БЕСЦЕННЫЙ ПОДАРОК

Несмотря на яркий июньский день и стремление всего живого к солнцу, плотные шторы в кабинете главного идеолога страны были задернуты почти наглухо. Михаил Андреевич Суслов, «серый кардинал» Кремля, сидел в одиночестве за монументальным дубовым столом. На нем был видавший виды, старомодный серый костюм, застегнутый на все пуговицы. В комнате пахло лавандой и старой бумагой.

Перед ним лежал жалкий листок, убористо исписанный нервным, прыгающим почерком. Второй человек в стране брезгливо поморщился: он презирал предателей и не выносил долгих излияний. Дипломат, на которого Суслов делал ставку в своих внешнеполитических играх, оказался гнилым яблоком. А ведь укрепление партийной дисциплины за рубежом, особенно в капстранах, — это приоритетная задача его ведомства. И вот итог: Юрий Антонович Ледников — шпион. Так же, как и его супруга.

«Неужели я разучился разбираться в людях? Чем им там намазано, на этом чертовом Западе, что даже самые стойкие дают трещину? Как такое могло произойти?» — эти вопросы мучили его с самого начала отвратительной истории. «И он смеет просить меня о снисхождении⁈ Может, ему еще орден дать? — не унимался внутренний голос. — И эта его комсомолка… А оказывается, пробу негде ставить! Лицемерка! Какой провал… Ведь все вокруг знают, что Ледников — мой ставленник. Разговоры пойдут. Брожение… начнется».

Суслов медленно, кончиком сухого указательного пальца, поправил роговые очки. В очередной раз он перечитывал строки, которые Ледников умудрился передать лично ему из Лефортова.

«Уважаемый Михаил Андреевич! Ни в коей мере не снимаю с себя вины, обстоятельства вышли из-под контроля. Но хочу, чтобы Вы знали: я всегда был и остаюсь преданным солдатом партии, призванным охранять идеалы марксизма-ленинизма. Моя вина заключается лишь в том, что я никогда не шел на идеологический компромисс ради сиюминутной выгоды. Наше посольство в Бонне гниет с головы. Посол Истомин и его верный подпевала Басов ведут собственную игру с немцами, пренебрегая установленными в советских дипмиссиях нормами и правилами… Идеологическая работа заброшена, партийные собрания превратились в фарс. Я собирал эти факты для ЦК, но враги опередили меня, обвинив в предательстве… Прошу Вас только об одном: помогите разобраться…»

Суслов с отвращением отодвинул письмо. Его бледное, аскетичное лицо не выражало ни единой эмоции. Спасать Ледникова? Глупость. Человек, допустивший подобное, — будь он трижды предан идее, — больше не существовал для партии. Шпион должен сидеть. Или лежать в безымянной могиле.

Но само письмо… Это был бесценный подарок. Посольство в Бонне давно раздражало Михаила Андреевича. У него порой складывалось впечатление, что партия потеряла над этой чертовой дипмиссией всю свою власть, а Министерство иностранных дел во главе с Громыко заигралось в «разрядку» международной напряженности.

Да и сам Леонид Ильич неровно дышал к Бонну: обожал канцлера Вилли Брандта, а подписание Московского договора и последующих документов рассматривал как свою личную заслугу. «Это куда же мы катимся, если Генеральный секретарь лично принимает в подарок немецкие автомобили?» — искренне возмутился Суслов. Сам он не позволял себе не только подобных вольностей, но и всю командировочную валюту до копейки сдавал в кассу, возвращаясь из зарубежных поездок.

Из-за этой разрядки дипломаты в ФРГ совсем потеряли советский облик: стали похожи на капиталистов, дурманились тлетворным воздухом Запада и заражались его бациллами. «Ишь ты, газ им наш подавай!»

Суслов нажал кнопку селектора. Референт появился в кабинете мгновенно.

— Вот что, Петр Петрович, пригласи ко мне Капитонова, — приказал он ровным голосом. — И вызови Орлова.

Михаил Андреевич высоко ценил подходы Ивана Васильевича Капитонова. В январе семьдесят третьего, во время беспорядков в Грозном, он доказал свою эффективность. Тогда ингуши вышли на площадь с политическими требованиями — вернуть Пригородный район, который после депортации сорок четвертого года отошел Северо-Осетинской АССР. При восстановлении Чечено-Ингушетии в пятьдесят седьмом этот вопрос так и остался нерешенным. И хотя демонстранты всячески подчеркивали лояльность советской власти, держали портреты Ленина и Брежнева и транспоранты с лозунгами о дружбе народов, взорвать Кавказ партия не позволила. Зачинщиков выявили и строго наказали.

Через семь минут массивная дубовая дверь кабинета всесильного Суслова медленно распахнулась. На пороге показался Иван Васильевич, за ним следовал строгий и неприступный руководитель Административных органов ЦК Сергей Николаевич Орлов — человек, которого опасались даже генералы. Именно он курировал армию и госбезопасность по линии партийного аппарата.

— Присаживайтесь, товарищи, — Суслов жестом указал на неудобные стулья. — С делом Ледниковых знакомы?

Михаил Андреевич не стал дожидаться ответа. Он снова взял письмо из Лефортова и монотонным, лишенным красок голосом зачитал выдержки. В его устах каждое написанное Ледниковым слово приобретало дополнительный вес и усиленное звучание.

— Вот она, ваша дипломатическая элита, — Суслов взял точилку и стал очинять карандаш, цепким и пристальным взглядом следя за товарищами по партии. — Пока Громыко наводит мосты с капиталистами, а Леонид Ильич подписывает договоры, партийцы среднего звена разлагаются на глазах.

Орлов прочистил горло:

— Михаил Андреевич, к нам и раньше поступали сигналы о сложной оперативной обстановке в Бонне. Но МИД всегда блокировал наши попытки глубже проверить аппарат. Андрей Андреевич Громыко лично заявлял, что излишнее давление на дипломатов может негативно повлиять на процесс ратификации договоров в Бундестаге.

— Громыко думает о большой политике, а мы должны думать о чистоте рядов, — заметил Суслов. Он аккуратно положил точилку на место, свернул лист бумаги, на который падала деревянная стружка, и выбросил комок в корзину для канцелярского мусора. — Разрядка не означает, что мы должны капитулировать перед буржуазной моралью. Если упустим Бонн, завтра вся наша внешняя политика станет питательным раствором для перерождения партии. Посольство в ФРГ — ключевой узел. И этот узел завязался не в ту сторону. Там нужен наш, партийный глаз.

Капитонов подался вперед:

— Предлагаете отозвать посла?

— Нет, — Суслов едва заметно качнул головой. — Снимать посла сейчас — значит устроить международный скандал и настроить против себя Леонида Ильича. Мы поступим тоньше. Партия имеет право проверить работу своей первичной организации? Имеет. Мы отправим в Бонн специальную партийную комиссию ЦК КПСС. Официальная цель — проверка идеологической работы, уровня марксистско-ленинской подготовки сотрудников и хода кампании по достойной встрече годовщины Октября.

Орлов усмехнулся — едва приметно, одними только уголками губ:

— А неофициальная?

— А неофициальная — вывернуть это паучье гнездо наизнанку! — Суслов впервые за встречу жестко припечатал ладонь к столу. — Проверить каждого. От посла до шофера. Всю финансовую документацию. Все личные дела. Все отчеты. Выявить каждого, у кого закружилась голова от джинсов и магнитофонов. И жен проверить! Подготовить базу для коренной чистки дипломатического аппарата за рубежом. Мы заменим их проверенными кадрами из областных комитетов. Хватит с нас этой рафинированной «золотой молодежи» в дипломатических сюртуках.

— Кто возглавит комиссию? — спросил Капитонов, уже прикидывая в уме списки верных людей.

— Иван Васильевич, подберите соответствующего человека. Жесткого. А вы, Сергей Николаевич, усильте группу своими специалистами.

— А как же Громыко? — спросил Капитонов. — Он ведь не любит, когда разгуливают по его епархии без позволения.

— МИД не пикнет. После того, что произошло с Ледниковыми! — Суслов холодно усмехнулся. — Громыко я поставлю перед фактом на Политбюро в четверг. Преподнесу это как заботу о безопасности посольства после предательства Ледникова.

— А сам Ледников? — тихо спросил Орлов. — Я так понимаю, он рассчитывает на снисхождение…

— Ледников выполнил свой последний долг перед партией — сигнализировал о проблеме. А дальше — как суд решит. Никаких поблажек. Шпион есть шпион.

Суслов встал, давая понять, что разговор окончен.

— Сроки, Михаил Андреевич? — уточнил Капитонов, поднимаясь из-за стола.

— Немедленно, — махнул рукой Суслов. — Сколько вам понадобится времени на создание комиссии и оформление документов? Инструктаж за вами, товарищ Орлов. Посольство в Бонне должно стать образцовым советским органом, а не филиалом буржуазного супермаркета. Идите, товарищи. Работайте.

Когда дверь за посетителями закрылась, Михаил Андреевич подошел к окну. Он осторожно раздвинул плотную ткань, словно боялся, что яркий солнечный свет может растопить его решимость. За стеклом шумел июнь — теплый, радостный, внушающий надежду на лучшее. «Лучшее — враг хорошего. Как бы погоня за будущим не разрушила все, что удалось создать такой неимоверной ценой», — подумал главный идеолог страны и одним движением задернул шторы.

В камере было душно и сыро. Юрий Антонович Ледников неподвижно сидел на железных нарах, обхватив голову руками. Элегантный немецкий костюм давно превратился в обычную арестантскую робу, а некогда белоснежная рубашка пропахла потом и страхом. Каждую минуту он прислушивался к шагам в коридоре. Он ждал и надеялся. Он верил, что на Старой площади его записку прочли, что Михаил Андреевич не оставит верного сына партии. Это же совершенно очевидно: он не предатель, его просто подставили ренегаты, испугавшиеся разоблачения!

В минуты, когда удавалось отвлечься от навязчивой идеи о спасении и чудесном появлении Суслова, Ледников уговаривал себя поспать. Но организм не воспринимал никаких аргументов и никаких доводов здравого смысла. Сна не было с того самого момента, как его запихнули в этот жуткий, вонючий склеп. Юрий Антонович потерял счет часам и дням недели. Время слилось в гигантский вязкий клубок, сотканный из отчаяния, надежд и запоздалых сожалений, а зацепиться сознанием удавалось лишь за короткие промежутки между приступами паники.

«Как же так? — думал Ледников, и губы его непроизвольно шевелились, беззвучно артикулируя слова. — Я ведь хотел как лучше. Я спасал партию. Спасал страну от этой ползучей, сладкой гнили, которую они называют „разрядкой“!»

Он вспомнил Бонн — маленький, чистенький, буржуазный до тошноты городок на Рейне. Когда его назначили в это посольство, он воспринял это как боевой пост. Федеративная Республика была передовой мирового идеологического фронта. Но вместо окопов он обнаружил там санаторий для партийных отщепенцев. Да ладно, черт бы с ними… Вся эта возня вокруг новой восточной политики, Ледников был уверен на все сто, не доведет до добра. Ситуация напоминала старый анекдот: «Тетенька, дай водички напиться, а то так кушать хочется, что аж переночевать негде!»

Благодаря дипломатической службе Юрий Антонович объехал полмира: бывал в Штатах, Лондоне, Северной Европе. Как человек неглупый и наблюдательный, он видел, что люди там живут иначе — не тратят время на очереди за самым необходимым, ездят на собственных автомобилях и держатся увереннее. Но Ледников не сомневался: этот комфорт происходит от сытого неведения, от непонимания сути мировых процессов и общей идеологической пустоголовости.

Он почему-то вспомнил, как на одном из приемов жена второго секретаря, перебрав рейнского вина, громко восхищалась немецкими стиральными порошками, заявляя, что «в Москве такого не будет и через сто лет». И все смеялись! Это было не просто нарушением дисциплины — это было перерождением. Изоляция, в которой СССР жил десятилетиями, железный занавес, считавшийся единственной надежной броней против западной заразы, трещал по швам. И трещал он не от ударов извне, а оттого, что сами советские люди рвались наружу, ослепленные блеском чужого благополучия.

«Как так получилось, что мы открыли шлюзы? — терзал себя Юрий Антонович. — Ленька захотел войти в историю миротворцем! Разрядка! Новая восточная политика! Московский договор! „Газ в обмен на трубы“! Душу мы им свою отдаем, а не газ… Партия превращается в торговый дом!»

Ледников верил, что спасение — в возврате к жесткому, стерильному курсу. Никаких компромиссов с капитализмом и никаких заигрываний. Полная автаркия, суровая дисциплина, чистка рядов. Он видел себя хирургом, обязанным отсечь пораженную гангреной дипломатическую конечность, чтобы спасти весь организм.

«Не лгу ли я самому себе? — этот вопрос все тревожнее и тревожнее пульсировал в его голове. — А может быть, я просто боюсь, что простой советский человек не выдержит сравнения двух систем и, подобно жене того недалекого посольского секретаря, кинется туда, где сытнее? Господи, о чем я только думаю⁈» Юрий Антонович даже перекрестился. «Где сытнее?..» Но червь сомнения, судя по всему, давно грыз дипломата. «А вдруг все дело не в идеологии, а в неэффективном управлении?» — пришла в голову крамольная мысль.

Спину ломило от холода. Ботинки, из которых вытянули шнурки, выглядели жалко — будто лишились основной своей функции.

«Как там Марфа?» — внезапно подумал Ледников.

Чтобы бороться с идеологическим врагом, требовались ресурсы. И вот тут Ледников совершил свою главную, роковую ошибку: поторопился и сел не в те санки — спасибо Марфе Григорьевне. «Вот же чертова баба! Все ей было мало! — разозлился Юрий Антонович. — Как ей удалось убедить меня, что парни из Штази помогут вычистить наше посольство от отступников⁈» «Да она поманила тебя перспективой, должностью посла, а ты и повелся, дурачок», — внутренний голос не сдавался и не позволял перевести все стрелки на жену.

В полумраке мерзкой и сырой камеры Ледникову казалось, что над ним смеются даже стены. Его, старого аппаратного волка, переиграли как мальчишку. Товарищи из ГДР и не собирались выстилать ему путь к вожделенной должности — они использовали его втемную. А когда запахло жареным, сдали Кузнецову со всеми потрохами. И теперь он в кутузке, а они снова на коне. После такого скандала партия устроит в Бонне показательную чистку, и кто займет место Истомина — уже не его забота. До Ледникова наконец начал доходить весь трагизм и ирония ситуации.

«Они не понимают, — Юрий Антонович зажмурился, пытаясь вспомнить лицо следователя. — Они не видят, что через пятнадцать-двадцать лет от нашей идеологии останется один пшик!» Теперь он мог надеяться только на Суслова. Он непременно поймет. Непременно разберется в случившемся.

Михаил Андреевич оставался последним хранителем культа. Он не брал взяток, не носил импортных вещей, жил в скромности и требовал того же от других. Ледников был уверен: когда Суслов прочитает его письмо, переданное через надежного человека из Лефортово, он отреагирует. Он увидит за сухими строчками дела о шпионаже крик души преданного коммуниста. Он убедится, что контакт со Штази был жестом отчаяния, попыткой хоть как-то пробить мидовскую стену, когда законные методы исчерпали себя.

Но время шло. Сквозь щели в забранном металлом окне — он забыл в который уже раз — начинало сереть небо. Оптимизм, согревавший Ледникова первые дни, испарялся, оставляя лишь липкий, первобытный страх и ощущение полнейшей обреченности. К Юрию Антоновичу постепенно приходило осознание того, что Михаил Андреевич поступил с ним точно так же, как и Маркус Вольф.

Советская дипмиссия в Бонне не спала. Дипломаты готовились к приезду партийной комиссии, прекрасно понимая: это не привычная плановая проверка, участников которой можно покружить по окрестностям, провести по магазинам и выставкам. Арест Ледникова грозил обернуться серьезными переменами не только внутри вверенного послу Истомину заграничного учреждения, но и в отношении партии ко всей политике разрядки.

Алексей Федорович Истомин, как любой нормальный человек, конечно, опасался за свою собственную судьбу и карьеру, но больше всего его заботило будущее начатых перемен. Дипломат знал, каких невероятных усилий стоило Генсеку и его сторонникам в ЦК добиться одобрения Политбюро и начать демонтаж железного занавеса. Ему было очевидно: альтернативы этому курсу нет. В противном случае столкновение двух мировых систем неизбежно приведет к ядерной войне со всеми вытекающими последствиями.

Своей задачей он видел прежде всего создание инструментов для мирного сосуществования и взаимного обмена. Но теперь этим планам возникла прямая угроза. В кабинете было сизо от сигаретного дыма, пепельниц не хватало. Верная Серафима Павловна только и успевала приносить кофейники и менять чашки.

— Ну что, товарищи? — голос Истомина прозвучал устало. — Доигрались в большую политику? Ледникову даже из Лефортово удалось выйти на Суслова с обличением всех нас и нашей работы! И в вашей конторе, Игорь Прокопьевич, оказывается, подтекает…

— Что могу сказать, товарищ Истомин, — ответил резидент. — Судя по всему, наши общие ряды не так монолитны, как показывают по телевизору.

— Суслов отправляет к нам чистильщиков, — Истомин нервно затушил сигарету. — Как бы ни звучали официальные предлоги, их задача — похоронить все, что сделано за последние годы. Ледников — лишь повод. По большому счету нас едут умножать на ноль. И ладно бы только наши карьеры. Хоронить будут все: проект «газ-трубы», Московский договор, ратификацию соглашений в Бундестаге, «Программу мира» в конце концов. Если Суслов докажет, что Бонн — рассадник предательства и шпионажа, Леонид Ильич сдаст назад. Он ранимый в подобных вопросах, вы же знаете.

— Михаил Андреевич не дурак, — негромко произнес Кузнецов. — Он нашел идеальный рычаг. Ледников — дипломат старой школы, — который якобы «пытался вскрыть нарыв», но пал жертвой коварных мидовцев и Штази. Согласно моим источникам в Москве, комиссию возглавит Шмаков. Вы знаете, кто такой Шмаков? Человек-топор. Из тех, кто считает: если советский человек купил бутылку «Кока-колы», то он уже продал Родину.

— Ну а что думает наш политический советник? — Истомин обернулся к Стрельцу. — Какие есть идеи?

— Идеи есть, Алексей Федорович, — спокойно ответил советник. Он поднялся, подошел к окну и распахнул его. — Если позволите, дышать совершенно нечем. Так вот, чтобы выйти с честью из сложившейся ситуации, нам придется сыграть в их игру, на их поле. И сыграть безжалостно.

— Уточните, Константин Иванович, — потребовал посол.

— Главная ошибка, которую мы можем сейчас совершить, — это занять оборонительную позицию, — четко артикулируя каждое слово, продолжил Стрелец. — Если мы начнем оправдываться и доказывать, что мы святее папы римского, то проиграем. Шмаков увидит наш страх. Он приехал за кровью и без нее не уедет. Наша задача — не защищаться. Наша задача — возглавить процесс чистки.

— Поясните, — Истомин приподнял бровь.

— Мы должны перехватить инициативу у Суслова еще до того, как Шмаков выйдет из самолета в аэропорту Кельн/Бонн, — Стрелец оперся руками о стол, наклонившись к послу. — Алексей Федорович, завтра утром вы созываете экстренное, закрытое заседание парткома посольства. Тема — «О серьезных упущениях в кадровой работе и фактах потери бдительности в свете разоблачения изменника Ледникова». Что-то такое. Мы не ждем, пока нас обвинят. Мы сами обвиняем. Составим грамотный протокол, отметим, что парторганизация неоднократно фиксировала странности в поведении Ледникова — его замкнутость, высокомерие, стремление противопоставить себя коллективу, нездоровый интерес к несанкционированным контактам. Укажем и на его доклады на Старую площадь, лично товарищу Суслову, через голову посла.

— Но так ведь мы его окончательно утопим! — заметила Серафима Павловна.

— Серафима Павловна, — Стрелец пристально посмотрел на Цареву. — Сейчас речь идет не о персоналиях, тем более, что факт его инициативного выхода на иностранную разведку не подлежит сомнению. На карту поставлено будущее — «Программа мира», утвержденная съездом КПСС. В резолютивной части отметим: благодаря бдительности руководства посольства, партийного комитета и тесному сотрудничеству с резидентурой был своевременно разоблачен опасный агент, стремившийся повлиять на итоги советско-германского саммита в пользу иностранной разведки. Благодарности надо раздать! Шмакову придется не расследовать посольский провал, а проверять, как мы устраняем последствия. Чувствуете разницу?

Кузнецов одобрительно усмехнулся.

— Красиво. Если МИД официально заявит, что посольство само вело Ледникова, у Суслова выбьют из рук тезис о «слепоте и перерождении дипломатического аппарата». Я организую поддержку по линии Комитета: дескать, боннская резидентура работала в тесном контакте с послом по выявлению и локализации предателя. Юрий Владимирович Андропов тоже не хочет усиления Суслова, поверьте мне.

— Да, товарищи, — продолжил Стрелец. — И еще кое-что нам придется сделать.

— Что именно? — Истомин посмотрел на подчиненного.

— Подключить прессу! — коварно усмехнулся Стрелец.

— Может, не стоит?

— Стоит, — ответил Стрелец. — Мы сами устроим аккуратную утечку, и местные газеты выйдут с материалами о том, как советское посольство в Бонне твердо стоит на страже мира, несмотря на провокации отдельных спецслужб. Если Суслов попытается устроить здесь погром, это будет выглядеть как подыгрывание правым силам, которые хотят сорвать Московский договор. Мы выставим его ультралевым догматиком, мешающим миру.

От автора: рекомендую

1985 год. В пионерлагере идет игра в «Зарницу». Это станет началом событий, повлиявших не только на судьбы ребят в лагере, но и на весь Советский Союз. https://author.today/reader/585006/5589806

НЕ РОЙ ЯМУ ДРУГОМУ

Актовый зал советского посольства в Бонне напоминал растревоженный улей. Сегодня здесь собрались все сотрудники: дипломатический и административно-технический состав, военный атташе со своими подчиненными, сотрудники торгпредства и старшие офицеры резидентуры КГБ. В воздухе висело почти осязаемое облако страха и недоверия. Атмосфера была наэлектризована до предела. Люди переговаривались исключительно полушепотом.

Большинство работников дипмиссии только сейчас узнало: слухи об аресте пропавших с радаров дипломатической жизни Ледниковых вовсе и не слухи, а жестокая правда, да еще и подкрепленная пунктом повестки дня внеочередного партсобрания. Уж от кого-кого, а от Юрия Антоновича посольские подобных кульбитов ожидали в последнюю очередь — если вообще допускали такую мысль.

Никто не обращал внимания ни на сцену, где под массивным барельефом Ленина уже стоял покрытый красной скатертью стол президиума, ни на трибуну с поблескивающим никелированным микрофоном. Всех волновал только один вопрос: что с ними будет дальше?

За стол президиума сели трое: посол Истомин, резидент Кузнецов и Царева. Место секретаря парткома красноречиво пустовало — эту должность до последнего времени занимал Ледников. Игорь Прокопьевич подвинул к себе микрофон. Раздался резкий, режущий уши писк, и в зале мгновенно воцарилась зловещая тишина. Стало слышно, как где-то в задних рядах по паркету покатилась авторучка.

— Товарищи коммунисты! — голос Кузнецова, усиленный динамиками, прозвучал устрашающе. — Экстренное закрытое партийное собрание первичной организации посольства СССР в Федеративной Республике Германии объявляю открытым. Повестка дня: о чрезвычайном происшествии, связанном с разоблачением органами контрразведки бывшего советника-посланника Юрия Антоновича Ледникова и его супруги, а также о мерах по повышению политической бдительности и искоренению чуждых советскому человеку явлений в нашем коллективе. Слово для доклада предоставляется Чрезвычайному и Полномочному Послу СССР товарищу Истомину Алексею Федоровичу.

Истомин подчеркнуто спокойно вышел к трибуне. На нем был строгий темный костюм, белая рубашка и антрацитовый, почти траурный галстук. Серьезное, решительное лицо посла казалось высеченным из гранита. План, выработанный накануне с подачи советника Басова, теперь предстояло реализовать именно ему. Требовалось уничтожить саму суть защиты, которую Ледников пытался выстроить в своем обращении к Суслову.

— Товарищи! — Истомин уверенно оперся ладонями о трибуну. — Несколько дней назад нашими органами безопасности прямо здесь, в Бад-Годесберге, с поличным был задержан Юрий Антонович Ледников. Изменник. Предатель. Человек, продавший партийную честь и посягнувший на государственные секреты.

По залу пролетел тихий, испуганный вздох. Истомин блестяще выдержал театральную паузу, обвел ряды пристальным взглядом.

— Подчеркиваю: Ледников был задержан не в Москве. Его взяла контрразведка посольства сразу после передачи инициативного письма. И сейчас я обязан внести полную ясность, чтобы пресечь любые спекуляции.

— Инициативного? Это как?.. — с третьего ряда донесся несмелый женский голос.

— Это, товарищ Ершова, — Кузнецов перевел вопрос на себя, — значит, что он сам, добровольно, предложил свои услуги противнику. Хотя такому порядочному человеку, как вы, об этом лучше и вовсе не знать!

— Сам?.. — эхом покатилось по залу.

— То есть его даже не вербовали? — ахнул Амвросий Маркелович.

— А кому он писал? Кому⁈ Неужели американцам?

— Товарищи, а вы уверены? Может, его просто хотели скомпрометировать? А на самом деле…

— Неужели подобное могло произойти в стенах нашего посольства…

— Наказать мерзавца! По всей строгости закона! Вплоть до высшей меры!

— А что же Марфа Григорьевна? Так блюла моральный кодекс совзагранработника, шагу не давала людям ступить, а собственного мужа проморгала? Вот это номер…

Ни Истомин, ни Кузнецов не стали обрывать поток вопросов и реплик. Им важно было, чтобы люди выговорились, высказали вслух свои опасения, а главное — требовалось уловить общее настроение коллектива, чтобы в дальнейшем правильно им управлять.

— Или Марфа Григорьевна была в курсе?..

— А ведь казался таким скромным человеком!

— Неужели из-за денег?

— Да бросьте вы! Юрий Антонович никогда не гнался за роскошью. Не мог он продаться за чемодан валюты…

— Мог… не мог… Может, и не мог, пока не предложили…

— Тогда что, выходит, из идеологических соображений?..

— Да ну вас! Ледников — идейный враг? Не смешите. Он был святее самого Суслова!

— Так, возможно, его заставили? Шантаж?

— Не говорите ерунды… Он вам не школьница, чтобы его запугать на ровном месте.

— Товарищи! Немедленно исключить мерзавца из партии и потребовать самого сурового наказания!

Когда стало ясно, что члены парторганизации выговорились и галдеж начал стихать естественным образом, Истомин снова взял слово.

— Товарищи! Я понимаю вашу обеспокоенность и ваши вопросы, — посол четко артикулировал каждое слово. — Постараюсь внести полную ясность. Никаких американцев, никаких англичан, Юрий Антонович Ледников действовал в интересах Штази.

Вот теперь аудитория замерла по-настоящему. Новость о том, что Ледников шпионил на Штази, разорвалась в зале ядерной бомбой. Словно в помещении мгновенно упало атмосферное давление. Дипломаты перестали даже переглядываться. Шпионаж в пользу Штази — Министерства госбезопасности союзной ГДР — казался немыслимым. Это было против правил и пахло грандиозным политическим скандалом внутри соцлагеря.

— А как такое вообще могло произойти? — осмелившись задать этот вопрос, посольская докторша Маргарита Сергеевна Берсенева выразила общее мнение. — Так мы скоро доиграемся до того, что у нас начнут шпионить в пользу… Эстонской ССР!

— Почему именно Эстонской? — искренне возмутился ответственный сотрудник торгпредства Тоомас Янович Сепп.

— Просто потому, что она — самая маленькая, — как ни в чем не бывало заявила Берсенева.

— Вы не имеете права использовать подобные аргументы! — эстонец окончательно вышел из себя.

— Простите, товарищ Сепп, я не хотела обидеть вашу национальную гордость, — примирительно произнесла Маргарита Сергеевна.

— В следующий раз, товарищ Берсенева, думайте, прежде чем бросаться подобными инсинуациями, — видно было, что Сепп надолго запомнит ей этот близорукий пассаж.

Обмен мнениями мог продолжаться до бесконечности. Истомин уже собирался прекратить разговорчики, но тут в дело вмешался военный атташе Павел Петрович Астахов.

— В силу послевоенной специфики наш аппарат плотно работает с ГДР, — Астахов говорил убедительно, по-военному. — Так что же теперь получается, нам нужно полностью менять систему допусков и обмена информацией?

— Это не тема партсобрания, товарищ Астахов, — поспешил ответить Кузнецов. — Но менять действительно придется многое. Не только во вверенном вам подразделении, но и в целом в работе совзагранучреждений. К сожалению, членство в Варшавском договоре больше не является гарантией отсутствия противоречий.

Игорь Прокопьевич Кузнецов внимательно сканировал зал. Он физически ощущал, как коллеги лихорадочно перебирают в памяти собственные контакты с дипломатами из дружественных соцстран. И некоторым из них, очевидно, становилось не по себе.

— Так ведь наши дети вместе в школу ходят…

— В спортивных соревнованиях участвуют…

— Неужели и…

— Товарищи! — посол Истомин понял, что пришло время снова взять аудиторию в свои руки. — Коллеги, не стоит бояться собственной тени. Дипмиссия работала, работает и будет работать на благо Коммунистической партии, Советского Союза и нашего народа. Не тратьте свои эмоции на мерзавца. Лучше загляните в себя. Разве вы, честные и ответственные коммунисты, способны на подобное⁈ Если у кого-то из вас возникнет хоть малейшее сомнение в своих силах — не медлите, возвращайтесь на Родину, меняйте профессию. Но я уверен, что предателей среди нас больше нет.

Посольские коммунисты одобрительно зашумели, зал взорвался аплодисментами. Никто не хотел выделяться и ставить под удар свою карьеру, благополучие семьи и право на заграничную работу.

— Благодарю вас, товарищи! — Истомин успокаивающе поднял руку.

Шум в помещении утихал неохотно, сопротивляясь, словно тяжелая океанская волна, бьющаяся о гранитную набережную. Напряжение не уходило, оно сменило форму. Страх оказаться причастными к темным делишкам еще совсем недавно всесильного советника-посланника уступил место лихорадочному желанию продемонстрировать лояльность. Каждому в зале сейчас хотелось казаться безупречным и крайне необходимым винтиком огромной государственной машины.

Задача, стоявшая перед Истоминым, не ограничивалась проведением формальных процедур, связанных с исключением предателя из рядов КПСС. Необходимо было таким образом дезавуировать деятельность Юрия Антоновича, чтобы на Старой площади окончательно и бесповоротно уверились: Ледников — банальный предатель и интриган, чьи слова нельзя принимать на веру и уж тем более — делать основанием для партийной чистки в посольстве.

— Предлагаю перейти к следующему пункту, — голос посла звучал сухо. — Переходим к рассмотрению персонального дела бывшего члена КПСС Ледникова Юрия Антоновича. С проектом постановления вас ознакомит временно исполняющая обязанности секретаря парткома посольства, товарищ Царева Серафима Павловна.

Исполненная демонстративной значимости, Серафима Павловна медленно поднялась со своего места за столом президиума. Она знала, что посольские относятся к ней с уважением, а порой и откровенно побаиваются. И сегодня решила воспользоваться этим. Царева подошла к трибуне, которую ей галантно уступил Истомин, неспешно надела очки в тонкой роговой оправе.

— Постановление внеочередного закрытого партийного собрания первичной организации посольства СССР в ФРГ, — голос Царевой, казалось, наполнил каждый кубический сантиметр помещения. Стоит отдать должное, она читала с выражением. — Заслушав и обсудив доклад Чрезвычайного и Полномочного Посла СССР товарища Истомина о беспрецедентном факте предательства, проявленном бывшим советником-посланником Ледниковым, партийное собрание отмечает: Ледников Ю. А., поддавшись чуждому влиянию и встав на путь прямого пособничества иностранным спецслужбам, совершил действия, несовместимые со званием советского дипломата и члена Коммунистической партии Советского Союза.

В задних рядах кто-то тяжело, прерывисто вздохнул. Царева даже не подняла глаз от текста.

— Своими действиями Ледников нанес значительный ущерб авторитету советского загранучреждения и поставил под угрозу государственную безопасность нашей Родины. Особый цинизм ситуации заключается в том, что Ледников, маскируясь личиной идейного коммуниста, пытался использовать каналы партийной апелляции для дезинформации Центрального Комитета и раскола внутри нашего коллектива. Речь идет о клеветническом письме, преступным путем направленном им в адрес руководства ЦК. Партийная организация категорически отвергает любые попытки очернить деятельность посольства, от кого бы они ни исходили, тем более от изменника Родины! — Царева наконец подняла глаза.

При слове «апелляция» Истомин и Кузнецов одновременно, словно по команде, посмотрели в одну точку — в третий ряд, где у самого прохода расположился советник Басов. Тот был сама невозмутимость, сидел закинув ногу на ногу, и, казалось, был занят своим. Лицо советника не выражало ничего, кроме вежливого внимания. Повестка партсобрания должна была стать официальным ответом Бонна на ледниковский демарш: «Вся парторганизация посольства единогласно клеймит Ледникова как лжеца и шпиона». Против монолитного решения целой дипмиссии даже Суслову будет трудно защитить своего внезапного корреспондента.

