Первый резонанс у каждого уникален и неповторим.

Железнодорожный вокзал Зимска оказался неожиданно большим и просторным для захудалого провинциального городка — по сути разросшейся станции трансконтинентальной магистрали. За последнюю неделю мы успели вдоволь насмотреться на эти утилитарные одноэтажные строения, возведённые если и не по одному типовому проекту, то похожие друг на друга словно близнецы.

Другое дело — здесь. Основательное каменное здание в два этажа с просторным залом ожидания, газетным киоском, палаткой с газированной водой, буфетом и не обычной для вокзалов закусочной, а полноценным рестораном.

Но это всё не для нас. Не для меня — так уж точно. Выделенная на поездку сумма, казавшаяся столь внушительной поначалу, разошлась на удивление быстро, и теперь все сбережения составляли мятая трёшка с мелочью да талон на питание в вагоне-ресторане, действительный по завтрашнее число.

От мысли о неизбежном возвращении домой в случае неудачи с инициацией неприятно засосало под ложечкой, усилием воли выбросил её из головы.

Нет, нет и нет! Статистика на моей стороне!

Посетивший гимназию рекрутёр дал понять, что отбраковывался лишь каждый десятый соискатель, и не было никаких причин не верить его словам. Как и ставить под сомнение собственную удачу.

Всё будет хорошо!

Ну а пока было просто жарко. Ещё совсем недавно зал ожидания заполоняли наши многочисленные попутчики, но четверть часа назад ушёл очередной пассажирский экспресс на Новинск и стало свободней, удалось даже занять пару соседних скамей. А вот духота никуда не делась: зависшее в зените июньское солнце жарило просто нещадно, и от распахнутых настежь дверей и окон не доносилось ни единого дуновения ветерка. И на улицу подышать свежим воздухом тоже не выйти: всех возжелавших покинуть здание соискателей заворачивали обратно жандармы железнодорожного корпуса. В оцепление вокзала пригнали целое отделение, посреди замощённой брусчаткой площади и вовсе прокаливался на солнцепёке двухосный броневик.

Ладно хоть ещё имелась возможность утолять жажду из фонтанчика с питьевой водой, иначе пришлось бы тратиться на ситро. Говорят, в такую погоду куда лучше пить чай, но и без того уже взопрел в своей гимназистской форме, напьюсь горячего — и окончательно пропотею.

Я вздохнул и попытался незаметно для окружающих оправить штанины, ставшие слишком короткими задолго до выпускных экзаменов и получения аттестата. С рукавами гимнастёрки дела обстояли ничуть не лучше, но ничего более представительного в моём гардеробе попросту не было, и не имелось никакой возможности купить лёгкий летний костюм, как у сидевшего по соседству на жёсткой лавочке Лёвы Ригеля. Ну а нарядиться по примеру Аркадия Пасечника в рубаху-поло, просторные прогулочные брюки, сетчатые теннисные туфли и панаму не хватило бы ещё и духу.

Гимнастёрка в какой-то мере добавляла солидности, а так в отличие от плечистого товарища выглядел бы даже не пацаном, а мальчишкой в коротких штанишках. Пусть за последний год заметно вытянулся, шириной плеч и крепостью сложения не приблизился к Аркаше даже близко. Он и брился в отличие от одноклассников уже не от случая к случаю, а каждый день.

Я взял за лакированный козырёк фуражку, несколько раз обмахнулся ей и вернул обратно на голову.

— Жарко, — сказала Лия.

Разобрать, вопрос это или утверждение не удалось, поэтому неопределённо кивнул и вновь уткнулся в книгу, но сразу украдкой глянул на занимавших соседнюю скамью девушек.

Инга — спортивная, стройная и подтянутая, была в белой юбке до колен и синей блузе. Русые волосы она стригла вызывающе коротко, а цвет глаз за всё время нашего знакомства я так и не определил; просто не решался присматриваться, опасаясь встретиться взглядом. Лицо с высокими скулами и широким ртом кому-то могло показаться излишне жёстким, но впечатление это было обманчивым. Переполнявшая девушку внутренняя сила делала её ярче и привлекательней всех, кого я только знал.

Симпатичная и смешливая Лия со своим вздёрнутым носом, милыми ямочками на щеках и рассыпавшимися по плечам кудряшками каштановых волос на фоне подруги терялась примерно так же, как по всем статьям мы с Лёвой проигрывали Аркаше.

Впрочем, «мы» — это громко сказано. В отличие от меня Лев был скорее сухопарым, а не откровенно худым. По сути, объединяли нас лишь любовь к чтению, близорукость и ячейка февральского союза молодёжи. Хотя, если разобраться, значение имело лишь последнее обстоятельство: алые с голубой каймой значки, нёсшие на себе аббревиатуру этой организации, украшали одежду всей нашей пятёрки.

— Что читаете? — спросила вдруг Инга.

Мы с Львом приподняли книги, демонстрируя обложки.

— Неожиданно! — не удержалась от удивлённого возгласа Лия.

Лёва читал последний номер журнала «Вокруг света» с броским, пусть при этом и совершенно безграмотным подзаголовком «В поисках четырнадцатого Эпицентра», поэтому счёл нужным уточнить:

— И почему же?

— Ой, да с тобой всё понятно! — отмахнулась Лия. — А вот за Петей не замечала раньше тяги к точным наукам.

Я с деланой беспечностью пожал плечами и приготовился отложить книгу, если кто-то вдруг решит заглянуть через плечо, но никого задачник по физике для техникумов не заинтересовал. Не интересовал он и меня, просто учебное пособие наилучшим образом скрывало вложенный внутрь детектив с роковой красоткой на обложке.

— И что интересного пишут? — поинтересовалась Лия, понятное дело, вовсе не содержимым задачника.

Лев опустил журнал и с готовностью произнёс:

— По одной из теорий наш Эпицентр пусть и крупнейший, но при этом тоже вторичный источник. Существует немало свидетельств, что некая неизвестная пока аномалия расположена где-то в глубинах Чёрного континента. По теоретическим выкладкам её радиус вполне может превысить тринадцать километров, а это значит…

Я едва удержался от страдальческого вздоха. Лёва вечно увлекался самыми невероятными теориями о природе сверхэнергии, практиковал медитации и занимался не боксом или даже джиу-джитсу, а куда более экзотическими боевыми, как он называл их, искусствами наших юго-восточных соседей. Вот и сейчас, усевшись на любимого конька, он собрался выдать на-гора кучу не слишком-то интересной информации, а просто уткнуться в книгу и не обращать внимания на эту болтовню было бы по меньшей мере невежливо.

Спасла ситуацию, пусть и не желая того, Лия.

— Подожди-подожди! — попросила девушка, достала из кармашка зелёного платьица носовой платок, уткнулась в него и в стремительном темпе пулемётной очереди четырежды чихнула. — Простите…

Ну а дальше вернулся от газетного киоска Аркадий.

— Свежая пресса! — объявил он и протянул Инге утренний выпуск «Февральского марша».

Та мельком глянула на заголовок передовицы и зашуршала листами желтоватой бумаги, выискивая статью, посвящённую результатам выборов в парламент.

«Правящая коалиция устояла!» — бросилась в глаза крупная надпись, и неуютно засосало под ложечкой.

— «Социал-демократы выиграли войну, но проиграли генеральное сражение. Увеличив собственное присутствие в нижней палате, они не сумели сформировать социалистическое правительство большинства и будут вынуждены продлить сотрудничество с центристами как минимум до конца следующего года», — начала вслух читать Инга. — «Сокрушительное поражение на выборах потерпел „Рабочий союз“, серьёзно потеснённый впервые прошедшим в парламент „Правым легионом“. Также не лучшим образом обстоят дела у лево-центристской партии „Земля и Воля“, в то время как консервативному „Земельному собору“, представляющему интересы помещиков и крупных землевладельцев, удалось некоторым образом усилить свои позиции»…

— Ну ещё бы «Рабочий союз» не пролетел! — раздражённо фыркнул Аркадий. — После того как центристы протащили новый закон о стачках и добились запрета независимых трудовых советов ничего другого и ждать не стоило! Профсоюзы у капиталистов с рук едят, вот народ и потянулся, кто к «псам», а кто к «легионерам». А наших агитаторов и те, и другие гоняли!

Я досадливо поморщился. Никаких приятных воспоминаний агитация в рабочих кварталах лично у меня не оставила. И сторонники радикальных пролетарских советов — «псы», и «легионеры» — их набирающие силу оппоненты из противоположного лагеря полагали, будто лучше других смогут защитить интересы простых рабочих, и потому не только вели настоящие уличные сражения друг с другом, но и не упускали случая надавать тумаков агитаторам республиканской социал-демократической партии, молодёжным крылом которой и выступал февральский союз. С учётом того, что против молодчиков в синих рубахах «Правого легиона» мы с псами действовали сообща, а против самих псов обычно объединялись с центристами-скаутами, оставалось лишь удивляться, как за всю предвыборную кампанию я умудрился обойтись подбитым глазом и расквашенным носом.

— Ничего страшного не произошло! — ободрила нас Инга. — К следующим выборам подготовимся лучше, только и всего. Возможно, и вовсе ни с кем в коалицию вступать не придётся!

Прозвучавшая в этих словах уверенность приятным холодком отозвалась меж лопаток, но долго воодушевление не продлилось. Просто Аркаша вдруг встрепенулся и сделал стойку, будто обнаружившая дичь ищейка.

— Реваншисты! — негромко сказал он. — Взгреем?

Я проследил за его взглядом и обнаружил у фонтанчика с питьевой водой парочку ребят в одинаковых чёрных рубахах с серебряными значками-орлами, но не раскоронованными — республиканскими, а старорежимными, при скипетре и державе.

Отговаривать товарища от драки я и не подумал, отложил книгу, накрыл её фуражкой. Никогда не любил махать кулаками и с превеликим удовольствием вернулся бы к чтению, но со сторонниками реставрации монархии у меня были личные счёты, выходившие далеко за рамки политических разногласий. Семейные, можно даже сказать, — в революцию погиб дед, а несколькими годами позже саботаж на железной дороге привёл к крушению поезда, на котором ехал старший брат отца. И пусть я не знал ни того, ни другого, да и эти молодчики не имели к тем делам никакого касательства, но кровь — не вода.

Я поднялся с лавочки, но ещё, прежде чем успели всполошиться девчонки, нас остановил Лев.

— Не дурите! Заберут в участок, пропустите поезд и тогда точно на инициацию опоздаете.

Аргумент рассудительного товарища заставил меня опуститься обратно на лавочку, а вот Аркаше он убедительным не показался.

— Инициация? Тоже мне — большое дело! Будущее за техникой, а все эти сверхэнергии — ничто по сравнению с прогрессом!

Лия запрокинула голову и с прищуром посмотрела на него снизу вверх.

— Почему тогда не отказался?

Аркадий лишь повёл мощными плечами и промолчал, тогда девушка обратила своё внимание на меня.

— А ты, Пётр?

Я снял очки и, выгадывая время на раздумье, принялся протирать стёкла кусочком замши.

— За компанию, — озвучил в итоге лишь третью по значимости причину, поскольку первая была слишком личной, а вторая насквозь меркантильной, и развёл руками. — А что? Сами же на собрании ячейки твердили, будто мне требуется активней врастать в социум!

— Твердили, — кивнула Инга и откинула упавшую на глаза короткую прядь русых волос. — Но в первую очередь инициация позволит раскрыть внутренние ресурсы организма! Мы передовой отряд всего прогрессивного человечества и не можем позволить себе упустить возможность стать сильнее! Только сильные люди способны изменить мир к лучшему! Нам нужны новые знания и та власть, которую даёт Эпицентр!

Произнося эту речь, девушка поднялась с лавочки, и я даже засмотрелся на неё, до того меня проняло. Не слова проняли — всё это прекрасно понимал и сам, — но ощущавшиеся едва ли не физическими толчками эмоции. А уж выглядела сейчас Инга так, что пришлось заложить ногу на ногу.

— Мне другое непонятно, — сказал Лев, нарушив своим возгласом странное наваждение, сердце сразу забилось ровнее. — Посмотрите кругом — тут никто особо друг друга не знает. И в поезде было точно так же. Да что там далеко ходить! Из всего города отобрали двенадцать человек. — Он развёл руками. — Да не смотрите вы на меня так, я специально узнавал! Вот и получается, что почти половина от этого количества — наша ячейка! Однозначное нарушение нормального распределения статистической выборки!

— Да просто мы уже прошли предварительный отбор! В ячейку кого попало не возьмут! — беспечно отмахнулся Аркаша и хитро прищурился. — Меня другая диспропорция беспокоит: девушек в два раза меньше юношей! — Под пристальными взглядами Инги и Лии наш товарищ несколько даже смутился и сдвинул панаму на затылок. — Я это к чему: на собрании перед проверкой способностей говорили, что в половом вопросе у них абсолютное равноправие, а на деле всё не так!

Лев усмехнулся.

— Да отказываются просто, особенно деревенские. У кого в семнадцать уже дети, кого замуж выдавать собираются. Мою сестрёнку точно никуда не отпустят, папенька ей ремня всыплет и обратно за прилавок в лавку отправит!

— А-а-а! — понимающе протянул Аркадий. — Ну тоже верно: дело женщины заботиться о детях и обеспечивать семейный уют!

Это он от жары лишнего сболтнул, не иначе.

— Мы обязательно донесём эту точку зрения до твоей невесты! — отчеканила Инга, но, прежде чем успела завести разговор об искоренении буржуазно-мещанских пережитков, захрипела чёрная тарелка репродуктора.

— К первому пути прибывает экспресс на Новинск! Повторяю…

На посадку пригласили пассажиров первого вагона, и все кругом засуетились, начали доставать и проверять литерные билеты. К выходу на перрон быстро выстроилась длинная очередь, а вот мы остались сидеть на лавочках.

Наш вагон — четвёртый, просто нет смысла в самую сутолоку лезть. Я только убрал книгу в фанерный чемоданчик средних размеров и устроил его на коленях.

— Пригласят и пойдём! — решил Аркадий, оценил очень уж неторопливое продвижение очереди и хмыкнул: — Медленно они как-то!

— Опять жандармы документы проверяют, — предположил Лев, и точно — когда через полчаса нас пригласили на посадку, так сразу пройти через небольшую площадь к вагонам не получилось: только предъявили билеты жандармскому унтеру, придерживавшему локтем болтавшийся на ремне угловатый пистолет-пулемёт, и тот сразу велел отойти в сторону.

— Ждите! — коротко бросил он, не снизойдя до объяснений, и дал отмашку подчинённому. — Следующих запускай!

Дабы придать движению пассажиров хоть какую-то упорядоченность, проход ограничили гипсовыми клумбами с чахлыми и пожухлыми цветами, нам пришлось сместиться в сторону и расставить чемоданы в тени колонн. Второй жандарм расположился так, чтобы контролировать обстановку, но трёхлинейку с примкнутым штыком оставил висеть на плече.

Судя по всему, причиной столь пристального внимания стали значки февральского союза молодёжи, но мысль о политических антипатиях унтера я всерьёз рассматривать не стал и решил, что подозрительной тому показалась сплочённость нашей компании сама по себе. Как верно подметил Лев, соискатели представляли собой сборище на редкость разнородное, за время пути попутчики успели сбиться разве что в землячества, а никак не в клубы по интересам.

— Четвёртый вагон ещё есть? — спросил жандарм и тут же гаркнул. — Сдай назад! Пятый ещё не вызывали!

— Пусть ждут! — подтвердил унтер и обратил своё внимание на нас. — Документы!

Тут-то всё и случилось. Откуда взялись тащивший сразу два обтянутых кожей чемодана рыжий парень и едва поспевавшая за ним чернявая девица, внешностью чем-то напоминавшая галку, я не заметил, отвлёкся, доставая сопроводительные бумаги.

— Куда прёшь?! — возмутился жандарм, загораживая дорогу растрёпанной парочке.

— Третий! — крикнул запыхавшийся после быстрого бега парень. — Третий вагон! Замешкались!

— Замешкались они! — недовольно проворчал унтер, но билеты у рыжего всё же принял.

И — жахнуло! Окна третьего вагона разом вышибло все до одного, полыхнуло внутри и сразу выплеснулось наружу, принялось лизать борта оранжевое пламя. Следом осыпалось на брусчатку остекление крытого перехода над путями, мелькнуло и заколыхалось на лёгком ветру красно-чёрное полотнище анархистов, захлопали выстрелы.

Первым, как ни странно, среагировал на случившееся рыжий парень — он ухватил подругу за руку и утащил её за ближайшую колонну. Унтер не последовал за ними, вместо этого сдёрнул с плеча оружие, но открыть стрельбу не успел, сразу дёрнулся и ничком повалился на пыльную мостовую; вокруг его головы начало быстро растекаться кровавое пятно.

Следующая очередь прошла чуть выше, от стены полетели куски выбиваемой пулями штукатурки, и Аркаша ухватил пистолет-пулемёт, метнулся с ним за гипсовую клумбу, Лев тоже не сплоховал и потянул наших спутниц под укрытие колонн, а вот я оказался попросту не в силах принять случившееся.

Взрыв, пожар, стрельба…

Жандармы вскинули винтовки и слаженно пальнули, но если один укрывался за простенком и лишь выглядывал из двери, то второй остался на открытом пространстве и потому сделался первоочередной мишенью анархистов. В грудь бойца железнодорожного корпуса угодило сразу несколько пуль, он всплеснул руками и упал, тогда загрохотал, задёргался пистолет-пулемёт в руках приподнявшегося над клумбой Аркаши.

Зарница! В памяти сами собой всплыли знания, полученные на военных играх, я ухватил унтера за кожаный ремень портупеи и в несколько судорожных рывков затащил его за колонну к Льву и девушкам.

Увы, Лии хватило одного только взгляда на простреленную голову, чтобы вынести вердикт:

— Мёртв!

И я не стал тратить время попусту, вместо этого рванул застёжки кожаного подсумка. Аркаша в несколько длинных очередей сжёг все патроны, и теперь с разряженным оружием оказался в самой настоящей западне: анархисты палили по нему безостановочно, от клумбы во все стороны летели куски гипса, воздух заполонила белая взвесь.

Я выудил из подсумка прямой и узкий магазин, снаряжённый пистолетными патронами, и крикнул:

— Аркаша! Держи!

Глазомер не подвёл, магазин ударился о камни и отскочил к Аркадию. Тот ухватил его и принялся перезаряжать пистолет-пулемёт, я же расстегнул кобуру на ремне унтера и вытянул из него массивный воронёный револьвер.

— Дай! — протянула руку Инга, и даже мысли не возникло отказать.

Стреляла она куда лучше моего; знал это по своим редким вылазкам в тир. Впрочем, «лучше моего» стреляли в ячейке решительно все, разве что за исключением Лии, и то не факт.

Инга перехватила револьвер двумя руками, высунулась из-за колонны и выпустила по засевшим на переходе анархистам сразу несколько пуль. Аркаша поддержал её длинной очередью и рванул к нам, продолжая палить и на бегу. Когда он стремительным броском проскочил открытое пространство и укрылся за колонной, на меня накатило облегчение и начал понемногу отпускать шок, сердце застучало бешено-часто, зашумело в голове, сделались ватными ноги.

Вот только ничего ещё не кончилось, кровавое безумие только начинало набирать обороты. Перезарядивший трёхлинейку жандарм не сумел даже толком выглянуть из двери: лишь сунулся наружу и тут же спрятался обратно, когда в лицо полетели щепки измочаленного пулями косяка, а пламя с взорванного вагона уже перекинулось на соседние. Их пассажиры, давя друг друга, выскакивали наружу прямо под выстрелы анархистов. В паникующей толпе появились новые жертвы: кого-то уложили наповал сразу, кого-то попросту затоптали.

Убитых наверняка оказалось бы несравненно больше, но тут послышался рык мощного автомобильного движка, из-за здания вокзала к железнодорожным путям выкатился броневик; его башенка повернулась, длинной дульной вспышкой полыхнул ствол пулемёта.

Крупнокалиберные пули легко прошили галерею, посыпались обломки досок и рам, осколки чудом неповреждённых до того стёкол, но кто-то из анархистов всё же уцелел, вниз полетели гранаты, и уж не знаю, пробили осколки железные листы бронированного автомобиля или наводчику перекрыли обзор клубы пыли, только грохот коротких очередей мигом смолк, и броневик рывком сдал назад.

Тут-то из дверей вокзала и выскочил растрёпанный молодой человек в светлом парусиновом костюме. Он выбежал на залитый кровью перрон и вскинул левую руку, будто бы пытался отгородиться от обстрела.

Будто бы пытался? Или же — отгородился?!

Витавшая в воздухе пыль пошла волнами, словно её толкнуло невидимым щитом, а в отставленной в сторону правой руке незнакомца как по волшебству сформировался сгусток шаровой молнии. С каждым мгновением он искрился всё ярче, ярче и ярче, и хоть анархисты открыли беспорядочную стрельбу, в цель не угодила ни одна из пуль.

При попадании в мерцающую защиту те не отскакивали, не плющились и не рикошетили, лишь полностью теряли скорость и мёртвыми свинцовыми осами падали на брусчатку, звенели и раскатывались в разные стороны. Всякое столкновение оставляло на энергетическом щите мутное пятно, от них начали расползаться и соединяться в сеть белёсые прожилки, и тогда молодой человек резким взмахом руки отправил шаровую молнию в переход над железнодорожными путями.

И вновь — грохнуло! Взрыв прозвучал не так басовито, как первый, но галерею попросту разнесло на куски, словно в неё угодил фугасный снаряд!

Вот тогда-то в моих приоритетах и произошли сдвиги воистину тектонических масштабов. Меркантильные интересы и любовные чаянья оказались сметены осознанием того простого факта, что я и сам хочу обладать подобной властью, желаю управлять сверхэнергией, а не просиживать штаны в бухгалтерии какого-нибудь заштатного завода. Более того — это моё новое устремление отнюдь не было пустыми мечтаниями, и я обладал реальной возможность желаемое обрести.

Дело оставалось за малым — не провалить инициацию и пережить свой первый резонанс.

На инициацию мы опоздали. Не окончательно и бесповоротно и не мы одни, но из-за муторных следственных действий и долгого ожидания нового состава весь заранее утверждённый график отправился прямиком псу под хвост.

Вопреки первоначальным планам в Новинске не задержались ни на час, прямо на вокзале оставили в камере хранения багаж и в срочном порядке выдвинулись к Эпицентру. С автобусами тоже не сложилось, нас — усталых и вымотанных долгой дорогой погрузили в обычные грузовики. Впереди катил кургузый двухосный броневик на высоких колёсах с ребристым протектором шин, замыкали колонну машина с солдатами и ещё одна полуторка с зенитной установкой в кузовке.

Столь серьёзные меры безопасности больше не казались чрезмерными, теперь они не удивляли, а лишь заставляли ёжиться в ожидании нового нападения. Помимо всего прочего на крышах кабин грузовиков были смонтированы вертлюги с ручными пулемётами. Сопровождавший нас боец сразу приладил на своё оружие диск с патронами, но нервозности не выказывал, спокойно сидел на приступке и смолил папиросу.

Как уже успел заметить, весь автотранспорт был отмечен одинаковыми эмблемами в виде стилизованной модели атома, такой же символ с парой узких поперечных нашивок обнаружился на шевроне пулемётчика, а вот погон на зеленовато-песчаного оттенка гимнастёрке не было вовсе, как не имелось и кокарды на панаме.

Солнце висело в зените и не на шутку припекало, поток встречного воздуха был горячим, в лицо летела поднятая колёсами головных машин пыль. Девушки прикрыли лица косынками; я придерживал фуражку, не позволяя ветру сорвать её с головы. После бессонной ночи на тряской дороге начало укачивать, то и дело клевал носом, несколько раз даже едва не падал с протянувшейся вдоль борта лавочки.

— Эх, а на дирижабле или пассажирском аэроплане давно бы на месте были! — мечтательно вздохнул Аркаша. — Не пришлось бы на паровозе через всю страну неделю тащиться. И это нас ещё экспрессом отправили!

— Был бы у тебя папа инженер, летал бы на дирижабле, — рассмеялся Лев, но из-за жары и усталости дружеская перебранка увяла, толком не успев начаться.

Я задремал и какое-то время даже кемарил — встрепенулся, когда над головой низко-низко прошло звено истребителей. Показалось даже, будто сумел разглядеть головы лётчиков.

— «Чайки»! — на глазок определил марку бипланов Аркадий и обратился к пулемётчику. — Беспокойно тут у вас?

Тот последний раз затянулся и выкинул окурок за борт кузова.

— Да не, у нас — тишина и спокойствие! Положено, вот и сопровождаем.

— А как же анархисты?

Боец непонятного подразделения беспечно пожал плечами.

— А что — анархисты? Где мы и где они? Тут особо-охраняемая территория, не баран чихнул! Сюда никому постороннему ходу нет!

— Чего они к нам вообще привязались? — спросила Лия.

Пулемётчик даже головой покачал.

— Ну, барышня! Вы же из политически подкованных, неужто с убеждениями этих поганцев не знакомы? Каждый человек свободен ровно настолько, насколько это не ограничивает свободу других, так?

Лев при этих словах аж рот от удивления разинул. Нет, главный постулат анархистов для него откровением вовсе не стал, просто очень уж удивительно оказалось услышать подобную сентенцию из уст неотёсанного солдафона.

И сразу возник резонный вопрос, а так ли тот неотёсан?

Мне даже стало интересно, в каком подразделении он служит, но постеснялся спросить, промолчал.

— А мы тут при чём? — поинтересовалась Инга. — Какое отношение мы имеем к их свободе?

— Конкретно вы, барышня, не имеете, — с улыбкой ответил пулемётчик. — Но это пока. А вот после инициации из людей заурядных вы с товарищами перейдёте в разряд неординарных. Смекаете?

— Нет! — отрезала Инга, которую явственно покоробило обращения «барышня».

— Ну о каком равенстве прав и свобод может идти речь после обретения вами сверхспособностей? Просто так, что ли, университетские умники трубят о неминуемом наступлении диктатуры сверхлюдей?

— Чушь какая! — фыркнула Инга и отвернулась.

Дальше какое-то время ехали молча. Сонливость понемногу отступила, и я украдкой поглядывал на девушку, но вскоре утомился протирать стёкла очков от пыли, да и припекало чем дальше, тем сильнее; из-под фуражки потёк пот, гимназистская гимнастёрка на спине и под мышками стала неприятно влажной. Поток встречного воздуха нисколько не помогал, наоборот — на зубах уже так и скрипело от мелких песчинок.

Сначала ехали по степи с выжженными солнцем травами, затем за правой обочиной потянулись перелески, а с левой начали вырастать поросшие кустами холмы. Постепенно заросли становились всё гуще и гуще, а потом чуть ли не разом высокие деревья сгинули и кругом зазеленел густой молодняк.

— Сороковой километр, — пояснил пулемётчик. — До этого самого места от Эпицентра выброс дошёл, все деревья повалило. Но это не везде так.

Грузовики на полной скорости проскочили по мосту через узкую речушку, и тогда наш сопровождающий приподнялся с приступки и принялся всматриваться куда-то назад, но почти сразу успокоился и уселся обратно. Как выяснилось некоторое время спустя, внимание его привлёк нагонявший колонну мотоциклист. На неплохой скорости тот обошёл нас по обочине, и в глаза бросилась странная конструкция «железного коня», а именно непривычная форма бензобака и полное отсутствие трубы глушителя. При этом мотор отнюдь не ревел и его негромкое стрекотание полностью потерялось на фоне гула автомобильных движков.

— Да как так-то? Что за модель такая?! — не удержался я от удивлённого возгласа.

Пулемётчик самодовольно улыбнулся.

— Экспериментальная, на электрическом ходу! Шесть лошадок, между прочим!

— Да ерунда! — не поверил Лев. — Аккумулятор больше самого мотоцикла должен быть!

— Тю-ю! — протянул боец. — Нет там аккумулятора! Движок мотоциклист напрямую сверхэнергией запитывает. Для операторов шесть лошадиных сил — это плюнуть и растереть, хоть час ехать могут, хоть два! Устанет, конечно, но примерно как на велосипеде.

— Обалдеть! — только и протянул я, донельзя впечатлённый услышанным. — Вот это дело! И на бензин тратиться не надо!

Увлекавшийся мотоспортом Аркадий озадаченно покачал головой.

— А не шутишь? Никогда раньше таких не видел!

— Откуда бы? — усмехнулся пулемётчик. — Большинство операторов сверхэнергии в Новинске живёт. Даже в столице меньше, пусть и не на порядок.

— А сколько их вообще всего? — полюбопытствовал Лев.

Боец озадаченно поправил панаму.

— Вот ты спросил! Насколько знаю, в год что-то около десяти тысяч соискателей со всей страны набирается, когда больше, когда меньше. И ещё тысячу иностранцев по соглашению с Лигой наций принимают.

Лёва задумался.

— Если нынче у нас тридцатая годовщина…

— Экий ты быстрый! — сходу прервал эти подсчёты пулемётчик, смял зубами бумажный мундштук папиросы, закурил и лишь после этого снизошёл до пояснений: — С резонансом только перед войной разобрались, а спираль и того позже проложили.

— Спираль?

— Сами скоро всё увидите! — отмахнулся боец, сплюнул табачные крошки и задумчиво глянул в небо. — Тысяч сто пятьдесят, наверное, наберётся тех, кто в резонанс сумел и обучение до конца довёл. Но это не точно.

— А за границей как? — поинтересовалась Лия.

— Да кто ж этих басурман знает? — развёл руками пулемётчик. — Говорят, они там друг другу глотку готовы перегрызть, лишь бы инициацию пройти.

— Нихонские милитаристы именно поэтому и вторглись в Джунго! — блеснул эрудицией Лев. — На оккупированных территориях расположен четвёртый по мощности и третий из доступных источник сверхэнергии! В журнале «Вокруг света» об этом была статья!

Тут дорога пошла в обход высокого холма, а когда тот остался позади, автоколонна вновь выкатилась на равнину. Там, сколько хватало взгляда, зеленели небольшие рощицы, а в небе неспешно дрейфовали сразу два дирижабля. И точно не пассажирских — на обшивке ближнего отчётливо виднелась точно такая же эмблема, что и на борту броневика, а надпись гласила «ОНКОР-11».

— Почти приехали, — уверил нас боец и не обманул: уже минут через пять колонна добралась до небольшого населённого пункта с лаконичным названием «двадцать шестой километр».

— А где Эпицентр? — спросил Аркадий, с интересом оглядываясь.

— Там! — махнул пулемётчик на восток.

Я присмотрелся, но ничего необычного в указанном направлении не заметил. Если только небо чуть светлее показалось, да слегка за глазами заломило, но и только.

— Да не пяльте зенки! — одёрнул нас боец. — Ничего отсюда не увидите и не почувствуете. Кордон неспроста именно здесь поставили. На заставах у Эпицентра сутки через трое люди дежурят, иначе проблемы начинаются — у кого со здоровьем, у кого с головой. А тут нормально — жить можно.

Мы откинули задний борт и помогли спуститься девушкам, затем построились в тени ближайшего здания. Немного дальше в степи виднелись бетонные купола долговременных огневых позиций, а на некоторых крышах уставились в небо спаренные стволы зенитных установок, и я усомнился в словах сопровождающего, будто вооружённую охрану нам придали исключительно по причине заведённых руководством порядков.

Впрочем, эти мысли недолго занимали меня, очень уж сильно навалилась жара, стоило только пропасть потоку встречного воздуха, даже голова кружиться начала. Ладно хоть ещё обошлось без проволочек, и почти сразу соискателей стали вызывать из строя одного за другим.

Во всех машинах набралось человек сто, поэтому перекличка долго не продлилась, уже минут через пять я влил в себя кружку тёплой воды и оказался наделён чистой книжкой личного учёта, комплектом одежды и мешком для старых вещей.

— Инга, тут душ! — донёсся от женской раздевалки крик Лии, и я поспешил в раздевалку мужскую, да только там царило сущее столпотворение, и соискателей запускали споласкиваться чуть ли не по секундомеру. Расслабиться не получилось, но хоть освежился.

Выданные штаны и рубаха с длинным рукавом подошли по росту, при этом оказались слишком широкими и напоминали то ли больничную пижаму, то ли тюремную робу, как её было принято изображать в газетных карикатурах. Не хватало разве что вертикальных полос, да к шапочке с плоским верхом непонятно для чего пришили завязки. Надевать её не стал, как и все, вышел в коридор с непокрытой головой.

В вестибюле пришлось выстоять ещё одну очередь — на этот раз к секретарю. Тот выискивал соискателя в списке и вписывал необходимые данные в книжку личного учёта, а заодно присваивал номер, который его помощник тут же наносил на рубахи и мешки с личными вещами.

Меня обозначили как «38/1574».

Дальше все шли в фотостудию, где делали снимки анфас и профиль, а заодно снимали отпечатки. Я не на шутку встревожился, когда мне вымазали подушечки пальцев тушью и велели приложить их к соответствующим листкам учётной книжки. Вкупе со странной одеждой предчувствия возникли самые нехорошие.

— Зачем это ещё?! — возмутился рыжий парень — тот самый, который так удачно опоздал в злосчастный третий вагон. Звали его, как успел узнать, Антоном.

Седовласый старичок поднял равнодушный взгляд и вздохнул.

— Ну а как иначе, молодой человек? Вот напутаете вы с этими своими энергиями, и как потом клочья мяса опознавать без отпечатков пальцев?

Сказано это было столь равнодушным тоном, что я поверил в объяснение сразу и безоговорочно.

Как-то резко расхотелось управлять «этими своими энергиями», но удержался, не поддался панике. Оттёр пальцы от туши, перешёл в следующий кабинет и оказался на приёме у стоматолога. Тётка средних лет с удивительно мощными руками велела сесть в кресло, откинуть голову и открыть рот. Я напрягся, но приём ограничился осмотром зубов с помощью зеркальца да диктовкой какой-то абракадабры медсестре.

— Свободен!

Второй раз просить не пришлось, и я спешно покинул кабинет, а в коридоре столкнулся с Ингой и Лией. Девушкам выдали столь же бесформенные штаны и рубахи, только им ещё и пришлось подворачивать рукава и штаны. Улыбнулся бы, да было не до того.

Медкомиссия! Я вдруг сообразил, что мы проходим медицинское обследование, и снял очки, растеряно протёр стёкла полой рубахи.

Могут ли отсеять соискателя уже на этом этапе — вот в чём вопрос.

Могут или нет?

Подавив невольную дрожь, я прошёл ещё пару специалистов и пристроился в конец небольшой очереди в последний кабинет с терапевтом. Следом подошли Лев и Аркадий, а вот девушки скучковались в другом конце коридора — их принимал свой специалист.

— Жарко! — сказал Аркаша и принялся обмахиваться учётной книжкой.

Лев потел ничуть не меньше товарища, но беспокоился совсем по другому поводу.

— Интересно, инициация сегодня будет? — спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Тридцатое июня — последний оптимальный день…

Поинтересоваться, с чего это он взял, я не успел, поскольку подошёл мой черёд идти на приём. В просторном светлом кабинете за столом сидел профессорской внешности дядечка-врач, ассистировала ему симпатичная медсестра лет двадцати на вид со светлыми волосами, подстриженными коротко, точь-в-точь как у Инги.

Обратил на это внимание, когда передавал учётную книжку врачу, а ещё подметил, что в кабинете отсутствует таблица для проверки зрения. Это как-то немного успокоило.

— Разувайтесь, — попросила медсестра, а стоило мне выполнить распоряжение и прижаться спиной к стене рядом с планкой для измерения роста, объявила: — Сто восемьдесят пять сантиметров.

После пришла очередь измерения веса. Медсестра уравновесила устройство, сдвинув гирьку по рейке с делениями, и поджала губы.

— Пятьдесят семь восемьсот, — оповестила она врача и сочла нужным добавить: — Недобор массы тела.

— Не страшно! — благодушно улыбнулся дядечка, делая в моей учётной книжке новую запись. — Были бы кости, мясо нарастёт!

Спорить с врачом медсестра не стала и попросила:

— Раздевайтесь.

Я стянул через голову рубаху, положил её на свободный стул, затем избавился от штанов, и тогда последовало уточнение:

— Полностью, пожалуйста.

Справиться с замешательством и завязками удалось далеко не сразу, но всё же стянул чёрные ситцевые трусы и кинул их на стул к остальной одежде, оставшись в чём мать родила.

Девушка с абсолютно невозмутимым видом опустилась передо мной на колени и принялась нажимать пальцами на пах, затем отработанным движением оттянула с головки крайнюю плоть, сразу вернула ту на место и выпрямилась.

— Без особенностей, — оповестила она доктора, и тот шлёпнул в мою учётную книжку соответствующий штамп.

— Внутренние патологии?

Затейливый жест медсестры обернулся лёгким жжением в области темени, и лишь крайнее удивление позволило сохранить невозмутимость, когда начавшая опускаться тёплая волна миновала пупок и ушла ниже.

— Без патологий!

И вновь к желтоватой бумаге приложился очередной штамп.

— Особые приметы?

Медсестра смерила меня оценивающим взглядом и начала перечислять:

— Нависающие надбровные дуги, глаза серые с оттенком зелёного, короткие мочки ушей, над левым соском чёрное родимое пятно диаметром пять миллиметров.

Девушка опустила глаза, и я ощутил, как к щекам приливает кровь, но ничего вроде давешнего «без особенностей» не прозвучало, был отмечен вертикальный шрам над правым коленом в три сантиметра длиной, а затем меня попросили повернуться спиной. Там отметили ещё пару родимых пятен и лишь после этого прозвучало долгожданное:

— Надевайте трусы, проходите к столу.

А стоило только выполнить распоряжение, как медсестра что-то негромко прошептала. Я вздрогнул и развернулся к ней:

— Что, простите?

— Число расслышал? — уточнил доктор.

Я собрался с мыслями и сказал:

— Шестнадцать.

Тут же девушка сказала ещё даже тише прежнего:

— Сорок восемь.

Но на этот раз я был к чему-то подобному готов и повторил число без всякого труда. Доктор шлёпнул в учётную книжку новый штампик, велел закрыть глаза и коснуться указательными пальцами кончика носа. Затем пришлось последить за движением молоточка, после этим же молоточком меня постучали по коленям и разрешили вставать и одеваться.

— А книжка? — спросил я, прежде чем покинуть кабинет.

— Останется у нас, — объявил дядечка. — Свободен!

Я вышел в коридор, меня сменил Аркаша, а Лев удивлённо спросил:

— Ты чего такой красный?

— Сам увидишь, — сдавленно выдавил я из себя и поспешил на выход.

К Эпицентру выдвинулись уже во второй половине дня после не слишком плотного, но достаточно сытного обеда. Солнце припекало, и пришлось натянуть шапочку, да ещё и затянуть на бантик завязки, чтобы ту не сорвало с головы потоком встречного воздуха.

Вскоре попался пропускной пункт с отметкой «двадцать пятый километр», сразу после него потянулись полосы распаханной земли, будто государственную границу обустроили. Приложив ладонь ко лбу козырьком, я присмотрелся, но конца контрольно-следовой полосы не разглядел. Да и кончалась ли она вовсе или замыкалась вокруг Эпицентра кольцом? Это было бы логично.

Дрейфовавшие в небесной выси дирижабли остались позади, а потом я ощутил, как понемногу начинает прогревать изнутри непонятной природы тепло. Странное воздействие ощутили и остальные; то на одной машине, то на другой кто-нибудь перегибался через борт и принимался исторгать из себя полупереваренный обед. Мне — нормально.

Мал-помалу сделалось заметно витавшее впереди марево, воздух там словно светился, и смотреть на него стало неприятно, сразу начинало печь глаза. А в остальном — степь как степь: слева ровная как стол, справа холмистая, но и там, и там с пожелтевшей словно после долгой засухи травой.

