправе над каминной полкой, глубокий тяжелый фарфоровый умывальник с блестящими никелевыми кранами, большое биде, неизбежный атрибут, призванный обеспечить интимные потребности француженок, и шторы из толстого стеганого атласа, чувственные складки которых сейчас были плотно сдвинуты, завершая атмосферу секретности и роскоши и делая комнату еще больше похожей на бордель.

И вся эта восточная роскошь была предоставлена ему всего-то за семьдесят центов в день по рекомендации безумной старой мадам, которая пьет лошадиную кровь и которую он впервые в жизни увидел не далее как полчаса назад. Пока он стоял, изумленный этой новой, странной случайностью, этим поворотом в своей судьбе, он почувствовал тишину старого города вокруг себя и снова услышал громкий, сладкий гулкий звон колоколов собора, разносящийся в темном тихом воздухе, и опять почувствовал, как он чувствовал уже много раз, странное и горькое чудо жизни. И что-то такое поднялось в глубине его души, что он не смог бы описать словами.

Когда он снова спустился вниз, то нашел старую мадам уже в ожидании его, с жадным и хитрым блеском (одновременно комичным и жалким) в ее резких старых глазах, и большим журналом, полным наклеенных газетных вырезок, в руках.

Показывая всем своим видом, что она полностью владеет вниманием молодого человека, графиня взяла его за руку, и таким образом вместе они вошли в ресторан гостиницы. Стоило им ступить на порог, стало сразу понятно, что слава о молодом журналисте бежала впереди него. Раздался синхронный скрип стульев вокруг стола семьи Ватель, и мадам, ее муж, их миловидная замужняя дочь и маленькая внучка также синхронно встали из-за своих тарелок с супом и приветствовали его хором улыбок, поклонов и очарованным приветственным бормотанием, которое встревожило его своей чрезмерной обильностью и уважительностью, практически переходящей в заискивающее подобострастие, особенно когда графиня начала рассказывать о его авторитете и влиятельности, многословно и быстро треща, как пулемет, на французском. Из ее речи Юджин мог понять только редкие блестящие фрагменты, главный из которых был, разумеется, про «Нью-Йорк таймс» — Le Grand Journal Américain[174].

Затем Юджин пробормотал несколько отчаянных слов благодарности по поводу невероятной и неожиданной теплоты их приема, и вместе с графиней был препровожден беспрерывно кланявшимся официантом к столу, который был накрыт для них в другом конце ресторана, рядом с входом с улицы. Еда — вкусный и сытный деревенский суп, жареная рыба, аппетитные толстые ломтики ростбифа, нежные, красные, такие сочные, каких он никогда раньше в жизни не пробовал, хрустящий и нежный салат из эндивия, камамбер и кофе — была действительно такой вкусной, как предсказывала графиня; вино — божоле, от которого старушка отпила полстакана — было дешевым, но очень хорошим; обслуживание старого официанта было таким учтивым, доброжелательным и почти слащаво внимательным. Его собственные смешанные чувства: тревоги, изумления, неловкости относительно того положения, в котором он оказался, обиды на обман, в который старая мадам впутала его, и дикой, необузданной потехи над собой — эти чувства неописуемо расцвели и взорвались в его душе.

Время от времени он тревожно отрывался от вкусной еды, чтобы взглянуть на супругов Ватель, склонивших головы над своим столиком, как на своего рода чрезвычайном совещании, и шепотом обсуждавших какие-то тайны с отпечатком заговорщической жадности и хитрости на лицах. Когда они замечали его взгляд, то тут же толкали друг друга, и смотрели, и улыбались ему с подобострастной благосклонностью, и он в ярости набрасывался на свою порцию, не зная, то ли ему ругаться, то ли выть от хохота.

В течение всей трапезы графиня сидела напротив него, зорко наблюдая, как ястреб, за каждым его движением; ее старые глаза хитро сверкали, на губах застыла странная неподвижная улыбка, одновременно хитрая и наивная, коварно проницательная и трогательно вопросительная, слабо освещающая ее острое маленькое личико.

Все то время, пока он ел, старуха постоянно вела свой странный, фрагментарный монолог — какое-то полупонятное, полубессвязное общение, которое отражало непосредственно образ ее души и, казалось, было обращено скорее к ней самой, чем к ее слушателю. С голодной внимательностью она смотрела, как он с аппетитом ест свой обед, призывала его не оставлять ничего на тарелке и даже съесть весь соус и потребовала у старого официанта принести добавку вкусной жареной говядины, сопровождая свою просьбу блестящим перечислением тех милостей, которые достанутся ему и всему отелю в результате этой заботливости. И разумеется, она засыпала молодого человека вопросами, касающимися его друзей, его работы, его перспектив на будущее и его путешествий, — в общем, разнюхивала, исследовала, выведывала и пыталась пролезть в каждый уголок его истории, назначив саму себя непрошеным гидом, наставником и цензором его жизни и поведения, начиная с этого момента.

— Как давно вы уже путешествуете, мой мальчик? — спросила она своим низким, но живым монотонным голосом, имевшим любопытное качество — безжизненный резонанс, почти бестелесную энергию, которая, кажется, происходила от нерушимой жизнеспособности ума или духа, когда жизнеспособность плоти уже была почти исчерпана. Это была энергия одновременно такая же горькая и цепкая, как привычка человека цепляться за жизнь, но в то же время отмеченная задумчивым фатализмом человека, который жил слишком долго и видел уже всевозможные перипетии, как они наступают и проходят… — Как долго вы были в Европе?.. А где вы были сначала?.. Англия, да… А после Англии… Париж? Где вы там жили?.. Сколько они брали с вас за комнату?.. Двенадцать франков? Ох, вы могли бы найти дешевле, мой мальчик… Вы могли бы найти намного дешевле… Вы должны были бы найти номер за восемь франков в день… Все американцы тратят слишком много денег, — сказала она печально. — Они приезжают сюда и тратят свои деньги направо и налево… Я видела так много американцев, которые застряли здесь из-за денег… Во время войны мне пришлось помочь столь многим из них… Скажите, мой мальчик, — она наклонилась и сжала его руку своей маленькой когтистой лапкой, — вы ведь не собираетесь оказаться здесь на мели, как и другие американцы, не так ли? — ее голос был низкий, хриплый, с какой-то роковой печальной ноткой. — Обещайте мне, что вы не застрянете здесь без денег!

Он обещал ей.

— Сколько у вас денег, мой мальчик? А? — спросила она, ее старые глаза засветились алчным блеском. Внезапный вопрос, кажется, потряс ее, она наклонилась вперед и быстро затараторила: — У вас ведь достаточно денег, чтобы оплатить счет? Достаточно, чтобы выехать потом из Орлеана? У вас не будет проблем здесь, в отеле?

Он заверил ее, что все в порядке, и с выражением облегчения на лице она продолжала:

— Вы должны говорить мне каждый день, сколько вы тратите… Вы должны позволить мне следить за вашим бюджетом ради вашего же блага… Так мало молодых людей в Америке понимают значение денег! Они бросаются ими направо и налево, как если бы это была грязь… А ведь здесь, во Франции, так много способов потратить деньги… У нас есть так много вещей, на которые можно тратить деньги. Они заканчиваются прежде, чем вы успеваете что-либо понять: ведь у нас есть рестораны, отели, спиртное, вино, кафе… — Ах, кафе, кафе, — она вздохнула с безжизненной фатальностью. — Кафе везде, куда бы вы ни пошли, — посетовала она. — Это просто проклятие Франции. Кафе и женщины… Вы, кстати, уже встречались тут с женщинами? — резко спросила она.

Встречался, сказал он.

— Да, я так и знала, — сказала она печальным голосом с ноткой покорного фатализма. — Вы встречались с ними в кафе, с этими плохими девицами, которые там только и ждут, как бы поохотиться на молодых американцев… Но скажите мне, — жадный блеск снова пробудился в ее глазах, — а много ли денег вы на них потратили?

Сколько-то потратил, сказал он.

— Ах, я знаю, — ответила она с явным сожалением. — Все молодые американцы тратят деньги таким образом… Не делайте этого, мой мальчик! — ее сухая рука, похожая на лапку с когтями, поднялась и ухватила его за руку. — Обещайте мне, что больше не станете давать денег развратным девицам… Они плохие, плохие… позор Франции… Вы лучше найдите себе хорошую девушку, мой мальчик… Я знаю нескольких хороших девушек здесь, в Орлеане… Я представлю им вас… Только не ходите в кафе, мой мальчик! Или, если уж вы все-таки пойдете, не общайтесь там с девицами… Ни одна хорошая, порядочная женщина здесь, в Орлеане, не ходит в кафе… все женщины, которых вы можете встретить там — плохие, плохие!.. В кафе, — заключила она некстати, — на площади Мартруа. Вот там, там все эти девицы! Если все-таки пойдете, расскажите мне завтра, какая там музыка… У них хорошая музыка там… Я люблю хорошую музыку… А ее так редко можно услышать здесь, в Орлеане… Здесь вообще так мало развлечений для достойной женщины! Иногда я хочу пойти в кафе, чтобы послушать музыку, но ведь если я пойду, это повредит моей репутации порядочной женщины… Ну что, я полагаю, вы все-таки пойдете в кафе сегодня вечером? — спросила она с каким-то роковым сожалением, но с жадным любопытным блеском в ее старых глазах. — Все американцы, приехав сюда, идут в кафе. Это единственное место, где здесь можно развлечься.

К десяти часам вечера, когда уже пора было отдыхать или ложиться спать, Юджин сбежал от старой мадам и пошел в кафе, про которое она говорила. Там был оркестр из трех музыкантов; он играл то, что обычно играют во французских кафе; и много зеркал, и длинные старые диваны из потертой, потрепанной кожи вдоль стен; и несколько молодых проституток, сидящих поодиночке за столиками и терпеливо строящих глазки местным орлеанским франтам, которые поглаживали усы и стреляли глазами в ответ, но тратить денег на проституток не желали. Кроме того, там была одна очень симпатичная, просто прелестная блондинка, соблазнительная и, судя по всему, опытная проститутка из Парижа, которая никому глазок не строила, а просто сидела себе за столом, задумчиво нахмурившись, с полузакрытыми глазами и с сигаретой во рту, старательно раскладывала пасьянс и демонстрировала совершенное равнодушие к флиртующим орлеанским ловеласам, хотя те бросали множество томных взглядов в ее сторону.

Мужчины играли в карты или домино, потихоньку, шепотом вели свои тайные разговоры, а затем вдруг громко покатывались со смеху; оркестр играл музыку, обычную для французского кафе; официанты бегали туда-сюда с подносами и горами стаканов; владелец ресторана ходил от стола к столу и разговаривал со своими постоянными клиентами; женщины терпеливо сидели за столом, улыбались и стреляли глазками, когда ловили на себе чей-то взгляд; и вся эта сцена как-то показалась Юджину моментально, остро знакомой, как будто он наблюдал ее всю свою жизнь.

И он не знал, почему это было так. Но что-то важное в сути и структуре этой сцены — красивая, шикарная проститутка из Парижа, местные орлеанские соблазнители, ощущение тишины, тайны и тьмы вокруг него в старом спящем городе, где в этот час это место оставалось единственным, предлагающим тепло, веселье и легкость, и даже иногда раздающиеся пронзительные гудки и свист на железнодорожной станции неподалеку — все эти вещи, явления и люди имели нечто себе подобное, так или иначе, в жизни небольших городков по всему миру, и в том числе в той жизни, которую он знал в своем родном маленьком городке в детстве, когда лежал в своей постели в темноте и слышал далекий гудок и грохот уходящего поезда, и видел в самой глубине, в самых горячих желаниях своего сердца, образ далекого, сияющего, сказочного, тысячебашенного, волшебного города, и думал о прекрасной и соблазнительной рыжеволосой женщине по имени Нора Райан, которая в том же году приехала из большого города пожить в пансионате его матери, и чей приход и уход всегда был окутан некой тайной и чудом для них всех; и он чувствовал тогда, как и сейчас, немую ночную тишину города вокруг, надвигающееся предвидение дикой радости, сердцебиение десятков тысяч спящих людей.

И это чувство невыразимой потери и близости, странности и реальности оставалось с ним позже, когда он покинул закрывающееся кафе и пошел домой к своей гостинице по тихой мощеной улице между рядами старых, неподвижных домов, мимо тайны, укрытой ставнями магазинов.

И позже это чувство стало еще более сильным и странным, чем когда-либо, когда он лежал в своей роскошной кровати в гостинице, читая вырезки в альбоме графини; созданные американскими писаками образчики газетных штампов, которые эта старая женщина набрала в тысяче городков по всей Америке, привезла сюда и читала здесь, в полночной тишине этого древнего города, когда звон громадных колоколов собора замирал в воздухе. Чудесные переплетения темных случайностей и чьих-то судеб — близкие, как сердце, и далекие, как небо, знакомые, как собственная жизнь, и странные, как мечта.

В последующие недели Юджин обнаружил в совершенно абсурдном, нелогичном, но любопытно убедительном поведении старой мадам превосходную разоблачающую иллюстрацию психологии обмана, самогипноза самозванца. Когда он начинал протестовать по поводу наглости ее рассказов, шитых белыми нитками фантастических рассказов, из которых она к тому моменту соткала целую паутину о нем, его семье, его богатстве, его авторитете, его влиянии и его профессии, при этом открыто и бесцеремонно используя великие имена и названия, о которых он даже толком ничего не знал и уж точно не смог бы ничего рассказать, — старуха немедленно отвечала ему серией аргументов, столь гениальных и убедительных, что на мгновение он сам признавал себя почти побежденным их гипнотической силой, хотя и знал, что они являются не более чем нелепой ложью.

— Послушайте, — говорил он обиженно. — Что вы имеете в виду, говоря всем этим людям, что я представляю «Нью-Йорк таймс»? И что мне останется делать, если «Нью-Йорк Таймс» вдруг прослышат об этом? Да меня бросят в тюрьму за мошенничество, за использование их имени, когда я не имел права это делать! Между прочим, вы-то будете в безопасности, вы будете, да, — сказал он с горечью. — Я буду страдать один: вы всегда можете выйти сухой из воды, заявив, что вы действовали добросовестно, что вы действительно думали, что я работаю на «Таймс», только и всего!

— Но вы же правда там работаете, не так ли? — она посмотрела на него с удивлением и недоумением на лице.

— Нет! — закричал он. — Конечно нет! И я никогда не говорил вам ничего подобного! Вы все это выдумали из вашей собственной головы через пять минут после того, как я с вами познакомился, и я ничего не мог возразить, никак не мог остановить вас. В итоге, сейчас вы рассказали людям по всему городу, что я пишу статьи об Орлеане для «Нью-Йорк таймс» и что я собираюсь упомянуть в них всех этих людей. Мы принимали чертову кучу подарков, покупали многие вещи со скидками, нас ублажали и развлекали эти люди только потому, что вы сказали им, что я работаю на «Таймс» и что они получат какую-то бесплатную рекламу в связи с этим. Неужели вы не понимаете, что это такое? — сказал он сердито, глядя на нее. — Это мошенничество. Это получение какой-то выгоды под фальшивым предлогом. Меня могут даже посадить в тюрьму за это!.. Ну, следующее, что я могу узнать, это то, что вы собираете с них деньги — какую-нибудь комиссию или что-то в этом духе, чтобы я про них написал. Возможно, вы уже этим занялись, насколько я вас успел узнать, — горько заключил он.

— Но вы вправду говорили мне, что вы журналист, мой мальчик, — мягко сказала старуха. — Вы сказали мне нечто подобное, знаете ли.

— Ну да, — угрюмо признался Юджин. — Я говорил такое. Я сделал такое… преувеличение, потому что я хочу быть писателем, но пока не издал ни одной книги, и как-то показалось разумным назвать то, чем я занимаюсь, журналистикой… Кроме того, — добавил он, запинаясь, неопределенно: — Я думал, что это слово имеет какой-то иной смысл здесь, не такой, как в Америке…

Она быстро кивнула головой с довольным видом:

— Все именно так… Журналист — это тот, кто пишет статьи и очерки по актуальным темам в разных изданиях… Но вы ведь правда делали это, не так ли?

— Ну, — признал он, — я написал несколько пьес для университетского журнала, когда учился в колледже…

— Ах-х! Вот, это оно самое! — воскликнула она с торжествующим видом.

— И я был редактором газеты в колледже.

— Ну конечно! О чем я и говорю!

— И я припоминаю, что писал какие-то новости о своем университете и отправлял их в местную газету моего родного города.

— Ну конечно, мой мальчик! Конечно!

— И я как-то раз написал то, что они называют аналитической статьей, и продал ее в газету… Еще я как-то написал одноактный спектакль, и он был опубликован в книге, и на сегодняшний день я получил за него целых восемь долларов роялти, — заключил он свое перечисление с мизерной смутной надеждой и хромой верой, что его попытки назваться журналистом не были целиком и полностью мошенничеством.

— Ну вот, — графиня пораженно подняла брови и огляделась с изящным жестом, выражающим недоумение, — все, как я и говорю, мой мальчик! Все, как я и говорю. Судя по тому, что вы поведали мне, нет никаких сомнений, вы действительно журналист!

— Ну, — признал он мрачно, — я думаю, если вы можете создать мне такую репутацию из того, что я сказал вам, я мог бы поклясться… О, да, — добавил он с иронией, — и я забыл вам сказать, что я вставал рано утром и разносил газеты, будучи еще ребенком.

— Точно! Точно! — она серьезно кивнула. — Вы показали талант к вашей нынешней работе с самого начала. Вы обучались вашей профессии с детства!

— О, боже мой! — простонал он. — Что толку? Делайте что хотите, в конце концов. Я не могу с вами спорить… Только, ради бога, графиня, прекратите рассказывать людям, что я работаю в «Нью-Йорк таймс», пожалуйста!

— Ну же, мой мальчик, посмотрите-ка; вы не должны быть настолько скромны по поводу некоторых вопросов. Если вы не научитесь представлять себя должным образом, никто не сделает это за вас. Такой умный и блестящий молодой человек, как вы, не должен быть настолько скромен. Ну и что с того, что вы еще не редактор «Нью-Йорк таймс», а?

— Редактор! Редактор, черт возьми! Я даже мальчиком на побегушках в «Таймс» не работал!

— Но, конечно, мой дорогой, — терпеливо сказала она. — Вы когда-нибудь им станете. А пока что, вы восходящая звезда, молодой журналист величайших достоинств, которому все ваши confrères, коллеги из «Таймс» пророчат блестящую карьеру…

— Знаете что, графиня, послушайте меня…

Она махнула рукой, терпеливым, но явно отрицательным жестом, и продолжала:

— Ну, со временем все придет, — сказала она. — Вы еще молоды, и никто не ожидает, чтобы вы в свои годы были редактором!

— Зато вы так меня скоро главным редактором сделаете, если еще немного пофантазируете, — саркастически заметил он. — Это неправильно. Если вы даже решили рассказать людям, что я журналист, зачем приплетать «Нью-Йорк таймс»? В конце концов, я мог бы притвориться журналистом, но хотя бы не чувствуя себя мошенником. Так при чем здесь «Таймс», зачем это вранье?

— Ах, — сказала она. — «Таймс» замечательная, крупная газета. Люди слышали о ней. Сказать, что вы связаны с «Таймс», значит, подчеркнуть ваш престиж!

— Ну, если вам нужно поднять мой престиж, почему бы не рассказать им, что я профессор в колледже? Вы знаете, я действительно в течение года преподавал в Нью-Йорке в университете. Если вы скажете им, что я профессор, я мог бы, по крайней мере, чувствовать себя немного менее виновным во вранье.