Координатор программ ООН Евгений Борисович Стрелец, волей судьбы заброшенный из первой четверти XXI века в тело политического советника посольства СССР в ФРГ Константина Ивановича Басова, действительно был доволен. Все, как он и предполагал, шло по плану. Коллеги приняли правила игры. Сбросив пар, они проголосуют по всем пунктам повестки дня не задумываясь. Хотя Стрелец и был противником громких обличительных формулировок, в этом случае избежать их не удалось. А там пусть товарищ Шмаков, назначенный председателем партийной комиссии с легкой руки Михаила Андреевича Суслова, разбирается, где недосмотрели больше: на Смоленской или на Старой площади.

— На основании изложенного, — гремела Царева, — партийное бюро предлагает собранию постановить: Первое. За предательство интересов Родины, грубейшее нарушение Устава КПСС и морального кодекса загранработника, исключить Ледникова Юрия Антоновича из рядов Коммунистической партии Советского Союза. Второе. Ходатайствовать перед МИД СССР о лишении Ледникова дипломатического ранга и всех правительственных наград. Третье. Создать комиссию по проверке деятельности Ледникова Ю. А. Председателем назначить Басова К. И. Четвертое. Обязать всех сотрудников дипмиссии и членов их семей повысить политическую бдительность, пересмотреть характер личных и деловых контактов с представителями иностранных государств, включая представителей дружественных социалистических стран, о чем незамедлительно докладывать по команде.

Серафима Павловна сняла очки, аккуратно сложила их футляр и обвела зал тяжелым взглядом.

— Какие будут вопросы по тексту постановления? Или замечания?

Ответом стала гробовая тишина. Время сомнений закончилось еще перед тем, как слово дали Царевой. Теперь любое уточнение могло быть истолковано Кузнецовым как попытка защитить предателя или, что еще хуже, как акт солидарности.

— Вопросов нет, — констатировала Серафима Павловна, поворачиваясь к Истомину.

Посол переключился на микрофон, установленный на столе президиума.

— Кто за данное постановление, прошу голосовать, — произнес Истомин.

В воздух взметнулся лес рук. Коллеги тянулись вверх, словно стараясь, чтобы именно их жест был замечен из президиума. Истомин медленно вел взглядом по рядам. Атташе, шифровальщики, бухгалтеры, суровые офицеры КГБ из резидентуры, шеф-повар, докторша — все как один голосовали «за».

— Кто против? — спросил Истомин для проформы.

— Воздержался?

Тишина.

Люди начали расходиться. В отличие от обычных собраний, когда после окончания начинались бурные дискуссии, в этот раз дипломаты покидали актовый зал молча. Они не собирались группками, не курили у окон, не обсуждали последние новости. Каждому хотелось как можно быстрее дойти до своего кабинета и запереться изнутри. Призрак Штази, ни с того ни с сего возникший посреди Бонна, разрушил хрупкую иллюзию безопасности, в которой советская колония жила последние годы.

Когда последний сотрудник покинул актовый зал и тяжелые дубовые двери захлопнулись, в помещении остались только четверо: Истомин, Кузнецов, Царева и Басов.

Алексей Федорович тяжело опустился в кресло президиума и ослабил узел антрацитового галстука. Рубашка на спине была мокрой от пота.

— Ну что, Игорь Прокопьевич, — обратился посол к Кузнецову, сознательно используя имя и отчество, чтобы перевести разговор из плоскости официоза в привычное рабочее русло. — Первая часть окончена. Зал мы удержали. Паники нет, есть здоровое, управляемое желание отгородиться от преступления коллеги. Протокол принят единогласно. Теперь у нас есть официальный щит от Старой площади. Если Суслов начнет размахивать ледниковским письмом, мы покажем ему мнение всей парторганизации посольства.

— И выводы нашей собственной партийной комиссии во главе со мной, — довольно усмехнулся Стрелец и протянул Истомину проект заключения, который он подготовил за ночь. — Как видно, рекомендации на должность секретаря парткома Юрий Антонович в свое время получил не из МИДа.

Впервые с тех пор, как пришла новость о готовящейся проверке с пристрастием вверенного ему хозяйства, Алексей Федорович закурил с удовольствием.

— Ну что, Константин Иванович, товарищ председатель партийной комиссии, — негромко произнес Истомин, глядя на советника. — Собрание проголосовало за твою кандидатуру единогласно. Поздравляю. Теперь ты официально держишь в руках судьбу посольства и разрядки.

— Как и поручал Леонид Ильич, — отшутился Стрелец. А если серьезно, то там все написано, — он указал рукой на бумаги. — Я исходил из того, что обороняться от Суслова — это все равно, что добровольно лечь под несущийся на тебя железнодорожный состав.

— Резонно, — заметил Кузнецов.

— Игорь Прокопьевич, с твоего позволения я использовал информацию о прямых контактах Ледникова со Старой площадью. Особо акцентируя внимание на том, что Юрий Антонович делал это и через голову посла, и через голову резидента. Выводы и рекомендации, которые он транслировал Михаилу Андреевичу Суслову непосредственно, противоречили директивам Генсека и нашего министра, задачам, поставленным перед партией и народом на XXIV съезде КПСС, и реальному положению дел, угрожали срывом контракта «Газ в обмен на трубы».

— Он действительно это делал? — искренне удивился Истомин.

— К сожалению, Алексей Федорович, к сожалению, — отметил Кузнецов. — Я не стал вас беспокоить накануне визита Леонида Ильича, но мне в руки попали его донесения на Старую площадь. Отправлял он их, кстати, отнюдь не дипломатической почтой.

— Можно взглянуть?

— Копии приложены к отчету, — махнул рукой Стрелец.

Истомин, быстро пробежав глазами политические доносы, брезгливо отодвинул их.

— Вот ведь дерьмо! — не сдержался он.

— Черт возьми, Костя… — выдохнул Кузнецов. — Это гениально. Если этот отчет ляжет на стол к Андропову, Юрий Владимирович получит абсолютное оружие против Суслова, который сам персонально курировал изменника Родины. Такое нарочно не придумаешь. Главный идеолог страны и проявил такую близорукость.

— Я как-то полагал, что этот отчет ляжет на стол Громыко… — Стрелец пристально посмотрел в глаза товарищу.

— Костя, не горячись! Отчет уйдет в два адреса. Когда Суслов узнает, что вся эта ситуация — секрет полишинеля, что не только Громыко, но и Андропову известно, что он персонально потворствовал шпиону, спасать нужно будет собственную репутацию, а не посольство от его лучших специалистов, — рассмеялся Кузнецов. — Он сам прикажет признать Ледникова обычным, запутавшимся шпионом-одиночкой, а его сигнал из Лефортово объявит параноидальным бредом.

— Так-то оно так, — произнес Стрелец, — только вот мне интересно, а как это ему удалось достучаться до Суслова из Лефортово? И не получится ли, что наш отчет, утонет в бюрократической рутине?

— Обижаешь, Константин Иванович! На этот счет у меня все предусмотрено, — ответил Кузнецов. — А вот что касается первой части вопроса, мы разбираемся. Скажу тебе честно, не факт, что нам с тобой станет известно через кого именно произошла утечка.

— Громыко поддержит этот отчет, — Истомин размышлял вслух. — Андрей Андреевич очень не любит, когда прыгают через его голову. Тот факт, что Ледников стучал на Старую площадь за его спиной вызовет у министра самую настоящую ярость.

— Обвинить нас в том, что мы передали документ Андропову в обход, он тоже не сможет, — уточнил Стрелец. — Свои выводы я делал на основании информации любезно предоставленной резидентурой и не скрывал этого. Есть еще один нюанс, товарищи, — тихо сказал он. — Штази! То, что они сами сдали Ледниковых Кузнецову, является результатом нашей блестящей комбинации. Мы стоим на том, что резидентура совместно с руководством дипмиссии создала такие условия, при которых немецкая сторона была вынуждена пожертвовать своим агентом.

ШОУ БУЛЬДОГОВ

Альбина волновалась, она никак не могла понять, что на самом деле происходит в посольстве, и от этого чувствовала себя скверно. Костик отмахивался. Папа из Москвы разговаривал совсем не так, как обычно, — куда только поделись его шуточки и прибауточки. Подруг здесь у нее не было, а приятельницы находились в таком же неведении. Оставался проверенный способ — Царева. Судя по тому, что она не звонила и не пыталась выведать настроение мужа, Серафима Павловна была в курсе.

Жена советника посмотрела на часы и набрала хорошо знакомый номер. Голос Серафимы Павловны был глубок и спокоен, как всегда.

— Здравствуйте, Альбиночка, как поживаете? — секретарша посла, даже если и волновалась, ничем не выдавала своего состояния.

— Спасибо, Серафима Павловна, неплохо.

— Могу вам чем-нибудь помочь? — Царева с ходу догадалась, что на самом деле интересует собеседницу.

— Да вот, подумала, будем гулять сегодня с Таточкой как раз около вашего любимого кафе. Может, выпьем по чашке кофе?

— Отчего же не выпить?

— Тогда в двенадцать?

— Договорились.

В полдень кафе на ратушной площади было заполнено респектабельной немецкой публикой. Посетители неторопливо пили кофе, шуршали свежими газетами и в ожидании ланча наслаждались прекрасными видами. Альбина заказала дочке штрудель — так, как его готовили здесь, не умел, пожалуй, никто. Во всяком случае ей об этом было неизвестно. Сама она решила ограничиться чашкой эспрессо. И хотя жене советника не о чем было волноваться — ее модельная фигура могла дать фору любой кинозвезде, Альбина помнила, что залогом этого успеха как раз и было строгое воздержание.

Мило дзинькнул колокольчик, и на пороге показалась Серафима Павловна. Она слегка опаздывала.

— Чудесная погода для прогулки, не правда ли, милая? — Царева обратилась к девочке, ласково погладив ее по плечу.

Затем изящно опустилась на стул напротив Альбины.

— Растет красавица! Ну рассказывайте, Альбиночка, как вы поживаете? Воспоминаниями все еще в Париже или уже обратно привыкли к нашим реалиям? — Серафима Павловна сделала широкий жест рукой.

— Ах, Серафима Павловна, нечего тут сравнивать, — махнула рукой жена советника. — Париж — большой город. Во всех смыслах этого слова. И в жизни, и в искусстве, и в истории, и в восприятии. Но отпуск на то и отпуск, чтобы ярко отличаться от будней.

— Не могу не согласиться, — усмехнулась Царева.

Когда официант принес кофе и кусочек бинэнштиха, Альбина посмотрела на аппетитный пирог с заварным кремом и хрустящей медово-миндальной корочкой и почувствовала приступ голода.

— Альбиночка, рекомендую, — Царева не заметила, как собеседница судорожно сглотнула. — Это что-то!

— Серафима Павловна, я бы с удовольствием. С огромным удовольствием! — И это была чистая правда. — Но в Париже я перебрала свою норму на сладкое на месяц вперед.

— Ну, как знаете, — Царева не стала настаивать.

Она и сама пристально следила за фигурой и хорошо знала, как бывает трудно отказаться от соблазна. Серафима Павловна отломила маленькой вилкой кусочек пирога, отправила его в рот и зажмурилась от удовольствия. Пауза затягивалась, и Альбина поняла: если она не заговорит сейчас, то упустит момент.

— Серафима Павловна, — Альбина постаралась, чтобы ее голос прозвучал как можно непринужденнее, хотя сердце в груди забилось чуть-чуть быстрее. — Не буду ходить вокруг да около: что у вас там происходит? Муж говорил, комиссия какая-то приезжает. И папа молчит, словно воды в рот набрал.

Царева аккуратно промокнула губы белоснежной салфеткой и только после этого подняла глаза на Альбину.

— То, что я вам сейчас скажу, должно остаться между нами. Ну, вы же понимаете…

— Конечно, — Альбина бессознательно понизила голос, переходя на шепот.

— После ареста и депортации в Москву Юрию Антоновичу удалось выйти на Михаила Андреевича, — продолжала Царева.

— На Михаила Андреевича? — округлила глаза жена советника. — На Суслова что ли? Как вы себе это представляете?

— Если быть честной, то даже наш всеведущий Игорь Прокопьевич не представляет, как подобное могло произойти, — не удержалась от шпильки в адрес резидента Царева. — И тем не менее.

Альбина опешила. Теперь она понимала, почему отмалчивается муж, а папа предпочитает, чтобы все телефонные разговоры вела с ней мама. Такое в ее заграничном детстве с родителями-дипломатами случалось не раз. Когда возникали ЧП подобного масштаба, окружающие старались как можно плотнее слиться с ландшафтом до полного прояснения ситуации.

— И что теперь? — Альбина почувствовала, как к горлу подступает холодный комок. Рука, державшая чашку, едва заметно дрогнула. — Из Москвы приедет комиссия? Нас всех… отзовут?

Серафима Павловна ответила не сразу. Она сделала еще один глоток, аккуратно поставила чашку на блюдце и посмотрела на Таточку, которая увлеченно размазывала остатки штруделя по тарелке.

— Теперь уже — маловероятно!

— Умеете вы, Серафима Павловна, нагнать атмосферы, — рассмеялась Альбина. — А что значит «теперь уже»?

— Значит, что благодарить надо вашего Константина Ивановича, — Царева наклонилась к собеседнице. — Он сгруппировался быстрее всех. Мне показалось, что даже Игорь Прокопьевич был несколько… дезориентирован.

— Ну конечно, если каждый шпион будет вот так вот, запросто, за здорово живешь, из подобных мест — куда его там поместили? — переписываться с главным идеологом страны… Кузнецова можно понять…

Альбина пыталась осмыслить услышанное. По всему выходило, что вопрос надо ставить шире: «А что вообще происходит в стране, а не только в посольстве?». Но вслух она этого, конечно, говорить не стала.

— Вот партсобрание провели, исключили Ледникова из партии, — продолжала Царева. — Коллеги были единодушны.

— Еще бы, — не сдержалась жена советника. — К этим своим должностям они шли не год и не два. Кто же захочет перечеркнуть достигнутое из-за… из-за… одной черной овцы.

— Я вот теперь исполняю обязанности секретаря парткома, — как бы между прочим обронила Царева.

— Давно бы так, — обрадовалась Альбина. — А то выдвигают всяких, а людей, которые реально работают, не замечают.

Если в этих словах и была лесть, то совсем немного. Жена советника действительно считала, что вклад Серафимы Павловны в общее дело гораздо значительнее и обширнее, чем можно было представить и предполагалось ее официальным статусом. Альбина иногда пыталась представить, что будут делать все эти важные посольские мужчины, если Серафима исчезнет по какой-то причине. Картина вырисовывалась безрадостная. По ее мнению, важнейшим профессиональным и человеческим качеством Царевой было умение быстро находить простые решения в сложных ситуациях, гасить конфликт до того, как окружающие осознали сам факт его наличия, и при этом не кичиться собственными достижениями.

— Ну, это временно, пока не улягутся страсти и не будет принято окончательное решение, — Серафима Павловна подняла указательный палец кверху. — Все равно все решают в Москве.

— Я переговорю с папой. Уверена, он вас поддержит.

— Ну что вы, Альбиночка, Арсений Дмитриевич очень занятой человек. Да и я не того уровня птица. Не стоит…

— Вот именно поэтому и стоит. Серафима Павловна, мы все, конечно, ценим вашу скромность, но кроме вас никому не под силу восстановить атмосферу доверия и сотрудничества в нашей дипмиссии.

Теплый июньский день склонялся к закату. Посол Истомин и резидент Кузнецов ждали членов партийной комиссии в зале прилетов официальных делегаций. Оставить группу Шмакова без внимания при всем желаниии означало подписать себе смертный приговор. Ранее на совещании в узком составе приняли коллегиальное решение: все формальности и инструкции выполнять неукоснительно, шаг вправо, шаг влево — расстрел. Игорь Прокопьевич под роспись ознакомил ответственных с новыми правилами секретности при выдаче тех или иных посольских документов. Коллективу оставалось только быть любезными и неуклонно следовать букве циркуляров.

В безупречности собственного творения Кузнецов был уверен на все сто. Подвести мог только человеческий фактор: не дай Бог найдется олух, который захочет сделать «как лучше». По этому поводу резидент даже провел ряд индивидуальных бесед с коллегами, которые, по его наблюдениям, выделялись подобным энтузиазмом.

На парковке для официальных делегаций чернели два посольских автомобиля — представительская «Чайка» и строгая черная «Волга» ГАЗ-24. От использования немецких «Мерседесов» из гаража дипмиссии Истомин в этот раз благоразумно отказался.

Борт американской компании Pan Am прибыл из Западного Берлина вовремя. Поскольку прямое авиасообщение между Москвой и Бонном в то время еще отсутствовало, партийной тройке под руководством Геннадия Ивановича Шмакова пришлось добираться с пересадками. Сначала на поезде они ехали в Берлин. По пути долго стояли в Бресте, часами ожидая, пока железнодорожники поменяют колесные пары — ширина колеи до Бреста и после него отличалась, становясь, таким образом, естественным препятствием для гипотетического врага.

Из Восточного Берлина на «Волге» советской военной комендатуры их доставили прямо в Темпельхоф — аэропорт в Западном Берлине. И уже оттуда на американском лайнере партийная комиссия полетела в столицу Федеративной Республики. Других вариантов в семьдесят третьем году не просматривалось. Хотя можно было, конечно, лететь через Париж или Лондон, но не советским гражданам.

Хотя первая ласточка перемен в гражданской авиации появилась еще в семьдесят первом году, в семьдесят третьем во время визита Леонида Ильича в Бонн был подписан дополнительный протокол к базовому Соглашению о воздушном сообщении. Помимо уже освоенного Франкфурта-на-Майне, СССР получил право расширить географию полетов в ключевые города Западной Германии, включая Кельн/Бонн, Дюссельдорф, Мюнхен и Гамбург.

Федеративная Республика приобрела право на Транссибирский транзит — уникальную возможность выполнять беспосадочные полеты в Японию и страны Юго-Восточной Азии через воздушное пространство СССР по самому короткому маршруту. Lufthansa закрепила за собой статус основного европейского партнера «Аэрофлота» и получила право на регулярные рейсы в Москву и Ленинград.

Министр гражданской авиации Бугаев остался доволен. «Аэрофлот» скидывал одежки региональной компании и становился полноценным международным перевозчиком.

Первым в зал правительственных делегаций зашел Геннадий Иванович Шмаков. В свои шестьдесят два года он олицетворял ту незыблемую, чугунную силу, на которой держался аппарат Старой площади. Грузная фигура в громоздком, сшитом на заказ в ателье ЦК темно-сером костюме, который больше соответствовал январю, унылый галстук, некрасивые ботинки, видавшая виды кожаная папка на молнии под мышкой. Он вытащил из бокового кармана пиджака носовой платок в клетку и промокнул им лоб. Такое же грузное, как и вся фигура, лицо председателя партийной комиссии не выражало абсолютно никаких эмоций.

Наивно было бы думать, что к приезду Шмакова готовились только в посольстве. Он и сам сто двадцать пять раз прокрутил в голове стратегию поведения. Геннадий Иванович имел репутацию крайне консервативного и догматичного человека. Последнее обстоятельство как раз и делало его особенно опасным. В партийных кругах с легкой руки одной из номенклатурных жертв его прозвали «человек-топор». Там, где требовалось не распутать узел, а с хрустом разрубить его вместе с карьерами и судьбами, всегда появлялся Шмаков.

Но сейчас, после всех этих пересадок, и он чувствовал себя слегка не в своей тарелке. Иметь дело с заграницей Геннадию Ивановичу еще не приходилось. Он не то чтобы робел, но пока не понимал, как лучше действовать в полностью враждебной среде.

Следом за ним семенила Анна Никаноровна Бурая. Для главного ревизора финансово-бюджетного управления ЦК эта заграничная командировка также была первой в жизни. Она недоверчиво оглядывалась по сторонам, а ее аналитический ум экономиста независимо от воли хозяйки подсчитывал, сколько могло стоить все это великолепие. Мир, который открылся ей еще в Берлине, а потом и после переезда за Стену, по-настоящему поразил женщину. Чего-чего, а такого праздника жизни Анна Никаноровна застать не надеялась. Увидев Истомина, она несмело кивнула ему из-за широкой спины Геннадия Ивановича. Анне Никаноровне жизненно необходим был проводник в это царство чужого.

Наблюдательный Игорь Прокопьевич заметил это и запомнил.

Замыкал шествие Савелий Петрович Пуговкин — молодой, подтянутый инструктор с цепкими, подвижными глазами. В руке он держал саквояж, а из нагрудного кармана пиджака выглядывал кончик модной автоматической ручки. Пуговкин и сам не до конца разобрался, что является его основной задачей: записывать каждое слово, каждый вздох и каждую претензию Шмакова или фиксировать все и в мельчайших деталях докладывать на Старую площадь. Лично Михаилу Андреевичу Суслову.

Савелий Петрович, в отличие от своих коллег по партийной комиссии, за границей бывал и раньше — по линии комитета комсомола, которым сумел удачно воспользоваться как социальным лифтом. Правда, поездки его были поскромнее: Болгария и Польша. Но однажды ему довелось побывать даже на Шри-Ланке. Яркие местные красоты до сих пор всплывали перед глазами, стоило ему только вспомнить тот комсомольский драйв. Пуговкин ничьей крови не хотел, старался держать нос по ветру, и сам со временем рассчитывал найти работу за рубежом.

— Приветствую на немецкой земле, Геннадий Иванович, — Истомин сделал шаг вперед, протягивая руку Шмакову. На губах посла сияла дежурная дипломатическая улыбка. — Как долетели?

В ответ Шмаков протянул огромную, жесткую ладонь. Рукопожатие вышло коротким и сухим.

— Долетели нормально, товарищ Истомин, — голос Шмакова прозвучал глухо, с характерным поволжским оканьем, которое он демонстративно не вытравливал.

Помолчал и зачем-то добавил:

— С пересадками!

— Скоро будет прямой рейс Москва-Бонн, — с гордостью ответил Истомин. — А пока так. Зато могли посмотреть, как живет город в городе. Такого на нашей планете, наверное, больше и не найдешь нигде.

— Сами виноваты, — буркнул Шмаков.

Он почувствовал, что начинает испытывать симпатию к этому чертовому послу, а подобное в планы Геннадия Ивановича совершенно точно не входило.

Кузнецов представился, визуально оценивая посланца «серого кардинала» Кремля. Первое, что пришло в голову резиденту: «этот человек не так прост, как о нем говорят».

Стрелец торопился. До назначенной встречи с Фридрихом Нойером оставалось менее получаса, а ему еще нужно было на пару слов заскочить к Царевой. Благо кафешка, в которой товарищ будет его ждать, находилась здесь же, в Бад-Годесберге.

С западно-берлинским журналистом его связывало профессиональное знакомство. Нойер в трудный момент своими авторитетными публикациями поддержал новую восточную политику, чем оказал большую услугу канцлеру Брандту и Генсеку Брежневу.

Позже они вместе спасали от ликвидаторов Вольфа незадачливую журналистку Агнету Дорст. Девчонка повелась на провокацию Гюнтера Гийома и опубликовала слитый им секретный меморандум министра Шмидта, что оказалось совсем некстати накануне визита Леонида Ильича. И гасили пожар, вызванный неосторожностью Дорст.

Советник отлично знал, что Фридрих Нойер ни за какие коврижки не опубликует ни одного написанного под заказ слова — только то, что соответствует его внутренним убеждениям, совести и журналистской чести. После того, что он пережил на Восточном фронте, после десяти лет в советском плену, Нойер ничего не боялся и мог себе позволить не кривить душой. Поэтому разговор обещал быть непростым. От того, насколько убедительными окажутся аргументы Стрельца и насколько он сможет быть искренним, зависела судьба всей задуманной им кампании в немецкой прессе.

Это был, пожалуй, самый спорный пункт его программы по спасению посольства. Но кто не рискует, тот не пьет шампанского. Стрелец, которого судьба забросила в тело советского политического советника Константина Басова, самые невероятные вызовы принимал как руководство к действию, а не как повод спрятать голову в песок. Так он был воспитан. Такими были все мужчины в его роду.

— Серафима Павловна, — на ходу распахнув дверь приемной, бросил он. — Истомин еще не приехал?

— В аэропорту, встречает «тройку»! — без всякого удовольствия заметила она.

— Эко вы их. «Тройкой»! Надо же было такое придумать⁈

— А что тут думать: их трое и задача у них расстрелянная, так что для этого не надо даже Литинститут заканчивать, — усмехнулась секретарша.

— Тороплюсь. Поэтому давайте кратко. Действуем по плану, даже если земля разверзнется под ногами. И поверьте мне — у нас все получится. Кстати, я слышал, в составе «тройки» есть женщина… Обратите на нее внимание. Альбину мою можете привлечь или, вот, Маргариту Сергеевну. Прикиньте, кто ей больше по характеру подойдет.

— Ах, Константин Иванович, Константин Иванович! Мне бы вашу уверенность.

— Поверьте, у вас ее не меньше, чем у меня. Просто вы об этом еще не знаете, — приободрил Серафиму Павловну Стрелец.

Советник решил не брать авто, а пробежаться до бара быстрым шагом. Погода была отличная, а ногами напрямую было куда ближе, нежели в объезд на машине. С каждым шагом, который он делал по тенистой платановой аллее, его уверенность в успехе задуманного росла.

Кафе-бар «Zum goldenen Hirsch» — «У золотого оленя» — пряталось в полуподвале старинного особняка. Внутри царил приятный полумрак, пахло хорошим табаком, натуральным кофе и старинной дубовой мебелью. Зал был практически пуст: пара пожилых немцев в углу неторопливо потягивали местное пиво, шурша вечерними выпусками General-Anzeiger.

Фридрих Нойер предпочел столик в углу, чтобы видеть входящих, а самому не бросаться в глаза.

— Спасибо, что пришел, — негромко произнес Стрелец, подходя к нему.

— О, Костя, мы с тобой уже давно в одной лодке, — рассмеялся немец. — Я без твоих ребусов даже скучаю.

Было видно, что журналист действительно рад встрече.

Официант молча принял заказ: Нойер кивком указал на свою наполовину пустую кружку темного пива, а Стрелец заказал чашку черного кофе и минеральную воду. Дождавшись, пока официант удалится, Нойер откинулся на спинку стула и внимательно с чисто репортерской проницательностью посмотрел на советского дипломата.

— Нас снова ждут серьезные испытания?

— Да, — признался Стрелец. — Противники нового курса в Кремле получили основания, чтобы разогнать наше посольство, поставить на место Истомина политического назначенца и свернуть политику мирного сосуществования.

— Ты ничего не преувеличиваешь? — поинтересовался Нойер. — У страха обычно глаза велики.

— Нет. Алексей Федорович прямо сейчас встречает «тройку».

— «Тройку»? Что-то знакомое… Ах да, конечно! И что, будут искать шпионов?

— Шпионов уже нашли, — махнул рукой Стрелец.

— И кто же это, если не секрет? — Нойер посмотрел собеседнику в глаза.

— Как тебе сказать… Вообще-то секрет. Но не для тебя.

— Тогда я весь — внимание!

— Ледников.

— Кто⁈ — от неожиданности журналист даже привстал из-за стола. — Я правильно понял? Советник Ледников шпионил в пользу…

Нойер сделал красноречивый жест рукой и громогласно расхохотался:

— Прости, Костя, я все ждал, когда же это произойдет…

Теперь недоумевал Стрелец.

— Я все ждал, когда же начнется шоу бульдогов под ковром. Прости еще раз. То есть Маркус Вольф завербовал вашего Юрия? — наконец выговорил Нойер. — Вот уж не думал, что он поведется.

— Ты знал?

— Побойся Бога! Откуда⁈

— Тогда, как?

— Костя, ну это же очевидно. У англо-саксов и без вашей миссии есть с кем работать. Так что остаются либо наши — им это тоже ни к чему, хотя и по другой причине, — либо те, кто пострадал больше всех. ГДР! — совершенно обыденно, словно речь шла о заправке автомобиля ответил немец.

— Очевидно одному тебе. Все остальные думают, что подобное в принципе невозможно.

— Все остальные, наверное, Агату Кристи не читали, — совершенно серьезно заметил Нойер. — А стоило бы. Предают только те, кто рядом. У остальных на это просто нет ни времени, ни желания, ни возможностей. Как это у вас говорят: «Ай да Миша! Ай да сукин сын!» И теперь тебе нужна пресса.

— Нужна, — Стрелец обрадовался: Нойер сам сформулировал то, к чему он не знал, как подступиться.

— Ты ведешь опасную игру, Константин, — тихо сказал журналист, выпуская струю дыма в сторону окна. — Передавать мне такие сведения через голову КГБ… Если этот ваш резидент узнает, тебя не просто отзовут. Тебя закопают так глубоко, что даже твой влиятельный тесть в Москве не поможет. Или Кузнецов в курсе?

— В курсе, — буркнул Стрелец. Он опасался, что собеседник воспримет это признание как попытку вербовки.

— Хорошо, я сделаю этот материал, — кивнул Нойер. — Напишу так, что у противников здравого смысла, где бы они ни находились, просто не останется аргументов. И придраться к фактам они не смогут.

Теперь не только будущее политического процесса, но и собственное благополучие Стрельца находились в руках одного человека. Это был огромный, беспрецедентный риск.

От автора:

1995 год. Полковник КГБ в теле опера ФСБ ломает уральские ОПГ и агентуру ЦРУ. Матчасть спецслужб, суровый реализм 90-х. Никаких компромиссов. https://author.today/reader/614778/5869645

РЫЖИЙ КОНВЕРТ

Игорь Прокопьевич долго думал, прежде чем принял окончательное решение, где лучше разместить партийную комиссию. В конце концов он остановился на компромиссном варианте. Товарищей Шмакова и Пуговкина резидент определил в специально снятую квартиру на окраине Бад-Годесберга. А Анну Никаноровну Бурую поселил в пансионате напротив. Сделал он это намеренно.

Между старым партийным волком и молодым комсомольским выдвиженцем непременно должен был возникнуть конфликт. Кузнецов готов был голову отдать на отсечение, что Пуговкину будет чрезвычайно интересен новый мир, и это станет раздражать ортодоксального Шмакова. Плюс быт — ухаживать за собой мужчинам придется самостоятельно. Их привычки непременно столкнутся друг с другом.

Анне Никаноровне, наоборот, будет за чем понаблюдать, сравнить особенности жизненного уклада и прочие мелочи. Пансион хоть и не имел статуса гостиницы, но отличался великолепным сервисом, хорошими завтраками, и, самое главное, для Бурой нашлась просторная комната с собственной ванной. Спасибо Серафиме Павловне, постаралась.

Впереди гостей ждал протокольный ужин. А пока члены делегации осваивались в своих временных жилищах, Истомин и Кузнецов курили около автомобилей и обменивались впечатлениями о вновь прибывших.

— Игорь Прокопьевич, может, стоило все-таки поместить Шмакова в пансион? — поделился сомнениями Истомин. — Все-таки председатель.

— Нет! — не согласился Кузнецов. — Комната в пансионе и трехкомнатная квартира в конечном итоге чисто психологически не выдержат сравнения, и перевес останется за квартирой, неважно что там живут двое. Поселить его в этой квартире одного — обвинят в расточительности, скажут, что подкуп. Селить такую солидную женщину как Бурая с Пуговкиным — тоже сомнительно. А так, пусть теперь получают удовольствие друг от друга.

Ну и хоромы, Геннадий Иванович! — восторженно донеслось из гостиной. — Тут в прятки играть можно!

Пуговкин, не снимая ботинок, ринулся осматривать квартиру.

— Ну и хоромы, Геннадий Иванович! — Да тут в прятки играть можно!

Савелий Петрович с восторгом промчался по комнатам, подергал шпингалеты на окнах, но так и не понял, как они открываются, заскочил в санузел, несколько раз спустил воду в унитазе, пристально наблюдая за тем, как формируется мощная водяная воронка, радостно пощелкал выключателями. Все было другое, непривычное, непохожее на то, что осталось дома.

— Геннадий Иванович, вы не против, если я возьму спальню с окнами на улицу?

— Это я возьму спальню с окнами на улицу, — не подумав, раздраженно ответил Шмаков.

— Конечно! Как скажете! Там посольские ждут…

— Пусть ждут, — отрезал Шмаков.

Он зашел в спальню с окнами на улицу и тут же пожалел о своем опрометчивом выборе. Холодные неоновые огни вывески пансиона напротив, в котором поселили Бурую, нагло проникали в комнату, лишая ее малейших признаков приватности. Геннадий Иванович задернул шторы, включил свет. Стало уютнее, но теперь его раздражал другой недостаток — доносившийся снизу шум города.

Спальня, от которой Шмаков отказался, выходила в тихий двор, и в ней стояла мертвая тишина. Пуговкин с лету плюхнулся на кровать. Пуховая перина под ним приятно просела. Он упал на спину и, раскинув руки, застыл в позе морской звезды. Савелий Петрович был доволен. Для того чтобы заснуть, ему требовалась полнейшая тишина, но признаваться в этом старшему товарищу не стоило. Поэтому он поступил по классической схеме: выбрав спальню первым, Савелий Петрович нарушил субординацию. Наблюдения за временным шефом позволили ему сделать вывод, что Геннадий Иванович не потерпит подобных вольностей. Так оно и вышло.