Понемногу начало ломить кости и крутить суставы, пересохла глотка, словно и не пил всего четверть часа назад. Ветер сделался неприятно-сухим, он будто наждаком царапал кожу и заставлял прятать в ладонях лицо. Один из наших спутников грохнулся в обморок, и Лия принялась обмахивать его, но без толку. А столбы на обочинах всё мелькали и мелькали.

Двадцать… Семнадцать… Четырнадцать…

Когда впереди замаячили несколько приземистых строений, автоколонна съехала с дороги на укатанное колёсами поле к уже стоявшим там трёхосным машинам с вытянутыми кузовами, высокими сетчатыми вставками над бортами, открытыми кабинами и объёмными бензобаками.

Всех, кому стало плохо в дороге, а набралось таких человек десять и ещё двое попросились с ними, сразу по прибытию на место погрузили в один из грузовиков и отправили обратно, даже не став пытаться привести в чувство и оказать первую помощь на месте.

— Отсеялись, — сказал Лев, бледный, потный и весь какой-то несчастный.

У меня и самого состояние напоминало ломку при сильнейшем гриппе, но сдаваться я не собирался. Возможно, очень скоро придёт сожаление о своей упёртости, такое случалось со мной не раз и не два, но сейчас даже мысли не возникло отказаться от инициации. Три изначальных причины — это и без того немало, а я помимо всего прочего до сих пор находился под сильнейшим впечатлением от действий оператора сверхэнергии на вокзале Зимска и во что бы то ни стало намеревался сравняться с ним, а то и превзойти.

И плевать на головную боль. Сейчас всё решится. Прямо сейчас!

Увы, это самое «прямо сейчас» никак не наступало и не наступало. Мужчина средних лет с двумя угольниками на шевроне хоть и распределил нас по машинам, но отдать команду на отправление ему не позволил караульный у шлагбаума.

— Сейчас не их время, господин старший лейтенант! — объявил он.

— Да ещё немного и они спекутся!

— У меня приказ!

Старший лейтенант на своём настаивать не стал и пожал плечами.

— Может, оно и к лучшему, — едва слышно проворчал он и отошёл.

Пришлось ждать. От нечего делать я повертел головой по сторонам, разглядел сразу несколько затянутых маскировочной сеткой зенитных точек, топливозаправщик и броневик рядом с ним, а немного дальше — причальную мачту дирижаблей. За шлагбаумом, точнее — сразу после столба с цифрой один, дорога раздваивалась: одно ответвление шло прямиком к Эпицентру, другое резко забирало вправо и начинало огибать источник сверхэнергии по широкой дуге.

А кругом — жёлтая степь и марево раскалённого воздуха над ней. И ещё — ярко-голубое небо. Чистое-чистое, глубокое-глубокое, без единого облачка. Неожиданно понял, что подобного оттенка не видел ни разу в жизни. Даже закружилась голова…

Лёва отбежал в сторону и согнулся в приступе рвоты, мы с Аркашей подхватили его под руки и помогли выпрямиться. Мне и самому стало как-то очень нехорошо, знобило и пересохла глотка, но накатившая после взгляда в небо слабость понемногу отступала, на ногах я стоял уверенно и твёрдо.

Бросил взгляд на девушек — те укрылись от палящих лучей в тени борта и, судя по всему, чувствовали себя неплохо.

— Внимание! — повысил голос старший лейтенант. — Стройся!

Пришлось изображать подобие неровной шеренги; на занятиях по военной подготовке нам влепили бы большой и жирный кол, но сейчас никто делать замечаний не стал. Стоим — уже хорошо.

Старший лейтенант махнул рукой на восток и объявил:

— Это Западный луч, прямая дорога на Эпицентр! После прохождения инициации вы сможете продвигаться по нему непосредственно до своего витка. А сейчас вас повезут по спирали, это займёт куда больше времени, зато интенсивность излучения будет нарастать постепенно. По прямой от стартовой позиции до центра спирали тринадцать километров, а каждый из двенадцати витков приблизит к Эпицентру лишь на километр.

— А что придётся делать? — послышался девичий голос. — Нам ничего не объяснили!

— Ничего делать не придётся! Просто постарайтесь расслабиться! — ответил старший лейтенант, бросил взгляд на наручные часы и продолжил. — На западном направлении излучение самое слабое, на восточном — наоборот. Дорога проложена таким образом, что за южную дугу достигается пик интенсивности витка, а на северной оно остаётся неизменным. Традиционно окружность разделена на квадранты и румбы, последних тридцать два.

— Румб — это направление на морском компасе! — выкрикнул кто-то из строя.

— У моряков — направление. У нас — сектор в одиннадцать с четвертью градусов от этого румба и до следующего. Отсчёт начинается с запада и идёт против часовой стрелки. В первом румбе каждого витка интенсивность излучения наименьшая, к концу шестнадцатого она достигает своего предела.

У меня от столь сумбурных объяснений голова кругом пошла. А вот чуток оклемавшийся Лёва лишь покивал, словно эта лекция подтвердила какие-то его догадки.

— Наши способности будут как-то зависеть от того, в какой именно момент мы войдём в резонанс? — спросил вдруг Антон — тот самый рыжий счастливчик.

Старший лейтенант поколебался немного, но на показавшийся ему неудобным вопрос всё же ответил.

— Будут! И от витка, и от румба. В первую очередь — от витка.

— А какой виток самый перспективный? — продолжила расспросы чернявая девица.

— Неважно! — отмахнулся лейтенант. — Вы в любом случае не сможете контролировать процесс инициации. Мой вам совет — просто расслабьтесь!

Совет был неплох, и я бы с превеликим удовольствием ему последовал, да только нервы едва ли не звенели от напряжения. Ещё и это тягостное ожидание непонятно чего…

— Дирижабль! — встрепенулся вдруг Аркадий.

Я обернулся и обнаружил, что к причальной мачте и в самом деле приближается небольшой аэростат, а его то ли сопровождают, то ли конвоируют два истребителя. Надпись на борту гласила: «Общество изучения сверхэнергии». Ниже было написано что-то куда мельче, и разобрать слова мне не удалось. А вот Аркаша хоть и сощурился, но всё же прочитал:

— «Под патронажем великого князя Михаила»… — Он скривился и сплюнул под ноги. — Контра!

Я бы тоже сплюнул, да пересохло в глотке. Контра и есть.

Великий князь Михаил на протяжении двух последних десятилетий возглавлял засевших в сенате монархистов. И пусть мой папа всерьёз полагал, будто лишь нежелание этого старорежимного реликта содействовать возвращению из зарубежного изгнания своего венценосного кузена уберегло и уберегает республику от попыток реставрации монархии путём вооружённого мятежа, мне казалось правильным поставить к стенке всех реваншистов разом.

Один из транспортников укатил на взлётное поле, принял там полдюжины человек и вернулся к пропускному пункту. Проверка документов много времени не заняла, почти сразу шлагбаум дрогнул и ушёл вверх, автомобиль резко тронулся с места, быстро набрал скорость и, заложив крутой вираж, вывернул на окружную дорогу.

— По машинам! — скомандовал старший лейтенант. — Пошли! Пошли! Быстрее! Занимайте места по правому борту!

Мы подсадили Ингу и Лию, забрались следом сами и потеснились на лавке, давая возможность усесться рядом уже знакомому рыжему парню и его чернявой спутнице. Противоположную лавку заняли мужчины и женщины в возрасте от двадцати до тридцати лет в столь же невыразительно-больничных одеяниях.

Нас семеро, их семеро. Очень интересно.

Я огляделся и обнаружил, что в других машинах соотношение выдерживается столь же строго. Один соискатель, один… А кто?

Инструктор? Санитар? Реаниматор? Непонятно.

Но зато стало ясно, почему инициацию проводят столь ограниченными партиями — иначе и машин не напасёшься, и персонала никакого не хватит.

— Ну, чтоб не пятьсот вёрст! — произнёс старший в медицинской бригаде и спросил: — Все облегчились? Я серьёзно — остановок не будет, придётся по-морскому с борта!

— А долго ехать?

— Кому как. Самое большее двенадцать часов. Вода и сухой паёк у нас припасены, а вот удобствами машина не оборудована, примите к сведенью. И никаких шуток — остановки в пути не предусмотрены.

Инга с Лией переглянулись, спустились по лесенке у заднего борта и поспешили к выстроенному немного на отшибе сараю с отхожими местами. Я бы, наверное, тоже последовал их примеру, только понял вдруг, что ноги сделались ватными и едва ли получится проделать весь этот путь и забраться обратно в кузов.

Ничего, потерплю…

Караульный, выждав какое-то определённое время, дал отмашку и с места тронулась первая машина, а ещё минут через пять за ней покатила следующая. Забеспокоился даже, успеют ли вернуться девчонки, но обошлось. Стояли ещё никак не меньше четверти часа, прежде чем рыкнул мощный движок и наш трёхосный автомобиль выкатил на дорогу, занимая стартовую позицию.

Боец у поднятого шлагбаума вновь махнул клетчатым чёрно-белым флажком, и грузовик неожиданно шустро для своих немалых габаритов сорвался с места и всё быстрее, быстрее и быстрее покатил к столбу, отмеченному единицей. А потом шофёр принялся крутить руль, автомобиль вошёл в поворот и помчался по укатанной грунтовке — той самой спирали, о которой нам и толковал пулемётчик.

Немедленно повеяло противоестественным жаром, будто к печи в литейном цехе подступил, но зной тут же отступил, сменился ощущением неприятной тяжести. Меня словно продавливали через сгустившееся пространство — и не забивали гвоздём в доску, а процеживали через марлю рыхлым творогом.

Никак не удавалось наполнить воздухом лёгкие, а тело словно задеревенело, и лишь поэтому я не заорал в голос. Всё, что сейчас мог, — это скрипеть зубами, да стискивать пальцами край лавки. Остальным приходилось ничуть не лучше. Остальным — это претендентам, наши сопровождающие никаких неприятных ощущений, такое впечатление, не испытывали.

— Скорость? — спросил старший смены.

— Пятьдесят! — отозвался водитель и скрежетнул каким-то рычагом. — Зафиксировал!

Автомобиль мчался по грунтовой дороге необычайно ровно, словно гоночный болид на треке, но из-за этого становилось только хуже. Сбросить оцепенение никак не получалось, а изматывающее давление несильно, но всё же неуклонно росло. Я словно очутился на раскрученной до предела карусели, только тут вместо центробежной силы…

Додумать спутанную мысль не успел: Лев вдруг встрепенулся и стиснул тонкими пальцами моё запястье.

— Там! — ткнул он перед собой свободной рукой. — Эпицентр там! Разве вы не чувствуете?! Да посмотрите же! Вон он!

Кто-то из медбратьев даже присвистнул от удивления.

— Поверить не могу! На первом румбе резонанс схватил! Ну и какой счастливчик его жребий вытянул?

А вот кто не напоминал счастливчика, так это сам Лёва. Речь его сделалась бессвязной, он начал выкрикивать слова в темпе пулемётной очереди, беспрестанно перескакивая с темы на тему.

— Сверхэнергия пронизывает весь мир! Ноосфера! Мы все источники информации! Вы слишком громко думаете! Перестаньте! Прекратите немедленно!

Пальцы товарища стиснули запястье с такой силой, что показалось — ещё немного и сломаются кости, а дальше я вдруг неким иррациональным чутьём уловил непонятное мельтешение на самой границе зрения, будто бы размеренное движение автомобиля через переполненное сверхэнергией пространство вызвало к жизни странный стробоскопический эффект.

Интенсивность всполохов начала нарастать и перерождаться в колющую пульсацию, но тут старший санитар резко бросил:

— Чей он? Не спим!

Крепкий парень лет двадцати сорвался с места, приложил к лицу Льва тряпицу, смоченную хлороформом, тогда стиснувшие моё запястье пальцы утратили свою стальную хватку, а секунд через десять наш товарищ и вовсе обмяк, качнулся вперёд.

Санитар подхватил его, не дав упасть со скамьи, перекинул через плечо и легко выпрямился, ничуть не смущённый немалым грузом.

— Всё! Пошёл!

Медбрат оттолкнулся ногой от заднего борта и сиганул из кузова. Сердце сжалось в ожидании неминуемой катастрофы, но спрыгнувший на дорогу санитар даже не покачнулся, словно грузовик и не мчался со скоростью пятьдесят километров в час. Слегка присев, парень тут же выпрямился и зашагал обратно к пропускному пункту.

— Тоже так сможете, — с усмешкой бросил начальник смены, заряжая ракетницу.

— А стоит ли? — спросил кто-то из его подчинённых. — Тут идти-то!

— Правила умными людьми писаны! — возразил старший санитар, поднял руку, и с громким хлопком к небу взмыла зелёная ракета.

Меня переполняли вопросы, но стробоскоп уже погас и вернулось изматывающее давление сверхэнергии, вновь стало трудно соображать. Каждый оборот автомобильных колёс словно проворачивал винт незримого пресса, и тот с бездушной неумолимостью сминал меня всё сильнее и сильнее; казалось даже — дышу через раз. Тут не до разговоров…

Дальше всё запомнилось урывками. В какой-то момент степь перестала быть ровной словно стол, начали попадаться холмы, зазеленел кустарник и невысокие деревца, а потом солнце вдруг как-то разом очутилось за правым плечом. Дальше небольшие рощицы превратились в лес, и вот уже короткая тень побежала впереди автомобиля. А на обочинах мелькали, мелькали и мелькали верстовые столбы.

Но не верстовые, конечно же нет. Столбы отмечали румбы.

Отпускать начало на семнадцатом. Противоестественное давление никуда не делось, просто его интенсивность перестала нарастать. Понемногу я даже свыкся с ним — словно человек на страшной глубине, едва не раздавленный толщей вод, дальнейшее погружение которого приостановилось и гибель перестала казаться неминуемой.

— О! — обрадовался старший санитар. — Выплыли? Чай, вода, сэндвичи?

При этих словах сидевший на краю скамьи рыжий Антон перегнулся через задний борт и ясно дал понять, что сейчас ему не до еды. Впрочем, у меня никакого аппетита не было тоже.

— Пить… — прошептал я пересохшими губами, и один из санитаров сунул в руку железную кружку.

Вода оказалась невкусной и слишком тёплой, немного даже замутило. Решил в следующий раз просить чая. Если, конечно, успею снова захотеть пить. Если раньше не накроет резонанс…

Аркаша тоже напился, повернулся к Инге спросил:

— Ты как?

Девушка слабо улыбнулась в ответ.

— Всё хорошо.

Лия держала кружку двумя руками, и те ходили ходуном, хоть машину почти не трясло.

— Вы тоже слышите их? — спросила она вдруг. — Голоса! Никак не могу разобрать, что они говорят!

Я ничего подобного не слышал, наоборот — уши словно заложило, и Аркадий тоже покачал головой, а вот Инга задумалась и сказала:

— Не голоса. Это как камертон…

— Ну-ка цыц! — разозлился вдруг старший санитар. — Первый резонанс у всех разный, не сбивайте друг другу настрой!

Разговор сразу сошёл на нет. Холмы остались позади, дорога нырнула в низину, и с обеих сторон к обочинам подступила тайга. Сознание оставалось ясным, только навалилась непонятная апатия. Жарило просто немилосердно, но пить не хотелось, и как-то незаметно я задремал.

Очнулся, когда солнце принялось светить в лицо. Теперь грузовик вновь мчал по степи с редкими пятнами зелени, и уже ничего не напоминало о непролазной тайге. Ландшафт менялся как-то слишком стремительно — едва ли пребывал в забытье дольше пятнадцати минут.

Я попытался припомнить курс геометрии и высчитать протяжённость первого, самого длинного витка, но в итоге сбился и точного результата не получил, понял только, что речь идёт примерно о восьмидесяти километрах.

О-хо-хо… Полтора часа на жёсткой лавке под палящим солнцем — это и без всякого резонанса сущая пытка!

Впереди замаячила пыльная полоса Западного луча, и старший санитар взглянул на часы.

— Ну что, детишки, готовы ко второй завесе?

Мелькнул столб с цифрой два, автомобиль пересёк радиальную дорогу, и я словно рухнул в озеро после прыжка из гондолы зависшего в неведомой выси дирижабля. Плашмя. Но просто уйти на дно не позволили, взяли на буксир и потянули, да так что трением сдирало плоть с костей.

Привыкнуть к таким ощущениям было попросту невозможно, не привык к ним и я, просто впал в какое-то странное оцепенение. И вынырнул из него лишь к концу семнадцатого румба.

На этот раз попросил чая.

— С сахаром? Или рафинад вприкуску?

От одной только мысли о сладком замутило, и я замотал головой.

— Чай! Просто чай!

Остальные тоже очухались, только на этот раз никто не стал распространяться о своих впечатлениях, ехали молча. Как ни странно, чувствовал я себя примерно так же как и на северной дуге первого витка. Пусть мы и стали ближе к Эпицентру на целый километр, никаких новых неприятных ощущений это обстоятельство не принесло.

Но всё ещё изменится. Впереди нас ждала третья завеса.

И я понял — не хочу. Не желаю терпеть эту пытку и дальше, изнывая от жары и тряски на жёсткой лавке. Только не в ситуации, когда достаточно лишь попросить и один из санитаров сиганёт со мной из кузова, а там уже ничто и никто не помешает улечься на траву и наконец-то расслабиться.

Что удержало? Да уж точно не полтора витка, оставшиеся позади, и даже не восьмидневная поездка в плацкартном вагоне!

Что тогда? Боязнь разочаровать товарищей и уронить себя в глазах Инги? Мои три заветных мотива? Лишь недавно осознанное желание обрести истинную силу?

Нет, нет и нет! Ничего из этого не смогло бы заставить набраться терпения, спасла положение банальная логика.

Ну а как иначе? Сейчас я на всех парах несусь к Западному лучу, откуда до пропускного пункта останется пройти два километра по прямой. И какой тогда смысл суетиться раньше времени, если и без того двигаюсь в нужном направлении? Опять же резонанс может случиться буквально в любой момент, Лёва тому примером.

А ну как получится пройти инициацию ещё до конца этого витка? Нет, ну а вдруг?

Где-то впереди в воздух взлетела зелёная сигнальная ракета, а минут через пять мы проскочили мимо стоявшей на обочине парочки: санитара и его подопечного. Последний проводил нас каким-то совсем уж тоскливым взглядом, и стало ясно: этот не вошёл в резонанс, соскочил, не дотерпев до Западного луча.

И я скривился в горькой ухмылке, радуясь собственной предусмотрительности. Всё же хорошо обладать рациональным складом ума и не позволять эмоциям брать верх над разумом.

Пересохшие губы лопнули, выступила кровь, но это настроения мне испортить уже не смогло. Я умный и предусмотрительный — чего не отнять, того не отнять.

Лучше немного потерпеть, но зато не придётся ждать попутный транспорт и получится дойти до пропускного пункта своим ходом. Хватит с меня этих машин. На всю жизнь за сегодня наездился!

Когда впереди замаячил столб с цифрой три, я испытал… разочарование.

Всерьёз ведь рассчитывал войти в резонанс до конца витка, но никакого отклика не уловил. А, между тем, тридцать второй румб на исходе, вот-вот и на новый заход пойдём.

Я медлил и выжидал, кусал губы, прислушивался к собственным ощущениям.

Три часа пытки. Сто восемьдесят минут тряски на жёсткой лавке. Десять тысяч восемьсот секунд изматывающего зноя. И что — всё впустую, всё напрасно?

Инга, государственные льготы, компания единомышленников. Власть.

А ещё полный тоски взгляд сдавшегося соискателя.

Вспомнил его — и передёрнуло. Ерунда, конечно. Не мог ничего такого разглядеть и сам всё придумал, но будто наждаком меж лопаток продрало.

В резонанс проще всего войти на завесе, так неужели не потерплю один румб? Сколько это на третьем витке — километра два? Не так уж и долго возвращаться придётся, если выйду из игры чуть позже!

И я упрямо стиснул зубы. Миг спустя передумал и о своей упёртости пожалел, но Западный луч уже остался позади, мы пошли на третий виток, и на сей раз меня не проламывало через незримую завесу — сверхэнергия беспрепятственно проникла в организм, потекла по венам и артериям вместе с кровью, изменяла и жгла.

Но и прежнее давление никуда не делось, просто теперь начало распирать изнутри. Пропорции тела нарушились, руки и ноги стали слишком длинными, а голова с каждым мигом всё сильнее разбухала и грозила взорваться. Из носа потекла кровь, глаза едва не вываливались из орбит, язык во рту разбух так, что я оказался не в состоянии вымолвить ни слова. И вместе с тем прекрасно отдавал себе отчёт, что эти невероятные метаморфозы иллюзорны и в действительности с моим физическим телом не происходит ровным счётом ничего необычного. Вот только это не отменяло того простого факта, что ещё немного и взорвётся голова…

Сдался я на втором румбе третьего витка. Просто не смог больше терпеть. Да и не видел смысла. Это — не моё. Это — не для меня. Никакое могущество не стоит того, чтобы подвергать себя подобным мучениям.

Наверное, я бы даже сумел в итоге выдавить просьбу ссадить, но тут где-то впереди свечой в небо ушли сначала оранжевая, а за ней и красная ракеты. Потом и вовсе донеслась частая-частая стрельба.

— Если что — объезжай по целине! — приказал старший санитар водителю, и тот опустил на лицо мотоциклетные очки. Его напарник без промедления откинул лобовое стекло на капот и разложил сошки ручного пулемёта, после деловито изготовил оружие к стрельбе.

Лезть со своей просьбой я просто-напросто побоялся. И постеснялся, конечно, тоже, но в первую очередь промолчать заставил именно страх.

В кого стреляли и собираются стрелять?

Что тут вообще происходит?!

Минут через пять мы проскочили распростёртое на обочине тело. Одет человек был не в одну из стандартных белых «пижам», а в нечто, напоминавшее смесь комбинезона и ливреи, тогда кто-то из санитаров уверенно произнёс:

— Благородные начудили.

Вновь послышалась стрельба, но уже откуда-то со стороны второго витка, и вновь я промолчал, решив ещё немного потерпеть. Хотя бы пару румбов…

Ближе к концу первого квадранта наш автомобиль промчался мимо санитара, стоявшего рядом со своим присевшим на обочину подопечным. Он помахал рукой и стало ясно, что тут с инициацией проблем не возникло. А дальше, почти сразу попался ещё один успешно вошедший в резонанс соискатель.

От беспрестанного давления сверхэнергии меня мутило и тошнило, а я судорожно стиснул занемевшими пальцами край лавочки, наверное, даже раскачивался и что-то неразборчиво мычал. Или нет. Не помню.

Главное — внутри крепла уверенность. Раз не размазывает о незримую преграду, раз наполняет энергия — значит, вот-вот и войду в резонанс. Надо лишь самую малость подождать. Совсем немного, ещё чуть-чуть. К тому же рациональная часть моего сознания упрямо талдычила, что мы отмахали от Западного луча никак не меньше двадцати пяти километров, и остаётся уже рукой подать до северной дуги с её вполне приемлемой стабильностью.

Так почему бы и не потерпеть?

Смогу ведь? Смогу, да? Справлюсь?

На семнадцатом румбе я выдул кружку чая и две воды. Всё выпитое моментально уходило с потом, да ещё продолжала понемногу сочиться из носа кровь. По рубахе на груди расползлось бурое пятно, оно уже подсохло по краям, ткань там стала колом.

Аркаше тоже пришлось несладко, остальные переносили это виток несравненно лучше, и я задумался, не станет ли проще на следующем мне самому, но сразу выкинул эти мысли из головы.

Никакого «следующего витка» не будет. Мне — до Западного луча!

Точка!

На подъезде к радиальной дороге грузовик заметно дёрнулся, и мотор его зазвучал чуть иначе. Забрезжила надежда, что дело в технической неисправности и перегревшийся движок вот-вот выйдет из строя, тогда всё решится без всякого моего участия, и впоследствии не придётся краснеть, вспоминая постыдную слабость. И домой мы отправимся все вместе. Не я один, а сразу все!

Вот и уговорил себя ещё немного потерпеть и даже гордился силой собственного характера секунду или две. Четвёртая завеса обернулась разлитым в пространстве статическим напряжением — мигом встали дыбом волосы, забегали по коже разряды, задёргали судороги. И всякий последующий укол оказывался сильнее предыдущего!

Взвыл бы в голос, да свело челюсти и перехватило дыхание. Но это у меня. Лия неожиданно вскочила на ноги и заголосила:

— Уберите их! Уберите их с меня! Да помогите же!

Девушка принялась стряхивать с одежды что-то видимое ей одной, и далеко не сразу я осознал, что это не воображаемые жуки или змеи, а сгустки оранжевого пламени.

Подвёрнутые рукава рубахи загорелись, и старший смены рявкнул:

— Гасите её! Живо!

Но никто не стал обливать Лию водой. Сидевший напротив санитар воткнул ей в шею шприц и разом впрыснул всё его содержимое, до упора утопив поршень, а пришедшая ему на смену тётка лет тридцати обернула девушку плотным полотенцем с какой-то огнеупорной пропиткой, вроде бы даже асбестом.

В следующий миг санитарка подхватила Лию на руки и выпрыгнула из кузова — только мы их и видели. Я бы попросился следом, но не смог. Меня трясли судороги.

Старший смены выплеснул на обугленный участок скамьи кружку воды и покачал головой.

— Стихийный пирокинетик, подумать только! — А когда позади остался столб, отмечавший границу второго румба, спросил у водителя: — Что со скоростью?

— Сорок восемь. Порядок! — последовал уверенный ответ, и мы помчались дальше.

Движок и не думал перегреваться, работал как часы. З-зараз-за…

На пятом витке что-то неладное стало твориться со зрением. На самом деле, я по обыкновению загадал доехать лишь до конца четвёртого, но в последний миг снова передумал. Тут и там в небо взлетали зелёные, жёлтые и оранжевые сигнальные ракеты; счастливчики, сумевшие войти в резонанс, попадались на глаза куда чаще прежнего. А я, чего греха таить, безумно хотел войти в их число. И слишком много всего перенёс, чтобы упустить эту уникальную возможность из-за недостаточного упорства.

Но на очередной завесе меня так и не зацепило. И не зацепило никого из моих спутников, а вот соискателей из других машин на обочинах я насчитал полный десяток. До заветной цели оставалось рукой подать, скрипнул зубами, продолжил терпеть.

Если разобраться, чувствовал себя относительно неплохо. Быть может, дело было в очередном понижении скорости грузовика или просто начал привыкать организм, но больше не казалось, что сейчас расплющит о сгустившееся пространство или взорвусь изнутри. Только вот глаза…

Глаза пекло сильнее с каждой минутой, из них катились слёзы, но видел я при этом всё предельно чётко. Болезненно-резко, если уж на то пошло. Когда украдкой глянул на Ингу, её профиль ещё долго возникал цветной фотографией всякий раз, стоило только смежить веки.

В любой другой момент лишь порадовался бы этому обстоятельству, теперь же изображение жгло калёным железом. И ещё вдруг понял, что глаза у девушки самые обычные — карие, а вовсе не искрящиеся сапфировой синевой, как почему-то думалось раньше.

Это невесть с чего не на шутку огорчило, словно сейчас не имелось несравненно более серьёзных поводов для душевных волнений, вроде непонятно с чего прорезавшегося сверхзрения. Уж не знаю, каким чудом удалось сдержаться и не выткнуть пальцами глаза, до того болезненные ощущения вызывал каждый взгляд. А стоило лишь зажмуриться или даже просто моргнуть — и становилось только хуже.

Да пропади пропадом этот резонанс!

Как обычно, неприятные ощущения стали отпускать в начале северной дуги, благо протяжённость витков неуклонно сокращалась и домчал грузовик до семнадцатого румба минут за тридцать или около того.

«Чем дальше, тем проще», — подумал я и протянул руку, в которую немедленно вложили кружку с водой. Половину расплескал, но что-то всё же влил в себя, стало легче.

Тогда окинул взглядом попутчиков, хотел проверить состояние товарищей, а вместо этого заметил, как с лихорадочной поспешностью что-то беззвучно шепчет чернявая девица. Никогда не обладал способностью читать по губам, а тут с кристальной ясностью понял, что это не молитва, а бесконечное повторение одного-единственного слова «нет».

— Нет! Нет! Нет! — И потом уже в голос: — Нет! Только не сейчас! Слишком рано! Не надо!

На крик обратил внимание начальник смены, он подскочил к девчонке и потребовал:

— Перестань сопротивляться! Просто расслабься!

Та этих слов будто не услышала вовсе.

— Слишком рано! Я не хочу! — завизжала она, и старший смены отвёл назад руку.

— Транквилизатор! — потребовал медбрат, получил шприц и попытался воткнуть в шею истерички иглу, но стеклянный цилиндр попросту взорвался, в пальцах остался зажат один только поршень.

Никто не видел, лишь моё сверхзрение позволило, если и не разглядеть, то уловить, как вокруг девицы сплетаются тончайшие нити незримой энергии. Она стала неотъемлемой частью окружающего пространства и времени, словно уложенный в нужное место кусочек мозаики, но изо всех сил пыталась сопротивляться и оттягивать момент резонанса.

Разрушала гармонию. Шла вразнос.

Энергия переполняла её и, не находя выхода, бурлила в крови, приливала к голове. Артерия на шее набухла и пошла уродливыми буграми, чёрные глаза побелели и засветились электрическим сиянием, а сама девушка вдруг приподнялась над лавкой и взмыла в воздух.

Прежде чем начальник смены успел хоть что-то предпринять, его подопечная сместилась к заднему борту, а затем искажённый судорогой рот распахнулся во вновь ставшем беззвучным крике. Почудилось отчаянно-тоскливое:

«Руди…» — а следом негромко хлопнуло, и голова девчонки разлетелась брызгами крови и ошмётками запечённого мозга.

Старший санитар принял основной удар на себя, но алые капли долетели и до нас, забрызгав большей частью Антона. Тот оказался крепким орешком, лишь судорожно сглотнул и не проронил ни слезинки. Я видел это со всей отчётливостью. Сверхзрение — это хорошо…

Шестой виток обернулся гигантской центрифугой. Меня вдавило спиной в борт с такой силой, что неминуемо бы треснули рёбра и раскрошился позвоночник, иди речь о физическом проявлении центробежной силы, но нет — что-то смещалось внутри меня и не более того.

Почему не попросил высадить на Западном луче?

Да просто навалилась апатия. Ну и глупо было бы соскакивать на половине пути.

Нерационально. Поздно.

Бедная дурёха погибла именно из-за своего опрометчивого желания перебороть уже накативший на неё резонанс. Нарушила гармонию, пошла вразнос и — пуф! Я всерьёз полагал, что уже опутан нитями незримой энергии, и любая попытка выйти из игры обернётся фатальным исходом. Лишиться головы нисколько не хотелось, проще было перетерпеть.

А, между тем, безумная центрифуга всё ускорялась и ускорялась. Разноцветные сигнальные ракеты взлетали в небо уже беспрестанно, частенько попадались на обочинах соискатели и санитары. Ну а мы неслись по южной дуге прежним составом.

Всё изменилось на семнадцатом румбе. Нет, одномоментно давление никуда не делось, просто вошли в резонанс Инга и рыжий Антон. Вошли без истерик и криков, как-то обыденно-незаметно. Погрузились в транс, как мне показалось — легко и непринуждённо.

— Золотой дубль! — присвистнул начальник смены. — Это мы удачно съездили!

Наших спутников напоили водой с предварительно накапанным в неё пахучим лекарством и уложили на днище кузова, тогда Аркадий, которого трепало ничуть не меньше моего, нашёл в себе силы спросить:

— Разве не опасно их дальше везти?

— А чего тут опасного? — удивился один из санитаров. — Северная же дуга, не южная! Интенсивность, чай, не растёт. До Западного луча в лучшем виде доедут.

И — доехали.

Седьмой виток обернулся падением в огнедышащий зев домны, а до восьмого мы добрались, когда солнце уже вовсю клонилось к горизонту. Его лучи били по глазам всполохами стробоскопа, каждая такая вспышка выжигала что-то у меня внутри, но — привык. Точнее — свыкся.

Едем дальше.

Немного погодя пришёл черёд и девятого витка, и вот там уже удалось расслабиться и задышать полной грудью. Солнце село, воздух посвежел, поток воздуха накатывал приятной прохладой, а от изматывающего давления не осталось и следа. Разве что заложило уши, но никаких неприятных ощущений это особо не доставляло.

Первый раз зацепило меня в самом начале северной дуги. Что-то рвануло, потянуло и тут же отпустило, словно зубцы невидимой шестерни соскользнули и не сумели раскрутить до нужной скорости. Потом был ещё один рывок. И ещё.

Всё без толку. Ложные поклёвки.

А ближе к концу витка они и вовсе сошли на нет. Накатила тишина и спокойствие. Умиротворённость. Отступила усталость, стихла боль в измученном теле. Я перестал быть частью этого мира, отгородился от него, завернулся в непроницаемую пелену сверхэнергии, поплыл в мягкое и приятно ничто.

Транс не сумела разрушить даже воткнутая в шею игла. Так — будто комарик куснул. И толчки ладоней в грудную клетку тоже ощущались словно бы через слой из трёх перин.

Вот уж не понимаю, к чему вся эта возня.

Всё ведь хорошо! Всё замечательно просто!

Но санитары так почему-то не считали, а когда окружающий мир вдруг треснул и раскололся, один дюжий малый даже подхватил меня на руки и сиганул из кузова грузовика, как раз проносившегося мимо столба за номером десять.

Раззява! Он точно что-то сделал не так. Наверное, не удержал меня и позволил шибануться головой о землю. Точнее даже — о наковальню. В толк не возьму, откуда та могла взяться посреди дороги…

Очнулся на койке в больничной палате. Сразу ощупал голову, но не обнаружил ни бинтов, ни даже маломальской шишки. Прислушался к собственным ощущениям — ничего не болело.

Удар пригрезился? Очень похоже на то…

Я откинул простыню и уселся на кровати, не испытав при этом даже малейшего намёка на головокружение. Более того — был бодр и полон сил.

Остальные койки в палате пустовали, на тумбочке лежала чистая одежда: пижама, напомнившая тюремную униформу из газетных карикатур, и не вполне уместные при данных обстоятельствах мягкие тапочки, а мои собственные ботинки. Тут же обнаружились очки, точнее — лишённая стёкол оправа.

Вспомнилась картинка расколовшегося мира, и я сообразил, что стёкла лопнули в тот самый миг, когда вошёл в резонанс.

Я ведь вошёл в резонанс?!

Аж мурашки по коже побежали от одной только мысли, что всё было напрасно и безумный заезд в итоге вогнал меня в шок, не позволив завершить инициацию!

Желая безотлагательно разувериться в этих своих опасениях, я сделал глубокий вздох закрыл глаза, сосредоточился и… Ничего. Вообще ничего. Вновь обретённые способности никак себя не проявили, не удалось уловить ни малейших намёков на сверхсилу.

Да что же это такое? Неужели всё было зря?!

Во рту стало кисло от разочарования и обиды, но я заставил себя успокоиться, схватил рубаху и сверился с нарисованным на груди номером — тот оказался моим, только чуть ниже обнаружилась приписка: «9/32».

Но это ведь точно неспроста? Ведь так?

Я быстро оделся, обулся и двинулся к входной двери, а уже по пути не удержался и мельком глянул в окно — судя по открывавшемуся из него виду, привезли меня в тот самый корпус, где проходил медкомиссию. Тогда выскочил из палаты и поспешил по коридору к закутку дежурной сестры. Сидевшая за столом в небольшой нише тётенька мигом оторвалась от чтения газеты, придвинула к себе журнал регистрации и макнула в чернильницу стальное перо.

— Скажите… — начал было я, когда она вписала в свободную графу номер с моей груди.

— Сначала в столовую, затем в двадцать первый кабинет, — заявила медсестра.

Я не удержался и спросил:

— Скажите, а инициация… Я её прошёл?

— В двадцать первом кабинете всё объяснят! — отрезала тётенька, потом сжалилась и сказала: — Да прошёл ты, прошёл. Беги завтракай.

— Да я…

— Ну-ка марш в столовую!

Новость привела в чудесное расположение духа и вступать в пререкания я не стал, буквально скатился по лестнице на первый этаж и озадаченно завертел головой по сторонам. Заметил через открытые двери столовой стоявшего в очереди к раздаче Аркашу, схватил из стопки верхний поднос и присоединился к товарищу.

— Привет! Ты как?

Аркадий улыбнулся и протянул руку.

— Голова гудит, а в остальном как огурчик!

— Остальных не видел?

— Инга по врачам ходит, а Лия уже в Новинск уехала. Ей направление в РИИФС выдали.

— РИИФС — это что?

— Республиканский институт исследования феномера сверхэнергии.

— Здорово! — искренне порадовался я за девушку. — А Лёва?

— Его ещё вчера отсюда увезли, я узнавал. Говорят, уникальный случай. Вроде, так быстро ещё никто в резонанс не входил.

Подошла наша очередь, мы получили по тарелке перловки, два ломтя белого хлеба с кубиками сливочного масла и стакану компота. Я попросил ещё один стакан — выдали и его. А когда расположились за одним из столов, то спросил:

— Ты потом долго ещё катался?

Аркаша постучал себя пальцем по груди.

— На восьмом румбе одиннадцатого витка только зацепило. Санитары изматерились все.

На рубахе товарища синей краской было выведено «11/8», и я опустил взгляд на собственную надпись. На сей раз её смысл загадкой не стал.

Девятый виток, тридцать второй румб.

Ещё б узнать теперь, каким образом это обстоятельство скажется на способностях! Впрочем, инициацию я прошёл, остальное вторично.

Ели молча. Просто смолотили еду и разошлись в разные стороны, поскольку в двадцать первом кабинете Аркаша успел побывать ещё до завтрака. Такое впечатление — не только он, очереди у нужной мне двери не оказалось. Постучал, дождался разрешения и переступил через порог.

Внутри посетителей дожидались уже знакомые мне профессорской внешности доктор и симпатичная светловолосая медсестра. Пришлось вновь оголяться, но на этот раз дело ограничилось лишь визуальным осмотром, после которого мне и шлёпнули очередной штампик «Без особенностей».

Рефлексы тоже оказались в норме, а потом какое-то время доктор расспрашивал о вчерашних ощущениях и что-то заносил в карточку личного учёта, а что-то отмечал в своей тетради. Под конец сказал:

— Сейчас иди в кинозал, это в конце коридора. Потом в двенадцатый кабинет, оттуда в семнадцатый. Возможно, по результатам обследований назначат что-то ещё.

В дверь незадолго до того постучали, и я не решился приставать с расспросами касательно своих новых способностей, лишь уточнил:

— А в каком кабинете принимает окулист?

Доктор откровенно удивился.

— А зачем тебе, молодой человек, понадобился окулист?

Я показал свою лишённую линз оправу.

— Да вот очки вчера разбил.

— А они точно тебе нужны?

На миг вопрос поставил в тупик, а потом я вдруг осознал, что прекрасно вижу и без очков. Если разобраться, куда лучше нежели прежде видел с ними.

Перехватившая мой взгляд медсестра сдержанно улыбнулась, я смутился и поспешил покинуть кабинет, а в коридоре остановился перевести дух.

Вот так дела! Ну и ну!

Пока стоял, обратил внимание на других соискателей, беспрестанно сновавших по коридору туда и сюда. Некоторые выглядели сонными и даже болезненными, но помощь санитаров требовалась считанным единицам; в основном все передвигались самостоятельно. Правда, неплохим состоянием могли похвастаться лишь те, кто пережил вчерашнее испытание, а вот остальные…

Усилием воли я отогнал воспоминание о разлетевшейся на куски голове черноволосой девицы и поспешил в сторону кинозала. На входе там дежурила сестра в белом халате, она справилась о завтраке, а после утвердительного ответа выдала пилюлю и стаканчик с водой.

— Лёгкое расслабляющее, — пояснила тётенька в ответ на мой озадаченный взгляд.