— О, — сказала она серьезно, — здесь никто не поверит в вашу историю. Вы слишком молоды, чтобы быть профессором. Кроме того, — добавила она прагматично, — будет намного лучше, если мы скажем, что вы работаете в «Таймс», в любом случае.

— Почему?

— Потому что, — терпеливо объяснила она, — они могут увидеть в этом какую-то ценность для себя. Власть прессы велика, знаете ли. Профессор для них малозначащее звание. А вот умный молодой человек, пишущий статьи для «Таймс», это уже солидно.

— Но, черт побери, — вскричал он раздраженно. — Я никогда не писал статей для «Таймс». Разве вы не понимаете?

— Ну же, посмотрите-ка, мой мальчик, — сказала она тихо. — Постарайтесь быть разумным по поводу всего этого. Зачем запутывать этих людей ненужными объяснениями? Какое это имеет значение, если вы раньше не писали статьи для «Таймс»? Вы напишете их сейчас…

— О, черт, графиня!

— Вы собираетесь писать блестящие и очень интересные статьи об Орлеане, — продолжала она спокойно, — и они будут опубликованы в «Нью-Йорк таймс», потому что они будут такие замечательные, что «Нью-Йорк таймс» обязательно захочет опубликовать их. Так зачем говорить этим простым людям что-то сверх того? Это может только запутать их. Я не сказала им ничего, кроме правды, — хитро продолжила она, — я сказала им, что вы пишете серию статей об Орлеане для замечательной газеты «Нью-Йорк Таймс», и это, мой мальчик, все, что нужно знать этим людям!

Она спокойно улыбнулась ему. Он сдался.

— Ладно, ладно, — сказал он. — Вы выиграли. Делайте что хотите. Я буду для вас кем угодно: седым мальчиком, призовой лошадкой, жемчужиной «Нью-Йорк таймс», и бог знает кем еще.

Она одобрительно кивнула.

Фарс становился все более невероятным день ото дня. Но из-за того, что этот фантастический бред хоть немного притуплял удушающую, почти постоянную боль от его расставания с Энн, Элинор и Старвиком, он изо дня в день оставался, не зная, почему он остается (впрочем, и не задумываясь, почему он должен уезжать), и удерживался в паутине всей этой абсурдной истории, в которую он так быстро и неожиданно был вовлечен, неким гипнотическим интересом.

Утром, когда он спустился вниз, старуха уже ждала его. Она принялась вдруг резко и нетерпеливо отчитывать за его поведение накануне вечером.

— Вы что, ходили в кафе вчера вечером, мой дорогой?.. И сколько вы там выпили? А?.. Перно, четыре коньяка, кофе, пачка сигарет… Сколько это всего получается, а?.. Сколько вы потратили? Двадцать один франк!.. Ах, мой дорогой, слишком много, слишком много! — хрипло пробурчала она, с грустью и сожалением в голосе. — Вы будете тратить все свои деньги в кафе, и у вас ничего не останется!.. А скажите, мой дорогой, — ее старые глаза горели нетерпеливым блеском любопытства, — много ли там было людей? Наверное, все переполнено, а?.. А много ли было женщин? Вы ведь не разговаривали с какой-нибудь девицей, а? — резко спросила графиня.

Он сказал, что разговаривал.

— Вы не должны были этого делать! — укоризненно сказала она. — И что она от вас хотела? Она хотела, чтобы вы пошли с ней, а?

— Что вы, мы не заходили настолько далеко. Она попросила у меня сигарету.

— И вы дали ей?

— Да, конечно!

— Но ведь не деньги! Вы не давали ей денег? — лихорадочно допытывалась она.

— Нет.

— Вы покупали ей напитки? Это для нее вы покупали коньяк?

— Нет. Для себя.

— Сколько денег у вас осталось, мой мальчик?.. Вы отслеживаете ваши расходы?.. Вы ведь обналичили еще один чек вчера?

— Да, обналичил.

— Какой? Десятидолларовый?

Юджин подтвердил.

— Ах, но вы не должны были этого делать! — сказала она с упреком. — Как только вы обналичиваете чек, деньги тут же улетучиваются. — Она щелкнула пальцами, — вот так! Ça file! Ça file![175] Вы не контролируете свои деньги так, как должно. Вы не отслеживаете, сколько вы тратите… Мой мальчик, обещайте мне кое-что, ладно? — продолжала она тихим, серьезным тоном. — Обещайте мне, что вы не будете тратить все свои деньги и не останетесь на мели здесь… Вы этого не сделаете, не так ли?.. Сколько же денег у вас осталось?.. Скажите, — с нетерпением спросила она. — Сколько из этих экспресс-чеков у вас осталось? Подсчитайте, подсчитайте, — попросила она жадно. — Возьмите чековую книжку и дайте мне посмотреть, что там у вас осталось.

Он вынул маленькую кожаную папочку с экспресс-чеками и открыл ее. Она была уже очень тонкой. Затем он быстро пролистал маленькую стопочку чеков, пытаясь покончить с этим так быстро, как только мог: это было для него как некое отвратительное напоминание о суровой действительности, о которой он, наоборот, хотел бы забыть. Он не только по природе своей не имел «финансовой жилки», но еще и находился в том блаженном возрасте, в том периоде жизни молодого человека, когда сто долларов так же хороши, как и миллион. В самом деле, с двадцатью долларами, обменянными на яркие, хрустящие пятидесятифранковые купюры в кармане, на уютной террасе хорошего кафе, с напитком в руке, зная, что ему доступна прекрасная еда и вкусное вино, и погружаясь в медленную, чувственную медитацию желания, он чувствовал себя не менее богатым, чем любой миллионер на земле. В такое время вся земля лежала у его ног, суля всевозможные удовольствия, радости и тайны: и погруженный в это колоссальное, нелогичное, гипнотическое очарование, он был уверен, что впереди у него была только лишь красивая и счастливая жизнь, наполненная успехами и радостью… и даже если он случайно думал о деньгах, то только затем, чтобы нетерпеливо заткнуть эту мысль при помощи иррационального убеждения, что они всегда будут появляться у него, когда ему это будет нужно, что деньги будут приходить к нему чудесным и удивительным образом, как манна с неба, и что он в состоянии получить большие суммы денег разными странными и восхитительными способами, в любой момент, как только захочет.

Теперь графиня, с ее суровой прагматичной настойчивостью, покоробила его и вернула к неспокойной действительности, которая не доставляла ему никакого удовольствия. Пока старуха следила за каждым движением Юджина жадными, алчными глазами, неотрывно изучающими его чеки, он просмотрел их быстро и угрюмо, коротко озвучил ей их количество и резко сунул кожаную папочку обратно в карман.

Когда он закончил, она покачала головой, глядя на него с печальным укором.

— Ах! — сказала она. — Какая расточительность! Целая французская семья могла бы жить с комфортом в течение месяца на то, что вы потратили здесь на прошлой неделе.

Он вздрогнул и беспокойно заерзал, пронзенный вдруг безымянным чувством вины и стыда и собственной недостойности, внезапно воскресив в памяти весь бесконечный труд и постоянную экономию, которой придерживалась его мать. Это чувство коробило его, даже несмотря на то, что его мать к тому моменту уже приобрела значительное имущество и накопила крупную сумму денег. И несмотря на ее доходящую до скупости экономию в каких-то бесчисленных мелочах, в ее инвестициях в недвижимость была расточительность и буйная экстравагантность, которая далеко превзошла его собственные (довольно мелкие, в общем-то) расходы на чувственные удовольствия от еды, напитков и книг, на путешествия и женщин. И вот что интересно, это иррациональное чувство вины и стыда было (и он это знал) свойственно не только ему одному: оно как-то укоренилось в самой сути жизни большинства американцев, которых он знал. Это было что-то из прошлого, вне времени и памяти, что всегда было им присуще, что содержалось в их крови и даже в воздухе, которым они дышали: такое ощущение, что любая жизнь без приносящей доход работы, любая жизнь, посвященная открыто и неприкрыто удовольствиям, праздности, каким-то формам досуга и удовлетворения собственных желаний, была жизнью подлой, неправильной и постыдной.

Теперь, внезапно пронзенный этим старым и непоправимым чувством вины, он вдруг нахмурился, засуетился беспокойно в кресле, а потом резко и сердито обратился к старой женщине, которая сидела с печальным видом и укоризненно глядела на него.

— Ну, так, все уже потрачено, все прошло, и ничего не исправить. А как вы думаете, что люди должны делать с деньгами? — раздраженно поинтересовался юноша. — Считать их, и целовать, и желать им спокойной ночи каждый раз, когда идут спать. И снова целовать и считать каждый раз, когда просыпаются, чтобы убедиться, что в ночи ни одна монетка не обрела ножки и не ушла от них? Так, что ли? Что с ними еще делать, во всяком случае, если не тратить? Вот вы, для чего вы живете? — спросил он с горечью. — Чего вы ждете? Вы экономите деньги, чтобы вам выбрали самый лучший и дорогой гроб, когда будут вас хоронить?

— Да, мой мальчик, но вы так много тратите на еду, напитки и девушек, — продолжала печально увещевать старушка. — Так много денег уходит на эти вещи…

— А почему бы и нет? — обиженно сказал Юджин. — Но может, вы могли бы сказать мне, на что еще мне тратиться? Вы можете предложить мне траты получше?

— Хотя бы не тратьтесь на тех девиц в кафе, — сказала она. — Они плохие… плохие, — они не принесут вам ничего, кроме несчастья и неприятностей. Ну, — сказала она, бодро вскакивая, — я возьму вас с собой сегодня утром и познакомлю с двумя красивыми девушками. Вы будете лучше с ними проводить время, чем с теми женщинами в кафе!

Они вышли и пошли по улицам старого города, полным оживленной утренней жизни, весело освещенным полупрозрачным, тусклым желтым светом зимнего солнца. Пока они шли по этим утренним улицам, Юджин заметил, что многие жители узнавали старую мадам и говорили с ней весьма уважительно. Иногда владельцы магазинов приветствовали ее из дверных проемов своих заведений, добродушно улыбаясь при виде маленькой старушки, почти бегущей быстрой рысью рядом с молодым человеком громадного роста. Иногда она слышала их смех и шутливые комментарии, которыми они перекидывались между собой, по поводу смехотворной несоразмерности этой странной пары; потом, повернувшись к молодому человеку, она хихикала рассеянно, но довольно и говорила:

— Ах-ха-ха! Они смеются над нами, мой мальчик. Они думают, что это очень смешно, ну, знаете, как мы смотримся вместе… Un grand garçon, eh? Правда же, большой мальчик? — спросила она у какого-то человека, стоящего в дверях магазина, который мерил Юджина взглядом с выражением добродушного удивления на лице.

— Mon Dieu! — вскричал мужчина. — Qu'il est grand! Il mange beaucoup de soupe![176]

Наконец они остановились перед небольшим магазинчиком дамских шляп, где старой мадам как раз изготавливали шляпку, и вошли внутрь. Тонко звякнул маленький колокольчик, возвещая об их появлении, и модистка с помощницей вышли из-за шторы, чтобы поприветствовать их. Модистка была красивая, по-видимому, опытная женщина лет тридцати, темненькая, с широким лицом и сильной, крепко сбитой, но при этом соблазнительной фигурой. Помощница была моложе, выше, беленькая и светловолосая. Обе были очень привлекательные девушки, и обе встретили его улыбками и возгласами добродушного удивления, которые он услышал еще на улице. Затем, в течение нескольких минут, небольшой магазин наполнился веселым, быстрым, легким щебетом трех женщин по-французски. Все, казалось, говорили одновременно, и все время смеялись, радостно и восторженно; он понял, что графиня опять расхваливает его придуманные заслуги перед двумя девушками, когда разобрал волшебную фразу «Нью-Йорк таймс». Обе девушки улыбались и поглядывали на него, а потом старшая, которая была владелицей магазина, подошла к нему, сравнила свой рост с его (она даже до плеча ему не доставала) и сказала с тихим изумленным хихиканьем:

— Mon Dieu! Qu'il est grand![177]

Младшая из двух девушек, смеясь, защебетала по-французски так быстро, что он ничего не понял, и графиня с тихим удовлетворенным смешком повернулась к нему, объясняя:

— Они говорят, что вы бы им пригодились, мой дорогой, чтобы достать коробки с верхней полки. Там слишком высоко для них!

— Mon Dieu, oui! — девушка помоложе и повыше, достав шляпу, которую она делала для старой графини, и поправляя в ней что-то, тут же ответила: — Он может помочь Элен с коробкой, а вы пока примерьте шляпку. Элен, — она позвала модистку, — может, ты покажешь мсье, где у нас коробки, и попросишь его достать одну для тебя?

Он последовал за Элен за занавески в заднюю часть магазина; две другие женщины проводили их смехом, болтовней и комментариями. На полке у задней стены магазина действительно были сложены в высоченные стопки шляпные коробки, но, когда он вопросительно посмотрел на Элен, она добродушно улыбнулась и ласково сказала:

— Mais non, monsieur. Nous ne sommes pas sérieuses. Attendez![178] — и, быстро забравшись на стул, сама потянулась за коробкой. Коробка же стояла почти вне досягаемости девушки, она коснулась ее, вытянув, как только могла, кончики пальцев, выбила ее с полки, коробка рухнула, и Юджин поймал ее в полете. Но и сама Элен была близка к падению. Она неуверенно зашаталась, пытаясь восстановить зыбкое равновесие, прильнула к нему, и он поймал и ее тоже. На мгновение он ощутил ее вес в своих руках. Он неохотно поставил девушку на пол, и пару секунд она еще стояла, прильнув к нему, ее ладошки нежно покоились на его руках. Затем, с тихим мелодичным смехом, она сказала:

— Oh, là, là! Qu'il est fort![179]

Они снова вышли, графиня тем временем как раз закончила примерять шляпку, и после очередного всплеска веселого и быстрого разговора Юджин со старой мадам направились к выходу. Когда он отворил дверь, колокольчик звякнул снова тонко и приятно; ему пришлось нагнуться, чтобы пройти через дверь. Он повернулся, чтобы сказать еще раз «до свидания»: две девушки глядели на него с веселыми дружелюбными улыбками. Юджину было так жаль уходить, что он хотел даже придумать какой-нибудь предлог, чтобы остаться. Элен выглядела такой сильной, умной и желанной, и она улыбнулась ему на прощание совсем по-дружески: он подумал, что, если он снова придет, она будет рада видеть его. Впрочем, он никогда не видел ее после этого.

И позже эти две девушки остались в его памяти, радуя его яркой, приятной теплотой: он думал об Элен много раз, вспоминал ее сильное соблазнительное тело и широкое, смуглое лицо; и гадал, что же потом происходило в ее жизни, вышла ли она замуж, и какие радости и горести принесло ей время.

Венцом взбалмошных фантазий графини стало адресованное Юджину письмо, которое он обнаружил в одно прекрасное утро. Письмо было написано твердым, женственным и совершенно незнакомым почерком. Графиня несколько раз говорила о великолепной аристократке, которая жила по соседству, в не менее великолепном замке, и с которой, очевидно, графиня очень хотела укрепить свое знакомство.

После того как юноша открыл письмо, его изумленному взгляду открылся следующий текст:

Деревня Морнэ представляла собой маленькое древнее поселение, похожее на тысячи других, расположенное рядом с воротами замка, от которого она и получила свое название. Слуга ждал их на станции за рулем автомобиля: они сели и быстро полетели через все поселение — плотное скопление старых серо-лимонных зданий с черепичными крышами (или изредка с соломенными), лавки деревенских бакалейщиков, сапожников, пекарей, которые сами были видны через маленькие мансардные окна; кое-какие хозяйственные постройки, мимолетный вид старого мощеного двора возле какого-то сарая, тележки, сельскохозяйственные орудия — маленькая живая вселенная, компактная, непрерывная, заканчивающаяся у края дороги, за которой почти сразу возвышались ворота поместья.

Они проехали через ворота, затем по длинной и величественной аллее из благородных деревьев и остановились перед огромным парадным входом в замок. Когда они приблизились, лакей быстро сбежал вниз по лестнице, открыл дверь автомобиля, поклонился, потом во главе с ним они вошли в холл, откуда были препровождены в большой салон, где их уже ждала хозяйка.

Маркиза де Морнэ была женщина лет шестидесяти, но судя по энергии и бодрости и по ее внешности она, казалось, была в самом расцвете сил. Это была чрезвычайно импозантная дама, высокая и сильная, как мужчина, почти гороподобная и невероятно впечатляющая. До сих пор Юджин был не слишком доволен французами, поскольку для себя составил их собирательный образ как людей среднего роста, мелких, смуглых и каких-то темных… Так что теперь он был потрясен, оказавшись лицом к лицу с женщиной столь грандиозного телосложения.

У нее было широкое, круглое лицо, гладкая, загорелая и совсем без морщин кожа, как часто бывает у крестьянок, глаза были круглые, яркие и проницательные, с многочисленными лучиками мелких морщинок в уголках. Густые жесткие седые волосы были тщательно зачесаны назад и убраны с широкого, низкого лба. У мадам были большие ступни, конечности, и все тело, и вообще все у этой женщины было сильное, крупное и энергичное, кроме рук. Ее руки были пухлые, белые, маленькие, на вид совершенно беспомощные, как у младенца, отвратительно несоразмерные с силой и энергичностью остального ее большого тела.

Мадам была одета в длинное коричневое платье, полностью закрывавшее ее от шеи до пят. Это был какой-то очень старомодный наряд, или, скорее, похоже, что он был вообще вне всякой моды, но тем не менее это был наряд великолепный. Простой, домашний и в то же время элегантный, очень подходящий для той необыкновенной женщины, которая носила его.

Во всех отношениях: будь то речь, тон голоса, жесты, взгляды, действия — эта женщина демонстрировала простой, могучий и очень способный характер. Ее решительное загорелое лицо было дружелюбным и в то же время проницательным и знающим; она встретила графиню очень сердечно, но было понятно по смешинкам в ее круглых, ярких глазах, что она отнюдь не добросердечная дурочка и прекрасно умеет постоять за себя в любых обстоятельствах.

Она ждала их, прямая и улыбающаяся, когда они вошли в большую гостиную: это была великолепная комната, не меньше двенадцати метров в длину, теплая, роскошная, хотя и обставленная лаконично и просто, не было вовсе ничего холодного или отталкивающего в ее восхитительных пропорциях.

Маркиза сразу же сердечно приветствовала графиню, протянув свою маленькую пухлую белую руку в дружеском рукопожатии, а после еще и поцеловав маленькую сморщенную старушку в сухую щеку. В знак уважения к молодому американскому гостю хозяйка Морнэ с самого начала говорила по-английски. Ее английский, как и все остальное в ней, был прост, ясен, прям; она говорила бегло, хотя и с сильным акцентом.

— О, как ваши дела, дорогая? — поинтересовалась маркиза, еще раз целуя старую мадам в щечку. — Как приятно видеть вас после столько годы! Сколько же время есть прошло, с тех пор как вы бывайт в Морнэ?

— Ах, маркиза, почти семь лет, — с готовностью ответила графиня, — последний раз (помните его?) я приезжала весной тысяча девятьсот восемнадцатого.

— Ах, да, — откликнулась та доброжелательно. — Теперь я могу вспомнить. Вы были здесь, когда многие из наших такой смелый Américains были расквартированы здесь в Морнэ… Мсье, — сказала она, как бы предваряя знакомство с Юджином этой отсылкой, и, обратившись к юноше, протянула ему пухлую маленькую ручку в любезном приветственном жесте. — Я есть так обрадована знакомству. Я приношу извинения за моего сына. Я знаю, что он будет так жалеть, что не повидать вас.