Пока Пуговкин блаженствовал на пуховой перине, Шмаков тяжело топал по квартире. Судя по звукам, Геннадий Иванович безуспешно пытался совладать с немецкой инженерией, стараясь наглухо закрыть окна, чтобы хоть как-то заглушить какофонию вечернего города. Наконец за стеной что-то глухо стукнуло, и воцарилась относительная тишина.

Пуговкин посмотрел на часы: стоило поторопиться, посольское начальство уже полчаса ждало их во дворе. Выходило неудобно, все-таки не мальчики, а целый посол с резидентом. Савелий Петрович энергично вскочил, отряхнулся, поправил узел на галстуке и вышел в гостиную. Шмаков угрюмо сидел за круглым обеденным столом, не включая света.

— Опаздываете, товарищ Пуговкин, — едко заметил он.

Савелий Петрович хотел было оправдаться, но потом решил, что этого делать не стоит.

— Идем? — только и смог сказать он.

Молча они спустились к выходу, где их уже давно поджидали Истомин и Кузнецов. Рядом, поджав губы, стояла Анна Никаноровна Бурая. На ней был строгий синий костюм с белым кантом по лацкану и симпатичные чехословацкие туфли из коричневой кожи, выделанной под крокодила. Чуть выступая за край, на них поблескивали прямоугольные золотые пряжки.

— Как устроились, товарищи? — с подчеркнутым радушием осведомился Кузнецов, гася сигарету о край чугунной урны. — Анна Никаноровна вот удовлетворена своими условиями.

Его цепкий взгляд мгновенно зафиксировал и недовольный вид Шмакова, и подозрительно радостное лицо Пуговкина.

— Нормально устроились, товарищ Кузнецов, — сквозь зубы процедил Шмаков, вытаскивая из кармана пачку «Примы». — По-спартански. Но партийному человеку излишества ни к чему. Шумновато, правда.

— К сожалению, не все в наших руках. Пока не можем похвастаться собственным посольским городком, поэтому приходится довольствоваться арендованным жильем, — миролюбиво заметил Истомин.

— Учтем, Геннадий Иванович, обязательно учтем и примем меры, — произнес Кузнецов. — Когда в следующий раз приедете к нам с инспекцией.

— Ну это вы, Игорь Прокопьевич, погорячились. Боюсь, следующего раза не будет, — многозначительно заявил Шмаков.

— «Нам не дано предугадать…» — отшутился Истомин. — Товарищи, предлагаю пройтись до ресторана пешком. Здесь недалеко. Не стоит зазря гонять казенный транспорт.

Тяжелая дубовая дверь ресторана «Gasthof zum Adler» — «Постоялый двор у Орла» — распахнулась перед нашей компанией. Внутри царил тот особый, бюргерский уют, который не менялся столетиями: темные деревянные панели с филенками на стенах, начищенная до блеска медная утварь, камин, облицованный старинным темно-зеленым кафелем с грациозными оленями на нем, домотканая полосатая дорожка, отполированные тысячами локтей дубовые столы и дубовые лавки с мягкими подушками по периметру.

Администратор радушно приветствовал гостей.

— Господин Кузнецов, добро пожаловать в «Gasthof zum Adler». Как вы и бронировали, столик около камина ждет вас, — мужчина с бакенбардами указал рукой в глубину зала. — Пройдемте, пожалуйста, за мной.

Игорь Прокопьевич и без слов понимал, что место произвело впечатление. Он специально выбрал типичный немецкий гастхаус, хотел избежать универсального европейского стиля, который все больше входил в моду. Краем глаза резидент видел, как Савелий Петрович старается запомнить мельчайшие детали — скорее всего, рассчитывает воспроизвести увиденное дома, если появится такая возможность. «Все-таки наши комсомольцы жадные до жизни, до всего нового», — с одобрением подумал Кузнецов.

Геннадий Иванович делал вид, что ему вся эта экзотика абсолютно неинтересна, но и он был впечатлен. Кузнецов отметил, с каким выражением лица Шмаков приложил ладонь к подточенной временем и жучками дубовой панели. Его строгое лицо на мгновение посветлело и потеплело.

Анна Никаноровна явно переживала культурный шок от обилия красивых и дорогостоящих деталей. Игорь Прокопьевич вполне наглядно представил, как работает ее внутренняя электронно-вычислительная машинка.

— Прошу, товарищи, располагайтесь, — Истомин мягким жестом пригласил членов партийной комиссии занять места за столом. — Здесь подают отличный традиционный вестфальский ужин. Никаких излишеств, все очень достойно и, главное, вкусно.

Когда принесли меню, Истомин не сдержался и обратил внимание гостей на то, что в следующем году ресторану исполняется триста лет.

— Меню у них, конечно, на… на немецком, — проворчал Геннадий Иванович, брезгливо прикоснувшись указательным пальцем к тисненой кожаной папке. — Ты, Савелий, давай, переведи, чего тут у них попроще есть. Картошка с мясом имеется?

— Имеется, Геннадий Иванович, — университетских знаний немецкого Пуговкину хватило, чтобы быстро разобраться. — Вот, пожалуйста: тушеная свинина по-вестфальски с разварным картофелем и квашеной капустой.

— Традиционная немецкая крестьянская еда, — заметил Истомин.

— И что, они подают в ресторанах крестьянскую еду за такие деньги? — ужаснулась Бурая.

— Так, Анна Никаноровна, все от земли вышли: и мы, и они, и французы, и все остальные, — философски заметил Кузнецов.

Видно было, что Анне Никаноровне требовалось время, чтобы осмыслить услышанное.

— Вот, если хотите, можно заказать картофельные драники с тушеной капустой, — продолжал резидент.

— Ну, драники я и сама могу, если что…

— Тогда попробуйте рейнскую форель, не пожалеете, — подсказал Истомин.

— А я возьму себе драники, хочу, чтобы Анна Никаноровна попробовала кусочек и сравнила, похожи ли они на наши, — сделал свой выбор Кузнецов. — А вы, Савелий Петрович?

Савелий Петрович Пуговкин замялся на долю секунды. Его комсомольский азарт и тайное желание приобщиться к неизведанному требовали заказать что-то подчеркнуто сложное, такое, чего точно не подавали в столовой ЦК. Он быстро пробежал глазами по готическому шрифту немецкого меню.

— А я, пожалуй, рискну, — с легким щегольством произнес Пуговкин, стараясь, чтобы его голос звучал непринужденно. — Возьму Westfälischer Pfefferpotthast.

— О, традиционное вестфальское жаркое из говядины с каперсами, лимоном и большим количеством перца, — оценил Истомин. — У вас отличный вкус, Савелий Петрович. Но имейте в виду, блюдо острое.

— Предлагаю по бокальчику хорошего местного пива, а для Анны Никаноровны немного прохладного рислинга, — продолжил Кузнецов.

Спорить никто не стал.

Разговор потихоньку перешел в плоскость реальных проблем.

— Вот смотрю я на все это великолепие и думаю, — промокая накрахмаленной салфеткой пивную пену с губ, с обличительным пафосом заметил Шмаков. — Это ж и Ледниковы начинали с таких вот походов по ресторанам. И к чему это в итоге привело, товарищи?

— Если уж быть до конца откровенным, — Кузнецов принял вызов на себя. — Юрий Антонович не жаловал общепит. Поверьте, я знаю, о чем говорю.

— И о чем ты говоришь? — в обычной своей манере, сразу переходя на «ты», задал вопрос Шмаков.

— Предлагаешь перейти на «ты»? — Кузнецов только и ждал этого момента.

— Ну… Да… — отступать было поздно, Шмаков снова погорячился, но чужая страна выводила его из душевного равновесия.

— Так вот, Геннадий Иванович, скажу тебе честно: Ледниковы по ресторанам не ходили. Да и все наши посольские стараются экономить каждую копейку. Так что рестораны — это для особого случая. Как сегодня, например! А так, при большом желании — чашка кофе со штруделем или сосиска в тесте. У нас в парке около посольства, кстати, продают. От восьмидесяти пфеннигов за штуку. Отличный обед, особенно с горчичкой!

— Тогда чего он поперся к этим штазям?

— Из идеологических соображений, якобы… Вопрос, конечно, интересный. Товарищи на Лубянке, полагаю, разберутся. Но из того, что нас здесь насторожило и принудило принять меры к разработке…

— Что-то ты темнишь, Игорь Прокопьевич, Ледников — птица слишком высокого полета, чтобы ты мог на свой страх и риск взять его в разработку без санкции Москвы. А я перед командировкой с документами знакомился и ничего подобного не видел.

— Тут ты, Геннадий Иванович, прав. Но я за Ледниковым и не следил…

— Не понял?

— Я вплотную занялся его женой. Для этого мне не нужно было ждать ни разрешений, ни согласований. Это — наша рутина! Ежедневная работа по поддержанию чистоты рядов и идеологической… девственности, если хочешь!

Шмаков опустошил бокал. Истомин сделал незаметный жест рукой, и перед партийным начальником появилась порция свежего пива.

— За встречу, товарищи! — Алексей Федорович произнес тост.

Шмаков придвинул к себе свежий бокал, посмотрел на пенную шапку, затем перевел тяжелый взгляд на Истомина, словно взвешивая, стоит ли принимать этот дипломатический жест.

— За встречу! — ответил Геннадий Иванович, хотя в глубине души остался уверен: доверять этому холеному черту не стоит.

— Простите, Анна Никаноровна, — Кузнецов обратился к ревизору, — но мы здесь все люди взрослые. Марфа Григорьевна попалась… на секс-игрушках. А потом по классике: фиксация, шантаж, результат…

— На чем? — вылупил глаза Савелий Петрович, который до этого в общей беседе участия не принимал, предпочитая разглядывать интерьер и посетителей, но ушки на макушке держал.

— На секс-игрушках, — спокойно повторил Игорь Прокопьевич. Он был уверен, что Савелий Петрович неплохо знает, что это такое.

— Она их что?..

— Неужели спекулировала в Москве?..

— Ну что вы, товарищи, — резидент выдержал театральную паузу. — Не стоит так усложнять. Марфа Григорьевна пользовалась ими… по назначению.

Анна Никаноровна покраснела так, что от ее алых щек можно было прикуривать. Даже Шмаков почувствовал себя неудобно. Говорить за столом на подобные темы, да еще в присутствии женщины, было как-то не идеологично, что ли.

Истомин наслаждался произведенным эффектом. Ему хотелось, чтобы люди, которых прислали в Бонн с одной-единственной задачей — камня от камня не оставить от его детища — так он про себя называл вверенную ему дипмиссию, — поняли, что в жизни все гораздо сложнее, чем белое и черное, «фас» и «стоять».

— Не могли бы вы заказать мне еще немного вина? — Анна Никаноровна не придумала ничего лучше, чтобы отвлечь внимание коллег от собственного замешательства.

— Не беспокойтесь, — вежливо ответил Истомин.

— А вы-то как об этом узнали? — перегруппировался Шмаков.

— Неравнодушные люди подсказали, — Кузнецов даже под пытками не признался бы, что подсказали ему господа из BND. — Нам повезло, что восточногерманские товарищи сделали непрямой заход, а через семью. В противном случае я бы, возможно, до сегодняшнего дня ждал санкции со Старой площади. Все-таки Юрий Антонович — креатура ЦК, назначенец самого Михаила Андреевича.

Шмаков рассудительно молчал, методично пережевывая вестфальскую свинину. Было видно, что аргументы Кузнецова, подкрепленные железными фактами с Лубянки, заставили старого аппаратного хищника призадуматься. Рубить с плеча становилось все опаснее — можно было ненароком и самому попасть под раздачу.

Игорь Прокопьевич решил закрепить успех и передал Шмакову рыжий конверт.

— Что здесь? — Геннадий Иванович с тревогой посмотрел на резидента.

Шмакова не оставляло предчувствие, что, открыв конверт, он уже не сможет открутить назад, и получится, как со спальней. Но и разумной причины, чтобы соскочить, у него не было. Если Кузнецов с Истоминым еще могут промолчать, то этот новоиспеченный Пуговкин, к гадалке не ходи, доложит на Старую площадь. И товарищи потом, не со зла, конечно, но при каждом удобном случае будут бросать как бы мимоходом: «Шмаков? А, это тот, который резинового члена испугался!»

Геннадий Иванович решительно вскрыл конверт. Там была небольшая, но очень убедительная стопка фотографий. Вот Марфа Григорьевна около секс-шопа. «Надо же, придумали — магазин гигиены брака», — подумал он. Вот она около кассы, оплачивает товар, а вот уже дома — выдает комитетским свои экзотические покупки.

— Марфа Григорьевна по рекомендации партийных органов руководила посольским женсоветом, — продолжал Игорь Прокопьевич. — Многим ее идеологическая бдительность стоила и работы в посольстве, и карьеры. Наверное, стоило бы перепроверить персональное дело каждого и там, где имело место злоупотребление, восстановить справедливость. Преданные члены партии не должны страдать из-за вредительства.

Геннадий Иванович промычал что-то невразумительное. Обстоятельства, которые открылись перед ним сейчас, несколько меняли общую картину, а поставленную перед ним задачу делали более сложной. Обычно решительному и не склонному к сантиментам и никому не нужным колебаниям, ему вдруг захотелось самоустраниться.

Распрощавшись с Нойером, Стрелец решил пройтись до дома пешком. Слишком многое было поставлено на карту, адреналин в крови зашкаливал, и советник не хотел тащить все это напряжение домой. Ни Альбина, ни Танюша не заслужили такого к себе отношения.

Теплый июньский вечер радовал и способствовал поставленной цели — остудить голову после напряженного разговора. Прохожих на улице в такой час было немного, в основном влюбленные парочки да хозяева домашних псов, выводившие своих питомцев на прогулку после работы. Немцы вообще очень любили собак, а некоторые с помощью четвероногих товарищей даже успешно устраивали свою личную жизнь.

Насчет последнего Стрелец не был уверен до конца, но совершенно точно знал, что друзей таким способом можно найти наверняка. Собачников объединял общий интерес и сильнейшая кастовая солидарность. Он и сам иногда думал, что когда-нибудь, возможно, и сам заведет пса. Какую-нибудь таксу или терьера, но точно не пуделя. Несмотря на то, что эта порода считалась одной из умнейших на планете, у Стрельца она стойко ассоциировалась с чем-то цирковым и несерьезным, совершенно не подходящим для кадрового дипломата.

За подобными наблюдениями и размышлениями он и не заметил, как добрался до дома. В комнате дочки горел свет. Значит, не спит, ждет папу. Стрелец быстро поднялся на небольшом лифте на третий этаж и открыл дверь. Танюшка с разбегу кинулась ему на шею, словно действительно прождала в коридоре целый вечер. Советник крепко прижал к себе девочку.

Альбина, судя по всему, смотрела телевизор. Услышав шум, она тоже выскочила в прихожую.

— Ну, наконец-то! Я уже и не знала, что думать! — воскликнула она, всплеснув руками.

— Да ладно, милая, обычная посольская рутина, — попытался он успокоить жену.

— Как же, рутина⁈ Так я тебе и поверила!

— Папочка, к вам какие-то злые дяди приехали? — ни с того ни с сего огорошила его Танюша.

— Таточка, с чего ты это взяла? — Стрелец удивленно наклонился к дочке.

— Так Серафима Павловна сегодня маме по секрету сказала…

— Да, Татка, в разведку с тобой идти — себе дороже, — рассмеялась Альбина, качая головой. — Ладно, шпионка, марш в кровать, папе отдохнуть надо. Костя, ты голодный?

— Пожалуй, я бы перекусил.

Отправив засыпающую Танюшку в детскую и дождавшись, пока закроется дверь, они перешли на кухню. Альбина достала из холодильника картофельный салат и разогрела шницель из индейки.

— Божественно! — не уставал повторять Стрелец. Только сейчас он понял, насколько сильно проголодался.

— Ты просто не ел целый день! — Альбина упрекнула мужа. — Мы ведь договаривались: обед — это обязательно.

— Нет, милая, все дело в том, что ты ас кулинарии!

— Ах ты льстец! — засмеялась она. — Но все равно приятно. Чаю?

— Нет. Давай лучше выпьем по бокалу вина.

Он открыл шкаф и выбрал отличную пьемонтскую Неббиоллу. Стрелец всегда любил это позднее осеннее вино, в буквальном смысле сотканное из туманов. Он аккуратно откупорил бутылку и разлил по бокалам.

— Так ты, говоришь, секретничала с Серафимой Павловной⁈

— Ой, да ладно тебе! Так, выпили по чашке кофе, Татка с удовольствием съела штрудель.

— Ладно, признавайся, что тебя беспокоит.

— Костя, что там у вас такое закрутилось?

— Милая, все нормально. Михаил Андреевич прислал комиссию партийного контроля.

— Комиссию партийного контроля… И это ты называешь «нормально»⁈ Да они при желании… Это он на фоне Ледниковых?

— Догадливая ты моя!

— И что теперь?

— Теперь, я думаю, все будет хорошо.

Альбина посмотрела на мужа, потом на вино. Она знала, что этот сорт ее Костик предпочитает для особых случаев.

— Костя, не скрывай от меня ничего! — потребовала жена. — Признавайся, что ты задумал! Может, с папой стоит посоветоваться?

— Альбина, правда, скрывать нечего. А Арсения Дмитриевича пока беспокоить не будем. Наши проблемы не должны отражаться на его положении, — открыться жене в том, что ничего еще на самом деле не ясно и неизвестно куда кривая вывезет, он не смог. — Давай выпьем за нас.

Плотная темно-красная жидкость, омывая стенки бокала, красиво опускалась вниз, оставляя после себя идеальный след.

СЕРАФИМА ПАВЛОВНА ДЕМОНСТРИРУЕТ МАСТЕРСТВО

Фридрих Нойер работал над обещанной статьей. Он никогда не любил подобные игры, но в данной ситуации выбирать не приходилось. Германо-советские отношения вышли на совершенно новый, еще пять лет назад казавшийся неожиданным уровень. Судя по тому, что ему довелось узнать от советника Басова, в некотором смысле они даже превзошли берлинско-московский союз.

«Вот ведь ирония судьбы, еще живы те, кто перенес ту страшную войну, включая меня самого, а здравый смысл берет свое», — рассуждал журналист. Он задумался о том, почему два государства, которые только выигрывают от тесного сотрудничества, раз за разом скатываются в пропасть взаимной ненависти и военных конфликтов. «А дивиденды — взять хотя бы Вторую мировую — подсчитывают вовсе не в СССР!» — с досадой решил он.

Фридрих Нойер не без оснований полагал, что в недавнем сближении двух стран, помимо исторической необходимости, огромную роль сыграли конкретные люди, оказавшиеся в нужное время в нужном месте. Он имел в виду не только канцлера, Генсека и их ближайшее окружение, но и дипломатов — в особенности советских.

Журналист не питал иллюзий и не допускал мысли, что Истомин или его подчиненные действовали на свой страх и риск. Он прекрасно понимал: во главе угла стояли обязательные к исполнению директивы. Но Нойеру также было известно, что даже самое жесткое предписание можно выполнять по-разному.

Ему нравился советник Басов — умный, смелый, настойчивый, въедливый, способный заглянуть за горизонт текущего момента. Именно эта способность русского видеть картину целиком и подкупала Фридриха больше всего. В мире, где большинство дипломатов мыслили категориями штампов и сухих отчетов, советник умел просчитывать ходы на годы вперед.

Нойер бросил взгляд на исписанные листки. Басов дал ему бесценный материал, но распорядиться им нужно было с умом — так, чтобы не подставить ни самого советника, ни тех, кто стоял за этим нестандартным дипломатическим шагом. Журналист потянулся к пачке сигарет, щелкнул зажигалкой и глубоко затянулся. В приоткрытое окно его номера в боннском отеле влетал утренний шум просыпающегося города. Нойер знал: его статья произведет эффект разорвавшейся бомбы.

Он поднялся из-за неудобного гостиничного стола, подошел к окну и оперся ладонями о подоконник. Прохладный утренний воздух немного усмирял азарт, овладевший Нойером. Город внизу как будто замер в серой дымке и казался совершенно спокойным. Журналист вспомнил слова советника: «Мы выбиваем почву из-под ног у тех, кто привык зарабатывать на нашей вражде. Если этот союз устоит хотя бы десятилетие, мир изменится, если не навсегда, то очень надолго. Привыкших играть на советско-германских противоречиях партнеров, когда они пытаются уничтожить наше соглашение, понять еще можно. Но когда то же самое делают свои…»

Эти слова Басова не выходили из головы. Журналист прекрасно понимал, о ком шла речь. В конце концов, он и сам в недавнем прошлом остался жив во многом благодаря тому, что советник решил подстраховать его ученицу — молодую журналистку Агнету Дорст. Если бы не Константин, киллер Вольфа, скорее всего, не оставил бы ни единого шанса ни ему, ни Агнете.

Разрядка, как ее называли в Кремле, и новая восточная политика, как говорили в Бонне, не устраивала не только Вашингтон, Париж или Лондон — они противоречили интересам Восточного Берлина. В руководстве СЕПГ сидели далеко не наивные мальчики. Там прекрасно понимали, что при подобном развитии событий рано или поздно — как бы это фантастично ни звучало сегодня, — произойдет поглощение. И теперь уже совершенно очевидно: оно будет в пользу Бонна. Именно из этих страхов родилась и вербовка Ледниковых, и их размен, и последовавшая за этим попытка разогнать советское посольство в Бонне. Допустить этого было нельзя ни в коем случае.

Нойер вернулся к столу и взял перьевую ручку. Ему нужно было выстроить текст так, чтобы он не выглядел банальным сливом секретной информации. Это должен был быть глубокий аналитический материал, подводящий читателя к единственно верному выводу: альтернативы советско-германскому союзу нет, а те, кто пытается его сорвать, — предатели национальных интересов. Это была ходьба по лезвию бритвы. Ошибка в одном слове, слишком явный намек на источник — и Басова завтра же отзовут в Москву, со всеми вытекающими последствиями.

Он начал медленно переписывать второй абзац, тщательно взвешивая каждое предложение.

«Сегодня, когда дым прежних сражений окончательно рассеялся, перед нашими странами встает выбор: оставаться заложниками старых догм или заглянуть в будущее. Новый курс — это не конъюнктурное соглашение двух слабых игроков, ищущих передышки. Это взвешенный шаг двух зрелых государств, которые не только осознали выгоды экономического и геополитического взаимодействия, но и заложили основы стабильности на всем евразийском пространстве».

Нойер перечитал написанное. Звучало неплохо, в меру академично, но достаточно твердо. Стиль солидной аналитики должен был послужить защитной броней для тех взрывных фактов, которые он собирался аккуратно вплести дальше. Ему нужно было показать, что любые попытки торпедировать это сближение — будь то интриги из-за океана или подрывные акции соседей по соцлагерю — бьют в первую очередь по будущему самой Европы.

Внезапно в тишине номера раздался резкий, неприятный звук телефонного звонка. Нойер вздрогнул. Ручка дернулась, оставив на полях жирную чернильную кляксу. Он замер, прислушиваясь. Начало седьмого. Звонки в такое время обычно не сулили ничего хорошего.

Журналист нехотя поднялся, аккуратно прикрыл исписанные страницы чистым листом бумаги и подошел к тумбочке у кровати. Сняв тяжелую трубку, он осторожно произнес:

— Слушаю, Нойер.

— Фридрих? Слава Богу, ты у себя, — раздался в трубке знакомый, слегка простуженный голос главреда Вальтера Айзенберга. Вальтер звучал оживленно, в нем чувствовался азарт настоящего газетчика.

— Ты один?

— Странный вопрос!

— Слушай меня внимательно, — прохрипел в трубку Айзенберг. — Вчера в Бонн прибыла партийная комиссия из Москвы. Цель — Истомин. Нам нужен материал. Срочно, в ближайший номер!

— Вот как? — Нойер не смог сдержать победной улыбки. Это была настоящая удача.

У журналиста даже перехватило дыхание от подобного стечения обстоятельств. Еще полчаса назад он прикидывал, как будет пробиваться сквозь традиционную осторожность руководства, чтобы опубликовать свой сенсационный материал. Теперь же ситуация перевернулась самым радикальным образом: редакция сама требовала от него статью, и ему оставалось только воспользоваться предложением Айзенберга. «На ловца и зверь бежит», — обрадовался Нойер. Подобный расклад был ему совершенно на руку.

— Из ведомства канцлера мне шепнули, что готовится полная зачистка и смена всего штата советского посольства, — продолжал Вальтер. — Говорят, на смену пришлют политических назначенцев.

— Это плохая новость, — заметил Нойер.

— Дружище, это еще не все, — заговорщицки произнес Айзенберг. — До меня дошли неподтвержденные, но очень убедительные слухи: арестованы Ледниковы. Понимаешь, что это значит? Фридрих, мне нужна от тебя сильная, хлесткая статья на эту тему. Читатели должны знать, куда катится германо-советский диалог. Сможешь дать к полудню?

— Постараюсь, — неопределенно ответил журналист. — Но мне нужно проверить факты. Все будет зависеть от того, что скажет пресс-атташе русских. Если начнет увиливать, придется искать дополнительные источники. А это все время. Сам понимаешь, писать на подобные темы без основательной подготовки — слишком рискованная затея. Кстати, а кто именно из Шаумбурга нашептал тебе эту новость?

— Фридрих, это некорректный вопрос, — оборвал Айзенберг.

— Вальтер, или мы даем текст к полудню, или я трачу время на поиски согласных на комментарий официальных лиц в ведомстве канцлера. Выбирай.

— Ладно, — после паузы сдался главред. — Позвони помощнику Бара. Только осторожно. На меня не ссылайся, на газету — можешь.

— Заметано, — ответил Нойер и положил трубку.

«Если даже в ведомстве канцлера так серьезно отнеслись к приезду партийной комиссии, значит, Басов вчера не преувеличивал и дело действительно принимает опасный оборот», — пришел к выводу журналист.

Черная посольская «Волга» мягко затормозила у подъезда дома, в котором накануне поселили членов партийной комиссии. За рулем сидел личный водитель посла. Он имел железобетонную инструкцию: терпеливо ждать московских гостей, не подгонять их и по возможности выполнять просьбы — в пределах разумного, конечно.

Анна Никаноровна Бурая в том же самом костюме, в котором была вчера, уже стояла около дома. Из рук она не выпускала свою объемную сумку. «Интересно, что там и почему она боится поставить свое явно тяжелое сокровище на скамейку?» — между делом подумал шофер. Мужчин пока не было видно.

Он аккуратно припарковался, вышел из «Волги» и подошел к женщине.

— Анна Никаноровна, если не ошибаюсь? — вежливо поинтересовался мужчина.

— Да, — ответила она с явным облегчением оттого, что услышала родную речь. — Доброе утро.

— Позвольте представиться, Сергей Анисимович Журавлев. Буду вас сопровождать во время командировки.

— Бурая, — она протянула руку для приветствия.

Журавлев галантно распахнул перед ней дверцу «Волги»:

— Присаживайтесь, в ногах правды нет, — предложил он.

Анна Никаноровна забралась в салон, но сумку так и не выпустила из рук. Водитель не стал акцентировать на этом внимание и просто вернулся на свое место за рулем.

— Как вам спалось? Надеюсь, соседи попались не шумные? — дежурно поинтересовался он.

— Спасибо, хорошо. Спалось действительно отлично. Я даже боялась, что могу проспать и заставлю товарищей ждать.

— Ну, судя по всему, — многозначительно заметил он. — Это они проспали.

Наконец, с опозданием на полчаса, из подъезда показались Шмаков и Пуговкин. Накануне, расставшись с Истоминым и Кузнецовым, они легли не сразу. В холодильнике гостевой квартиры обнаружилась бутылка «Столичной», пара упаковок пива и немецкая колбасная нарезка.

Опытный Игорь Прокопьевич был уверен, что командированные не устоят перед подобным соблазном, и оказался абсолютно прав. Спать они легли только под утро, когда была прикончена последняя банка пива. Адская смесь алкоголя и недостаток сна теперь давали о себе знать: головы трещали, глаза налились кровью, а дыхание было несвежим. Наблюдательная Анна Никаноровна мгновенно заметила, что коллеги позволили себе продолжение банкета, но вслух ничего говорить не стала. Не ее ума это дело.

Журавлев подождал, пока высокое начальство разместилось в салоне, и тронулся с места. Окна в салоне автомобиля мгновенно запотели. Водитель улыбнулся про себя: Шмаков и Пуговкин не стали исключением. Приезжавшие в командировку обычно отрывались по полной, особенно если угощение было оплачено не из их кармана. Сергей Анисимович накануне собственноручно затаривал этот холодильник.

До посольства ехали молча.

В Бад-Годесберге их уже ждали. Счастье встретить комиссию делегировали Серафиме Павловне. В МИДе шутили, что послы приходят и уходят, а Серафима Павловна остается константой. Она знала о привычках, слабостях и подноготной каждого чиновника в Москве и Бонне, и задача, стоявшая перед ней сегодня, была предельно проста: так закружить и окружить такой заботой этих партийных стервятников, чтобы у них не осталось ни малейшего повода для инсинуаций против посольства Истомина.

— Геннадий Иванович! Савелий Петрович! Анна Никаноровна! — голос Царевой разносился по вестибюлю. В нем было столько энтузиазма и радости, что даже самый законченный скептик не смог бы заподозрить ее в лукавстве. — Как спалось? Как доехали? На наших боннских дорогах летом вечно ремонт… Столько объездов, знаете ли… Переживали за вас всем аппаратом!

Оторопев от подобного напора, Шмаков уперся своим фирменным тяжелым взглядом в секретаршу. Но Серафима Павловна даже бровью не повела. Напротив, ее лицо светилось неподдельной заботой.

— Товарищи, как вы смотрите на то, чтобы выпить по чашечке кофе? — обезоруживающе улыбнулась она.

Анна Никаноровна хотела было отказаться — она стремилась как можно быстрее приступить к работе, — но, взглянув на членов своей команды, перечить не осмелилась. На ступеньках показался Кузнецов.

— Товарищи, рад видеть вас в добром здравии, — он с ходу определил, что вчерашний вечер имел бурное продолжение. — Скажу вам по секрету: отказаться можно от всего, но только не от кофе Серафимы Павловны. Те, кто когда-либо совершил подобную оплошность, до сих пор страшно жалеют.

— А где товарищ Истомин? — угрюмо пробасил Шмаков.

— Ах, товарищ Истомин… — Царева бросила взгляд на часы. — Будет через полчаса. Ему пришлось внепланово заехать в ведомство федерального канцлера. — Как раз успеете проверить, так ли хорош мой кофе, как говорит Игорь Прокопьевич. Прошу за мной.

Сил сопротивляться подобному натиску у Шмакова попросту не было, а остальные члены комиссии выжидающе смотрели на шефа. Да и делать ему особо тоже было нечего. Вопрос вроде как решенный.

— Товарищи, попрошу вас пройти в переговорную, — Царева не давала гостям продохнуть.

В небольшом помещении, которое обычно использовалось для коротких совещаний, все уже было готово к утреннему кофепитию. К услугам дорогих гостей предлагались ароматный кофе и чай с бергамотом — о таком в Союзе тогда еще мало кто знал. Амвросий Маркелович собственноручно приготовил пирожки с вишневым вареньем и бутерброды с печеночным паштетом и зеленью. В запотевших от холода стеклянных бутылках стоял ледяной «Боржоми».

Увидев все это великолепие, Пуговкин непроизвольно сглотнул, но тут же поймал суровый взгляд Шмакова и преданно насупился. Анна Никаноровна Бурая лишь крепче прижала свою объемную сумку к груди, процедив сквозь зубы:

— Спасибо, Серафима Павловна, но мы на работе. К изучению протоколов учета партийных взносов и личных дел сотрудников мы готовы приступить немедленно. Нам нужно отдельное помещение и доступ к документации.

— Анна Никаноровна, я полностью разделяю ваше рвение, но у вас в пансионе был завтрак, а мужчины приехали натощак. Как-то неловко получается, — укоризненно произнесла Царева.

Анна Никаноровна почувствовала себя виноватой. Действительно, как она могла проявить подобный эгоизм⁈

— Так что прошу, по чашке кофе или чая, кому что нравится, и — в бой! — Царева была сама любезность.

Серафима Павловна действовала как опытный гипнотизер. Она не давала проверяющим опомниться, засыпая их вопросами о Москве, о погоде на Родине, о новых фильмах и о здоровье общих знакомых из управления делами ЦК. Прежде чем Бурая успела вставить свое веское слово, вся троица уже сидела за столом. От аромата свежей выпечки сводило челюсти. «Молодец Амвросий Маркелович! — с благодарностью подумала секретарша. — Исполнил все так, что лучше не придумаешь».

Она разлила кофе по чашкам. Запах кофейных зерен совершенно смешался с запахом пирожков. Кузнецов подхватил вишневый рогалик и принялся есть его на ходу.

— Товарищи, — он указал широким жестом на стол с закусками, — наслаждайтесь, не пожалеете! А я вынужден откланяться. Неотложные дела, знаете ли. Увидимся позже.