Объяснение откровенно удивило, но куда сильнее поразило содержимое киноленты. Думал, предстоит просмотр заранее отснятого инструктажа, а на деле пришлось пялиться на вращение чёрно-белой спирали. То притягивало взгляд и гипнотизировало своей размеренностью, разве что изредка с какой-то непонятной периодичностью на неуловимые глазом мгновенья проявлялись изображения, которые не удавалось ни распознать, ни даже толком разглядеть.

Сидевшие в мягких креслах зрители следили за экраном с неослабевающим интересом и, казалось, даже не моргали. Все новые посетители странного киносеанса очень быстро обмякали в своих креслах, чтобы некоторое время спустя встрепенуться и покинуть зал, а вот меня не проняло ни через десять минут, ни через пятнадцать. Только от почти неуловимого мелькания вставок разболелась голова.

Плюнул на всё, двинулся на выход. Там замялся, не зная, стоит рассказать медсестре о нулевой реакции на просмотр, но так и не решился. Не из стеснительности даже, если разобраться, просто не захотел привлекать к себе лишнего внимания — а ну как это какое-то очередное испытание и я его не прошёл?

А если ничего серьёзного — так и вовсе говорить не о чем. И я выкинул странный кинофильм из головы и отправился на поиски двенадцатого кабинета. На лестнице столкнулся с прыгавшей через ступеньки Ингой; та кивнула на ходу и поспешила дальше в компании рыжего Антона.

Вспомнилось, что и в резонанс они вошли практически одновременно, накатил глупейший приступ ревности, но совладал с ним без всякого труда. Сейчас было попросту не до душевных терзаний, требовалось как можно скорее разобраться со своими новыми способностями.

Так ведь и не объяснил никто, какими именно возможностями наделила меня инициация!

К двенадцатому кабинету выстроилась небольшая очередь, но продвигалась она чрезвычайно быстро — внутрь запускали сразу по несколько человек за раз, долго ждать не пришлось. Как оказалось, приём вели сразу три молодых специалиста — то ли студенты старших курсов, то ли аспиранты. Один контролировал установку, напомнившую электрический генератор, второй занимался радиоприёмником и панелью с набором электроламп, а третий — в белом халате с закатанными рукавами — как раз менял воду в оцинкованном металлическом баке.

— Минуту обожди, — попросил он, отставил ведро и кивнул. — Тридцать литров тютелька в тютельку. Давай бумаги!

Я протянул учётную книжку, и парень записал объём и температуру воды, потом ободряюще улыбнулся.

— Ну-с, приступим! Закатываем рукава, опускаем кисти в воду, концентируемся на тепле и сбрасываем энергию.

Задание вогнало в ступор. Как и то, с какой лёгкостью другой соискатель раскрутил ротор генератора, просто ухватившись за клеммы контактов. А тот, что готовился прийти ему на смену, только что заставил мигать гирлянду электроламп — надо понимать, всего лишь усилием воли. И мне — так же?!

Я выполнил распоряжение и напрягся изо всех сил, но какого-либо эффекта не ощутил. Аспирант взглянул на градусник и нахмурился:

— Ну и чего ты ждёшь? — раздражённо спросил он.

— Да я пытаюсь!

— Плохо пытаешься! Эффекта — ноль! — Парень вдруг прищёлкнул пальцами. — Стой! А ты в кинозале был?

Я кивнул.

— В транс входил?

Мелькнула мысль соврать, но ничем хорошим обернуться враньё не могло, поэтому на этот раз отрицательно покачал головой.

— Ну так чего ты пыжишься? — фыркнул аспирант. — Тебе в двадцать второй! Не сказали на выходе разве?

— Нет, — промямлил я.

— Всё, беги! Не задерживай людей!

Я вытер ладони о штанины и, как был с закатанными рукавами, вышел в коридор и поспешил к лестнице. Очереди к нужному кабинету не оказалось, постучал, дождался разрешения, вошёл.

— Чем обязаны? — выжидающе уставился на меня пузатый дядька.

— В кинозале в транс не вошёл, сказали к вам…

Во рту пересохло, сердце лихорадочно колотилось, ожидал чего угодно — даже откровенных насмешек, но хозяин кабинета деловито отодвинул на край стола кружку и блюдце с сушками и позвал:

— Андрей! Посмотри мальчика!

Из-за ширмы выглянул худой ассистент лишь на пару лет старше меня самого. Он зыркнул пристальным взглядом, от которого по коже побежали мурашки, но этим всё и ограничилось.

— Абсолют, Макар Демидович, — заявил ассистент после этого. — Отклик нулевой.

Мне сделалось нехорошо, а пузатый дядечка, напротив, заметно оживился.

— Прямо вот абсолют?

Ассистент неуверенно пожал плечами.

— Ну или около того.

— И насколько — около?

Андрей обречённо вздохнул и указал мне на кушетку.

— Ложись. — Сам он достал колоду странного вида карт, разложил их веером и продемонстрировав звёзды, прямоугольники, волнистые линии и всё такое прочее. — Сейчас я стану посылать ментальные сигналы, твоя задача назвать изображение. Понятно?

— Да.

— Глаза закрой. Поехали!

В голове было пусто-пусто, никаких догадок касательно изображения не возникло, сказал наобум:

— Треугольник!

Так дальше и гадал, пока не прозвучала команда:

— Достаточно!

— Макар Демидович, один из десяти. Говорю же — абсолют!

— Продави его, Андрюша! — распорядился толстяк. — Давай-давай, не филонь! Надо прояснить клиническую картину!

— Да что там прояснять! В последний вагон человек заскочил!

— Тридцать второй румб девятого витка — это далеко не гарантия абсолюта! Абсолют непредсказуем!

Андрей обречённо вздохнул, велел мне сесть и достал из кармана луковицу серебряных часов, начал раскачивать их на цепочке.

— Просто смотри и ни о чём не думай.

Я смотрел и не думал. Ну — старался не думать. Гипнозу не поддался, ощутил только некую болезненную пульсацию над глазами и у темени, будто ледяными иглами кололо. Об этом и рассказал, когда поинтересовались ощущениями.

— Ещё и уклон в негатив! — заметил ассистент, вытирая носовым платком вспотевшее лицо.

— Подозрение на уклон в негатив! — поправил его дядечка и впервые поднялся из-за стола. — Молодой человек, сейчас мы сделаем вам инъекцию одного раскрепощающего сознание препарата. Волноваться совершенно не о чем, это нужно для подстройки под колебания сверхэнергии.

— А это точно необходимо? — забеспокоился я.

— Можете позволить себе провести несколько месяцев в медитациях для достижения состояния просветления? Нет? Тогда давайте воспользуемся передовой медицинской химией!

И мне сделали укол.

— На кушетку ложитесь и ждите, — сказал после этого ассистент, а сам включил проигрыватель грампластинок, но вопреки моим ожиданиям динамики не начали проигрывать музыку, из них доносился один только фоновый шум, да через равные промежутки времени из-за какого-то дефекта повторялся шорох иглы звукоснимателя.

Поначалу ничего не происходило, я просто лежал на кушетке и бездумно пялился в потолок, а затем сам не заметил, как дыхание подстроилось под размеренный хрип иглы. Мир начал открываться с какой-то неожиданной стороны, делаться глубже и обрастать дополнительными подробностями. А ещё почудилось давление чужой воли, но легко отмахнулся от них, отрешился, сосредоточился на игре солнечных зайчиков, круживших по потолку в ритме, задаваемом шуршанием проигрывателя.

Стоило только присмотреться к светлым пятнам, и следом начала вращаться вся комната, а потом и кушетка подо мной, но её движение выбивалось из общего ритма, и этот диссонанс вызывал столь сильное ощущение дискомфорта, что даже затошнило. Захотелось раскинуть руки и замедлить вращение, но тело мне больше не повиновалось, тогда попытался, будто находился во сне, изменить окружающую действительность силой собственной воли. И — сработало!

Часть светлых пятен прекратила вращение, замерла на месте, словно сработал эффект стробоскопа. Постепенно начали замирать и другие солнечные зайчики, они сливались, становились всё крупнее и ярче, пока не осталась лишь единственная точка.

Эпицентр.

Я и раньше существовал в одном ритме с ним, но только сейчас сумел это осознать и ощутить переполнявшую окружающую действительность энергию.

Точнее — сверхэнергию.

Больше мне не составляло никакого труда дотянуться до неё, теперь я был способен использовать её по своему собственному усмотрению. Ну или по крайней мере — обладал возможностью для соответствующей попытки. Ещё бы только разлепить веки…

Когда я открыл глаза, бледный и потный ассистент жадно хлебал чай.

— Абсолют и негатив. Макар Демидович, типичный негатив! Меня всего проморозило!

— Если и так, то ничего типичного тут нет! Иначе трёх кубиков препарата точно бы не хватило. Для начала поставим подозрение, а дальше видно будет! — возразил дядечка, сделал в моей учётной книжке какие-то пометки и сказал: — Попробуйте сесть. Ну как, голова не кружится?

— Нет.

— Ведро за ширмой.

«Какое ещё ведро?» — собирался спросить я, но рвотный позыв расставил всё по своим местам.

Ведро! Где это чёртово ведро?!

Я метнулся за белую занавесь, избавился от полупереваренного завтрака, умылся у рукомойника, вытерся висевшим тут же полотенцем.

— Биение энергии ощущаете? — уточнил хозяин кабинета.

— Ага.

— Тогда идите в двадцать четвёртый, а далее по предварительному расписанию.

С учётной книжкой в руке я дошёл до названного кабинета и заглянул в распахнутую настежь дверь. Оказалось открыто и окно, и даже так в комнате пахло чем-то горелым.

— Разрешите?

Подтянутый господин с щегольскими усиками и прилизанными волосами вдавил в пепельницу окурок и поманил меня к себе, забрал медицинские записи, ознакомился с ними и сказал девушке в белом халате:

— Марина Сергеевна, коллеги просят клиническую картину прояснить. Проведите двойной тест, будьте так любезны, — попросил он, доставая из жилетного кармашка золотую зажигалку.

— Присаживайтесь, пожалуйста, — предложила девушка со слишком худым и строгим, а потому не очень-то симпатичным лицом, и попросила закатать рукава, а после нахмурилась. — Это у вас откуда?

Внимание её привлёк синяк, охвативший багровым браслетом левое запястье, пришлось пояснить.

— Повезло, что не оторвали, — хмыкнул щёголь, раскурил новую папиросу и протянул её помощнице, та затянулась и ткнула меня в руку ярко вспыхнувшим угольком.

— Ай, блин! — вскрикнул я и от неожиданности даже вскочил на ноги. — Совсем обалдели, что ли?!

— Сядьте, молодой человек! — потребовала девица и убрала папиросу в пепельницу. — Придётся немного потерпеть. Да садитесь же! Мы теряем время!

Я немного поколебался, но всё же поднял опрокинутый стул и опустился на самый его краешек. Медсестра откинула крышку алюминиевого чемоданчика и выбрала из заполнявших его стеклянных цилиндров схожий диаметром с папиросой. Вставила трубку в непонятное устройство, поднесла то к моей руке и предупредила:

— Будет немного больно, потерпите.

Но нет, когда сиреневой вспышкой мигнул выброс сверхэнергии, никаких особенно неприятных ощущений я не испытал, да и по размерам новый ожог оказался заметно меньше первого.

— Вот молодец! — похвалила медсестра и приложила к запястью обычную на вид линейку. — Тридцать процентов от нормы! — объявила она, измерив диаметр пятнышка опалённой кожи.

Щёголь хмыкнул.

— До нижней границы десятого витка дотянул? Нетипично.

Он внёс данные в учётную книжку, а его помощница сноровисто наложила на моё обожжённое запястье повязку. Этим делом не ограничилось и кожу на правой руке повредили сразу в двух местах — поцарапали обычным скарификатором и для сравнения надсекли устройством для фокусировки сверхэнергии. Больно не было, точнее — не было больно, пока ранки не обработали медицинским спиртом, а там аж перекорёжило всего.

— Зайдите к нам перед двадцать первым кабинетом, — попросил напоследок щеголь. — Только обязательно — нужно будет скорость регенерационных процессов оценить.

Я кивнул и отправился восвояси будто неудавшийся самоубийца — с повязками сразу на обоих запястьях. Рядом с двенадцатым кабинетом в гордом одиночестве подпирал стену Аркаша, он перехватил мой удивлённый взгляд и пояснил:

— Ингу жду. — О повязках спрашивать не стал, у самого были забинтованы обе руки.

Пару минут спустя к нам вышла Инга, и сразу вспыхнула красная лампочка над дверью, а по зданию разлетелся пронзительный звонок. Реакция последовала незамедлительно — двое дюжих санитаров выкатили из служебного помещения каталку и чуть ли не вприпрыжку помчались с ней по коридору. Они сходу влетели в кабинет и очень скоро вывезли оттуда рыжего Антона — тот выглядел слегка ошалелым, обе его кисти оказались замотаны бинтами.

Инга заглянула в дверь и с нескрываемой тревогой спросила:

— Что с ним?

— Пустяки, кипятком ошпарился! — беспечно отмахнулся аспирант, ответственный за бак с водой, и обратился к товарищу: — Представляешь, за один подход вскипятил! Самородок, чтоб его черти драли!

Я нерешительно помялся на пороге, потом шагнул в заполненную паром комнату.

— Можно?

— А, снова ты! Заходи! — Аспирант залил в бак новую порцию воды, сверился с показанием градусника и поправил уже внесённую в мою учётную книжку температуру. — Приступай!

Я опустил кисти в бак и спросил:

— А что делать-то?

— Просветления достиг, так? Ну вот! Тянешься к силе, копишь в течение десяти секунд и выплёскиваешь в воду. Сразу только не останавливайся, вываливай, сколько сможешь. Понял?

— Э-э-э…

— Да что сложного-то? Надуваешься как воздушный шар и сбрасываешь давление в воду. Только не давление, а тепло.

Парень достал спортивный хронометр с секундомером и выжидающе уставился на меня, а я зажмурился и обратился к едва уловимому присутствию сверхсилы, уловил её напряжение и коротко выдохнул:

— Готов!

— Поехали!

Усилием воли я изменил плавный ток энергии, завёл её в себя и попытался удержать, не смог, тогда, повинуясь какому-то наитию, раскрутил подобно волчку. И — сработало!

Давление начало стремительно нарастать и распирать меня изнутри, в груди разгорелось пламя, как если бы пытался слишком долго задерживать дыхание, по жилам потёк жидкий огонь, из глаз — слёзы.

— Жги!

Команда оказалась как нельзя более кстати — бешенное вращение пошло вразнос, и я едва успел вытолкнуть бушевавшую во мне силу вовне, прежде чем та успела сама вырваться наружу неконтролируемым потоком.

Боялся обвариться, но вода лишь чуть нагрелась. Это немного даже разочаровало, но вместе с тем я испытал ни с чем не сравнимое облегчение. И по причине того, что больше не рвала бушевавшая внутри энергия, и от первого наглядного подтверждения собственных сверхспособностей.

Сознание оставалось ясным-ясным, а вот организм к подобным перегрузкам оказался откровенно не готов. Рубаха на спине взмокла, в ушах застучала кровь, ноги начали подгибаться. Попытался выпрямиться — и едва не упал.

— Иди к лампочкам сядь! — потребовал аспирант и попросил коллегу: — Обработай его пока!

Когда я плюхнулся на окружённый металлической рамкой табурет рядом с коробом радиоприёмника, в его динамиках прибавилось хрипов и шумов, но не слишком заметно, да и лампочки мигнули лишь раз или два.

— Поток чистый.

— Уверен? У него негатив в анамнезе!

— Говорю же — у меня чисто! У тебя какие показатели?

— В пределах нормы для своего витка. Температуру на градус поднял — это двенадцать киловатт мощности примерно.

— Меньше на самом деле! — отозвался оператор генератора. — Ты вечно выход завышаешь!

— Не веришь — сам проверь!

Пришлось идти к генератору и браться за ручки с электрическими клеммами.

— Тут всё просто, — последовал краткий инструктаж, — чем больше прокачаешь через себя энергии, тем лучше. И не старайся выплеснуть всё одним чохом! Во-первых, ограничений по времени никаких. Во-вторых, ты лишь проводник, а не источник. Понял?

Я не слишком уверенно кивнул, поскольку мысли были заняты совсем другим.

Градус. Я нагрел тридцать литров воды на один-единственный градус. А рыжий Антон за то же самое время довёл её до кипения или около того! Во сколько же раз он мощнее меня? Ладно — его неспроста самородком назвали, а что с остальными? Я в пределах нормы или…

— Эй, не спи! Приступай уже!

Ничего не оставалось, кроме как вновь обратиться к биению сверхэнергии и попытаться резким усилием воли раскрутить тяжеленный ротор. Щёлкнула искра, и я с испуганным вскриком отпустил снабжённые клеммами рукояти.

— Эй-эй! Ну ты чего творишь?! — возмутился ответственный за прибор. — Спокойней давай! Тут выплески не нужны, потрудись обеспечить стабильность! Чем дольше продержишься — тем лучше!

Я понятия не имел, как можно упорядочить движение силы, которое едва-едва улавливал и почти не контролировал. Ничего путного в голову не шло, решил импровизировать. На вдохе втянул в себя всю доступную энергию и уже привычным напряжением воли раскрутил, но не попытался на этот раз удержать внутри, а без промедления перенаправил ручеёк силы в генератор. Тот басовито загудел, его ротор мал-помалу начал наращивать обороты, пусть и очень неспешно, зато стабильно и без рывков.

— Не вижу признаков негатива. Ход плавный, напряжение не скачет.

Слова приободрили, и я поднажал. Работать с генератором оказалось всё равно что ехать на велосипеде против стремительного течения по ручью с глинистым дном. Приходилось не просто изо всех сил раскручивать внутри себя силу и равномерно вливать излишки в агрегат, но и удерживать её вращение под контролем. Грубо говоря — крутить, крутить и крутить педали в ситуации, когда малейшая заминка, равно как и слишком сильный рывок обернутся неминуемой потерей равновесия. А упущу биение энергии — пиши пропало, испытание прервётся.

Не беда? Наверное, так. Вот только сто к одному, что результаты испытаний будут приниматься в расчёт при дальнейшем распределении. Я толком не знал, какое обучение ещё предстоит пройти, но заранее не желал оказаться в числе отстающих. И потому выкладывался на полную катушку, благо размеренная работа по перекачке энергии давалась несравненно проще, нежели её разовый выплеск при попытке нагрева залитой в бак воды.

Не могу сказать, будто совсем уж поначалу не напрягался, но особых сложностей с концентрацией не испытывал. Раскрутившийся внутри маховик черпал энергию откуда-то извне, а на мою долю оставалось лишь поддержание правильного баланса. Я был не источником силы, но лишь передаточным звеном. Вот только как оказалось — звеном слабым.

Постепенно на поддержание перетока энергии в агрегат начало уходить всё больше и больше моих собственных сил, а достаточно стабильное вращение сделалось прерывистым, пришлось сцепить зубы и задействовать все свои внутренние резервы. По лицу заструился солёный пот, защипало глаза, сбилось дыхание и начало ломить тело, а сердце так и вовсе забилось в каком-то совсем уж лихорадочном ритме, как если бы и в самом деле изо всех сил крутил педали, направляя в горку драндулет с гнутым «восьмёркой» колесом.

Усталость заставила потерять сосредоточенность, а недостаточная концентрация помешала удержать под контролем биение сверхэнергии, и без того уже прерывистое вращение духовного маховика сменилось резким рывком в какой-то новой плоскости, сверкнул электрический разряд, меня ощутимо тряхнуло и откинуло от генератора. Ротор с тихим жужжание начал замедлять вращение, потом остановился.

В голове часто-часто застучало, перед глазами начал мельтешить стробоскоп. Я согнулся в три погибели, пытаясь перевести дух, но спокойно отдышаться не дали.

— Ну-ка!

Один из аспирантов ухватил меня за руку и заставил усесться на окружённый металлической рамкой табурет. Радиоприёмник захрипел, замерцали лампочки, но вердикт остался прежним.

— Фон в норме. Не вижу особого уклона в негатив.

— Да и у меня частота вращения почти не гуляла, — высказался оператор силового агрегата. — Внеси три минуты двадцать пять секунд чистого времени и пятьсот ватт выработки.

Аспирант, уже опорожнивший оцинкованный бак, выполнил просьбу товарища и наморщил лоб.

— Мощность всего девять киловатт? У меня больше было.

— У тебя всегда больше! Ты десять секунд на подготовку даёшь, а потом они ещё секунды две-три пыжатся! И девять киловатт чётко в стартовые двадцать процентов от пикового значения девятого витка вписываются, а двенадцать — уже нет.

— Эти нормы не учитывают реальный разброс значений! Ёлки, да мне пять минут назад бак вскипятили!

— Ну этот-то никак на самородка не тянет! Пиши итоговые девять киловатт и не выпендривайся!

— Да пишу я, пишу!

В этот момент дверь распахнулась и вошёл ассистент толстяка из двадцать второго кабинета.

— О, ты здесь! — припомнил он меня и спросил коллег. — И что у него с негативом?

— Ничего, — ответил аспирант, ответственный за радиоприёмник и гирлянду лампочек. — На уровне измерительных погрешностей.

— Да не может быть! — возмутился Андрей.

Я вытер рукавом рубахи вспотевшее лицо и спросил:

— Что за негатив-то?

— Оперирование сверхэнергией в противофазе. Собственные конструкции в этом случае так себе выходят, зато чужие они разносят — любо-дорого посмотреть. — Аспирант протянул мне учётную книжку и указал на дверь. — Дуй в семнадцатый! А ты, Андрей, если уверен в диагнозе, выпиши ему направление в третий кабинет.

— Не могу, — досадливо поморщился тот и вдруг предложил: — Сходи сам туда, попроси посмотреть.

Я замялся.

— Как же без направления?

— Не хочешь — не ходи. Это тебе надо, не мне.

— Подумаю, — пробурчал я и отправился в семнадцатый кабинет, пребывая в отнюдь не самом добром расположении духа.

И результаты двух новых обследований его тоже нисколько не улучшили. Сначала меня попросили усилием воли поднять установленную на весы килограммовую гирю, и это задание я благополучно провалил, заработав отметку «склонность к телекинезу отсутствует». Потом на весы поставили меня самого, да ещё нацепили широкий брезентовый ремень — не иначе страховочный монтажников-высотников; двумя цепями он крепился к вмурованным в пол железным кольцам.

— Попробуйте воспарить над полом, — предложил молодой человек, какой-то слишком уж прилизанный и манерный. — Толкните себя силой, но умоляю — предварительно не стоит её копить. Никаких выплесков, одно только ровное давление.

Ну я и надавил. Уменьшил собственный вес на пару килограмм, обзавёлся записью «склонность к левитации отсутствует» и оказался выпровожен в коридор. Чётко, быстро, по-деловому. На обитателей семнадцатого кабинета мои способности впечатления определённо не произвели.

А сумел ли я впечатлить хоть кого-нибудь? Даже устойчивость к гипнозу была расценена лишь как некоторое отклонение от нормы, а никак не уникальный случай.

Досадно.

Мелькнула мысль и в самом деле сходить в третий кабинет, но сразу выкинул её из головы. Ясно и понятно, что без направления там делать нечего. Проси, не проси посмотреть — толку не будет. Да и не хотелось навязываться. Никогда такого не любил.

Я свернул учётную книжку в трубочку и поспешил к лестнице на второй этаж, а там столкнулся с Ингой и Аркадием.

— Ты не отстрелялся ещё? — удивился мой товарищ. — А мы уже направления получили.

— Ого! И куда?

— Меня на специальные курсы при каком-то ОНКОР отрядили, а Инга вместе с Лией в институте сверхэнергии учиться будет.

— Только на разных кафедрах, — подтвердила девушка и заторопилась. — Аркаша, идём! Надо успеть пообедать, скоро из города машина придёт!

И они ушли, оставив меня в самых что ни на есть растрёпанных чувствах. Поначалу испытал мимолётную радость из-за того, что Аркадия не зачислили в одно учебное заведение с Ингой, но её тут же сменило волнение за собственное будущее.

У меня-то никакого направления ещё нет! Вообще никуда!

И будет ли?

Я прислонился к стене и перелистал учётную книжку. В слишком уж лаконичных отметках ничего толком не понял, кроме одного — мои способности на общем фоне ничем особенным не выделялись.

Постоял, помялся, поколебался. Затем собрался с решимостью и отправился на поиски третьего кабинета. Впустую убил на это минут десять и даже заподозрил аспирантов в розыгрыше, потом только догадался обратиться к вахтёру. Тот указал на уходящую вниз лестницу.

Третий кабинет оказался просторным подвалом с голыми каменными стенами, сводчатым потолком и тёмными проёмами коридоров. Посреди помещения под тусклой лампочкой стоял застеленный клеёнкой стол, на том вместо замысловатых приборов лежали вперемешку с яичной скорлупой хлебные крошки и вывалившиеся из переполненной пепельницы папиросные окурки.

Здешние обитатели были под стать обстановке. Два мужичка средних лет в тёмно-синих рабочих комбинезонах научных сотрудников нисколько не напоминали и самое большее могли проходить по разряду обслуживающего персонала. Но я о вежливости забывать не стал и сначала поздоровался, а потом уже сказал, что меня направили сюда из двадцать второго кабинета.

Дядечка с пышными усами и немалых размеров проплешиной на макушке протянул руку и требовательно прищёлкнул пальцами, а когда я протянул учётную книжку, быстро её пролистал и спросил:

— Направление где?

— Мне сказали так подойти, — промямлил я.

— Кто сказал?

— Ассистент…

Второй из здешних обитателей закурил и посоветовал:

— Трофим, гони его в шею без направления! Это опять Андрейка через голову профессора прыгнуть решил. Надоел пуще горькой редьки уже этот энтузиаст!

На что-то подобное я и рассчитывал изначально, а потому потянулся за учётной книжкой, но усатый только отмахнулся.

— Погодь, Савелий! Возможную склонность к негативу ему, тем не менее, диагностировали.

— Кто диагностировал? Андрейка?

— Нет. Сам!

— И что ты предлагаешь?

— Заводи свою шарманку, проверим парня.

— Тогда ты начинай, мне коридор подготовить надо.

Трофим подошёл к одному из тёмных проходов, включил дополнительное освещение, и только тут я разглядел, что метрах в пяти от входа закреплён холст с нарисованной по центру мишенью.

— Воду уже кипятил? — уточнил усатый дядька, а после моего кивка продолжил: — Всё точно так же — копишь силу и выпускаешь в центр мишени. Только работаешь не с тепловой энергией, а создаёшь волну, будто воздух перед собой толкаешь. Давлением. Усёк?

— Да вроде бы…

— Тогда вперёд!

После изматывающей работы с генератором я уже худо-бедно оправился, но одновременно некоей сопричастности к энергиям высшего порядка утратить ещё не успел, поэтому сконцентрироваться получилось достаточно быстро. На первом вдохе уловил биение сверхсилы, на втором дотянулся до неё, на третьем направил в себя и стал накручивать будто на веретено пряжу. Почти моментально внутри начало концентрироваться нематериальное опаляющее облако, я сколько мог терпел жжение и резь, а когда давление достигло предела, выбросить вперёд руку и толчком воли выплеснул из себя концентрированную силу. Не выплеснул даже — просто перестал удерживать, отпустил.

Сверкнуло!

Пальцы обожгло и на глазах от боли выступили слёзы, но обошлось без серьёзной травмы — помахал кистью, подул и жжение быстро унялось, на коже осталось лишь небольшое покраснение.

— Отвратительное исполнение, ужасная фокусировка, — покачал головой Трофим.

Мой выплеск пошёл вкривь и вкось и зацепил лишь самый край мишени; в холстине там осталась неровная рваная дыра.

Перед глазами замелькали серые точки, в голове зашумело, а ноги стали ватными. Идти к столу я не решился и навалился на стену, а усатый дядька снял раму, и оглядел следующую мишень метрах в пяти за ней — уже неповреждённую.

— Аховая дальность, — вздохнул Трофим, и я пожалел, что послушался совета и вообще сюда пришёл.

— Ну как? — крикнул из другого коридора Савелий.

— Да как, как? В пределах нормы, как! Ты там готов?

— Да, запускай.

Так и подмывало спросить, каким образом ужасная фокусировка и аховая дальность могут соответствовать какой бы то ни было норме, но момент для этого выдался не самый подходящий, поскольку подошло время нового испытания.

— Просто иди, — указал Трофим на тёмный проход. — Почувствуешь сопротивление — проламывайся из всех сил. Только дави не телом, а волей. Понял?

Я не понял, но кивнул и двинулся в указанном направлении. Первые два шага проделал без всякого труда, затем уловил едва уловимое давление словно бы сгустившегося пространства и легко его преодолел. Перешагнул через черту на полу с цифрой два, подступил к следующей и немного даже замешкался, прежде чем сумел продолжить путь. После пришлось наклоняться, будто двигался против сильнейшего встречного ветра, а на пятиметровой отметке и вовсе уткнулся в невидимую стену — мягкую и упругую, но при этом совершенно точно непреодолимую.

— Волей дави! — напомнил свой совет Трофим. — Давай, порази нас! Я верю в чутьё Андрюшки! Ты сможешь!

Стоило только обратиться к сверхэнергии, и незримая преграда разом подалась. Сопротивление никуда не делось, я не провалился вперёд, а продавил себя, сумев продвинуться к следующей черте, и вот там уже залип окончательно и бесповоротно.

— Всё, на шестёрке спёкся! — крикнул Трофим напарнику, и незримая преграда мигом испарилась, чуть на пол не рухнул от неожиданности.

Я на подгибающийся ногах вернулся к столу и без спросу плюхнулся на табурет: на хорошие манеры у меня попросту не осталось сил.

— Скажите, а шесть метров — это как?

Трофим внёс пару отметок в мою учётную книжку, потом пояснил:

— Результат выше среднего, но негатив мы только после семи метров диагностируем. Пока у тебя пограничный результат, и сразу скажу: обычно в спорных случаях диагноз не подтверждается.

— Ни разу на моей памяти не подтвердился, — вставил свои пять копеек присоединившийся к нам Савелий.

— На стёклах проверим, тогда уже ясность появится.

— Да пустая трата времени!

— Рубль поставишь?

Дядьки ударили по рукам и за прохождением мной последнего испытания стали следить с несравненно большим интересом, не сказать — азартом.

«Стёкла» оказались самыми настоящими силовыми экранами — вроде того, что довелось видеть на вокзале в Зимске, только эти выглядели тончайшими и совсем прозрачными. Ими через равные промежутки перегородили коридор, который до того был закрыт. Поставленная же передо мной задача оказалась и нетривиальна, и предельно проста: требовалось их пробить.

Теперь я уже знал, что расфокусированный выплеск силы дотянется в лучшем случае до половины из целей, а то и вовсе уйдёт в сторону много раньше, поэтому спешить не собирался, намереваясь для начала всё хорошенько обдумать и рассчитать.

Увы, на подготовку банально не оставалось времени.

— Не спи! — поторопил меня Савелий. — Они же каждую божию секунду целую прорву энергии сжирают!

— Сфокусируй выплеск! У тебя получится! — подсказал Трофим, вовсе не желавший проигрывать товарищу целковый.

— Да как его сфокусировать-то? — озадачился я.

— Снежки в детстве лепил, так? Вот и сомни силу поплотнее, лететь дальше будет,

Снежки — лепил. Но снежки лепят из снега, а не из энергии!

К тому же за сегодняшний день я так вымотался, что теперь оказался попросту не в состоянии задействовать свои определённо не самые великие сверхспособности. Дотянуться до энергии никак не получалось, чувствовал её присутствие и ощущал леденящее покалывание, а закрутить и направить в нужное русло уже не мог.

От перенапряжения и жутчайшего разочарования закружилась голова и заложило уши, тонким комариным писком зазвенел подступающий обморок, и звук этот поплыл, начал едва заметно пульсировать, как с размеренной периодичностью шуршала в двадцать втором кабинете по странной грампластинке игла звукоснимателя. Мерцание электрического света наложилось на слабое мигание силовых экранов, а после лампочка и вовсе закружилась над головой и превратилась в сияющий обод, чтобы тут же распасться на отдельные огни. Знакомый стробоскопический эффект проявился на сей раз неожиданно сильно и резко, и уже не я закрутил должным образом поток энергии, а сверхсила закрутила меня самого.

Каким чудом не потерял равновесия и не грохнулся на пол — не знаю. Но именно что — чудом. Просто вывалился вдруг из этого безумного водоворота и не вывалился даже, а стал осью бешено вращающегося колеса, абсолютно недвижной точкой изначального отсчёта всего и всея.

Энергия хлынула в меня бурным потоком, я зачерпнул, сколько смог, попытался смять и сконцентрировать, породить подобие шаровой молнии, но поскольку больше действовал руками, а не волей, сила вырвалась наружу и ослепительным разрядом унеслась вдаль по коридору, развеивая один энергетический экран за другим.

— Семь из десяти! — объявил Трофим.

— Ещё и холодком повеяло, — поскрёб плешивый затылок Савелий. — Неужто и впрямь — негатив?

Я ничего не сказал и ничего не спросил. Меня нагнал обморок.

Отпаивали меня холодной водкой и горячим чаем.

Гранёный стакан я принял бездумно и глотнул из него, ещё пребывая в полуобморочном состоянии. Тут же закашлялся и захрипел, получил кружку и быстро хлебнул, но чай обжог рот как-то совсем уже немилосердно, аж глаза на лоб полезли. Зато вмиг пришёл в себя.

— Эх, молодо-зелено, — вздохнул Савелий. — Нешто водки раньше не пробовал?

Я помотал головой.

— Что за поколение малохольное пошло? — хмыкнул дядька и влил в себя недопитый мной алкоголь. — Чай пей. Чай тоже помогает.

— Коньяк лучше действует, — заметил Трофим, — но чего нет, того нет.

— Да всё хорошо уже, — заявил я, не спеша, впрочем, подниматься с табурета. И он-то каким-то слишком шатким казался, а уж на ногах и вовсе могу не устоять. Рука с кружкой так и вовсе ходуном ходит, и это не нервный тремор, это от усталости.

— Негатив мы тебе не диагностируем, — заявил Трофим, что-то вписав в мою учётную книжку. — Неоднозначные у тебя результаты. Один нейтрально-отрицательный, другой условно-положительный.

— И официального направления нет, — поддакнул его плешивый товарищ. — Нам и обследовать тебя не следовало! Узнает кто, что в резонанс вогнали, по головке точно не погладят. Видано ли дело — и суток с инициации не прошло!

Я захлопал глазами.

— В резонанс? Так это резонанс был?

Трофим кивнул.

— А что ещё? Запомни, хорошенько свои ощущения — это твой ключ к резонансу. На тебя гипноз не действует, до всего своим умом доходить придётся. Так что ещё повезло, можно сказать. Только без инструктора даже не пытайся снова в транс войти. Войти — войдёшь, да не факт, что опять успеешь в обморок грохнуться. А то выгоришь и вся недолга.

— В резонансе себя контролировать — настоящее искусство, чтоб ты знал! — подтвердил Савелий. — Не хрен собачий!

На том меня и выпроводили. К этому времени уже худо-бедно оклемался, но подъём из подвала на второй этаж обернулся одышкой, лицо покрылось испариной, рубаха на спине в очередной раз стала влажной от пота. Утешало лишь то обстоятельство, что остальные попадавшиеся в коридорах соискатели вид имели ничуть не менее измученный, а некоторые так и вовсе уже не могли передвигаться самостоятельно, их возили на каталках. И ведь утром все такие бодренькие были!

В двадцать втором кабинете меня сразу избавили от повязок, и если оставленный сигаретой ожог в размерах не уменьшился и лишь поблёк, то его энергетический собрат превратился в едва заметную бледно-розовую точку. Аналогичным образом дела обстояли и с порезами на правой руке: след от скарификатора превратился в поджившую царапину, в то время как второй разрез протянулся по коже едва заметной белой ниточкой.

Разница была прекрасно заметна и невооружённым глазом, но исключительно визуальным осмотром медсестра не ограничилась. Она нацепила на голову оптический прибор, состоявший из целого набора разнокалиберных линз, вооружилась линейкой и начала диктовать щёголю какой-то бессмысленный набор цифр.

— Ага. Ага, — кивал тот, внося данные в мою учётную книгу. — Ничего выдающегося. О! А вот это уже интересно.

Отрывистые замечания не на шутку разожгли любопытство, и, прежде чем покинуть кабинет, я поборол нерешительность и спросил:

— И что со мной?

— Всё замечательно! — заявил в ответ щёголь, беспечно покачивая закинутой на ногу ногой. — Скорость регенерации тканей при механических повреждениях в два с половиной — три раза превышает оную способность обычных людей. Точнее позволит определить полноценное обследование, но не вижу смысла тратить на это время — показатель в пределах нормы. А вот заживление повреждений энергетического характера протекает существенно выше средних значений. Но опять же — насколько именно выше, могут дать ответ только комплексные тесты. Что-то ещё?

— Нет, благодарю, — мотнул я головой, вышел в коридор и встал в конец длинной очереди, выстроившейся к двери кабинета напротив.

Надолго внутри никто не задерживался, вскоре попал на приём к профессорской внешности дядечке и я. Тот быстро пролистал учётную книжку, что-то хмыкнул себе под нос и вновь просмотрел записи, на этот раз куда внимательней прежнего. После взял стопку сшитых суровой нитью и опечатанных сургучом листов и внёс моё имя в верхнюю пустую строку.

Я невольно сглотнул в ожидании вердикта, но дядечка никуда не торопился. Он заполнил какой-то бланк, подписался и передал его медсестре. Та, не глядя, шлёпнула треугольную печать и протянула бумажку мне.

Листок оказался путёвкой в общежитие при распределительном центре Новинского отделения министерства науки, и я во все глаза уставился на хозяина кабинета.

— Простите…

— Да-да, молодой человек? Слушаю.

— А направление на учёбу? Всем моим знакомым выдали такие.

Дядечка ободряюще улыбнулся.

— Не беспокойся на этот счёт, получишь направление в самом скором времени. На текущем этапе удовлетворяются лишь предварительные заявки аккредитованных учебных учреждений на абитуриентов с определёнными характеристиками. То, что кто-то им не удовлетворяет, это нормально. Обычное дело.

От разочарования и обиды защипало глаза, но я пересилил себя, криво улыбнулся и спешно покинул кабинет. Очень уж не хотелось раскисать на глазах у смазливой медсестрички, будто той было до меня хоть какое-то дело. Ну или мне до неё.

На лестнице я сделал несколько глубоких вдохов и кое-как взял себя в руки, успокоился. Пусть и не получилось сразу попасть в один институт с Ингой, ещё ничего не решено, раз только предварительные заявки обрабатывают.

Зачислят ещё! Ну а нет — тоже убиваться не стану, я ведь прошёл инициацию! Не отсеялся в самом начале, не сошёл с ума, не погиб в свой первый резонанс. И самое главное — не сдался. Не сдался и добился поставленной перед собой цели. Всё остальное вторично.

Но — обидно.

Ни Инги, ни Аркадия отыскать не вышло — как видно, их уже увезли в город. Я без особого аппетита пообедал, получил мешок с вещами, переоделся и присоединился к остальным то ли ещё соискателям, то ли уже операторам, которые оккупировали тенистую часть двора. Во второй половине дня в здании стало не продохнуть, а на улице гулял хоть какой-то ветерок.

Разговоры почти не велись, в основном все сидели молча. Юноши не пытались впечатлить своими новыми способностями девушек, девушки не строили глазки и не кокетничали; все медленно приходили в себя после утомительных испытаний. Наверное, и поход в кинозал сказывался не лучшим образом: многие болезненно морщились и массировали виски. Ещё и жара…

Изредка подъезжали автобусы; иногда их сопровождали мотоциклы с установленными на колясках ручными пулемётами, иногда открытые вездеходы с крупнокалиберным вооружением на турелях. Но не армейские: и на тех, и на других неизменно белели эмблемы в виде стилизованной модели атома. Представители учебных заведений поднимали над готовой таблички или попросту выкликивали нужные фамилии, грузили своих подопечных в транспорт и уезжали. На остальных это действовало угнетающе.