Юджин покраснел и, запинаясь, пробормотал слова благодарности. Маркиза, казалось, не обратила внимания на его смущение; закончив эти дружелюбные формальности, она снова с улыбкой повернулась к графине и спросила:

— И как же вы поживать, моя дорогая? Вы выглядите очень хорошо, — одобрительно сказала она, — и ни разу не старше, чем это есть быть в последний раз, что бы вы быть здесь. Я думать, — сказала она с улыбкой, как бы призывая молодого человека оценить и разделить ее дружелюбный юмор. — Я думать, графиня должна быть открыть… Как это вы ее называть, а? — она пожала плечами. — Секрет источника молодость, а?

— Ах, маркиза! — с готовностью залебезила графиня в ответ на реплику своей величественной собеседницы, очевидно, в восторге от этого знака дружеской близости. — Ах-ха-ха! Это так мило с вашей стороны так говорить, но я боюсь, я стала гораздо старше с тех пор, как мы последний раз виделись. Я познала много бед, — с грустью сказала она, — и, как вы знаете, маркиза, мое здоровье сильно пошатнулось.

— Non? — переспросила маркиза с вежливым любопытством. — Ах, я так жаль. Так жаль, — продолжала она с сожалением безупречно вежливым, но тем не менее показывающим, что здоровье графини или его отсутствие было на самом деле не так уж ей интересно. — Может быть, моя дорогая, это дурная климат здесь. Я есть думать, возможно, вы должны идти ехать на Юг в зимай — ах, мсье, — она продолжала с сожалением, обращаясь к Юджину, — вот как вышло, вы видеть Морнэ в такая плохая сезон года… Боюсь, вы можете быть разочарованы нашей страна. Но я надеюсь, вам удасться, и вы вернуться через некоторое время, когда весна. Тогда, я думать, вы легко согласны, что La France очень красива!

— Да, я бы с удовольствием, — скромно сказал Юджин.

— Ах, этот зимай! Этот зимай! — воскликнула маркиза со страстной неприязнью, скрестив руки на груди и с жаром обхватив себя, демонстрируя, как она мерзнет здесь, глядя через высокие французские двери на одну из тех великолепных, богатых панорам, которые можно найти во Франции: архитектуры гордого, но приятного и уютного пространства, в идеально пропорциональные размеры которого вынуждена вписываться даже сама природа. Из окна открывался вид на бархатный травяной газон, исчезавший в туманной дымке и аккуратно обрамленный с обеих сторон дымными плотными полосами принадлежащего маркизе парка. Ее проницательные глаза на мгновение пробежались по этим благородным видам с выражением замерзшего отвращения. Затем, изобразив легкое содрогание плеч и скрещенных рук, она повернулась и устало пожаловалась:

— Ах, этот зимай! Этот зимай! Иногда я думать, она вообще не собирайтся кончаться! Каждый дни, — презрительно воскликнула она, — это есть дождь, дождь, дождь! Весь зимай я не вижу ничего, кроме дождь! Отвернусь от окна, потом выглядайт — и там опять дождь! Я ложусь подремать, я встаю, я иду до своей кровать — снаружи всегда дождь! — она комично передернула плечами и, повернувшись к Юджину, с ноткой язвительного циничного юмора сказала: — Если так продолжайтся дальше, мы получать… Как у вас это говорится? — Ноевый потоп! Да!

Графиня сочувственно закудахтала в ответ на эту слезливую хронику горя и сказала:

— Ну а вы сами, что же, провели здесь всю зиму? Я думаю, вы себя чувствовали ужасно одиноко, моя дорогая, — продолжала она тоном, полным сочувствия. — Предполагаю, как вы, должно быть, скучали по своему сыну!

— Нет. Я есть бывать в Париже в течение двух недель в декабре, — возразила маркиза. — Но и там быть дождь тоже, — сказала она, пожав плечами с выражением комического отчаяния, а затем энергично добавила: — Нет! Я не чувствовать одиноко, если не идет дождь. Но когда идет дождь — это ужасно… Ну, — закончила она резко, почти сухо, отворачиваясь от серого пейзажа за окном, — давайте же усядемся здесь, где есть тепло!

Все еще скрестив руки на груди, она повела их к огню, который весело трещал в очаге в противоположном углу большой комнаты; они удобно уселись у камина, маркиза позвонила в колокольчик, сказала несколько слов дворецкому, и вскоре он вернулся со стаканами и графином старого хереса на подносе.

Некоторое время они сидели и вели милую светскую беседу о всевозможных вещах. Маркиза расспрашивала юношу об Америке, его пребывании во Франции, местах, которые он видел; снова говорила с сожалением об отсутствии сына, а также о большой дружбе и симпатии, которую тот испытывал к Америке и американцам после его путешествия туда с маршалом Фошем. Время от времени графиня с хитростью, которая была ужасно смешна и наивна в своем неприкрытом саморазоблачении, тыкала его тощим пальчиком и хриплым шепотом призывала:

— Задавайте же ей вопросы, мой мальчик. Вам нужно задавать ей вопросы и больше писать в вашем блокнотике. Это произведет хорошее впечатление!

И хотя Юджин видел по блеску хитрого веселья в острых глазах маркизы, что она заметила весь этот неуклюжий маскарад и что интрига ее гостьи, похоже, была совершенно очевидной для нее, он покорно, хотя и несколько неловко, слушался, почтительно задавая хозяйке Морнэ вопросы о возрасте и истории замка, протяженности поместья и так далее. Наконец, будучи ободренным скромным успехом этих начинаний и сочтя, что для подающего надежды молодого журналиста будет естественным показать разумную любознательность по поводу текущих дел в стране, куда он приехал, Юджин задал вопрос о нынешнем правительстве, в котором на тот момент лидером был Эррио и которое было преимущественно социалистическим.

Он сразу понял, что это была плохая идея, графиня резко, предупреждающе ткнула его пальцем в бок, но было уже слишком поздно. Было очевидно, что его вопрос произвел плохое впечатление на маркизу: впервые с момента знакомства все ее любезное и сердечное дружелюбие вдруг исчезло, ее лицо застыло, проницательные глаза засверкали сердитым блеском, она немного помолчала, а затем резко сказала с высокомерным нетерпением:

— Я не хотеть знать ничего об этих людей! Я не обращать внимание на все, что они там себе сказать! Они же дураки! Идиоты! — воскликнула она яростно. — Вы не должны верить ничего, что они сказать! Они есть предатели!.. Шарлатаны!.. Они являются ужасные люди, которые разорили и предали Францию!

В волнении она вскочила и прошлась через всю комнату.

— Вот! — воскликнула она, взяв со стола газету и вернувшись с ней к гостям. — Вот то, что вы должны читать, если вы хотите знать правда! — она сунула экземпляр газеты L'Action Française[180] Юджину в руки. — Этот газета — и только она один — скажет вам правду о том, каким образом дела идти сегодня во Франции. Ах, мсье, — сказала она серьезно, — вы не знать, и весь мир не знать… никто за пределами Франции не может знайт правду, поскольку эти ужасные люди держать контроль над пресс и говорят нашим газетам печатать любой вранье, который им нужно. Но вы прочитать вот это, мсье — вы обязательно прочитать это, — рассказывая, она постучала по газете тыльной стороной ладони, — и вы получите правда! Ах, что это за человек! — сказала она с мрачной, но полной восхищения усмешкой. — Видите ли, rédacteur это… Как это вы говорить? Редактор этой газета, Леон Додэ… Ах, он есть быть прав, как он быть прав! — продолжала она с удовлетворенным смешком. — Этот человек иногда бывать грубиян, оскорблять их плохими словами… Не всегда très gentil, не бывать всегда вежлив, но… — она снова тихо, мрачно засмеялась, — он быть прав! Он говорить чистая правда, называет их прямо, кто они есть — предатели, преступники, разрушители для Франция!

Она несколько секунд помолчала, а потом грубым от гнева и страсти голосом яростно сказала:

— Франция, мсье, это есть royaume. Это… Как это вы говорить? Монархия, королевство. Французский народ необходимо иметь король. Они есть потеряться, заблудиться без король. Они не могут управляться сами собой без король! Франции нет, и не может быть без король, мсье! — почти вскричала она. — И вот теперь Франции уже больше нет, с тех пор как монархия разрушиться от эти подлые негодяй, от эти предатель Франции. И больше никогда не быть такой страна Франция, пока они не вернуть на трон короля, на принадлежайший ему по праву трон, а эти мерзавцы, эти преступники быть отправиться на guillotine, гильотину, где им и есть быть место… Ох, не спрашивайте, не спрашивайте же меня ничто про эти люди, дорогой мсье, — воскликнула она с высокомерной страстью, — я не хотеть знать что-либо про они! Я плевать на они! Не обращать внимание на они! Они… Идиоты!.. Предатели!.. Преступники! — закричала она в гневе. — Вот вы почитать газету и найти там правду!

Она хрипло дышала, ее глаза разгорелись жестоким страстным пожаром. В этот момент, к счастью, вошел дворецкий, поклонился и тихонько уведомил свою госпожу, что обед подан. Эти слова напомнили сердитой мадам о том, что пора вернуться к своим обязанностям хозяйки: с почти комичной внезапностью она надела на себя прежнюю маску милостивой сердечности, дружелюбно улыбнулась гостям и защебетала с благожелательным добродушием:

— После ваша длинный путешествия и наша так много обсуждение, вы есть наверняка голоден? О да! — И она повела всех в столовую.

Когда они вошли, маленькая старая графиня снова толкнула своего молодого спутника в знак скрытого предупреждения и прошептала с нервным упреком:

— Вы не должны были спрашивать ее об этом, мой дорогой. Пожалуйста, не говорите больше при ней ничего о правительстве!

Столовая в замке представляла собой еще одну потрясающую залу, которая, как и все остальное, благородно воплощала в себе все те признаки силы и изящества, великолепия и простоты, тепла и деликатности, соединенных с поистине королевским достоинством, которые были характерны для этого периода французской архитектуры. Несмотря на холодный воздух комнаты (она, очевидно, довольно плохо отапливалась), сразу чувствовалось ее живое и благородное тепло.

Юноша, который ожидал этой встречи с огромным трепетом и тревогой, теперь почему-то чувствовал себя как дома, тронутый глубокой, спокойной и прекрасной радостью при виде благородной красоты и простоты замка. Даже в явно заметной хозяйской идее сокращения расходов, изношенной униформе слуг, которые совмещали различные обязанности, было что-то приятное, домашнее, знакомое; он обнаружил, к своему удивлению, что он теперь не чувствовал никаких признаков неловкости и беспокойства, которые он испытал, когда Джоэль Пирс пригласил его в свое огромное поместье на реке Гудзон и он в первый раз увидел жизнь великих американских миллионеров.

В поведении маркизы де Морнэ он не увидел того манерного стиля, еще более вычурного именно из-за своей мнимой привязанности к простоте — вульгарного высокомерия, которое он видел у богатых американцев типа Джоэля Пирса. Маркиза была проста, как старый башмак, энергична и сильна, как крестьянка, и идеально аристократична — она была великолепно, целиком и полностью самой собой, без капли манерничанья. Между тем это была женщина, за которой люди вроде Джоэля Пирса увивались бы изо всех сил, и кому они дали бы поистине королевский откуп, если бы тем самым могли купить для своих сына или дочери альянс с ее семьей.

Маркиза усадила Юджина рядом с собой, графиню — напротив, и они сразу начали есть. Еда была великолепной, причем к каждому блюду подавался отдельный сорт вина королевских винтажей из подвалов замка. Маркиза не оставляла никаких сомнений по поводу своего здорового аппетита; и все, что она делала, было проникнуто простым смыслом, теплом и разумной человечностью ее натуры. Она дала понять, что ожидает, что и ее гости от души поедят, а не станут стараться выглядеть за столом чересчур красиво и изящно в ущерб своему аппетиту.

— Когда кто-то есть быть такой юный молодой человек, — сказала она, с улыбкой поворачиваясь к своему молодому гостю, — он есть часто, часто голодать… эээ… голоден… Non? Она поднесла ко рту ложку с супом, проглотила ее содержимое и, со смаком промокнув губы, снова повернулась к Юджину и заявила ему просто и радостно:

— И это есть хорошо! Oui![181] Я есть считать, вам тоже понравится!

Повернувшись к графине, которая так и не притронулась к еде, она решительно осведомилась:

— Чего же вы ждать, моя дорогая? Разве вы не голодать? Вам нужно есть!

— Ах-ха-ха! — графиня залилась тихим нерешительным смехом, причем глаза ее были жадно устремлены на горячий дымящийся суп. — Вы знаете, моя дорогая, я на диете, которую мне назначил врач, «sang de cheval», только лошадиная кровь и больше ничего, знаете ли, — защебетала старушка, в то время как ее голодные глаза жадно обшаривали стол. — Я не ем почти ничего… на самом деле, моя дорогая, я не думаю, что мне стоит у вас обедать… — она жадно схватила кусок хлебца своей маленькой ручкой, похожей на коготь, разломила его с аппетитным хрустом и начала запихивать в рот, как голодное животное. — Ах-ха-ха! — бедная изголодавшаяся старушка засмеялась с почти истерическим восторгом и попыталась продолжать болтать с полным ртом хлеба. — Я знаю, что не должна… но у вас всегда такая вкусная еда, моя дорогая… — она подняла столовую ложку и жадно всосала в себя ее содержимое. — Ah, mon Dieu! mon Dieu![182] — журчала она восторженно. — Quel potage![183]

Вот так и проходил весь обед. С такой страстной жизнелюбивой хозяйкой, как маркиза, гостям нетрудно было следовать ее примеру; они покончили с супом, который был необычайно вкусным, сытным, по-деревенски приготовленным, в рекордно короткие сроки, и, словно бы их голод только увеличивался, питаясь вкусной едой, набросились на цыпленка. Цыпленок, который, казалось, почти весь состоял из превосходного жирного филе, был такой молодой, хрустящий, нежный, пухлый и сочный, что, казалось, почти таял во рту. Юджин сделал всего два или три восторженных укуса, и порции как не бывало. Увидев это, маркиза громким голосом, перекрывая его слабые и, надо признать, не слишком искренние протесты, приказала дворецкому:

— Encore du poulet pour Monsieur[184].

Второй цыпленок, еще более упитанный, хрустящий и нежный, чем первый, был немедленно подан к столу, а за ним последовали вскоре ростбиф и овощи. Юджин никогда в своей жизни не пробовал еды лучше, чем эта: фасоль, горох, говядина, все блюда, казалось, таяли во рту, как амброзия, как некий неземной эликсир, в тот момент, когда он откусывал их; с каждым блюдом также подавалось новое вино, и каждый раз более редкое, старше, богаче и вкуснее, чем прошлое. Дворецкий аккуратно подливал вино в бокалы, а Юджин все пил и пил эти великолепные вина, пока его сердце, ум и душа, и каждая жилка его тела не пропитались их славным теплом и ароматами. Они мало говорили, пока ели: на протяжении некоторого времени за столом не было никаких звуков, кроме хрустящего разламываемого хлеба, перезвона тяжелого серебра, звуков проглатываемого вина, тонкого звона бокалов и тихих, спокойных приказов, которые дворецкий отдавал своему помощнику, в то время как они быстро, умело и бесшумно двигались вокруг стола: казалось, они были всегда наготове и в состоянии прочитать гастрономические надежды и пожелания каждого гостя, еще до того как он успевал открыть рот и произнести их.

Маркиза ела со здоровой сосредоточенностью, время от времени кладя свой нож на стол, чтобы взять бокал и отпить щедрый глоток, после чего снова ставила бокал на место, решительно вытирала салфеткой рот и останавливалась на мгновение, тяжело дыша, с явным удовлетворением наслаждаясь едой.

Что касается графини, она ела как голодный волк: в то время как движения маркизы были сытыми и вальяжными, движения графини были почти отчаянно быстрыми и жадными, а ее острые алчные глазки блестели почти исступленной радостью. Она хваталась за бокал и выпивала его одним жадным глотком; время от времени казалось, что она была так взволнована разнообразием и обилием блюд на столе, что была не в состоянии решить, что же попробовать следующим. Она жадно тянула ручки во всех направлениях одновременно, а ее глаза то и дело метали на стол ненасытные взгляды; курица, мясо, овощи, салат, вино исчезали, как по мановению волшебной палочки, и снова появлялись благодаря услужливому дворецкому. И все это время бедная старушка хитро хихикала себе под нос и бормотала своего рода прерывистый, невнятный монолог:

— Ах-ха-ха! (хрусть-хрусть-хрусть) — и куска цыпленка как не бывало. — Mon Dieu! Как хорошо приготовлено! Ах-ха-ха! (огромный глоток) — и разом выпит бокал вина. — Mon Dieu! Mon Dieu! Такая пища! Такое вино! Mais oui! Mais oui!.. Un peu encore, s'il vous plaît! Quel boeuf! Quel boeuf![185]

Маркиза же, видя это, отставляла в сторону бокал, снова вытирала рот, глядела через стол на графиню и любезно спрашивала:

— О, вам это есть нравиться? Хорошо? Mais oui! Il faut manger![186] — говорила она, не особенно заботясь о приличиях, и снова принималась за нож и вилку.

К тому времени, как они взялись за сыр — зрелый, вкусный бри, маркиза де Морнэ достаточно подкрепила силы для серьезного разговора. Решительным движением поставив пустой бокал, она выпрямилась в своем кресле, вытерла рот, села прямо, сохраняя выражение полного удовлетворения на лице, а затем, повернувшись к американскому гостю, спросила:

— Вы наверняка знаете Паттерсона Т. Джонса — да? Он есть офицер — как вы это называете? Майор в américain армии.

Она произнесла эти слова с наивной уверенностью, что Паттерсон Т. Джонс — это имя, совершенно точно знакомое каждому американцу. Когда Юджин тем не менее сказал ей, что он не знал майора Паттерсона Т. Джонса, и признался, кроме того, что он никогда не слышал о нем, маркиза выглядел немного удивленной и разочарованной; потом ее проницательные глаза немного сузились, и она сказала мрачно:

— Вы знать, я очень, очень есть необходимость увидеть этот джентльмен снова. Я очень, очень есть необходимость знать, где он сейчас находится… Attendez! — сказала она резко, как будто ее внезапно посетила какая-то дельная мысль. — А может быть, если я показать вам это… Как вы это называете? Его фотографию. Вы его, возможно, узнать? Гийом! — она позвала дворецкого чуть более громким, приказным тоном. — Apportez-moi les photographies des officiers américains[187].

— Oui, madame[188], — тут же ответил дворецкий и ретировался из комнаты бесшумно и быстро.

— О да, — продолжала маркиза в мрачной задумчивости. — Я очень, очень есть необходимость знать, где майор Паттерсон Т. Джонс можно найти сейчас.

Дворецкий вернулся с несколькими большими квадратными фотографиями, поклонился и отдал их хозяйке поместья.

— Эээ, ну вот, вы видеть, — сказала она, взяв одно фото и указывая пальцем, — фотография быть есть сделана здесь, в эта самая комнате, на большой пир, который я закатывать для храбрых Américains в 1918 году, — сказала она с гордостью, тыкая в фотографию пухлым белым пальцем. — А вот и я! C'est moi, La Marquise![189] — воскликнула она весело и с удовлетворением рассмеялась, показывая на свою сияющую копию во главе длинного стола, роскошно обставленного столовым серебром, фарфором, льняными скатертями и целым лесом темных, старинных бутылок винтажных вин, очевидно, остатков незабываемого праздника. — А вот это, — сказала маркиза более мрачным тоном, снова указывая пухлым белым пальцем, — это есть майор Паттерсон Т. Джонс. Ну что, вы его знаете? — переспросила она еще раз.