Делать было нечего. Шмаков занял место во главе стола. Он сел, не снимая тяжелого пиджака. Председатель комиссии прекрасно понимал маневры секретарши. «Человек-топор», как его называли за глаза, за свою долгую карьеру закрыл не одно министерство и снял не один десяток крупных начальников. Он знал, что роскошь и радушие — это первая линия обороны любого проштрафившегося ведомства. Но здесь, в Бонне, ситуация была иной. Он это чувствовал.

В то время как Пуговкин, не выдержав искушения, потянулся за пирожком, а Бурая с обреченным видом подтянула к себе чашку, Шмаков попросил свежие газеты. Серафима Павловна набрала короткий номер по внутреннему телефону, и через пару минут на пороге появилась Маргарита Сергеевна. В руках она держала внушительную стопку основных ежедневных газет Федеративной Республики.

Взглянув на заголовки, Шмаков понял, что погорячился. Иностранные языки никогда не были его сильной стороной.

— Геннадий Иванович, мне очень жаль, — сокрушенно обронила Серафима Павловна. — Но родная пресса доходит до нас с опозданием. Через Париж…

Однако Геннадий Иванович был не из тех, кого можно легко сбить с толку.

— Ну раз так, — он хитро посмотрел на Цареву, принимая правила игры, — угощайте, Серафима Павловна.

Время за импровизированным завтраком прошло незаметно. Серафима Павловна много и интересно рассказывала о городе, но особенно — о недавнем визите Леонида Ильича. Она так ловко оперировала цифрами, фактами и деталями подписанных экономических соглашений, что создавалось впечатление, будто сама их готовила. Шмакову было действительно любопытно слушать. В отличие от большинства высокопоставленных партийных товарищей, он пришел к вершинам власти не из среды промышленников или хозяйственников, а из гуманитариев. Геннадий Иванович был признанным специалистом по истории партии, Масштабы этих межгосударственных договоренностей по-настоящему поражали его воображение.

Савелия Петровича во всей этой истории больше всего занимал случай с подаренным Генсеку «Мерседесом». Неужели Леонид Ильич и вправду едва не погубил и себя, и федерального канцлера? Серафима Павловна для вида немного поупрямилась, демонстрируя, что не хочет развивать столь щекотливую тему, но потом все-таки сдалась под умоляющим взглядом Пуговкина.

— Савелий Петрович, товарищи, только строго между нами, — она картинно приложила указательный палец к губам. — Геннадий Иванович, прошу вас, дайте мне обещание: эта история не выйдет за стены кабинета и уж тем более не будет отражена в отчете.

— Ну, мы здесь не для того, чтобы проверять за Леонидом Ильичем, — неопределенно ответил Шмаков.

— Ситуация действительно имела место. Товарищ Брежнев не совсем справился с управлением… — Царева сделала паузу. — Когда мы здесь представили возможные заголовки немецких газет, у нас сердце оборвалось. Спасибо товарищам Басову и Кузнецову, спасли ситуацию.

— Да что вы говорите? — удивилась Анна Никаноровна. — Неужели удалось скрыть?

— Ну что вы, здесь ничего невозможно скрыть. Свободная пресса и так далее, — покачала головой Царева.

— Тогда что же вы сделали? — Пуговкина буквально распирало от любопытства.

— Константин Иванович предложил гениальный выход…

— А кто это Константин Иванович? — нахмурившись, уточнил Шмаков.

— Так Басов, наш политический советник.

— И что же он?.. — не унимался Пуговкин.

— Он предложил полностью поменять угол зрения.

— То есть?

— То есть мы, посольство, по собственной инициативе запустили эту новость в прессу, — довольно улыбнулась Серафима Павловна. — Как сейчас помню заголовок: «Это не Брежнев не справился с „Мерседесом“, это „Мерседес“ не справился с Брежневым!» Ведомство канцлера нас тогда полностью поддержало, а автомобильный завод позже прислал Генсеку официальное благодарственное письмо за то, что тот в ходе тест-драйва лично обнаружил некоторые конструктивные недостатки в их новой модели.

«Твою дивизию! — без всякого удовольствия подумал Шмаков. — И этих людей мне нужно пустить под нож. Ерунда какая-то получается!»

От автора:

Участники клуба реконструкции «Витязь» перенеслись в прошлое, в май 1941 года. https://author.today/work/619118

«СТРАТЕГИЯ БРЕЖНЕВА В ОПАСНОСТИ»

Тяжелая дубовая дверь переговорной беззвучно отворилась, и на пороге появился Алексей Федорович Истомин. Как всегда, он выглядел безупречно — словно и не было раннего визита в ведомство федерального канцлера.

Он окинул помещение изучающим взглядом, отметил пустые бутылки из-под «Боржоми», и разомлевшего Пуговкина. Истомину стало любопытно, отчего Геннадий Иванович Шмаков выглядит несколько смущенным. От кого-кого, а от него Истомин подобной слабости не ожидал.

— Доброе утро, коллеги! — ровным, бархатистым голосом произнес посол, проходя в комнату. — Простите, что заставил вас ждать. Однако дела государственной важности не терпят отлагательств. К счастью, как я вижу, Серафима Павловна не дала вам заскучать с дороги.

При появлении посла Шмаков мгновенно подобрался. Маска хмурого «человека-топора» снова заняла привычное место на его лице, не оставив и следа от минутной слабости. Он важно поднялся со своего места, одернул пиджак и протянул Истомину руку.

— Здравствуйте, Алексей Федорович, — без намека на эмоции ответил председатель партийной комиссии. — Понимаем. Работа в капиталистическом окружении требует держать руку на пульсе. Однако время идет, и нам пора переходить от чая и воспоминаний к официальной части нашего визита. Партия поставила перед нами жесткие сроки и конкретные задачи.

Услышав слова шефа, Пуговкин торопливо отставил недопитую чашку на стол и выпрямился, стараясь придать своему похмельному лицу максимально суровый и исполнительный вид. Лишь Анна Никаноровна Бурая внешне никак не изменилась — она изначально сидела как натянутая струна.

— Абсолютно с вами согласен, Геннадий Иванович, — Истомин мягко улыбнулся, садясь напротив Шмакова. — Мы полностью в вашем распоряжении. Рабочие места для вас подготовлены, архивы — к вашим услугам, а сотрудники получили указание оказывать вашей группе всяческое содействие. Мы заинтересованы в этой проверке не меньше вашего. Свежий взгляд из столицы всегда полезен, особенно сейчас, когда советско-германские отношения выходят на принципиально новый, стратегический уровень.

Слово «стратегический» Истомин намеренно выделил интонационно и пристально посмотрел Шмакову в глаза. Это был явный намек на то, что посольство в Бонне занимается не мелкой текучкой, а большой политикой, санкционированной на самом верху.

Шмаков этот вызов принял. Внутренне он все еще злился на самого себя за то, что позволил болтовне секретарши пробить свою профессиональную броню. Директива, лежавшая в его кармане, требовала крови, а отступать «человек-топор» не привык.

— Рад слышать, товарищ посол, — Геннадий Иванович взял инициативу в свои руки. — Предлагаю начать без раскачки. Мои люди — Савелий Петрович и Анна Никаноровна — немедленно займутся проверкой финансовой отчетности и личных дел аппарата. Меня в данный момент интересует деятельность вашего политического советника товарища Басова. Где он, кстати? Мне хотелось бы лично ознакомиться с его аналитическими записками за последний квартал.

В переговорной на секунду установилась тишина. Истомин даже не моргнул, хотя прекрасно понимал: Шмаков бьет точно в цель, которую ему наметили на Старой площади. Инициаторов партийной комиссии явно беспокоили прямые контакты, установившиеся после недавнего визита между Генсеком и советником. Кремлевские старожилы не хотели допускать в ближний круг неизвестных им, не проверенных, чужих людей.

— Разумеется, Геннадий Иванович, — совершенно спокойно ответил Истомин. — Большая часть материалов Константина Ивановича будет у вас на столе через полчаса. Но должен вас предупредить: некоторые из его отчетов носят характер особой государственной важности и доступ к ним невозможен без визы министра, а то — и самого Генерального секретаря. Думаю, вы, как историк партии, прекрасно понимаете, о чем я говорю.

Шмаков внутренне чертыхнулся. Посол оборонялся мастерски, выставляя Басова чуть ли не ключевой фигурой, чьи действия завязаны напрямую на высшее руководство страны. Пустить под нож такого человека, не имея стопроцентных, железобетонных улик в двурушничестве, было чистым самоубийством.

Пока в Бад-Годесберге разворачивался этот сложнейший дипломатический поединок, в самом центре Бонна, в тихом номере отеля, Фридрих Нойер дописывал свою взрывную статью. Время приближалось к полудню, и его убойный материал потихоньку приобретал свой окончательный вид.

От сигаретного дыма и запредельной концентрации начинало покалывать в висках. Но усталости не было — ее полностью вытеснил чистый, яростный азарт. Времени до сдачи материала оставалось совсем немного.

Нойер особое внимание уделил главному козырю — экономической выгоде новой восточной политики для самой Федеративной Республики. Он подробно расписал, что значат для немецкой индустрии дешевые советские ресурсы. С точки зрения журналиста, Германия получала уникальный исторический шанс, возможность, которая открывается раз в столетие. И именно в тот момент, когда обе стороны подошли к заключению исторического союза, в самой Москве активизировались консервативные партийные силы.

«По сведениям из надежных правительственных источников, вчера в Бонн прибыла из Москвы специальная комиссия партийного контроля, — видавшая виды перьевая ручка Нойера буквально летала по листу бумаги. — Целью высокопоставленных ревизоров, возглавляемых известным своей жесткой ортодоксальной линией Геннадием Шмаковым, является потенциальная смена ключевых фигур в советском дипломатическом представительстве в Федеративной Республике. Очевидно, что определенные круги в советском руководстве, до сих пор мыслящие категориями жесткого противостояния, пытаются взять под контроль, затормозить, а то и вовсе поставить крест на той огромной работе, которую проводит нынешний состав дипмиссии во главе с послом Истоминым».

Нойер сделал паузу, перечитал написанные строки и удовлетворенно кивнул. Фамилия Истомина прозвучала, теперь нужно было аккуратно ввести в игру Басова, но сделать это так, чтобы московские чистильщики не смогли использовать статью как компромат.

«Политический советник Басов, к которому наше издание обратилось за комментарием, был вынужден признать, что комиссия действительно прибыла в Бонн. Однако он отметил, что сам факт ее появления не должен вызывать беспокойства. Партийный контроль — это нормальная советская практика, а люди, которым ЦК доверил столь ответственную миссию, являются профессионалами высочайшего класса и всегда действуют исключительно в интересах государства, а не отдельных политических групп. В боннских политических кругах Константин Басов известен своим нестандартным подходом к работе, умением находить компромиссы и глубоким пониманием немецкой специфики. Его принципиальность и редкий талант любую сложную ситуацию оборачивать на пользу СССР в свое время были особо отмечены советским лидером Леонидом Брежневым».

Нойер затянулся остывшей сигаретой. Оставался самый сложный узел — Ледниковы. Информацию об их аресте Айзенберг получил по своим каналам, и журналист должен был преподнести этот факт как главную провокацию сил, стремящихся сорвать двухсторонний диалог. При этом ему требовалось филигранно балансировать на грани, ни в коем случае не выдавая собственной осведомленности.

«Слухи об аресте Ледниковых — высокопоставленного советского дипломата и его супруги, — которые в последние часы активно циркулируют в кулуарах Бундестага, лишь подтверждают худшие опасения аналитиков, — строчил Нойер. — Похоже, мы наблюдаем скоординированную попытку радикальных игроков — как в Восточном Берлине, так и в Москве — разрушить хрупкий мост доверия. Циничный размен Ледниковых, организованный Штази, и последовавшее за этим давление на советское дипломатическое ведомство в Бонне — это не локальный инцидент. Это прямой саботаж новой восточной политики. Если миссия Шмакова закончится разгромом посольства Истомина и заменой карьерных дипломатов политическими назначенцами, последствия для европейской стабильности окажутся катастрофическими».

Фридрих закрыл колпачком перо любимой ручки. Статья была готова. Она получилась именно такой, как просил Айзенберг: конкретной, хлесткой, с безупречной политической логикой. Но главное — этот материал полностью переворачивал ситуацию для комиссии Шмакова. Теперь любой агрессивный шаг партийного контроля против Басова или Истомина в глазах западной общественности и немецкого правительства выглядел бы как признание в саботаже и слабости.

Выделенный для работы комиссии кабинет в конце коридора на втором этаже посольства в Бад-Годесберге встретил Шмакова и его людей приятной прохладой и почти стерильной тишиной. Окна выходили во внутренний двор — никакого уличного шума, никаких лишних глаз. На стандартном дубовом столе уже громоздились три пухлые папки из плотного серого картона. На каждой из них аккуратным почерком референта было выведено: «Политический отдел. Аналитические записки и отчеты. Копии».

Геннадий Иванович обреченно опустился в глубокое кожаное кресло и первым делом потянулся к бутылке «Боржоми», которую предусмотрительная Серафима Павловна распорядилась поставить на рабочий стол вместе с парой стаканов. Ледяная, колючая минералка обожгла пересохшее горло, и Шмаков наконец-то почувствовал, как тупая, изматывающая боль в затылке начинает медленно отступать. В голове прояснялось. Вместе с физическим облегчением возвращалась и его привычная аппаратная злость.

— Савелий Петрович, — не оборачиваясь, хрипло бросил Шмаков. — Заприте дверь изнутри. Присаживайтесь. Будем смотреть, что тут за апостолы геополитики собрались.

Пуговкин, чье лицо после ледяной воды и двух чашек крепчайшего кофе тоже приняло осмысленное выражение, поспешно опустился на стул напротив.

Анна Никаноровна Бурая направилась в бухгалтерию. В первую очередь она намеревалась проверить ведение строгого учета валютных средств, начисление и выплату заработной платы сотрудникам, оплату аренды помещений, коммунальных услуг, содержание автопарка и представительские издержки. Последние ее интересовали особенно. Именно здесь Бурая рассчитывала обнаружить статьи расходов, которые впоследствии сможет трактовать двояко.

Однако Анну Никаноровну ждало жестокое разочарование. Бухгалтерские документы зарубежных представительств Советского Союза относились к категории секретных. Ответственные сотрудники давали подписку о неразглашении и находились под постоянным контролем со стороны резидентуры КГБ, так как через финансовые ведомости можно было отследить реальный кадровый состав и специфические расходы миссии. Бурая необходимым допуском не обладала.

Ситуация возникла патовая. С одной стороны, посольство могли заподозрить в намеренном желании скрыть реальное положение дел, с другой — эта бухгалтерия была настоящей находкой для любой иностранной разведки.

Уязвленная и злая, Анна Никаноровна была вынуждена ни с чем вернуться в выделенный комиссии партконтроля кабинет. Порог она переступила с таким видом, словно только что лично раскрыла заговор империалистов в самом сердце дипмиссии.

— Геннадий Иванович, это немыслимо! — эмоционально заверещала Бурая, с грохотом опуская свою любимую сумку на край стола. — Посольский бухгалтер по самые уши забаррикадировался комитетскими инструкциями, как будто партия у нас уже ничего не значит. Меня близко не подпустили даже к зарплатным ведомостям! Заявили, мол, не имею соответствующего допуска. Это уже какое-то государство в государстве получается! Нахалы прикрываются чекистами, чтобы сорвать партийный контроль!

Шмаков недовольно поморщился. Бурая прервала его на самом интересном месте. Он как раз дочитывал аналитическую записку Басова, в которой тот обосновывал необходимость привлечения дополнительных кредитов для советской легкой промышленности. Логика советника — человека, с которым он еще не был знаком, но который должен был стать одной из главных мишеней карающего меча партии, — Геннадия Ивановича по-настоящему увлекла. Он и сам на досуге не раз задумывался о том, что пришло время менять подходы к организации производства и распределению материальных благ. Но в отличие от Басова сделать свои крамольные умозаключения достоянием общественности так и не решился.

С каждым очередным послевоенным годом уровень жизни советских людей рос, а вместе с ним — и желания, и устремления к более сложной, комфортной жизни. У специалиста по истории партии хватало внутреннего цинизма, чтобы признать очевидное: великие цели построения коммунизма могут элементарно разбиться о быт. И тогда уже не мировой империалистический заговор, а простая советская баба станет могильщиком первого в мире пролетарского государства.

— Уймитесь, Анна Никаноровна, — раздраженно пробасил Шмаков, осадив ревизоршу взмахом ладони. — Не нам с вами учить Андропова, как писать инструкции. По большому счету, бухгалтер прав. Если бы они открывали свои платежные ведомости каждому партийному инструктору, половина Лэнгли осталась бы без работы еще до обеда. Спорить с Комитетом из-за представительских расходов или путевых листов посольского гаража — верный способ свернуть себе шею. Не там копаете. Садитесь и лучше посмотрите вот сюда.

Он развернул к ней первую папку. На титульном листе красовалась одобрительная виза Генерального секретаря. Шмаков постучал толстым указательным пальцем по строчкам докладной записки политического советника.

— И так везде, — Шмаков от души стукнул кулаком по столу. — Вся их деятельность — открытая книга для Генсека. Более того — одобрена и инициирована им. Понимаете, о чем я говорю?

В комнате установилась мертвая тишина. Похоже, все трое думали об одном и том же. Первой нарушила молчание Анна Никаноровна.

— Так я не поняла, а кто здесь расстрельнная команда: мы или они?

Шмаков гомерически расхохотался.

— За что, Анна Никаноровна я вас особенно ценю, так это за умение выдавать исчерпывающие формулировки, — сквозь смех заметил он. — Выглядит, нас с вами основательно подставили.

Пуговкин побледнел. Он с самого начала рассматривал эту командировку как своего рода трамплин, как мощный карьерный толчок. Разбираться в сути происходящих вокруг посольства процессов Савелий Петрович не хотел, да и не собирался, твердо придерживаясь принципа: меньше знаешь — лучше спишь. И вот, пожалуйста, — такого поворота он не пожелал бы и врагу.

Теплый июньский день подходил к концу. На улице было парко, а обещанный синоптиками дождь все никак не начинался. Ироничные горожане в который раз шутили, дескать, единственный верный прогноз заключается в том, что все последующие окажутся ложными.

И тем не менее дождь все-таки хлынул. Он застал Альбину на выходе из парфюмерной лавки в самом центре города. В руках она сжимала небольшой, элегантно упакованный сверток с французским мылом, но даже этот милый символ буржуазного быта не мог заглушить нараставшую внутри тревогу. Посольский квартал с самого утра гудел как растревоженный улей — прилет грозной московской комиссии под руководством «человека-топора» наполнил привычную жизнь дипмиссии неприятными ожиданиями.

Заскочив под навес газетного киоска, чтобы спрятаться от дождя, Альбина краем глаза зацепила свежую, еще пахнущую типографской краской передовицу западногерманской Berliner Zeitung. Громкий заголовок бросался в глаза: «Brezhnevs Strategie in Gefahr: Schmakows Mission gegen den Bonner Konsens» — «Стратегия Брежнева в опасности: миссия Шмакова против боннского консенсуса».

Недолго думая, она выгребла из кошелька мелочь, высыпала ее прямо на прилавок и едва ли не вырвала газету из рук киоскера. Огибая лужи, она бросилась к ближайшему кафе.

Альбина внимательно вчитывалась в строки, написанные Фридрихом Нойером. Она уже была знакома с публикациями этого западноберлинского журналиста, читала его книги, полные антивоенного пафоса и отличавшиеся непривычным взглядом на прошедшую войну, которую Нойер рассматривал прежде всего как огромную человеческую трагедию.

Но то, что она видела перед глазами сейчас, не укладывалось у нее в голове. Даже от него Альбина не ожидала такой бескомпромиссной смелости. Журналист открыто обвинял «консервативные партийные силы из Москвы» в попытке разрушить хрупкий мост доверия между ФРГ и СССР. Самым пугающим для нее стало то, что в статье она увидела фамилию собственного мужа. Нойер выставил Костю едва ли не архитектором новой восточной политики, прагматиком высшего пилотажа и — что окончательно лишило ее равновесия — любимцем самого Генерального секретаря Брежнева. Газета едва не выскользнула из ослабевших рук.

«Господи, Костик… Что же такое происходит? — в панике думала она, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Это же конец. За подобные публикации Старая площадь тебя в порошок сотрет…» «Стоп! Не паникуй! Твой Костя знает, что делает!» Противоречивые эмоции сменяли друг друга с пугающей быстротой.

Ей нужно было срочно услышать отца — единственного, кто до тонкостей разбирался в номенклатурной кухне и мог объяснить, что происходит на самом деле. Бросив на стол деньги за нетронутый кофе, Альбина выскочила на улицу, поймала такси и помчалась домой.

Едва переступив порог, жена советника кинулась к телефону. Несмотря на то что в Москве уже наступал вечер, она заказала рабочий номер отца. После получасового ожидания ей наконец дали Москву. Секретарша немедленно соединила ее с Арсением Дмитриевичем.

— Альбиночка? Доченька, что случилось? — в трубке раздался спокойный и бесконечно родной голос папы, заместителя Министра иностранных дел СССР Арсения Дмитриевича Кацолапова. — Не забывай, милая, что ты на открытой линии…

— Папа! Папа, тут катастрофа! — другая на ее месте уже разрыдалась бы, но Альбина была дочерью своих родителей. Она сумела быстро взять себя в руки. — Я тут по городу прогуливалась, случайно заметила одно интересное… издание…

— Вот как? Не напомнишь название?

— «Стратегия Брежнева в опасности: миссия Шмакова против боннского консенсуса», — выпалила она название статьи.

— Милая, успокойся, прошу тебя! Название газеты вспомни, пожалуйста.

— Berliner Zeitung.

— Снова этот Нойер…

— Откуда ты знаешь?

— Больше некому, — Кацолапов негромко рассмеялся на том конце провода. — Этот главный голос Шпрингера.

Альбина поняла, что ничего не поняла, но реакция отца заставила ее взглянуть на жизнь веселее.

— Ай да зятек! — в голосе Арсения Дмитриевича послышалось неподдельное уважение.

— Так ты читал?

— Можно и так сказать, — неопределенно ответил он.

— Ничего не понимаю, — окончательно растерялась Альбина.

— Девочка моя, все нормально. Нет! Все просто великолепно! Ладно, доча, что маме передать?

— Что маме передать⁈ — взъярилась она. — Привет!

Альбина бросила трубку на рычаг.

В дверь посольского кабинета, выделенного комиссии партийного контроля, тихо, но настойчиво постучали.

— Савелий Петрович, окажи любезность, открой, — то ли попросил, то ли приказал Шмаков.

Пуговкин неохотно поднялся со своего места, медленно подошел к двери и зачем-то спросил:

— Кто там?

— Маргарита Сергеевна, — стоявшая в коридоре Берсенева опешила от неожиданности. — Я от Серафимы Павловны…

Подобные кульбиты в посольстве были не в ходу. Маргарита Сергеевна на всякий случай сделала два шага назад, опасаясь получить створкой по лбу.

— Вы, наверное, проголодались? Я принесла вам чай и прессу, — несмело прошептала она из коридора.

Пуговкин наконец справился с замком. Берсенева, вытянувшись как струна, стояла перед ним с огромным подносом, на котором уместились внушительный чайник, чашки, сахарница и три порции сосисок в тесте — из той самой закусочной в парке, о которой накануне так аппетитно рассказывал кремлевским гостям Игорь Прокопьевич Кузнецов На самом краю лежал пресловутый выпуск Berliner Zeitung.

— Вот, Игорь Прокопьевич, просил угостить вас едой простых немцев. Как по мне, лучший перекус на каждый день.

Маргарита Сергеевна аккуратно, стараясь, чтобы чашки по возможности не звенели, прошла в кабинет и поставила поднос на стол.

— Приятного аппетита, товарищи!

— Похвально! — одобрительно пробурчал Шмаков. — А это что такое?

Геннадий Иванович хоть и не был силен в иностранных языках, но свою собственную фамилию в заголовке разобрал сразу.

МЕЖДУ МОЛОТОМ И НАКОВАЛЬНЕЙ

Шмаков порывисто, словно между прочим, накрыл ладонью разворот Berliner Zeitung и придвинул газету к себе. Сердце предательски екнуло, но лицо Геннадия Ивановича осталось абсолютно безэмоциональным — многолетняя партийная закалка и на этот раз не подвела.

— Маргарита Сергеевна, — как можно нейтральнее произнес он, поднимаясь со стула и аккуратно сворачивая газетный номер опасным текстом внутрь. — Проводите-ка меня в приемную. Пора наконец выяснить, почему в вашей бухгалтерии нашу Анну Никаноровну обижают.

Эта реплика «человека-топора» прозвучала как прямая и явная угроза.

— Непременно, — ответила Берсенева, у которой на этот счет были свои инструкции. — Только вот чай разолью для товарищей, и пойдем.

— Товарищи и сами справятся, — строго заметил начинавший закипать Шмаков. — Чай, не на пуховых перинах выросли…

— Ну вот.

Маргарита Сергеевна не торопясь осмотрела результаты своих трудов и осталась довольна сервировкой. Она демонстративно поправила салфетку под сахарницей, будто не замечая, как Шмаков буравит ее нетерпеливым взглядом. Пуговкин тем временем с аппетитом жевал сосиску в тесте, глуховато покряхтывая от удовольствия и совершенно не замечая драмы, разворачивающейся у него под носом.

— Угощайтесь, товарищи! — как ни в чем не бывало предложила Берсенева.

Она словно и не видела манипуляций с газетой, которые на глазах всей компании провернул Шмаков. Одна только Анна Никаноровна с недоумением смотрела на шефа. Такая забота выглядела несколько странной. Особенно в свете того, что Шмаков говорил, когда она только вернулась из бухгалтерии не солоно хлебавши.

— Ну, пойдемте, Геннадий Иванович, раз уж дело не терпит, — наконец пропела Берсенева.

«Неужели эта малявка меня совсем не боится?» — в голову Геннадия Ивановича пришла дурацкая мысль.

Шмаков двинулся за ней, едва сдерживая острое желание изо всех сил подтолкнуть эту невыносимо медлительную женщину в спину. Газета, крепко зажатая под мышкой, вдруг показалась куском раскаленного железа. Ему чудилось, что типографская краска Berliner Zeitung вот-вот прожжет ткань его добротного советского пиджака, оставив на теле клеймо. Он еще не знал, что там написано и почему его имя вынесено в заголовок, но уже воспринимал эту чертову газету как грязную провокацию. Дело пахло международным скандалом. А Старая площадь подобных ошибок не прощает.

Они вышли в длинный и довольно безликий коридор посольства. Тяжелые дубовые двери кабинетов были плотно закрыты, но Шмакова не покидало ощущение, что за каждой из них обсуждают эту чертову публикацию.

— Идите вперед, Маргарита Сергеевна, — прошипел он сквозь зубы, затворяя за собой дверь помещения, выделенного парткомиссии. — И пошевеливайтесь. Нечего тут променады устраивать.

Берсенева даже не обернулась. Она шла ровным, размеренным шагом в собственном темпе. Ее тонкие каблучки цокали по паркету с четкостью часового механизма. Хотя ему хотелось бежать, Шмаков плелся следом, лихорадочно соображая. «Откуда у нее этот номер? Почему она принесла его именно сейчас? И, главное, кто дал ей инструкции?» — вопросы в его голове сменяли друг друга как картинки в калейдоскопе.

Они миновали поворот и вышли к приемной. Здесь стояла абсолютная тишина. Шмаков решительно схватился за ручку и едва не рванул дверь на себя, но внезапно передумал. Он медленно опустил руку, скользнул взглядом по Берсеневой и глубоко вздохнул, возвращая лицу выражение привычного номенклатурного высокомерия.

— Товарищ…

— Берсенева, — подсказала ему докторша.

— Да, товарищ Берсенева, откуда у вас эта газета? — он брезгливо вытащил из подмышки скрученное в трубочку издание.

— Так на кухне взяла, — простодушно ответила Маргарита Сергеевна, — когда поднос вам собирала. Увидела газету, вспомнила, что утром вы интересовались прессой. Вот и прихватила на всякий случай.

— Это вы сейчас придумали? — взъярился Шмаков. — Я вам не мальчик, чтобы дурака из меня делать!

— Что, простите?

— Кто дал вам эту газету? — Геннадий Иванович грозно склонился над докторшей.

Берсенева отступила. Она даже слегка испугалась этого напора.

— Да что там такого в этой газете⁈ — в сердцах выпалила Маргарита Сергеевна.

— А то ты не знаешь⁈ — Шмаков окончательно перешел на ты. — Не валяй дурака!

Он стукнул кулаком по стене с такой силой, что над их головами жалобно зазвенели хрустальные подвески люстры.

— Ты прекрасно знаешь, что там написано. Ты ведь читала? Читала⁈

— Что вы себе позволяете⁈ — Маргарита Сергеевна продолжала пятиться. — Я позову на помощь!

Шмаков взял себя в руки. Он резко раскрутил злосчастную газету. Его толстые пальцы заметно подрагивали. Чужой немецкий текст действовал на нервы. Геннадий Иванович ткнул ногтем в жирный заголовок:

— Что это?

— Заголовок, — ответила она как ни в чем не бывало.

— Читай!

— «Brezhnevs Strategie in Gefahr: Schmakows Mission gegen den Bonner Konsens».

— По-русски читай, курица!

— «Стратегия Брежнева в опасности: миссия Шмакова против боннского консенсуса», — растерянно пролепетала Берсенева.

— Хотела, чтобы Пуговкин донос на меня в Москву отправил⁈ Кто тебе приказал? Этот интриган Кузнецов? Или, может, сам Истомин? С него станется, ни слова в простоте сказать не может. Дипломат великий! Копать под меня вздумали⁈

Маргарита Сергеевна глубоко вздохнула, наклонилась чуть вперед и впервые за весь разговор сбросила маску вежливости.

— Геннадий Иванович, прекратите этот балаган, — ее голос стал неприятным и жестким. — Вы, очевидно, начали забывать, как устроена система. Если бы под вас копали, этот номер вы бы читали не здесь, а где-нибудь на Лубянке. Или на Старой площади, прощаясь с партбилетом.

— Угрожать мне вздумала, — недобро прошипел он. — Ты…

От такой дерзости Шмаков на мгновение потерял дар речи. Номенклатурный инстинкт требовал немедленно раздавить наглую девицу, но холодный разум подсказывал: она говорит это не от себя. За ней кто-то стоит.

— Товарищ Шмаков, вы заголовком ограничитесь или хотите прочесть все, что там написано? — Маргарита Сергеевна, несмотря ни на что, последовательно гнула свою линию.

— Читай! — рявкнул он. — Хотя нет, постой… Не в коридоре же. Где тут можно спрятаться от посторонних глаз?

— Ну, можем зайти к Серафиме Павловне или ко мне в медпункт.

— Пошли к тебе.

В кабинете Маргариты Сергеевны царил идеальный порядок. За запертыми стеклянными дверцами шкафа выстроились ряды медицинских препаратов. Личные карточки сотрудников были надежно укрыты в несгораемом сейфе, а тонометр, стетоскоп и прочие приборы аккуратно покоились в деревянных лотках. Со стен, вопреки медицинской специфике, строго смотрели портреты классиков марксизма-ленинизма.

— Показуху устроили? Небось еще вчера на их месте красовались Бехтерев с Пироговым? Не прокатит! — пробасил председатель партийной комиссии.

— Тут вы не угадали, Геннадий Иванович! — спокойно ответила Берсенева. — Изначально действительно предполагалось, что в медпункте будут портреты выдающихся русских врачей. Но из Управления делами прислали только марксов и лениных. Говорят, в Варшаву вообще комплект народных артистов отправили. Так что вопросы не к нам! По этому поводу, во всяком случае.

— А вы имеете что-то против? — Шмаков недобро прищурился и указал пальцем на Ильича.

— Побойтесь Бога, вы обвинили меня в показухе, я лишь объяснила, как было на самом деле, — просто заметила Берсенева.

— Ладно, — буркнул Шмаков, тяжело опускаясь на обтянутую белым дерматином кушетку. — Был неправ. Бог с ними, с артистами. Читай давай. Только дословно, Берсенева, без этих ваших… штучек дипломатических.

Маргарита Сергеевна заняла привычное место за столом и расправила газету.

— Слушайте внимательно, Геннадий Иванович. Перевожу дословно по тексту: «Сегодняшние отношения между Москвой и Бонном стали подлинной лакмусовой бумажкой для всего мира. От того, насколько стабильными и предсказуемыми окажутся эти контакты в ближайшие годы, зависит фундаментальный вопрос доверия к СССР в западном мире. И прежде всего — в Соединенных Штатах Америки, куда в скором времени отправится Леонид Брежнев с важнейшим государственным визитом».

Шмаков насупился, его кулаки непроизвольно сжались. Взгляд партийного контролера мгновенно стал колючим. Опытный аппаратчик, он отлично понимал, куда клонит автор.

— Дальше, — коротко приказал он. — Что этот писака извлекает из визита Леонида Ильича в Штаты?

— По этому поводу он пишет следующее, — Берсенева прошлась пальцем по строчкам. — «Любая попытка советских ортодоксов закрутить гайки на немецком направлении или раздуть внутрипартийное разбирательство против архитекторов новой восточной политики будет воспринята в Вашингтоне как прямой сигнал. Сигнал о том, что Кремль недоговороспособен, а его миролюбивая риторика — лишь ширма. На кону стоит успех советско-американского саммита, и любые деструктивные шаги внутрипартийных контролеров в Бонне бьют лично по репутации Брежнева».