Меня забрали в числе последних. Уже поздним вечером нами битком набили два душных и прокалённых автобуса и повезли в город, не снизойдя до хоть каких-либо объяснений и пояснений. Их должны были дать уже на месте.

«На месте» оказалось комплексом новеньких двухэтажных домов на окраине Новинска. Территорию распределительного центра окружал высокий забор, попасть внутрь и выйти наружу можно было лишь через пропускной пункт. Плац, столовая, медчасть и основной корпус с вывесками «Администрация» и «Библиотека» соседствовали с полуразобранными бараками, и настроение у меня скисло окончательно. А уж когда после регистрации и скудного ужина нас разместили в длинном казарменного типа помещении и вовсе стало не по себе. Очень это всё напоминало даже не армию, а исправительное заведение — то, которое закрытого типа для малолетних правонарушителей.

Перед отбоем закреплённый за помещением дневальный велел выстроиться у кроватей — к нам пожаловало высокое начальство.

— Ровнее становитесь! Ровнее! — придирчиво потребовал он, а затем и сам вытянулся по стойке смирно и на одном дыхании выдал: — Ваше благородие, новоприбывшие для проведения инструктажа построены!

В казарму вошли двое: господин лет сорока в федоре и дорогом, определённо пошитом на заказ костюме, и тип чуть постарше, назвать которого господином не повернулся язык. Бульдожье лицо, кряжистая фигура, военная выправка, да и пиджак кроем напоминал скорее китель. На голове — картуз.

Старорежимное обращение неприятно царапнуло слух, а выказываемое дневальным подобострастие заставило приглядится к «их благородию» внимательней. Вытянутое лицо отличалось тонкими чертами, но при этом казалось волевым и, как принято говорить, породистым. Щёки были гладко выбриты, от левого уха под воротник сорочки уходил тонкий белый шрам. И слегка подёргивалось нервным тиком левое же веко. Осанка — будто шпагу проглотил или тросточку вроде той, что сейчас зажал под мышкой, но в отличие от державшегося на шаг позади спутника военного он ничем не напоминал.

«Из бывших», — решил я и сам поразился тому обстоятельству, сколько деталей сумел подметить за эти несколько секунд. Прежде подобной наблюдательностью похвастаться не мог, и дело было точно не в одном только избавлении от близорукости — помимо всего прочего каким-то неуловимым образом изменилось само восприятие окружающей действительности.

— Я — комендант распределительного центра, — объявил господин, — и вы какое-то, искренне надеюсь, очень недолгое время, пробудете здесь под моим попечением.

Холёное лицо оставалось бесстрастным, а вот слова буквально сочились презрением, но никому из нашей разношёрстной компании и в голову не пришло возмутиться; напротив — все стояли затаив дыхание. И я — как все. Даже стало чуточку стыдно из-за собственного конформизма и захотелось назло всему выдать какую-нибудь дерзость, но справиться с этим необдуманным порывом оказалось предельно просто.

Благоразумие. Мне хотелось думать, что так сказалось благоразумие.

— Правил немного: под категорическим запретом находятся нарушение установленного администрацией распорядка, воровство, драки и любая, подчёркиваю — абсолютно любая, политическая агитация. Все замеченные в данных проступках понесут самое суровое наказание!

Благоразумными среди нас оказались не все. Кое-кому не хватило ума проникнуться серьёзностью момента и промолчать.

— И что нам сделают? — ухмыльнулся крестьянской внешности бугай, высоченный и широкоплечий, с натруженными руками. — Мы — сверхлюди!

Комендант брезгливо дёрнул плечом, и громилу сшибло с ног, протащило по крашеным доскам пола в конец помещения и хорошенько шибануло о стену. Там он и остался лежать. Вроде бы — живой.

Проделано всё оказалось столь виртуозно, что выброс силы не только не зацепил никого из соседей бедолаги, мы его даже и не почувствовали вовсе. Я — так уж точно. А значит, не смог бы и защититься. И осознание этого факта заставило замереть на месте подобно соляному столбу.

Как видно, к аналогичному выводу пришли и остальные, в казарме воцарилась полнейшая тишина. Никто и с ноги на ногу не переминался, а уж о своих конституционных правах, наверное, даже слишком громко подумать боялись.

— Вы не сверхлюди! — объявил нам комендант. — Вы даже не личинки сверхлюдей, иначе не оказались бы здесь! Вы просто — личинки! — Он заложил руки за спину и прошёлся по проходу, внимательно изучая остолбеневших людей. Передо мной задержался, но ничего не сказал, почти сразу двинулся дальше. — До обретения полного контроля над сверхэнергией трёхмесячный перерыв в посещениях Эпицентра с гарантией сводит способности к нулю без какой-либо возможности их реанимировать! Трёхмесячный арест — и вы снова никто!

Дойдя до конца помещения комендант с презрением глянул на неподвижное тело, развернулся и пошёл обратно.

— И вот ещё что! Любое применение сверхспособностей во время нахождения в распределительном центре карается не менее строго, чем вышеперечисленные проступки!

Тут не выдержал молодой человек в форме какого-то провинциального лицея.

— Господин комендант… — Он поднял руку, будто находился на уроке, заметил, как переменился в лице окликнутый им мужчина, и спешно поправился: — Ваше благородие, разрешите обратиться! — Дождался благосклонного кивка и выпалил: — А если способности проявятся непроизвольно? Без всякого умысла? Что тогда?

— Всякое использование сверхспособностей будет признано умышленным! — последовал жёсткий ответ. — Начиная с сегодняшнего дня и до отбытия, станете принимать препараты, временно подавляющие возможность оперирования сверхэнергией. Принимать их или нет — личное дело каждого. О последствиях вы предупреждены.

На этом инструктаж и завершился. Когда комендант покинул казарму, дневальный дал команду разойтись и дважды дунул в медный свисток. Почти сразу прибежали санитары с носилками, погрузили на них так и не очнувшегося бедолагу и уволокли его в медчасть.

Следом принесли воду и пилюли, начали выдавать под роспись. Никто от них не отказался, в том числе и я. Поколебался немного, правда, стоит ли глотать непонятную химию, но в итоге решил проявить благоразумие. Пусть лунатизмом отродясь не страдал, только мало ли как нервотрёпка скажется? Долбану кого-нибудь во сне молнией — и что тогда?

Проглотил синюю горошину, запил глотком воды, разделся и забрался в кровать. Почему-то подумалось, что с зачисленными в учебные заведения абитуриентами обращаются совсем иначе. С этой мыслью и уснул.

Говорят, утро вечера мудренее, а вот меня после пробуждения ещё долго не оставляла сонливость, да ещё во рту стоял мерзкий привкус чего-то горько-лимонно-медикаментозного. Вне всякого сомнения, так проявлялись побочные эффекты принятого на ночь препарата, и я понадеялся, что больше в распределительном центре мне ночевать не придётся.

Соседи выглядели ничуть не лучше, многие зевали, кого-то дневальному и вовсе пришлось расталкивать и сгонять с кроватей, а потом чуть ли не волоком волочь в уборную. Умывание холодной водой разогнало туман в голове и придало бодрости, утро перестало казаться унылым, а перспективы безрадостными. В конце концов, своего я добился — инициацию прошёл, дальше будет проще.

Гимназистская форма выглядела мятой и пыльной, но заменить её было нечем, оделся. Когда оправлял гимнастёрку, пальцы наткнулись на значок февральского союза молодёжи, и сразу вспомнились слова коменданта о запрете любой политической агитации.

Не потому ли он замедлил шаг, проходя вдоль строя? Да и глянул тогда как-то совсем недобро.

Снимать символ нашей организации не хотелось, это казалось чем-то постыдным, чуть ли не предательством идеалов. От одной только мысли, что повстречаюсь без него с Ингой, огнём загорелись щёки, но благоразумие оказалось сильнее стыда. Значок я снял. Просто не убрал в мешок, а прицепил к внутренней стороне клапана нагрудного кармана.

Вроде как просто замаскировался, а не принципами поступился.

Что заставило так поступить: страх или всё же благоразумие, не смог бы ответить даже самому себе. После вчерашней выходки коменданта грань между этими понятиями сделалась для меня чрезвычайно тонка.

Перед завтраком всех обитателей распределительного центра выстроили на плацу, набралось нас под две сотни. Больше всего оказалось крестьян, но их численное превосходство не было подавляющим: хватало и выходцев из рабочего класса, детей мещан и разночинцев. Наособицу небольшими компаниями сгруппировались смуглые черноволосые иноверцы, отпрыски торгашей и пограничного служивого люда. Девушки тоже стояли отдельно, они составляли никак не меньше трети от общего количества собравшихся.

— Смирно! — крик заставил выпрямиться и замолчать, но никто по струнке тянуться не стал, разве что несколько подхалимом из первых рядов.

Появился комендант. Он прошёлся по плацу, помахивая тросточкой, и лучи солнца заиграли на гранях хрустального навершия её рукояти. Никаких претензий к внешнему виду собравшихся высказано не было, нас будто сочли недостойными разноса, хоть поводов для него, судя по презрительно кривящимся губам «их благородия», имелось превеликое множество.

— Сегодня в полдень состоится вводная лекция, после начнётся ваше распределение по учебным и… прочим заведениям! — объявил комендант, сделав в конце фразы столь многозначительную паузу, что у меня засосало под ложечкой. — На завтрак шагом марш!

Несмотря на команду, выдержать подобие строя не получилось даже близко, но хоть не ломанулись к столовой неуправляемой толпой, а выдвинулись отрядами. У входа пришлось дожидаться своей очереди, зато обошлось без толчеи внутри.

Завтрак обилием отнюдь не поразил: стакан компота, ломоть вчерашнего хлеба, кубик масла, варёное яйцо. Всё.

Кто-то начал возмущаться, но его сразу урезонил паренёк из заехавших сюда на день раньше — как оказалось нормально кормят уже после зарядки. И точно: по окончанию завтрака нам велели бежать в казарму, раздеваться до трусов и возвращаться на плац.

— Дайте хоть пищу переварить! — возмутился дородный юноша в недешёвом костюме.

— Чтобы тебя, жирдяй, на солнцепёке удар хватил? — презрительно скривился назначенный нашему отряду староста. — Шевели булками!

Тучным возжелавший отдыха паренёк вовсе не был и, как мне показалось, вполне мог всыпать грубияну по первое число, но проглотил оскорбление и безропотно отправился переодеваться. Остальные потопали следом.

После вышли, выстроились, проводили заинтересованными взглядами девчонок в купальниках, которых повели куда-то за полуразобранные бараки на другую площадку. Посмотреть там было на что, удивительно, как ещё никто вслед не засвистел.

Дальше всё пошло своим чередом: разминка, прыжки на месте с хлопками над головой, повороты корпусом, наклоны вперёд. Когда разогрелись, нас распределили на группы и погнали от одного спортивного снаряда к другому. Помахали трёхкилограммовыми гантелями, покачали пресс, отжались, подтянулись на турнике.

Десять подтягиваний и двадцать отжиманий мне дались с немалым трудом — очень уж жарко было, несмотря даже на раннее утро. Весь потом так и обливался.

Затем пришёл черёд трёхкилометрового кросса. За территорию не выпустили, накручивали круги вдоль забора. И вот это уже оказалось испытанием серьёзней некуда. Дыхание моментально сбилось, заныл пресс, закололо печень, в голове застучал пульс. Ещё и солнце палило на протяжении почти всей дистанции, редко где был тенёк, стало жарко, пересохла глотка, едкий пот начал разъедать глаза.

Попытался — думаю, и не я один! — сжульничать и, наплевав на запрет, обратиться к сверхсиле, да только без толку: ощутить ток внешней энергии не вышло. Так дальше и бежал, едва ворочая ногами, но хоть не плёлся в числе отстающих. Кого-то даже обгонял. Иногда.

В итоге в казарму я заполз с языком на плече. Всё, чего хотел, — это принять душ и рухнуть в кровать, но не вышло.

— Эй, городской! — остановил меня среднего роста паренёк в косоворотке, плечистый и с мускулистым руками. — Стяни сапоги!

— Чего? — опешил я.

— Глухой, что ли? Разуться помоги!

Парень был деревенским — судя по хромовым сапогам, из кулаков, — вот и решил самоутвердиться за счёт городского привычным для себя образом. Неспроста же ор поднял на всё казарму, всеобщее внимание привлекая.

— Давай сам! — ответил я отказом и попытался отодвинуться, но не тут-то было.

Сильный толчок в грудь заставил отступить назад, а кто-то из кулацких подпевал незаметно опустился на четвереньки у меня за спиной, я налетел на него и со всего маху грохнулся на пол. На чистом инстинкте успел прижать подбородок к груди, как когда-то учили в боксёрской секции, но и так падение вышло крайне жёстким. Воздух вырвался из отбитых лёгких, взорвались болью рёбра. Да и после, когда прояснилось в глазах, ни встать, ни перевалиться на бок не сумел из-за прижавшей к половицам ноги.

— Снимай!

Имейся возможность пустить в ход сверхспособности — сделал бы это без всяких колебаний, сейчас же ничего не оставалось, кроме как ухватиться одной рукой за носок, а другой за пятку упёртого в грудь сапога.

А какие варианты? Звать на помощь дневального? Так это драка, а драться нельзя…

Послышались смешки, и крепыш расплылся в довольной ухмылке, слегка приподнял ногу, ослабляя давление на рёбра. Тут-то я и вывернул его стопу вбок!

Силёнок порвать связку не хватило, но и так мой обидчик взвыл от боли и попытался отпрыгнуть, тогда лягнул его опорную ногу, завалив рядом с собой. Меня тут же ухватили за плечи и оттащили в сторону, а вот тумаков отвесить уже не успели, мигом отпустили, стоило только раздаться громогласному крику:

— Отставить!

В казарму забежал невесть куда отлучавшийся дневальный, вслед за ним зашёл вчерашний спутник коменданта.

— Что здесь происходит? — потребовал он объяснений.

Воцарилась тишина, а я так и обмер. Стоит только кому-то открыть рот, и окажусь впутанным в драку. Комендант, как пить дать, не станет разбираться, кто был зачинщиком, а кто жертвой, «их благородие» точно накажет всех без разбора в назидание остальным!

— У товарища после бега ноги опухли, — быстро произнёс я, поднимаясь с пола. — Он попросил помочь сапоги стянуть, а я по неопытности слишком сильно потянул. Но надеюсь, ногу не вывихнул, ведь нет?

Державшийся за двухярусную кровать деревенский задира зыркнул по мне злым взглядом и процедил:

— Со мной всё в порядке.

— Медицинская помощь требуется?

— Нет!

— Тогда живее одевайтесь, если не хотите пропустить второй завтрак!

После этого заявления никто в казарме задерживаться не стал, все поспешили в уборную. Прибежавшие первыми успели занять закреплённые у одной из стен душевые лейки, из которых бежали тоненькие струйки воды, остальным пришлось ждать своей очереди или приводить себя в порядок у рукомойников.

В открытую на меня никто не пялился, но нет-нет да и ловил брошенные украдкой взгляды. Это нервировало. И пугало.

Немного погодя появился и вознамерившийся повеселиться за мой счёт кулак, прихромал он не один, а в компании парочки подпевал. Такой расклад сулил одни сплошные неприятности, и оставалось уповать лишь на то, что сегодня же получу назначение на новое место. Ну или его получат они. Тоже не самый плохой вариант. А пока имеет смысл держаться от этой троицы подальше.

Сполоснулся я в итоге буквально за пять секунд и спешно вернулся в казарму под пригляд дневального. Там оделся и даже успел немного успокоиться, прежде чем пришло время отправляться на второй завтрак, который в отличие от предыдущего приёма пищи оказался несказанно сытней. В одни руки давали порцию каши и две сосиски, а вместо компота из сухофруктов — чай.

Из столовой всех погнали в главный корпус, где рассадили уже не отрядами, а по месту инициации. Насколько удалось понять, подавляющее большинство постояльцев распределительного центра вошли в резонанс на восьмом витке, только треть сделала это на девятом, а никого другого тут и не было вовсе.

Выступать перед нами взялся профессор Чекан, заведовавший кафедрой пиковых нагрузок в том самом институте исследования феномена сверхэнергии, куда уже зачислили Ингу и Лию, и невольно зародилась надежда на благоприятный исход.

А ну как ещё примут?

Дородный, не сказать — толстоватый, профессор в старомодном твидовом костюме встал за кафедру, оглядел присутствующих и постучал ложечкой по горлышку стеклянного графина. Звон заставил смолкнуть шепотки, воцарилась тишина.

— Для меня большая честь поздравить собравшихся с успешной инициацией! Вместе с тем, развитие навыков оперирования сверхэнергией потребует колоссальных усилий, а потому дифирамбов петь не буду и сразу перейду к главному. Все вы вошли в резонанс на восьмом и девятом витках базовой спирали, именно это обстоятельство и сыграло определяющую роль в формировании ваших способностей. Как известно, по мере приближения к Эпицентру существенным образом возрастает концентрация сверхэнергии — соответственно, ранняя инициация свидетельствует о высокой чувствительности, а это палка о двух концах. Условно говоря, из такого оператора получится хороший диагност или хирург, способный на ювелирное вмешательство, но тонну металла взглядом он никак не расплавит. Силёнок не хватит.

Послышались смешки, да я и сам окончательно расслабился. Мы-то почти дотянули до конца спирали! Мы-то о-го-го!

— С другой стороны, — продолжил лекцию профессор Чекан, — если человек сумел войти в резонанс лишь на последних витках, это свидетельствует о чрезвычайной устойчивости к энергетическому воздействию. Грубо говоря, такой оператор неприспособлен к тонкому управления сверхсилой. Скальпель — это не его. Его призвание — махать молотом.

Собравшиеся загомонили, и заведующий кафедрой поднял руку, призывая к тишине.

— Мощность оператора прямо пропорциональна произведению числа пи на квадрат номера витка и квадрат расстояния от внешней границы этого витка до истинного эпицентра в километрах, но обратно пропорциональна разности между первым показателем и расстоянием от эпицентра до середины витка.

Из этого объяснения ничего не понял даже я, а большинство присутствующих в лучшем случае закончило восьмилетку, если вовсе не три класса сельской школы, поэтому профессор взял кусок мела и принялся писать на доске.

— Пример для первого витка! — заявил он, выводя: — «π*1^2*12^2/(11,5–1)». Получается сорок три расчётных единицы, что даёт нам итоговую мощность в размере два с половиной киловатта. — Понимания в глазах слушателей не прибавилось, и последовало новое пояснение: — Условно говоря, четыре лошадиных силы.

Тут уж собравшиеся принялись горячо обсуждать услышанное, и озвученное профессором значение никого не воодушевило. Меня — так уж точно.

Четыре лошадиных силы — это курам на смех! Мотоцикл больше выдаёт!

Профессора столь бурная реакция вовсе не удивила, и он поспешил привести новый расчёт.

— В случае восьмого витка цифры выглядят следующим образом: «π*8^2*5^2/(8–4,5)». Таким образом, оператор сможет развить пиковую мощность в сто семнадцать лошадиных сил. Для девятого витка этот параметр составит шестьдесят лошадиных сил.

Услышанное одновременно и порадовало, и огорчило. И не меня одного — в аудитории снова зашумели, тогда завкафедрой в очередной раз поднял руку.

— Не забывайте о молоте! К тонкому оперированию вы практически не приспособлены, а высокие нагрузки быстро утомляют. Предел любого оператора — это час работы на мощности, близкой к пиковой.

— Ну, тоже неплохо, — проворчал кто-то из моих соседей.

— И это ещё не всё! — чуть ли не выкрикнул профессор Чекан. — Резонанс! Ничуть не меньшую роль играет резонанс! — Все вновь притихли, и продолжил он уже спокойней. — Длительность резонанса напрямую зависит от протяжённости румба, для восьмого витка она составляет минуту тридцать шесть секунд, а для девятого на тринадцать секунд меньше. Пустяк? Отнюдь нет! Формулу приводить не стану, скажу только, что в состоянии транса пропускная способность с каждой секундой увеличивается в геометрической прогрессии! А оператор способен управлять лишь объёмом энергии, не превышающим выход резонанса. Это объективный предел, который не превзойти!

Не могу сказать, будто на собравшихся заявление произвело хоть какое-то впечатление, о слишком уж отвлечённых материях зашёл разговор. Профессор осознал свою ошибку и поспешил её исправить:

— Выход резонанса оператора восьмого витка аналогичен энергии, которая высвобождается при взрыве сорока четырёх килограмм тротила. Для девятого витка тротиловый эквивалент составляет четырнадцать килограмм.

Вот тут нас и проняло. Это ж какая мощь! Вот это да!

Заведующий кафедрой оглядел зал со снисходительностью взрослого, проходящего мимо детской песочницы.

— А теперь о не слишком приятном для всех вас обстоятельстве… — произнёс он не слишком-то и громко, но все мигом заткнулись. — Во-первых, для достижения озвученных значений вам придётся много и долго работать над собой. Во-вторых, эталонным считается шестой виток. Вырабатываемая операторами этого витка мощность достигает четырехсот пятидесяти лошадиных сил, а энергетический эквивалент резонанса равен взрыву трёх с половиной центнеров тротила. И третье, самое печальное: переход с витка на виток невозможен.

Озвученные значения вогнали в ступор, но профессору этого показалось мало, и он продолжил вбивать гвозди в крышку гроба моей мечты об обретении несказанного могущества.

— По существующей классификации разряды операторам присваиваются по сумме часовой выработки и выхода резонанса. На пике своего развития никто из здесь присутствующих не сможет подняться выше восьмого разряда. Никто и ни при каких обстоятельствах!

Поднялся ропот, который крайне своевременно перекрыл чей-то громогласный вопрос:

— Господин профессор! И что нам теперь делать?

Тот благожелательно улыбнулся.

— Совет один: не стоит грезить о великих свершениях, надо устраивать жизнь и получать специальность, которая позволит заработать на хлеб с маслом! Увы, составление сложных энергетических конструкций вам недоступно, но никто не пожалеет, если направит свои умения в созидательное русло! Заключайте контракты с частными работодателями! Они нуждаются в вас! А государство — нет. Государство поставит вас в строй и заставит сражаться за интересы кучки политиканов и капиталистов! И не надейтесь на быстрое продвижение в армии! Что такое сорок четыре килограмма тротила по сравнению с бомбардировщиком, способным обрушить на врага тонну бомб? А кто вы в сравнении с артиллерийской батареей? Я вам прямо скажу — пушечное мясо! Выберите жизнь, а не смерть!

Округлое лицо профессора так сильно раскраснелось, что лично у меня в его искренности не осталось ни малейших сомнений. От этого сделалось не по себе.

— А так можно? — вновь послышался всё тот же голос. — Мы можем заключить договор с кем угодно?

— Да, это так! — подтвердил завкафедрой уже спокойней, достал носовой платок и промокнул со лба испарину. — Будущий работодатель вложится в ваше образование, но этот долг окажется не слишком обременителен. И вам вовсе не обязательно овладевать особыми премудростями! Самый простой вариант — генерация электроэнергии. Себестоимость одного киловатт-часа составляет шесть копеек, а вам на руки заплатят не меньше четырёх!

И тут вопросы посыпались, будто из рога изобилия.

— А это много или мало?

— Сколько будет выходить в месяц?

— А какой график?

— Кто даст такую ставку?

— Где можно записаться?

Профессор Чекан поднял руку, призывая всех к молчанию, дождался наступления тишины и начал обстоятельно отвечать.

— Выход резонанса и работы на протяжении часа у оператора восьмого витка достигает ста тридцати семи киловатт, что обеспечит доход в размере пяти с половиной рублей. Мало? В месяц чистыми выйдет сто шестьдесят пять рублей! Один час работы в день обеспечит вам половину средней заработной платы! На восьмом витке можно входить в резонанс каждые семь часов, выводы делайте сами! И ведь нет нужды простаивать в промежутках!

Собравшиеся вновь зашумели, на этот раз возбуждённо. И было из-за чего! Перспектива заколачивать за два часа работы столько же, сколько получает какой-нибудь счетовод за полный день, могла показаться соблазнительной очень и очень многим.

Но только не мне! Капиталисты выжимают из работников все соки, именно так сколачиваются и преумножаются состояния. И будущие живые генераторы энергии очень сильно удивятся, увидев установленные им нормы выработки. Да и в каких условиях придётся работать, тоже большой вопрос. Как по мне, так проще день-деньской в конторе бумаги с места на место перекладывать, чем снабжать энергией рудник где-нибудь посреди тайги.

Когда стихла очередная волна шума, профессор продолжил.

— Подобные условия предоставляет «Республиканская электрическая компания на паях», «Северное энергетическое общество» и многие генерирующие артели. Но контракты подписывать стоит лишь с аккредитованными организациями, поэтому настоятельно советую предварительно согласовывать их со здешним стряпчим. Это совершенно бесплатно!

— А где можно посмотреть весь список? — раздался новый выкрик.

— Сегодня во второй половине дня центр посетят представители работодателей. А перед тем рекомендую получить учётные книжки и проконсультироваться с представителем института сверхэнергии. На электричестве не сошёлся клином белый свет, это самая неквалифицированная работа. Если у кого-то имеется склонность к генерации тепловой энергии, есть смысл обратить внимание на вакансии металлургических предприятий. И для телекинетиков тоже найдётся куда более высокооплачиваемая работа. Сварщики, монтажники-высотники, да мало ли какие варианты предложат? Дерзайте!

— А государственные вакансии будут?

— Будут, — подтвердил профессор без запинки, но с откровенной брезгливостью. — Только запомните: в контракте с частными работодателями заранее пропишут все ваши обязанности, а государственная кабала на следующие пять лет превратит вас в бесправного раба! И не сомневайтесь даже, что использованы ваши уникальные способности будут наиболее нерациональным и даже извращённым образом. Скорее всего, вам поручат самое мерзкое из всех только возможных занятий: убивать себе подобных! Я призываю вас сделать правильный выбор и предпочесть созидательный труд служению кровавому ремеслу войны!

На этом лекция и подошла к своему логическому завершению. Зал я покинул в откровенно расстроенных чувствах. Работать на износ, в поте лица обеспечивая норму прибыли капиталистам, нисколько не хотелось. Становиться под ружьё не хотелось ничуть не меньше. Для большинства постояльцев распределительного центра и тот, и другой варианты были кардинально лучше их прежнего житья-бытья, а у меня с полным средним образованием имелась возможность зарабатывать сопоставимые деньги без всяких сверхспособностей.

И потом — девятый виток! Реши я заняться генерацией электричества, буду получать на руки примерно столько же, сколько получают чернорабочие; очень уж незначительные объёмы энергии смогу прокачивать через себя. Шестьдесят лошадиных сил — вроде бы немало, а на деле всё не очень здорово. Ещё и придётся какое-то время учиться, что тоже не бесплатно. Не могу себе этого позволить.

И в институт сверхэнергии меня тоже не возьмут — не судьба вместе с Ингой учиться.

Удивительно, но осознание этого факта не ужаснуло. Куда сильнее ранила собственная никчёмность. Стоило ли столько терпеть, чтобы в итоге оказаться у разбитого корыта?

Впрочем, один из моих мотивов ещё мог сыграть, и первым делом я побежал проведать местного стряпчего. Тот оказался свободен — остальные либо не восприняли совет профессора всерьёз, опасаясь связываться с юристом-крючкотвором, либо решили посетить его позже, когда будут на руках все необходимые бумаги.

— Чем могу помочь? — поинтересовался лысоватый мужчина средних лет с бухгалтерскими нарукавниками на локтях.

— Подскажите, пожалуйста, при заключении контракта с частным работодателем все льготы остаются в силе?

— Конечно! — заявил стряпчий, не задумавшись ни на миг.

— Но вот тут написано: «для поступивших на государственную службу», — заметил я, выложив на стол обтрёпанную вырезку газетной статьи о начале весеннего отбора соискателей. — Имеется в виду распределение через этот центр или именно государственная служба?

Юрист нахмурился и нацепил болтавшиеся до того на шнурке очки с толстыми линзами, бегло просмотрел текст.

— Ах это! — разочарованно протянул он. — Нет, погашения образовательных кредитов в таком случае за счёт государственных средств не происходит. Но это не важно! Частные работодатели предоставляют собственные беспроцентные займы с хорошей отсрочкой возврата! С учётом будущих доходов такой подход куда более выгоден!

Более выгоден?! От крепкого словца удалось удержаться с превеликим трудом.

Кредит у меня уже был. Точнее — влезть в долги пришлось папе, оформившему ссуду для оплаты моего обучения в гимназии. И сумма с учётом набежавших за два года процентов накопилась немалая.

Думал избавиться от долгов одним махом, а мне предлагают влезть в новые!

Сумасшедший дом!

Как бы то ни было, я вежливо попрощался и отправился в столовую, но обеденное время ещё не подошло. Ни к одной из компаний прибиваться не стал и поступил привычным для себя образом: отправился в библиотеку. Только вопреки обыкновению на картотечный каталог с беллетристикой даже не взглянул, попросил в читальном зале республиканский закон о сверхэнергии.

Брошюра оказалась потрёпанной и замызганной, дополнительно к ней были подшиты несколько более поздних изменений, что гарантировало получение актуальной информации, но удобству чтения нисколько не способствовало. Пришлось изрядно пошелестеть желтоватыми страницами, прежде чем окончательно убедился в правильности толкования газетной заметки стряпчим. Все льготы и в самом деле распространялись исключительно на тех операторов сверхэнергии, которые поступали на государственную службу. Помимо этого, им гарантировалось бесплатное обучение и трудоустройство, но вот повлиять на распределение никакой возможности не было. Куда пошлют — туда пошлют, а пять лет отработки по стандартному контракту — это не шутки. Угодить на этот срок в армию мне нисколько не хотелось.

Заодно убедился, что комендант центра отнюдь не был самодуром. В законе чёрным по белому оказался прописан запрет на обучение управлению сверхэнергией лиц, имевших склонность к асоциальному поведению. Таких на первоначальном этапе отсеивали рекрутёры, но угодить в категорию неблагонадёжных можно было и после инициации.

Попался на краже — отсеялся сразу. Ввязался в драку — второго шанса могут и не дать.

И даже более того — под строжайшим запретом для соискателей и абитуриентов находилась любая политическая активность. Они лишались права избирать и быть избранными, а после завершения обучения могли занимать выборные должности лишь в пределах Особой научной территории, единственным крупным населённым пунктом которой являлся Новинск. В остальном на стокилометровом удалении от Эпицентра располагались только несколько таёжных деревень.

Немудрено, что в столовую я пришёл отнюдь не в самом лучшем расположении духа. Просто оказался поставлен перед очень уж неприглядным выбором: мог либо найти какой-нибудь чрезвычайно выгодный частный контракт, либо сыграть в лотерею с государством и получить возможность списать образовательный кредит в обмен на заключение пятилетнего контракта. А там — куда распределят. Может, все и неплохо обернётся…

Так думал я, получая на раздаче картофельное пюре с котлетой, тарелку солянки, ломоть ржаного хлеба и стакан компота. К обеду немного припозднился, поэтому свободных столов хватало с избытком, сел наособицу, но только выхлебал суп, как рядом устроил поднос с едой среднего роста паренёк с неброским и вместе с тем располагавшим к себе лицом.

— Семён! — представился он, протянув руку.

Пришлось пожать её и сказать в ответ:

— Пётр.

Навязавший своё общество парень выставил тарелки на стол и начал хлебать солянку, но почти сразу отвлёкся и заявил:

— А здорово ты кулака на место поставил!

Лесть — великая вещь, вот только мне упоминание о стычке испортило и без того не самое лучшее настроение. Я через силу выдавил из себя улыбку и ничего говорить не стал, продолжил есть.

— Если ещё полезут, можешь на меня рассчитывать! — продолжил Семён, которого ничуть не смутила столь сдержанная реакция на свои слова. — Ты ведь из наших, надо держаться вместе!

Я недоумённо глянул на собеседника, тот в ответ постучал пальцем по значку февральского союза молодёжи у себя на груди. Это заставило приглядеться к Семёну внимательней. Каштановые волосы, стрижка полубокс, умные чёрные глаза, выглядит чуть старше остальных. Он был не из нашего отряда и, наверное, приметил символику союза, когда вместе ехали в автобусе.

Думаю, любой нормальный человек на моём месте лишь порадовался бы встрече с единомышленником, меня же она скорее раздосадовала. Я плохо сходился с незнакомыми людьми и отнюдь не горел желанием заводить новые знакомства. И уж точно не видел смысла делать этого в распределительном центре.

— Я собираюсь сколотить первичную ячейку. Никому не позволим себя задирать, да? — Он вновь протянул руку. — Ну, уговор?

Перспективы очередной стычки с кулаком и его прихвостнями меня не на шутку тревожили, вдвоём противостоять их нападкам было бы несравненно проще, а участнику полноценной ячейки о такой ерунде и вовсе не пришлось бы волноваться, вот только из головы не шёл запрет политической агитации.

Я не хотел угодить в список неблагонадёжных. А ещё терпеть не мог общаться с незнакомыми людьми. Это и решило дело.

Но даже так проигнорировать протянутую руку оказалось непросто — аж перекорёжило всего из-за собственно невежливости.

Переборол себя, слабину давать не стал.

— Не пойдёт, — буркнул я и уткнулся взглядом в тарелку с пюре.

— Да что с тобой такое? — опешил Семён. — Мы оплот передового мира! По одиночке нам не выстоять под натиском буржуазных реакционеров!

Я покивал, соглашаясь с этими словами, и продолжил трапезу.

— Почему? — задал тогда собеседник прямой и конкретный вопрос.

Отмалчиваться было совсем уж невежливо; я пожал плечами и привёл самую очевидную причину:

— Комендант сказал — никакой политики.

— Да ничего он нам не сделает! Этот запрет незаконен!

— Законен.

— И что с того? — пристально уставился на меня Семён. — Струсил, да? Испугался? Так, может, ты значок для красоты носил, а на деле буржуазный соглашатель?

Кровь прилила к лицу, но я переборол и смущение, и раздражение, продолжил молча орудовать ложкой.

— Чего молчишь? — На этот раз вопрос прозвучал откровенно угрожающе. — Язык проглотил?

— Когда я ем, я глух и нем.

Семён выругался, переставил тарелки обратно на поднос и пересел за другой стол. Меня это лишь порадовало.

Представители работодателей, с чьей-то лёгкой руки поименованные «покупателями», пожаловали вскоре после обеда. Кто-то воспользовался услугами извозчика, кто-то прикатил на таксомоторе, несколько человек въехали в ворота распределительного центра на велосипедах. На улице к этому времени пекло уже просто невыносимо, поэтому расположились все в вестибюле административного здания, где было самую малость прохладней.

Поначалу от красочных плакатов и буклетов зарябило в глазах, да ещё соискатели набились в помещение, будто сельди в бочку, и приходилось тратить кучу времени, пробираясь от стенда к стенду. Впрочем, мог бы и не суетиться. Единственной более-менее перспективной вакансией показался специалист по сверхточной сварке, но с моей отметкой о слабой фокусировке потоков энергии ловить там было нечего.

В остальном же, такое впечатление, набирали разнорабочих со сверхспособностями. Везде декларировались минимальные сроки обучения, а о будущих ставках не упоминалось ни полслова. Исходя из разговоров, ситуация и вовсе складывалась абсолютно безрадостная: если те, кто вошёл в резонанс на восьмом витке, ещё могли рассчитывать на вполне приемлемые доходы, то мне с моими шестьюдесятью лошадиными силами предстояло вкалывать до седьмого пота за вознаграждение той самой лошади.

Одной, не шестидесяти.

Не подписывать контракт ни с частным работодателем, ни с государством? Был возможен и такой вариант. Но в этом случае при отсутствии средств на весьма недешёвое обучение способности сойдут на нет через три-четыре месяца сами собой.

Я жутко расстроился, но в уныние впадать не стал и забрал в администрации учётную книжку с уже вклеенной фотографией и ещё двумя снимками, прицепленными к титульному листу обычной канцелярской скрепкой. Решил последовать совету профессора и посетить присланного институтом консультанта, и — опоздал; к этому времени тот уже закончил приём и собрался уходить.

— Да вы только посмотрите! — взмолился я.

Подтянутый мужчина лет тридцати на вид с круглым, но при этом ничуть не полным лицом, короткой стрижкой и каким-то неуловимым намёком на военную выправку глянул в ответ с нескрываемым осуждением.

— Молодой человек! Мне противна сама мысль о сверхурочной работе, и благотворительностью я тоже не занимаюсь. Это противоречит моим принципам.

Я располагал тремя рублями с мелочью, поэтому тяжко вздохнул и покачал головой.

— Не уверен, что потяну консультацию в частном порядке.

Консультант сунул под мышку потёртый кожаный портфель и насмешливо прищурился.

— Неужто разорит пара кружек пива?

Я подумал, что вполне могу позволить себе такие траты и даже полез в карман за деньгами, но был остановлен сотрудником РИИФС. Пришлось идти вместе с ним в буфет при столовой.

— Мне светлого, — распорядился консультант, повесив портфель на крючок круглого стоячего столика, а свою летнюю шляпу и мою учётную книжку положил перед собой. — И бери сразу две!

Я так и поступил. Разменял в буфете свою единственную трёшку, принёс консультанту две пузатых запотевших кружки.

— Молодой человек! — возмутился тот и заглянул в мои бумаги. — Пётр! Ты ставишь меня в неловкой положение! Я не пью в одиночестве. Это противоречит моим принципам, и это не тот случай, когда ими можно поступиться.

— А нам это не запрещено?

Консультант покачал головой, и я упрямиться не стал. Было невыносимо жарко и душно, а запотевшие кружки выглядели на редкость привлекательно и буквально манили взгляд. Опять же мне требовалась консультация, а уже потраченные на выпивку деньги назад точно было не получить.

Пришлось идти за ещё одной кружкой.

— Какое самое слабое? — уточнил у буфетчицы, не спеша делать заказ.

— «Бархатное».

Его и взял. Вернулся за столик, снял фуражку, и консультант протянул руку.

— Альберт Павлович.

— Приятно познакомиться. Пётр.

На том формальности подошли к концу, мы выпили. И если я лишь глотнул тёмного пива, почти не горчившего и с приятным карамельным послевкусием, то консультант не отрывался от кружки, пока её не осушил.

— Ну-с, приступим! — объявил после этого Альберт Павлович и быстро пролистал мою учётную книжку. — Э-э-э, брат, не повезло тебе в последний вагон заскочить! На десятом витке горя бы не знал, а так — ни туда и ни сюда.

Я озадаченно вытаращился на собеседника, тот догадался о причине моего замешательства и улыбнулся.

— Не слышал разве, что некоторым румбам собственные названия дали? Первый румб четвёртого витка — это «Входной билет», а тридцать второй девятого — «Последний вагон». Дело в том, что энергия во время резонанса на первых трёх витках и с десятого по двенадцатый, не прибывает в геометрической прогрессией, а копится в обычном режиме. Не спрашивай почему, просто прими к сведению, что возможности это ограничивает самым радикальным образом, отсюда и такие названия.

— Ничего не понимаю, — чистосердечно признался я, отпив пива. — А чем тогда десятый виток лучше девятого?

— Востребованностью, Пётр, проистекающей из повышенной сопротивляемости излучению и малочисленности. Любой оператор может приблизиться к Эпицентру самое большее до внутренней границы своего витка, а с учётом нормального распределения, сам понимаешь, лишь единицы проходят инициацию в конце спирали. На десятом и одиннадцатом витках — это случается немногим чаще. Всех их немедленно принимают на технические должности. Водители, санитары, егеря, чистильщики, дорожные рабочие. Вакансий много — людей мало.

Я оживился и напомнил:

— У меня сопротивляемость на уровне десятого витка!

Альберт Павлович приложился ко второй кружке, но её лишь ополовинил и снова взялся изучать учётную книжку.