Юджин смотрел на фотографию несколько секунд, а затем вернул ее маркизе, с сожалением признав, что не узнает в лицо Паттерсона Т. Джонса.

— Этот Паттерсон Т. Джонс, — заявила маркиза в ответ, медленно и с мрачной решительностью, — это есть джентльмен, который я оч-чень, оч-чень хочу видеть. Это является человек, — сказала она, — который взял мою фотографию… который сказал мне, что он есть в состоянии получить для меня, ах! Огромные, очень огромные деньги, если бы он только мог взять моя фотография в Америку, — она насмешливо рассмеялась, — и я иметь глупость дать ему эта фотография, и я слышать ничего от него с тех пор!

— А это… это было ваше собственное изображение, маркиза? Ваш портрет?

— Mais non, mon ami[190], — перебила она с нетерпением. — О чем я и хотеть говорить вам, это есть быть портрет, фотография маршал Фош. Знаете, там есть существовать только шесть такого вида фотография. Я как-то раз болтать с мадам Фош в тот раз, когда я бывайт в Париж — повидать эту фотографию в ее доме и говорю ей: «О, моя дорогая, что за прелестная фотография Le Maréchal[191] — мне нужно повесить такую же у себя дома!» И она тогда сказать мне: «Ах, я даже не знать, Матильда, он не любитель раздавать эти фотографии. И потом, у меня только три… но подождите же, посмотрим, что я смочь сделать!» И вот как-то вечером я быть приглашена ходить отобедать в их доме. И маршал говорит мне: «Матильда, зачем тебе моя фотография? Я тебе дать одну фотографию, и тогда все прочие девушки захотеть себе тоже такую! Я заставить свою жену ревновать, и миру конец! Я уже навоевался, зачем же мне начинать еще войну с собственной женой?» А я тогда ему отвечала: «А вы все-таки давать мне эту фотографию. Я же не одна из тех юных леди, чтобы заставлять ваша жена ревновать. Она сама захотеть подарить мне ее!» И тогда он сказал: «Bon, вот вам фотография»… И он давать мне эту фотографию, такую красивую, и написал мне на ней свое имя и надпись: «Матильде, старому товарищу и верному другу». И я привезти эта фотография, разумеется, с собой в Морнэ, когда я вернулась. — продолжала маркиза. — И тут майор Паттерсон Т. Джонс видит это, когда он есть бывать здесь, и говорит: «А сколько вы хотеть за эту фотографию Le Maréchal?» И я ему отвечать: «Ох, я не могу сказать. Мне как-то предлагать за нее десять тысяч франков, но я не стать продавать ее, потому что маршал, он сам лично мне ее подарить!» А майор Паттерсон Т. Джонс мне: «Ну, так вы давать мне эту фотографию, когда я возвратиться назад в Америку, и я продавать ее для вас!» И я его спросила, сколько он может выручать за эту фотографию, и он уверял меня: «О, я получать за нее двадцать тысяч франков, никак не меньше, а может, и больше!» Я еще переспрашивать у него, уверен ли он, и он мне сказал: «Mais oui! Absolument! Да, абсолютно!» — вот так мне отвечать майор Паттерсон Т. Джонс! И тогда я согласилась дать ему эта фотография и пообещала ему пять тысяч франков, если он продавать ее за двадцать. Ну и что же, он брать мою фотографию, он уезжать, и с тех пор, — горько заключила маркиза, — я слышать от него ничего, совершенно ничего.

— Ах! — презрительно вскричала графиня. — Le scélérat![192]

— Mais oui![193] — страстно согласилась ее собеседница. — Это возмутительно! Этот мерзавец иметь мою фотографию, у меня иметь ничего. И в последний раз, когда мадам Фош бывать здесь, она осмотреться, и, конечно, она сказала: «Но где же, моя дорогая, где же фотография, которую маршал дать вам? Я не вижу ее!» — сказать мне она. Что я есть быть в состоянии тут сделать? — продолжала маркиза отчаянным голосом. — Я не могу сказать ей, что я терять ее! Я не могу сказать ей, что я давать ее прочь американцу, который продавать ее для меня! Я не знать, что сказать. Все, что я могла сказать, это: «Я оставлять ее, моя дорогая, в Париже у моего сына Поля, когда я есть бывать там. Фотография есть пребывать у сына, но следующий раз, когда он приезжать в Морнэ, он привозить ее». Но когда она будет у меня в гостях снова, какую сказку я могу ей рассказать тогда? — горько спросила маркиза. — Ах! Этот scélérat! Этот Паттерсон Т. Джонс! Попадись мне когда-нибудь в руки этот джентльмен, я думать, он быстро вспоминать, кто я такая! — сказала она с блеском в глазах и мрачной ноткой в голосе, так что не оставалось никаких сомнений в решительности ее намерений. — Но разве это не возмутительно, мсье, — сказала она с добродетельным негодованием, которое выглядело теперь особенно смешно после того, как она наивно открыла гостям пример ее собственной скупости и жадности, — разве это не возмутительно, когда кто-то забрать фотографию, которую друг дал вам, и обещать вам кучу деньги для эта фотография, а потом вы не слышать от него ничего больше? Scélérat! Мошенник! Вор! — пробормотала она. — Я хотела бы, чтобы он мне попадись!.. Но теперь, мсье, — сказала она, внезапно обращаясь к нему с улыбкой одновременно победной и заискивающей, — я кое-что немного вам сказать. Вы, графиня говорить мне это, есть молодой журналист? Да?

— Ну, маркиза, — вспыхнул он и, запинаясь, начал было объяснять. — Я не могу сказать именно…

— Mais oui![194] — быстро вмешалась графиня. — Он написал много умных статей pour les grands journaux américains, n'est-ce pas? La tête, vous voyez[195], — прошептала она хитро, склонившись над столом и кивая в его сторону. — C'est très intelligent, n'est-ce pas?[196]

— Et pour Le Times?[197] — спросила маркиза. — Il écrit tout ça pour Le New York Times?[198]

— Mais oui, — бойко подтвердила графиня, прежде чем он успел ввернуть хоть слово. — Il est déjà bien connu. Moi, j'ai lu beaucoup de choses de sa main![199]

— Послушайте же! — начал Юджин, сердито сверкая глазами на продолжавшую лгать старушку. — У вас нет никакого права…

— Ah, oui![200] — перебила их маркиза, энергично кивая с удовлетворенным видом, коротко оглядев юношу и явно оставшись довольной. — C'est très évident! Il est intelligent! Bon![201] — продолжала она решительно, поворачиваясь к нему с видом человека, который только что решил, что и как он намерен делать. — А теперь, мсье, — сказала она, — я рассказать вам свою идею. У меня крупный госпиталь. Понятно? — переспросила она, с улыбкой глядя на его озадаченное лицо. — Я в нем есть… Как вы это называть?.. Le président — le directeur, n'est-ce pas?[202] Крупного госпиталь на Север — там мы иметь лечить много солдат, n'est-ce pas — так много раненых — les pauvres![203] — сказала она с искренней жалостью в голосе. — Les mutilés de la guerre…[204] И у нас только бывать очень старое здание, это не есть хорошо, не хватать места в нем, и оно совсем не современный. Так что, — добавила она просто, — мы строить другой здание — большое, современное, и, конечно, — заключила она, — мы есть иметь огромный необходимость в деньгах!

Она немного помолчала, сияя и с надеждой поглядывая на него.

— Мсье, — через некоторое время сказала она заискивающим тоном, с поразительным выражением наивного доверия на лице, — я есть думать, что если я говорю вам, сколько денег мы нуждаемся, — ее голос понизился до хитрого шепота, — вы в состоянии добывать их для нас. О, да!

Юджин с минуту смотрел на нее растерянно, не в состоянии ничего ответить.

— Но как, — пробормотал он наконец, — как, по-вашему, я смог бы это сделать? — прямо спросил он маркизу.

— Ах! — ликующе вскричала маркиза. — Да это же просто! C'est facile![205] — ее голос снова понизился до тихого, хитрого, конфиденциального шепота. — Вы же журналист, так? Вы пишете для grand journal américain «Нью-Йорк таймс». Так?.. Ну так я вам скажу, что нужно делать, — безмятежно продолжала она, — вы напишете статью для «Таймс». В ней говорить про этот крупный госпиталь, говорить про большой работы по реставрации… про бедных солдат… — les blesses, les mutilés[206]… — говорить, что во Франции ничего нет, она такой бедный. Нет денег, бедный народ, все потерять, а у вас, вы скажете, такие богатства, богатые Américains, нельзя позволить этой великой работе пропадать. Нужно помогать бедным солдатам… Нужно собирать деньги на госпиталь! Понимаете? Я могу показать вам, — вскричала она с уверенным смешком, — если вы хотеть, я даже набросать вам черновик. И все, что вам останется сделать, это выполнять la traduction — как вы это называть? — ах, да, перевод.

— И сколько же вы хотите?

— Un million de francs[207], — сказала она беззаботно, как будто это была в самом деле сущая безделица. — Для Américains, что это есть? Пуф! Ничего! Mais pour les Français…[208] Ах! — грустно сказала она, — для французов это есть бывать слишком большая сумма.

— Un millionaire américain[209] — он увидать вашу статью и скажет, что, конечно, нельзя давать погибнуть такой великой работа. И он выпишет чек, разом на вся сумма, а потом, — ее удовлетворенная улыбка засияла ярче, — он отправит мне этот чек, да? Он выписывать чек маркизе и отправит его мне. — Она несколько секунд помолчала, триумфально улыбаясь Юджину; потом наклонилась к нему и заговорила тихим, доверительным, полушепотом: — И я вам обещать, что я сделать тогда… Вы писать статью и добывайт для нас деньги… И я отдавать вам соро… эээ… двадцать пять процент — non?

Пока Юджин продолжал смотреть на нее с широко открытым от удивления ртом, она выпрямилась, с безапелляционным удовлетворением кивнула головой, а потом сказала уверенно и по-деловому:

— Ну вот. Это есть решено, — она решительно встала из-за стола, все гости последовали ее примеру. — Вы есть ступать за мной. — сказала она, выходя из столовой и приглашая следовать за ней. — И я вам дать… как это говорится у вас? Я есть дать вам факты.

Она уже ушла, прежде чем он смог выпалить несколько слов, рассерженных и протестующих. Графиня подскочила к нему, резко тыкая его тонким пальчиком и бормоча одновременно с упреком и мольбой:

— Продолжайте, мой дорогой! Продолжайте! И вы должны задавать больше вопросов! Не сидите же молча! Это произведет хорошее впечатление. И используйте почаще свой блокнотик, — шептала графиня хитро. — Вы должны больше писать в нем, когда она говорит с вами!

— Нет, послушайте! — яростно взорвался Юджин. — Я не собираюсь ничего писать. Я устал от этих глупостей! Я не собираюсь больше быть участником ваших проклятых интриг и не собираюсь больше общаться с этой женщиной. Напротив, я собираюсь сказать ей, раз и навсегда, что не буду писать ни одной статьи ни в «Таймс», ни куда-либо еще!

— О, мой мальчик, — умоляюще зашептала старуха. — Вы ведь этого не сделаете! Пожалуйста, не говорите такие вещи, я прошу вас!.. Подумайте, что это значит для меня, — прошептала она, — я так бедна, так несчастна… Много лет я ждала возможности увидеть эту женщину… Это значит для меня так много, а для вас так мало! Пожалуйста, будьте вежливы с ней, мой дорогой, это только на некоторое время. Вы будете свободны уже в ближайшее время. Ну какое это вообще имеет значение для вас? У нее есть свои задумки, свои интриги, как и у всех остальных… Ну хорошо, молчите, если вам уж так хочется, но прошу вас, будьте вежливы с ней, ради бога; притворитесь, будто слушаете. Вы ведь не можете мне все испортить сейчас!

— Ладно, — пробормотал он мрачно. — Я буду слушать, но будь я проклят, если ради всей этой ерунды напишу хоть что-нибудь в этот чертов блокнотик.

Когда они вернулись в гостиную, маркиза уже обложилась кучей писем, папок и описательных циркуляров из учреждения, которое она патронировала. Они уселись вокруг камина, и им подали кофе и алкогольные напитки, к тому времени, как маркиза закончила описание проекта своего госпиталя, серый свет краткого зимнего дня быстро растаял, и подошло время прощаться и уезжать.

Но прежде чем гости уехали, она устроила им небольшую экскурсию по замку, показав портреты своих предков, огромную спальню с не менее огромной, увенчанной золотым балдахином, кроватью, где король Генрих IV спал во время одного из своих визитов в этот замок. С тех пор, разумеется, на ней никто не спал, комната стояла все время запертой, за исключением таких вот «музейных экскурсий».

Их последним пунктом посещения перед отъездом была библиотека: приятная, уютная и теплая на вид комната рядом с гостиной, по которой, впрочем, было видно, что в нее редко заходят. Маркиза улыбнулась, увидев, с каким жадным любопытством Юджин смотрит на множество полок, заполненных книгами, поражающими дорогой элегантностью и яркими цветами переплетов.

— Вы любите читать, а?

Юджин ответил ей, что любит. Она улыбнулась и равнодушно произнесла:

— А я не очень люблю. Мне делается скучно, когда я есть долго читать.

Он задал ей несколько вопросов о некоторых современных французских писателях: Пруст, Андре Жид, Ромен, Кокто и проч. На мгновение ее лицо ожесточилось и приобрело тот же высокомерный вид, как тогда, когда он спросил ее о правительстве.

— Я есть знать ничего об этих людях. Да, я слышала о некоторых из них. Но я никогда не есть читать их. Во Франции больше нет хороший литература. Последний, что у меня есть здесь, — она кивнула на полки, уставленные книгами, — это есть Поль Бурже. Впрочем, я и его не читать.

Через несколько мгновений они попрощались и уехали из замка. Дождь пошел снова, тусклый серый свет почти пропал, и, поскольку обратно для них не было никакого подходящего поезда, маркиза поручила своему водителю отвезти их в Блуа на машине.

Во время поездки обратно в город он редко заговаривал с графиней. И она, как будто признавая нетерпение, усталость и неприязнь, которые он испытывал по отношению к ней ближе к концу их кратких и странных отношений, тоже молчала. Когда они вернулись в гостиницу, он коротко сказал ей, что он устал и собирается пойти в свою комнату, чтобы вымыться и немного отдохнуть перед ужином.

— Ну конечно, мой дорогой, — мгновенно сказала она. — Конечно, вы должны. Я вижу, что вы устали. Может быть, — добавила она тихо, — я смогу увидеть вас снова, когда вы спуститесь?

— Конечно, сможете, — сказал он коротко, почти сердито, тоном, полным раздражения и беспокойства, которое пробудило в нем слишком долгое общение со старой мадам.

— До свидания, дорогой. Отдохните как следует. Вам это нужно…

Когда Юджин добрался до своей комнаты, он снял пальто и ботинки, лег на кровать и мгновенно заснул. Когда же он проснулся, то обнаружил, что спал почти три часа и уже восемь вечера. Уже опоздав на ужин, поспешно умывшись и одевшись, он спустился вниз, но не обнаружил никого, кроме жены владельца за стойкой. Еще до того как Юджин хотел спросить ее, где графиня, женщина, улыбаясь, сообщила ему, что старая мадам уехала и уже села на поезд обратно в Орлеан.

— Mais elle vous a remis de très affectueux adieux[210], — сказала женщина с улыбкой. — Elle vous a fait des grands compliments[211].

И в то мгновение, когда он понял, что она уехала, он почувствовал странное, смешанное чувство жалости, потери и сожаления. Он вспомнил вдруг краткость и раздражение своего прощания и что-то одинокое, грустное, невысказанное в глазах старухи, когда она прощалась с ним. Старое знакомое чувство одиночества накрыло его снова, он ощутил ту утрату и горе, которые чувствует человек, когда кто-то, кого он давно знает, уходит от него.

Сыграйте нам мелодию на нераздолбанном спинете, и пусть звонят колокола, пусть звонят колокола! Дайте музыку немедленно: сыграйте нам мелодию на нераздолбанном спинете. Не нужно эхо забытой мелодии, не нужно выбивать музыку из старых сломанных клавиш, не нужны призраки увядших перезвонов на пожелтевшей деке, но сыграйте нам мелодию на нераздолбанном спинете, играйте веселую музыку, какую играли на нем, когда инструмент был новым, позвольте нам узреть Моцарта, играющего в гостиной, и дайте услышать звучание дамских голосов. Но более того, разбудите суету забытых улиц, дайте услышать их звуки вновь — не заглушенными и не измененными временем, в среду утром бросьте луч света на третий крестовый поход и в обычный день позвольте нам взглянуть на Афины. Дайте послушать звучание голосов греков, и внимательно за ними понаблюдать: действительно ли они все были такими мудрыми и красивыми в десять часов утра, разрешите посмотреть, были ли у них у всех конечности идеальными, их жесты — серьезными и величественными, также дайте понюхать их пищу и поглядеть, как они едят, и услышать хотя бы один раз звук колеса на улице. Нужна текстура этих четырех забытых моментов.

Дайте нам звуки Древнего Египта в простой будничный день, позвольте услышать голос фараона Менкаура и слова Сеннуи[212], и перекличку возделывающих хлопок рабов. Разрешите послушать многоголосье и случайные звуки жизни этих древних народов: приветствия на улице, голоса домохозяек и торговцев. И дайте послушать смех женщины в шестнадцатом веке.

Волчий вой всегда будет неизменным; звук колеса всегда будет неизменным; и цокот копыт лошади на дорогах во все времена будет неизменным. Но сыграйте же нам мелодию на нераздолбанном спинете, и дайте услышать голоса рыцарей за ужином. Крик человека своей собаке и лай собаки в ответ, понукание пахарем лошади и ответное фырканье, и шум охоты, и звук текущей воды всегда будут неизменными.

По водам жизни, по времени, по времени. Играйте нам мелодию на нераздолбанном спинете и позвольте послушать настоящий шум старых ярмарок, дайте нам перенестись назад сквозь наши воспоминания и сквозь воспоминания нашей расы, дайте снова прожить миллионы забытых моментов наших жизней, дайте посмотреть на бедняков, сидящих в своих каморках в 1597 году, и дайте взглянуть на средневекового богача, стоящего спиной к камину, в то время как его жена вяжет у стола, и дайте нам подслушать их повседневные разговоры.

Разрешите нам посмотреть на людей, которые строили дома Олд-Франкфорта[213], увидеть, как они работали, и понаблюдать за ними, сидящими на обтесанных бревнах, пока они едят свой ланч, позвольте послушать их разговоры и звуки их голосов. Распустите ткань ушедшего времени, восстановите миллион маленьких нитей случайных подробностей, пока секунды не станут седыми, яркими и пыльными под живым светом, и мы увидим простые невымышленные лица людей; позвольте нам очнуться и услыхать людей на улицах, и увидать, как Тобиас Смоллетт[214] проходит мимо нашего окна.

Тогда сыграйте нам мелодию на нераздолбанном спинете, пусть время будет как дорога в Лондон, а мы — путниками на ней, и позвольте нам войти в Лондон и узнать, что за год сейчас там, на Майл-Энд-роуд, пусть будет темно, и дайте нам войти в Лондон в темноте, и услышать человеческие голоса, и посмотреть, сможем ли мы понять их, а потом дайте нам узнать, что нынче за год, найдя место для ночлега, разрешите понаблюдать, увидят ли в нас что-то таинственное, и не убегут ли от нас.