Лицо Шмакова медленно наливалось багровым цветом, затем становилось мертвенно-серым и снова багровело. Маргарита Сергеевна испугалась, как бы у него не случился сердечный приступ прямо здесь, в ее кабинете.

— Геннадий Иванович, давайте измерим давление, — с особой профессиональной интонацией произнесла она.

— Не отвлекайся! — рявкнул он.

— Как скажете, но я все-таки советую… Как врач…

Однако Шмаков думал о другом. Номенклатурный инстинкт, отшлифованный десятилетиями, сработал безотказно. Этот бумагомарака не просто написал аналитическую статью — он легким росчерком пера превратил возглавляемую им Комиссию партийного контроля из защитников идеологической чистоты в потенциальных саботажников задачи государственной важности.

Если сейчас его команда продолжит копать под Истомина и других «прагматиков» в посольстве — это ж надо такое придумать! — на Западе все раздуют как «бунт догматиков против курса Брежнева». И если из-за этого сорвется или хотя бы осложнится визит Леонида Ильича в США, Суслов, который и послал его сюда, самолично сотрет Шмакова в порошок. На Старой площади не прощали тех, кто допускал подобные ошибки.

— Лакмусовая бумажка, значит… — едва слышно, полушепотом произнес Шмаков, и на лбу у него выступила холодная испарина. — Чертов немец подвел меня под саботаж визита Первого лица. Хитрый гад. Понимает, куда бить.

Маргарите Сергеевне стало даже жаль сидевшего напротив нее человека. Но аппаратные игры не прощали сантиментов.

— В Москве знают?

— Это вопрос не моей компетенции, — холодно ответила Берсенева. — Но думаю, если до них еще не дошло, то это в любом случае дело пары часов.

Шмаков закрыл глаза, судорожно соображая. Паника, еще мгновение назад сжимавшая горло, уступила место холодному, циничному расчету. Он оказался между молотом и наковальней. Геннадий Иванович слишком долго выживал в партийных джунглях, чтобы вот так просто дать себя сожрать какому-то западному писаке.

Выход из ситуации несомненно существовал, но действовать нужно было крайне осторожно. «Вот ведь не хотел же я ехать в эту командировку, как чувствовал!» — думал он. «Надо было к себе прислушиваться, а не вестись на разную ерунду вроде: 'только вы сможете разрубить этот гордиев узел", — он предъявлял претензии к самому себе. — Или, "когда ты еще капиталистическую Германию увидишь⁈»

Да он бы век на нее не смотрел!

Весы судьбы в голове опытного аппаратчика пришли в движение. С одной стороны, на них лежал слепой страх — гнев Суслова, который шутить не любил и намеревался руками Шмакова развернуть вспять политику заигрываний с Западом. С другой — находилась чистая логика выживания. Если пойти по пути наименьшего сопротивления, устроить погром, объявить посольство рассадником ревизионизма и вычистить Истомина с компанией, то Михаил Андреевич, конечно, погладит по голове. Но ровно до тех пор, пока Брежнев не вернется из Вашингтона. А если визит в Америку сорвется из-за поднятого в Бонне шума? Тогда Геннадия Ивановича никто не защитит. И громче всех топить его будут именно те, кто изначально стоял за этой инициативой.

«Ну уж нет, дудки, мы поступим иначе, — решил он. — Устраивать здесь инквизицию и рубить посольские головы на радость этому немецкому борзописцу я не стану. Если я сейчас признаю, что в посольстве зреет заговор, я сам подтвержу правоту журналиста. Своими руками сделаю его провидцем, а нас — дураками».

«А если мы поступим объективно? — Шмаков криво усмехнулся, продолжая свой внутренний монолог. — Если я подготовлю нейтральный отчет по итогам проверки? Напишу, как есть: партийная дисциплина в посольстве соблюдается. Идейная чистота рядов — нет вопросов. Никаких „заговоров“. Да, укажу на мелкие недостатки. Укажу, что товарищ Истомин слабо контролирует учет рабочего времени — вот и докторша эта не своим делом занимается, — а в библиотеке парткома не хватает свежих номеров „Коммуниста“. Бухгалтерию пожурю. Ну, для приличия, чтоб проверка не выглядела липой».

Он прошелся по медпункту, чувствуя, как к нему возвращается былая уверенность. От наблюдательной Маргариты Сергеевны не укрылась эта перемена.

— А этого писаку — как там его фамилия? — мы просто выставим идиотом, — Геннадий Иванович победно взглянул на Берсеневу.

— Нойер. Очень авторитетный журналист, — тихо заметила Маргарита Сергеевна.

— Так вот, выставим этого Нойера дешевым скандалистом, который ради гонорара высасывает сенсации из пальца и путает обычные рабочие дискуссии дипломатов с политическим подпольем. Когда в Москве увидят мой отчет о безупречном морально-политическом климате в Бонне, ценность статьи обнулится. Она станет выглядеть как нелепая бульварная утка.

«И волки будут сыты, и Леониду Ильичу в карман не нагажу, — добавил Шмаков про себя. — А Суслов… Михаилу Андреевичу придется оценить, как его кадры умеют тушить пожары до того, как они разгорятся по-взрослому».

Стрелец сидел в собственном кабинете и ждал результатов запущенной им сложной комбинации. Дело было организовано так, чтобы заинтересованные лица в конце концов сами приняли верные решения. Он отлично понимал: давить на человека вроде Шмакова, уговаривать его или апеллировать к политическим интересам — абсолютно бессмысленно.

Геннадий Иванович, как и те, кто поставил перед ним задачу, сам исходил из политических интересов. Только интересы эти в корне не совпадали с линией, объявленной на XXIV съезде партии и поддержанной Генеральным секретарем. Инициаторы разгона посольства хотели во что бы то ни стало повернуть время вспять, а наступающую эпоху сосуществования двух систем вернуть в позицию непримиримого противостояния.

Поэтому теоретические споры в данной ситуации были бесполезны. Человек просто видел мир иначе, под другим углом зрения. Надо было сделать так, чтобы в ортодоксе Шмакове победил Шмаков-аппаратчик.

Вот из каких вводных исходил советник, разрабатывая свою схему по спасению посольства. Сам он пока старался не попадаться на глаза партийной комиссии, поскольку с одной стороны его особые отношения с Генсеком были дополнительным раздражающим фактором. А с другой — если все пойдет не по плану, ему придется придумывать новую схему, вот тогда он и познакомится с легендарным Шмаковым.

Телефонный звонок прервал размышления советника.

— Слушаю, — негромко произнес он, глядя в окно.

— Константин Иванович, добрый день, — промурлыкала секретарша тестя. — С вами будет говорить Арсений Дмитриевич.

— Ну здравствуй, зятек, — в трубке раздался далекий чуть приглушенный помехами, но, как обычно, властный голос Кацолапова. — Я смотрю, ты там времени зря не теряешь. Весь Бонн на уши поставил!

— О чем вы, Арсений Дмитриевич? — Стрелец еще не знал окончательного результата и не хотел раньше времени раскрывать карты. Все-таки риск был огромный.

— Альбина звонила. Газетку вот купила, — продолжал тесть. — А я ни слухом, ни духом. Успокоил бы жену. Она там с ума сходит от этой публикации. Чемоданы в Москву собирает, — в своем стиле нагнал атмосферы Кацолапов.

«Вот черт! — заметил про себя Стрелец. — И откуда она только взяла эту злосчастную газету?»

— Арсений Дмитриевич, это контролируемый маневр, — ровным, деловым тоном ответил советник. — Вы же понимаете, что обычным способом нам эту комиссию не победить. Ее члены слишком сильно заряжены на негатив. Да и времени особо не было, по правде сказать. Пришлось действовать, что называется, с колес.

— Костя, по сути я претензий не имею. Меня беспокоит другой вопрос: мне ты почему ничего не сказал? Или думаешь, что поддержка тебе больше не нужна? Вырос, значит, из детских штанишек⁈

— Не хотел вас подставлять. Риски действительно высокие. В случае если произойдет накладка, для вас будет лучше находиться в позиции человека, который ничего не знает, — признался Стрелец. — Я исходил исключительно из этого обстоятельства. Поберечь вас хотел, Арсений Дмитриевич. Замминистра иностранных дел СССР не должен иметь отношения к интригам своего зятя.

Кацолапов долго молчал, в трубке было слышно только, как он глубоко затягивается сигаретой.

— Поберечь, значит, решил… — тихо, уже без прежнего гнева произнес тесть. — Дурак ты, Костя! В таких комбинациях нелишне будет обложиться броней со всех сторон. Ну да ладно. Считай, что я оценил. А уж Мирослава Семеновна, так та и вовсе будет считать себя твоей должницей.

— Простите, Арсений Дмитриевич!

— Ладно, проехали. И что там карающая рука партии? Геннадий Иванович видел уже публикацию?

— Прямо сейчас изучает, — ответил советник.

— Ты хоть понимаешь, под какой удар себя подставляешь? — тон Кацолапова вновь стал жестким. — Если на Старой площади решат, что в посольстве зреет заговор, тебя не просто из МИДа вышвырнут. Тебя под конвой — и на Лубянку вслед за этим придурком Ледниковым. А ведь слыл умным человеком… Докажи потом, что это была игра.

— Не решат, — уверенно возразил Басов. — В этом и суть элегантности маневра. Фамилия Шмакова стоит прямо в заголовке. Нойер выставил заговорщиком против генеральной линии партии именно его. Так что «человеку-топору» сейчас есть о чем подумать: либо медаль от Суслова, либо партбилет на стол от Брежнева. А он, по мнению Кузнецова, далеко не дурак! И сейчас Шмаков должен быть больше всех заинтересован в сохранении статус-кво в Бонне.

— Ну да, ну да! Ты его еще гарантом разрядки назови, — съязвил Арсений Дмитриевич.

— Именно, — подтвердил Басов. — У Шмакова теперь нет выбора. Чтобы доказать свою лояльность, он сам объявит статью гнусной провокацией Запада, направленной на срыв скорого визита Леонида Ильича в США. А раз это провокация — он подготовит нейтральный отчет по боннской проверке, напишет что-нибудь такое: в посольстве царит идейная чистота и четко выполняются директивы Москвы, а Нойера обзовет дешевым скандалистом. Шмаков своими руками закроет дело и подтвердит, что никаких ревизионистов в Бонне нет.

— Красиво… Черт возьми, я бы даже сказал, элегантно, — в голосе Кацолапова послышалось неподдельное, чисто профессиональное уважение. — Ты мне отчетик и газетку эту сегодня до конца дня передай. Доложу Андрею Андреевичу.

— Может, не стоит?

— Стоит. Он оценит. Хотя конечно, так как оценит эту историю Леонид Ильич, никто не сможет. Даст Бог, сам ему расскажешь при случае.

Маргарита Сергеевна закрыла дверь медпункта на ключ, дважды повернув его в замке, и только после этого позволила себе облегченно выдохнуть. Маска исполнительной и слегка испуганной докторши, которую она так тщательно удерживала перед Шмаковым, мгновенно исчезла. Лицо ее стало сосредоточенным и строгим.

Она не стала провожать Шмакова — сам найдет дорогу. Вместо этого Берсенева уверенно свернула в крыло здания, которым пользовалась резидентура.

Кузнецов сидел за девственно чистым столом и курил без передыха. Перед ним громоздилась переполненная пепельница и стояла чашка остывшего чая. Увидев Маргариту Сергеевну, он заметно оживился. От наблюдательного Игоря Прокопьевича не укрылось, что его посетительница была довольна.

— Ну? — коротко спросил он. — Как там наш лесоруб? Все еще машет топориком или призадумался?

— Призадумался и очень крепко, — Маргарита Сергеевна прошла к креслу напротив и присела, аккуратно расправив юбку. — Операция «Газета» прошла как по маслу. Фамилию свою он в заголовке выхватил сразу, я еще даже поднос с закусками не успела поставить на стол. Тут его номенклатурное чутье не подвело. В панике потащил меня в приемную, но прямо у двери его скрутило не по-детски. В итоге пошли в медпункт читать статью.

Кузнецов удовлетворенно хмыкнул, затянулся сигаретой и выпустил тонкую струю дыма к потолку.

— И как он отреагировал на пассаж про лакмусовую бумажку и визит Леонида Ильича в Штаты?

— По классике, — на губах Берсеневой появилась холодная улыбка. — Сначала побелел, потом побагровел. Я даже испугалась, что его инфаркт хватит. Надо отдать должное, быстро осознал, что попал на растяжку. В общем, картина в его голове качнулась в правильную сторону.

— Неужели решил сдать назад? — Кузнецов подался вперед, опершись локтями о стол.

— Как бы не так! Он решил переиграть Нойера его же картами, — Берсенева покачала головой, вспоминая ход мыслей председателя парткомиссии. — В Шмакове, как и предполагал Константин Иванович, победил хитрый аппаратчик. Теперь, чтобы выгородить себя, он станет защищать нас.

— Гениально! — выдохнул Кузнецов. — Наш Костя — настоящий гроссмейстер, черт меня дери. Так точно просчитать психологию этого партийного инквизитора…

ЗНАКОМСТВО С СОВЕТНИКОМ

Геннадий Иванович Шмаков курил во внутреннем дворике посольства и лихорадочно просчитывал ситуацию. В свете возникших обстоятельств ему требовалось коренным образом поменять не только свое собственное отношение к этому дипломатическому коллективу, но и повестку дня для подчиненных. Договариваться с самим собой ему было и неприятно, и крайне сложно, но здесь хотя бы все понятно. А вот как лучше подать необходимость столь резкого разворота товарищам по парткомиссии — большой вопрос.

В Анне Никаноровне он совершенно не сомневался, она сделает все, что велит начальство. А вот с Пуговкиным будет посложнее. Шмаков был человеком опытным и понимал, что, помимо третьей подписи на разгромном акте, Савелий Петрович приставлен к нему самому в качестве соглядатая. Этот острый угол необходимо было как-то обойти, но Геннадий Иванович пока не знал, каким образом.

Шмаков выбросил окурок в чугунную урну, расправил плечи и зашагал обратно в здание. План в голове начал выстраиваться, но на душе все равно скребли кошки. Геннадий Иванович не любил проигрывать и уж тем более не любил, когда его загоняли, точно кабана на охоте.

— Ну что, товарищи, не скучали тут без меня? — пробасил он, переступая порог выделенного парткомиссии кабинета.

Савелий Петрович поднял на начальника виноватый взгляд.

— Геннадий Иванович, простите, бес попутал, — дожевывая на ходу, произнес Пуговкин.

— И чем же он вас попутал? — Шмакову пришлась по душе эта пауза.

— Да вот, и сам не заметил, как сосиску вашу съел…

Шмаков рассмеялся.

— Ну, это мы легко исправим! — ответил он, решительно набирая внутренний номер Серафимы Павловны.

«Раз пошла такая пьянка, пусть и они побегают!» — подумал про себя Геннадий Иванович, но вслух говорить не стал.

— Серафима Павловна, — в приказном порядке обратился он к Царевой. — Тут товарищам сосисок не хватило. Савелий Петрович, вам сколько? — не вешая трубки, Шмаков обернулся к коллегам. — Две? А вам, Анна Никаноровна? Не будете? Товарищ секретарь, скажите, чтобы принесли пять!

— Непременно, Геннадий Иванович, — ответила Царева, будто только и ждала этого поручения. — Возможно, у вас будут еще какие-то пожелания?

— Ты это выполни, — пренебрежительно прорычал он и бросил трубку на рычаг.

Геннадий Иванович внимательно посмотрел на членов комиссии. Ему показалось, что сытый Пуговкин и вовсе забил на работу и мечтает только об одном — бокале холодного немецкого пива. «К сосискам было бы самое то», — внезапно подумал Шмаков.

А вот их «синий чулок» Анну Никаноровну явно что-то беспокоило. С видом оскорбленной невинности она сидела около окна. Губы были сжаты так сильно, что превратились в едва заметную бледно-розовую ниточку. Перед ней стояла нетронутая чашка остывшего чая.

— Так что, Анна Никаноровна, неужели не понравились вам немецкие сосиски? — Шмаков бросил пробный камень.

— Сами пусть жрут! — хмуро ответила Бурая, что было совсем не в ее стиле.

Шмаков удивленно приподнял бровь. От нее он подобной грубости никак не ожидал. С Бурой он работал не в первый раз, и она всегда казалась ему крайне уравновешенной, спокойной женщиной. Наблюдая за ней в различных ситуациях, он иногда даже сомневался в том, что Анне Никаноровне в принципе известно, что такое эмоции. А тут вдруг такой срыв. «Черт возьми, как же это все некстати!» — прозвенел в голове тревожный сигнал.

— Анна Никаноровна, может, не стоит так резко? — примирительно произнес Шмаков. — Вон Савелий Петрович даже добавки попросил.

— Чего не стоит? Меня прислали сюда за тридевять земель, из самой Москвы… За государственный счет, заметьте… А они мне в нос инструкциями тычут! Это что же такое получается? — возмущенно заговорила она. — Творите, что хотите? А как отчитываться, то у проверяющих допуска не хватает⁈ Геннадий Иванович, неужели и вы ничего не можете сделать? Или наш отчет будет касаться исключительно качества немецких сосисок⁈

— А что, сосиски у них на «отлично», — громко икнув, совершенно не к месту вставил Пуговкин.

— Ну да, Савелий Петрович, вы же ни за что не отвечаете… Вам, что сосиски, что документы первичного учета — все едино! Лишь бы пива побольше и похолоднее, да за казенный счет!

— Анна Никаноровна, — взвился Пуговкин. — Вы что себе позволяете⁈ Думаете, что женщина и старше остальных, — он окончательно завел диалог в штопор, — так вам все можно⁈

Бурая захлебнулась воздухом от ярости. Такого по отношению к ней никто себе не позволял. Однако отвечать хаму она не стала, а сразу обратилась к Шмакову:

— Геннадий Иванович, прошу вас оградить меня от этих… от этих инсинуаций! — прерывающимся голосом потребовала она.

Шмакову нестерпимо захотелось взяться за голову. Вопреки всем его ожиданиям, ситуация в его небольшом коллективе окончательно пошла вразнос.

— Дорогая Анна Никаноровна, — он подошел к Бурой и ласково заглянул ей в глаза. — Савелий Петрович не хотел вас обидеть. Коллеге просто не хватило опыта и партийного такта. Он… осознал свою оплошность… Да, Савелий Петрович?

— Да, Геннадий Иванович, — Пуговкин понял, что опростоволосился.

— Савелий Петрович, — продолжал давить Шмаков. — Анна Никаноровна ждет…

— Анна Никаноровна, простите, пожалуйста, не подумал. Был не прав. Постараюсь загладить свою вину…

Но Бурая не обращала внимания на Пуговкина.

— Так что, Геннадий Иванович, вы, кажется, ходили выяснять, почему бухгалтерия манкирует проверку? Могу я наконец приступить к исполнению обязанностей? — гнула она свою линию.

Шмаков тяжело опустился в начальственное кресло. Внутри у него все кипело, но внешне он оставался спокоен. Ситуация требовала аппаратного фокуса. Опытный номенклатурщик отлично знал: когда подчиненные рвутся в бой, ведомые личной обидой, их нельзя останавливать прямым запретом. Их нужно технично перенаправить.

— Конечно, Анна Никаноровна. Именно за этим я и ходил, — с нажимом произнес Шмаков, давя на Бурую взглядом. — И должен вам сказать, ситуация там гораздо серьезнее, чем банальное нежелание выдавать первичку.

Бурая победно выпрямилась, а притихший Пуговкин испуганно замер, позабыв про сосиски.

— По линии, которая требует особого допуска, их будет проверять Лубянка, — на ходу сочинял он. — Так что, Анна Никаноровна, ничего личного в отношении вас не было. Объяснить вам толком не смогли, куры безмозглые, — это факт. Но это ведь не преступление. Они сами боятся до чертиков. После предательства Ледникова здесь все помешаны на секретности.

Анна Никаноровна осеклась, плечи ее опали. Она словно сдулась.

— Рука руку моет! — тем не менее возмущенно заявила она.

— Да, ладно, Анна Никаноровна, где вы тут видите сговор? — своевременно вмешался Пуговкин. — Они, может, и сами хотели бы, чтобы ревизию проводили вы, да, видите, как вышло. Не ищите черную кошку в темной комнате, когда ее там нет.

В этот момент дверь кабинета распахнулась и на пороге появилась Маргарита Сергеевна. На подносе, который она держала, красовались пять порций сосисок, томатный сок и упаковка холодного пива.

— Однако долго же вы ходите, Маргарита Сергеевна, — укоризненно заметил Шмаков.

— Пришлось подождать, пока бармен приготовит свежую порцию специально для вас, — любезно ответила она. — Кстати, товарищи, если захотите, завтра в обед приглашаю вместе прогуляться в закусочную. Может, вам будет интересно попробовать рейнскую кровянку с кислой капустой. Ну и так, посмотрите, как люди себя ведут, чем занимают в свободное время…

На первый взгляд казалось, что пожар удалось потушить, однако на душе у Геннадия Ивановича все равно было муторно. Предстояло пройти между струйками дождя, не промочив ног. А сам дождь, по мнению «человека-топора», тем временем стремительно превращался в проливной ливень.

Шмаков смотрел на своих коллег по партийной комиссии и понимал, что справиться с самим собой ему будет легче, нежели с проявившей строптивый нрав Анной Никаноровной и расслабленным до предела Савелием Петровичем. Проще всего было бы ознакомить их с реальным раскладом, показать эту чертову статью, объяснить последствия, но такой роскоши он не мог себе позволить.

Он ехал в Бонн в полнейшей уверенности, что застанет здесь настоящий рассадник буржуазной заразы и предательства. И не ошибся! Поверить в то, что это чертово посольство не имело никакого отношения к злосчастной публикации и к появлению его доброго имени на первой полосе, функционер не мог. Он готов был голову отдать на отсечение: и журналюга этот, и посольские, и даже резидент — все они одним миром мазаны и все имеют отношение к этому сливу. На такие номера у Геннадия Ивановича был особый нюх, натренированный за десятилетия партийной карьеры, но доказать что-либо в чужой стране он не мог. Не имел ресурсов.

Выносить сор из избы было не в его правилах и традициях. А единственный человек, на которого он мог здесь чисто теоретически рассчитывать в силу должности последнего, тоже оказался на стороне Истомина. «Какая-то круговая порука выходит!» — подумал он и решил, что Анна Никаноровна была не так уж неправа, когда заявила, что рука руку моет.

Дилемма, стоявшая перед Шмаковым, была унизительна. И от этого настроение портилось еще больше. Он решил выйти, чтобы еще раз перекурить свои печальные сомнения.

Во внутреннем дворике чиновник оказался не один. Около элегантного фонтана с круглой чашей и обнаженным упитанным мальчиком с кувшином на ней стоял уже знакомый Шмакову Игорь Прокопьевич Кузнецов. А вот второго Геннадий Иванович раньше не видел. Высокий, темноволосый, с умным и тонким лицом, незнакомец, в отличие от резидента, не курил. Мужчины о чем-то увлеченно разговаривали. Геннадий Иванович хотел подобраться к ним поближе — ему было безумно любопытно, о чем они там секретничают, — но сухая ветка предательски хрустнула под его ногой.

— Геннадий Иванович, рад вас видеть, — обернувшись, Кузнецов протянул руку Шмакову. Лицо резидента выражало крайнюю степень приязни. — Вижу, вы уже освоились в наших пенатах.

— Особых трудностей не возникло, — ответил Шмаков, сделав широкий, снисходительный жест рукой. — Хозяйство у вас хоть и важное, но не масштабное. Мелкое даже, я бы сказал.

— Это вы верно заметили, — произнес незнакомец. — Пока имеем то, что имеем, но в перспективе обещают новое современное здание, которое будет полностью соответствовать статусу нашей великой державы. Даже место уже выделили. Достойное, надо сказать. Здесь неподалеку. Игорь Прокопьевич может показать.

— А вы, простите, — Шмаков пристально посмотрел собеседнику в глаза, — кто?

— Извините, не представился, — любезно ответил мужчина. — Я — Константин Иванович Басов, политический советник. А вы — Геннадий Иванович Шмаков, насколько я понимаю?

— Точно, — буркнул суровый председатель партийной комиссии.

Шмаков медленно вытащил из кармана пачку «Космоса» и коробок спичек, предложил Басову, но тот отказался, сославшись на то, что не переносит табачного дыма. У Шмакова внутри колыхнулось неприятное подозрение: он решил, что советский «Космос» этому франту попросту не по чину. В районе солнечного сплетения начало аккумулироваться раздражение. Кузнецов без труда считал настроение московского эмиссара.

— Понимаю, странно, когда все кругом только и делают, что курят, — заметил резидент. — Константина Ивановича еще совсем недавно за глаза даже называли «полторы пачки до обеда»…

— И что же произошло? — недоверчиво сощурился Шмаков. — Занялись спортом? Или, может, на спор?

— Сердечный приступ, — просто объяснил советник. — Прямо на рабочем месте. С тех пор на дух не выношу запах сигарет.

— Неужели такое бывает? — не поверил Геннадий Иванович.

— С нашими нагрузками все что угодно может случиться, — заметил Стрелец. — Посольство в Бонне на сегодняшний день — форпост Советского Союза в западном мире. Поэтому работы много, вся она интересная, а многие вещи до нас никто не делал, в связи с чем много лишней суеты и мелких оплошностей. Но все это — нервы. Как оказалось.

— Что вы имеете в виду? — Шмаков напрягся, пытаясь уловить скрытый смысл в словах советника.

— Видите ли, опустить холодный занавес можно быстро, а вот для того чтобы его приподнять, необходимы нестандартные решения и политическая воля сторон, — ответил Стрелец. — Советско-германские отношения — это зеркало, в которое сегодня заглядывает весь мир.

— Вы еще скажите «лакмусовая бумажка», — поддел советника Шмаков, и в его голосе послышалась угроза. — Ваших рук дело?

— О чем вы? — удивился Стрелец.

— Статейка эта поганая… — грубо выругался Геннадий Иванович.

— Геннадий Иванович, при всем уважении, но здесь, в Бонне, жизнь устроена не так, как в Москве, — спокойно произнес советник. — Любое неосторожно произнесенное слово или политическая новость мгновенно становятся предметом обсуждений и газетных публикаций. Любое! От этих журналюг ничего не спрячешь! А тут такая тема. Отношения с нашей страной в данный момент интересуют читателей даже больше, чем инфляция. Ведомство канцлера жизненно заинтересовано в сделке «газ в обмен на трубы» и будет делать все, чтобы отношения с СССР укреплялись, а угрозы советско-германскому альянсу, если такие возникнут, были нейтрализованы.

— То есть вы хотите сказать, что это немецких рук дело? И вы оба совершенно не при чем?

— Более того, посла Истомина по этому поводу даже приглашали в МИД ФРГ сегодня утром.

Шмаков сделал глубокую затяжку. У него возникло странное ощущение. С одной стороны, он не сомневался в том, что советник говорит правду, с другой — был уверен, что Басов и сам приложил руку к этой публикации. Но доказать Геннадий Иванович ничего не мог, поэтому приходилось играть теми картами, которые ему сдали. Он решил зайти с другой стороны.

— Неужели вы им действительно верите? — задал прямой вопрос проверяющий из ЦК.

— Геннадий Иванович, — вступил в диалог Кузнецов. — Мы же не в церкви: верю — не верю. Разве в этом дело? Наша задача работать с тем материалом и с теми людьми, которые есть. И если для нашей страны важна разрядка, новая восточная политика и налаживание экономических связей с капиталистическим миром, мы будем делать свою работу, как бы кому-то ни хотелось закрыть это направление.

— Вот вы, Константин Иванович… Я читал ваши отчеты, — переключился на другое Шмаков. — Вы там утверждаете, что СССР необходимо реформировать легкую промышленность. Разве это задача Генерального секретаря?

— Даже не знаю, на какой вопрос вам ответить сначала, — произнес Стрелец.

— Не понял?

— Хорошо, начнем с конца. А чья же это задача, Геннадий Иванович, если не Первого лица? — советник спокойно выдержал тяжелый взгляд собеседника. — Во времена классиков марксизма были совсем другие экономические условия и, соответственно, другие вызовы. Сегодня уровень благосостояния обществ определяется прежде всего потребительским рынком, нравится это нам или нет.

— Это у них все определяется рынком, — буркнул Шмаков. — А у нас — партией.

— У всех, нравится вам это или нет! — ответил Стрелец. — Дадите народу товаров больше и лучшего качества — бюджет получит колоссальные налоговые поступления от торговли. Сможем поднять зарплаты учителям и врачам. Понимаете, о чем я говорю? Представьте себе измученного дефицитом человека перед полным прилавком. У него появится мощный стимул работать лучше и больше. Постарайтесь сместить фокус внимания с банального недостатка обуви или колбасы. Посмотрите на проблему с точки зрения идеологической устойчивости всей системы.

Шмаков язвительно хмыкнул, шумно выпустив дым через ноздри:

— Идеология, Константин Иванович, держится на вере в коммунистические идеалы и на железной партийной дисциплине. А не на модных заграничных тряпках, к которым вы все тут в Германии привыкли. Мы каркас страны на себе несем!

— Наш каркас, Геннадий Иванович, — тихо, но чрезвычайно убедительно произнес Стрелец, — может рухнуть не от внешнего удара, а оттого, что его подмоет изнутри. Вы думаете, советский человек не видит, во что одеты пани и паненки в Варшаве? Разве ваша собственная супруга не смотрит «Кабачок тринадцать стульев»? А в Париже? Или какие холодильники стоят в домах обычных немецких рабочих где-нибудь в Силезии? Полагаю, для вас не секрет, что поляки, получив возможность ездить в ГДР, гребут бытовую технику как в последний раз⁈ И партбилет в нагрудном кармане не останавливает! В конце концов, люди ходят в кино и видят чужой быт с экранов кинотеатров. Они сравнивают. И рано или поздно начнут задаваться вопросом, почему граждане самого прогрессивного на планете государства не могут себе позволить то, что доступно турецким гастарбайтерам. Леонид Ильич это, кстати, прекрасно понимает.

— Вы, Константин Иванович, плохо думаете про наших людей! — не на шутку разозлился Шмаков.

— А вы, Геннадий Иванович, костюмчик свой где шили? — поинтересовался Кузнецов. — В цековском ателье? А рубашечки? Судя по ткани, точно не в ГУМе покупали.

Шмакову нечего было ответить. Всеми бытовыми вопросами в его семье занималась супруга. Он ее никогда не спрашивал, откуда она приперла очередной ковер или финское пальто с меховым воротником. Он вообще никогда не задумывался, откуда люди берут то, что на них надето.

Геннадий Иванович считал советских женщин весьма привлекательными и воспринимал их внешний вид как должное. Функционеру стало неловко. Он долго молчал, глядя на прозрачную воду в чаше фонтана. Логика этих двоих имела право на существование.

Он вспомнил свою Раечку — так звали жену чиновника, — когда она захотела югославскую стенку. Геннадий Иванович покраснел. Эта вершина советского интерьера стоила ему седых волос и пары-тройки услуг, которых он, если бы не Раечка, никому, никогда и ни за что не оказал бы.

И вот теперь он стоит перед этими боннскими пижонами, и ему совершенно нечего ответить — нечем крыть, как говорят в том самом народе. «Нет, не может быть, — думал Шмаков, — наши люди не такие!»

— Размышляете о том, что наши люди не такие? — в лоб спросил Стрелец.

— Неужели, вы еще и мысли читаете, Константин Иванович?

— Хотел бы, да пока не получается, — без тени смущения парировал советник. — Проблема не в том, что наши люди другие. Проблема в том, что мы ошибаемся, когда так думаем. Люди везде одинаковые. Как рыба, которая ищет, где глубже, так и человек смотрит в ту сторону, где лучше. Если мы этого не поймем, Геннадий Иванович, потеряем все! А дивиденды с изобильного потребительского рынка, который рано или поздно непременно придет в нашу страну, снимут капиталисты. Вот чего нам нужно бояться!

УДИВИТЕЛЬНОЕ ВЕЗЕНИЕ

Капитан Осокина прервала в высшей степени интересную беседу, которая происходила во внутреннем дворике советского посольства. Когда сотрудница резидентуры появилась в поле зрения советника, на ней, что называется, лица не было.

— Товарищ Кузнецов, разрешите обратиться? — голос офицера предательски дрогнул.

— Осокина, я занят. Если нет ничего срочного, подойдите позже, — не став выслушивать, оборвал ее резидент.

— Игорь Прокопьевич, простите, у нас ЧП!

— Какое такое ЧП? — требовательно поинтересовался Шмаков.

Осокина нерешительно посмотрела на резидента. При обычных обстоятельствах он продолжил бы разговор тет-а-тет, но в этот раз решил поступить иначе. Игорь Прокопьевич едва заметно кивнул головой.

— Угон! — полушепотом, оглядываясь по сторонам, произнесла Осокина.

— Что там у вас — посольскую «Волгу» из-под окон Истомина сперли или «Чайку» из гаража свистнули? — неприятно усмехнулся Шмаков. — Вот теперь Анне Никаноровне будет о чем отчитаться.