— Около семидесяти процентов? Максимально высокий уровень для девятого витка, но само по себе это ничего не значит. Склонность к негативу добавила бы тебе очков в кое-каких учреждениях — жаль, не подтвердилась. О, абсолют! А нас почему-то не уведомили!

В голосе собеседника прозвучала искренняя заинтересованность, но он тут же поскучнел.

— А-а-а! Понятно, — разочарованно протянул консультант. — Диагностировал ассистент, а профессор поставил его выводы под сомнение. И восприимчивость к медикаментозному воздействию свидетельствует не в твою пользу. Высокая устойчивость, но не абсолют. Досадно. С абсолютом в анамнезе ты бы ещё в первый день распределение получил.

Я не удержался от обречённого вздоха.

— Что за абсолют-то?

— Полнейшая невосприимчивость к ментальному воздействию. С одной стороны, абсолют — это некомандный игрок, с другой — никакой эмпат не прочтёт его эмоций, и даже самый искусный телепат не сумеет навязать свою волю.

Разочарование я смыл длинным глотком пива.

— И что посоветуете, Альберт Павлович?

— Не падать духом! — ободряюще улыбнулся тот. — Я серьёзно, Пётр. Это самое важное. И думаю, частный сектор — не для тебя. Дождись государственного распределения. Кое-какие интересные моменты в твоём анамнезе всё же есть. Атипичные для девятого витка, а к такому настороженно относятся, но на улице точно не окажешься. Пристроят к делу. Что бы вам на вводной лекции не вещали, всех пристраивают.

С этими словами консультант в один глоток влил в себя остававшееся в кружке пиво, нацепил на макушку шляпу и сунул портфель под мышку.

— Не вешай нос, Пётр! Всё будет хорошо! — заявил пребывавший в отменном расположении духа сотрудник РИИФС и отправился на выход.

— До свидания, Альберт Павлович, — пробормотал я и в отличие от него торопиться не стал, пиво допивал без всякой спешки.

Показалось то с учётом жары просто отменным и, хоть было лёгким, в голове приятно зашумело, возникло желание купить ещё одну кружку, но вовремя опомнился и делать этого не стал, вышел на улицу.

За время наших посиделок в буфете большинство «покупателей» уже успело разойтись, поредела и толпа соискателей. Я огляделся и решил, что численность обитателей распределительного центра сократилась как минимум вдвое. И человек десять ещё стояли у пропускного пункта в ожидании транспорта с вещевыми мешками и фанерными чемоданами.

Я заметил Семёна, который что-то втолковывал двум паренькам рабочей наружности, и подивился его неугомонности, но толком приглядеться помешала команда переодеваться для вечерних занятий физкультурой. После кружки пива ни подтягиваться, ни бежать кросс не хотелось, но деваться было некуда — поплёлся вслед за остальными. Порадовался лишь, что солнце начало к горизонту клониться, а то как-то очень уж неприятно кожу на спине пекло; не иначе утром успел сгореть.

Переоделись, построились, после переклички приступили к упражнениям. Меня немного мотало и нормативы давались куда тяжелее утрешнего, но худо-бедно справился. А уже непосредственно перед кроссом выяснилось, что стычка в казарме без последствий для моего обидчика не прошла: ногу ему всё же вывихнул — пусть и несильно, но от пробежки тот отказался наотрез.

Инструктор лишь плечами пожал.

— Кто не бежит, тот подметает плац.

— Я не должен! У меня нога болит!

— Отказ от занятий приравнивается к нарушению режима. Поставить в известность коменданта?

— Нет.

Когда деревенского задиру послали за метлой и раздались обидные смешки, он кинул на меня столь убийственный взгляд, что сделалось не по себе. И хоть из кулацких подпевал в лагере остался только один, устроить «тёмную» они могли и вдвоём. И ладно если просто отмутузят, как бы голову сгоряча не проломили. Провинциальные нравы, насколько слышал, просты до безобразия.

Именно по этой причине, всякий раз пробегая мимо полуразобранных развалин бараков, я внимательно присматривался к строительному мусору и в особенности к доскам. А заметив искомое, сделал вид, будто завязываю распустившийся шнурок, присел и легко выломал из трухлявой деревяшки ржавый гвоздь сантиметров в десять длиной, завернул его в платок и сунул в парусиновый ботинок. Тот стал давить на стопу, но не слишком сильно, намозолить кожу точно не успеет, а у меня теперь будет какое-никакое оружие.

Человеку, повелевающему сверхэнергией, глупо полагаться на острый кусок железа?

Человеку повелевающему — глупо. А вот неумёхе вроде меня, который не только понятия не имеет, на что именно он способен, но ещё и глушит способности медицинскими препаратами, впору хвататься за любую соломинку. Даже не представляю, сколько времени уйдёт на сотворение электрического разряда или шаровой молнии, а вот ткнуть гвоздём — секундное дело. И гвоздём я точно никого не убью. Главное, чтобы сверхсилой не долбанули по мне самому.

Именно последнее опасение и заставило лишь сделать вид, будто глотаю перед сном пилюлю, а на деле спрятать её в пальцах. Провернуть это оказалось предельно просто, никто за нами не следил и приём подавляющего способности препарата не контролировал. Дневальному было откровенно не до того: людей переводили на места выехавших постояльцев, уплотняя казармы, и до самого отбоя в комнатах и коридорах царила ни на миг не утихающая суета.

Когда погасили свет, я развернул и вновь завернул гвоздь в платок, но уже так, чтобы намотанная со стороны шляпки ткань позволяла уверенней удерживать его в руке. Ребячество чистой воды, да только есть немалый шанс решить дело, просто показав импровизированную заточку. Тогда-то на рожон не полезут, тогда точно отстанут.

Ну не дураки же они, в самом деле!

Что ещё радовало помимо зажатого в кулаке ржавого гвоздя, так это доставшийся мне второй ярус. Да, падать высоко, зато сверху не навалятся и простынёй не спеленают. Шансов отбиться куда больше.

Так думал я, пока не провалился в сон. Проснулся рывком с лихорадочно бившимся сердцем, а кругом — тишина и спокойствие. Лежал и какое-то время пялился в потолок, не позволяя закрыться глазам, затем вновь задремал, но очнулся уже буквально через пару минут. Ну — так показалось.

В беспокойном забытье чудилась всякая чертовщина, она моментально забывалась при пробуждении и лишь оставляла после себя ощущение чего-то неправильного и пугающего. Так до самого утра и продремал вполглаза и рассвет встретил усталым и разбитым. Но — не битым. Никто на меня так и не напал.

Побудка, умывание, построение, завтрак. Дальше все пошли собираться на утреннюю зарядку, а мне дневальный вручил ведро и швабру с тряпкой.

— Сегодня моешь пол! — объявил он. — Шевелись!

После вчерашних физических упражнений ныло всё тело, поэтому спорить и протестовать я не стал, поплёлся набирать воду. Поставил ведро под кран, выкрутил вентиль и обернулся к двум прошедшим следом паренькам.

— Февралист, да? — осклабился один.

Второй ничего не сказал, лишь резко махнул полотенцем. Я успел вскинуть руку, плотная ткань захлестнула предплечье и завёрнутый в неё кусок мыла шибанул по скуле с такой силой, что в голове сверкнули звёзды. Устоять на ногах не вышло, сполз по стене на пол. Прежде чем сумел совладать с собой, в бок врезался тяжёлый ботинок — раз, другой, третий. Под следующий замах подставил левую руку и едва ли не вслепую ткнул перед собой гвоздём, попал во что-то мягкое и тут же ударил снова. Послышался сдавленный крик, и меня оставили в покое.

Парень с проткнутой ногой отшатнулся и тут же потерял равновесие, охнул от боли, второй испуганно выругался и потащил его прочь. Оба тычка гвоздём пришлись во внешнюю сторону бедра и никакой опасности для жизни ранения не несли, но и скрыть их не имелось никакой возможности: бил я со всей силы, а первый раз и вовсе поймал противника на встречном движении, воткнул гвоздь от души.

Парни скрылись в коридоре, тогда отлип от стены и я. Поднялся с пола, выкинул гвоздь в открытое окно, платок с парой алых пятен смыл в канализацию. Рассаженная скула опухла и пульсировала, голова кружилась и о выполнении распоряжения дневального даже не подумал. Завернул кран и кое-как доковылял до кровати, закрыл глаза и тут же открыл, когда всё кругом завертелось и накатила тошнота. Лежал так и ждал, когда за мной придут.

Долго ждать не пришлось.

Явились за мной ещё до окончания утренней зарядки. Подошли двое — дневальный и незнакомый мужчина, оказавшийся дежурным по лагерю. Проформы ради они поинтересовались причиной столь вызывающего безделья, и я не нашёл ничего лучше, чем поведать байку о мокром поле, потере равновесия и ударе головой о дверной косяк.

Вышло складно, но это не помогло, и меня пригласили с вещами на выход. Прозвучало требование внушительно, только какие ещё вещи? Всех пожитков — квиток из камеры хранения да учётная книжка, и ту сразу изъяли.

От казармы двинулись на пропускной пункт. Там меня и оставили под присмотром караульного, наказав тому не спускать со злостного правонарушителя глаз.

Смешно? Смешно. Обхохочешься просто.

У меня и мысли не было пускаться в бега. Куда? Зачем? Едва ли за драку назначат наказание серьёзней пары месяцев ареста — неприятно, но потом хоть за казённый счёт домой отправят. Не придётся на перекладных через всю страну добираться.

Сверхспособности?

При одной только мысли об этом на глазах сами собой выступили слёзы. Хотелось думать, будто из-за боли в опухшей скуле, но не стоило обманывать самого себя — вовсе нет, дело было в обиде на всё и вся, а ещё вселенских размеров разочаровании. Я — провалился. Провалился один из всех. И даже хуже того — не отсеялся на первом этапе, а уже прикоснулся к самому краешку могущества и тут же оказался сброшен обратно к обычным людям, навсегда лишился приставки «сверх». А что не по своей вине, так это делало ситуацию ещё обидней.

Несправедливость давила и угнетала, мелькнула мысль сбежать и продолжить обучение самостоятельно, но даже всерьёз обдумывать эту идею не стал. Ребячество чистой воды.

Дальше расшалившиеся нервы бросили в противоположную крайность — захотелось позабыть о событиях последних дней и поскорее очутиться дома. Пусть и без всяких сверхспособностей, зато в привычной и комфортной обстановке. С полным средним образованием уж точно не пропаду — устроюсь на непыльную работёнку. Шиковать не выйдет, но и жилы рвать не придётся. Тоже неплохо.

Не придётся врать и юлить на допросе, просто сознаюсь во всём как на духу, и никто кишки мотать и загонять в угол не станет. Плохо разве? Да ничуть! И так голова раскалывается…

Я опустился на корточки, прислонился спиной к стене караулки, прижался к тёплым камням затылком. И понял — так легко не сдамся. Буду врать и выкручиваться до последнего.

Что придало решимости? Да просто вновь всплыло воспоминание о том, как неизвестный оператор на вокзале Зимска спокойно шёл под обстрелом анархистов, а пули просто падали вокруг него на брусчатку. И вспомнился свой собственный восторг. Я ведь так хотел заполучить аналогичные способности!

Опять же в проштудированном вчера законе присутствовали весьма расплывчатые определения благонадёжности соискателей, а одна-единственная драка ещё не делала меня рецидивистом.

Испытательный срок! Да! В качестве наказания на первый раз мне вполне могли назначить испытательный срок!

Как-то даже от сердца отлегло. Тогда только подумал об Инге. Ну — да, тоже немаловажный фактор. Остаться в Новинске — большое дело…

Стоп! Что значит — тоже?!

Обдумать изменения в расстановке приоритетов помешала подъехавшая к пропускному пункту полуторка. В кабине — водитель и сопровождающий, в кузове — конвоир с дубинкой. Все в серых гимнастёрках с коротким рукавом и однотипных панамах, у всех шевроны с уже знакомым изображением модели атома — у типа в кабине с одной поперечной нашивкой, у остальных пустые.

— Сразу и этого злодея забирайте! — объявил караульный, поднимая шлагбаум.

Конвоир нагнулся и протянул руку, я ухватился за неё и забрался в кузов. Там вдоль бортов тянулись две скамьи, сел поближе к кабине.

Дальше грузовик обогнул здание администрации и остановился на его задворках у спуска в подвал. Лязгнула железная дверь, начали выводить моих товарищей по несчастью. Четверо парней, одна растрёпанная девчонка. Из всех узнал только ту парочку, с которыми вчера вечером толковал агитатор Семён. А вот попытавшихся отдубасить меня уродов видно не было, и если одного наверняка отправили в медсанчасть, то отсутствие второго откровенно озадачило. Но и порадовало тоже.

Сопровождающий расписался за арестантов, и полуторка покатила на выезд, беспрепятственно миновала пропускной пункт, запрыгала на неровной дороге. Утреннее солнышко жарило как-то совсем немилосердно, да ещё растрясло моментально, начало мутить. По этой самой причине особо по сторонам не глазел и всю дорогу больше боролся с тошнотой.

— Куда нас везут? — спросил один из моих спутников, конвоир только головой покачал.

— Увидите, — коротко ответил он, и действительно — увидели.

Вывеска на пропускном пункте, к которому подкатил грузовик, гласила: «Комендатура ОНКОР».

Шлагбаум сразу ушёл вверх, и полуторка беспрепятственно въехала на территорию, остановилась у трёхэтажного кирпичного здания. Меня с товарищами по несчастью завели внутрь, а только дежурный распахнул журнал регистрации, появился начальственного вида усатый крепыш лет сорока в форме, на шевронах которой красовались сразу три угольника.

— Этого с синей мордой первым оформи, — объявил он. — Покажи медику и отправляй в допросную.

— Будет исполнено, господин капитан! — по-военному чётко отозвался дежурный и поманил меня рукой. — Ты кто у нас?

— Пётр Линь, — сказал я и осторожно прикоснулся к скуле.

Та опухла, но далеко не так сильно, как того стоило ожидать, зеркал же тут не было, и не получилось оценить, насколько мне подходит определение «синяя морда». Ну а потом вызванный дежурным медик наложил компресс и приклеил его двумя полосками пластыря крест-накрест.

На этом он счёл свою миссию выполненной и удалился, а меня отконвоировали в допросную. Убранство той оказалось донельзя лаконичным, не сказать — аскетичным. Стол, стулья, голые стены, под потолком — электрическая лампочка, забранная вместо стеклянного плафона металлической сеткой. Пару раз меня доставляли после митингов в полицию, но там опрашивали в обычных рабочих кабинетах, тут же всё выглядело нарочито крепким и солидным, будто напоказ. Хотя скорее просто местная специфика сказывалась. Очень уж контингент в округе специфический.

Долго маяться в одиночестве не пришлось. Уже минут через десять в распахнувшуюся дверь пошёл усатый капитан, скуластый, загорелый и крепко сбитый, а вслед за ним, к моему откровенному изумлению, появился консультант института сверхэнергии, с которым мы вчера пили пиво в буфете столовой.

— Альберт Павлович? — не сумел удержаться я от удивлённого возгласа, хоть и стоило бы промолчать.

— Здравствуй, Пётр! — протянул руку консультант. — Не могу сказать, будто рад встрече при таких вот обстоятельствах, но ничего не попишешь, работа — есть работа. Тут не до принципов.

— Работа?

— Институт предоставляет консультанта всем задержанным, вне зависимости являются они нашими учащимися или нет, — пояснил Альберт Павлович, снял шляпу, присмотрелся ко мне и попросил: — Георгий Иванович, будьте любезны распорядиться насчёт воды.

Капитан выглянул в коридор и коротко бросил:

— Графин воды! — после вернулся к столу, выложил на его край стопку каких-то бумаг, а сам опустился на табурет и хрустнул костяшками сцепленных пальцев. — Пожалуй, приступим…

— Не гоните лошадей, Георгий Иванович. Юноша не в том состоянии…

— Но имя-то своё он назвать в состоянии, так?

— Пётр Сергеевич Линь, — представился я по всей форме, будто в этом была хоть какая-то необходимость.

Кряжистый капитан без всякой спешки скрутил колпачок с перьевой ручки и записал мои фамилию с инициалами на верхнем листе желтовато-серой бумаги.

— Год рождения и полных лет?

— Двадцатый. Полных лет семнадцать.

Допрос начался без неожиданностей, просто собрали установочные данные, а потом принесли стеклянный графин и гранёный стакан, тогда Альберт Павлович заставил нас прерваться. Он расстегнул свой потрёпанный портфель и достал какой-то бумажный свёрток.

— Аспирин, — пояснил, высыпая в воду белый порошок. — Всегда с собой ношу.

Голова после удара куском мыла, тряски в кузове полуторки и солнцепёка просто гудела, принял лекарство с благодарностью. Выпил чуть горчившую жидкость и такое впечатление — и думать стало легче, и раздражающе-яркое сияние лампочки под потолком слегка потускнело.

Форсировать допрос капитан не стал, продолжил расспрашивать о моей прежней жизни, будто ему было до этого хоть какое-то дело. Не угрожал, не давил, просто задавал не относящиеся к делу вопросы и следил за реакцией. Альберт Павлович ему в этом не препятствовал и помалкивал. Лишь предупредил в самом начале, что в любой момент могу обратиться к нему за консультацией, и не проронил больше ни слова. Вроде бы даже подрёмывать начал.

Ну да — это у меня судьба решается, для него простая рутина.

Подумал я об этом без злости и раздражения. В конце концов дело консультанта давать советы, а не моральную поддержку оказывать.

— Так с какой целью ты ткнул потерпевшего заточкой? — спросил вдруг капитан. — Поссорились?

Захотелось сказать, что не заточкой, а гвоздём, и вообще это было нападение по политическим мотивам, поэтому пострадавшим надо считать именно меня; как сдержался — не знаю. В самый последний момент опомнился и язык прикусил, выдал свою первоначальную версию.

Скуластая физиономия капитана приобрела ещё более жёсткое выражение, и он не удержался от упрёка консультанту:

— Альберт Павлович! Нежелание вашего подопечного сотрудничать со следствием возмутительно!

Мой вчерашний собутыльник только руками развёл, заявив:

— Ничего не могу поделать.

— Да неужели?

— Именно так.

Георгий Иванович пригладил жёсткие чёрные усы, порылся в бумагах и выудил стопку сшитых листов в пару пальцев толщиной, пошелестел ими, невпопад спросил:

— Член Февральского союза молодёжи с прошлого года?

— Какое это имеет отношение… — возмутился было я, но меня перебили.

— Отвечай!

— Да.

— В иных политических организациях состоял?

— Нет.

— Чем вызван левый уклон в убеждениях?

Я даже не подозревал, что у меня есть какой-то «левый уклон», и понятия не имел, почему так решил собеседник, но вместо неопределённого пожатия плечами, вдруг сказал:

— Скорее не левый уклон, а категорическое непринятии идей реваншизма.

Ну да — монархистов я на дух не переносил. И упёртых консерваторов, желавших восстановить самодержавие в его прежнем виде, и их куда более многочисленных единомышленников, предлагавших реставрировать прежний режим в новой конституционной обёртке.

— Вот как? Интересно. — Капитан кинул быстрый взгляд на Альберта Павловича, но на этот раз обращаться к нему не стал и задал очередной вопрос: — Личные интересы?

— Чтение, — коротко ответил я.

— Разве это единственное увлечение? — с улыбкой уточнил Георгий Иванович. — А как же бокс и вольная борьба?

В боксёрский зал я проходил два месяца, в борцовскую секцию — три. Нет, меня не выгнали, забросил сам. Да и заниматься начал исключительно из-за Аркадия, поднявшего тему тренировок на собрании нашей ячейки. Но говорить об этом не стал, да капитан в ответе и не нуждался.

— Прыжки с парашютом и десантирование из дирижабля по тросу? — продолжил он зачитывать список моих краткосрочных увлечений.

Пять прыжков с парашютом, десять высадок с аэростата. Больше — никогда. Даже сейчас не понимаю, как позволил себя в это втянуть.

— Стрельба из пистолета и винтовки?

В тир ходил полтора месяца. Ничего против этого занятия не имел, банально стало не хватать на патроны карманных денег.

— Лёгкая атлетика?

Было дело — немного бегал. Немного и недолго. За компанию.

— Шахматы?

В эту секцию затащил Лёва, просто неудобно было ему отказать. А ещё у них имелась неплохая библиотека, поэтому захаживал туда какое-то время, но особых успехов не достиг. Да и не пытался.

— Курсы первой помощи при городской больнице?

А это была идея Лии — она всех туда водила, не стал исключением и я.

— Мотокросс?

Вот тут я не удержался от тяжёлого вздоха. В мотоклуб отходил весь сезон — с ранней весны и до конца осени. Ходил бы и дальше, но возиться с техникой зимними вечерами, перебирая двигатели и промывая карбюраторы, — это точно не моё. Опять же увлечение оказалось не из дешёвых. Можно было, конечно, как ни в чём не бывало снова заявиться в гараж по весне, Аркаша даже звал, но не хватило наглости.

— Итак, за последние два года ты поменял множество секций, — продолжил препарировать меня Георгий Иванович. — Неужели ничего не пришлось по душе?

Я лишь пожал плечами. Направление, которое принял допрос, немало удивило, но пока речь не заходила о злополучной драке, меня это всецело устраивало. Разве что горло пересохло, но в просьбе налить воды не отказали; напился.

— Зачем вообще было туда ходить?

Говорить правду не собирался, да изнутри будто что-то подтолкнуло. Не иначе удар по голове сказался вкупе с усталостью — в ушах шумело и лампочка под потолком своим мерцанием раздражала всё сильнее и сильнее, так и хотелось смежить веки.

— За компанию, — признался я. — Не хотел от остальных отставать.

Социализация. По мнению Инги мне требовалась социализация, и я старался её требованиям соответствовать. А так — лучше бы книги читал. Мотоцикл разве что в душу запал, да стрелять нравилось. Кабы не дороговизна патронов…

— А бросал почему? — с искренним любопытством поинтересовался Георгий Иванович. — Нет, тут написано — сотрясение мозга, травма запястья, звуковая контузия, вывих ноги и ещё один ушиб. А на самом деле — почему? Если загорался, а потом остывал, и требовался повод бросить занятия — тогда понятно. Но ты ведь не загорался, так?

— Времени на учёбу не оставалось.

— И на книги?

— И на книги, — подтвердил я, потом невесть зачем добавил: — Да и денег на оплату занятий не хватало, а просить в ячейке стеснялся.

Это моё замечание показалось Альберту Павловичу смешным, и его округлое лицо осветилось искренней, едва ли не детской улыбкой.

— Так что там насчёт нападения с заточкой? — резко сменил тему допроса капитан и вперил в меня пронзительный взгляд тёмных глаз.

Сознался бы как на духу, да что-то удержало. Не знаю, что именно. Как не знаю, с какой стати вообще захотелось исповедаться обо всех своих грехах этому приставшему словно банный лист капитану. Мне бы злиться на него, а не получается. Словно с лучшим другом на отвлечённые темы разговор веду. Чертовщина какая-то!

— Не знаю ни о какой заточке, — ответил я, не покривив при этом душой, и как-то сразу полегчало.

— Если не заточкой, то чем ты бил?

Вновь накатила волна противоестественного желания во всём сознаться, и на этот раз сумел лишь сохранить молчание.

— Что они тебе сказали? — продолжил допытываться Георгий Иванович.

Судорогой свело челюсть, но промолчал. Лампочка под потолком мигала, уже не переставая, её прерывистое мерцание било даже не по глазам, а напрямую по нервам. Меня словно к электрической сети подключили.

— Кто ударил первым? Ты или тебя? — зашёл капитан с другого бока, не оставив попыток добиться признания.

Нечто непонятное стиснуло голову чуть ли не физически, а затем почти сразу заложило уши и накатило головокружение, комната для допросов пошла кругом, а центром этого вращения сделался я сам.

Поначалу лампочка вертелась надо мной в общем темпе, затем её светящийся след превратился в замкнутый круг, а после и вовсе рассыпался на отдельные пятна. Они мелькали над головой, едва различимые из-за бешеной скорости вращения, но стоило только сосредоточиться, и те моментально замерли на месте.

Но не замерли — вовсе нет, просто возник эффект стробоскопа.

«Ой, всё!» — мелькнула испуганная мыслишка, и комната приняла привычный вид, только осталось висеть над головой кольцо из тринадцати лампочек. И тишина. Уши словно воском залили, такое впечатление — ещё немного и стук собственного сердца различить смогу.

Альберт Павлович поднялся и покачнулся, но устоял. Он раскрыл свой портфель, достал носовой платок, вытер покрывшееся испариной лицо, потом и вовсе принялся обмахиваться шляпой.

Георгий Иванович поводил перед моим лицом ладонью; я не моргнул. И судя по жжению в глазах, не моргал уже довольно давно.

Ни капитан, ни консультант не казались удивлёнными, и это не на шутку встревожило. Что за игру они тут затеяли?

Они?! О, да! Именно они!

В этот момент капитан что-то спросил и неожиданно для самого себя я сумел прочитать это слово по губам. А следом осознал, что затопившая комнату тишина сгинула и вновь вернулись звуки.

— Абсолют? — спросил Георгий Иванович.

— Отнюдь, — покачал головой Альберт Павлович, наполнил стакан водой и напился. — Полностью согласен с выводами доцента Звонаря. Наш юный друг лишь крепкий орешек, но никак не абсолют.

— Сколько времени тебе понадобится, чтобы его сломать?

Вопрос напугал бы до икоты, если б эмоции не растворила в себя затаившаяся внутри тишина, а над головой не висела чёртова дюжина электрических ламп. По всем приметам я находился в резонансе, а потому был всемогущ. Теоретически. На практике не мог пошевелить ни рукой, ни ногой.

— Сложный вопрос, — произнёс консультант после долгой паузы и приложил ко лбу опустевший стакан.

— Вопрос проще некуда, — продолжил допытываться капитан. — Сколько тебе понадобится на это времени, а?

— В лабораторных условиях?

— Да.

— Пять-шесть часов. Возможно, немного больше.

— Значит, парень абсолют.

Альберт Павлович от возмущения руками всплеснул.

— Вздор! Есть специалисты и опытней меня! Кто-то точно справится быстрее. Настоящего абсолюта сломать невозможно!

Капитан вздохнул.

— Альберт, друг мой, ты слишком много общаешься с высоколобыми умниками. Наш стоматолог со своей бормашиной сломает абсолютно любого, уж прости за тавтологию, абсолюта за один сеанс лечения кариеса!

Консультант раздражённо передёрнул плечами.

— Я толкую о том, что особенность, именуемая «абсолютом», полностью изучена и предсказуема. У него, — указал он на меня, — другое. Просто высокая сопротивляемость ментальному воздействию, полученная в ходе инициации. Люди, склонные к неврастении, часто становятся стихийными пирокинетиками, а наш юный товарищ представляет собой клинического интроверта. И он обрёл именно то, чего всегда подсознательно желал, — возможность отгородиться от остального мира. Но насколько стабильна и контролируема эта способность, не знает никто.

Вывод Альберта Павловича на мой счёт до обидного походил на правду, и в голове наперебой зазвучали голоса, призывающие зачерпнуть побольше силы и шибануть по этому невеже, но их тоже растворила в себе нашедшая во мне временный приют тишина.

Бред? Да последние три дня — один сплошной бред!

— Я всё понимаю, но пойми и ты меня: бойцов комендатуры не похищают подручные безумных изобретателей, и те не препарируют их в своих тайных лабораториях. Бойцы комендатуры гоняют на улицах самонадеянную молодую шпану, каждый второй из которой эмпат, а каждый третий обладает зачатками гипноза, телепатии и ментального доминирования! Будет время присмотреться к способностям нашего юного друга в полевых условиях, прежде чем двигаться дальше.

Альберт Павлович вскинул руки.

— Не подумай, будто отговариваю! Просто не пеняй мне потом, что получил кота в мешке!

— Не буду, — пообещал капитан, распахнул дверь и скомандовал: — Вещи Линя принесите!

Заявление это одновременно порадовало и насторожило. Что происходит? Во что я вляпался на этот раз? Мог бы — спросил. Но какой там! Сижу неподвижным истуканом: ни моргнуть, ни почесаться. И глаза всё сильнее печёт…

Вместо убежавшего за моими вещами караульного в камеру вошёл комендант распределительного центра. Он сунул тросточку под мышку, свысока глянул на Альберта Павловича, потом кивнул на меня.

— С этим что?

— В отключке, — последовал раздражённый ответ.

— Оставляете?

— Да!

— Хорошо, тогда включу его в ведомость. До пятого числа потрудитесь рассчитаться, — заявил комендант и покинул помещение.

Георгий Иванович прикрыл за ним дверь и зло выругался:

— Контра недобитая! Доведись повстречаться в семнадцатом, поставил бы к стенке и шлёпнул без суда и следствия!

Альберт Иванович вздохнул.

— Зачастую ваши убеждения, коллега, идут в разрез с моими принципами, но в данном конкретном случае вынужден признать весьма прискорбным тот факт, что он не повстречался вам на жизненном пути… уже тогда.

Капитан хохотнул.

— Первостатейный мерзавец, да? Но полезный — чего не отнять, того не отнять. Ну ты же знаешь, как это бывает: вот ненавидишь человека всей душой, дай только волю — собственными руками удавишь, а потом с ним спина к спине до последнего патрона отстреливаешься. И наоборот — с человеком взаимная симпатия и после футбола в пивной разговоры разговариваете, а на деле всё упирается в то, кто кому первым нож в спину воткнёт по причине фатального несовпадения убеждений!

— Всякое бывает, — холодно подтвердил консультант и уточнил: — Сколько из этого потока получится завербовать?

Георгий Иванович враз помрачнел.

— Меньше, чем планировал. Слышал, какой номер Чекан выкинул? Этот драный пацифист протащил через наблюдательный совет аккредитацию энергетических компаний, и все деревенщины с восьмого витка хором записались в генераторы электроэнергии! Уму непостижимо! Это всё равно что патроны молотком забивать!

— Хотел сказать: гвозди микроскопом? — поправил товарища Альберт Павлович.

— Нет! — рявкнул в ответ капитан. — Именно патроны!

— Ну а что тебя удивляет? Профессор гнёт свою линию и делает всё, чтобы оставить армию и корпус без операторов. Скажи спасибо, что он ещё квоты в сторону уменьшения пересмотреть не потребовал!

— Чёртов пацифист!

Раздался стук в дверь, вошёл караульный.

— Господин капитан…

Тот молча указал на стол, и рядовой принялся выкладывать изъятые у меня при оформлении вещи: ремень, шнурки, значок, две рублёвых бумажки и кучку мелочи, а ещё — горошину так и не проглоченной мной вчера пилюли. Вот именно она-то внимание Альберта Павловича и привлекла.

— А это откуда? — спросил он, зажав синий шарик в пальцах.

— Изъяли, ваше благородие…

— Ой, да иди ты! — досадливо отмахнулся консультант от бойца и продемонстрировал пилюлю капитану. — Знаешь, что это?

— В загадки поиграть решил?

— Это комплексный препарат, назначаемый для снижения восприимчивости к сверхэнергии. В распределительном центре его выдают в обязательном порядке, и я исходил из того, что наш юный друг успел принять две дозы. А он самое большее выпил только одну.

Георгий Иванович насторожился.

— И чем это чревато?

Я вновь уловил давление, но едва-едва уловимое. Консультант нахмурился.

— Есть отличная от нуля вероятность того, что он находится в сознании и сорвался в неконтролируемый резонанс.

Рука капитана метнулась к кобуре, миг спустя мне в лоб уставился чёрный зрачок дула. Альберт Павлович ладонью опустил пистолетный ствол к полу.

— Полагаю, первую дозу он всё же принял, поэтому в столь кардинальных мерах пока нет нужды. Если угодно, его сейчас мотает на холостом ходу.

— Тебе видней, — буркнул Георгий Иванович, не спеша убирать пистолет в кобуру. — Наши действия?

Сотрудник института сверхэнергии присмотрелся ко мне, зашёл с одной стороны, потом с другой. Был настороже, но стремительного движения даже не заметил, просто получил со всего маху жёсткой ладонью по уху и полетел на пол, оглушённый и дезориентированный. В голове словно петарда взорвалась, из глаз хлынули слёзы, в одном ухе зазвенело, другое заложило, а стоило только попытаться встать и тут же уселся обратно на пол, поскольку взбрыкнул вестибулярный аппарат.

Когда проморгался, лампочка под потолком горела уже одна, двенадцать фантомов исчезли без следа. Альберт Павлович проследил за моим взглядом, но ничего на этот счёт говорить не стал и уточнил:

— Всё слышал?

Захотелось соврать, но едва ли это могло хоть что-то изменить, поэтому, усаживаясь обратно на стул, проворчал:

— Почти ничего не понял и уже всё забыл.

— Неважно! — отмахнулся Георгий Иванович, посмотрел на зажатый в руке пистолет и сунул его в кобуру. — Ничего секретного мы не обсуждали, а подписку о неразглашении тебе так и так давать.

— Зачем?

— А выбор у тебя простой: либо переходишь к нам, либо прощаешься со сверхспособностями.

— Это законно вообще?

— А как же? Всё по закону. После сегодняшней драки твоя благонадёжность поставлена под сомнение, но на первый раз можешь отделаться испытательным сроком. Согласишься — поступишь под наш надзор. Откажешься — скатертью дорога.

— Вы же сами тех двоих подослали! — не сдержался я. — Сами!

— Фи, — скривился капитан. — Мы так грубо не работаем. Просто кому-то стало известно о твоей политической ориентации и этот кто-то передал эту информацию дальше. На этом всё. И не строй иллюзий насчёт собственной исключительности, этой схеме не первый год.

Тут в разговор вступил Альберт Павлович.

— Дело в том, что ведомство Георгия Ивановича имеет возможность привлечь к себе только тех, кто вошёл в резонанс на последних трёх витках, а также располагает некоторой квотой на выпускников. И те, и другие — товар штучный. А надо кем-то и текущие дыры затыкать. Восьмой и девятый виток отписаны промышленникам и армии, но правонарушители — это совсем другая статья. На них правительственный приказ не распространяется. Такая вот правовая коллизия: не может подзаконный акт перебить силу закона.

Я помотал головой.

— И чего вы от меня хотите?

— Поступишь на работу в комендатуру, будешь поддерживать порядок на улицах — пояснил капитан. — Почему ты? Потому что никакой малолетний хулиган со сверхспособностями не сумеет забраться тебе в голову, вот почему!

Меня карьера в правоохранительных органах никогда не привлекала, и нынешнее предложение исключением не стало. Одно дело читать книги о частных детективах и совсем другое патрулировать улицы самому.

— А если мне голову оторвут? — спросил я, поёжившись.

— Сделай так, чтобы не оторвали. Направление на курсы управления сверхэнергии выдадим, остальное в твоих руках. И уж поверь, в армии риск безвременной кончины куда выше нашего.

Я поверил. Очень уж мне этого хотелось. Да и какие ещё были варианты?

Плюнуть на всё и попросить билет домой или мотать себе нервы осознанием того, что поступаю неправильно? И смысл? Куда более важным моментом представлялся совсем иной вопрос.

— Это будет считаться государственным распределением? — напрямую спросил я. — Смогу воспользоваться льготами по погашению образовательного кредита?

— Удивительная меркантильность для столь юного возраста, — неодобрительно поморщился Георгий Иванович. — Разве твой папа плохо зарабатывает в должности старшего телеграфиста?

— У папы с мамой нас четверо. Я — старший. Брат заканчивает восьмилетку в следующем году. Через полгода наступит срок гашения кредита, полученного на моё обучения в гимназии и…

— И его погасят за счёт государства! — оборвал меня капитан. — Что-то ещё? Нет? Тогда не трать наше время и подписывай бумаги!

«Бумаги» оказались чистосердечным признание в совершённом проступке, просьбой о снисхождении и согласием на отработку провинности в комендатуре ОНКОР, а также заявление на зачисление в её учебное отделение. Ну и подписку о неразглашении подсунуть не забыли.

— Неужели нельзя было просто предложить сотрудничество? — спросил я, принимая перьевую ручку. — Обязательно требовалось доводить дело до нападения?

Капитан улыбнулся.

— У нас индивидуальный подход к рекрутам. Кому-то можно «просто предложить», а кого-то стоит проверить. Подписывай!

Я поставил внизу первого из листов характерный росчерк и спросил:

— Что такое ОНКОР?

— Отдельный научный корпус, — ответил Георгий Иванович. — Не сомневайся, ты сделал правильный выбор!

Я только вздохнул.

Выбор из двух зол редко когда бывает верным. Правильно — не давать другим ставить тебя перед подобным выбором вовсе. Но это не мой случай, увы…

А с другой стороны — стоит ли гневить судьбу жалким нытьём? Всё ведь хорошо! Инициацию пережил? Пережил. Способности обрёл? Обрёл. В училище обучать оперированию сверхэнергией станут? Станут. Ещё и от долговой кабалы избавился, а работой так и вовсе на ближайшие пять лет гарантировано обеспечен!

У меня всё хорошо! Ну — наверное…

Личным составом комендатуры заведовал комиссар Хлоб.

— Не Хлеб, не Хлоп и, боже упаси, не Клоп! — счёл нужным предупредить капитан Городец, отдавая собственноручно заполненную анкету рекрута. — Смотри, не перепутай и выговаривай чётко! Он звереет, когда ошибаются.

Комиссар Хлоб оказался худощав, загорел и брит наголо. А ещё он явно был не в восторге от того, что видел. То есть — от меня. И неприязнь вызвала точно не заклеенная пластырем скула. Понятия не имею, что именно понаписал в анкете Городец, не было времени даже одним глазком в неё заглянуть, но комиссар, судя по всему, испытывал серьёзные сомнения, что хоть что-то из этого имеет прямое отношение ко мне.

— Да-а-а… — озадаченно приговаривал он время от времени, отрывался от заполненного убористым почерком листка и поднимал взгляд, затем возвращался к чтению, но очень скоро всё повторялось снова. — Да-а-а…

Я прекрасно отдавал себе отчёт, что для службы в комендатуре гожусь даже меньше, нежели для поступления в балетную труппу, но иных путей сохранить и преумножить способности к управлению сверхэнергией не видел и потому сцепил пальцы и дожидался вердикта, стараясь не выказывать нервозности; потел молча.

На шевроне комиссара красовался один широкий угольник, а я понятия не имел, бьют ли его в здешней иерархии три угольника узких. Более того — имел все основания полагать, что дело обстоит с точностью до наоборот. Слишком уж много времени Георгий Иванович уделил разъяснениям, что именно мне стоит говорить, а о каких моментах лучше по возможности не заикаться вовсе.

Вот только сам он на собеседование не пошёл, а комиссар глядел то в анкету, то на меня, морщился как от зубной боли и вздыхал.

— По бумагам ты мечта, а не рекрут, — заявил он наконец, кинул листы на стол и прихлопнул их худой жёсткой ладонью. — Полное среднее образование, политически зрел, социально активен. Бокс, борьба, пулевая стрельба, навыки парашютирования и десантирования по тросу, мотоспорт! Но признайся честно, — Хлоб даже слегка подался вперёд, — чем из этого ты действительно владеешь? Нет, не отвечай! Переформулирую вопрос: за какой из этих навыков тебе не придётся краснеть?

Я миг раздумывал над ответом, потом признался:

— Мотоцикл неплохо вожу.

— Серьёзно?

— Ну да… — кивнул я и поспешил поправиться: — Так точно!

— Не врёшь? — уточнил комиссар с каким-то неожиданным интересом.

— Н-нет. Зачем мне?

— Готов прокатиться прямо сейчас?

Я кивнул, от удивления даже позабыв об уставном «так точно». Хотя «так точно» — это в армии, а касательно порядков, заведённых в отдельном научном корпусе, меня в известность ещё не поставили.

— Идём! — Комиссар Хлоб поднялся из-за стола, нацепил на бритую голову форменное кепи и указал на дверь. — Ну и чего сидишь?