Но бывают времена еще более чуждые, времена более странные, чем времена молодых рыцарей и лошадей, и звуков пирующих таверн. Самое далекое время — это время вчерашнее: период ранней истории Америки, это голоса людей на Бродвее в 1841 году, это звуки уличного движения в Де-Мойн в 1887 году, это пыхтящие двигатели ранних поездов в Балтиморе в 1853 году, это лица и голоса первых американцев, которых поглотила дикая глушь и спрятала от нас, их лица — тайна, а жизни — более темны и чужды, чем жизни англосаксонских тэнов.

Время прелестное — это время тучности и ярких цветов, это эльфийское время календарей и грустное, таинственное время первых фотографий. Это время ранних литографий, это время, когда слово было зеленым, красным и желтым. Это время красного амбара и ветряной мельницы, и дома о семи тысячах фронтонов[215]; это время зеленых лужаек и голубых небес, и белых экскурсионных пароходов на реке, и знамен, и вымпелов, и транспарантов, и веселых коричнево-белых сигнальных флажков, и духовых оркестров, и радостного смятения всех людей, которые кричат: «Ура, ура!»

Это время, когда мальчик катит обруч по розовой дорожке, и мама в капоте и с муфтой, и с пышным турнюром, и папа в котелке; это время мира и изобилия, и ярких цветных полос, и железного оленя. Это время продавцов громоотводов и летних пансионатов, это время Фермера-Деревенщины и бродяги Дасти Родоса, это время, когда мальчики начинали курить и катились по наклонной; это было прекрасное время. Это время приманок и ловушек коварного большого города и Великого Белого Пути[216]; это время ошибок, которые ждут невинную деревенскую девушку со старомодным воротничком-стойкой и тонкой талией; это время «Дворцов греха, или Дьявола в Светском Обществе»[217]; это время Тендерлойна[218], гнезд порока; это время раззолоченных заведений с зеркалами и мягкими коврами, где играло механическое пианино и пили шампанское, и мест высокого класса и мадам, которые не потерпят никакого неджентльменского поведения; время девочек, которые носили вечерние платья и были настоящими леди.

Это время оперы и театральных шоу, и конных скачек, и поздних веселых ужинов в отделанных орехом столовых; это время элегантных дам в длинных перчатках на обнаженных руках и валлийских гренок на жаровнях; это время Четырехсот[219], время великих семей миллионеров — Вандербильтов, Асторов, Гоулдов; это время напудренных лакеев и бешеных чаевых в двадцать долларов; это время Ньюпорта[220], и красных ковровых дорожек прямо на тротуарах, и огромных особняков на Пятой авеню, и великолепных раззолоченных, обитых плюшем мраморных залов; время заграничных аристократов-проходимцев (лондонским газетам просьба растиражировать).

Это время женственного щеголя и шепелявого ишака («О, Перси, я ударю тебя по запястью, ты неотесанный, грубый тип, ты!»); это время классных пижонов, которые носили английскую одежду и манжеты на брюках («Эй, мистер! Как там в Лондоне, дождик идет?»), которые никогда не делали ничего в своей жизни, кроме как тратили деньги своих стариков, никогда в своей жизни не делали хоть какой-нибудь, даже самой плевой, честной работы и не стоили даже пороха, потраченного, чтобы их застрелить… («И если такой сукин сын вздумает позабавиться с какой-нибудь из моих сестер, я из него мигом весь дух вышибу!»)

И те песни, которые пели тогда, были старые и милые, эти песни были как нездешние красавицы, и люди, сидевшие тогда на крылечках в сумерках, слышали (о, как сладко и душевно!) местный квартет, поющий «Сладкую Эделайн»; песни, которые они пели тогда, были вроде «Дейзи, Дейзи, дай мне свой правдивый ответ!»[221]

Это время причалов и снующих туда-сюда судов в гаванях, телег в доках, штабелей бочек и кег с ромом и патокой. Ныне забыты столбы яркого дыма над Манхэттеном. Где утраченные лица тех, кто шел с нами по Бруклинскому мосту, где рассекаемая носом корабля рябь, где гордые забытые суда?

По водам жизни, прежде чем мы узнали, что должны умереть, прежде чем мы увидели лицо нашего отца, прежде, чем мы принялись искать следы от его башмаков по водам времени (волна! волна!), прежде чем мы увидели тени в призрачных лесах, прежде чем потерянные моменты жизни ожили снова, прежде чем тени обрели плоть. Кто мы, что должны следовать по стопам царя? Кто мы, у которых не было никаких царей, чтобы следовать за ними? Мы люди без царя. Разве мы оставили тени на забытых стенах? Разве мы пересекли бегущие воды и жили в течение семи безвременных лет с колдуньей? Разве потом мы найдем собственного сына, и разве он может признать нас?

Смогут ли ваши голоса открыть ворота моего разума? Должен ли я признать тебя, хотя я никогда не видел твоего лица? А ты, в свою очередь, признаешь ли меня и назовешь «сыном»? Отец, я знаю, что ты жив, хотя так и не нашел тебя.

Утром, в чужой стране, будь то скорбные равнины Венгрии или какая-то тихая площадь с домами в стиле короля Георга в необъятном спящем Лондоне, он просыпается и думает о доме; или в каком-то маленьком провинциальном городке Франции он ночью вскакивает и пробуждается ото сна, он вскакивает в живой, задумчивой тишине ночи, потому что вдруг ему кажется, что он услышал родные звуки Америки и дикой глуши, которые живут в его крови, его сердце, его мозге, в каждом атоме его плоти и крови, то, из-за чего он с трудом дышит, то, что сводит его с ума невыносимой и безымянной болью.

И что это за звуки? Это воющий свист одного из тех колоссальных американских двигателей, который рокочет через весь континент ночью. Это звук голосов на городских улицах — жестоких, громких, жаргонных голосов, полных насилия, юмора и безрассудства, теперь более сильных и более отдаленных, чем звуки Азии. Это звуки, которые доносятся ночью из гавани Манхэттена, — изумительная и захватывающая музыка путешествия, тайны, радости, с могучим оркестром трансатлантических лайнеров, хриплых маленьких буксиров, паромов и сигнальных катеров, эти звуки, которые доносятся из залива, из темной необъятности ночи, и пронзают все нутро слушателя.

Потому что это всегда будет одной из бессмертных и наполненных жизнью вещей на земле, это будет вечным и неизменным фактом о том городе, чьим единственным постоянством является изменение: всегда будут большие реки, протекающие вокруг него в темноте, реки, ограничившие так много безымянных жизней, реки, окружившие столь многие изменения, окольцевавшие глушь, оградившие столько трудных, блестящих и удивительных жизней, столько боли, красоты, уродства, столько вожделения, убийств, пороков, любви и дикого ликования.

Они построят еще более огромные двигатели, еще более грандиозные небоскребы, но реки всегда будут течь — днем ли, ночью ли в темноте, высасывая из глуши, из маленьких родников воду для своих королевских величественных приливов, омывая и обтекая берега сказочного города, и все тихие звуки тиканья времени, и все миллионы жизней и смертей города. Реки будут течь всегда, и всегда будут огромные корабли на волнах, всегда громкий визг сигналов в устье гавани, и каждую ночь тысяча человек будет умирать, в то время как река, навсегда река, темная вечная река, полная странного тайного времени, будет смывать и уносить грязь города, становиться густой и темной от его отбросов и будет течь мимо нас, мимо нас, в море.

Он просыпается утром на чужбине, и он думает о доме. Он не может успокоиться, его сердце полно дикой болью и одиночеством, он спит, но в' то же время он знает, что спит, он слышит темноту и таинственный период времени вокруг себя; в древних городах густой переливающийся перезвон огромных колоколов собора разносится в темноте, но через его больной и не дающий забытья сон прорываются звуки и воспоминания об Америке: сейчас почти рассвет, лошадь повернула на его улицу, а в Америке раздается стук колес, одинокий цокот копыт по пустынным тротуарам, молчание, а потом громыхание бидона.

Он просыпается утром в чужой стране, он с трудом вдыхает мягкий, как шерсть, воздух Европы: серый, как шерсть, воздух увивается вокруг него, как живое существо; проникает в его сердце, живот и все внутренности; насыщает медленные, важные движения людей; впитывается, стекая с промокших небес, в землю, в тяжелые здания, в конечности, сердца и мозги людей. Он впитывается и в дух бродяги-путешественника; его сердцу становится скучно, оно наполняется серым, усталым отчаянием, болит от голода, от тоски по американской глуши, по завыванию колоссальных ветров, кусачему блеску прозрачного, холодного воздуха, шуму, смятению и дикому ликованию. Но влажный, похожий на шерсть, воздух наматывается вокруг него, и нет никакой надежды. Это было так с Вильгельмом Завоевателем; это было так с Кловисом и Карлом Молотом; это было так с Аттилой; это было так с Хенгистом и Хорсом; это было так с Верцингеториксом и Юлием Агриколой.

Это остается так и сейчас; это Всегда будет так. Так было в Радостной Англии и в Веселом Париже; и там редко бывали веселы, и радостны тоже бывали нечасто. Влажный, похожий на шерсть воздух в Мюнхене; и в Париже; он окружает Руан и Мадам Бовари; впитывается в Англию; насыщает вареную баранину и брюссельскую капусту; попадает в Хаммерсмит в воскресенье; задумчиво повисает над Блумсбери, и частными отелями, и Британским музеем; он впитывается в землю Европы и сохраняет траву зеленой. Этот воздух всегда был там; он всегда там будет. Глаза путешественника наполняются скукой и сумасшествием; он не может спать, если перед его закрытыми глазами не проносятся призраки воспоминаний; его мозг перегружен и устал, он непрерывно бьется в тюрьме черепа, не переставая ни на секунду.

Годы идут в его мозгу, голос отца звучит в ушах, в ритме его пульса, в токе его крови бьют тамтамы. Живой прах его предков хранится в его памяти: двести миллионов людей идут в его костях; он слышит вой ветра в забытых карнизах; он не может спать. Он ходит по полночным коридорам; он видит глушь, залитые лунным светом леса; он гуляет по проплешинам на освещенном лунным светом жнивье, он теряется, он никогда не был в этом месте, но он дома. Его сон населен мечтами о времени; провода пульсируют и бьются над ним в бледном пространстве, они гудят в полуденном зное.

Рельсы проложены по тысяче километров золотой пшеницы, рельсы петляют по горам, извиваются через желтые глиняные карьеры, они входят в тоннели, высятся на сваях средь болот, они обнимают обрывы и бегут по берегу реки, они пересекают равнины с пылью и грохотом, они мчатся через равнины и скучную сосновую поросль к морю.

Потом он просыпается утром на чужбине и думает о доме.

Он едва осознавал, как долго он оставался в Туре, подвешенный, застывший в этом отрезке времени и воспоминаний, он, казалось, отделился не только от бесконечных отношений, которые связывали его с прошлым, но от всех проектов и идей, которые он придумал на будущее. День за днем он оставался в своей маленькой комнатке над мощеным двором гостиницы; там же он ел еду, выходя лишь с наступлением темноты, чтобы поесть и выпить в кафе, гулял по улицам, один или два раза посещал местных проституток, и, наконец, возвращался в свою комнату, чтобы писать яростно, на протяжении многих часов, чтобы затем, вытянувшись в постели, пригвоздить себя к скале чуткого сна, и вновь переживать огромные, бескрайние образы ночи, в беспокойном, коматозном, гипнотическом состоянии.

Однажды утром он проснулся в шоке от осознания и предчувствия какого-то бедственного невезения. В первый раз за несколько недель ему пришла в голову мысль о состоянии его финансов, он ощутил какую-то тревогу, беспокойство о будущем. Он пересчитал свои деньги с лихорадочной поспешностью и обнаружил, что у него осталось всего лишь меньше 250 франков. Несколько секунд он сидел на краю кровати, держа маленькую пачку банкнот в руке, ошеломленный и сбитый с толку неожиданным осознанием того, что его финансы исчерпаны, и совершенно не зная, что делать. Ему как раз должны были выставить счет за неделю пребывания в гостинице; он тотчас же отправился к администратору и попросил его. Еще один поспешный подсчет сказал ему, что, когда он заплатит по счету, останется менее двадцати франков.

Он никого не знал в Туре, к кому он бы мог обратиться за помощью, один взгляд на безупречное, полное холодной учтивости женское лицо, жесткое, темное, типично галльское, за стойкой отеля — базальт глаз, сросшиеся брови, — рассказал ему, что он скорее выжмет молоко и мед из булыжника, чем извлечет хоть грамм милосердия и помощи из ее гранитной твердой души. Мадам сдвинула брови, черные глаза холодно сузились, полные жесткости и недоверия: еще до того, как Юджин заговорил, он увидел, что она прочла по его лицу историю его взбалмошной расточительности и что с этого момента ее подозрительная, жестокая, жадная душа отвернулись от него с той добродетельной неприязнью, которую такие люди чувствуют по отношению к безденежным клиентам. И потому, когда он заговорил, он вынужден был сказать ей, что уезжает в тот же день, она бесстрастно склонила смуглое черствое лицо, ответила: «Oui, мсье», и спросила, не будет ли он любезен освободить свою комнату к полудню.

Юджин приехал на железнодорожную станцию и посмотрел таблицу тарифов и расстояний. На протяжении всего периода его пребывания в Туре — на самом деле на протяжении всех его странствий, с тех пор как он покинул Париж, — он был смутно уверен, что в целом он двигался в направлении Прованса, Марселя, то есть на Юг Франции. Теперь же молодой человек сверился с картой и обнаружил, что сбился с этого курса на несколько сотен километров и двигался куда-то на юго-запад, по направлению к Бордо, Пиренеям и Испании. Он было решил сесть на поезд в Бордо — в открытке от Энн, отправленной по почте из Каркассона, девушка сообщила ему, что они ехали в Биарриц. Быстро поглядев тарифы, он, однако, убедился, что его оставшихся денег не было достаточно даже для того, чтобы просто доехать до Бордо, и тут он почувствовал, что его положение стало более отчаянным, чем когда-либо. Он никого не знал там, и у него не было надежды встретить кого-нибудь, кого бы он знал. Он обнаружил также, что самый дешевый билет в Париж — по тарифу третьего класса — стоил около тридцати четырех франков, почти вдвое больше, чем у него было.

Наконец, с чувством злобной радости — ибо, как ни странно, растущее осознание его тяжелого положения и темные, жесткие глаза французов, устремленные на него с выражением скупого недоверия, теперь пробудили в нем ликующее безразличие и желание громко и от души рассмеяться, — подумал он об Орлеане и графине.

Он обнаружил, что его финансов было достаточно для покупки билета третьего класса в Орлеан, который стоил около семнадцати франков, и что поезд отъезжал от станции через час. Вернувшись в отель, он в бешеной спешке упаковал чемодан, закидывая внутрь одежду и утрамбовывая ее ногами, поехал на станцию в конном омнибусе отеля и час спустя уже возвращался в Орлеан.

Это был конец марта: пасмурный день, с тонкими, серыми облаками, неопределенным молочным сиянием света; поля и земли, леса, еще голые, сочились влажным, размороженным плодородием, которое говорило о весне. На пути вверх в горы начал падать снег, краткий шквал больших, влажных хлопьев, которые таяли, пока падали… он вскоре закончился, и солнце пробилось сквозь облака тонкими, колеблющимися порывами света.

В купе не было других пассажиров; он сидел, глядя в окно на мокрые поля, и время от времени, представляя себе одновременно испуганное и хитрое выражение на лице графини, когда она увидит его, взрывался дикими, внезапными возгласами и смехом, который громко отдавался эхом, перекрывая равномерный стук колес.

Был полдень, когда Юджин приехал в Орлеан: он взял тяжелый чемодан и пошел, прихрамывая, через всю привокзальную площадь, пару раз остановившись, чтобы дать отдых ноющим рукам и перехватить ручку чемодана. На входе в отель он нашел Ивонн у стойки. Она подняла глаза от книги, когда он вошел, и ее смуглое лицо сделалось суровым, полным недоверия и холодного удивления, когда она увидела его.

— Мсье вернулся? Опять хотеть у нас остановиться? — спросила она, глядя на его чемодан. — Вы хотите забронировать номер?

— Я еще не знаю, — беззаботно сказал он. — Я узнаю буквально в течение нескольких минут. А сейчас я хотел бы поговорить с графиней. Она здесь?

Она несколько секунд не отвечала, ее черные брови собрались у переносицы, а глаза сделались заметно тяжелее, холоднее, более недоверчивыми, когда она посмотрела на него.

— Да. Я думать, она в своей комнате, — сказала она наконец. — Я сейчас велю посмотреть… Жан! — резко крикнула она и позвонила в колокольчик.

Появился носильщик, вздрогнул от неожиданности, когда увидел юношу, а затем сердечно улыбнулся и дружески поздоровался с ним. Затем он вопросительно повернулся к Ивонн. Она заговорила сухо, отрывисто:

— Dites à Madame la Comtesse que Monsieur le jeune Américain est revenu. Il attend[227].

— Mais oui, monsieur[228], — коротко ответил носильщик, поворачиваясь к нему. — Et votre bagage? — он вопросительно посмотрел на чемодан. — Vous restez ici?[229]

— Je ne sais pas. Je vous dirai plus tard. Merci[230], — сказал он, в то время как носильщик ухватил его чемодан и поставил его за конторку.

Швейцар отправился передавать сообщение. Ивонн вернулась к своим книгам, а Юджин ждал, расхаживая по коридору в состоянии нервного восторга, пока не услышал голос старухи, резкий, пораженный, взволнованный: она говорила со швейцаром этажом выше. Затем он услышал, как она спускается по лестнице, повернулся, увидел ее резкое, любопытное, испуганное лицо и энергично потряс ее маленькую ручку-коготь в ответ на ее неопределенное и явно неохотное рукопожатие, прежде чем она успела пробормотать приветствие:

— Но что… почему? Что привело вас сюда? Я думала, вы вернулись в Париж, думала, что вы сейчас там… Где же вы были? — резко спросила она.

— В Туре, — ответил он.

— В Туре! Но что вы там делали все это время?.. Что с вами случилось? — подозрительно спросила она.

— Ах, графиня, — сказал он торжественно, — это длинная история.

Потом намеренно, гротескно преувеличив значительность и тяжесть паузы, он понизил голос и хрипло прошептал:

— Я попался в лапы грабителям!

— Что? — переспросила она дрожащим голосом. — Что вы говорите?.. Вы имеете в виду, что приехали сюда… что у вас не осталось… сколько денег у вас осталось? — резко спросила она.

Он сунул руку в карман брюк, порылся там и вытащил несколько мелких монет: четыре двухфранковых, один франк, две по двадцать пять сантимов, десять и пять сантимов…

— Вот и все, — сказал Юджин, пересчитав их. — Девять франков шестьдесят пять сантимов.

— Ч-ч-что? — запнулась старая мадам. — Девять франков шестьдесят пять сантимов? Боже, и вы хотите сказать, это все, что у вас осталось?

— Ну да, все, — сказал он весело. — Но теперь, когда я наконец здесь, это не имеет значения.

— Здесь! — выдохнула она. — Вы имеете в виду, что вы собираетесь… Вообще, что вы намерены делать? — резко спросила графиня.

— О, — беззаботно сказал Юджин, — буду ждать здесь, пока не получу деньги из Америки.

— И… и как долго, вы думаете, они будут идти? — старушка ломала свои тощие пальцы с лихорадочной тревогой.