— Это не совсем у нас, — четко произнесла капитан, указывая большим пальцем куда-то за спину.

— Куда это вы пальцем тычете, девушка? — продолжал давить Геннадий Иванович.

— Товарищ Кузнецов, — не обращая внимания на партийного чиновника, уточнила Осокина. — Некоторое время назад с аэродрома в Гроссенхайне был угнан истребитель.

Слова Осокиной произвели эффект разорвавшейся бомбы. В один момент всем стало не до шуток.

— Истребитель? — Шмаков как-то по-детски развел руками.

— Да, истребитель-бомбардировщик, — подтвердила Осокина. — Су-7БМ, если уж совсем точно.

Басов и Кузнецов переглянулись.

— Повтори, — изменившимся голосом приказал Игорь Прокопьевич, делая шаг к капитану. — С какого аэродрома? Какой самолет? Кто угонщик? Куда полетел? К нам?

— Гроссенхайн, товарищ Кузнецов, — Осокина вытянулась в струну, стараясь, чтобы ее голос больше не дрожал. — Особый истребительный авиаполк ГСВГ. Угнан Су-7БМ. Около часа назад машина пересекла воздушную границу ФРГ. О личности угонщика особо ничего не известно. По слухам, какой-то техник.

— Кто? — удивился Кузнецов.

— Техник, товарищ полковник.

— Твою дивизию, — Шмаков тяжело со свистом выдохнул через плотно сжатые зубы.

Он нащупал в кармане пачку «Космоса», но пальцы не хотели слушаться.

— Ты знаешь, Игорь, что странно, — вмешался в разговор Стрелец. — Если уж перебежчик хотел попасть на Запад с каким-то политическим капиталом в руках, то почему не взлетел на машине нового поколения, а прихватил устаревший борт? Насколько я помню, это ведь самолет первого поколения наших сверхзвуковых истребителей. Едва ли его основные параметры сегодня здесь будут кому-то интересны.

Шмаков совершенно не понимал, куда клонит советник.

— Что вы хотите сказать? — не выдержал чиновник.

— Я хочу сказать, что для военно-технической разведки смысл от этого угона не самый большой, — продолжал Стрелец. — А вот тот факт, что он произошел вскоре после триумфального визита Леонида Ильича в Федеративную Республику, наводит на определенные размышления.

— И на какие же размышления он вас наводит, позвольте спросить, товарищ советник? — язвительно усмехнулся Шмаков.

— Да вот думаю, кому это выгодно… И для чего…

Шмаков на секунду перестал дышать. Формула «кому выгодно» не предвещала ничего хорошего. Он и сам любил применять ее в ходе своих зубодробительных проверок. Но сейчас, приложив ее к случившемуся, почувствовал, как внутри похолодело.

Молчавший до этого Кузнецов резко повернулся к советнику.

— Так ты говоришь — это диверсия? — спросил резидент.

— Я этого не сказал, слишком мало информации. Но в подобное стечение обстоятельств я верить не склонен, — ответил Стрелец.

— И ноги растут… — резидент не договорил, но Стрелец понял его с полуслова.

— Да, Игорь, Я думаю, что видавший виды Су-7БМ с техником за штурвалом — это исключительный медийный таран, — убедительно произнес советник. — Представляю завтрашние заголовки: «Советский летчик угнал самолет на Запад», «Из СССР бежит военная элита», «Кто стоит за угоном советского истребителя?», «Советские люди готовы на все ради свободы». Такими они будут везде: от Бонна до Вашингтона. И это тогда, когда Брежнев пакует чемоданы в США, а Брандт разворачивает новую восточную политику. А потом найдется горячая голова, которая спросит: «А если бы на борту была бомба?»

— Лейтенант Осокина, а где этот самолет сейчас? И где угонщик? — Кузнецов строго посмотрел на подчиненную.

— Самолет разбился, а техник катапультировался…

Стрелец повернулся к Шмакову.

— Как думаете, Геннадий Иванович, только откровенно, кому в Москве этот угон покажется лучшим подарком судьбы? Кто у нас громче всех кричал, что заигрывание с капиталистами — это путь к предательству идеалов коммунизма и разложению армии? Кто отправлял вашу комиссию в Бонн, чтобы найти здесь «рассадник ревизионизма» и сорвать процесс разрядки?

Шмаков молчал. Вся эта история навалилась на его плечи с такой силой, что захотелось опереться о чашу фонтана. Старый номенклатурщик видел в своей жизни многое, но чтобы играть самолетом, в буквальном смысле выкидывая его противнику, — такого он себе представить не то чтобы не мог, но не хотел. Тем не менее в словах советника имелся смысл. Неужели противостояние внутри партии приняло такие масштабы и дошло до подобных сценариев? Геннадий Иванович снова выругался. Впрочем, в этом не было ничего удивительного. Все четверо, включая капитана Осокину, сейчас отчаянно хотели сбросить эмоции.

— Свои по своим, что ли? — он высказал вслух мучившую его мысль.

— Не совсем так, Геннадий Иванович, — поправил его Стрелец. — Это борьба за власть. И если существуют те, кто благословил этот взлет, то они прекрасно понимали, что делали. Теперь мы будем требовать назад самолет и перебежчика. Перебежчик будет раздавать интервью о свободе совести. Немцы будут вертеться как уж на сковороде, но техника нам не отдадут.

— Почему? — спросил Шмаков. — Если им так важны отношения с СССР, пусть вернут, и дело с концом!

— Потому что не могут, — резонно заметил Кузнецов.

— Как это не могут?

— Свобода совести на Западе, Геннадий Иванович, это не пустой звук, — объяснил Стрелец. — Это — ценность и голоса избирателей. Такая же, как для советского человека построение коммунизма, понимаете? Ни одна сторона не может безболезненно отказаться от своих ценностей, в противном случае — сметут. Единственное, на чем мы можем настаивать и добиться результата, — это на возврате самолета.

— И что они нам его вот так вот просто отдадут? — не унимался Шмаков.

— Просто не отдадут. Придется много поработать. И с их МИДом, и с их прессой, и с Бундесвером, и с разведкой, — продолжал Стрелец. — А это время посольство могло бы потратить на углубление двусторонних связей, на привлечение дополнительных кредитов и инвестиций, которые сейчас нужны нашей стране кровь из носу.

— Вот и посовещались, — подвел итог Кузнецов. — Костя, за дело. Будем доставать самолет. Кстати, Геннадий Иванович, если вы не против, можете присоединиться к нашей компании.

Аэродром Гроссенхайн, где дислоцировался 296-й истребительно-бомбардировочный авиационный полк, был одним из ключевых и наиболее загруженных узлов Группы советских войск в Германии (ГСВГ). Отсюда до границы с Федеративной Республикой было всего двести километров, поэтому на объекте, который совершенно справедливо считался передовым рубежом холодной войны, царила атмосфера строгой секретности и подозрительности.

Идеально расположенный в окружении изобильных саксонских лесов, он казался абсолютно неприступным для врага военным анклавом. Вся инфраструктура была выкрашена в грязноватые зелено-бурые тона и идеально сливалась с местной растительностью. Мощная бетонная взлетно-посадочная полоса получила дополнительную естественную маскировку за счет черных следов жженой резины от бесконечных взлетов и посадок сверхзвуковых машин. В стороны от нее отходили многочисленные рулежные дорожки.

Между полетами самолеты не стояли под открытым небом. Их прятали в массивных дугообразных железобетонных капонирах, присыпанных сверху землей и заросших травой. В подземных бункерах хранились боеприпасы, в том числе и ядерные. Это внушительное военное хозяйство было окружено несколькими рядами колючей проволоки и круглосуточно охранялось. Казалось, что предусмотреть удалось все. Однако это было не так.

В технико-эксплуатационной части аэродрома в тот душный день почему-то пахло особенно неприятно. К стандартным запахам авиабазы здесь примешивался тяжелый, ядовитый дух канифоли, паяльной кислоты и спирто-бензольной смеси, используемой для очистки оптических приборов, кабинного остекления, контактов, а также элементов кислородной и топливной систем самолета перед обслуживанием. Под дощатыми навесами стояли полуразобранные узлы авиадвигателей.

Старшие техники эскадрилий — веселые, крепкие мужики за тридцать, в званиях капитанов и майоров, неспешно переговаривались около передвижных ремонтных комплексов. Они лениво обсуждали недавний визит Брежнева в Бонн и слухи о том, что такими темпами в ГСВГ могут начаться сокращения. На большую политику им, по большому счету, было наплевать — куда интереснее им была история с разбитым Генсеком «Мерседесом».

Лейтенант Алексей Гордеев, тихий и незаметный техник звена обслуживания, числился в полку на хорошем счету, хотя звезд с неба не хватал. Его ценили за молчаливую исполнительность и феноменальную, почти фотографическую память на технические схемы: он мог вслепую, на ощупь перебрать любой даже самый сложный узел.

В этот день молодой человек вел себя как обычно. Единственная странность, которая должна была привлечь внимание коллег, заключалась в его внешнем виде. Несмотря на жаркий летний день, Гордеев был одет так, будто на дворе стоял январь, а дело происходило не в Саксонии, а где-то за Полярным кругом. Но никому даже в голову не пришло присмотреться к этому повнимательнее.

Гордеев привычно терся около определенных на профилактический ремонт самолетов. Окружающим не было никакого дела до техника — скорее было бы удивительно, если бы его здесь не оказалось. Даже когда заработал двигатель истребителя, это не вызвало подозрений: подумаешь, обычный пробный запуск силовой установки. Только когда борт под номером 152 выкатился на рулежную дорожку, охрана хоть как-то среагировала и попыталась перекрыть путь к взлетно-посадочной полосе.

На удивление умело обойдя неожиданное препятствие, Алексей Гордеев, который сидел за штурвалом боевой машины впервые в жизни, как мог, рулил по взлетно-посадочной полосе.

Дежурный по аэродрому уставился в бинокль, не веря собственным глазам: серебристый истребитель-бомбардировщик без санкции руководителя полетов, некрасиво виляя носовым колесом, мчался по ВПП.

Со стороны казалось, что за штурвалом сидит необученный пилот, поэтому все думали, что эпопея с несанкционированными покатушками закончится, не успев начаться. На поле даже выгнали скорую помощь и пожарные машины. Но, вопреки всем ожиданиям, желаниям и прогнозам, самолет не просто не упал — он на бреющем полете пролетел мимо нескольких военных аэродромов, обставил кучу поднятых по тревоге МиГов и всего через двадцать три минуты пересек границу ФРГ.

Алексей Гордеев не знал немецкого языка и не имел понятия, где приземлится. Определив для себя, что уже находится на Западе, он успешно катапультировался, а истребитель упал на лесной массив неподалеку от оживленного автобана.

В приемной Истомина стоял настоящий бедлам — телефоны разрывались от непрерывных звонков. Серафима Павловна не успевала отвечать на обращения журналистов. Да и говорить ей было особо нечего, поэтому она ограничивалась формальным: «Как только официальный пресс-релиз будет готов, мы вам непременно сообщим». На все остальные вопросы Царева сухо отвечала: «Без комментариев». Но в голове то и дело всплывала одна и та же пугающая мысль: а если бы на борту находился боевой запас, а если бы ядерный?..

В кабинете главы советской дипмиссии собрались политический советник, резидент, военный атташе и председатель партийной комиссии. От густого табачного дыма здесь было еще тяжелее, чем от непрерывных телефонных звонков в приемной. Прокололись в ГДР, а спасать ситуацию приходилось в Бонне.

— Ну что, товарищи, — Истомин поднял уставшие глаза. — Москва высказалась. Позиция Министерства иностранных дел сформулирована предельно жестко, без полутонов. Требования два: немедленная, безоговорочная выдача перебежчика Гордеева и возврат всех до единого обломков машины. А теперь, коллеги, хотелось бы услышать от вас, каковы наши реальные шансы?

— Гордеева нам не отдадут, — коротко ответил Кузнецов. — Без вариантов, но видимость борьбы создать необходимо. Будем настойчиво требовать перебежчика — получим хотя бы самолет.

— А вы что думаете, Константин Иванович?

— А что тут думать⁈ — эмоционально высказался Стрелец. — Игорь Прокопьевич совершенно прав. Немецкие избиратели не поймут, если власти отправят беглеца на родину. Он, конечно, не узник совести, но тот ураган, который поднимется в западной прессе в случае принудительного возвращения Гордеева в Союз, будет куда разрушительнее, нежели освещение благополучного катапультирования в Федеративную Республику. В итоге этого человека попросту поднимут на щит идеологической борьбы с СССР.

— Павел Петрович, ваше мнение? — Истомин обратился к военному атташе Астахову.

— Как вы понимаете, мое ведомство интересует прежде всего самолет. Понятно, что чем раньше мы получим то, что от него осталось, тем лучше, — ответил Астахов. — Успокаивает только, что это не самая новая модель, и наши ВВС пересаживаются на истребители нового поколения. Так что никаких последних секретов нашей военной авиапромышленности они там не найдут просто потому, что их там нет.

— Геннадий Иванович, а что думает партия? — поинтересовался у Шмакова посол.

Председатель партийной комиссии взял небольшую паузу. Отправляясь в заграничную командировку, он не думал, что придется столкнуться с кризисом такого масштаба. И Геннадию Ивановичу совершенно не хотелось брать на себя ответственность за решения, которые будут приняты по этому поводу. Но и уйти в тень тоже никак не выходило.

— Товарищи, — Геннадий Иванович оглядел присутствующих тяжелым взглядом. — Если бы мы были на партсобрании, я бы сказал, что надо любой ценой вернуть этого гада домой, где предать его справедливому и открытому суду, чтобы каждый советский гражданин знал, чем чреваты подобные… путешествия. Но из вашего, Алексей Федорович, кабинета ситуация выглядит несколько сложнее, что ли. В финале не все белое останется белым и наоборот, если я правильно понял.

— Это вы верно подметили, — произнес Истомин.

— Поэтому до того, как высказать свое мнение, я хотел бы послушать тех, кто лучше меня разбирается в этом вопросе. Также хотел бы уточнить: а что известно о самом Гордееве. Что говорит? Зачем он это сделал? Он ведь должен был как-то готовиться к этому перелету. Неужели в части никто ничего не замечал?

— Если позволите, — Кузнецов открыл подготовленную ему справку. — То, что нам известно на данный момент. Алексей Карпович Гордеев, двадцати трех лет, авиационный техник попросил политического убежища. После этого никого из нас к нему не допустят. Ранее ни в чем крамольном замешан не был, член ВЛКСМ, обладает фотографической памятью. Своим желанием бежать на Запад никогда не делился ни с кем из близкого окружения. По свидетельству сослуживцев, Гордеев до этого случая не управлял самолетом. Никаким. Не то что истребителем-бомбардировщиком.

— Такими темпами у нас скоро дети начнут угонять самолеты, — неосторожно заметил Шмаков.

— Не могу не поддержать вас, Геннадий Иванович, — Стрелец снова вступил в обсуждение. — Лично я сильно сомневаюсь в истории удачливого дурачка. Все-таки боевой истребитель, а не ковер-самолет. Он требует профессиональных навыков.

Серафима Павловна принесла свежий кофе. Советник распахнул окна: табачная душегубка начинала действовать на его когнитивные способности.

— Вот что, коллеги, хотела вам сказать, — Царева на секунду замялась у двери. — Перед входом дежурят журналисты, и их становится все больше и больше. Без ответов на свои вопросы они сегодня точно не уйдут.

— В таком случае им придется подождать, — спокойно заметил Истомин. — Давайте вернемся к теме. Павел Петрович, мог человек без подготовки справиться с подобной машиной?

— Нет, — категорично ответил Астахов.

— Пока это не точно, — произнес резидент, — но якобы он регулярно занимался на летном тренажере.

— Под руководством инструктора? — уточнил Астахов.

— Насколько я понял, самостоятельно, — ответил Игорь Прокопьевич. — Инструктор был его товарищем, а его помощь ограничивалась предоставлением доступа.

— Мне трудно оценить способности этого человека. Возможно, он действительно вундеркинд, который родился со штурвалом в руках, — усмехнулся Астахов. — Но насколько мне известно, первый полет для летчиков-курсантов — это серьезное испытание. Мало того, что он требует тщательной, пошаговой подготовки под руководством опытного наставника, так никто и никогда не выпустит курсанта без сопровождения с контрольно-диспетчерского пункта. Командир контролирует с земли и ведет командами каждое движение пилота. Не забывайте: это сверхзвуковой самолет, а не этажерка.

— Так он в конце концов и разбил эту машину, — развел руками Шмаков. — Так ведь получается…

— И при этом умудрился успешно катапультироваться, — подсказал Стрелец. — Удивительное везение!

В кабинете установилась тишина. Слышно было только, как позвякивают миниатюрные ложечки, которыми коллеги размешивали сахар в кофейных чашках. Технические детали были обсуждены, и наступил самый сложный этап — выработка окончательной позиции, которая, с одной стороны, спасет ситуацию, с другой — устроит всех.

— Ну что, товарищи, давайте подводить итоги, — Истомин придвинул к себе чистый лист бумаги. — Время поджимает, пора принимать решение.

Первым заговорил резидент Кузнецов. Он аккуратно затушил очередную сигарету и оперся локтями о стол.

— Предлагаю оценить действия Гордеева, как акт дезертирства и военно-транспортное преступление, связанное с угоном боевой техники, — Кузнецов посмотрел на коллег.

— Армия требует возврата секретного военного имущества, принадлежащего Советскому союзу, — добавил военный атташе Астахов.

— Взамен мы будем, конечно, требовать выдачи перебежчика, — сказал Стрелец, — но не станем устраивать драму, в случае, если из этого ничего не выйдет.

— Константин Иванович, — встрепенулся Шмаков. — Мне кажется, вы не можете так щедро распоряжаться советскими гражданами.

— Ну, гражданин из этого злосчастного техника оказался так себе, — заметил советник. — Взамен мы потребуем, чтобы Гордеев отказался от любых публичных и непубличных политических заявлений. Никаких пресс-конференций. Никаких интервью об «ужасах тоталитаризма» и «выборе свободы». Никаких мемуаров. Немцы должны дать ему новое имя и новую жизнь, никоим образом не связанную с его советским прошлым. Это — наше железное условие.

— Логично, — поддержал советника резидент. — Немцам этот Гордеев как чемодан без ручки. И бросить нельзя, и нести не получается. Сами будут рады сделать вид, что его никогда не было.

— И как вы собираетесь это обеспечить? — засомневался Геннадий Иванович.

— Товарищ Шмаков, это придется обеспечивать немецким властям, — спокойно отреагировал Стрелец. — Как мы все здесь уже согласились, этот угон ни одной из сторон не был выгоден. Он вообще совершенно некстати. Наше дело — дело дипломатов — договориться с германской стороной об этом компромиссе.

— Да, но тогда мы не узнаем, кто стоял за дерзкой акцией Гордеева, — возмутился председатель парткомиссии.

— Может, узнаем, а может, не узнаем. Какое это теперь имеет значение? Все уже произошло, — тихо ответил Стрелец. — Наша задача — выйти из ситуации с наименьшими потерями. И потом, Геннадий Иванович, такая провокация под силу только очень ограниченному числу лиц. Очень ограниченному! Таких хватать за руку — себе дороже.

ВСЕ ПРИШЛО В ДВИЖЕНИЕ

Геннадий Иванович Шмаков покинул кабинет Истомина в смешанных чувствах. К союзам и интригам внутри партаппарата он привык давно, особенно когда достиг определенных высот. Наверху требовалось не столько демонстрировать идеологическую устойчивость, сколько уметь держать нос по ветру. Один неверный шаг, один мяч не в те ворота — и в лучшем случае застынешь на достигнутом, а в худшем поедешь парторгом туда, куда Макар телят не гонял. Шмаков на собственном опыте знал, чего стоит попасть в номенклатурные списки и чем заканчивается вылет из них.

Эта система кадрового отбора и резерва держала покрепче любых страхов. Да и Лубянка стала уже не той, что при Иосифе. Контроль, конечно, сохранялся — просто не болтай лишнего. Но чтобы как раньше… «Так, как раньше, слава Богу, уже невозможно», — с облегчением думал Геннадий Иванович.

И вот теперь он оказался перед чрезвычайно сложным выбором. На совещании товарищи дипломаты наговорили достаточно, чтобы не просто прикрыть их лавочку, но и заставить ответить по закону. Однако Геннадий Иванович опасался, и не без оснований, что, выступив против Истомина, он вмешается в игру не своего уровня. В таком случае у посольских еще останется шанс выкрутиться, а Шмаков попадет под раздачу только потому, что оказался не в то время и не в том месте.

Поддержать дипмиссию он тоже откровенно боялся. То, что предложил Басов, для человека непосвященного выглядело однозначно — закулисный сговор с идеологическим противником. Геннадий Иванович почувствовал пульсирующую боль в висках.

«Но чертов самолет нужно доставать, ситуацию, будь она неладна, особенно перед визитом Брежнева в Вашингтон, требуется спасать, перебежчику этому стоит рот закрыть, если уж нельзя его выцарапать обратно», — размышлял он. И еще неизвестно, чья возьмет. Вернее, выглядит все так, что Леонид Ильич обставился получше своих противников. «Вон на последнем съезде даже „Программу мира“ приняли… Теперь у Леньки руки совсем развязаны. Может договоры подписывать хоть с Никсоном, хоть с марсианами», — убеждал себя Геннадий Иванович.

Было и еще одно обстоятельство: на совещании совершенно неожиданно для самого себя партийный функционер понял, что если Басов прав, то угон самолета — это не простое военно-транспортное преступление, связанное с дезертирством, а один из этапов назревающего государственного переворота.

От этой мысли Шмакову стало не по себе. По натуре Геннадий Иванович никогда не был Дон Кихотом, а сражения с ветряными мельницами считал крайним проявлением глупости. Теперь же он невольно угодил в позицию презираемого им литературного героя. Поддержать своими действиями заговор лиц, о фамилиях которых оставалось только гадать, или выступить на стороне истоминских хитрецов? «Так себе растяжечка», — Шмаков в ярости стукнул кулаками по ляжкам.

Но Геннадий Иванович не достиг бы тех высот, на которых оказался, если бы не имел привычки быть честным перед собой. Это качество помогало не только уверенно подниматься по крутой партийной лестнице, но и не страдать от угрызений совести там, где это не имело никакого смысла. Со временем цинизм стал не только его верным товарищем в преодолении возникавших сомнений, но и лучшим лекарством от головной боли.

Шмаков поймал себя на том, что ему нравятся эти дипломаты, хотя они совершенно не похожи ни на него, ни на его московских коллег. Импонировали их умение смотреть в самую суть событий, способность быстро вычленять главное и не бояться нестандартных решений. Последнее, впрочем, Геннадия Ивановича несколько смущало. По опыту он знал, что в мирной жизни смелость чаще всего равняется проблемам. А проблем он не хотел. Еще ему было очень интересно разобраться в их мировоззрении. Шмаков видел, что работа и жизнь на Западе существенно изменили горизонты представлений дипломатов. Он пока не понимал, хорошо это или плохо, а потому решил избегать оценочных суждений, оставив лишь качественную характеристику: они смотрят на мир иначе.

И если после появления той злосчастной статьи с его фамилией в заголовке он решил отступить и отказаться от намерения разгромить посольство, то теперь ему предстояло составить куда более сложный пазл. Для тех, кто стоял за угоном самолета, игры в либерализм — не самая лучшая стратегия. «Эх, знать бы, кто они!» — в сердцах воскликнул Шмаков.

Вопрос о том, кто организовал угон самолета, беспокоил не только Шмакова. И хотя в кабинете Истомина ни резидент, ни советник не стали акцентировать внимание на поисках заговорщиков, между собой они говорили иначе.

— Игорь, ты же понимаешь, что вероятность случайности в этой истории меньше статистической погрешности? — Стрелец посмотрел на товарища. — Или контора думает по-другому?

— Заканчивай ты свои подколочки, Костя, и так на душе тошно, — ответил Кузнецов. — Хуже всего, что до этого летуна нам никак не добраться. Он теперь находится под защитой. Чкалов недоделанный!

— А если все же попробовать договориться с немецкими коллегами? — советник задал прямой вопрос.

— Как ты себе это представляешь? — развел руками резидент. — А даже если… Предположим, что удастся договориться. А этот черт потом начнет давать интервью о том, как КГБ работает в паре с БНД. Да ну к черту! Я такую санкцию не получу.

— А что, если подключить к этому делу Нойера? — не сдавался Стрелец.

— Ты так говоришь, как будто он твой агент, — беззлобно рассмеялся Кузнецов.

— Он слишком многое повидал, чтобы быть чьим-либо агентом. Скорее фигура влияния. И нам надо радоваться, что мы имеем контакт с подобным человеком, — заметил Стрелец.

— И как ты себе это представляешь, приходит к этому Гордееву Алексею Карповичу твой журналист и говорит: 'Вам большой привет от советского резидента. Не могли бы вы быть настолько любезны и сообщить, кто отправил вас в этот очаровательный полет?

— Нет, конечно. Но Нойер мог бы разобраться: стоит за этим техником кто-либо или он действительно удачливый одиночка.

— В таком случае тебе придется поделиться с немцем своими сомнениями относительно заговора, — без всякой интонации заметил Кузнецов.

— Игорь Прокопьевич, одного не могу понять: неужели ты думаешь, что эта светлая мысль пришла в голову только нам с тобой? Вон Шмаков — и тот возбудился. Представляешь, какие мучительные сомнения его сейчас терзают? Перед ними фамилия в заголовке — ничто, пыль для моряков, — рассмеялся Стрелец. — Так что вопрос не в том, станут ли наши подозрения откровением для Нойера. Вопрос в том, у кого они возникли раньше, у нас или у него.

В кабинет к резиденту влетела запыхавшаяся Серафима Павловна, что было на нее совершенно не похоже.

— Константин Иванович, я с ног сбилась, по всему посольству вас разыскиваю…

— Серафима Павловна, что еще случилось? С Байконура угнали ракету? Вместе с космонавтами? — пошутил советник.

— Да ну вас, товарищ Басов, к лешему, — Царева посмотрела на часы. — Через десять минут с вами будет разговаривать Леонид Ильич.

— Вот как! — Стрелец явно не ожидал такой скорости. — Вот тебе, Игорь, еще одно доказательство того, что мы на верном пути. Дождись меня, пожалуйста.

— Да уж кого мне еще ждать, если не тебя с информацией от первого лица…

Несмотря на то что по итогам визита Генерального секретаря в Бонн, советник получил прямой доступ к Леониду Ильичу в любое время суток, он не злоупотреблял этой привилегией. Стрелец рассматривал ее, как последний аргумент в борьбе с бюрократическими препонами и ведомственным эгоизмом. Поэтому вызов на телефонный разговор со стороны Брежнева можно было расценивать как сигнал особой тревоги. Стрелец, конечно, не был на все сто процентов уверен в том, что именно станет предметом беседы, но готов был поспорить — перебежчик, вернее, те, кто стоит за ним.

— Константин Иванович, прошу вас, — Царева протянула ему трубку аппарата секретной правительственной связи и вышла из кабинета.

— Ну что, Костя, не ожидал? — в своей обычной манере, слегка в нос произнес Брежнев. — Не ожидал моего звонка?

— Здравствуйте, Леонид Ильич, — ответил Стрелец. — Ожидал, но надеялся, что обойдется.

— Умеешь ты ответить, — усмехнулся Генсек. — Значит, ничего тебе объяснять не надо?

— Судя по всему, нет. Насколько я понимаю, речь идет о заговоре.

— Верно, Костя. Речь идет о заговоре, — ответил Леонид Ильич.

— Что от меня требуется?

— Для начала выяснить, чьи уши торчат из-за спины этого летуна!

— Простите, могу я задать уточняющий вопрос? — осторожно поинтересовался Стрелец. — Выходит, вы тоже не знаете? Даже на уровне предположений?

— И Андропов не знает…

— Вот это номер, — не сдержался советник. — Простите.

— Да ладно, чего уж там! Ты еще мягко выразился. Пока мы не знаем, кто конкретно отправил парня в небо, надо действовать очень осторожно, — продолжал Генсек. — Вступать в схватку, не имея представления о возможностях врага, было бы крайне опрометчиво. Кстати, как там проверка? Слышал, председатель комиссии засветился в буржуазной прессе, — хохотнул Брежнев. — Твоих рук дело?

— Надо было быстро реагировать, — признался Стрелец. — А вообще, этот Шмаков мужик неплохой. Умный, во всяком случае.

— Умный — это хорошо, — заметил Генсек. — Привет ему передай. От меня. Лично. Ладно, Костя, удачи тебе.

— Леонид Ильич, по поводу стратегии с текущей ситуацией. Самолет достаем, перебежчика оставляем взамен на отказ от любых публичных выступлений.

— То есть гаденыша не отдадут⁈

— Не отдадут. Избиратели не поймут. Шума будет в разы больше, чем от просьбы о политическом убежище.

— Ладно, черт с ним. Главное выясни — кто! Информируй в любое время суток. Андрей Андреевич в курсе, — Брежнев повесил трубку.

Короткие гудки в аппарате правительственной связи вернули Стрельца в реальность боннского кабинета. Он аккуратно положил трубку на рычаг и выдохнул. Только что советник сделал большое дело: минуя долгую бюрократическую процедуру, получил одобрение первого лица на разработанный ранее в кабинете Истомина план действий. Это было отлично. Он не только сэкономил кучу времени, но и легитимизировал следующие шаги дипмиссии.

Признание Генсека в том, что даже Андропов не в курсе, прозвучало как гром среди ясного неба и заставило советника серьезно задуматься. Как можно было сплести заговор под самым носом КГБ и военной разведки, угнать самолет из крупнейшей боевой группы войск в мире и при этом не оставить никаких следов? Кроме, конечно, перебежчика, который пока остается недоступным для СССР. Полнейшая чертовщина получается.

«Надо договариваться с Нойером, надо просить его, чтобы взял меня или Игоря в качестве переводчика, и добиваться интервью с этим Гордеевым. Другого выхода у нас нет», — пришел к выводу советник. Но сначала требовалось получить санкцию Кузнецова. Теперь, когда Брежнев лично дал карт-бланш, правила игры изменились, и в том, что касалось журналиста, он точно сможет привлечь Игоря на свою сторону.

Советник вернулся в крыло резидентуры.

— Ну что, Игорь Прокопьевич, — прямо с порога негромко начал Стрелец, подняв указательный палец кверху. — От самого мы получили добро на операцию по выявлению заговорщиков, но не получили главного — информации. Если даже Андропов оказался совершенно не готов к подобному повороту событий, значит, мы столкнулись с чрезвычайно талантливым и наглым соперником.

— Что ты сказал про Юрия Владимировича? — переспросил Кузнецов.

— Я сказал, что он не в курсе. Вообще. Никаких сигналов и полное отсутствие слухов.

— Так, может, все-таки случайное стечение обстоятельств? — на всякий случай бросил резидент.

— Леонид Ильич уверен в наличии заговора, как, впрочем, и твой шеф, и Громыко. Эта часть больше не обсуждается.

— Ты поделился с ним компромиссом?

— Да. Генсек дал зеленый свет, — с гордостью подтвердил советник.

— Ну хоть так, — вздохнул Кузнецов. — Судя по выражению твоего лица, это не единственное, что требуется от нас?

— Выявить, кто стоит за всем этим авиашоу и что они там еще задумали, — Стрелец посмотрел в глаза другу.

— Никак не могу понять, и как я пропустил тот момент, когда ты полюбил играть в детективы, — рассмеялся Игорь Прокопьевич.

Но по нему было видно, что новый вызов полковника вполне устраивает. Искать заговорщиков — это не партийную комиссию окорачивать. Совсем другое дело! Совсем другой адреналин!

Анна Никаноровна Бурая устало наблюдала за тем, как Савелий Петрович расправляется с сосисками в тесте. В какой-то момент ей показалось, что они скоро полезут у него из глазниц, ноздрей и других подходящих частей тела. Она не понимала, как мужчина, даже молодой, может съесть столько и при этом оставаться абсолютно живым и здоровым. Нечеловеческий аппетит коллеги вызвал в ней нечто подобное на ужас. В какой-то момент Бурая подумала, что в организме Савелия Петровича отсутствует механизм, отвечающий за насыщение. Она живо представила, как Пуговкин ест до смерти.

«Надо же такой чепухе прийти в голову», — подумала Бурая.

— Однако я не понимаю, Савелий Петрович, — не терпящим возражений тоном обратилась она к коллеге. — Время идет. Мы топчемся на месте. Вот вы сегодня что сделали?

— Сосисок поел, — простодушно ответил Пуговкин, глядя ревизорше в глаза.

— Ну да, ну да, — промычала Анна Никаноровна. — А я вот даже и этого не смогла…

— Так угощайтесь, Анна Никаноровна, — Пуговкин протянул ей блюдо с сосисками.

— Да ну вас, товарищ Пуговкин! Неужели вы думаете, что я не справилась бы с этим простым заданием без вашей помощи⁈

— Тогда чего вы от меня хотите? — совершенно искренне удивился он.

— Я полагаю, нам всем стоит вернуться к работе. Или вы думаете, что Родина будет держать нас здесь до бесконечности? — в Бурой нарастало раздражение.

— Ну это как Геннадий Иванович скажет, — заметил Пуговкин.