Медлить не стал, вскочил со стула, поспешил на выход. Спустившись на первый этаж, мы вышли во двор и двинулись к занимавшему изрядную часть огороженной высоким забором территории комендатуры автохозяйству. Помимо полуторок — обычных и с зенитными установками спаренных крупнокалиберных пулемётов в кузове, — у ремонтных боксов там стояло несколько броневиков, открытые легковые автомобили и вездеходы повышенной проходимости с турелями и без, пожарная машина и даже колёсный танк с какой-то несерьёзной на вид пушкой. А чуть дальше у ограды рядком выстроился десяток мотоциклов, только не обычных, а с колясками.

— Никакого гужевого транспорта! — с гордостью заявил комиссар. — В ногу с прогрессом идём, а кое в чём даже вперёд забегаем!

Я сглотнул и признал:

— На таких не ездил никогда.

— На каких — таких? — удивился Хлоб, потом понимающе усмехнулся и махнул рукой. — Ты о люльке, что ли? Брось! Так даже проще!

Оставалось только поверить ему на слово.

Когда мы подошли, караульный вызвал кого-то из местного руководства, и очень скоро мне вручили танковый шлем, ребристый сверху из-за трёх призванных амортизировать удары валиков, мотоциклетные очки для защиты глаз от песка и пыли и кожаные краги.

— Надевай-надевай! — потребовал комиссар и подал пример, нацепив сначала очки, а затем и шлем, но застёгивать его не стал.

Воздержался от этого и я. Экипировался, подошёл к мотоциклу, присмотрелся. Помимо коляски пассажир мог разместиться и за водителем на отдельном сиденье с высоким выступом-ручкой.

Хлоб забрался в люльку с вертлюгом под сошки ручного пулемёта и поторопил меня:

— Едем!

Я наскоро восстановил в памяти очерёдность действий и первым делом открыл топливный краник, затем подкачал бензин и протянул руку технику. Тот хоть и взирал за моими действиями с нескрываемым скептицизмом, без промедления вложил в ладонь ключ и отошёл. Выставлена была нейтральная передача, так что я слегка провернул на себя рукоятку управления газом и сильно, но без резкого толчка, толкнул ногой педаль зажигания. Движок затарахтел после первого же раза, осталось лишь выжать сцепление и носком ботинка включить первую передачу, а потом сцепление медленно и аккуратно отпустить.

И — вышло!

Даже сам немного удивился, когда мотоцикл не заглох и покатился вперёд. Казалось, из-за коляски его должно тянуть влево, и я заранее принял правее, но это инстинктивное действие оказалось излишним и едва не привело к столкновению с ближайшим грузовиком. Еле успел вывернуть и разминуться с его бортом.

Комиссар ничего по этому поводу не сказал, только многозначительно хмыкнул, и я поспешил исправить впечатление, уверенно развернулся к воротам, выкатил за них и сбросил скорость.

— Налево! — распорядился Хлоб.

Я выехал на дорогу и прибавил газу, а когда стрелка на спидометре начала подбираться к отметке «пятнадцать», переключился на вторую передачу, на этот раз нажав на педаль каблуком ботинка. В лицо повеяло пыльным жарким воздухом, но по мере того, как мотоцикл набирал темп, во встречном ветре стала проявляться свежесть.

Хорошо? Да уж неплохо!

Улица была пустынна, лишь несколько раз довелось разминуться со встречными грузовиками, да легко обогнал телегу, а немного погодя открытую коляску с рыжебородым извозчиком. Погнались и отстали собаки, испуганно разбежались копошившиеся в пыли куры, едва не угодил под колёса вылетевший из переулка мяч, а потом окраины Новинска остались позади, мы вырвались в выжженную солнцем степь. Вроде бы — бескрайнюю, а на деле проплешину в море тайги, сотворённую феноменальной мощью Эпицентра.

Немного дальше показался укатанный колёсами участок, туда комиссар меня и направил. Велел выписывать «восьмёрки» и гонять по кругу, быстро набирать и сбрасывать скорость, выполнять резкие развороты и прочие маневры, в том числе обеспечивать требуемый сектор ведения огня для пулемётчика в его лице. Пыль стояла столбом, несильный ветерок просто не успевал сносить её клубы в сторону, и гимнастёрка враз стала рыжевато-серой, несколько раз приходилось протирать окуляры очков. Дышать этой взвесью было неприятно, но я не жаловался и послушно выполнял указания комиссара.

— Не бог весть что, но база есть, остальному научат! — выдал тот в итоге и велел возвращаться в комендатуру. — Хоть одной головной болью меньше!

Я вспотел и весь был в пыли, макушка дьявольски чесалась, а на зубах скрипел песок, но тут прямо воодушевился. Пусть такого уж сильного впечатления на комиссара мои навыки и не произвели, их уровня всё же оказалось достаточно, чтобы поступить на службу в комендатуру. И хоть изначально стремился вовсе не к этому, сейчас окончанию периода изматывающей неопределённости был откровенно рад. И опять же патрулировать улицы — это точно не моё, а вот гонять на мотоцикле — совсем другое дело!

Жизнь-то налаживается!

Из-за этой эйфории слишком глубоко погрузился в собственные мысли и едва не сбил рванувшего под колёса паренька, до того преспокойно шествовавшего по тротуару, а тут решившего метнуться через проезжую часть по какой-то одному ему известной надобности. Скорость была невысока, но такой вот наезд предсказуемо привёл бы к моему отстранению от вождения, и я резко вильнул в сторону, заставив комиссара выругаться от неожиданности. Разиня так и вовсе замер как вкопанный посреди дороги, когда мы с рёвом пронеслись мимо.

— Ну ты… вообще! — шумно выдохнул Хлоб, явно заменив последним словом какое-то насквозь нецензурное высказывание в мой адрес.

Я втянул голову в плечи, но оправдываться не стал.

Ну не давить же было этого растяпу!

Настроение разом скисло, ладно хоть ещё комиссар, выбравшись из коляски не стал устраивать разнос и уже совершено спокойно сказал:

— Приводи себя в порядок и подходи через полчаса. Будем тебя оформлять.

И вот уже это распоряжение исполнить оказалось куда сложнее, нежели продемонстрировать навыки вождения. Если гимнастёрку и штаны кое-как отряхнул прямо на задворках автохозяйства, то в кожу пыль въелась просто намертво, пришлось споласкивать лицо и шею под рукомойником в уборной. Ещё и волосы под танковым шлемом слиплись от пота и стояли колтуном, пригладил их ладонью за неимением расчёски. А уж заклеенная двумя полосками пластыря скула и вовсе придавала откровенно хулиганский вид. Не рекрут, а шпана какая-то…

Старался изо всех сил, но секретарша комиссара при моём появлении даже не попыталась скрыть улыбки. Эта вполне гражданского облика тётенька в лёгком ситцевом платье предложила подождать, а сама занесла в кабинет Хлоба стопку каких-то документов, почти сразу вышла обратно в приёмную и разрешила заходить.

Комиссар, не глядя указал на стул для посетителей, быстро просмотрел бумаги и разделил их на две части. Одну передвинул мне.

— Подписывай.

Я макнул ручку со стальным пером в чернильницу и начал ставить подписи в отмеченных карандашными галочками местах. Заявления, обязательства, согласия. Стоило бы ознакомиться с их содержимым хотя бы даже и бегло, но не было ни времени, ни желания.

Хлоб тоже что-то подписывал, а на нескольких листках поставил оттиск вытащенной из сейфа печати.

— Вот справка о твоём зачислении по государственному распределению в ОНКОР. Вот направление на курсы в средне-специальное энергетическое училище. Если поторопишься, успеешь оформиться туда уже сегодня.

— Сегодня же воскресенье!

— Только-только летние инициации прошли, приёмные комиссии сейчас круглые сутки напролёт заседают без выходных и перерывов на обед. Для зачисления понадобится паспорт, учётная книжка и аттестат об окончании гимназии. Куда идти, у караульного спросишь. — Комиссар вручил мне все озвученные документы и продолжил инструктаж. — В училище получишь две справки: о поступлении, и о результатах инициации. Они там в курсе. Все три справки отправь домой для оформления льгот. Только не обычным письмом шли, доплати за пересылку документов авиапочтой. Понял?

Я кивнул.

— Теперь что касается наших дел. — Хлоб раскрыл временное удостоверение с уже вклеенной туда моей фотографией. — Пока будешь числиться курсантом, но уже с правом ношения табельного оружия. На управление мотоциклом документы получишь после сдачи зачёта. На довольствие поставят с сегодняшнего дня, и через пару часиков зайди на склад, получи обмундирование. И вот ещё приказ на заселение в общежитие. Вроде, ничего не забыл… — Он смерил меня пристальным взглядом и потребовал: — Постригись и переоденься. Выглядишь, как чучело!

Замечание было вполне обоснованным, я не обиделся и уточнил:

— А курсантов только кормят или ещё какие-то деньги платят?

— На мели? — догадался комиссар, а после моего кивка сказал: — Курсантам полагается пятьдесят рублей в месяц. Что кривишься? Да, стипендия у студентов в пять раз выше, но им повезло, а тебе нет, ничего не попишешь. А если брать тех, кто контракт с коммерсантами заключил, так они не только все полученные за время учёбы деньги с процентами вернут, но ещё и за обучение заплатят. Долговая кабала чистейшей воды! По сравнению с ними ты в привилегированном положении!

Я вновь кивнул и тяжело вздохнул. Питание и проживание — большое дело, но при озвученном размере оклада на обновление гардероба скопить получится в лучшем случае к концу года. И то не факт.

— Помимо этого тебе как мотоциклисту полагается доплата в размере двадцати пяти рублей. А ещё ты второй номер пулемётного расчёта, это пятёрка сверху. Итого выходит восемьдесят рублей. Держи квитанцию на подъёмные в размере трёхмесячной ставки. Деньги получишь в бухгалтерии, там же выдадут талоны на усиленный паёк. И учти — не избавишься от дефицита массы тела, заставлю их стоимость до последней копеечки вернуть!

Улыбка у комиссара вышла дружелюбно-волчьей, так сходу и не смог сообразить, говорит он всерьёз или шутит. Я уточнять не стал, сказал:

— Спасибо! — и поднялся на ноги.

— Свободен!

В бухгалтерии всё прошло без сучка, без задоринки. Двести сорок рублей подъёмных выдали двадцатью червонцами, десятью трёшками и парой синеньких пятёрок. Стопка вышла не слишком внушительной на вид, но столь крупной суммы прежде держать в руках ещё не доводилось. Мелькнула мысль часть отправить домой, но вспомнился хищный оскал комиссара и его приказ насчёт гардероба, начинать службу со столь откровенного неповиновения сразу расхотелось.

Опять же, даже если не принимать в расчёт слишком коротких штанин и рукавов, брюки и гимнастёрка давно потеряли всякий вид, а за последние дни так и вовсе откровенно пообтрепались. Давно пора их менять.

У караульного на пропускном пункте я справился касательно училища и двинулся в указанном направлении, время от времени машинально проверяя карманы, по которым рассовал деньги и талоны на дополнительный паёк. Когда в очередной раз поймал себя на этом занятии, усилием воли заставил не суетиться. Но тогда начало казаться, будто на меня пялятся все встречные-поперечные.

Вот же угораздило так неудачно по морде схлопотать! Синяк теперь неделю проходить будет!

Учебное заведение располагалось на окраине Новинска, и если поначалу вдоль улицы тянулись двухэтажные дома с крытыми шифером крышами и выступами слуховых окон, а местами и мансардами, то затем началась индивидуальная застройка с подворьями, садовыми деревьями и курятниками. Там ничего не стоило заблудиться, но впереди уже замаячило высокое кирпичное строение в три этажа высотой. Мне было туда.

Немного поколебался на входе, но отклеивать пластырь не стал. Мало ли — чирей вскочил? Дело житейское! Уж лучше так, чем фингалом светить.

В правильности своего решения убедился, когда не стал цепляться карауливший пустой вестибюль вахтёр. Усатый дед в форменной рубашке со значком училища на груди сразу отправил в нужный кабинет, а вот заведовавший приёмом клерк моему появлению нисколько не обрадовался, глянул искоса, раздражённо засопел. Смотреть направление и учётную книжку он взялся с демонстративной неохотой, затем раскрыл аттестат и явственно оттаял.

— Полное среднее образование — это хорошо! — повеселел клерк и принялся заполнять карточку-пропуск слушателя, после намазал последнюю из моих фотокарточек канцелярским клеем и пришпандорил её в угол плотной картонки, сверху шлёпнул печать. — Общеобразовательные дисциплины из курса исключим, оставим только занятия по специальности. Обучение начинается с завтрашнего дня, подходи к восьми к методисту — нужно будет составить индивидуальное расписание. И вот ещё что — совсем из головы вылетело! — лампочку зажги!

Я опешил от изумления.

— Что, простите?

— Для подтверждения способностей требуется осуществить разогрев нити накаливания, путём генерации в сети электрического тока. Так понятней?

Наверное, стоило бы обидеться на тон, которым это всё было произнесено, но я лишь уточнил:

— Не взорвётся она?

— Там трансформатор в цепи.

Я положил ладони на две вмонтированные в край столешницы клеммы и попытался уловить присутствие сверхэнергии. Удалось это далеко не сразу и ощущение было каким-то смазанным и слабым, словно сказывалось удаление от Эпицентра, но в итоге всё же сумел затянуть в себя поток силы, закрутить его и выбросить в нужном направлении.

Лампочка замигала и замерцала, потом засветилась вполнакала.

— Достаточно! — остановил меня клерк и принялся выписывать справки.

А я отпустил на волю кружившуюся внутри меня энергию и определённо сделал это слишком резко — аж самого в сторону повело и закружилась голова. Но, как бы то ни было, все необходимые документы я получил, заодно уточнил насчёт почты.

Как оказалось, документы к авиационной пересылке принимали только на главпочтамте, который располагался в центре города неподалёку от железнодорожного вокзала. По солнцепёку тащиться туда пешком не пришлось — прямо напротив училища располагалась автобусная остановка. Постоял минут десять, прячась от палящих лучей под навесом, оплатил проезд и покатил со всем комфортом, благо окна были открыты и салон продувал встречный поток воздуха.

На глаза тут и там попадались бездельничавшие по случаю летних каникул дети, они играли в футбол и гоняли голубей. По дорогам катили повозки с тентами, грузовики и телеги, а вот легковых автомобилей за всё время поездки попалось не больше трёх штук.

И ни малейших проявлений сверхэнергии! Уж каких только небылиц не рассказывали о Новинске, на деле город оказался обычней некуда. Никто не летал ни сам по себе, ни на коврах самолётах. Никто усилием воли не призывал дождь и не остужал до комфортной температуры воздух в магазинах и кафе. Не фонтанировали потоки чистой энергии, не сверкали шаровые молнии, не светились в воздухе таинственные символы.

Не, не, не…

Я даже самую малость расстроился. Разочаровало меня увиденное — так уж точно.

В центре дома стали в три-четыре этажа, зарябило в глазах от многочисленных вывесок. Уже ближе к конечной точке своего маршрута увидел парикмахерскую, сошел на следующей остановке и вернулся, решив воспользоваться случаем, чтобы потом специально не искать другой цирюльни.

Первым делом мастер вымыл мне голову. Это смутило уже само по себе, а уж вопрос о предпочитаемой стрижке и вовсе поставил в тупик. Дома меня всегда стригла мама, и как-то даже растерялся, не нашёлся, что ответить.

Парикмахер понял причину замешательства и предложил фото-каталог. Поначалу приглянулся полубокс, но сразу вспомнился танковый шлем, и я остановил выбор на более коротком боксе. Так меня и подстригли. А потом ещё и побрили. Пусть насчёт этого комиссар ничего и не говорил, но на вопрос мастера я ответил утвердительно, и тот в пять секунд избавил от худосочной поросли моё лицо.

— Всё устраивает? — уточнил он после того, как вновь вымыл и уложил волосы.

Я посмотрел на своё отражение в зеркале, покрутил головой и кивнул.

Стрижка с подбритыми висками и затылком мне понравилась и даже очень. Не понравилась сумма, которую пришлось за неё выложить. Расстроился было даже, но сразу взял себя в руки, поблагодарил мастера и вышел на улицу.

Парикмахерская располагалась на первом этаже углового здания, по одной дороге тянулись трамвайные пути, другая оказалась тенистым бульваром с лавочками, террасами и тентами кафе, яркими витринами магазинов. Двинулся туда.

Хотелось пить, но все попадавшиеся по пути заведения казались слишком уж роскошными для моего внешнего вида, а палаток с газированной водой или соками видно не было. Зато несколько раз замечал вывески швейных ателье; замечал — и неизменно проходил мимо. Витрины магазинов готового платья тоже нисколько не радовали. Нет — манекены в костюмах так и притягивали взгляд, отпугивали таблички с ценами. Увы, моих нынешних сбережений не хватало даже на самые дешёвые из подобных нарядов.

И всё же посматривал по сторонам я вовсе не зря. Заметил на боковой улочке вывеску «Отпускник», заглянул туда и не пожалел — львиную долю ассортимента этого торгового заведения составляли лёгкие летние брюки и рубахи, расценки на которые не заставляли лезть на лоб глаза. Но тут в полный рост встала другая проблемы: никак не получалось подобрать хоть что-то более-менее подходящее по фигуре. Одежда на мне либо висела как на пугале, либо оказывалась коротка.

Слишком худой, слишком длинный. Точнее — слишком худой для своего роста.

Успокоил приказчик.

— Да это же такой фасон! — уверил он меня. — Летние прогулочные брюки! Они и не должны доставать до туфель! Максимум прикрывать нижнюю треть голени! Их ещё подворачивать придётся!

Я припомнил встреченных на улице молодых людей и решил, что ушлый продавец не пытается задурить мне голову, но подвернуть штанины всё же не позволил.

— И так сойдёт! — махнул рукой и сосредоточил своё внимание на рубашках.

Подобрал поло светло-синего цвета, тоже льняное. Оно было заметно шире нужного, но это можно было списать на особенности кроя. Гимназистская фуражка к этому наряду нисколько не подходила, пришлось потратиться ещё и на головной убор. При выборе между шляпой и панамой предпочёл функциональность последней. К тому же видел такие чуть ли не на половине прохожих, выделяться на общем фоне точно не буду.

Уже собирался идти на кассу, но заметил кожаные босоножки. Недорогие — всего тридцать рублей. Поколебался немного и решил купить, доведя размер трат до кругленькой суммы в полторы сотни. Но это ничего, в других местах в эти деньги пошив одних брюк обошёлся бы.

— А не желаете модный аксессуар? — с улыбкой предложил приказчик. — Стоит сущие копейки, зато придаст завершённость вашему ансамблю…

Я посмотрел в указанном направлении и обнаружил стену, завешенную непривычного вида значками. Некоторые представляли собой два написанных через дробь числа, другие были изготовлены в форме спирали с ярким камушком-пятном в центре и на одном из витков.

— Вы ведь прошли инициацию?

Инициацию я прошёл, но носить на груди подтверждение того, что заскочил в пресловутый «последний вагон», откровенно не хотелось. Объяснять ничего не стал, отрицательно покачал головой, расплатился за покупки и получил их в подарочном бумажном пакете с ручками из шпагата. Тут же в примерочной и переоделся, а старую одежду сложил в этот самый пакет.

Теперь не зазорно было заглянуть и в какое-нибудь кафе, но решил не сорить деньгами попусту. Шёл по тенистому бульвару, будто невзначай поглядывал на симпатичных девушек в лёгких платьицах и чувствовал себя если не полностью счастливым, то весьма и весьма близким к тому.

Постепенно заведения становились дороже и претенциозней, у некоторых ресторанов даже дежурили вахтёры в золочёных ливреях. А немного погодя повстречался двухместный кабриолет, небрежно припаркованный на тротуаре.

Я полюбовался плавными изгибами крыльев, замысловатой решёткой радиатора, затейливой фигуркой крылатого коня на капоте и хромированными фарами, а потом взгляд зацепился за глухую деревянную дверь соседнего здания, точнее за изображенного на ней коронованного орла.

«Держава и скипетр» — гласила вывеска, — «Закрытый клуб».

Захотелось раздобыть бензина и…

Додумывать мысль не стал, сплюнул под ноги, поспешил дальше, и очень скоро бульвар вывел на круглую площадь с фонтаном. С противоположного края высился купол здания железнодорожного вокзала, по диагонали от него обнаружился шпиль главпочтамта. Прежде чем идти туда, купил в палатке кружку холодного кваса и неспешно осушил её. А вот в кондитерскую заходить не стал, двинулся на почту. Отправил домой документы и отбил телеграмму, а после очередных трат посетил камеру хранения и забрал сданный в неё сразу по приезду в город чемодан.

Вот с ним меня на выходе и остановил наряд жандармов.

— Ваши документы, молодой человек! — потребовал младший унтер, рядовые будто невзначай встали по бокам.

Я расстегнул нагрудный карман, вытащил из него удостоверение с тиснёной на синей коже эмблемой в виде стилизованной модели атома, раскрыл.

Унтер придирчиво сличил фотографию с моим лицом и присмотрелся к печатям, потом не выдержал и спросил:

— Когда же это вы успели?

— Так ещё тридцатого прибыл. Просто никак чемодан забрать не получалось.

В глазах жандарма мелькнуло понимание, он козырнул и разрешил проходить. Ну я и пошёл. И хоть имел весьма смутное представление том, где располагается комендатура, на извозчика тратиться не стал, двинулся пешком по тенистому бульвару, решив справиться насчёт этого по дороге у одного из постовых. Таковых за день попалось на глаза немало, и, судя по обычной полицейской униформе, к отдельному корпусу они не относились.

Окликнули меня, когда проходил мимо бара со странным названием «СверхДжоуль».

— Петя! — послышался знакомый голос, я обернулся, и сбежавшая с веранды питейного заведения Лия отчаянно затрясла мою ладонь. — Вот так встреча! А я ещё думаю — ты или не ты! Только по походке и узнала! Как устроился? Куда поступил? А что у тебя с лицом?

Вслед за девушкой подошёл и незнакомый молодой человек — стройный и не слишком широкоплечий, но жилистый и подтянутый. Не писаный красавец, но близко к тому. Всё портили стылые водянистые глаза. Хотя, подозреваю, мне они показались таковыми по той простой причине, что глядели с откровенным раздражением.

— Привет, Лия! — улыбнулся я в ответ и обстоятельно ответил: — Лицом ударился, устроился нормально, учиться буду в средне-специальном энергетическом техникуме.

Не знаю, с чего бы это — сроду подобной чувствительностью не отличался, — но сразу уловил, как настороженность спутника Лии сменилась презрительным снисхождением. И глаза — откуда бы мне знать, что они водянисто-голубые, если в них даже не взглянул?

Чертовщина какая-то…

— Ой, как здорово! — обрадовалась девушка. — А мы с Ингой в один институт попали. Только на разных кафедрах учиться будем. Её профессор Чекан к себе взял, а меня пригласили на кафедру феномена резонанса. Вот, Виктор, город показывает.

Лия представила нас друг другу, и красавчик протянул руку, я её пожал.

— Не знаешь, Лев где сейчас? — спросил после этого.

— А Лев в клинике, — помрачнела девушка. — У него слишком высокая чувствительность оказалась. Не эмпатия даже, а что-то ещё более сложное. Сидит в четырёх стенах, представляешь? Я его навестила, так он меня уйти попросил. Ты, говорит, слишком эмоциональная, голова из-за этого болит и припадок может начаться…

— Вот так дела! — присвистнул я, не сдержавшись.

А Лия вдруг задержала дыхание, вытянула из сумочки платочек и, прикрыв им лицо, чихнула пять или даже шесть раз подряд.

— Извините…

— Будь здорова! — хором пожелали мы с Виктором.

Девушка смущённо улыбнулась, посмотрела на часики и заторопилась.

— Всё Петя, бежать пора — с Ингой условилась в кино сходить. А ты сюда заглядывай — Витя говорит, лучше места в городе не найти. Ещё увидимся!

— Увидимся, — эхом произнёс я, и мы разошлись.

Отыскать комендатуру особого труда не составило — всего-то и пришлось, что пару раз поинтересоваться дорогой у постовых. Притомился топать через половину города по солнцепёку, но тоже не слишком сильно. Не такие уж тут были расстояния, чтобы язык на плечо повесить. Если б налегке шагал, без чемодана, то и вовсе не устал бы.

Пока шёл, мысли нет-нет да и возвращались ко Льву. Из всей нашей ячейки с ним на почве взаимной тяги к чтению сошёлся теснее всего, потому и принял близко к сердцу неприятности товарища. У самого-то вроде всё налаживаться начало, а при одной мысли, что мог оказаться заперт в четырёх стенах, аж морозом по коже продрало.

Повышенная чувствительность к сверхэнергии — это лечится вообще или уже навсегда?

Подумалось, что я со своей ментальной сопротивляемостью вполне могу оказаться подходящим собеседником для Льва, решил при первой же возможности узнать, где его держат, вот только, когда эта самая возможность подвернётся, было совершенно непонятно.

По возвращении в комендатуру я первым делом отправился в общежитие и к своему немалому облегчению оказался заселён не в общую казарму, а в небольшую комнату. Две койки, две тумбочки, широкий шкаф, узкий стол. Удобства на этаже, баня с летним душем — во дворе.

Красота!

Заселился я первым, поэтому выбрал кровать и выложил документы на тумбочку рядом с ней, туда же бросил значок февральского союза молодёжи. Откинул крышку чемодана, достал банку зубного порошка и щётку, сходил в туалет.

Потом двинулся на вещевой склад. Непотраченные подъёмные в комнате, пусть та и запиралась на ключ, оставлять не стал, сунул в нагрудный карман рубашки; чемодан и пакет со старой одеждой задвинул под кровать.

На складе ожидал приятный сюрприз. Помимо серой кепи с длинным козырьком и панамы, нашивок, кожаного ремня, пары ботинок и двух комплектов летней формы — серовато-стальной городской и защитного цвета полевой, — мне вручили кусок мыла, полотенце, несколько наборов нижнего белья и носков, спортивное трико, майку и кеды. А потом одутловатый кладовщик сверился со списком и поразил до глубины души, выложив на прилавок помимо мотоциклетных очков, краг, танкового шлема и синего комбинезона, ещё и короткий плащ из толстой кожи, куда более тонкой выделки кожаные же штаны и яловые сапоги с материей на портянки.

— Это всё мне? — не сдержался я.

— Ну не мне же! Кто из нас мотоциклист?

Я в некотором обалдении собрал это богатство и потащил в общежитие. Точную стоимость экипировки назвать затруднялся, но нисколько не сомневался, что в обычном магазине за аналогичный набор пришлось бы выложить никак не меньше тысячи, а то и двух.

В комнате сразу бросил вещи на кровать, натянул сапоги с короткими голенищами и с облегчением убедился, что с размером кладовщик не напутал, те не жмут и не болтаются. Штаны тоже неприятных неожиданностей не преподнесли — были умеренно шире нужного в поясе и чуть короче требуемого, но особой роли это не играло.

Сверху я накинул кожаный плащ и пожалел об отсутствии ростового зеркала — вот бы посмотреть на себя со стороны!

До колен кожаные полы не доходили и движений не стесняли, разве что в плечах мотоциклетное одеяние оказалось шире нужного, ну а в остальном — хоть прямо сейчас беги фотографироваться, чтобы домой снимок послать.

Распахнулась дверь, и в комнату без стука вошёл нагруженный комплектом вроде моего румяный светловолосый парень — среднего роста, но крепкий, с круглым лицом и носом-картошкой.

— О! Так ты мой второй номер? — расплылся он в широкой улыбке, кинул вещи на свободную кровать и протянул руку. — Василь!

— Пётр, — представился я в ответ, пожал широкую ладонь и счёл нужным в свою очередь спросить: — Так это тебя возить придётся?

Уж не знаю, послышались мне снисходительные нотки до того или нет, но тут Василь рассмеялся совершенно искренне.

— Ага, меня!

Кожаного плаща пулемётчику не дали, выделили куртку короче и заметно проще, а остальной комплект урезали до очков и шлема.

Я начал раздеваться, собираясь убрать верхнюю одежду в шкаф, и тут румяная физиономия моего соседа по комнате как-то разом растеряла своё добродушное выражение.

— Ну хоть не пёс… — проворчал он и демонстративно кинул на свою тумбочку треугольный отрез зелёной ткани, которую повязывали в качестве галстука скауты.

Раньше я бы точно смолчал, а тут не удержался и в тон ему протянул:

— Ну хоть не легионер! — Подумал и добавил: — Главное, не реваншист…

Как видно, Василь любил «Правый легион» и монархистов не больше моего, поскольку тут же вновь протянул руку:

— И то верно! Сработаемся!

Я в этом так уж уверен не был, но на рукопожатие ответил. Мы разобрали вещи, начали возиться с шевронами и нашивками. В этом Василь понимал больше и помог определить правильные места, зато у меня в чемодане отыскалась катушка ниток и пара иголок. Пока пришил на шевроны букву «К», обозначавшую нашу принадлежность к курсантам, все пальцы себе исколол. Потом ещё и воротнички подшивать пришлось. Ладно хоть гимнастёрки с коротким рукавом, подворотничками всё и ограничилось.

— Так ты, значит, идейный, — спросил меня Василь, откусывая нитку.

— А ты будто нет?

— Скаутское движение — вне политики!

Я криво ухмыльнулся, но продолжить дискуссию помешала толчком распахнувшаяся дверь.

— Построение через пять минут, форма одежды спортивная!

Только обернулся, а в дверном проёме уже никого, лишь донеслась та же самая команда от следующей комнаты. Переглянулись с соседом, переоделись в трико и майки, зашнуровали кеды, спустились во двор.

Набралось нас в учебном отделении пятнадцать человек, десять парней и пять девушек. Последние на построение явились в обтягивающих купальниках и шароварах, вроде тех, что используют на некоторых снарядах спортивные гимнасты. Посмотреть было на что, но и своих будущих сослуживцев мужского пола я вниманием тоже не обделил. Сразу приметил детину, которого приложил комендант учебного центра, и парочку пролетариев, приехавших сюда со мной на одном грузовике. Больше знакомых лиц на глаза на попалось.

— Стройся!

Команда застала врасплох, но как-то изобразили подобие шеренги: мальчики отдельно, девочки отдельно, будто на уроке физкультуры.

Плотный и крепкий мужчина лет двадцати пяти, серую форму которого отмечали шевроны с единственной широкой нашивкой, оглядел нас и подсказал:

— По росту, оболтусы! — а когда после недолгой суеты его распоряжение оказалось исполнено, уже негромко бросил: — Равнясь! Смирно!

Выполнение этих команд тоже прошло не вполне гладко, но как-то справились, тогда послышалось долгожданное:

— Вольно!

Крепыш нас придирчиво оглядел и наконец-то представился.

— Я — командир учебного отделения, — он постучал пальцем по широкой поперечной нашивке на шевроне, прежде чем продолжить, — старшина Дыба. Это и фамилия, и образ действия по отношению к отстающим и нарушителям устава — зарубите себе на носу!

На крупном, покрытом мелкими серыми оспинами лице не отразилось ни тени улыбки, в строю промолчали.

— Мы в отдельном научном корпусе не приветствуем старорежимных порядков, поэтому обращайтесь ко мне «господин старшина». Ну а теперь что касается вас…

Подсознательно я ожидал требования рассчитаться на первый-второй, но вместо этого началась перекличка. Фамилия моего соседа по комнате оказалась Короста, больше из первой половины списка не запомнил никого. А вот меня запомнили, пожалуй, все. Просто старшина вдруг уточнил:

— Линь — это как рыба?

— Линь — это как трос, — поправил я его и, спохватившись, добавил: — Господин старшина…

Командир отделения мрачно глянул на меня и вновь уставился в листок, вроде бы даже озадаченно хмыкнул, прежде чем озвучить следующую фамилию:

— Фёдор Маленский!

— Здесь! — отозвался лохматый парень, хмурой физиономией и ломаным носом напоминавший скорее разбойника с большой дороги, нежели представителя одного из дворянских семейств.

Но очень уж фамилия характерная, тут не ошибёшься — точно из бывших. Не сам он, конечно, а предки. Сам-то уже после революции родился.

Пристальным взглядам сослуживцев Фёдор нисколько не смутился и продолжил смотреть на старшину, а тот не стал ничего спрашивать и перешёл к следующему из списка.

По завершению переклички началась разминка с поворотами корпуса, наклонами и прыжками, затем перешли к силовым упражнениям на брусьях и турнике.

После зарядки в распределительном центре мышцы у меня уже не ломило, семь раз подтянулся и двадцать раз отжался без особого труда. С остальным тоже особых сложностей не возникло, вспотел, но и только. Увы, на этом ничего не закончилось, и нас без промедления отправили на второй круг.

Кое-как выдюжил и на этот раз, но руки дрожали, а дыхание сбилось и пот лил уже ручьём, поэтому с выполнением очередной команды я непозволительно замешкался. На самом деле замешкался вовсе не я один, но для разговора по душам старшина выбрал почему-то именно меня.

Он присел рядом на корточки и участливо спросил:

— Устал?

Я кивнул.

— Больше не можешь?

Я помотал головой из стороны в сторону.

— Сочувствую, — вздохнул Дыба. — Но ты же совсем взрослый, усы растут, должен понимать, что для каждого человека своя шкура ближе к телу. У тебя недобор массы тела, и комиссар пообещал с меня шкуру спустить, если из тебя человека не сделаю. Может, ещё и спустит, но до того ты пожалеешь, что на свет родился. Бегом!

От крика зазвенело в ушах, я соскочил с песка и поспешил к турнику, Руки наотрез отказывались сгибаться, но каким-то запредельным усилием воли сумел подтянуть к перекладине подбородок должное количество раз. После отжиманий долго валялся на земле, а с брусьев упал, а не соскочил, но зато выполнил норму.

Третий подход оказался последним, дальше нам дали пять минут отдохнуть и погнали на кросс. Девушки бежали полтора километра, юноши три и под конец дистанции звенело в ушах, а глаза заливал горячий пот, уже почти не понимал, что происходит, просто механически переставлял ноги. И даже так прибежал в первой тройке, тут лёгкий вес сыграл в плюс, самым крепко сбитым курсантам пришлось куда как хуже. Ещё и жара…

Ладно хоть потом отправили в летний душ. Зашёл туда прямо в майке и трико — они в любом случае насквозь промокли от пота. Немного полегчало, но от посещения столовой не отказался лишь из желания напиться горячего чаю. А так бы даже на ужин не пошёл.

День выдался — насыщенней не придумаешь.

Подняли в шесть утра. Выспаться — выспался, но вот натруженные мышцы ныли просто жутко. Ещё и голени нестерпимо болели — не иначе после бега надкостница воспалилась. Пришлось пару минут разминать и массировать ноги, прежде чем пошли на убыль неприятные ощущения.

Василь тоже морщился и кривился, ещё и ругался вполголоса, а встреченные в коридоре сослуживцы, если и выглядели бодрее, то лишь на самую малость. Ну а когда пятнадцать минут спустя старшина выстроил нас на спортивной площадке и велел приступить к разминке, многие и вовсе застонали в голос. В том числе и я.

— Нам на занятия в училище надо! — возмутилась одна из девчонок и лишь после того, как получила локтем в бок от соседки, протараторила: — Господин старшина!

Дыба покачал головой.

— Занятия начинаются в восемь. Успеете! — Он заложил руки за спину и прошёлся перед строем. — И раз уж об этом зашла речь: в три часа пополудни построение перед корпусом. За каждые пять минут опоздания будет назначен дополнительный километр на вечерней пробежке. За прогул занятия в училище — утяжеление в пять килограмм. И это для всех остальных, для провинившихся припасены более интересные меры воздействия. А теперь не филоньте и хорошенько разогрейте мышцы. К выполнению приступить!

И мы приступили.

Старшина поначалу что-то подсказывал и показывал, кого-то даже тянул, а потом объявил:

— Не стоните! Сейчас вы закладываете фундамент своего будущего развития! На первоначальном этапе работы со сверхэнергией интенсивная физическая нагрузка способствует более высокому росту способностей, поскольку хилые дистрофические тельца просто не способны пропускать через себя должные потоки силы! Студенты обычно приходят к необходимости атлетических упражнений слишком поздно и упускают время, но вам это не грозит, вам ни о чём думать не надо! Отцы командиры уже обо всём подумали за вас! Ну-ка поднажали!

К чести старшины, он не только болтал языком, но и давал толковые советы, кому-то увеличивал нагрузку, а кому-то её уменьшал в зависимости от текущей физической формы. И кросс по окончанию занятия устраивать не стал, посмотрел на часы и отпустил. Вот это было просто здорово — иначе рисковали остаться без завтрака, а так успели и перекусить, и наскоро привести себя в порядок.

В училище выдвинулись одной компанией. Старшим Дыба назначил плечистого, но при этом слишком уж упитанного для спортсмена Бориса Остроуха. Тот воодушевился так, словно заполучил унтерские нашивки, но реальность мигом расставила всё по своим местам. Если мужская часть отделения приняла предложенные правила игры, по крайней мере, никто главенство старосты в открытую оспаривать не стал, то девчонки подобрались одна язвительней другой, и своими ехидными замечаниями вскоре довели бедного Борю до белого каления. Переспорить пятёрку барышень у него не вышло, а применять силу благоразумно не решился — иначе даже не представляю, во что бы в итоге вылилось это эпическое побоище.

Самым серьёзным камнем преткновения оказались планы на обратную дорогу. Если Борис сразу после окончанию занятий в училище намеревался повести всех обратно в расположение комендатуры, то девчонки полагали, что вполне успеют выкроить полчаса для похода по магазинам и вернуться к установленному командиром времени.

— Да отстань ты! Пристал, будто банный лист! — отмахнулась в итоге кудрявая Маша Медник, длинноногая и стройная. — Тоже мне большой начальник выискался!

— Да он просто выслужиться хочет! — подержала её русая Варвара Клин, в противовес заводиле — излишне упитанная, а потому казавшаяся ниже своего не столь уж и маленького роста.

— Боится, всыплет ему Дыба по первое число! — прямо заявила их черноволосая товарка, имени которой ещё не запомнил; она поправила косынку и показала старосте язык. — Трусишка — зайка серенький!

— Остроухий! — синхронно рассмеялись восточной наружности двойняшки, и бычью шею Бори залила красная краска, а после побагровело и лицо.

— Да вы! Да я…

Василь подтолкнул меня в бок, подмигнул и спросил:

— В какой магазин собрались-то, красавицы?

— Не твоё дело! — отшила моего соседа длинноногая Маша, но зёрна раздора упали на благодатную почву, и девчонки принялись спорить между собой, чтобы очень скоро разругаться в пух и прах.

Их единая коалиция распалась, и Боря воспрянул духом, но как по мне — рано радовался. За время занятий наряженные в одинаковые форменные рубашки и юбки до колен, а потому жаждавшие придать своей внешности хоть какой-то оттенок индивидуальности барышни точно сумеют договориться и вновь выступят единым фронтом, тогда их так легко будет не перессорить и не переспорить.

Сам я всё больше помалкивал. И вовсе не из-за синяка на скуле — он успел за ночь пожелтеть и поблекнуть, а потому в глаза особо уже не бросался. Просто вымотался на зарядке до ломоты во всём теле, да и в форме ощущал себя откровенно не в своей тарелке — по уму гимнастёрку и брюки следовало отдать на подгонку, а так хоть и затянул ремень, но сидели они на мне всё равно мешковато. Да и мысли в голове крутились одна мрачнее другой.

Подъёмные потратил, документы на льготное погашение кредита отправил, а уверенности, что хватит сил продержаться тут хотя бы месяц, — ни на грош. С нынешними нагрузками и надорваться недолго, а ведь мы ещё к работе со сверхэнергией и не приступали даже!

Что же тогда дальше будет?

Впустую подпирать стены в ожидании методиста в училище не пришлось. Показавшаяся типичным «синим чулком» тётенька уже пребывала на рабочем месте и сразу дала понять, сколь обманчивым может быть внешний вид. Нас мигом построили, опросили и принялись вызывать в кабинет одного за другим.