— Ну, недолго, — беззаботно сказал он. — Я уже написал матери вчера, и ответ должен прийти не позднее чем через четыре-пять недель.

— Четыре-пять недель! — хрипло ужаснулась мадам. — Что вы говорите? Четыре-пять недель, а у вас в кармане девять франков шестьдесят пять сантимов! Боже мой! Бедный мальчик сошел с ума!

— Ну, насчет этого все будет в порядке, я полагаю, — заверил Юджин с легким смешком. — Я рассказал матери все о вас, и о господине, и госпоже Ватель, и всех прочих моих друзьях здесь, и как добры вы были ко мне, и как вы всегда привечаете американцев, и как они называют вас Маленькая матушка. Я сказал ей, что вы не могли бы быть добрее ко мне, если бы были моей родной матерью, и что обо мне совершенно не стоит беспокоиться. Так что я думаю, что все будет в порядке, — заключил он невозмутимо. — Я сказал ей, что просто поживу в долг здесь, в отеле, и что вы и Ватели будете заботиться обо мне, пока не придут деньги из дома.

— Поживете здесь!.. В течение четырех или даже пяти недель! О боже, тише, мой мальчик! Тише! — прошептала она, лихорадочно сжимая его руку костлявыми пальчиками-когтями и кидая настороженные взгляды в сторону Ивонн, чья темноволосая голова старательно склонилась над книгой, но было нетрудно предположить, судя по чуткой напряженности ее осанки, что она старательно подслушивала всю беседу. — Идемте же, — снова прошептала графиня лихорадочно, потянув его к лестнице и продолжая: — Идемте со мной, мой мальчик. Я хочу поговорить с вами наедине.

Они пошли наверх, в гостиную на первом этаже, пустынную, закрытую, немного старомодную, с ее роскошной мебелью, как будто принесенной из публичного дома, золоченой и обитой малиновым плюшем. Там графиня повернулась к нему и прямо сказала:

— Послушайте, мой мальчик. О том, что вы хотите сделать, не может быть и речи. Вам невозможно, невозможно оставаться здесь целых четыре или пять недель! Невозможно! — воскликнула она, ломая свои костлявые ручки с нарастающим возбуждением. — Вы просто не сможете этого сделать!

Юджин выглядел болезненно удивленным.

— Почему? — спросил он.

— Потому что, — начала она, теперь, наконец, заговорив просто и прямо в своей тихой убежденности, — потому что Ватели не оставят вас здесь, они не дадут вам кредит на столь долгое время…

— А вы? — тихо спросил юноша.

— Мой друг. — ответила старуха просто, — у меня нет денег! — она подняла свои костлявые маленькие плечи и пожала ими. — Сейчас у меня нет ничего, ни единого су! Я получаю немного денег из Америки по первым и пятнадцатым числам каждого месяца. Если бы у меня что-то оставалось, я бы вам дала, но сейчас у меня ничего нет. Да и того, что я получу, будет недостаточно, чтобы оплатить расходы здесь в течение пяти недель. О нет, это невозможно.

Впервые с момента своего возвращения он чувствовал уважение и симпатию к ней, перед простой и честной прямотой ее признания исчез весь его сарказм, все циничные насмешки. Юджин сказал:

— В таком случае это действительно невозможно. Вы правы. Я должен попытаться получить помощь в другом месте.

— У вас ведь есть какие-то друзья в Париже, не так ли? Вы знаете там кого-нибудь, я имею в виду американцев?

— Да, я думаю, что смог бы получить помощь от кого-то из них, будь я сейчас в Париже.

— Тогда я постараюсь помочь вам попасть туда, — быстро сказала она. — Сколько вам нужно?

— По-моему, билет третьего класса отсюда до Парижа стоит семнадцать франков, — сказал он.

— А у вас есть — сколько? Девять шестьдесят пять? — Она быстро сосчитала в уме, немного помолчала, а затем, с решительным видом и слабым румянцем болезненного смущения, который залил ее иссохшие щеки, когда она думала о стоящей перед ней неприятной задаче, продолжила: — Если вы подождете здесь, я пойду вниз и посмотрю, как я смогу вам помочь с этими людьми… Я не знаю, — коротко сказала она, и ее слабый румянец усилился, — но я постараюсь.

Она оставила его, и он услышал голоса внизу, смешавшиеся в быстром и возбужденном споре. Через десять минут старая графиня вернулась. В руке она держала десятифранковую купюру.

— Вот, — сказала она, подавая ему деньги. — Плюс к тому, что у вас есть, этого будет достаточно, чтобы доехать до Парижа. Я специально спросила. Кстати, поезд отходит через двадцать минут. Ну же, мой мальчик, — быстро сказала она, взяв его за руку, — вам нужно идти. У вас остается в обрез времени, чтобы купить билет и сесть на поезд. Вам совершенно некогда терять время зря.

Он был удивлен и разочарован скудной точностью занятых ею денег: он ничего не ел целый день, и вдруг, без свободных средств и с перспективой неопределенно долго поститься, он почувствовал ужасный голод. Теперь настала его очередь краснеть от смущения, он затруднялся начать говорить и через некоторое время нерешительно сказал:

— Интересно, эти люди могли бы дать мне бутерброд? У меня с утра во рту маковой росинки не было…

Она не ответила, он увидел, как слабый румянец на ее желтушных щеках снова усилился, и, уже чувствуя себя неловко за дополнительные неприятности, которые доставила его просьба, он быстро сказал:

— Нет, это не имеет значения. Я поем, когда доберусь до Парижа. Кроме того, сейчас не время, так или иначе. Мне нужно сесть на этот поезд.

— Да, — сказала она быстро, с облегчением. — Я думаю, вам надо торопиться. Так будет лучше… А теперь, мой мальчик, поспешите. Вам совершенно некогда терять время зря.

— Прощайте, графиня, — сказал он, взяв ее за руку и вдруг почувствовав к этой старой, одинокой, без гроша в кармане женщине самую глубокую симпатию и уважение, которое он когда-либо чувствовал к ней. — Вы действительно были моим другом. Мне жаль, что я навлек на вас все эти неприятности. Я пришлю вам деньги, когда займу их в Париже. Прощайте же, и удачи вам.

Когда она ответила, ее голос был тих, старые глаза печальны и спокойно покорны:

— Ах, — сказала она, — я боялась, что это случится с вами. Я знаю так много американцев — они все такие безрассудные, такие экстравагантные, они совсем не следят за своими деньгами… Прощайте, мой мальчик, — тихо сказала она, сжимая его руку. — Позаботьтесь о себе и не попадайте больше ни в какие неприятности… Дайте мне потом знать, все ли с вами хорошо… Прощайте, прощайте. …Ах, вы так молоды, так молоды! Однажды вы узнаете… Прощайте, Бог да благословит вас, а сейчас вы должны спешить. Прощайте. Прощайте!

Она последовала за ним: он быстро пошел вниз по лестнице, и, стоя на лестнице, наблюдала, как он уходил. Его чемодан стоял перед конторкой, где он мог легко забрать его: Ивонн и мадам Ватель молча ждали в офисе. Ивонн не сказала вообще ни слова, а когда он заговорил с госпожой Ватель, она чуть склонила голову и холодно сказала:

— Мсье…

Он схватил чемодан и направился с ним к двери быстрой подпрыгивающей походкой. В дверях он остановился, повернулся и увидел графиню, все еще стоящую на лестнице и глядящую на него старыми, грустными глазами.

— Прощайте, — закричал он ликующе. — Прощайте, графиня!

— Прощайте, мой мальчик, — ее голос был таким усталым, старым и грустным, что он едва слышал ее.

Юджин быстро перешел от отеля через площадь и побежал по направлению к вокзалу, к поезду.

Всю вторую половину дня поезд с ревом ехал по тучной, плодородной сельской местности, по направлению к Парижу. Позднее солнце пробилось сквозь рваные облака золотыми лучами: его свет был как своего рода дикое, сияющее пророчество весны. В купе его единственным спутником был молодой солдат: мальчик лет восемнадцати, высокий, неуклюжий, с большими кистями, стопами и конечностями, который выглядел даже еще более неуклюжим, чем он на самом деле был, в своей армейской обуви на толстой подошве, в сине-оливковой форме и с длинными тощими лодыжками, грубо замотанными полосками оливковой ткани.

У мальчика было дружелюбное оливковое лицо, немного прыщавое, и растрепанные нестриженные волосы, он постоянно болтал, был дружелюбно равнодушен к иностранному акценту своего спутника и по-доброму словоохотлив; голос у него был хриплый, мальчишечий.

После обеда он начал распаковывать какие-то свертки и пакеты, доставая их из ошеломляющего багажа военного снаряжения, которое он вез с собой. Из кармана своего пальто он торжественно вытащил огромную банку сардин. Из пакета он достал гигантскую бутылку красного вина и с той же серьезностью начал разворачивать газету, доставая из нее почти метровый хрустящий багет.

Затем, с той же решительной сосредоточенностью, он открыл банку сардин, откупорил бутылку вина, сделал хороший первый глоток, достал складной нож с очень острым на вид шестидюймовым лезвием и, удерживая хлеб, зажал его между коленями и начал обратным движением резать хрустящий хлеб на аккуратные солидные кусочки. Закончив с этим, он положил багет в сторону, торжественно пронзил огромную сардину своим блестящим ножом, положил ее на кусок хлеба и, вознаградив себя еще одним хорошим глотком красного вина, начал жизнерадостно употреблять получившийся бутерброд по прямому назначению, продолжая слегка придушенную, но совершенно невозмутимую беседу со своим спутником.

И его попутчик, глядя на эту грубую, но аппетитную пищу, опять почувствовал муки голода, которые пробудились в нем с такой сумасшедшей настойчивостью, что все его изголодавшееся желание, должно быть, было написано на его тоскливом лице и в его жадных глазах. Во всяком случае, молодой солдат, все еще с набитым ртом, произнес несколько невнятных, но дружественных звуков, из которых было понятно только слово «Mangez! Ешьте!», вдруг сунул хлеб, бутылку, нож и банку сардин своему измученному голодом спутнику и с жестом грубого поощрения хрипло повторил:

— Mangez![231]

Попутчику не потребовалось второго приглашения. Он с жадностью набросился на сардины, вино и хрустящий багет; потом они оба сидели и с энтузиазмом насыщались, время от времени издавая сдавленные приглушенные звуки и ласково улыбаясь друг другу.

Юджин никогда еще не пробовал ничего столь вкусного, как эта грубая еда; крепкое, простое вино тепло пульсировало в его жилах, пища распространяла теплое сияние в его благодарном желудке; на улице солнце сияло лучами золотых и бронзовых оттенков; молодой человек слышал громкий рев сердечного деревенского смеха, доносящийся из другого купе, и высокий, звучный, сангвинический голос француза, который вскрикивал: «Parbleu! Черт возьми!»

И он снова возвращался в Париж. Без гроша, без перспектив, без планов, но при этом больше не чувствовал никакой заботы, боли, ни беспокойства — ничего, кроме дикой радости, ликования и счастья, таких, каких он никогда не чувствовал раньше. И он понятия не имел почему.

В начале апреля из дома пришли деньги, и он снова отправился в путь. На этот раз он двигался на юг, действительно на юг, мчался на одном из рейсовых европейских поездов, с носом, прижатым к окну купе, и глазами, приклеенными к пролетающему мимо пейзажу с такой бдительной интенсивностью, отчаянной и ненасытный алчностью, что его соседи-пассажиры смотрели на него с любопытством, а затем друг на друга, с тихими улыбками и подмигиванием.

Как и всегда, движение и опыт путешествия в поезде наполнили его ощущением триумфа, радости и роскоши. Рейсовый экспресс, с его блестящими вагонами, богато обставленными купе, роскошным рестораном, теплым, изобилующим вином, едой, богатством и учтивым сервисом, наряду с внешностью пассажиров, которые имели вид легкости и богатства и какой-то космополитической уверенности, которая часто встречается у людей, путешествующих на таких поездах, снова пробудили в нем чувство безымянной надвигающейся радости, исполнения какой-то невозможной мечты, ощущения богатства и успеха, которые поезда всегда давали ему, даже когда у него было лишь несколько долларов в кармане, — и теперь, в ухоженной роскоши этого европейского экспресса, это чувство неизмеримо возрастало.

На таком поезде на самом деле компактная плотность европейского континента была наиболее захватывающей в своей волшебной непосредственности: она чувствовалась повсюду вокруг него: в уверенных и богато выглядящих мужчинах, прекрасных и соблазнительных женщинах, даже в пейзаже, который растягивался, пролетая мимо, радуя глаза видом бесконечного кропотливого возделывания, красивыми аккуратными клеточками полей, древними городами, деревнями и даже старинными фермами… Юджин чувствовал эту жизнь, богатую зрелостью веков, бесконечно разнообразную и захватывающую, воскрешающую идею мира, отданного без остатка удовольствиям, любви и роскоши — в общем, мечту американца о Европе. И его собственный мир, суровый мир со всеми трудами, болью и страхом, заботами и яростью, постепенно отдалялся и исчезал.

В Лионе, на полпути своего путешествия на юг, он вышел из поезда. И опять же он не знал причины своей остановки: ему сказали, что «там не на что посмотреть», но это все-таки был большой город; его старая жажда новых городов победила, он остановился, чтобы остаться там на день, а в итоге остался на неделю.

Позже он мог вспомнить только четыре вещи, которые задержали его в этом крупном провинциальном городе. Это были река, два ресторана и девушка. Река была Рона, она текла и пенилась из самих Альп, образуя в Лионе «стрелку» в месте слияния с Соной. День за днем он сидел на террасе кафе, глядя на реку; она текла и пенилась мимо него, яркая, ледяная, зеленая, как изумруд, холодная и сияющая; она вечно несла вниз послание от Альп: о таянии кристально чистого льда, о приходе весны. Все о приходе весны было как-то непостижимо записано в холодной, искрящейся и незабываемой красоте этой сияющей зеленой воды; она преследовала Юджина как нечто, что он всегда знал, что он нашел, как то, что он в один прекрасный день мог обнаружить.

Еда в городе была несравненная. Это была местная кулинария, еда, характерная именно этому региону; простая, острая, крестьянская, но притом благородная, хорошая и вкусная; Юджину показалось, что во всем мире нет лучшей кулинарии, чем можно найти в большом провинциальном городе Лионе.

В двух местах там, «La Mère Guy» («У Матушки Ги») и «La Mère Fiiliou» («У Матушки Филью»), лучших поваров называют «Матушка». Они предлагают еду, которой не побрезговал бы и король, но притом настолько разумную и простую, что практически любой человек может себе ее позволить. Заведение Матушки Ги находится в старом доме с множеством комнат, используемых в качестве залов ресторана. Пол был просто отшлифован песком, нет никаких мягких ковров, нет тихого ропота аристократически вежливых голосов, нет тонкого музыкального звона бокалов и той изысканной, мирской роскоши, которая характерна для больших ресторанов Парижа. Это место не для туристов. Лион вообще не туристический город, и какой турист когда-либо прежде додумался бы приехать туда, чтобы поесть? Это место сделано для жителей Лиона, сообразно их вкусу, и каждый найдет свое у Матушки Ги или Матушки Филью со всей надежной, простой серьезностью, с которой лионцы относятся к еде. Кафе у Матушки Филью более открытое, чем у Матушки Ги; оно располагается через реку, вдали от центральной части Лиона, на острове, на стрелке между зелеными водами Роны и Соны. У Матушки Филью прохожий может заглянуть внутрь, а когда позволяет погода, большинство людей едят на террасе, так что кафе Матушки Филью может похвастаться большим количеством солнечного света, свежего воздуха и веселья. В то же время комнаты у Матушки Ги более удобные и имеют уютный, домашний вид. Оба кафе переполнены солидными жителями Лиона обоих полов: их лица полны сангвинического жизнелюбия, их голоса громкие и здоровые, и они любят подвязывать салфетки под подбородки, со здоровым аппетитом работая челюстями.

Из еды здесь в основном курица, говядина и рыба, приготовленные великолепно. Просто невозможно забыть цыпленка, приготовленного Матушкой Ги или Матушкой Филью: это пухлая и нежная деревенская птица, свежая, привезенная из прекрасной сельской местности недалеко от Лиона; она хрустящая и такая сочная, что почти тает во рту. Говядина толстая, аппетитная, нежная. Все приготовлено без изысков, но со всем типичным крестьянским набором специй и перцев; там любят крепкие, пряные приправы и обожают есть, например, целые маринованные луковицы. Там пьют только одно вино, но это божоле — простое, великолепное вино, которое в этом городе дешевле минеральной воды, и, кажется, по своей природе идеально подходит для того, чтобы запивать такую еду, какую едят эти люди.

На противоположной стороне центрального острова Лиона, который одной стороной граничит с Соной, есть крутой холм, увенчанный церковью Нотр-Дам-де-Фурвьер, известное место паломничества для верующих. И там в один прекрасный день, в то время как паломники выстраивались в очередь, чтобы увидеть церковные реликвии и отдать дань преданности Богородице, в то время, как монахи пели звучными голосами, отражающимися эхом в больших пространствах ектений, он увидел девушку, которую позднее не мог забыть: она села через проход от него, посмотрела на него и вяло улыбнулась. Она была маленькой, пухленькой; ее фигура была ужасно эротичной и обольстительной; она подняла голову и, казалось, сонно слушала пение монахов, и он увидел, как на ее шейке тепло и медленно бьется пульс — медленное, медленное, глубокое, теплое биение. Она повернулась к нему и снова посмотрела на него глазами, серыми и дымчатыми, с какой-то кошачьей магической силой, снова вяло улыбнулась и медленно скрестила тяжелые ноги, так что он почти ощутил неторопливое, чувственное скольжение теплого шелка. И все это время ее пульс бился медленным, глубоким, сонным теплом сводящего с ума горячего желания — и это было последним из четырех вещей, которые он видел, вспоминал и не мог забыть в Лионе.

Сияющая река, изумрудно-зеленая, волшебная, полная альпийского предвкушения весны, известной, но неоткрытой прелести; благородная кулинария Матушки Ги и Матушки Филью; жилка, бьющаяся на шее незнакомой девушки, которая выбивает медленный, теплый ритм, обещающий исполнить все желания, — вот что точно останется в его памяти обо всем этом городе, с более чем шестьюстами тысячами жизней и лиц.

А все остальное лишь дым и тишина: какие-то лица тут и там, схемы улиц, огромная площадь, холм, увенчанный храмом для паломников, священник в широкой шляпе, с щелью рта и глазами-буравчиками, музейные реликвии древней Галлии — все это преходяще, разрушено, исчезло, как дым.

Изумрудная река и яркий свет; славная еда и напитки; биение пульса в жилке на теплой шее девушки — вот что останется. Дым! Дым! И разве было когда-нибудь иначе с кем-нибудь из людей?

И снова он несся на юг в поезде.