— Резонно, — Бурая подняла глаза на собеседника. — Только где этот ваш Геннадий Иванович? Уже два часа, как вышел покурить — и пропал с концами.

Савелий Петрович Пуговкин смотрел на Бурую. С одной стороны, она, конечно, была права: целый рабочий день пошел под откос. С другой — а что от них зависело? Скажут копать — будут копать, скажут танцевать — будут танцевать. Так что, как ни крути, надо было ждать Шмакова, куда бы он там ни делся. Пуговкин аккуратно открыл алюминиевую банку и налил себе свежего пива.

— Не хотите попробовать, Анна Никаноровна?

— Не хочу и вам не советую, — поджала губы она.

— Ну, как хотите, — махнул рукой Савелий Петрович. — За ваше здоровье!

Бурая поняла, что еще немного — и она сама своими собственными руками выкинет этого бездельника в окно. Впрочем, сказать о себе, что она в отличие от коллеги — трудяга, Анна Никаноровна тоже не могла.

— Вот что, товарищ Пуговкин, я сейчас пойду поищу эту их сладкоголосую Серафиму Павловну. Если Шмаков появится, наберите по внутреннему приемную.

Ревизорша сосредоточенно шла по посольским коридорам. Планировка была непривычной, и она не сразу нашла дорогу к Царевой. К тому моменту, когда она наконец увидела вожделенную табличку «Приемная», в голове сформировалось четкое понимание: случилось нечто непредвиденное. Анна Никаноровна осознала, что за все время своих странствований по просторам дипмиссии, она не встретила ни одного человека. Это было ненормально.

Серафима Павловна сидела на своем рабочем месте в сильной задумчивости. Она не сразу отреагировала на появление Бурой.

— Чем могу помочь? — Царева устало посмотрела на посетительницу.

— Серафима Павловна, — ревизорша не стала ждать приглашения, взяла стоявший у стены стул и перетащила его к столу секретарши. — Объясните мне, пожалуйста, что здесь происходит? Почему за целый рабочий день члены комиссии так и не получили доступа к документам посольства? Что это за самоуправство в конце концов?

— Анна Никаноровна, боюсь, у вас нет допуска.

— Чего у меня нет? — взъярилась Бурая. — У меня мандат партии, если вам еще непонятно!

— У вас нет допуска. А в свете последних событий, шансов на его получение у вас ноль целых ноль десятых.

— Утром вы вели себя иначе. Что изменилось?

— Поверьте, многое.

— И тем не менее, — настаивала Анна Никаноровна. — Я хотела бы знать. Вернее, я требую от вас правдивой и достоверной информации.

— Ладно, — безразлично ответила Царева. — С советского военного аэродрома в Гроссенхайне сегодня был угнан истребитель.

Анна Никаноровна побледнела.

— Что с вами? Воды? — Царева не ожидала, что ее слова могут стать причиной такой реакции.

— Нет-нет, спасибо! — еле слышно произнесла Бурая. — Серафима Павловна, помогите мне, пожалуйста, связаться с командованием ГСВГ в Вюнсдорфе.

— И кого мне там искать?

— Вы мне только скажите, с какого телефона можно, а я сама наберу, — ответила Анна Никаноровна, вытаскивая потрепанный блокнот из своей необъятной сумки.

Царева хотела сначала заартачиться, но потом решила, что куда больше пользы будет от того, что она узнает, кому и зачем собирается звонить неприступная ревизорша.

— Пожалуйста, — Серафима Павловна указала на зеленый аппарат. — Но без моей помощи это будет едва ли возможно. Связь специальная, только через Москву. В общем порядке можете попробовать заказать разговор из пансиона.

Бурая будто не слышала последнего замечания.

— Постарайтесь, я вас очень прошу, — сдалась Бурая.

Серафима Павловна внимательно посмотрела на собеседницу. На Анне Никаноровне, то что называется, не было лица.

С планом на ближайшие дни они с Кузнецовым с большего определились. У Стрельца оставалось последнее дело, и можно было спокойно идти домой. Ему требовалось найти Шмакова. Но Геннадий Иванович как в воду канул. Его не оказалось в выделенном парткомиссии кабинете, не было во внутреннем дворике и в приемной. Ни один человек не имел понятия, где искать грозного партийного начальника.

Чисто теоретически не было ничего страшного в том, чтобы перенести важный разговор на завтра, но Стрелец имел привычку не откладывать на потом то, что вполне по силам сделать сейчас. Поэтому он методично прочесывал посольские коридоры в надежде обнаружить пропавшего партийного босса. И удача улыбнулась ему.

Геннадий Иванович сидел в медпункте и с удовольствием травил байки из своей богатой на события партийной и не только жизни Маргарите Сергеевне. Галстук был ослаблен, верхняя пуговица добротной белой рубашки расстегнута — весь вид его свидетельствовал о том, что сейчас он переживает нечто личное. Берсенева умела слушать. И даже когда ей было абсолютно все равно, собеседник не мог заподозрить женщину в неискренности. Шмакова перло. Он, точно фокусник из шляпы, вытаскивал, только не кроликов, а истории о самом себе. От этого старому аппаратчику становилось легче на душе и возникала иллюзия, что ему удастся как-то отмежеваться от всего этого замеса.

— Товарищ Шмаков, — Стрелец распахнул дверь медпункта. — Признаюсь, это последнее место, где я ожидал вас застать.

— Ну, это не я приставил к нашей комиссии Маргариту Сергеевну, а ваша Царева, насколько я понимаю. Так что все по плану, — заговорщицки ухмыльнулся Шмаков.

— Маргарита Сергеевна, — Стрелец наподдал своему голосу официоза, — не могли бы вы нас оставить, пожалуйста?

— Да, конечно, — с облегчением ответила докторша. — Ключи на столе, Константин Иванович. Оставьте на вахте, будьте добры.

Берсенева была рада отправиться домой. Зависимость от Серафимы Павловны, которая спасла ее от высылки в Москву, в этот раз не на шутку тяготила.

Было видно, что Шмаков расстроился. Имел ли он планы на более близкое знакомство или ему просто нужен был собеседник, как попутчик в поезде, единственная ценность которого заключается в том, что ты больше его никогда не встретишь, для Стрельца, как и для Маргариты Сергеевны, так и осталось неизвестным.

— Геннадий Иванович, я здесь вот по какому поводу, — почти торжественным голосом произнес советник. — Совсем недавно у меня состоялся разговор с Леонидом Ильичом. Он передавал вам привет. Лично.

— Лично? — задумчиво переспросил Шмаков.

В его жизни это был первый и пока единственный привет от Генерального секретаря.

ЧТО ДЕЛАТЬ С ПЕРЕБЕЖЧИКОМ?

Не только Леонид Ильич и аккредитованные в Бонне советские дипломаты искали скрытый смысл в угоне военного самолета. Немецкие власти тоже опасались двойной игры. Если бы речь шла о гражданском лайнере, Федеративная Республика классифицировала бы угонщика как террориста и немедленно, без всяких сомнений выдала бы его СССР. На этом инцидент можно было бы считать исчерпанным. И тогда советские власти сами внутри собственной страны разбирались бы с тем, что произошло на самом деле.

«Сомнения федерального правительства в истинности намерений советского лейтенанта авиации Алексея Карповича Гордеева совершить побег не были рассеяны до сих пор» — писал Der Spiegel через несколько дней после ЧП.

«Лейтенант, который незадолго до этого катапультировался из своего Су-7БМ недалеко от Брауншвейга, изначально летел курсом, заставившим западную воздушную разведку думать, что он просто заблудился», — рассказывал репортер Braunschweiger Zeitung, который одним из первых увидел перебежчика.

«Гордеев пересек границу ГДР в районе Браунлаге на бреющем полете в западном направлении, после чего снова лег на северо-восточный курс. Баки были почти пусты, но, как заявил эксперт из Министерства обороны ФРГ: 'Эти две минуты полета обратно в ГДР он бы еще осилил», — подчеркивал Die Welt.

«Вторжение Гордеева — вопреки заявлению, сделанному накануне официальным представителем правительства Армином Грюневальдом, — не было зафиксировано радарами НАТО. О советском самолете сообщили лишь один сотрудник таможни и вскоре после этого — дислоцированные вблизи границы ГДР отряды радиоперехвата и пеленгации Бундесвера. А если бы на борту находился ядерный заряд?», — вопрошала Frankfurter Allgemeine Zeitung.

— Видел? — Стрелец зашел к резиденту с внушительной стопкой свежих газет.

На столе у Кузнецова лежала точно такая же.

— Немцы ищут скрытые смыслы! — продолжал советник. — И вскоре кто-нибудь додумается поставить вопрос ребром. И тогда начнется…

— Понимаю, к чему ты клонишь, — ответил полковник.

— Игорь, дай санкцию на операцию с участием Нойера! Тянуть и правда больше некуда.

— Костя, ситуация складывается так, что не сегодня-завтра я все-таки получу разрешение на встречу с Гордеевым, — ответил полковник. — Так что не пори горячку. Не подставляй свою голову раньше времени.

— И он вот так вот просто, на голубом глазу, расскажет тебе, кто его послал и что он делает в Федеративной Республике. Не смеши меня! — махнул рукой советник. — Если это акт в сценарии заговорщиков, он будет стоять намертво. И никакие твои уговоры в духе «подумайте о родителях» или «вы ломаете жизнь сестре» — или кто там у него остался на родине — не будут иметь никакого эффекта. Этот человек прошел серьезную, в том числе психологическую подготовку.

— Костя, ты прав, но мы не можем ломать все процедуры, — Игорь Прокопьевич жестко посмотрел на друга.

— А потом он начнет направо и налево рассказывать о том, как с детства мечтал стать пилотом, но коварные советские спецслужбы перекрыли ему кислород, поскольку отец происходил из семьи раскулаченных или священнослужителей… И так далее, и тому подобное. Местному обывателю ведь невдомек, что попасть в ГСВГ можно только с кристально чистой биографией на несколько поколений назад. Никаких раскулаченных, находившихся под оккупацией, имеющих родственников за границей — да хоть бы и в Болгарии, и дальше по списку. В Союз ты его добровольно не вытащишь. И скрытыми мотивами он с тобой не поделится. Другое дело — Нойер. Перед ним он обнажится, если такова цель его задания. А Фридрих не из тех, кто гоняется за дешевыми сенсациями.

— Ты так уверен в своем журналисте! — высказал опасение резидент. — А если он уцепится в легенду Гордеева? Получится, что мы собственными руками подыграем заговорщикам.

— Не уцепится.

— Почему?

— Потому что Нойер слишком мудр, чтобы бежать за отравленной приманкой. Не забывай, он прошел войну и русский плен, — не сдавался Стрелец. — Десять лет искупления. И это не пустые слова, почитай его прозу. Фридрих Нойер прежде всего на стороне мира.

— Костя, ты понимаешь, как рискуешь? В случае, если что-то пойдет не так, будешь перестукиваться с Ледниковым! И тебе никто не поможет.

Намек резидента был прозрачен: в Москве не прощают оперативных провалов. Стрелец медленно выдохнул, но мнения своего не изменил. Слегка подавшись вперед, он продолжил:

— Ледников играл в чужие игры, Игорь. А я предлагаю начать свою. Нойер доверяет мне. Разрешение на интервью с Гордеевым он получит без лишних вопросов. А я пойду с ним. В качестве переводчика. Braunschweiger Zeitung пишет, что по-немецки Гордеев не может связать и двух слов. Вот и вся комбинация. Ты со своей стороны поспособствуешь, чтобы твои немецкие коллеги закрыли на это глаза.

— Все шутишь?

— Так одно дело делаем! — продолжал давить советник. — Ни им, ни нам осложнения в деле укрепления двусторонних отношений не нужны.

— Ты не хуже меня знаешь, что здесь не все согласны с новой восточной политикой, — сопротивлялся резидент.

— Тем более. Я ведь не предлагаю тебе обращаться за помощью к оппозиции, — рассмеялся Стрелец.

— Но ты хоть представляешь, что будет, если это всплывет? — Кузнецов раздраженно хлопнул по столу.

— Я буду сидеть в метре от перебежчика, — несколько даже мечтательно произнес советник. — Слушать его интонации. Ловить взгляд. Ни один официальный запрос по линии МИДа не даст того, что я увижу за час беседы с глазу на глаз.

— Сомневаюсь, — бросил резидент, покачав в подтверждение головой.

— У тебя есть другие варианты, как выполнить поручение Генсека и разобраться в том, что на самом деле произошло?

Кузнецов молчал, взвешивая все за и против. Последний аргумент крыть было нечем — имя Леонида Ильича, упомянутое в контексте прямого поручения, все-таки перевешивало должностные инструкции. Предложение советника выглядело чертовски соблазнительно. В любом случае, будет лучше, если Гордеев распакуется перед Нойером, нежели перед какой-нибудь очередной энтузиасткой вроде Агнеты Дорст. Попортила крови полковнику ее непродуманная публикация накануне визита Генсека.

— Вот что, Константин Иванович, сначала я встречусь с этим летуном в официальном порядке. А там посмотрим, — Кузнецов жестко посмотрел на друга. — Но если что-то пойдет не так, я подставляться не стану, прости.

— Игорь, ты знаешь, я не любитель пафосных речей, — ответил Стрелец. — Но вспомни историю, как ломались судьбы целых поколений из-за того, что в нужный момент кто-то наверху струсил, перестраховался или просто побоялся нарушить инструкции и процедуры. Так рушились великие империи.

Риск действительно существовал, но, с точки зрения Стрельца, он был связан не с личностью Нойера, а с элементом случайности. Если об его участии в интервью станет известно, скандала не избежать. Но весь его опыт, знания человека из будущего говорили: «Действуй! В противном случае может быть поздно!» «В конце концов, не зря же меня вырвало из привычной среды закинуло на полвека назад!» — подумал Стрелец, окончательно отбрасывая сомнения.

Фридрих Нойер находился в творческом отпуске — он заканчивал свою новую книгу — и в этот день в редакцию не собирался, но странная новость о советском угонщике военного самолета не давала немцу покоя.

В редакции стоял привычный полуденный гул. За время его отсутствия ничего не поменялось. Этот шум журналист мог бы узнать из тысячи других: монотонный, а порой даже яростный стук десятков пишущих машинок, резкие звонки телефонов, крики начальства и шуршание свежих оттисков. В воздухе висел такой плотный шлейф табачного дыма от крепких сигарет, что к концу дня одежда пропитывалась им насквозь. Пахло кофе, типографской краской, сыростью от мокрых плащей, сваленных на вешалки у входа, и тем особым, едва уловимым ароматом нервозности, который всегда предшествует выходу очередного номера.

Нойер расположился за своим рабочим столом, с нежностью поглядывая на коллег. Все-таки он любил свою профессию и тех, кто посвятил ей жизнь. «Когда-нибудь непременно напишу роман о наших газетных буднях», — подумал он. Философские размышления писателя прервал Ханс Вюнтц — молодой, амбициозный стажер, чей чрезмерный энтузиазм обычно вызывал у Нойера скептическую усмешку. Фридрих не любил суеты. Сейчас глаза парня горели лихорадочным блеском, а в руках он сжимал длинный хвост телетайпной ленты.

— Фридрих! Ты видел? Это же невероятно! Из ГДР ушел советский военный самолет! Настоящий истребитель-бомбардировщик! Упал где-то под Брауншвейгом! — Ханс едва не задыхался от собственной скорости, размахивая бумагой. — Весь Бонн стоит на ушах, у здания Министерства обороны уже толпятся репортеры! Пилот сдался властям и просит политического убежища!

Нойер даже не вздрогнул. Он спокойно потянулся к нагрудному карману пиджака, достал роговые очки, аккуратно протер стекла белоснежным носовым платком и водрузил их на переносицу. Лишь после этого, с подчеркнутой медлительностью, он взял из рук дрожащего от нетерпения стажера сероватую ленту телетайпа. Жизнь научила его запоминать первые впечатления, не путать их с эмоциями и не торопиться с выводами, не разобравшись в ситуации до конца.

— Охолони, Ханси! Если бежать впереди паровоза, рано или поздно попадешь под состав, — он строго посмотрел на молодого и горячего коллегу поверх очков.

«…советский лейтенант авиации Алексей Карпович Гордеев… новейший сверхзвуковой истребитель Су-7БМ… пересек границу в районе Браунлаге на предельно малой высоте… радары противовоздушной обороны НАТО не зафиксировали вторжение в воздушное пространство Федеративной Республики…»

По мере того как глаза Нойера скользили по строчкам, его густые тронутые сединой брови медленно ползли вверх, а взгляд становился все более недоверчивым и сосредоточенным. Фридрих, в отличие от миллионов обывателей, которые в ближайшие дни будут восхищаться «отважным русским парнем, выбравшим свободу», сразу споткнулся о профессиональные нестыковки. Каждая строчка новостной сводки кричала о том, что эта история шита белыми нитками.

— Су-7БМ… — очень тихо, почти неслышно пробормотал Нойер, побарабанив длинными пальцами по краю стола. — Устаревшая машина, не представляющая особой ценности для НАТО. Неизвестный лейтенант идет на ней на бреющем полете, прямо под брюхом у натовских радаров. А потом, уже над нашей территорией, вдруг закладывает вираж, разворачивается обратно на северо-восток… Он по ошибке залетел на чужую территорию? А теперь просит политического убежища? Не проще ли было признать оплошность и вернуться домой без особых последствий?

— Фридрих, но это же чистая сенсация! — не унимался Ханс, наклоняясь к самому его уху. — Это же символ победы западной демократии над коммунистическим режимом! Мы должны первыми дать его развернутый портрет, рассказать о его мотивах! Замолви за меня словечко перед главным, пусть даст мне шанс.

— Ханси, рано тебе еще разбираться в подобных сенсациях! — Нойер с сожалением посмотрел на стажера. — Здесь все совсем не так просто, как кажется.

— Да что тут непросто? Советский пилот ушел на Запад вместе с суперсекретным истребителем! Вот это заголовок! — верещал Вюнтц.

— Ханс, тебя еще не допустили до темы, а ты уже сделал кучу ошибок, иди лучше принеси мне кофе.

— Ну вот снова… — возмутился стажер. — Я так до пенсии буду всем за кофе гонять.

— У тебя три варианта, Ханси: либо ты научишься думать и станешь журналистом, либо действительно будешь бегать за кофе… либо меняй профессию! — беззлобно усмехнулся Нойер. — Для начала читай внимательно! Не пилот, а техник, и истребитель не последнего поколения…

— Откуда ты знаешь?

— От верблюда! Хочешь писать на такие темы, изучай матчасть. Все, иди! Рано тебе еще заниматься перебежчиками.

Журналист подошел к высокому окну, выходившему на шумную, залитую дождем улицу. Черные лакированные «Мерседесы», агрессивные BMW и автомобили попроще медленно ползли сквозь серую изморось. Но он думал о другом. Слишком невероятным выглядел побег какого-то там техника на реактивном (!) самолете. Поверить, что такое могло произойти само по себе у озабоченных секретностью сверх всякой меры русских, было просто невозможно.

Как политический аналитик, Фридрих Нойер слишком хорошо понимал хрупкость того, что назвали «разрядкой». Новая восточная политика канцлера Вилли Брандта, исторический договор в Москве, недавнее подписание соглашений в Бонне — все это было гигантским, невероятным тектоническим сдвигом. Мир, четверть века балансировавший на грани ядерного уничтожения, впервые получил передышку. Идея мирного сосуществования, которую так упорно продвигал Леонид Брежнев, казалась выстраданной, но у нее было слишком много врагов. По обе стороны железного занавеса. По обе стороны Берлинской стены.

Нойер глубоко затянулся, не замечая, как пепел падает на подоконник. Разрозненные факты складывались в довольно пугающую картину. «Кому выгоден этот угон именно сейчас?» — он задал себе главный вопрос любого расследования. Ответ лежал на поверхности.

В Москве далеко не все были в восторге от миролюбивой политики советского Генсека. Старая партийная гвардия, некоторые представители Министерства обороны во главе со стареющими маршалами, сторонники Суслова, привыкшие видеть мир исключительно сквозь призму противостояния — для многих из них разрядка стала капитуляцией перед капитализмом, предательством идеалов революции и потерей влияния.

«В Кремле зреет заговор, — внезапно Нойера осенило, и от этой мысли у него по спине пробежал неприятный холодок. — Жесткий номенклатурный заговор с целью свалить Брежнева или как минимум полностью связать ему руки перед поездкой в США. И этот Гордеев — вовсе не перебежчик. Он — засланный казачок. Живой таран, призванный пробить непреодолимую брешь в дипломатических усилиях обеих стран».

Журналист представил себе, как дальше будет развиваться этот дьявольский сценарий, написанный неизвестно кем и где. Сейчас правая пресса Германии поднимет дикий вой. Начнут обвинять правительство Брандта в благодушии и мягкотелости. «Смотрите, — будут писать, — радары НАТО ослепли, советские ядерные бомбардировщики могут беспрепятственно падать на нашу землю, а канцлер в это время подписывает договоры о дружбе с этими варварами!»

В ответ в Москве поднимут голову заговорщики и потребуют от Брежнева свернуть провалившуюся разрядку. Что-то вроде: «Леонид Ильич, ваша дружба с Германией завела нас в тупик. Немцы укрывают советского преступника, а НАТО тем временем потрошит наш самолет. Западу наплевать на наши интересы. Хватит играть в мир, пора возвращаться к политике силы».

— Вот дерьмо! — Нойер не заметил, что произнес эту реплику вслух.

Он бросил окурок в жестяную пепельницу и направился в кабинет главного редактора. Вальтер Айзенберг, так же как и Нойер, был озабочен русским перебежчиком. И хотя на первый взгляд вся эта история так и просилась в руки, как настоящая сенсация, Айзенберг сомневался.

— Вижу, друг, не одного тебя обуревает беспокойство, — вместо приветствия произнес Нойер.

— Видит Бог, здесь есть чего опасаться. — ответил Айзенберг.

— Вальтер, отдай тему мне.

— Как ты себе представляешь, твои коллеги уже выстроились в очередь, а ты вроде как в творческой командировке⁈ — главред строго посмотрел на Нойера сквозь толстые стекла очков.

— Лучше пережить недовольство коллектива, нежели оконфузиться перед читателями, особенно учитывая авторитет нашего издания, — как ни в чем не бывало заметил Нойер.

В глазах Вальтера Айзенберга промелькнуло нечто похожее на тоску.

— Вот скажи мне, Фридрих, и чего этому придурку не сиделось дома?

— Полагаю, этот вопрос сейчас задаем не только мы. Так договорились?

— Договорились.

Леонид Ильич Брежнев сидел в глубоком плетеном кресле на крытой застекленной веранде. На нем был простой, видавший виды шерстяной кардиган крупной вязки и мягкие домашние туфли — на даче он позволял себе менее протокольный внешний вид. Напротив устроился Андрей Андреевич Громыко.

В отличие от внешне расслабленного хозяина дачи, Министр иностранных дел СССР оставался верен себе: строгий темно-серый костюм, безупречно завязанный галстук, идеально отглаженная сорочка. В народе, правда, особо не вдаваясь в подробности, но с гордостью повторяли приклеившееся к нему на Западе прозвище «Мистер Нет». Но сейчас, один на один с Брежневым, Громыко выглядел не грозным дипломатом, а глубоко озабоченным человеком.

На низком столике перед ними остывал крепкий чай, рядом лежала не распечатанная пачка сигарет. Врачи и окружение строго следили за тем, чтобы Леонид Ильич не курил, но в моменты сложных раздумий Генеральный секретарь всегда держал табак под рукой, просто ради ощущения, что он все еще присутствует в его жизни.

— Значит, говоришь, молчит наш летун? — чуть хрипловатым голосом в нос спросил Брежнев, не глядя на собеседника.

— Молчит, Леонид Ильич, — отчетливо ответил Громыко, слегка подавшись вперед. — По донесениям нашей боннской резидентуры, немецкие коллеги изолировали его на военном объекте под Брауншвейгом. Официально они заявляют, что лейтенант Гордеев находится в состоянии глубокого психологического шока и отказывается от контактов. По нашей информации, к нему пока не допустили даже американцев из ЦРУ.

— Значит, сомневаются, — заметил Брежнев.

— Да, — подтвердил министр иностранных дел. — Немцы сами в глубокой растерянности. Они боятся не меньше нашего.

Брежнев тяжело вздохнул, взял с блюдца кубик сахара-рафинада, покрутил его в пальцах и бросил обратно.

— Боятся, говоришь… — повторил он с усмешкой. — Ты мне скажи честно, как министр и как член Политбюро: ты веришь, что парень из простой семьи, комсомолец, в двадцать три года в одиночку задумал такое? Хладнокровно угнал истребитель, не имея никакого опыта пилотирования? Да еще так удачно, что прошел на бреющем прямо под носом у трех десятков поднятых по тревоге МиГов и всей натовской противовоздушной обороны? А завтра какой-нибудь одиночка уведет ракету с ядерной боеголовкой? Так получается? И наши маршалы снова будут трясти погонами и доказывать, что это случайное стечение обстоятельств? Нет, Андрей, это — тухлятина. Политика, которая пахнет дерьмом.

Громыко осторожно поправил очки. Он слишком хорошо знал характер Генерального секретаря, чтобы перебивать его в подобные минуты. За внешней простотой и добродушием Брежнева скрывался колоссальный опыт партийной борьбы, интуиция человека, переигравшего целую плеяду лучших партаппаратчиков, и выстроившего сложнейший баланс сил внутри Кремля.

— Ваша интуиция вас не подводит, Леонид Ильич, — согласился Громыко. — По моему мнению, Гордеев — не просто, пешка, а тщательно подготовленный диверсант. Над нами теперь будут смеяться: чего стоит пресловутая советская армия, если не надо даже быть летчиком, чтобы угнать истребитель-бомбардировщик. Наши ястребы немедленно потребуют увеличить военный бюджет.

— А денег нет, Андрей! — подвел невеселый итог Леонид Ильич. — И взять мы могли их только там, куда перекатился этот гаденыш.

На веранде установилась гнетущая тишина. Слышно было только, как капли теплого летнего дождя мерно стучат по стеклу. Два самых влиятельных человека в советской внешней политике столкнулись с серьезнейшим вызовом. Противостояние внутри партии скатилось из разряда идеологических споров и стратегических дискуссий в опасный заговор. Лучше кого-либо другого в стране Леонид Ильич знал, еще одного десятилетия изоляции Советский Союз не переживет. Что может произойти на руинах ядерной державы, он боялся себе представить. Но эту перспективу Брежнев обсуждал только с Андроповым.

ДОПРОС

Черная посольская «Волга» с дипломатическими номерами двигалась на северо-восток. Где-то там в густых хвойных лесах недалеко от Брауншвейга, до принятия окончательного решения немецкие власти держали перебежчика Гордеева. Дождь, зарядивший с самого утра, превратил окружающий пейзаж в унылую серую стену. Расположившись на заднем сиденье, Игорь Прокопьевич Кузнецов прокручивал в голове возможные сценарии предстоящего допроса. И ни один из них не казался ему достаточно убедительным. Проблема заключалась в том, что он не имел ни малейшего представления о человеке, с которым придется иметь дело. Кузнецов не был даже уверен в том, что имя и фамилия угонщика являются настоящими.

В кармане его модного песочного цвета тренча лежала официальная бумага — выданное МИДом ФРГ и скрепленное печатью Федерального ведомства по охране конституции разрешение на однократное посещение советского гражданина Алексея Гордеева. Вот она-то точно настоящая. Кузнецову даже не пришлось поднимать все свои связи в БНД, чтобы получить этот документ. Немецкая сторона рассчитывала на советского резидента едва ли не больше, нежели его собственное начальство, поскольку лучшим выходом для всех считала добровольное согласие Гордеева на депортацию.

Путь был неблизкий. Бонн и Брауншвейг разделяло без малого четыреста километров. Но и он подошел к концу. Попетляв по околицам этого нижнесаксонского города, «Волга» углубилась в лес и наконец затормозила перед массивными стальными воротами, перегораживавшими лесную дорогу. Высокий сетчатый забор, увенчанный рядами колючей проволоки, уходил в обе стороны, растворяясь в тумане. Это был бывший полевой аэродром Люфтваффе, а ныне — закрытая база Бундесвера.

Створки медленно разъехались. К машине решительным шагом подошел унтер-офицер в серой форме. Судя по тому, что немец не задавал лишних вопросов, лишь проверил документы и разрешение, Кузнецова на базе ждали. Через пару минут он дал отмашку, и шлагбаум, отделявший КПП от основной территории базы, поднялся.

— Прямо и направо — строение 4Н, — произнес военный, возвращая документы. — Вас там встретят.

«Волга» медленно покатила по бетонным плитам мимо приземистых кирпичных казарм, радарных вышек с неспешно вращающимися сетчатыми антеннами и глухих ангаров. Кузнецов подумал, что в одном из них вполне могут находиться обломки разбившегося при угоне советского истребителя.

Машина остановилась у двухэтажного здания из серого бетона. На углу слева от входа масляной краской было аккуратно под трафарет выведено «4Н». Каких-либо иных опознавательных знаков, которые могли бы пролить свет на предназначение строения, резидент не заметил. На крыльце их уже ждали. Высокий, подтянутый мужчина в гражданском костюме и сером плаще курил сигарету, прикрывая ее от дождя ладонью. Это был правительственный советник Арнольд Вебер — официальный представитель военной контрразведки MAD, которому поручили сопровождать советского резидента.

— Господин полковник, — Вебер приветственно кивнул, когда Кузнецов вышел из машины.

Говорил он на хорошем, почти без акцента русском языке. «Интересно, где его так натаскали?» — подумал Кузнецов, но спрашивать не стал. Пока, во всяком случае. Федеральное правительство идет на этот беспрецедентный шаг исключительно в рамках демонстрации доброй воли и ради укрепления двусторонних отношений. Но я обязан предупредить вас о регламенте.

— Я внимательно вас слушаю, господин Вебер, — спокойно ответил Кузнецов, поправляя шляпу.

— Тридцать минут. У вас имеется полчаса, чтобы разговорить вашего соотечественника, — немного медленнее чем носитель языка произнес немец, пока они шли по безликим коридорам. — Никаких магнитофонов, никаких фотоаппаратов. Запись беседы разрешена только от руки. Я буду присутствовать в комнате. Разговор ведется исключительно на русском языке, без использования кодовых фраз или намеков. При малейшем нарушении правил я буду вынужден прервать встречу. Вы согласны?

— У меня нет причин нарушать ваши правила, — с достоинством ответил Кузнецов, не в его интересах было портить отношения с этим человеком.

Они спустились в полуподвальное помещение, где около бронированной двери дежурили двое вооруженных солдат. Вебер кивнул охране. Один из военнослужащих повернул тяжелый рычаг запора, и дверь с глухим стуком приоткрылась.

— Прошу вас, — контрразведчик сделал приглашающий жест, пропустив вперед Кузнецова.

Комната для допросов была устроена по всем канонам спецслужб. Никаких окон. Стены обшиты звукопоглощающими перфорированными плитами приятного светло-серого цвета. Длинный прямоугольный стол из дешевого пластика, намертво привинченный к полу, и три тяжелых стула. В верхнем углу под самым потолком тускло поблескивал темный глазок встроенной видеокамеры — Кузнецов ни на секунду не сомневался, что немцы ведут запись. На стуле напротив входа, ссутулившись и зажав руки между коленями, сидел лейтенант Алексей Гордеев.

При виде полковника перебежчик вздрогнул. Его лицо было бледным, осунувшимся, под глазами залегли глубокие темные тени. Но во взгляде резидент не увидел ни страха предателя, ни облегчения выбравшего свободу диссидента. Только промелькнула какая-то странная, даже неуместная тоска. Но и она быстро сменилась выражением ожидания.

Кузнецов не спеша снял тренч, аккуратно перекинул его через спинку свободного стула и сел напротив бравого техника. Немецкий коллега остался стоять у двери.

В комнате стало тихо. Слышно было только, как гудит система вентиляции, нагнетая сухой, безжизненный воздух. Кузнецов не торопился начинать разговор. Он внимательно, миллиметр за миллиметром изучал парня, сидевшего перед ним. С высоты своего огромного опыта полковник понимал: первые секунды — самые важные.

Угонщик не проявлял никакой активности. Он даже не шевелился.

— Меня зовут Игорь Прокопьевич Кузнецов, — начал полковник. — Я представитель Союза Советских Социалистических Республик.

Перебежчик молчал.

— Сомневаюсь, что игра в молчанку ускорит достижение ваших целей, — продолжил резидент. — Чем быстрее вы ответите на мои вопросы, тем быстрее в вашей жизни появится определенность.

— Что именно вас интересует? — Гордеев впервые пристально посмотрел в глаза представителю страны, которая еще совсем недавно была для него родной.

— Начнем сначала, — невозмутимо произнес Кузнецов. — Как вас зовут?

— Гордеев Алексей Карпович.

— Это ваше настоящее имя?

— Странный вопрос…

— Вы не ответили.

— Да, это мое настоящее имя. И вот еще что: я совершил этот шаг осознанно, — голос лейтенанта окреп, зазвучал ровно, даже монотонно. Так обычно школьники отвечают у доски зазубренный, но не понятый до конца материал. — Как авиационный техник полка, я имел полный доступ к материальной части на аэродроме Гроссенхайн. В ходе плановых ремонтных работ я воспользовался отсутствием дежурного караула, занял место в кабине истребителя и запустил двигатель. Мои действия были продиктованы исключительно идеологическими соображениями и нежеланием далее оставаться в рядах Советской армии.