— Ей бы полком командовать. Кремень тётка! — заявил Василь, выйдя в коридор с перечнем дисциплин, отпечатанном на листе писчей бумаги.

— Вот именно! — встрепенулась черноволосая девчонка в неуставной косынке. — И почему старостой мальчика назначили? Почему не меня? Я бы смогла!

Борис покраснел — то ли из-за «мальчика», то ли по причине очередного посягательства на должность, но осадить спорщицу не успел.

— Оля, заходи! — поторопила брюнетку пухленькая Варя.

Староста шумно засопел и зло бросил:

— И что бы она смогла? Коровам хвосты крутить?

Зря он так — «деревенская» часть отделения встретила это заявление в штыки, начались взаимные оскорбления и упрёки, ладно хоть ещё почти сразу пришла моя очередь идти в кабинет, и не пришлось принимать участия в перебранке на стороне городских.

Сама процедура составления учебного плана оказалась предельно проста: получил список дисциплин, расписался в журнале, вышел за дверь. Позиций — всего ничего, у остальных перечни были куда обширней. То ли таким образом девятый виток сказался, то ли разгрузить график позволило наличие среднего образование.

Вводный курс теории управления сверхэнергией.

Практические занятия по достижению пиковой мощности и расширению временных рамок активности.

Практические занятия по управлению различными видами энергии.

Спецкурс для слушателей ОНКОР

Вхождение в резонанс (теория и практика).

Базовые принципы работы с фокусирующими устройствами.

Больше всего часов приходилось на практические занятия, а напротив двух последних пунктов и вовсе стояли прочерки. Как пояснила методист, расписание занятий по этим дисциплинам будет объявлено позже. Я поинтересовался заодно насчёт тетрадей и письменных принадлежностей, но мне посоветовали не забивать себе голову всякой ерундой.

— С твоим набором дисциплин, ты скоро совсем писать разучишься! — объявила тётка и велела звать следующего курсанта.

К этому времени перепалка уже утихла, но определённое напряжение ощущалось, и в аудитории, где читали вводный курс, наше отделение расселось по расколовшему его на два лагеря принципу «деревенские-городские». Никак не затронуло это разделение лишь девушек, те уже щебетали друг с другом, будто ни в чём ни бывало.

Впрочем, почти сразу стало не до внутренних разногласий и нам — следом начали подходить другие учащиеся. Их состав отнюдь не был однороден: очевидно, на базе училища помимо собственных абитуриентов проходили обучение и слушатели сторонних курсов вроде нашего.

В глазах немедленно зарябило от разнотонных гимнастёрок и кителей, фуражек, кепи и панам, а кроме вполне объяснимого деления на девочек и мальчиков наметилось ещё и расслоение собравшихся на штатских с нагрудными значками училища и курсантов, щеголявших кокардами, шевронами, петлицами, погонами и нарукавными нашивками с эмблемами родов войск и номеров школ. Больше всего набралось представителей пограничной службы и будущих жандармов железнодорожного корпуса, да и наше отделение оказалось далеко не самой малочисленной из групп.

Сидим, присматриваемся к соседям и в особенности к чужим девчонкам, ждём драки. Я — так уж точно. Насмотрелся на митингах, как на пустом месте заварушки начинаются, а тут аудиторию под завязку набили молодыми людьми, которые заранее друг друга не любят просто из-за того, что не тот значок на груди или гимнастёрка неправильного цвета и фасона.

К счастью, прежде чем кто-либо успел неудачно пошутить и получить за это в нос, явился припозднившийся лектор. Шум притих было, но похмельного вида дядечка, растрёпанный и заспанный, встав за кафедру, первым делом принялся наполнять стакан водой, и шепотки возобновились с новой силой.

— Хмм… — Лектор прочистил горло, и немедленно заложило уши, словно резко изменилось атмосферное давление. Все мигом заткнулись, разговоры как отрезало.

Преподаватель без всякой спешки утолил жажду, а потом начал вещать нам о спирали, витках и зависимости способностей от точки входа в резонанс. Время от времени дядечка брал мел и писал на доске формулы, но ничего нового из них я не почерпнул, поскольку именно на этих моментах акцентировал внимание посетивший распределительный центр профессор. А два раза одно и то же мне повторять не нужно: и соображаю неплохо, и на память не жалуюсь.

Другие слушатели тоже откровенно скучали: кто-то ничего не понимал в расчётах из-за недостатка образования, кто-то всё это уже знал.

Я стянул со вспотевшей головы кепи и принялся обмахивать ей раскрасневшееся из-за духоты лицо, но очень скоро вернул головной убор обратно и стал слушать куда внимательней прежнего.

— Не стоит забывать, что на способности влияют не только витки, но и румбы! — Лектор потёр лоб и вздохнул. — Румбы — не самое подходящее определение, но за неимением лучшего… — Он снова вздохнул, взял кусок мела и размашистым движением нарисовал посреди доски круг.

То ли подвела дрожащая рука, то ли изначально собирался вывести виток, но окружность получилась разомкнутой. Преподаватель разделил её надвое горизонтальной линией и принялся делать на нижней дуге засечки румбов. У первого нарисовал единицу, последний пометил числом «шестнадцать».

— Южная дуга называется растущей, на этом отрезке идёт увеличение интенсивности излучения. — Он отвлёкся от рисунка и спросил: — Кто скажет почему?

Взметнулось сразу несколько рук, а потом девица из первого ряда поднялась и протараторила:

— Увеличение происходит за счёт одновременного приближения и к Эпицентру, и к восточному лучу с наиболее мощным потоком сверхэнергии! В северной дуге интенсивность находится на максимальном для витка уровне, поскольку приближение к Эпицентру компенсируется движением к западному лучу, где наблюдается минимальная концентрация силы…

Лектор кивнул и принялся размечать румбы верхней части витка. И, если крайний он просто обозначил числом «тридцать два», то семнадцатый ещё и очертил со всех сторон.

— Семнадцатый румб. Идеальный вариант, позволяющий наиболее полно раскрыть потенциал витка, который складывается из двух составляющих: выхода энергии за единицу времени или же мощности и длительности резонанса.

На доске появилась формула «П = М + Р»

— Продолжительность пребывания в резонансе различна для всех витков и неуклонно снижается по мере продвижения к Эпицентру. При этом потенциально способны выйти на это время, лишь те, кто прошёл инициацию на южной дуге, а также в семнадцатом румбе, который открывает дугу северную. Это объясняют тем, что именно на границе семнадцатого румба достигается пиковое значение интенсивности излучения. Если человеку требуется дополнительное время для инициации, значит, он не обладает должной чувствительностью и длительность его резонанса будет ограничена тем сильнее, чем большее количество румбов он успел проехать.

Я невольно приуныл. Уже успел смириться с тем, что мой виток далеко не самый выдающийся, так тут ещё новые ограничения нарисовались! Невольно себя ущербным ощутил.

Тридцать второй румб, что б его!

Наверное, я бы совсем скис, но из задумчивости вывело новое заявление лектора.

— Но и у повышенной чувствительности есть обратная сторона медали! Инициация на северной дуге, где наблюдается наибольший уровень излучения, открывает доступ к выходу предельного для витка количества энергии в единицу времени. Соответственно, на первых румбах мы имеем предельную длительность резонанса при заниженной мощности, а на последних ситуация меняется на противоположную. Пик витка достигается в золотом семнадцатом румбе.

И для наглядности лектор его даже заштриховал, а после поднял руку, призывая слушателей к тишине.

— Конкретные значения смотрите в справочных таблицах! — заявил он в ответ на выкрикнутый кем-то вопрос. — Учитесь работать с источниками, это никогда лишним не будет!

— Ну хоть примерно? — крикнул всё тот же слушатель, набравшись смелости или же наглости.

— На восьмом витке потолок первого румба девяносто одна лошадиная сила против ста семнадцати на пике, а время нахождения в резонансе понижается к концу северной дуги примерно в два раза, — пояснил преподаватель, не став устраивать выволочку наглецу. — Но куда важнее тот факт, что сразу после инициации мощность оператора достигает самое большее четверти от предельного значения, а с резонансом всё и того сложнее. Но резонанс — это отдельная тема. А вот если не начать развивать способности, если не достигнуть пика и не закрепиться на нём, неминуемо последует деградация, а затем и полная потеря умения оперировать сверхсилой!

На этой минорной ноте лекция и закончилась, нас погнали на практические занятия — генерировать энергию на силовых установках вроде той, которой проверяли уровень способностей сразу после инициации.

Инструктор оглядел наше отделение без всякого интереса, вздохнул и нехотя снизошёл до пояснений:

— Тренировки направлены на достижение максимальной пиковой нагрузки и выносливости.

Никто ничего не понял, а Оля и вовсе спросила:

— А есть разница?

Совсем ещё молодой преподаватель даже закатил глаза.

— Это как рывок штанги на предельный вес и переноска тяжестей на расстояние. Так понятней? Сначала жмёте изо всех сил, потом просто давите из себя энергию в неспешном режиме, кто сколько сможет. В зачёт на разряд идёт выработка за час непрерывной работы, но вам бы пятнадцать минут продержаться для начала.

Надо сказать, инструктор на наш счёт нисколько не заблуждался. Лучший результат отделения составил одиннадцать минут, а меня и вовсе хватило только на девять. И то взмок, хоть одежду отжимай, пот ручьём катился.

И, если с выдачей максимальной пиковой нагрузки всё было ясно с самого начала, то совет «давить энергию в неспешном режиме» оказался, судя по всему, завуалированной издёвкой. Стоило лишь самую малость ослабить контроль, и стремительный водоворот силы попросту рассеивался. Лично мне никак не получалось давить вполсилы: энергетический поток в этом случае прерывался и вращение шло вразнос, тогда шибало разрядом так, что становились дыбом волосы.

В итоге к концу занятия едва стоял на ногах, да и не я один, вымотались решительно все. Успехами сослуживцев интересоваться не стал, поскольку подавляющее большинство в отделении прошли инициацию на восьмом витке, сам же особыми успехами похвастаться не мог. Пиковый выход болтался в районе десяти киловатт, а в обычном режиме выдавал и того меньше; до предела уровня в шестьдесят лошадиных сил было ещё пахать и пахать.

Но это не страшно — в плане мощности гарантированно сумею раскрыть весь потенциал витка. С резонансом, жаль, нехорошо получилось…

Занятие с недолгими перерывами на отдых длилось полтора часа, а отпустили нас чуть раньше звонка, что позволило оккупировать буфет, прежде чем туда набежали учащиеся других групп. Впрочем, тратилась на газированную воду с сиропом только «городская» часть отделения и примкнувшие к нам девчонки, а «деревенские» предпочли напиться из-под крана. Кто-то у них проехался насчёт «городских штучек», а остальные подхватили. Одно слово — чудаки!

— Это что же получается, — шумно выдохнул Василь, осушив второй кряду стакан газировки, — мы им электричество производим на занятиях и с нас ещё и деньги за это берут?

— Не с нас, а с корпуса! — поправила его пухлощёкая Варя.

— Да ерунда какая-то! — продолжил возмущаться мой сосед по комнате. — Что это за уроки такие? Хоть бы показали, как шаровую молнию сотворить или сигарету взглядом зажечь!

— Ты разве куришь?

— Да сам принцип важен!

Разгореться спору помешал звонок. Староста велел сворачиваться и повёл нас на второе теоретическое занятие во всё ту же аудиторию, где за кафедрой читал газету прежний лектор. Теперь его щёки порозовели, а глаза приобрели неестественный блеск; не иначе за прошедшее время успел пропустить стаканчик-другой. Если дело было, разумеется, в пагубной тяге к алкоголю, мог и просто немного вздремнуть.

Когда аудиторию заполонили слушатели, лектор посмотрел на часы и хрустнул костяшками сцепленных пальцев.

— Ну-с, пожалуй, приступим! — Он оглядел собравшихся и повысил голос. — Тема этого занятия: «Техника безопасности при работе со сверхэнергией». Так вот техника безопасности для вас предельно проста и может быть выражена одной фразой: «не работайте со сверхэнергией»! Этим вы избавите от множества проблем и окружающих, и самих себя.

В аудитории поднялся ропот, но преподаватель этого, казалось, даже не заметил.

— Если пожертвовать доступностью и лаконичностью, главное правило техники безопасности можно сформулировать следующим образом, — продолжил он, — «не касайтесь сверхэнергии никогда и нигде за исключением занятий под присмотром инструктора в специально предназначенных для этого местах».

Волнение понемногу пошло на убыль, и лектор кивнул, будто бы соглашаясь с собственными мыслями.

— Кое-кто может решить, что к нему это правило не относится. Что он ещё немного потренируется и уж тогда всё пройдёт как по маслу, никто не пострадает. А кто-то и думать не станет, пустит в ход способности сразу, как только сможет. И в том, и в другом случае итог будет печален в своей закономерности. — Преподаватель вновь кивнул. — Не стану впустую сотрясать воздух, расписывая все опасности и подводные камни. Дурак не поймёт, глупец не поверит, а умному будет достаточно того, что любое несанкционированное использование сверхсилы поставит вас вне закона. Любое оное действо вне зависимости от мотивов и намерений затронет положение о благонадёжности.

Я читал этот раздел закона и знал, что преподаватель и не думает сгущать краски, но прониклись прозвучавшим заявлением определённо не все. Дядечка уловил это и печально улыбнулся.

— До тех, кто уверен, что его не поймают, мне при всём желании не достучаться. Обращусь к прагматикам, которые полагают, будто слишком ценны для общества. Действительно — к проступкам талантов принято относиться снисходительно. Им многое прощают. Но вы — не они. Не таланты. Этот факт станет очевиден каждому, кто хоть на минутку задумается о том, каким образом попал в эту аудиторию. Поверьте, вы не столь ценны, чтобы государство не извлекло выгоды из вашего наказания.

Раздались возмущённые выкрики, но на этот раз преподаватель оказался не склонен игнорировать нарушение порядка и хлопнул в ладоши.

— Тишина, пожалуйста! — потребовал он, словно за миг до того в аудитории и не воцарилось гробовое молчание.

Очень уж неприятным звоном отозвался в голове хлопок, будто ладонями по ушам получил. Да и соседей перекосило, точно не на мне одном преподаватель свои таланты задействовал. Да и с чего бы меня выделять? Сидел, молчал…

— Что касается того, почему вас не взялись сходу учить созданию энергетических конструкции, — продолжил удовлетворённый реакцией собравшихся лектор, — то здесь всё предельно просто. Во-первых, после инициации чрезвычайно важно в кратчайшие сроки достичь пика румба. Если запустить этот процесс, он может затянуться на долгие годы, застопориться или вовсе пойти вспять, и вместо развития получится постепенная деградация способностей. Ресурсы организма ограничены, вы не можете разбрасываться, желая получить всё и сразу. Второй момент не менее важен. Это рефлексы. Создание простейших конструкций очень быстро становится рефлекторным, небольшое усилие воли и — вуаля!

Над раскрытой правой ладонью преподавателя заискрился крохотный энергетический сгусток шаровой молнии, а над левой заплясал столь же миниатюрный огонёк.

— Почему бы и не выучиться такому, а? Можно барышням пыль в глаза пускать и на спички тратить не придётся! — Лектор развеял шаровую молнию, вынул из кармана портсигар и кинул его на кафедру, открыл, достал папиросу, прикурил от трепетавшего в воздухе огонька. — Это просто, уверяю вас! Выучиться таким фокусам по силам каждому из здесь присутствующих. Практикуйтесь и через неделю или две будете исполнять что-нибудь подобное с закрытыми глазами по щелчку пальцев. В этом и заключается проблема.

Все кругом молчали в ожидании продолжения, и лектор наших чаяний не разочаровал. Он затянулся, выпустил к потолку длинную струю дыма и поднял руку с папиросой, демонстрируя её нам.

— Потом вы переключитесь на другие фокусы, а об этом вспомните через несколько месяцев, когда у вас попросят огоньку. Рефлексы остались, а вот силёнок прибавилось, да и технику начали ставить. Лёгкое усилие воли и — пуф!

Кисть лектора окуталась пламенем, вмиг прогоревшая папироса осыпалась невесомым пеплом.

— В результате у человека вместо лица стейк средней прожарки, а у вас большие проблемы из-за возникновения у компетентных органов сомнений в вашей благонадёжности. А ещё веселее бывает, когда начинают упражняться в сотворении шаровых молний…

Слушатели в первых рядах напряглись, но преподаватель от демонстрации воздержался и принялся стряхивать пепел с рукава пиджака.

— Может возникнуть вопрос, что это за компетентные органы такие, которых заинтересует столь возмутительное нарушение законности? Где на этих орлов можно взглянуть? О, нет ничего проще! Они уже среди нас! — И балабол с кривой усмешкой указал на отделение курсантов комендатуры ОНКОР.

Доброжелателей в аудитории мне и моим сослуживцам этот жест прибавил просто несказанно…

Остаток лекции взгляды на нас кидали один выразительней другого, но драки не случилось. Стоило только прозвенеть звонку, и слушатели гурьбой повалили на выход, желая успеть посетить буфет или уборную. Перемены были короткими, а расписание насыщенным, никто не хотел тратить время попусту. Да и слушатели сторонних курсов, в пику местным учащимся считавшие нас своими, в стороне бы точно не остались. И не останутся, случись потасовка по окончанию занятий.

Я сверился с полученным от методиста листком и к радости своей обнаружил, что на сегодня могу быть свободен. Из всего отделения полное среднее образование оказалось лишь у меня и Фёдора Маленского — тот был, как разузнал Василь, незаконнорожденным отпрыском богатого помещика и учился у домашних преподавателей вместе со сводными братьями и сёстрами.

— Без нас никуда не уходите! — в безапелляционной манере заявил Борис Остроух.

Длинный и сутулый Федя глянул на старосту сверху вниз и потопал прочь, на ходу доставая кисет. Я тоже собрался проигнорировать запрет, но вовремя сообразил, что в расположении меня не ждёт ничего кроме придирок и муштры, а в училище точно есть библиотека, вот на её поиски и отправился. И — нашёл.

В читальном зале оказалось не протолкнуться от юношей и девушек в форме связистов — армейских и отдельного корпуса, — помимо уставных эмблем почти все они щеголяли значками, судя по которым подавляющее большинство присутствующих прошло инициацию на третьем витке; двоек и четвёрок было существенно меньше.

Я попросил выдать справочник с упомянутыми лектором сравнительными таблицами и попытаться оценить сильные и слабые стороны своей стартовой позиции в искусстве управления сверхсилой. К первым с очень большой натяжкой получилось отнести возможность выдать максимальную для витка мощность в шестьдесят лошадиных сил, к слабым — всё остальное. В частности, для моего румба время предельного нахождения в резонансе снижалось по сравнению с возможным почти вдвое. Вроде бы разница в тридцать семь секунд погоды не делает, да только за счёт неё совокупный выход силы падал примерно в семь раз.

Вот тебе и резонанс, вот тебе и прирост сверхэнергии в геометрической прогрессии…

В расположение вернулись аккурат к обеду. Из-за усталости и жары особого аппетита не было, порцию я оставил недоеденной, зато выдул несколько дополнительных стаканов компота, благо их выдавали без счёта.

После построения началось время самоподготовки. Василь засел делать задание по алгебре, я написал письмо домой. И маме обещал с этим не тянуть, и соскучиться успел. Уже жалел даже, что не внял папиному совету и не устроился на нормальную работу.

Ну да чего теперь-то…

Отправкой корреспонденции в комендатуре заведовал специальный клерк, ему я и сдал незапечатанный конверт с посланием и плату за марки. Отослать письмо должны были после соблюдения всех необходимых процедур уже завтра.

Почему не сходил на почту сам? Нет, вовсе не поленился идти куда-то по жаре, просто отлучаться из расположения строго-настрого запретил старшина. Проверять, какое наказание предусмотрено за уход в самоволку, нисколько не хотелось, да и на контрольно-пропускном пункте в любом случае завернули бы обратно.

Стоило вернуться в комнату, и Василь сообщил, что меня вызвали в автохозяйство, пришлось переодеваться в комбинезон и тащиться принимать мотоцикл. Тот был уже с пробегом, ладно хоть механик не бросил на произвол судьбы и показал что и как. В итоге провозился с техникой почти до шести.

Ну а в шесть началось второе занятие физкультуры или, как назвал его старшина, «подкачка». У меня от одного этого слова заломило то, что ещё по какому-то недоразумению не болело, не ныло и не тянуло. И дурные предчувствия оправдались целиком и полностью: к турнику и брусьям добавились упражнения с гантелями, гирями и штангой.

— А дабы придать вам дополнительную мотивацию, — начал разглагольствовать заложивший руки за спину Дыба, пока мы разминались, — следующую неделю старостой будет лидер той команды, которая победит в общем зачёте кросса!

Как видно, разделение на деревенских и городских от старшины не укрылось, на этом он и решил сыграть.

— Первая неделя ещё не прошла! — напомнил Боря Остроух, которому из-за тучности бег давался весьма и весьма нелегко. — Меня только сегодня назначили!

— Вот и посмотрим, чего ты стоишь! — ухмыльнулся в ответ Дыба.

— А почему только мальчики могут быть старостами? — возмутилась длинноногая Маша. — А чем мы хуже?

— Никто никого не хуже! У нас полное равенство полов! — заявил в ответ старшина. — Участвуйте на общих основаниях, буду только рад!

Барышень это предложение не вдохновило, не вызвалась ни одна. Да я бы и сам взял самоотвод, но моё мнение на этот счёт никого не интересовало.

— Первая команда: Борис, Василь, Пётр, Илья и Сергей!

Илья Полушка и Сергей Клевец были теми самыми пролетарского вида пареньками, с которыми меня сюда привезли; помимо них горожан представляли нынешний староста и мой сосед по комнате, ну и я.

— Вторая команда: Фёдор, Матвей, Казимир, Михаил и Прохор.

Деревенских возглавил долговязый Федя Маленский, который не без труда, но всё же переспорил Матвея Пахоту — парнягу здорового и, как мне показалось, совсем не глупого, но слишком уж прямолинейного.

Силы обеих команд показались мне примерно равными: длинноногий и поджарый Федя, равно как и жилистый Прохор вчера прибежали первыми, зато в противовес им бугай Матвей и задумчивый Миша финишировали в числе последних. Да и смурной крепыш Казимир Мышек, с лица которого не сходила кривая ухмылка, тоже никак себя особо не проявил. У городских же лучший результат принадлежал мне, наш староста приплёлся третьим с конца, а вот остальные пусть звёзд с неба и не хватали, но и не плелись в числе отстающих. При сложившемся раскладе мы вполне могли победить.

— Может возникнуть соблазн не напрягаться и придержать силы для кросса, — продолжил старшина, выдав нам одну из своих наиболее впечатляющих улыбок. — Так вот: если кто-то не выполнит все упражнения, то получит на забеге дополнительный вес. И не кривитесь так, по сравнению с армией у вас условия курортные, будто на воды для поправки здоровья прибыли! Там инструктора могут себе позволить отбраковать откровенный мусор, а вас уже отфильтровали, остаётся работать с тем, что есть! Хотите — не хотите, придётся расти над собой!

«Расти над собой» оказалось весьма и весьма непросто. Откровенно говоря — просто-напросто тяжело. В прямом смысле этого слова: без проблем я выполнил только два первых круга, на третьем уже скрипел зубами и рвал мышцы, толкая от груди штангу в положении лёжа или поднимая пудовую гантель, но и так не сумел выполнить ни одно из этих упражнений должное количество раз. И ни разочарование товарищей по команде, ни презрительные взгляды противников повлиять на ситуацию уже не могли. Резервы моего организма подошли к концу.

— Ну ты и слабак! — зло выдал Боря, когда я окончательно сдался и улёгся на землю.

Мне было на его мнение плевать с высокой колокольни. Голова кружилась, и я просто пялился в небо и ни о чём не думал. Ни облачка уже который день, ну что за напасть…

Но настоящая напасть ждала впереди.

— Правильный стимул не нацелен на причинение вреда, правильный стимул побуждает человека стать лучше! — объявил старшина и кинул рядом со мной лязгнувший металлом кожаный ранец. — Вот ты, Линь, у нас кто? Ты у нас второй номер пулемётного расчёта и получаешь за это пять рублей доплаты. А что входит в обязанности второго номера? Правильно, подносить первому номеру боекомплект. Здесь девять килограмм — ровно три снаряженных диска к РПД. Стройся!

Рык заставил подняться с земли и ухватиться за ручку ранца, поднять, удержать на весу. После штанги он показался не таким уж и тяжёлым, но, когда продел руки в лямки и под присмотром Дыбы подтянул ремни, от первоначального оптимизма не осталось и следа.

Нет, при ходьбе груз на горбе нисколько не мешал, но вот бежать с ним три километра нисколько не хотелось. Чёрт! Да мне и налегке никакого желания бежать не было! Еле стою после этой драной подкачки!

— Итак, ориентируемся на общее время! — объявил старшина. — У какой команды оно окажется меньше, та и победит! На старт! Внимание! Марш!

Ну и побежали. Кто-то припустил со всех ног, кто-то начал кросс без лишней спешки, не желая выдохнуться в самом начале дистанции и плестись с черепашьей скоростью основную её часть.

Продержаться в привычном для себя темпе я сумел от силы километр и ещё примерно половину этого расстояния бежал почти с обычной своей скоростью, но уже переставляя ноги через силу. Ну а потом стало совсем невмоготу. Всё навалилось разом: дыхание сбилось, сердце начало заходиться в бешеном стуке, придавил к земле злосчастный ранец. Да ещё его ремни ослабли и груз стал на каждом шаге ощутимо похлопывать по хребту. Засаднило ссаженные плечи, пришлось ухватить и натянуть лямки, но тогда стало не так сподручно работать руками. Ещё и голова кружилась, а подошвы врезались в утоптанную до каменной твёрдости землю с такой силой, что, казалось, должны были погрузиться в неё на десяток сантиметров как минимум.

И я понял — больше не могу. Нет, могу. Вполне способен пробежать в таком темпе ещё метров пятьсот, а потом упаду и уже не поднимусь. И не будет никакого второго дыхания, слишком высока оказалась нагрузка. И тогда я начал понемногу замедляться и сдавать позиции, смещаясь в хвост растянувшейся вереницы курсантов.

К началу третьего километра я прочно обосновался на последней позиции, но зато не упал без сил и всерьёз рассчитывал добежать до финиша. Именно добежать, а не доковылять или приползти.

Жутко ныли ноги и горели огнём лёгкие, ещё сильнее болела спина и плечи. Пот тёк уже просто ручьём, а последний километр всё тянулся и тянулся. Прямо передо мной маячила спина Матвея — здоровенного деревенского детины с пудовыми кулаками, слишком массивного, чтобы быть хорошим или даже просто посредственным бегуном на длинные дистанции. А ещё метрах в тридцати трусил Борис Остроух — тоже стайер не из лучших. И я замыкающим. Но это ненадолго.

Ускорился я уже перед самой финишной прямой. Натянул ремни ранца так, чтобы он не молотил по спине, и бросил все силы без остатка на финальный рывок. Пусть недолгие занятия лёгкой атлетикой и не особо сказались на физической форме, но уж теорию зазубрить успел и не сжигал выносливость попусту в заранее обречённой на неудачу попытке оказаться не хуже всех во время забега, а начал рвать жилы только в самом конце.

Пошатывавшегося Матвея обошёл как стоячего и всерьёз вознамерился обогнать не только старосту, но и кого-нибудь ещё, вот только на финальной стометровке начали наращивать темп почти все и сокращалось отставание чрезвычайно медленно. Я и Бориса-то настиг только у самого финиша. Что-то азартно вопили успевшие пробежать свои полтора километра девчонки и подбадривали отстающих товарищи по команде, я же никого не слушал, переставлял ноги, рвался вперёд. В ушах звенело, в голове стучала кровь, лёгкие горели огнём, но выдержал, на последних метрах слегка вырвался вперёд и даже не упал на землю, а побежал, побежал, побежал, быстро теряя скорость.

Там скинул с плеч опостылевший рюкзак, согнулся, упёрся руками в колени и принялся хватать разинутым ртом воздух, радуясь уже просто тому, что можно больше не напрягаться.

Хотя нет, вру. Ничему я не радовался. Просто пытался отдышаться.

Не дали.

Подошёл староста, сходу рявкнул:

— Ты что творишь, Линь? Совсем охренел?!

— А что такое? — хрипло выдохнул я в ответ.

Думал, лидер нашей команды поставит в вину результат, серьёзно уступающий вчерашнему, и не угадал.

— Ты мне дорогу на финише перекрыл! — заголосил Борис. — Я из-за тебя худшее время показал!

Результаты состязаний оказались предельно очевидны, и теряющий главенствующее положение в отделении Остроух не нашёл ничего лучше, чем выместить своё раздражение на мне. А, быть может, слишком близко принял к сердцу финишный рывок, вот и прицепился.

— Да брось… — примирительно начал было я, но оказался немедленно перебит.

— Брось? Дистрофик, ты совсем дурак? Так я мигом из тебя дерьмо выбью!

Послышались смешки, и я не сдержался, зло выдал:

— Угомонись, толстожопый!

Замаха не видел и среагировать на него не успел, мясистый кулак угодил по губам, голова мотнулась, и я рухнул навзничь.

Хлоп! — и уже лежу на спине, в глазах мелькают звёзды, во рту стоит металлический привкус крови, а тело переполняет ватная слабость. И подниматься не хочется, а надо…

— Что ты сказал? — с угрозой спросил Борис. — Ну-ка повтори!

Поднимаясь, я прихватил полпригоршни земли, песка и пыли, выпрямился, сплюнул кровью.

— А ты не слышал? Разве Тугоух твоя фамилия?

Девчонки прыснули от смеха, рассмеялись пацаны. Побагровевший Борис широко размахнулся, и я метнул ему в лицо пригоршню песка, а следом со всего маху выкинул перед собой ногу, метя противнику в пах.

Запорошенные глаза помешали старосте заметить это движение, он пропустил пинок, охнул и согнулся, зажимая руками отбитые гениталии. А я, замешкался, не зная, как поступить дальше.

Раньше было всё просто — урони противника или сбей ему дыхалку и беги к своим, но тут не было своих и бежать тоже было некуда. А упущу время — и меня превратят в отбивную, в этом сомневаться не приходилось.

Я кинул взгляд на тяжеленный ранец и уже потянулся к нему, когда раздался рык слишком увлёкшегося подведением итогов забега старшины.

— Отставить!

Я замер на месте, а вот Борис наконец сумел разогнуться и проморгаться, он горел жаждой мести и ринулся в атаку. Церемониться с ним Дыба не стал, играючи повалил на землю, затем ухватил под руку, поднял и отдал новую команду:

— Отделение, стройся! — Нас старшина оставил вне шеренги и принялся сокрушаться. — Позор! Какой позор! Куда катится этот мир? Здоровенный детина не может отправить в нокаут задохлика, который в полтора легче его! Это насколько криворуким нужно быть, чтобы так опростоволоситься?

Послышались смешки, Борис побагровел и упёрся взглядом в землю.

— Разговорчики в строю! — прикрикнул старшина на курсантов и перевёл взгляд уже на меня. — Ну а ты, Линь, что творишь? Ты же боксёр и борец, где тебя учили так драться, скажи?

Всеобщее внимание переключилось с бывшего старосты на «борца и боксёра» в моём лице, почувствовал себя неловко.

— Ну и чего ты молчишь? Стыдно пред товарищами? Отвечай уже!

Опытом драк я был обязан преимущественно митингам, так об этом и сказал.

Дыба только головой покачал. Потом махнул рукой.

— Ладно! Теперь что касается этого инцидента… Все живы и не была задействована сверхсила — это хорошо. На лицо вопиющее нарушение устава — это плохо. — Старшина оглядел нас с Борисом, потом перевёл взгляд на шеренгу курсантов. — Применение в ситуации, подобной этой, сверхспособностей разом опустит вашу благонадёжность до отрицательных величин. Это объективный факт. Чем это чревато? Уж поверьте — ничем хорошим.

Не знаю, кто именно позволил себе слишком откровенно улыбнуться, главное Дыба этого не упустил, заложил руки за спину и начал прохаживаться перед строем.

— Думаете, слишком важны, чтобы вас подвергли серьёзному наказанию? А вас и не накажут, вас используют. Не так важно, каким именно образом: в качестве подопытного кролика или лабораторной крысы, но пользу обществу вы принесёте, а вот понравится ли это вам — большой вопрос. То же самое касается и тех, кто не сможет соответствовать высоким стандартам отдельного научного корпуса! Завалите обучение, не осилите курс общеобразовательных дисциплин, не вытянете физическую подготовку — отчислят из комендатуры, а следующее место службы будет несравненно хуже. Уж поверьте на слово.

Наверное, поверили не все, поскольку старшина счёл нужным напомнить:

— Вы все подписали типовой контракт. На ближайшие пять лет вы стали собственность корпуса. И ничего уже с этим поделать нельзя. Отстающих бросят на съедение умникам из лабораторий, для которых живого человека препарировать, всё равно что мне высморкаться! — Дыба встал напротив женской части отделения и усмехнулся. — Теперь что касается барышень. Вступать в интимные отношения им не возбраняется, как с представителями корпуса, так и с молодыми и даже не очень молодыми людьми, не имеющими к нему никакого отношения.

Девушки покраснели, одна сильнее другой.

— Вступать в отношения можно, а вот залетать, прежде чем способности будут развиты до пика румба, я вам настоятельно не рекомендую. Беременность является прямым противопоказанием к управлению сверхэнергией, а к моменту родов все текущие достижения будут безвозвратно потеряны.

— Может, оно и к лучшему? — произнесла длинноногая Маша достаточно громко, чтобы её услышали не только соседки.

— Ребёнок будет изъят и помещён в интернат. Мать лишится всех полученных после инициации льгот, а отца обяжут выплачивать компенсацию за порчу оператора, а также наравне с матерью участвовать в содержании отпрыска. И не сомневайтесь — в таких случаях отцов находят всегда.

Воцарилась гнетущая тишина, затем Оля с нескрываемым возмущением спросила:

— А это вообще законно, господин старшина?

— Перед подписанием контрактов не сочтите за труд их прочитать! Это долго и сложно, но результат того стоит, — заявил старшина и уставился на злобно сопевшего и кидавшего на меня исподтишка лютые взгляды Бориса. — Как уже говорил, наказание должно идти человеку на пользу и заставлять его делать то, что он в силу своей ограниченности делать не хочет. Курсант Остроух следующую неделю после отбоя будет драить уборные и думать, как так получилось, что сумел продержаться в старостах только один день. Потом поделится своими выводами и, если они меня не удовлетворят, одной неделей дело не ограничится!

Боря втянул голову в плечи и промолчал.

— Ну? — рыкнул Дыба.

— Так точно, господин старшина! Будет исполнено! — чуть ли не выкрикнул в ответ наш бывший староста.

Тогда пришла моя очередь.

— Курсант Линь…

— Господин старшина, это не он начал! — выкрикнул кто-то из девчонок, но реплика эта действия не возымела.

— Курсант Линь, — продолжил Дыба, — завтра не будет протирать штаны в библиотеке училища, а по окончанию занятий вернётся в расположение. Я ночь спать не буду, но подыщу для него достойное занятие. Отделение, разойдись! Остроух, Маленский останьтесь.

Все поспешили в летний душ, я вручил старшине ранец и поплёлся вслед за остальными. Опухли, кровили и болели разбитые губы, меня покачивало и не хотелось даже думать о том, какое наказание подберёт завтра Дыба.

В голове как заевшая пластинка крутилось одно и то же:

«Раньше так часто ещё никогда по лицу не получал, раньше…»

Девчонки избавились от шаровар и ополаскивались под струями в одних купальниках, но любоваться их ножками не было никакого желания. Дождался своей очереди, постоял немного под тёплой водой, оттёр от крови майку, насухо отжал её и трико, потащился в комнату.

На ужин, несмотря на уговоры Василя, не пошёл. Лежал на кровати в сгустившихся сумерках и пытался мысленно воссоздать образ Инги. Прежде делал это сотни раз, а теперь ничего не вышло. Какие-то размытые черты в памяти всплывали и не более того.

Лёву, Аркашу и даже Лию и сейчас видел, будто наяву. Только закрою глаза, сосредоточусь и как живые стоят. А Инга — нет.

Расстроился по этому поводу жутко, даже голова заболела.

Потом уснул.

Утром думал — не встану.

Болело абсолютно всё: отваливались плечи, горела ссаженная ремнями ранца кожа, ломило поясницу, ныло меж лопаток, едва ворочались натруженные ноги и руки, о прессе и говорить не приходилось. Каждое движение давалось с трудом, с кровати — сполз.

Василь старательно делал вид, будто ему всё нипочём, но выглядел откровенно бледно и двигался куда скованней обычного, а его округлое лицо заметно осунулось, да и весь румянец пропал неведомо куда.

Но деваться было некуда — я потянулся немного, выругался через стиснутые зубы и поплёлся в уборную. Навстречу попался Боря Остроух, он топал будто носорог посреди коридора, и пришлось посторониться, не желая провоцировать новый конфликт.

В туалете чистила зубы парочка пролетариев, на меня они поглядели с крайним неодобрением.

— Ну ты, Петя, вчера нас и подвёл! — не преминул высказать претензию Илья Полушка, который был чуть выше и самую малость крупнее товарища.

— Пробежал бы нормально, мы бы деревенских на раз-два сделали! — поддакнул Серёжа Клевец, череп которого казался слегка приплюснутым, а затылок заметно выдавался назад.

— Корову, что ли, проиграли? — огрызнулся я. — Охота за этого толстожопого жилы рвать?

Пацаны переглянулись, и Сергей спросил:

— Думаешь, барчук лучше?

И вот тут мне возразить оказалось нечего. По результатам забега старостой оказался назначен Фёдор Маленский, и ничего хорошего отделению новое назначение наверняка не сулило. Хотя, положа руку на сердце, я просто испытывал по отношению к нему вполне понятное предубеждение. Вот уж действительно — барчук.

Сбежать не удалось.

Рассчитывал отвести Матвея на площадку и потихоньку улизнуть, только ничего из этого не вышло.

— Встань в строй! — коротко бросил тренер, глянул на моего сослуживца и кивнул. — Да, фактура подходящая.

— А ты кто… — договорить курсант не успел.

Мастер как-то небрежно и совсем несильно пнул здоровяка под колено, и тот рухнул, будто подрубленное дерево. Тут же вскочил и попытался облапить обидчика, но на этот раз полетел кубарем, и я даже успел разобрать проведённый приём. Повторить бы не смог, а узнать — узнал.

В два спокойных шага тренер очутился рядом с Матвеем и не позволил ему подняться, просто положив ладонь на плечо. Громила напрягся так, что на шее вздулись жилы, но ничего этим не добился и был вынужден опуститься на песок.

— Ну что, Александр, — обратился после этого мастер к самому возрастному бойцу из присутствовавших на площадке. — Хотел личного ученика? Получи и распишись!

Но указал он вовсе не на Матвея, указал он на меня.

— А как же учёба? — промямлил я, и Александр немедленно хлопнул по спине своей широченной ладонью.

— Расслабься, боец! У вашего отделения занятия по рукопашному бою со следующего понедельника начинаются, хоть немного тебя подтянуть успею. Бегом переодеваться!

Был Александр невысоким, но, в отличие от худощавого мастера, очень плотным, крепким и широкоплечим, со сбитыми костяшками кулаков. И хоть загорелое лицо так и лучилось дружелюбием, выбивал он из соперников дух ровно с такой же приветливой улыбкой. Уж я-то знал это наверняка, поскольку выхватывал от него на прошлой неделе не раз и не два.

Спорить как-то сразу расхотелось, да ничего бы это не изменило, побежал в комнату за комбинезоном.

Возвращался я на спортивную площадку с тяжёлым сердцем, но всё оказалось далеко не так плохо, как представлялось поначалу. Теперь я не был манекеном для отработки приёмов, теперь я был личным учеником, и меня не били, а учили. Хотя и били, конечно, тоже. И ещё валяли в процессе объяснения каких-то базовых принципов.