Время, пожалуйста, время… Сколько же сейчас времени?.. Господа, время закрытия… Время, господа… Во мне ты можешь видеть время года… В старое доброе летнее время… Я продолжаю думать о тебе все время… все время… все время… Много, много времени назад мир стал… Вот и последний звонок, беги, мальчик, беги: ты как раз вовремя… вовремя… Есть времена, что делают нас счастли-и-ивыми, есть времена, что делают нас печа-а-а-альными… Ты помнишь ту ночь, когда ты вернулся в университет: это было время как раз сразу после смерти твоего брата, и ты только вернулся в ту ночь; я помню, что проходил через кампус перед общежитием Олд-Ист, когда увидел, как ты идешь навстречу с чемоданом в руке. Лил дождь, но мы оба остановились и заговорили друг с другом, мы зашли под защиту одного из дубов, потому что шел дождь. Я до сих пор помню старую, мокрую, блестящую кору дерева, я помню ее потому, что ты положил на нее руку и прислонился к дереву, разговаривая со мной, и я думал, какой же ты высокий. Ты, конечно, не заметил этого, ты не осознавал этого, но ты поднял голову, и она была на высоте больше двух метров над землей. И я помню все, что мы говорили этой ночью — это было то время, когда ты только вернулся после смерти твоего брата: вот когда точно это было, и я полагаю, именно поэтому я помню это так хорошо… Всем мальчикам время давно уже быть в постели… Ну, мой мальчик, я скажу тебе, когда это было: это было в то время, когда твой папа затеял эту поездку в Калифорнию — почему я так точно это знаю, потому что я тогда как раз только получил письмо от него, которое он тем же утром написал из Лос-Анджелеса, и в нем он рассказывал мне, как виделся с Джоном Болкхом и старым профессором Трумэном, и что они оба занялись бизнесом, связанным с недвижимостью, и оба богатеют не по дням, а по часам. Вот когда точно это было, сэр, в то время, когда он затеял эту поездку, в 1906 году, в конце февраля, и я только что закончил читать его письмо, когда — ну, как я сейчас говорю… Гарфилд, Артур, Гаррисон и Хейс[232]… время времени моего отца, жизнь его жизни. «Ах, Господи боже ж ты мой, — сказал он, — я знал их всех, а теперь все они ушли. Я один только остался в живых. Клянусь Богом! Я старею». В тот год на посевы напала саранча, что-то важное произошло в том году, когда была саранча, два голоса, которые я слышал в этом году… Дитя! Дитя! Кажется, так давно был этот год, когда напала саранча, и все деревья были съедены догола: это случилось, кажется, так давно…

«Чтобы всегда знать время! Юджину Ганту на его двенадцатый день рождения от его брата Б. X. Ганта. 3 октября 1912».

Чтобы всегда знать время!.. На горе внизу, в долине, глубоко, глубоко в холме, Бен, холодный, холодный, такой холодный.

В том же году, в июне, одним прекрасным днем Юджин сидел за столиком перед входом в небольшое кафе, расположенное на тихой мощеной площади древнего города Дижон. Он был на пути в Париж из Италии и Швейцарии и остановился здесь, повинуясь внезапному желанию, вспомнив, что этот город был столицей старинного королевства Бургундия — название, которое с детства вызывало в его сознании какую-то особую зеленую магию, образы прекрасной, утопающей в зелени страны, полной благородными винами, и едой, и золотыми сонными легендами о древних войнах и героях, прелестных женщинах, храбрости и рыцарственных поступках.

Он не разочаровался: старый город с его старинными дворцами, изношенными и замызганными фасадами — символами забытой мощи, историческая архитектура, прекрасная, зеленая земля, сочная, знакомая зелень близких и в то же время будто заколдованных гор пробудили в нем все старые сонные золотые легенды, обещания прекрасной сказочной страны, цветущей и изобильной.

Он был здесь уже три дня, утонув в потоках живой зелени и золота, добровольно сдавшись в плен времени, употребляя благороднейшие вина и прекраснейшие образцы кулинарии из всех, какие он когда-либо знал. После скучной швейцарской кухни еда и вино Бургундии были хороши до крайности; и все — старый город, прелестная зеленая сельская местность, и холмы — снова заставили зазвучать в его сердце музыку, которая воплощала зелено-золотую магию мечты его детства — Франции.

Теперь он сидел за столом перед небольшим кафе, уже созерцая с медленной, сибаритской задумчивостью свою полуденную трапезу в древней, известной гостинице, где за восемнадцать франков можно получить совершенно невероятный обед — целую череду вкуснейших национальных блюд, которые он видел только в своих сладких мечтах, но никогда не думал найти за пределами снов или легенд, да еще и в городке настолько крохотном, как этот.

Когда он размышлял об этом райском уголке гурмана с чувством удивления и неверия, воспоминания о сотнях маленьких городов и городов в Америке вернулись к нему, вместе с отвратительными, вызывающими несварение желудка воспоминаниями о тамошней еде: жирной, прогорклой, переваренной, черствой, порченой, истощенной еде греческих ресторанов, закусочных, кафе и железнодорожных столовых — еде, которая поспешно проглатывалась и отправлялась в желудок, навстречу неизбежным страданиям от несварения, смытая вниз по пищеводу судорожными глотками кислого, водянистого кофе.

Да, даже благородная еда и вино вносили свой вклад в магию этого древнего места; и вдруг Юджина снова пронзил старый голод, который преследует и терзает всех американцев, — голод лучшей жизни — покончить со слякотью, незрелостью, кислятиной, с бедностью и зияющей нищетой, получить из великих полей всей земли и Америки наше богатое наследство: великолепие, легкость и изобилие, хорошую еду, чувственную любовь, благородную кулинарию, тепло лучистых красок вина, пульс крови; покончить со страданиями, горечью, голодом и беспорядком, почить на груди вечного изобилия — и получить наконец наследство, сулящее ликование и радость навсегда, наследство, которое некий мерзкий, разъедающий яд нашей жизни — о, горькая загадка, что же это такое! — ранее отнял у нас.

Пока он размышлял об этих вещах, сидя перед кафе и глядя вдаль сквозь тихую площадь и выбеленную мостовую, ударил колокол, возвещая полдень. Медленно начали бить громадные часы в старом городе. В прохладной, темной церкви, которую он видел накануне, веревка, завязанная узлами на концах, свисала к алтарю с высоченного потолка. В тот момент, когда городской колокол закончил бить, глубоко и сочно вибрируя, к старой церкви с шумом отправился звонарь: он пересек выложенный плитами двор собора и взял веревку в руки. Медленно, задавая мягкий, неторопливый ритм, он начал раскачивать веревку, и поначалу можно было слышать только старый, тяжелый скрип конструкций верхнего этажа, но пока еще не сам колокол.

Потом тело звонаря застыло в этом ритме, он сильно и резко дергал завязанную в узел веревку с четкой последовательностью движений, и вот далеко наверху, под крышей старого храма, разлился сладкий и тяжелый звон колоколов. Сначала они били на три счета: динь-дон-дон; динь-дон-дон; затем звонарь стремительно поменял ритм, и колокола начали бить быстрее, на два счета.

И теперь Юджин вспомнил старый, далекий колокольный звон на улице ночью; и память о его собственных колоколах воскресла в его сердце. Он вспомнил большой колокол в колледже, который звонил, возвещая ребятам начало и окончание уроков, и как завязанная на узел веревка была протянута в специальное помещение для студента, который звонил в него; и как часто он сам звонил в этот колокол; сначала раздавался скрип и шум в верхней части колокольни, а потом, когда большой колокол высоко над ним принимался качаться в своем ритме, юного Юджина практически сносило с пола этой огромной массой гудящей бронзы; он вспомнил старый колокол и вспомнил, как раскачивался на завязанной узлом веревке, и чувство радости и силы, растущее в нем, поднималось все выше и выше с каждым ударом, он слышал над собой в колокольне темную музыку огромного старого колокола и студентов, работающих на территории кампуса под окном, а потом он отпускал веревку, колокол судорожно звонил и постепенно замолкал, и снова слышался лишь скрип, и потом ничего, кроме тишины и шепота зеленого дня и золотой магии сонного кампуса в мае.

Память об этом старом колоколе, со всеми связанными с ним давно забытыми вещами, снова роилась в его голове с живой и невыносимой остротой, и он сидел в полдень в старом французском городке, слышал, как пономарь бьет в колокола старой церкви, и вспоминал.

Он думал о доме.

Звук старого колокола мгновенно наполнил жизнью все вокруг него. И хотя структура этой жизни был ему чуждой и отличалась от всего, что он видел, будучи ребенком, все немедленно стало невероятно живым, близким и знакомым, как будто он всегда это знал и помнил.

Маленькое кафе, перед которым он сидел, было старым, тесным и теплым и имело вид уютный и какой-то поношенный. Внутри, в его прохладной темной глубине, сидели два старика, игравшие в карты за столом, обитым выцветшим зеленым сукном; еще там были два официанта. Один из стариков носил длинные, заостренные усы, лицо его было худым и благородным; другой был более румяным и полным и носил бороду. Они играли спокойно, склонившись над старым зеленым сукном, прилежно и сосредоточенно, медленно делая каждый ход. Иногда они спокойно разговаривали друг с другом, всего несколько слов за раз; иногда толстые плечи румяного старика содрогались от смеха, и его лицо светилось жизнерадостностью и удовлетворением; другой же смеялся тонко, тихо, в более деликатной и усталой манере.

Два официанта занимались полировкой столового серебра, а также расставляли и приводили в порядок столики для обеда. Один из официантов был старик с энергично торчащими усами, которые сплошь и рядом можно найти во Франции, с усталым, ястребиным, циничным, но не злым лицом, которое тоже то и дело встречается у старых официантов. Другой — на самом деле всего лишь уборщик посуды — молодой, неуклюжий, с толстыми пальцами и крупными чертами лица парень, с темным, как вино, живым, ярко-красным цветом лица (и такой цвет тоже часто встречается у французов).

Молодой официант был полон льющегося через край хорошего настроения; он полировал ножи, вилки и ложки с энтузиазмом и удовольствием, попутно напевая отрывки из какой-то песенки; каждый серебряный прибор он отправлял в ящик с такой силой, что было очевидно то удовольствие, которое доставляет ему мелодичный звон, извлекаемый таким образом.

Между тем старый официант двигался спокойно, мягко и в то же время устало, поправляя столики. Наконец, в конце прозвучавшей с особой жестокостью и энтузиазмом «музыкальной фразы», звона серебра, которое полировал его товарищ, он поднял глаза, слегка цинично приподнял брови, а потом, без какой-либо жестокой насмешки, но с совершенной учтивостью и мягкой иронией, сказал:

— Ah! On fait la musique![242]

На этом все закончилось, но можно было увидеть, как лицо парня заливается краской с ликующим смехом; его толстые плечи поднялись и на мгновение судорожно дрогнули. Потом он вернулся к полировке серебра, напевая себе под нос, и принялся с шумом бросать столовые приборы в ящик с большим энтузиазмом, чем до этого.

Эта краткая, приятная и как-то особенно остро запомнившаяся сценка, казалось, была невыносимо близка и знакома юноше: как будто он видел ее еще в детстве и помнил всю жизнь.

Тихая, затуманенная, чужая, но очень милая площадь перед ним быстро пробуждалась к своей полуденной жизни. Где-то далеко был слышен негромкий пронзительный свистящий гудок французского паровоза и звук медленно идущего поезда; тележка со льдом, внутри обитая оловом и полная больших, сложных резных фигур из льда, прогрохотала по мостовой; он вспомнил, как видел накануне, что кое-кто из работников баржи обедал прямо на барже под деревьями. С того места, где он сидел, Юджин мог видеть рабочих, в их бесформенных шапках и мешковатых вельветовых брюках с полосками извести и цемента, которые спорили хриплыми, громкими голосами, склонившись над своими напитками на оцинкованной барной стойке крохотного бистро на углу.

Несколько молодых, глуповато выглядевших женщин в светлых чулках и светлых же серо-бежевых плащах прошли мимо; в каждом движении их ясно выражалась провинциальность, приличный замужний статус и суровая тупость, характерная для любой глубинки во всем мире.

А потом на площади раздались потерянные, безвозвратные, одинокие звуки, которых он не слышал уже в течение пятнадцати лет, и вдруг он снова стал ребенком, и был полдень, и он ждал в доме своего отца и вдруг услышал, как хлопнули и загрохотали железные ворота, и шаги крупного тела на высоких ступеньках крыльца возвестили, что отец пришел домой.

Вначале перед ним, на маленькой выбеленной площади, зазвонили велосипедные звонки и зашуршали легкие велосипедные колеса. Юджин увидел группку французских офицеров, которые ехали домой на велосипедах. Это были справные, уверенно выглядящие мужчины с суровыми лицами, темными, как вино, они ехали уверенно и искусно, крутя колеса сильными движениями мускулистых ног.

Следом снова задребезжал звонок: это армейский сержант быстро и гладко катил на велосипеде домой на обед. А потом, внезапным порывом, дребезжание звонков и гудение колес заполнило всю площадь: служащие, банковские клерки, бухгалтера — маленькие, правильные и порядочные люди всех мастей — ехали в полдень домой через эту тихую маленькую площадь.

С другой стороны площади он видел двоих рабочих, которые еще трудились над куском камня; один держал железный костыль, другой волокушу, и они работали медленно, с частыми перерывами.

Юнец на шумном, маленьком спортивном автомобильчике просвистел по площади и исчез; и Юджин начал фантазировать, был ли он одним из самых смелых самоуверенных парней Дижона, и каких молодых девиц из лучших семей города он заманивал в свой автомобильчик, и хвастался ли он другим молодым самоуверенным парням в кафе о своих успехах на ниве соблазнения, как это делали парни у аптеки Вуда у Юджина дома?

Потом на мгновение задумчивая тишина снова воцарилась на площади, а через какое-то время там зазвучал один из самых одиноких, потерянных и незабываемых звуков на земле — твердые, плавные, шаркающие шаги кожаных башмаков, направляющихся в сторону дома; мужчины ходили так же, когда в полдень приходили домой на обед около двадцати лет назад, в зелено-золотом летнем волшебстве середины июня, до того как он увидел землю своего отца, и когда царства и заколдованные города этой земли по-прежнему сияли в легендарных волшебных видениях его детства.

Мужчины шли твердой, одинокой, неторопливой походкой, шаркали своими добротными кожаными башмаками, возвращаясь домой: торговцы, рабочие и просто достойные граждане старого города Дижона. Они шли через мостовые этой маленькой площади; они проходили, исчезали, уходили навсегда, оставляя тишину, задумчивый, молчаливый и апатичный полдень; и вдруг Юджина накрыли живые и невыносимые воспоминания, мгновенные и знакомые, как вся эта жизнь вокруг него — жизнь, подобная той, что он потерял, но которая никогда не могла бы окончательно умереть.

Это была жизнь, какой Юджин помнил ее двадцать лет назад в тихих районах, зеленых улочках, маленьких городках ныне потерянной Америки — Америки, теперь уступившей место дикому реву механизмов, жестокому оцепенению каждого дня, колоссальной болезни яростной, все ускоряющейся и совершенно неизлечимой суеты, кошмарным приливным волнам серых, нервных лиц с застывшими глазами, оголодавших людей с измученными нервами и тупой, мертвой плотью.

Воспоминания о потерянной Америке, Америке, какой она была двадцать лет назад: тихие улицы, очарованная застывшим временем магия середины июня; твердая, одинокая, плавная шаркающая походка возвращающихся домой мужчин в рубашках; запах турнепсовой ботвы, хлопанье закрывающихся ставень, и внезапная тишина — все это давно умерло, утонуло под жестокой приливной волной, в изумлении от этого ревущего потока и механической жизни, пришедшей на смену.

А теперь все, что потеряло свою магию, ожило снова здесь, на маленькой выбеленной площади старого французского городка, здесь он был ближе к своему детству и жизни своего отца во всей ее силе и великолепии — ближе, чем он бы мог быть в дикой новой Америке. И когда знание этих странных, давно забытых, но знакомых вещей вернулось к нему, его сердце наполнили все тайны времени, темного времени, тайны странного, миллионы раз виденного времени, которое преследует нас, напоминая о краткости наших дней.

Он думал о доме.

Огромный и внезапный, с резкой близостью, с телескопической магией, возможной только во сне, английский корабль появился у берегов Франции и приблизился со странной, нависающей быстротой, присущей гигантским мощным объектам, которые движутся с большой скоростью: не было никакого ощущения непрерывного движения, постепенного медленного увеличения его размеров. Скорее, корабль быстро перетекал от одного размера к другому, как лица людей в кино, которое снимается в виде череды убывающих размеров и придает вещам эти особые движущиеся формы, когда они вылетают из-за горизонта, как джинн вылетает из откупоренной волшебной бутылки, и вдруг подавляюще нависают над зрителем.

Сначала было только спокойствие и бесконечность вечернего моря, усталого изношенного побережья Европы, и земля, с ее богатыми, зелеными склонами, ее полосатые узоры тщательно обрабатываемой земли, ее древние крепости и ее город — город Шербур, — который на таком расстоянии, казалось, лежал, будто старый нарисованный мелом узор у устья небольшой бухты.

Западнее и немного южнее, напротив темнеющей массы мыса, длинная лента черного низкого дыма указывала на положение корабля. Он быстро приближался и расширялся: он был сперва точкой, потом пятном, потом силуэтом: крошечным, едва заметным на огромной спокойной поверхности вечернего моря. Теперь он был там, нежно скользя мимо древнего мола, населяя и господствуя над Вселенной своим колоссальным водоизмещением в шестьдесят тысяч тонн, так что подавляющее окружение неба, и моря, и земли, в которых он раньше терялся и был лишь незаметной, но живой точкой, теперь стало фоном для его великолепия.

В этот самый момент, в момент прибытия корабля, солнце покоилось на западных волнах, как тлеющий уголек: его древний свет падал на море и на сушу, не злобный, не жаркий, озаряя окрестности отдаленным, неземным сиянием с деликатным оттенком старой бронзы. Затем солнце быстро опустилось в море; необитаемое более небо теперь горело жестокой, почти невыносимой торжественностью; старый добрый свет солнца померк; и корабль был там, за пределами гавани, мягко раздвигая буруны воды и медленно нависая над землей, пока он становился на якорь.

Отвесная стена железных пластин его корпуса теперь, казалось, едва двигалась в воде; корабль словно бы был зафиксирован и пустил корни там, среди волн, такой же непримиримый, как мысы побережья; и все же он продолжал медленно надвигаться своим огромным носом на сушу. Вода шумно плескалась вдоль его бортов густыми пенными столбами; чайки роились вокруг него, то и дело жадно и тяжело ныряя в воду, издавая крики и какой-то неземной шум. Потом корабль выбросил якоря и замер.

Между тем обслуживающие катера с пассажирами, которые собирались сесть на корабль, вышли из города еще до прихода судна и теперь находились совсем рядом с ним. Они уже на протяжении некоторого времени медленно дрейфовали на выходе из гавани, потому что корабль чуть-чуть запаздывал, и капитан телеграфировал о том, чтобы катера по возможности не задерживались, когда он прибудет.

Свет на суше совсем померк: жестокий и жесткий блеск в западной части неба, полного яркого золота и рваных языков небесного пламени, теперь растаял до мягкого оранжевого свечения; деликатно расцветающие сумерки цвета красного вина таяли, соприкасаясь с землей; далекий город был наполовину погружен в тень, украдкой летевшую через поля и склоны, плывшую по воде, будто утка. Над землей небо было еще полно света — того странного, призрачного вечернего света, который показывает себя людям, стоящим ниже в сумерках, не касаясь их своим сиянием: материальные, физические свойства света, кажется, все изъяты из него, и он лишь недолгое время живет в небе, невещественный, не обладающий никакой живой силой, как собственный призрак, как душа, как дух.

В поздних небесах Франции этим поздним вечером свет уходящего лета обладал какими-то особыми качествами: он был высоким и грустным, далеким и полным классического покоя и достоинства. В этом свете люди, серьезные и красивые, медленно шли домой через длинные аллеи когда-то посаженных деревьев: свет был мягкий, мерцающий, деликатно перламутровый — и вся великая работа была закончена, вся великая радость, и ненависть, и любовь были закончены, все дикое желание и надежда, все сумасбродство плоти, сердца и мозга, лихорадка, и смятение, и паника; и женщины в длинных одеждах, с серьезными глазами медленно шли с пучками срезанных цветов в руках среди полян, среди деревьев, но вот наступила ночь, и они больше не пойдут в лес.

Теперь, в этом свете, по всей земле Франции люди возвращались с полей: они бережно использовали последний дневной свет почти закончившегося лета. Поля стояли свежескошенные, сено сгребли и уложили в стога, и в тысячах мест, вдоль Рейна, и Марны, и в Бургундии, в Турени, в Провансе, по дорогам медленно ползли груженые повозки.

В крупных городах началась нервная, кишащая вечерняя активность: террасы кафе были неприятно переполнены шумными людьми, тротуары заполнены приливами людской массы, болтающей и жестикулирующей; на улицах шумели машины, грохотали трамваи, тяжело шуршали автобусы, высоко и злобно пищали гудки бесчисленных маленьких такси. Но над всем этим, над богатством скошенных полей, неопрятных и мучительно переполненных городов, висел высокий, печальный вечерний свет.

Незнакомец, гость с какой-то новой, более вдохновленной земли — американец, может быть, — если бы увидел это побережье впервые, мог бы себе представить этот край населенным людьми, сильно отличающимися от тех, что на самом деле здесь жили: он чувствовал бы роскошную строгость этой земли под ее умирающим светом, и он был бы глубоко тронут и обеспокоен этим.

Собственный опыт такого гостя не смог бы дать адекватное понимание глубокой и тонкой меланхолии этой сцены, погруженной в мир без надежды, в красоту без радости, в спокойную и задумчивую покорность без ликования, однако вид корабля, лежащего в дрейфе, огромного и недвижимого на якорях, пронзил бы его вдруг трепетом победы, ощущением внезапного возрождения надежды и веры в счастливую судьбу.

Корабль лежал там, как совершенно чужеродный объект в этих водах, но при этом обладавший магической реальностью, настолько живой и великолепный, что казался нереальным. Он был чудесным, и он был настоящим — стоило кому-нибудь посмотреть на корабль, он испускал некий магический свет на это скорбное побережье, и громкий крик ликования вскипал в горле. При виде корабля было такое возбуждение, как если бы любовник положил руку любовнице на ее трепещущие бедра.

Корабль был заякорен: он лежал в воде с живой неподвижностью, присущей всем вещам, которые были сделаны, чтобы двигаться. Так что, хотя внешне он и был полностью неподвижен, надежно зафиксирован, постоянен, как любой из мысов на побережье, вся потрясающая история о его мощности и скорости читалась при первом же взгляде на него. Он светился и пульсировал движущейся тайной жизни, и хотя его большие борта возвышались, огромные и безмолвные, подобно скалам, хотя колоссальные пластины обшивки его корпуса, казалось, проросли до самого дна и покоились на дне моря, и только тихо текущие воды, казалось, двигались и потихоньку омывали его по бокам, при взгляде на корабль сразу читались невероятные рассказы о сотнях океанских путешествий, память о странных морях, солнцах, и лунах, и далеких огнях, и о наступлении апреля на дальних берегах, и о смене друг за другом войн и историй, и о завершенных драмах всех его путешествий, о призраках многих тысяч пассажиров, о жизни, ненависти, любви, горечи, зависти, интригах маленьких миров продолжительностью в шесть дней, каждый мир сам по себе полный и отдельный, которые бывают только на кораблях, которые может создать только море и которые только земля может начать или закончить.

Он светился, сиял всей своей блестящей и светлой историей; и, кроме того, он был буквально пришелец из нового мира. Незнакомец из Нового Света, который увидел корабль, также мгновенно увидел и это. Судно было построено через несколько лет после войны и было полностью продуктом европейского строительства, машиностроения, навигации и дипломатии. Но его дух, импульс, который корабль транслировал ежесекундно в окружающее пространство, был не европейским, а американским. Это европейцы по большей части строили эти большие корабли, но без Америки они не имели никакого смысла. Эти корабли жили ради высшего экстаза современного мира — ради путешествия в Америку. Нет в мире никакого другого опыта, который хотя бы отдаленно был похож на этот, с его чувством радости, его ликованием, его пьяной великолепной надеждой, которая, вопреки разуму и знаниям, витает в небесах сказочных убеждений, которая верит в чудо и видит его неизменно достигнутым.

В этом мягком, как будто несколько вялом воздухе, корабль мерцал, как колоссальное сверкающее драгоценное украшение. Все его огни были зажжены и горели ряд за рядом, освещая огромный трехсотметровый корпус холодным ярким светом маленьких лампочек, похожих на граненые самоцветы. Как будто огромный черный утес его корпуса, странно похожий на ночной сказочный город, что был пунктом назначения корабля, кто-то густо усыпал бриллиантами.

И над всем этим ярким светом горели палубы. Его огромная надстройка с великолепной фронтальной разверткой, гордая грудь, полная силы и скорости, его многоэтажные палубы и прогулочные мостики величиной с городские улицы, различные сказочные богатства его огромных залов и салонов, его рестораны, грили, кафе, библиотеки, кабинеты, банкетные залы, плавательные бассейны, королевские люксы с огромными кроватями, приватные палубы, гостиные, сверкающие ванны — все это вскоре должно было начать двигаться по бурным морям, среди вечности и серого хаоса Атлантики, со скоростью двадцать семь узлов в час, населенное призраками, пропитанное тонким запахом духов тысяч красивых, шикарных женщин, оживленное воспоминаниями о шелковых волнах их длинных спин, обнаженном бархате плеч, о том, как они спускаются вниз по палубам ночью — все это, включая четыре огромные трубы (которые, с их огромной мощью и энергией, теперь казались такими темными и как будто вырезанными на фоне вечернего неба), горело жестокой, ликующей жизненной силой в мягкой меланхолии этого побережья.

Корабль вселял радость напрямую в спинной мозг. В его невероятной реальности он стал сказочным гостем из другого мира, существом чудовищным и волшебным, чужим, неведомым для этих печальных берегов; ибо он был сделан для того, чтобы блистать в суровом, резком воздухе более молодой, ликующей земли.

Конечно, он был также сделан для того, чтобы приставать к берегам на всем свете, мощно бороздить меридианы и параллели земного шара, приближать к себе континенты, пожирать море и землю; он был сделан, чтобы ходить под европейскими небесами, как какой-то незнакомец из другого мира, чтобы его огни горели странно и неправдоподобно в тусклом, сером воздухе Европы, пульсируя и светясь под мягким, влажным европейским небом. Но он был только лишь изумительным чужаком там — яркой, украшенной драгоценными камнями игрушкой. Этот корабль определенно, несомненно, прекрасно происходил только лишь из одного места на земле, и только в этом одном месте его могли полностью видеть и понимать, только в этом одном месте он мог скользить к своему истинному, назначенному, царственному положению.

Это место было Америкой; это место было вблизи американского побережья; это место было на подходе к американскому континенту. Это место, окончательное и абсолютное, было портом, к которому корабль был приписан: сказочная скала жизни, гордый город с мачтами парящих башен, который был словно бы брошен в львиную пасть океана. И когда американцы, которые теперь приближались к кораблю на пыхтящем маленьком катере, увидели этот знак на нем, они посмотрели на него и узнали его мгновенно; они почувствовали некое беспокойство меж своих бедер, и сама их плоть заволновалась.

— О, смотри! — вскричала вдруг одна женщина, указывая на корабль, чей огромный и сверкающий борт теперь возвышался над ними. — Разве это не прекрасно! Боже, но какой же этот корабль большой! Как ты думаешь, мы когда-нибудь вообще увидим океан, пока будем плыть?

— Первое, что я собираюсь сделать, дорогая, это найти свою койку, — сказала ее спутница с томной усталостью в голосе. Высокая и чувственная еврейка, она сидела на куче багажа, покуривая сигарету, бесстыдно скрестив свои длинные ноги: равнодушно, тускло тлеющим высокомерным взглядом она рассматривала толпу пассажиров на трапе.

Другая женщина никак не могла успокоиться: ее розовое лицо горело от возбуждения в преддверии путешествия, она снова и снова нервно крутила кольцо на пальце и бегала оживленными мелкими шажками туда-сюда среди куч багажа.

— О, вот! — воскликнула она внезапно в сильном волнении, указывая на чемодан, погребенный в самом низу одной из куч. — О, вот! — снова закричала она «на публику». — Это один из моих чемоданов! Где же остальные? Кто-нибудь может найти другие мои чемоданы? — вопрошала она резким, протестующим голосом, обращаясь к одному из носильщиков, миниатюрному, но мускулистому мужчине с пышными усами. — А? — жалобно переспросила она, поднимая маленькую ручку к уху, пытаясь расслышать его бурную успокоительную речь на французском.

Она повернулась к своей спутнице и запротестовала:

— Никак не могу заставить их сделать хоть что-нибудь. Они не обращают никакого внимания на то, что я говорю! Я не могу найти свой чемодан и две из моих сумок. По-моему, это самое страшное, с чем мне когда-либо приходилось сталкиваться. А ты как думаешь? А? — она снова подняла маленькую руку к уху, поскольку, очевидно, была несколько глуха: ее маленькое розовое личико разрумянилось до пунцового цвета от волнения и серьезности; в ее голосе, манерах, ее презрительном высокомерии было что-то неудержимо комичное, и ее спутница вдруг начала смеяться.

— О, Эстер! — возмутилась первая дама. — Господи! — а затем остановилась так резко, как будто не знала, что тут еще сказать.

А Эстер была прекрасна! Действительно прекрасна; у нее были глаза голубки.

Теперь прекрасное лицо этой женщины, как некий редкий, богатый и яркий элемент, сияло среди всех прочих лиц путешественников, которые, пока обслуживающее судно кружило и подходило к кораблю, пристально уставились в едином порыве на огромный корпус, который надвинулся на них с подавляющей необъятностью.

Огромный корабль распростер над всеми свое могучее заклинание: большинство из этих людей много путешествовали, и все же этот огромный корабль поймал их в сети своего волшебного свечения, захватил и взволновал их своим присутствием, как маленьких детей. Путешественники стояли там, молчаливые и решительные, и когда маленький катерок проскользнул рядом с большим кораблем, они застыли с поднятыми лицами; и на мгновение стало так странно и грустно видеть их таких, с одиночеством и тоской в глазах. Их лица были как маленькие поднятые вверх белые пятна; они мерцали в густеющей темноте светящимися проблесками: что-то было маленькое, обнаженное и одинокое в мерцании этих лиц, а вокруг них была огромная вечность моря и смерти. Они слышали время.

Ибо если, когда люди умирают, они могут вырвать хоть один момент из темноты, в которой тонет их рассудок, если сможет остаться хоть один живой момент во всем темном и таинственном лесу, то это вполне может быть воспоминание о таком моменте, как этот, которое, хотя вряд ли имеет логическое значение, все же на мгновение загорается так ярко в памяти умирающего, как некое резюме и символ судьбы человека на земле. Угасающая память забудет, что тогда говорили пассажиры, забудет тысячу полутонов и оттенков этого живого момента, но погруженная в странный, коричневый свет времени, эта сцена снова загорится в памяти на мгновение с решительным молчанием: темнота упала на вечную землю, огромный корабль, как чудовищный гость, сияет над водой, и на обслуживающем катере лица путешественников поднимаются вверх, как цветы, в каком-то пристальном и скорбном экстазе — они устали от путешествия, они долго бродили в чужих городах среди странных языков и лиц и притом не оставили даже следа своего ни в каком городе.

Их души обнажены и одиноки, они чужие на земле, и многие из них ищут и мечтают найти место, где они, уставшие от путешествия, смогут найти покой, где уставшие от поиска смогут перестать искать, где будет мир и спокойная жизнь и нет сумасшедшего желания. Где усталому найти покой? По какому берегу сможет странник в конце концов вернуться домой? Когда же он перестанет двигаться слепой ощупью, испытывать ложные порывы, бесплодные амбиции, которые становятся презренными, как только их достигают, когда закончится тщетное состязание с призраками, сумасшедшая агония мозга и духа во всей суете и яркости жизни, пыль и шум, грохот, крики, идиотская монотонность улиц, бесплодное изобилие, больное чревоугодие и жажда, которую невозможно утолить?

Путешественники выходили из одной темноты, чтобы погрузиться в другую темноту, и на мгновение можно было увидеть их лица, ужасно неподвижные, все поднятые и обращенные к кораблю. Это все: их слова исчезли, вся память о движениях, которые они производили, также исчезла; остались в памяти только их молчание и неподвижные лица, поднятые в призрачном свете утраченного времени; кто-нибудь увидит их когда-нибудь, тихих и неподвижных, как они скользят в темноте по реке времени; кто-нибудь увидит их в ожидании у большого борта корабля… Молчаливые и обреченные умереть, их серьезные белые лица подняты в едином ожидании к кораблю и к тихому ряду пассажиров на палубе, который тоже смотрит на них в ответ тем же серьезным и спокойным взглядом. Эта молчаливая встреча есть сущность всех встреч в жизни людей: в тишине слышится медленное, печальное дыхание человечества, и можно познать человеческую судьбу.

— О, смотри! — вскричала женщина снова. — О, смотри! Есть ли, было ли на земле когда-нибудь что-нибудь более красивое?

Огромный нависший утес корабля мягко тянулся над ней. Она повернула маленький, разрумянившийся цветок своего лица и увидела наклон, и размер, и размах огромного носа корабля, и музыка наполнила ее. Она подняла маленький, разрумянившийся цветок своего лица и увидела множество людей, таких маленьких, таких одиноких, молчаливых и сосредоточенных, которые согнулись над ней, глядя через крутые поручни судна. Она обернулась и увидела людей вокруг нее, стремительно ткущийся узор человеческой толпы, смещение форм, и потом она увидела свет, древний сумеречный свет, которые падал на побережье вечером, и тихие воды, покрасневшие от света угасающего дня, и услышала неземной крик чайки; и чудо наполнило ее. И странная, смертная боль красоты, тоскливое стремление произнести то, что невозможно высказать словами, понять то, что не может быть понято, схватить и удержать навсегда то, что ускользало в тот момент, как она только клала руку на него.

— О, эти люди здесь, — вскричала она высоким голосом… — Этот корабль!.. Боже мой! Ах, что я могла бы рассказать вам всем! — воскликнула она с негодованием. — То, что я знаю, то, что скрыто внутри меня, вот здесь! — она ударила себя в грудь сжатым кулачком. — О том, каковы на самом деле вещи, как они случаются, и о красоте и ясности Творения… Но никто никогда не спрашивает меня! — закричала она с негодованием. — Эта замечательные вещи, что происходят внутри меня все время, и никто никогда не хочет знать, как они происходят!

Она стояла, глядя на свою подругу обвиняющим взглядом, маленькая фигурка, полная прелестного возмущения; потом заметила улыбки людей и смех ее спутницы, и ее собственное лицо вдруг озарилось улыбкой: откинув голову назад, она была охвачена внезапным, подобным штормовому ветру, весельем, и издала сочный, богатый девичий вскрик триумфа и восторга.

И все же, даже когда она смеялась, ее вновь и вновь пронзала старая боль удивления, старая тоска невыразимого желания; она видела много людей, таких одиноких и тихих, и целеустремленных, и корабль, огромный и внезапно нависающий над ней в древнем вечернем свете, и так по-прежнему с удивлением вспоминала: «Можешь ли ты удою вытащить левиафана и веревкою схватить за язык его?»[243]

Ах, как странно и красиво, думала женщина, как же я могу вынести эту невыносимую радость, музыку этой великой непроизносимой песни, боль этой невообразимой славы, которые наполняют мою жизнь до отказа и которые не позволяют мне говорить! Это слишком сложно, слишком трудно, невыносимо, чувствовать, как великолепное вино бродит в моем сердце, дикая, странная музыка бьется в горле, торжество этой последней совершенной песни, которая вечно болит там. на краю запаса слов, и для которой нет слов, чтобы спеть ее! О, волшебные моменты, которые так идеальны, неизвестны и неизбежны! Как это прекрасно, стоять здесь, у огромного борта этого судна, здесь, на огромном последнем краю вечера, и возвращаться с неподвижным удивлением в сердце, и знать только то, что мы наполнены тобой, о время!

И посмотрите, как они все там собрались, опираясь на поручень, высоко над нами, там, у огромного борта корабля, все люди, молча, одиноко, и так красиво — странные братья в этом путешествии, случайные фантомы горькой краткости наших дней… И этот молодой человек — потому что именно тогда Эстер увидела Юджина впервые — который наклонился вниз там, одинокий, худой и полный тайн, перегнулся через поручень и смотрит в ночь… Почему ты там один и где твои друзья?

Ах, тайный и одинокий, думала она, какой худой, должно быть, от голода, и как он полон жестокой гордостью, и как он горит невозможным желанием, как он наклоняется у борта корабля и смотрит в ночь. Как он дик, молод и глуп и всеми покинут, и его глаза полны голодом, его душа томится жаждой, его сердце умирает от неутолимой тоски, и он опирается там на поручень и мечтает какие-то свои великие мечты, он без ума от любви и жаждет славы, и он так жестоко ошибается — и одновременно так прав!.. Ах, видите, думала она, этот дикий легкий огонь у него на лбу — такой яркий, такой горящий, такой красивый… О, страстный и гордый! Как это похоже на дикую, потерянную молодую душу, как он похож на моего дикого потерянного отца, который никогда не вернется!

Он обернулся и тогда увидел ее, и, обнаружив ее, растерялся, и, растерявшись, выдал себя, и, глядя на нее, он видел только увядающее мгновение, только милый образ женщины, которой, возможно, она была и чью жизнь он наблюдал. Он не знал ничего: он знал только, что с этого мгновения его дух был пронзен ножом любви. С этого момента он никогда больше не терял ее окончательно и никогда больше не обретал в себе одинокую, дикую целостность молодости, которой когда-то обладал. В момент их встречи эта гордая неприкосновенность молодости была сломана и уже никогда не могла быть восстановлена.

В момент их встречи она попала в его жизнь посредством какой-то тёмной магии, и, прежде, чем он что-либо понял, она уже билась в токе его крови, а после этого как-то, он даже не смог понять, как именно, она украдкой пробралась в сосуды его сердца и населила пустынную, нерушимую обитель его одинокой жизни; словно великая любовная воровка, она тайно прокралась в святая святых его души и стала частью всего, что он делал и говорил, и чем он был, и посредством этого вторжения смогла коснуться всех прелестей, к которым он мог прикоснуться сам; посредством этой странной и тонкой любовной хитрости смогла впредь разделять с ним все, что он мог чувствовать или делать, или о чем мечтать, — до тех пор, пока для него не осталось красоты, которую бы она не разделила с ним, музыки, которая не проникла бы в нее из его души, и никаких ужасов, безумия, ненависти, болезней души, или невыразимого горя, которое не было бы каким-то образом созвучно ее единому образу и миллиону ее форм… И не осталось окончательной свободы и легкости, купленной посредством неисчислимых трат крови, страданий и отчаяния, которые бы не несли на своем челе вечного глубокого шрама, и на своих сухожилиях — древних калечащих цепей любви.

После всех слепых, измученных странствий молодости, эта женщина стала центром его сердца и целью его жизни, образом, полным вечной целостности, который снова собрал его воедино и швырнул всю накопленную страсть, силу и возможности его жизни в огонь пылающей уверенности, бессмертной целеустремленности и единства, в огонь любви.

«Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою: ибо крепка, как смерть, любовь; люта, как преисподняя, ревность; стрелы ее — стрелы огненные; она пламень весьма сильный»[244].