— Нет никаких правил, — вещал между делом Александр. — Это не бокс, не вольная борьба и не джиу-джитсу. Удары ногами и руками, броски и захваты — тут разрешено всё, главное — результат. Не сумеешь отправить противника в нокаут — умрёшь. — Он перехватил мой недоверчивый взгляд. — Подумай сам! Наши соперники — люди со сверхспособностями. Наглые, самоуверенные и зачастую пьяные. Но это не делает их преступниками. Таких утихомиривают, не калеча и не убивая. А не успеешь скрутить — тебя приложат сверхсилой так, что мало не покажется. И уже ничего не сможешь им противопоставить, большинство из студентов куда талантливей и мощнее тебя.

— А в драке смогу? — спросил я, тяжело отдуваясь.

— Они не бойцы! — уверил меня новоявленный наставник. — Их не натаскивают на немедленное применение сверхэнергии, упор в учебных программах делается в первую очередь на максимальную отдачу. Обычно всегда есть несколько секунд, главное только их не упустить.

И Александр показал, как именно стоит поступить, чтобы заведомо уложиться в эти самые «несколько секунд». Для большей наглядности показал на мне самом. Чуть песку не наелся…

По окончании занятий подошёл мастер, поинтересовался мнением обо мне.

— Падать неплохо обучен, — заявил Александр и пожал плечами. — Ну а остальное с нуля ставить придётся.

— Возьмёшься?

— Возьмусь.

И вот я даже не знал, радоваться мне такому вердикту или огорчаться…

Неделя промелькнула подобно унёсшейся в небо сигнальной ракете. Раз! — и вот уже она где-то далеко и высоко, а потом и вовсе пропала, погасла. Но легко не было, вымотался — жутко. Две тренировки в день, одна из которых непременно с хитрым подвывертом, а другая просто на износ, а ещё — муторные лекции и опостылевшие практические занятия в училище, обучение рукопашному бою и выезд на полигон. Слишком много всего, чтобы просто перевести дух. А хотелось бы…

При этом не могу сказать, будто всё было так уж беспросветно плохо. К концу второй недели худо-бедно втянулся в навязанный ритм, а забитые мышцы хоть и болели ничуть не меньше прежнего, окрепли достаточно, чтобы бегать кросс с утяжелением не каждый раз, а лишь через день. С развитием сверхспособностей дела обстояли тоже не так уж скверно. Понемногу увеличивал и пиковую мощность, и время работы на средних оборотах, а потолок накопления энергии для одномоментного выплеска и вовсе подрос с десяти до пятнадцати секунд. И даже с фокусировкой наметился кое-какой прогресс; медленный — только-только работать начал с обручем на пять очков, тогда как остальные уже осваивали семёрки и восьмёрки, но без подсказки сержанта, подозреваю, не достиг бы и этого.

Ну да — молотить кулаками доски я не бросил, просто подошёл к отработке этой техники более обстоятельно. Наобум больше не действовал, а всякий раз перед тренировкой усаживался на песок и старался не просто расслабиться, но погрузиться в лёгкое подобие транса, ощутить тепло и разогнать его по телу, сделать организм более открытым и восприимчивым к сверхсиле.

Получалось это не лучшим образом, поскольку медитациями сроду не увлекался, но со временем стал куда яснее ощущать присутствие энергии, что позволило упорядочить её движение внутри организма, будто перед сложным акробатическим трюком мышцы разогревал и связки тянул. А помимо этого избавлялся от подспудного стремления выплеснуть с помощью ударов агрессию, не находившую иного выхода.

Увы, причин для злости и раздражения имелось предостаточно — если большинство курсантов не лезли в чужие дела, то Боря и Казимир вечно к кому-нибудь цеплялись. Чаще всего — ко мне. До прямых оскорблений и нападок дело не доходило, но и быть объектом низкопробных шуточек тоже приятного мало.

Собака лает, караван идёт? Ну да, ну да. Только тем себя и успокаивал.

В общем, во вторник я долго сидел на песке со скрещенными ногами и пытался обрести внутреннее равновесие, прежде чем подняться и врезать кулаком по доске, пестревшей побуревшими за ночь пятнышками моей крови.

Было больно. И второй раз, и третий — тоже.

Но я всё чётче и чётче ощущал волну прокатывавшейся по руке энергии, и очередной удар отозвался сухим хрустом. И хрустнули не мои костяшки, хрустнула доска. Пусть сломать её и не вышло, да только и я не получил ровным счётом никаких повреждений. Даже не ощутил самого столкновения с преградой, только упругое сопротивление дерева.

Не могу сказать, будто этот фокус стал получаться всякий раз, когда пытался его продемонстрировать, но подвижки в этом направлении наблюдались несомненные, да и выплески силы вовне начал контролировать на каком-то интуитивном уровне куда лучше прежнего.

На полигоне дела тоже обстояли вполне себе неплохо. Теперь нашей тройке не просто поручали стрелять по мишеням, а стрелять учили. Подмечали ошибки с удержанием оружия и прицеливанием, подсказывали какие-то неочевидные на первый взгляд вещи: поправки на дистанцию и ветер, упреждение при стрельбе по движущейся цели, определение расстояния и прочее, прочее, прочее. Мне, помимо собственного оружия и ручного пулемёта, пришлось осваивать ещё и винтовку, пусть и факультативно.

Но больше всего положительных эмоций доставляли, конечно, заезды по холмам. Там я всякий раз поддавал газу, вынуждая Варю обхватывать меня и прижиматься грудью. Это было… приятно.

В субботу впервые отработали стрельбу из пулемёта на ходу. Во время заезда я высадил девушку на её персональной стрелковой позиции, и покатил с Василем в люльке к ровному участку дороги, где он и попытался на скорости поразить установленные вдоль обочин мишени; в какие-то даже попал.

За время выездов мы успели загореть едва ли не до черноты, да ещё всякий раз покрывались рыжеватой пылью с ног до головы, ладно хоть была возможность отмыться под душем. Увы, в субботу вернулись непосредственно к заходу в баню, шуточки по поводу нашего внешнего вида так и посыпались.

— Засуха — луж нет, вот свиньи в пыли и валяются! — с неприятным злым хохотком заявил Казимир, пожёвывая травинку, и Василь разом закаменел, стиснул кулаки.

Но уже миг спустя мой сосед расслабился, стал обычным самим собой, даже над шуткой посмеялся. Скауты — они такие, эмоциям выхода не дают.

В бане отмывались долго и со всем усердием, а потом нас вновь разминали старшекурсники медицинского училища. Вышли блаженно-расслабленными, а уж когда Дыба выдернул из строя Казимира и препоручил его двум сурового вида дядькам с нарукавными повязками дежурных, настроение и вовсе сделалось лучше некуда.

До объяснения старшина не снизошёл, но и разойтись не позволил.

— С сегодняшнего дня должность старосты упраздняется. Исполняющим обязанности заместителя командира отделения с присвоением звания ефрейтора назначается Фёдор Маленский. Разойдись!

Боря в приливе энтузиазма принялся хлопать новоявленного «замка» по спине, Маша Медник и вовсе без малейшего стеснения бросилась тому на шею, но её реакция как раз была вполне объяснима — не раз видел, как они под ручку прогуливались. Подошли с поздравлениями и Михаил с Прохором. Эти особой радости не выказывали, просто дежурно пожали свежеиспечённому ефрейтору руку.

Приятели-пролетарии только хмыкнули и потопали к нашему корпусу, вслед за ними потянулись девчонки. Ну и мы с Василем тоже задерживаться у бани не стали. Но если я был просто разочарован случившимся, то сосед по комнате аж зубами от бешенства скрипел, желваки на скулах так и гуляли.

Я решил отвлечь его и спросил:

— А что Казимир натворил, как думаешь?

Василь досадливо отмахнулся.

— Да в окно женского отделения подглядывал. И на той неделе, и сегодня. Ну и доигрался. Попался кому-то на глаза, теперь без увольнения останется.

Столь поразительная осведомлённость моего соседа могла иметь лишь одно объяснение, но я придержал свои догадки при себе. Да Василь определённо и сам уже сообразил, что сболтнул лишнего, в комнате он надолго не задержался, сразу ушёл за водой и, вопреки обыкновению, отсутствовал никак не меньше пятнадцати минут. Я даже беспокоиться на его счёт начал, но обошлось. Вернувшись, Василь выставил чайник на подоконник и криво усмехнулся.

— Ну всё, понеслась звезда по кочкам!

— Ты о чём это? — опешил я.

— Талон на усиленное питание деревенские выиграли? Выиграли. А Маленский никого сегодня на чаепитие звать не стал и заперся в комнате с Машкой. Боря стоит — дверь подпирает, чтобы им миловаться не мешали.

— Во дела!

Мой сосед кивнул и прищёлкнул пальцами.

— Да, слушай! Оля очередную истерику закатила, её двойняшки валерьянкой отпаивают, а Варя одна сидит. Может, позовём? Всё же в одной мотоциклетной команде…

Я даже сомневаться не стал и махнул рукой.

— Зови! — А когда Василь вышел, положил ладонь на выпуклый бок чайника и принялся нагревать воду.

Последнее время никаких сложностей эта процедура уже не вызывала, даже концентрироваться больше не требовалось. Контролировал краем сознания бег энергии и думал о том, что за эти две недели так и не разобрался, кто из сослуживцев чем дышит, кто чем живёт.

Только ли по субботам Казимир подглядывал в окно женского отделения? Дала Машка Феде сегодня впервые или просто раньше эти отношения не выставлялись напоказ? По какой причине истерит Ольга? Для каких надобностей настойка корня валерианы Фае и Рае?

Ничего этого я не знал, но особо даже не сомневался, что знает Василь. Знает и, надо понимать, при необходимости шепнёт Дыбе или кому-нибудь ещё.

И обо мне шепнёт? А почему нет? Я — что, какой-то особенный? Вовсе нет. Возникнет нужда, расскажет и обо мне. Скауты — они такие. Никогда скаутам не доверял.

С другой стороны — мы, вроде, неплохо сошлись.

Повалил пар, я отмерил в чайник заварки, а только вернул крышку на место, и распахнулась дверь. Варя и не подумала принарядиться, пришла в гости в простом халатике.

— У вас взаправду шоколадные конфеты есть? — спросила она прямо с порога.

— И печенье, — подтвердил я, но девчонка меня не услышала, запустила руку в бумажный кулёк, избавила конфету от фантика и целиком сунула её в рот.

— «Мишка на севере» — мои любимые! — неразборчиво пробормотала она. — Вкуснотища!

Василь прикрыл дверь и спросил:

— И чего не купишь? Неужели все подъёмные спустить успела?

Варя сцапала вторую конфету и покачала головой.

— Деньги есть, — сообщила она. — Только где их тратить? Я города не знаю. Вышла в прошлое воскресенье — прогулялась по соседним улицам, и обратно. А в округе ни одной кондитерской нет, только бакалейные лавки и булочные.

— А при комендатуре магазин? — уточнил я.

— Там всё втридорога! — заявила Варя, округлив глаза. — Если только талоны отоваривать.

— Хочешь — завтра покажем тебе город, — предложил вдруг Василь. — Только у меня в час встреча назначена. А вот первую половину дня — в твоём распоряжении. Ты как, Петя?

Обтекаемой формулировкой «встреча» мой сосед обозначил свидание с продавщицей табачной лавки, но я раскрывать его хитрость не стал и кивнул.

— До двух свободен как ветер. Потом тоже встреча.

— Да неужели? — удивился Василь. — Серьёзно?

— С земляком в шахматы поиграть условился, — пояснил я, наполнил жестяную кружку чаем и протянул её девушке. — Держи, мы из одной попьём.

— Давай сначала ты, потом я, — предложил Василь.

На удивление сладкого не хотелось, и я решил пить чай вприкуску с овсяным печеньем. Но только сделал глоток и чуть не подавился из-за неожиданного вопроса.

— Петя, а почему ты никогда не смотришь на того, с кем разговариваешь? — спросила вдруг Варя.

Я озадаченно заморгал.

— А я не смотрю?

— Так и есть, — подтвердил Василь. — Либо смотришь мимо, либо куда-то ещё.

Захотелось снять очки и протереть линзы, чтобы выиграть время, но очков у меня больше не было, и я пожал плечами.

— Не знаю даже. Наверное, кажется невежливым пялиться.

Варя подула на чай, сделала осторожный глоток и покачала головой.

— Невежливо не смотреть на собеседника.

Я решил быть вежливым и посмотрел на неё. Девичьи щёки уже не казались столь вызывающе пухлыми, как две недели назад, а нос не торчал кнопкой, начали проявляться черты лица.

— Так лучше?

— Гораздо, — подтвердила Варвара и спросила: — Я ещё конфету съем?

— Да хоть весь кулёк! — великодушно разрешил я, не став встречаться с ней взглядом.

Вежливость — вежливостью, но прямой взгляд человеку в глаза вызывал у меня… дискомфорт, и я вовсе не был уверен, что всему виной излишняя застенчивость или болезненная стеснительность. А даже если и так — плевать!

— А в какое время выходить собираетесь?

— Сразу после завтрака, — подсказал Василь, принимая у меня вновь наполненную чаем кружку. — Так ты с нами?

— Да, конечно! И какие у вас планы?

Посидели — поговорили, к себе Варя ушла лишь перед самым отбоем.

«Так я книгу никогда не дочитаю», — подумал я, прежде чем провалиться в сон. Но это была не самая последняя мысль. Напоследок вспомнил об Инге.

Быть может, получится увидеть её завтра?

Прихватили меня на пропускном пункте при попытке проскользнуть на территорию комендатуры.

Ну да — до того я сначала пробирался через лес, а потом бежал глухими окраинными задворками, не решаясь ни обратиться за помощью к полицейским, ни попытаться остановить выехавших на ночное патрулирование коллег.

У первых рассказ подвыпившего молодого человека, перепачканного в крови, наверняка бы вызвал известного рода скептицизм, а что касается вторых… Я просто боялся нарваться на соучастников террористов, планировавших расстрел парохода. Умом понимал, что вероятность такого развития событий чрезвычайно низка, но вот не шла из головы сцена, увиденная в кино и всё тут. Рванул прямиком в расположение.

Вот на контрольно-пропускном пункте и тормознули караульные. С загулявшими курсантами разговор был короткий, а куковать до утра в камере нисколько не хотелось, выложил сержанту свой единственный козырь.

— Вызовите капитана Городца!

Пока бежал, всё хорошенько обдумал, но только теперь осознал, сколь жалко и нелепо прозвучало требование поднять посреди ночи с постели капитана. Протрезвел, не иначе…

Рядовые хохотнули, начальник караула тоже не потрудился скрыть скептическую ухмылку.

— Вот прямо капитана, серьёзно?

Я ничего объяснять не стал, только поднял руку и покрутил ладонью, полностью оттереть кровь с которой так и не сумел. Сержант враз стал собранным и серьёзным, вытянул меня в круг света, отбрасываемого фонарём, окинул цепким взглядом.

— Ну смотри, курсант, не та сегодня ночь, чтобы шутки шутить, — предупредил он.

Ничего отвечать я не стал, а один из бойцов вдруг негромко сказал:

— Едут.

Я оглянулся и увидел фары катившего на выезд автомобиля. Шлагбаум моментально ушёл вверх, но сержант вышел на середину дороги и поднял руку, призывая водителя остановиться. Легковой вездеход со сложенной по случаю хорошей погоды крышей резко затормозил, и послышался раздражённый рык:

— Ну что ещё?!

Начальник караула рысцой приблизился, что-то сказал и указал на меня, а следом махнул рукой, требуя подойти. Я подбежал.

— Что у тебя? — потребовал объяснений капитан Городец, чья скуластая физиономия казалась ещё раздражённей обычного, а припухшие глаза и вовсе превратились в две злобные щелочки. — Только в двух словах, нет времени!

Я уложился в одно. Просто связал выезд среди ночи с несостоявшимся покушением на студентов и сказал:

— Броневик.

Капитан глянул резко и остро, ничуть не сонно, и скомандовал:

— В машину!

А стоило только мне выполнить распоряжение, автомобиль сдал назад и отъехал в сторону, освободив проезд.

— Рассказывай! — потребовал Городец.

Я без утайки вывалил на собеседника приключившуюся со мной историю, а капитан не стал ничего спрашивать и уточнять, лишь забрал нож и взмахом руки подозвал сержанта.

— Курсанта в допросную. И предупреди своих, чтоб никому о нём ни полслова. — Потом буркнул мне: — Шевелись!

Ну, я и пошёл, а уже с крыльца комендатуры, увидел, как от автохозяйства на выезд промчались сразу три броневика и мотоцикл, на люльке которого был установлен не ручной пулемёт, а куда более солидное на вид оружие. Что-то сейчас будет…

Остаток дня ничем примечательным не запомнился — только и разговоров было, что о болезненных ощущениях от шоковых разрядов. Морщились и потирали поражённые места даже Василь и Варя, которые, подобно мне, прошли инициацию на девятом витке, что уж говорить об остальных! Насколько помнил из сравнительных таблиц, их сопротивляемость энергетическим повреждениям должна была находиться в диапазоне от сорока шести до пятидесяти восьми процентов. А мне — нормально.

После времени, отведённого на самоподготовку, нам битый час втолковывали, как отличить настоящий пропуск на передвижение по Новинску от поддельного, рассказывали о выцветающих чернилах и советовали не просто сличать фотокарточку с внешностью владельца документа, но и принимать во внимание время, прошедшее с момента фотосъёмки.

Если человек выглядит, как на снимке двухлетней давности, так же одет и так же подстрижен — это подозрительно. У военных следовало сравнивать знаки различия и награды, у женщин — украшения. Помимо этого, в тексте пропусков преднамеренно совершались опечатки, а в зависимости от месяца и числа использовались чернила разного цвета — правда, такими подробностями нам голову забивать не стали, пообещав ввести в курс дела уже по мере надобности.

На вечерней тренировке снова бегали на водохранилище, только на этот раз компанию старшине составил незнакомый младший сержант, оказавшийся инструктором по плаванью. Просто поплескаться не вышло — пришлось отрабатывать кроль, в котором был не силён.

После ужина я как обычно в компании Вари и Василя сел пить чай, мы подчистую смолотили остатки печенья и сыра, заодно открыли банку сардин. Ну а после меня разморило, отрабатывать удары по доскам снова не пошёл, а неугомонная парочка отправилась на вечерний моцион. Возвращения соседа не дождался — уснул.

Вырубленный электрическим разрядом Казимир распластался на земле, не подавая признаков жизни, и я растерялся, застыл на месте соляным столбом.

Инструктор вмиг оказался рядом, нащупал пульс и рявкнул:

— Ефрейтор, бегом в медсанчасть!

Федя даже не попытался никому это задание перепоручить, до того оказался ошеломлён случившимся, и сорвался с места, будто ужаленный. Сержант оглядел сгрудившихся вокруг курсантов и рыкнул:

— Вернуться к занятиям! — А после мимолётной заминки предупредил: — Шокеры не активировать!

Он выдернул из моей руки дубинку и оттянул заляпанную грязью пломбу, желая убедиться в её сохранности. Пробурчал что-то неразборчивое себе под нос и двинулся навстречу бежавшим к площадке медбратьям.

— Забирайте его!

Казимир к этому времени уже очнулся и даже начал ворочаться, его переложили на носилки и зафиксировали парой ремней. У меня тогда от сердца немного отлегло. Вроде, обошлось…

Остаток тренировки просидел на скамейке. На меня косились, но с обвинениями никто не лез, даже Федя с Борей. Они точно в случайность не поверили, но предпочли отмолчаться.

Дальше инструктор поручил мне отнести дубинки на склад, а вот испорченную не доверил, придержал её у себя и сдал кладовщику с рук на руки.

— Гляньте, Михаил Дмитриевич, — попросил он, рассказав о происшествии. — Придётся объяснительную писать, без официального заключения не обойтись.

Прапорщик обтёр рукоять дубинки ветошью, цокнул языком.

— Да что тут смотреть? Уронили в лужу, а тут щель, внутрь вода попала, ещё и грязь набилась, вот и перемкнуло контакты. Случайное совпадение погодных условий и криворукости курсантов.

— Заключение дадите?

— И охота только тебе эту бумажную волокиту разводить? Да это вообще не моё дело! Создавайте комиссию, назначайте ответственных…

Кладовщику определённо не хотелось копаться в потрохах трансформатора, но порадоваться такому его настрою я толком даже не успел.

— Так её чистить теперь или сразу на списание? — спросил сержант, и Михаил Дмитриевич явственно поскучнел.

— Ладно, гляну, — пообещал он без всякого воодушевления и попросил: — Мальца оставь, с ним заключение передам.

Александр Малыш глянул сверху вниз.

— Отсюда — сразу ко мне. Понял?

Я молча кивнул, но тут же поправился.

— Так точно!

— Иди-иди, Сашка! — отпустил сержанта кладовщик. — Никуда он не денется.

После прапорщик внимательно изучил пломбу, затем отложил увеличительное стекло и нацепил на переносицу пенсне.

— Ну-с, посмотрим.

Когда кусачки перекусили проволоку, по спине побежал холодок, и я понял, что осуществлённый мною план на деле далеко не столь идеален, каким представлялся поначалу. И ведь назад уже ничего не отыграть…

Грязи под крышкой оказалось не так уж и много, Михаил Дмитриевич взял щёточку и неожиданно уверенными движениями для человека, весь день напролёт дующего пиво, вычистил её на бумажный лист. Затем сунул внутрь пинцет и выудил комочек скомканной золотинки, оплавленный и вроде бы даже обгоревший.

— Знаешь, что это? — обратился он ко мне.

— Какой-то мусор? — высказал я очевидное в этой ситуации предположение.

— Мусор у тебя в голове, курсант, — сварливо заявил прапорщик. — А это свидетельство постороннего вмешательства в конструкцию трансформатора. Случайно фольга внутрь попасть никак не могла.

— Но почему…

— По кочану и по капусте! — отрезал Михаил Дмитриевич. — За старого пня, из ума выжившего, держишь?

— Никак нет, господин прапорщик! — вырвалось у меня.

Кладовщик какое-то время буравил недобрым взглядом, затем снял пенсне, поморщился и помассировал виски.

— Убить хотел?

Я ни в чём сознаваться не стал, но и в отказ не пошёл, лишь напомнил:

— На полной мощности трансформатор выдаёт напряжение, не опасное для жизни!

Прапорщик хватил себя ладонью по лбу.

— Чему вас только в школе, бестолочей, учат?! Формулу общего сопротивления при параллельном подключении двух резисторов не помнишь? Тут не просто на рабочую мощность разряд поставлен был, тут он на десять процентов максимальный уровень превысил! А между максимальным и летальным разница не столь уж и велика!

Я судорожно сглотнул.

— В целом, мыслил ты в правильном направлении, но вот исполнение… — Михаил Дмитриевич приложился к кружке с пивом и привычно поморщился: — Моча тёплая…

Иногда у меня случаются озарения — будто лампочка в голове включается. Вот и сейчас в один миг осознал: если кладовщик изложит своё мнение на бумаге, поверят ему, а не мне, и столь серьёзный инцидент на тормозах уже не спустят. Бесполезно запираться будет, накажут по всей строгости.

Спина разом промокла от пота, но ещё имелся шанс предотвратить разоблачение. Я ухватил кружку прапорщика и попытался применить знания, полученные на уроках физики: что-то такое крутилось в голове насчёт энтропии и рассеивания энергии.

Нагреть объект — просто. Не легко, а именно — просто. Нужно лишь передать должное количество джоулей, что для человека со сверхспособностями привычно и понятно. Другое дело — процесс охлаждения! Тут энергию надо забрать.

Как? И куда её потом деть? Принять в себя и поджариться? Нейтрализовать каким-то образом? Просто вытянуть и выбросить в пространство?

Первого я не хотел, второго не умел, остановился на последнем варианте. Процесс этот оказался не из простых, потребовалось не просто влить сверхсилу в кружку, но и связать там ею тепловую энергию жидкости, а после выдавить вовне. И всё это — с тщательнейшим контролем израсходованных джоулей.

Куда там ударам кулаком по доске! Натуральная хирургическая операция!

Справиться помог шок, не иначе. По крайней мере, обошёлся без долгой медитации и пиво в кусок льда не превратил. Сначала от напитка начала подниматься лёгкая дымка, затем стеклянные бока кружки запотели, а стоило только проявиться изморози, и я разжал пальцы.

— Так лучше? — хрипло спросил у кладовщика, растирая друг о друга озябшие ладони.

Тот с некоторой даже опаской взялся за ручку, сделал глоток и одобрительно крякнул, а потом выставил на стол пятилитровый бидон.

— Осилишь?

Можно подумать, у меня был выбор!

— Легко! — самоуверенно заявил я и, вот уж воистину удивительное дело — справиться с охлаждением такого объёма оказалось несравненно проще.

Но проще лишь в том плане, что тут я особо не опасался переборщить и мог работать на пике своих способностей. Не приходилось осторожничать, наоборот — жал, жал и жал, прогонял через себя в бидон сверхсилу и выталкивал её дальше вместе со связанной тепловой энергией пива, пока на поверхности не стали появляться тоненькие льдинки.

— Ну вот! — широко улыбнулся я и едва не сверзился с табурета из-за головокружения. Пришлось даже ухватиться за край стола, иначе бы удержать равновесие не вышло. И тело стало каким-то ватным, и сознание поплыло.

Ну вот с чего бы это? На тренажёрах в училище куда интенсивней работал — и ничего. Тут же пива на глазок всего литров пять, а охладил его от силы градусов на двадцать. Итого четыреста двадцать килоджоулей потратил самое большее. При моей нынешней мощности как раз двадцать-тридцать секунд работы. Или что-то не так сделал?

Прапорщик заглянул в бидон и озадаченно хмыкнул, затем долил пива в свою кружку и наполнил ещё одну, которую вытащил из шкафа. Её передвинул мне.

— Выпей-ка, — сказал он, закрыл ёмкость жестяной крышкой и убрал её под стол.

Во рту пересохло, но я всё же напомнил:

— Курсантам нельзя!

— Вздор! Пей!

Спорить не было сил, я ухватил запотевшую кружку и поднёс её ко рту, каким-то чудом не расплескав при этом содержимое на стол. Сделал глоток, и от ледяного напитка сразу заломило зубы. И нет — в бидоне оказалось не пиво, Михаил Дмитриевич предпочитал ему ржаной квас.

Вот уж бы никогда не подумал. Выглядит-то сущим пропойцей!

Я осушил кружку одним махом, и по телу разлилась живительная прохлада, разом отступила дурнота и прояснилось сознание.

— Значится, так… — строго глянул на меня кладовщик. — На первый раз закрою на твои художества глаза, но выкинешь ещё что-нибудь подобное и внушением уже не отделаешься. Усёк?

— Так точно.

Прапорщик достал отпечатанный на жёлтой бумаге бланк, заполнил его, поставил подпись, шлёпнул печать.

— Всё, проваливай! И завтра чтоб без опозданий — начнём с манекеном работать!

Я забрал справку и поспешил на выход, едва не сорвавшись на бег. Выскочил на улицу, присмотрелся к неровному почерку и с облегчением перевёл дух.

На утреннем построении обошлось без неожиданностей, а сразу после команды «разойдись» подгрёб Фёдор Маленский.

— Ты где вчера пропадал? Я тебя искал, на спортивной площадке никого не было.

— А что такое? — выразил я удивление, воздержавшись от какого-либо ответа. — Зачем искал?

Федя перестал сутулиться и враз оказался выше меня, глянул сверху вниз, неприятно скривился, но, как ни странно, выволочки устраивать не стал, лишь коротко бросил:

— Не важно уже, — и отошёл.

Боря Остроух последовал за ним, во всеуслышание объявив:

— Да этот задохлик наверняка опять в библиотеке штаны просиживал! Точно тебе говорю!

Я с облегчением перевёл дух. Не из-за того, что не был заподозрен в самовольном оставлении части, просто Федя меня пугал. Так-то ничего особенного — высокий, нарочито-сутулый, длиннорукий, а на деле какой-то очень уж жёсткий. Чувствовалась в нём внутренняя сила, не сказать — порода, хоть этого слова не любил и не терпел. И старше он, такое впечатление, остальных; серьёзней — так уж точно.

После завтрака все начали готовиться к выходу в город, я же переоделся и поплёлся на спортивную площадку. Там, несмотря на неурочное время, уже отрабатывал сложные связки ударов Матвей Пахота. Двигался громила на удивление технично, будто занимался боевыми искусствами с раннего детства, а не ломал носы в сшибках на кулачках, разве что изредка допускал ошибки и выбивался из заданного ритма.

— Ну дела! — невольно присвистнул я, поражённый увиденным.

Так увлёкся, что даже пропустил приближение сержанта. Тот подошёл со спины и усмехнулся.

— Гипноз и технология двадцать пятого кадра творят чудеса, но бойцу помимо рефлексов требуется ещё и хорошая физическая база.

Я уже успел выяснить, что «двадцать пятым кадром» именовалась вклейка нужных изображений в киноплёнку, и вздохнул.

— У меня нет ни того ни другого, а гипноз и вовсе не воспринимаю.

— Это всего лишь эксперимент, и неизвестно, чем всё обернётся в итоге. Традиционные тренировки надёжней, — покачал головой Александр Малыш и потребовал: — Разминайся!

— Хорошо бы сегодня без синяков обойтись, — многозначительно заметил я, начав вращать плечами.

Сержант только ухмыльнулся в ответ и отошёл.

Что в итоге порадовало — шестом он сегодня вооружаться не стал, что огорчило — на смену злосчастной палке пришёл традиционный самурайский меч с длинной рукоятью для двуручного хвата и небольшой круглой гардой — по счастью, деревянный.

— Зачем это? — невольно поёжился я, когда макет со свистом рассёк воздух.

— Врага надо знать в лицо! — объявил наставник. — Война с Нихоном неизбежна, и хорошо если обойдётся малой кровью. Пусть узкоглазые и не обладают нашей научной базой, собственный вторичный источник сверхэнергии, культ личного могущества и богатая традиция боевых искусств делают их чрезвычайно опасными противниками.

— Войну выиграют танки и аэропланы!

— Тебя это мало утешит, когда получишь мечом по голове!

Возразить на это было нечем, да ничего возражения и не изменили бы, сержант уже кинул меч мне.

— Бокен имеет баланс боевого оружия, — сообщил он и потребовал. — Атакуй!

На шаге вперёд я резко рубанул макетом сверху вниз, метя по голове, и ожидаемо удар цели не достиг. Сержант качнулся навстречу, вскинул руки и зажал деревянный клинок меж ладоней, а затем ловким движением меня обезоружил.

— Понял? — уточнил он.

Я покачал головой, вновь принял бокен и повторил замах, затем ещё и ещё, а потом потерявший терпение наставник перевёл обучение в куда менее приятную, но несравненно более эффективную плоскость. Взял и рубанул деревяшкой меня самого.

Бил Александр далеко не в полную силу, не сказать — нарочито медленно, только это и позволило уклониться. Тут же последовал новый замах, его я непроизвольно блокировал предплечьем и снова отступил, а потом решился и повторил движение наставника, перехватив клинок ладонями. Удержать — удержал, выдернуть из рук не сумел.

Сержант отступил и кивнул.

— Не так уж и плохо. Сам скажешь, что сделал неправильно, или подсказать?

— Меч не выдернул?

— Нет, это дело техники. Увернулся — молодец, а вот стандартный блок опытный боец пробьёт, и останешься без руки.

— Я задействовал сверхсилу!

— И твой противник тоже задействует, пропустит её через клинок. В итоге останутся сталь и рука. Результат вполне предсказуем, не так ли?

Я невольно поёжился и кивнул. Ну а потом то ловил меч ладонями, то уклонялся или отбивал его боковыми шлепками. Изредка удавалось провести приём и обезоружить наставника — дело тут оказалось не только в правильном приложении физических усилий, но и в рывке энергией, ничуть не реже пропускал удары и далеко не всегда в этом случае успевал защититься с помощью сверхспособностей.

— Импульс! — орал на меня Александр Малыш всякий раз, когда не получалось выдернуть деревянный меч. — Да не тяни ты бокен, передавай ему импульс! Задействуй сверхсилу!

Я пытался, но без особого успеха. Просто толком даже не понимал, как можно передать импульс, и действовал наугад, а от конкретных советов сержант по непонятной причине воздерживался. Ладно хоть ещё сегодня бил куда медленней обычного, и обошлось лишь несколькими длинными отметинами на корпусе, покрасневшими и чуть припухшими.

Когда тренировка подошла к концу, я оказался выжат, словно лимон. Хотелось просто повалиться на песок и бездумно пялиться в небо, так и поступил. Ну — за исключением того, что не терял времени попросту, а погрузился в лёгкий транс и принялся разгонять по организму сверхэнергию, ускоряя восстановительные процессы.

Вдох-выдох. Вдох-выдох. Вдох-выдох.

И точно так же прокачивал через тело силу, надуваясь подобно воздушному шару и пытаясь выдавить излишки энергии, но не общим выбросом, а мельчайшими капельками, словно бы через поры кожи. Сегодня это упражнение далось легче, жаль только эффективности не прибавилось ни на грош.

Но и так, когда минут через двадцать поднялся с песка, уже ощущал себя если и не полностью восстановившимся, то и не полумёртвым. Матвей, который последние полчаса занимался растяжкой, к этому времени тоже закончил тренировку, стянул майку и вытер ею раскрасневшееся лицо.

— В душ? — спросил он.

— Ага, — кивнул я.

Ну и двинулись. Ни о чём не разговаривали, просто шли молча. И надо ж такому случиться — у медсанчасти наткнулись на Казимира. Тот спустился с крыльца в больничной пижаме и тапочках; голова его с левой стороны оказалась частично обрита, проплешину закрывал лейкопластырь. И ещё покрасневший рубец тянулся через висок мимо глаза к щеке; ту дёргал нервный тик.

— О, тебя уже выписали? — удивился Матвей, протягивая руку.

— З-за вещами отпустили, — слегка заикаясь, ответил Казимир, загородив мне дорогу. — Т-ты ид-ди, мне с Петей п-поговорить н-надо.

Прозвучало зловеще, но испытал я не страх, а досаду.

На ногах еле держится, а всё туда же — поговорить!

Матвей пожал плечами и пошёл дальше один, а Казимир прошипел:

— Х-хана тебе, урод!

Я не стал говорить, что мы квиты, только спросил:

— Ты о последствиях подумал?

— Чего?!

— Тронешь меня — доложу старшине. Теперь все знают, что у тебя на меня зуб, Федя прикрыть не сможет.

Казимир скривился в неприятной ухмылке.

— Гауптвахтой нап-пугать вздумал? Совсем д-дурак?

— У тебя уже один залёт есть, так и до отметки о неблагонадёжности недалеко. И куда ты потом? Обратно коровам хвосты крутить?

Мои слова угодили точно в цель, не иначе, кое-какая воспитательная работа была проведена, очень уж напрягся Казимир, аж зубами заскрипел от бешенства.

— Без с-синяков отделаю. К-кровью с-сать будешь, а н-ничего не док-кажешь!

— Да сам головой о стену и ударюсь. Веришь?

С ответом крепыш не нашёлся и стиснул кулаки, но держался он на ногах не слишком твёрдо, и я обошёл его по дуге, поспешил к бане. Там наскоро сполоснулся в летнем душе и сам не заметил, как вновь пришёл в приподнятое расположение духа.

Увольнение! Весь день свободен как ветер!

Утренняя зарядка далась всем на удивление легко — не иначе, сказались полтора дня отдыха. От Дыбы сей факт не укрылся, и на беге с препятствиями он загонял отделение до головокружения и серых точек перед глазами. Не особо утешил даже тот факт, что остальным пришлось даже хуже моего, а лицо Бори Остроуха и вовсе сравнялось цветом с варёной свёклой.

— Хорошо бегаешь, задохлик, — выдал он, сплюнув под ноги длинную струйку слюны. — Теперь сможешь от хулиганов ноги унести!

Шутка была так себе, но кто-то захихикал, захотелось ухватить сослуживца за волосы и со всего маху шибануть коленом в челюсть. Отвернулся, промолчал.

Может, и зря, но не устраивать же драку!

Интересно, на рукопашном бое меня снова с Борей в пару поставят?

Я поймал себя на мысли, что вовсе не против такого развития событий, и мотнул головой, прогоняя дурной азарт. Вот ещё только очередного конфликта для полного счастья не хватает!

Реванш у всех сегодняшних неудач я решил взять на занятиях по рукопашному бою. Разогрелся, размялся, растянулся. Неплохо отработал основную часть, а потом несколькими глубокими вдохами погрузил себя в лёгкий транс и уже через пару минут разжёг внутреннюю алхимическую печь, ну а дальше без особого труда начал отбивать все выпады наставника, а не пять-шесть первых ударов шестом, как раньше. Главное было успеть выставить блок, с переброской внутренней энергии никаких проблем больше не возникало.

Сержант, как видно, что-то такое уловил, отступил на шаг назад, опёрся на палку и усмехнулся.

— Алхимическую печь освоил? Ну что ж — не самый для плохой тебя вариант, если разобраться. И как ощущения? Сильно печёт?

Уж не знаю, на чём основывался его вывод, но угодил наставник в яблочко и без всяких странных окуляров. Отнекиваться я не стал и пожал плечами.

— Печёт немного. Терпимо.

— Знаешь, в чём слабое место этой техники? — спросил вдруг Александр Малыш.

— Она требует долгой предварительной подготовки, усиленного контроля и снижает эффективность преобразовательных процессов, — сказал я, со свистом втягивая в себя воздух.

Всего лишь минутная схватка, казалось, выпила все силы, комбинезон так и вовсе насквозь промок от пота.

— Её слабое место — это ты, — последовал ответ, а затем нижний конец шеста метнулся к левому колену.

Я едва успел вскинуть ногу и принять удар на щиколотку. Палка крутанулась и боковым замахом едва не зацепила голову, тут закрылся предплечьем, ну а тычка в солнечное сплетение попросту не заметил, до того он оказался быстр.

Хоп! и уже валяюсь на песке.

Сержант подошёл и протянул руку, чего прежде не делал ещё никогда. Я от помощи не отказался, доковылял до лавочки и плюхнулся на неё, пережидая, пока отступит дурнота. И вызвал ту вовсе не финальный тычок, просто перенапрягся.

Наставник присел рядом и заявил:

— Ты не готов работать на нормальных скоростях, и никакая сверхсила сама по себе этого не исправит. Только тренировки вкупе с переходом к более интенсивному использованию техники закрытой руки. Что касается алхимической печи, она позволяет решать множество узких задач, но не пользуется популярностью у бойцов в первую очередь из-за неизбежного возмущения энергетического поля.

— Как так?

— Ты втягиваешь в себя сверхсилу, перерабатываешь её и некую часть используешь, а излишки скидываешь. Они тебя не просто демаскируют, для понимающего человека это как отпечаток пальца.

Я обдумал услышанное и кивнул.

— И что теперь?

— А что теперь? — хмыкнул сержант. — Когда достигнешь пика румба, начнёшь работать с тонкой настройкой входящего потока. А пока — продолжим тренировки. В первую очередь будем наращивать скорость реакции.

Я вздохнул и спросил:

— Наверняка ведь есть более подходящие мне техники?

— Самым подходящим для тебя будет не использовать никаких техник вовсе, а заниматься контролем сверхэнергии силой воли. Но это сложный и долгий путь самосовершенствования, не всякому он под силу. Ты нашёл инструмент, облегчающий работу, применять его или нет — решай сам. От себя могу сказать, что алхимическая печь способна заменить целый комплекс практик, глупо отказываться от такого преимущества. Но выбор за тобой.

Александр Малыш похлопал меня по плечу, поднялся со скамьи и ушёл, а я какое-то время ещё размышлял над его словами, затем погрузился в медитацию. Пусть сегодня мне и досталось меньше обычного, пришпорить восстановление организма лишним точно не будет.