Кузнецов не перебивал. Он сидел неподвижно, положив руки на стол, и внимательно следил за микромимикой парня. Легенда была гладкой, юридически вполне подходящей для получения статуса политического беженца. Если бы не одно «но».

— Логично излагаете, Алексей Карпович, — негромко произнес резидент. — Только скажите мне, Гордеев, как так вышло, что простой техник, пускай и лейтенант, умудрился без всякой летной подготовки поднять в воздух тяжелый в управлении сверхзвуковой истребитель-бомбардировщик? Да еще так удачно, что прошел на бреющем полете прямо под носом у всей натовской противовоздушной обороны?

— Да, я никогда не летал, но зато я тренировался на тренажере.

— На тренажере? Вот как?

— Да, на летном тренажере. Вы не подумайте, — в глазах перебежчика проскользнуло что-то искреннее. — Я это делал в свободное от смен время.

— Вы ведь не просто летели по прямой. Вы, Гордеев, перед катапультированием заложили поворот обратно на северо-восток. Хвостом к Бонну, носом к Берлину. Зачем?

— Это получилось случайно.

— Куда ты должен был направить самолет? — Кузнецов перешел на ты.

— Не понимаю вашего вопроса. Я просто не хотел больше жить в СССР.

— Кто дал тебе задание? — в голосе резидента послышалась прямая угроза. Отвечай!

— Господин полковник, — вмешался Вебер. — Вы нарушаете регламент встречи. Вы оказываете психологическое давление на господина Гордеева и задаете вопросы, выходящие за рамки официального консульского запроса.

— А вам разве не интересно узнать, куда он должен был на самом деле «уронить» свой самолет? А если бы на борту была бомба? — полковник обернулся к правительственному советнику. — Я могу продолжать?

— Продолжайте, — ответил Вебер, — но постарайтесь держать себя в рамках.

Полковник перевел взгляд на Гордеева, тот наконец начал нервничать. Красное пятно, появившееся на шее техника, поползло выше, забираясь на щеки. Полковнику показалось, что лейтенанту перестало хватать воздуха в этом стерильном помещении.

— Давай откровенно, Алексей, — тихо, почти интимно произнес Кузнецов. — Твои хозяева далеко отсюда. И едва ли смогут добраться до тебя. Благодари за это немецкую армию. Но если ты не будешь откровенным до конца, Федеративная Республика ведь может передумать. Правильно я понимаю, господин Вебер?

Немец ничего не ответил, но по выражению его лица было видно, что он находится на пределе собственного терпения.

— Многотонная сверхзвуковая дура падает посреди бела дня на головы западных берлинцев, — Кузнецов давил. — Десятки, сотни трупов. Дым, кровь, разрушенные дома. И на вершине пирамиды советский истребитель. Вот это — финал разрядки. Мировой кризис. Обвинения в преднамеренной атаке. Брежнева на Политбюро снимают в тот же вечер, а наши «ястребы» объявляют мобилизацию. Идеальный сценарий заговорщиков.

— Нет… — едва слышно просипел Гордеев. — Нет, это не так…

— Так, Алексей, именно так, — безжалостно докручивал перебежчика Кузнецов. — Только ты в последний момент струсил. Ты понял, что тебя используют как одноразового камикадзе, который должен был сгореть вместе с машиной, похоронив под собой полгорода.

— Господин Кузнецов, предлагаю сделать перерыв, — заявил Вебер.

Полковник посмотрел на часы.

— У меня еще пятнадцать минут.

— Здесь я определяю, — прошипел контрразведчик.

— Кто? Кто дал тебе это полетное задание, Алексей? Назови фамилию! — Кузнецов пошел ва-банк. Он рванулся вперед, едва не коснувшись грудью края стола. До раскрытия заговора оставался всего один шаг, один точный ответ.

Попытка дозвониться до брата с помощью правительственной спецсвязи не увенчалась успехом — на коммутаторе в посольстве ей вежливо, но твердо объяснили, что линия на Берлин перегружена запросами военных ведомств. Тогда Анна Никаноровна Бурая решила заказать разговор на общих основаниях — из своего пансиона на тихой окраине. Но и отсюда ничего не выходило.

В который уже раз бездушный оператор международной телефонной станции сообщала, что Вюнсдорф не отвечает, соединение отсутствует из-за технических неполадок на магистрали.

— Черт бы побрал эту их капиталистическую связь! — Анна Никаноровна с грохотом швырнула трубку на рычаг и устало потерла виски. — А еще кичатся, что у них все самое лучшее.

Пальцы ее заметно дрожали. Бурая была женщиной строгой, классической партийной закалки. Если ее и тревожило в жизни что-то больше работы, то это только благополучие младшего брата — ее дорогого Коленьки. Так уж сложилось, что из всей их когда-то многочисленной родни на белом свете они остались вдвоем, поэтому брата Анна Никаноровна берегла как зеницу ока. Ради него она даже была готова поступиться партийными принципами. Правда, подобной жертвы от Бурой пока что никто не требовал.

«Господи, как же некстати эта командировка!» — мысленно вопрошала убежденная атеистка Бурая.

До того как она узнала об угоне самолета, Анна Никаноровна готова была даже без достаточных на то оснований распотрошить это чертово посольство. Особенно ее раздражала Серафима Павловна. Такая вся вежливая, любезная, гладкая — прямо взяться не за что. А пользы от нее никакой. Но вчерашнее ЧП с самолетом перепутало Бурой все карты и окончательно превратило служебную командировку в кошмар.

Проблема заключалась в том, что ее младший брат, Николай Никанорович Бурый, служил в ГДР — в штабе той самой 16-й воздушной армии в Вюнсдорфе. И занимал он там далеко не последнюю должность по линии снабжения и технического обеспечения. А аэродром Гроссенхайн, откуда взлетел злополучный Су-7БМ, находился в прямом подчинении их армии. То, что Вюнсдорф молчал, а международная станция раз за разом сбрасывала вызовы, пугало ее сильнее любых официальных сообщений. Это могло означать только одно: штаб армии блокирован, там работают особисты и связь отключена намеренно.

Бурая подошла к окну. Чужой город растворялся в сером, нескончаемом дожде, будто за стеклом было не лето, а осень. Сердце стучало неровно. Угон истребителя — это катастрофа. Полетят головы, сорвутся погоны, начнутся тотальные чистки. И Коля, которого она всю жизнь тянула за собой по карьерной лестнице, неизбежно попадет под этот каток.

Но больше всего Анну Никаноровну ужасала другая, по-настоящему черная мысль. Коля всегда был человеком ведомым, исполнительным, но излишне доверчивым к армейскому начальству. В своих последних письмах он туманно намекал, что «в штабе зреют большие перемены» и что «некоторые авторитетные генералы недовольны мягкотелостью Москвы в отношении Западного Берлина».

«Господи, Коля, только бы ты не был замешан, — снова и снова она повторяла про себя эту мантру. — Если этот чертов техник Гордеев действовал по приказу кого-то из вюнсдорфского генералитета, и если Коля хоть краем вовлечен в это преступление… Нас обоих сотрут в порошок».

Анна Никаноровна уже взялась за холодную латунную ручку двери, намереваясь покинуть номер и присоединиться к коллегам по комиссии, которые обосновались в доме напротив, когда за ее спиной раздался резкий, требовательный звонок.

Бурая вздрогнула от неожиданности. Красивый светло-серый пластиковый аппарат — в Союзе подобных еще не было — так неистово надрывался, словно сам чувствовал всю важность момента. Анна Никаноровна бросилась обратно. Сорвав трубку с рычага, она плотно прижала ее к уху. В какой-то момент ей показалось, что еще минутка — и сердце выпрыгнет из груди.

— Да! Слушаю! — выкрикнула она, забыв про всякую сдержанность.

Сквозь гул, шипение и треск международной линии пробился безликий голос телефонистки. Анна Никаноровна мало что поняла из всей этой немецкой тарабарщины, но абонента своего дождалась.

Щелкнуло реле, и в ухо Анне Никаноровне ворвалось прерывистое дыхание.

— Аня? Аня, это ты? — раздался родной голос младшего брата.

— Коля! — едва не закричала она, но вовремя осеклась, вспомнив, что линию наверняка слушают — и свои, и чужие. Она крепче сжала трубку обеими руками. — Коля, слава Богу! Почему так долго? Я оборвала все телефоны, международная станция три часа твердила, что у вас технический сбой на магистрали! Что происходит, Коля?

— Аня, прошу тебя, потише, не кричи так, — голос Николая Никаноровича в трубке звучал непривычно, как-то безжизненно. — У нас тут… гроза, Аня. Очень сильная гроза. Погода испортилась моментально, тучи такие, что неба не видно. Все провода порвало. Командующий объявил высшую степень… в общем, все на рабочих местах, из гарнизона никого не выпускают.

Анна Никаноровна мгновенно расшифровала его неуклюжий, на ходу придуманный шифр. «Гроза» и «высшая степень» означали, что в 16-й армии введено чрезвычайное положение.

— Коля, я знаю про «птицу», которая улетела на Запад, — едва слышно прошептала Бурая.

— Неужели уже в новостях сообщили? — в голосе брата промелькнула растерянность.

— Ты забыл, где я… — напомнила она.

— Действительно, — глухо отозвался Николай.

— У тебя все нормально? Ты не имел никакого отношения к этому… гнезду?

В трубке повисла долгая, мучительная пауза.

— Коля, не молчи! — взмолилась она, чувствуя, как по спине струится ледяной пот. — Коля!

— Я не знаю, что происходит. А вдруг это эпидемия⁈ — невпопад произнес он.

— Коля… — в ответ понеслись короткие прерывистые гудки.

Она медленно положила трубку, зажмурившись до ощущения боли, сделала глубокий вдох и, кое-как восстановив маску непреклонности на лице, решительно направилась к выходу из комнаты. Спасать брата нужно было немедленно. Вот только как?

Правительственный советник Вебер испытывал крайнюю степень раздражения. С самого начала он был против того, чтобы русские лезли в это дело.

— Полковник, вы перешли черту, — ледяным тоном произнес немец, когда они вышли из допросной. — Ваши инсинуации относительно Западного Берлина, заговоров и терактов — это прямая провокация. Мы договаривались о консульской беседе, а не о политическом трибунале. Я требую, чтобы вы немедленно покинули объект. Лейтенант Гордеев находится под защитой Федеративной Республики.

Кузнецов даже не шелохнулся. Он спокойно поправил манжеты сорочки и только после этого обратил внимание на собеседника.

— Давайте без пафоса, господин Вебер, — тихо, но убедительно ответил резидент. — Вы ведь не глупее меня и прекрасно понимаете: если этот парень сейчас не назовет имя того, кто дергал его за ниточки, завтра будет поздно. Если бы эта многотонная машина упала не на пустырь под Брауншвейгом, а на жилой квартал, отвечать за внезапно ослепшие радары НАТО пришлось бы лично вам или кому-то из ваших коллег. Так что сейчас мы с вами в одной лодке, советник. Дайте мне еще десять минут. И я вытащу из него правду.

Вебер задумался, желваки бешено ходили на его бледном лице. Рациональный довод Кузнецова попал в уязвимую точку — немецкая военная контрразведка MAD не хотела стать козлом отпущения в чужой политической игре. Если за спиной этого мутного техника действительно стояла группа безумных заговорщиков, готовых швырять сверхзвуковые самолеты на города ради срыва политического процесса, то Германии требовалось узнать об этом первой.

— Десять минут, полковник, — сквозь зубы процедил Вебер. — И ни секундой больше. Если вы снова перегнете палку, я прекращу это безобразие немедленно и на этот раз окончательно.

Они резко развернулись и вместе вернулись в допросную.

Гордеев сидел в той же позе, в которой находился, когда они оставили его, — сгорбившись и слегка вжавшись в спинку стула. Его дыхание было прерывистым. При виде вернувшегося Кузнецова техник вздрогнул. Больше всего его подкосило то, что немец, которого он считал своей защитой от длинных лап КГБ, теперь стоял у двери со сложенными на груди руками, будто потакая действиям советского полковника.

Кузнецов тяжело опустился на свой стул, оперся ладонями о пластиковую столешницу и заглянул в глаза лейтенанту.

— Итак, Алексей, на чем мы остановились? — как ни в чем не бывало спросил резидент. — Ты собирался назвать фамилию офицера, который спустил тебе это особое задание. Я слушаю.

Гордеев переводил растерянный взгляд с одного на другого. Такого поворота он не ожидал. «Неужели и тут — на Западе — чекисты распоряжаются, как у себя дома?» — обреченно подумал перебежчик. Ему захотелось превратиться в молекулу, чтобы незаметно просочиться в вентиляцию и исчезнуть навсегда.

— Я… я не видел его погон, на нем был маскировочный плащ, — предпринял он последнюю, жалкую попытку выкрутиться. — Была ночь, ангар плохо освещен…

— Не смеши меня, лейтенант, — оборвал его Кузнецов, подавшись вперед. — Ты встречался с этим человеком не раз и не два.

Капли пота покатились по мертвенно бледному лбу техника, оставляя влажные дорожки. Напряжение было настолько высоко, что у него больше не было сил даже думать, а не то что сопротивляться. Алексей Карпович Гордеев внезапно осознал, что остался совершенно один. Один против всего мира, которого он к тому же совсем не понимал.

— Я требую адвоката!

СОМНЕНИЯ

Такого облома советский резидент не ожидал. Ему казалось — нет, он был твердо уверен, что еще совсем немного, и дожмет парня. И вот теперь они вернулись к тому, с чего начинали. «Ишь ты, грамотей выискался, адвоката ему подавай! — с досадой подумал Кузнецов, глядя, как конвойные уводят окончательно замкнувшегося техника. — И откуда только нахватался подобной ереси⁈»

В характеристиках на Гордеева, которые Игорь Прокопьевич получил по линии своего ведомства, техника подавали как простого, не склонного к самообразованию и излишним фантазиям парня. Круг интересов самый минимальный: служба, казарма, редкие увольнительные. Да, вот еще что, любовь к технике. Про таких обычно говорят: «золотые руки».

Родители — простые советские люди, которые верой и правдой всю свою жизнь трудились во благо страны. Никаких диссидентских настроений, никаких завышенных ожиданий, никаких связей с заграницей. Что-то здесь не сходится! Не такой уж этот Гордеев дремучий, если, не зная языка и плохо представляя западную культуру, так быстро сообразил, что у него есть не только обязанности, но и права.

Полковник медленно натянул свой модный тренч, стараясь, чтобы Вебер не заметил, как от злости у него подрагивают пальцы. Западная правовая машина, на которую так уповал правительственный советник из военной контрразведки, сработала как щит для напуганного лейтенанта, перекрыв Кузнецову доступ к заговорщикам.

Гордеева несомненно готовили, в том числе и к допросу — на случай, если тот все-таки выживет. В действиях перебежчика Кузнецов видел намерение максимально затянуть время, чтобы дождаться американцев. А немцам рано или поздно, даже при всем их нежелании, придется поделиться уловом с союзниками по НАТО. Тогда докопаться до истины Москве станет в сто крат сложнее, а сама судьба двусторонних советско-германских отношений перейдет в третьи руки.

Кузнецов возвращался в Бонн. Дождь как зарядил с самого утра, так и лил не переставая. Казалось, небо решило разом расстаться со всеми накопленными запасами воды. Из-за непогоды движение по автобану было куда медленнее, чем обычно, и Игорь Прокопьевич вскоре понял, что катастрофически не успевает к запланированному времени. Впрочем, в подобных ситуациях он всегда старался находить свои плюсы: вместо того чтобы сокрушаться о вынужденной задержке, полковник по профессиональной привычке погрузился в анализ.

Дворники с натужным скрипом, словно из последних сил, гоняли воду по лобовому стеклу. Полковник смотрел на бегущие по нему капли, но мысленно был уже далеко. Игорь Прокопьевич не увидел в беглом технике идейного диссидента, не увидел он и расчетливого обывателя, для которого Запад — это всего лишь колбасная альтернатива. Да и заговорщик из него был никакой. В сознании полковника Гордеев все больше и больше приобретал черты человека, которого случайно занесло в чужую историю. И он, как профессионал, обязан был вскрыть правду, какой бы она ни оказалась.

Что бы там ни говорил этот напыщенный индюк Вебер по поводу слишком вольных допущений со стороны резидента, Кузнецов чувствовал собственную правоту. Он был уверен: найдя ответ на вопрос, почему уже после разворота обратно на восток Гордеев передумал, он сможет приблизиться к разгадке.

«Почему в самый последний момент этот парень резко рванул штурвал и все-таки увел самолет на лес, а не на город? — полковник прислонился лбом к прохладному боковому стеклу. — Одумался? Испугался? Пришел в себя? Захотел жить? Или, оказавшись один на один со смертоносной махиной в небе, наконец почувствовал себя свободным от обязательств? А может, просто перепутал на нервной почве?»

Кузнецов прикурил очередную сигарету, глубоко затянулся и выпустил струю сизого дыма. Нет, Гордеев не выглядел неврастеником или сбитым с толку от паники дурачком. В его действиях прослеживался очевидный смысл.

«Кстати, а почему он сбросил топливные баки? — Кузнецов напрягся. — Вебер и его аналитики из MAD уверены, что лейтенант сделал это исключительно для достижения лучшей маневренности и облегчения веса капризного Су-7БМ. Логично. Но если посмотреть шире? Сбросить баки, в которых еще плескалось топливо, означало минимизировать риски, чтобы при падении машины не произошло колоссального взрыва. Выходит, он сознательно лишал самолет его главного огненного потенциала».

Но самый главный вопрос касался не действий напуганного техника в небе. Он касался тех, кто остался внизу.

«И как так получилось, что „земля“ никак не смогла противостоять угонщику? — резидент с силой затушил сигарету о край скрытой в подлокотнике пепельницы. — Аэродром Гроссенхайн — это не заштатный аэроклуб ДОСААФ где-нибудь под Костромой. Это база первого удара шестнадцатой воздушной армии в ГДР. Там мышь не проскочит без разрешения. Чтобы старший техник мог спокойно запустить тяжелый сверхзвуковой двигатель, вырулить на полосу и взлететь при закрытом небе — в тот день полеты были отменены, — наземные службы должны были оглохнуть и ослепнуть… Намеренно! Такое впепчатление, что все это поднятые по тревоге вояки только и делали, что обеспечивали Гордееву коридор на Запад».

Ответы на все эти вопросы категорически не нравились Игорю Прокопьевичу.

После того как назойливые визитеры покинули перебежчика, Гордеева перевели в другое крыло здания. За несколько дней, проведенных на базе Бундесвера, он уже успел привыкнуть к условиям содержания. Комната, которую ему выделили, была скромной, но в ней имелось все необходимое для жизни. Узкая армейская кровать со стороны выглядела невзрачно, но матрас был отличный, постельное белье — белоснежным, а серое шерстяное одеяло — на удивление теплым.

Кормили отлично. Хотя он к такому обилию мяса и овощей не привык. Не хватало только свободы. На прогулки выводили в сопровождении, а предназначенный для этого бетонный пятачок был слишком мал.

Еще техник отчаянно тосковал по работе руками. Он настолько привык разбирать и собирать сложные авиационные механизмы, что сейчас, сидя без дела, испытывал самый настоящий стресс. Именно эта вынужденная праздность, а вовсе не страх немедленной расплаты за содеянное, заставляла парня нервничать, краснеть и покрываться липким потом. Сколько себя помнил, Алексей всегда что-то мастерил. В остальное время он либо спал, либо мастерил что-то другое. Вынужденная пустота незаполненных ничем полезным дней сводила его с ума.

Чтобы чем-то себя занять, Алексей принялся методично обследовать свою камеру. Сработало привычное желание разобраться в устройстве любого механизма — ему захотелось нащупать границы этого нового, стерильного мира, в который его заперли немцы.

Он опустился на колени у края армейской койки. Провел пальцами по местам сварных швов, проверяя качество стыков стального каркаса. Они были идеальными, фабричными. Алексей попробовал покачать кровать, но тяжелые анкерные болты, намертво вогнанные в бетонный пол, держали конструкцию намертво. Тогда он переключился на стол. Дешевый на вид серый пластик оказался невероятно плотным. Под столешницей не было ничего, что можно было бы подцепить ногтем.

Гордеев поднялся, подошел к массивной бронированной двери и осторожно прикоснулся ладонью к гладкому металлу. Алексей затаил дыхание, прижался ухом к прохладной поверхности и прислушался. С той стороны, из коридора, доносились приглушенные голоса — было слышно, как переговариваются часовые. Он пожалел о том, что в школе и училище ни в грош не ставил уроки немецкого. Различать удавалось лишь отдельные, лающие интонации чужой речи, но уловить общий смысл разговора конвоиров оставалось для него непосильной задачей.

У него возникло ощущение, что этот замок, эта дверь, привинченная к полу мебель — все вокруг было спроектировано с одной целью: лишить его малейшего контроля над ситуацией.

Алексей вернулся на койку, обреченно растянулся на матрасе и уставился на черную полусферу видеокамеры под потолком. Визит этого чекиста смутил перебежчика. Хотя в глубине души он оставался уверен, что немцы его не выдадут, червь сомнений уже начал свое разрушительное дело.

«Если все пойдет так, как и обещал генерал, и за мной действительно приедут американцы из ЦРУ, — рассуждал Гордеев, — то они ведь не заставят меня до конца дней гнить в подобных одиночках?»

«А если не придут?»

«А если заставят, и я больше никогда не увижу ни природы, ни нормальной жизни?»

«А вдруг вместо политического убежища меня будут судить?» — Гордееву стало не по себе. То, что там, дома, казалось таким простым и очевидным, на глазах превращалось в обман и иллюзию.

«Неужели он меня обманул?» — эта мысль о генерале обожгла его изнутри.

Гордеев сделал попытку вспомнить, с чего все началось. Был ли точкой отсчета день, когда генерал застал его за тренажером, или все произошло гораздо раньше, когда инструктор Вадька Киреев пригласил его на этот тренажер?

'Тогда получается, что Вадька все знал с самого начала и намеренно заманил его к себе? Вот это друг так друг! — внезапно пришло ему в голову.

От этой догадки Алексея бросило в жар. Ему вспомнился тот вечер в учебном классе, услужливая улыбка Киреева и его ненавязчивое: «Да ладно тебе, Лех, посиди в кабине, покрути штурвал, никто не узнает». Теперь все выглядело иначе.

Ему вдруг захотелось, чтобы этот комитетчик вернулся. На какое-то мгновение этот Кузнецов показался ему чуть ли не единственным осязаемым мостиком возвращения к реальности. Чекист искал заговорщиков, Алексею было что ему предложить. Гордеев пожалел о том, что не воспользовался возможностью.

«Пусть только вернется, — лихорадочно думал техник, сминая пальцами края матраса. — Мне есть что ему рассказать. Про Вадьку, про УАЗик у ангара, про пузатого генерала, только лишь бы это все поскорее закончилось», — страдал техник. — А если он больше не придет?'

В кабинете, выделенном специально для партийной комиссии, царила напряженная атмосфера. Известие об угоне самолета дамокловым мечом висело над всеми советскими гражданами, работавшими в посольстве. Проверяющие не стали исключением. Последствия этого странного во всех отношениях перелета не могли не будоражить умы. Опасения имелись самого различного рода и зависели от служебного уровня того или иного сотрудника.

Анна Никаноровна поморщилась: Шмаков и Пуговкин настолько закурили помещение, что у нее пересохла слизистая глаз. Бурая постаралась сморгнуть, чтобы восстановить баланс, но едва не вскрикнула от неожиданности — ей показалось, будто верхние веки намертво приросли к роговице, настолько все было обезвожено. Она попробовала было обратиться к совести товарищей и попросила, чтобы те выходили курить на улицу, но это не возымело никакого действия. Справиться с Пуговкиным ей бы, может, еще и удалось, но сдвинуть с места Шмакова шансов не было.

— Анна Никаноровна, голубушка, смотрю, на вас лица нет, — обратился к ней Шмаков, внимательно разглядывая ее сквозь сизый дым сигареты. — Что-то случилось? Неприятности дома?

— Нет, нет, все в порядке, — испуганно ответила Бурая, чувствуя, как внутри все сжимается от этого вкрадчивого тона. — С чего вы взяли⁈ Это все ваше курево — нет от него спасения. Будто сама в эту дудку дую с утра до вечера.

— Смотрите, а то ведь я и помочь могу при необходимости. Возможности, знаете ли, еще есть, — предложил Геннадий Иванович.

— Нет, Геннадий Иванович, спасибо, — Бурая заставила себя улыбнуться, хотя губы слушались плохо. — Все действительно в порядке. Извините, не выспалась. Курите, конечно, на здоровье!

Шмаков не ответил. Он раскрыл лежавшую перед ним папку и сделал вид, что внимательно изучает какие-то документы. Подчиненные напряженно ждали.

— Вот что, товарищи, — шеф наконец отвлекся от своих манипуляций с бумагами и обвел взглядом присутствующих. — Леонид Ильич заинтересован в том, чтобы посольство продолжало свою работу. Особенно в свете произошедшей диверсии. Гасить пожар, развязанный перебежчиком, больше некому…

— Так что?.. А как же проверка? — встрепенулась Анна Никаноровна, у которой от страха за брата и непонимания ситуации на мгновение сдали нервы.

— Политическая воля… — многозначительно ответил Шмаков.

— Но почему? — не унималась Бурая.

— Анна Никаноровна, если вас волнуют подобные вопросы, вам нужно детские садики проверять, а не… — Геннадий Иванович сделал широкий жест рукой, обрывая ее на полуслове.

В кабинете снова повисла тишина. Бурая вспыхнула, но спорить не решилась — этот грубоватый, чисто аппаратный окрик председателя комиссии ясно давал понять, что решение принято на самом верху и обсуждению не подлежит.

Бурая осеклась, снова вспомнив о брате. Еще неизвестно, как вывернется ситуация с Коленькой, поэтому качать права и настаивать на проявлении партийной принципиальности она не стала. Да ей в какой-то момент стало попросту безразлично. Работают и работают. Она не знала, лучше ли это посольство, чем другие, но была уверена, что не хуже.

— Понятно, товарищи?

Бурая и Пуговкин лишь молча кивнули.

— Вот и отлично. Готовьте промежуточный отчет. Тональность нейтральная. Партийно-политическая работа дипломатического корпуса на уровне. Дисциплина партвзносов соблюдается и так далее. До конца дня справитесь?

— Было бы с чем справляться, — съязвила Бурая, поднимаясь из-за стола.

Анна Никаноровна решила подышать свежим воздухом. Во внутреннем дворике посольства она столкнулась с Кузнецовым. Оснований доверять этому прожженному полковнику, как она окрестила резидента про себя, у нее не было, но чем черт не шутит. Бурая решила аккуратно прозондировать ситуацию с самолетом. Если кто в Бонне и обладал полнотой информации, то это точно Игорь Прокопьевич.

Полковник как раз собирался уходить, когда заметил ревизоршу.

— Гуляете, Анна Никаноровна? — негромко спросил Кузнецов. — Погода, конечно, подкачала, но для размышлений — самое то.

— Да вот, Геннадий Иванович с Савелием Петровичем так кабинет закоптили, что сил моих больше нет, — Бурая постаралась, чтобы ее голос прозвучал максимально буднично и даже с легкой иронией. Она сделала шаг ближе к резиденту, кутаясь в синий жакет. — А вы, Игорь Прокопьевич, я смотрю, тоже не отстаете?

— Что поделаешь, работа нервная… — неопределенно ответил он.

— Скажите, вы ведь в курсе… Как такое могло произойти?

— Что именно? — переспросил Кузнецов, хотя догадывался, куда она клонит.

— Да вот, угонщик этот… Да еще вместе с самолетом… Как такое возможно?

Игорь Прокопьевич пристально посмотрел на женщину. Ему показалось, что ею движет не праздный интерес, а что-то намного более глубокое, возможно, даже личное. Полковнику даже показалось, что она напугана.

Бурая тем временем справилась с секундной слабостью и сделала глубокий вдох, стараясь вернуть голосу обычную уверенность.

— Вы ведь общаетесь с немецкими коллегами, Игорь Прокопьевич, — негромко, прощупывая почву, продолжила она. — Скажите, как эта… диверсия может сказаться на общей обстановке в ГСВГ? Там ведь сейчас, надо полагать, земля под ногами горит? Чистки… Проверки… Показательные разборы полетов…

Кузнецов слегка напрягся. Он вспомнил справку на Бурую. Ее брат служил в Вюнсдорфе в штабе 16-й армии.

— Земля горит — это еще мягко сказано, Анна Никаноровна, — осторожно ответил резидент, взвешивая каждое слово. — Угон сверхзвукового борта прямо с аэродрома — ЧП стратегического масштаба. Полетит не одна генеральская голова, грядут штабные чистки. Многое зависит от перебежчика.

— Как это — от перебежчика? — Бурая подняла испуганные глаза на полковника.

— Да просто. Вы же не думаете, что он будет молчать… — махнул рукой Кузнецов.

Альбина смотрела телевизор. Уже который день новостные каналы разрывались от спекуляций на тему угона самолета. Информации явно не хватало, и до сих пор никому не удалось ответить на главные вопросы: почему он это сделал и как ему вообще все удалось?

Она пыталась представить себе этого загадочного перебежчика, но у нее ничего не выходило. Редкие кадры, на которых лейтенант Гордеев вскоре после приземления снова и снова повторял: «Ich bitte um politisches Asyl! Asyl bitte!», не давали никакого понимания о нем, как о человеке. Единственное, что ее по-настоящему смутило, — это то, как он был одет. Выглядело, что угонщик перепутал лето с зимой и зачем-то вырядился так, словно собрался на Северный полюс.

— Что, милая, глаз не можешь оторвать от этого злодея? — беззлобно пошутил Стрелец.

— Да вот как-то трудно не думать об этом, — ответила жена. — С одной стороны, человек сделал невозможное, а с другой — дурень дурнем. Не сходится как-то.

— Не одну тебя мучает эта нестыковка, — заметил он.

— Неужели и ты сомневаешься, что в этом деле все чисто? — Альбина перевела взгляд на мужа. — Или это твой Кузнецов мутит воду?

— Альбина, ты сама посмотри на него! — Стрелец кивнул на экран телевизора. — Ты уверена, что он сам решился на такой отчаянный шаг?

— Этого я не знаю, — задумчиво произнесла жена. — Но знаешь, что меня смущает?

— Не томи.

— Зачем он надел ватник, зимние ботинки и ушанку?

— А ты как думаешь? — Стрелец с интересом посмотрел на нее.

— Думаю, он собирался лететь высоко, — Альбина обхватила плечи руками, не сводя взгляда с экрана, где немецкие операторы крупным планом смаковали детали неуклюжего облачения перебежчика. — Даже детям известно, что на паре километров высоты температура падает существенно ниже нуля. Будь это спонтанный побег — парень прыгнул бы в кабину в чем был, в легком техническом комбинезоне. А он утеплялся. Осознанно и тщательно. Готовился, наверное, к долгому высотному перелету.

Стрелец мысленно поаплодировал жене. Ее логика работала безупречно. Он немного знал технические особенности Су-7БМ. Без специального высотного обмундирования, которое технику Гордееву никто бы на складе не выдал, обычный ватник и ушанка были единственным шансом не превратиться в ледышку на высоте нескольких тысяч метров. Но ведь угонщик летел на бреющем: низко и на огромной скорости. Не знать, что в подобном режиме из-за трения воздуха обшивка раскаляется и температура в кабине, наоборот, резко повышается, старший техник полка просто не мог.

Получалось, Гордеев изначально настраивался на высотный перелет, а к земле его прижали уже в процессе? Или наоборот он проявил своеволие, нарушив полученный от неизвестного приказ? Пазл не складывался, и эта очередная нестыковка лишь подтверждала: Стрельцу нужно было любой ценой встретиться с Гордеевым и заставить его говорить.

«Единственная причина, по которой угонщик еще жив, а возможно, и многие другие, — это его выбор», — пришел к выводу Стрелец.

ИНТЕРВЬЮ

На базе Бундесвера не сильно обрадовались появлению Фридриха Нойера. Правительственный советник Арнольд Вебер, на плечах которого лежала ответственность за перебежчика Алексея Гордеева до принятия по нему окончательного решения, не хотел больше никаких контактов с посторонними. Он подозревал Гордеева в двойной игре и опасался, что любой новый человек может вольно или невольно повлиять на поведение угонщика.

И если визит Кузнецова он еще хоть как-то мог оправдать, то журналист, да еще и с переводчиком, был совершенно некстати. Единственное, чего Вебер действительно хотел, так это поставить точку в этом неприятном деле и навсегда распрощаться c русским. Он не верил ни единому его слову.

— Один час, господин Нойер. В вашем распоряжении ровно шестьдесят минут, — холодно произнес немецкий контрразведчик. — Никаких вопросов о технических характеристиках угнанного истребителя, аэродроме, с которого был произведен взлет, — ничего, что касалось бы Cоветской Армии и могло бы быть воспринято враждебно в СССР. Только личные мотивы перебежчика. Я оставляю за собой право присутствовать при беседе. При малейшей попытке вашего… помощника… — Вебер бросил недобрый взгляд на Стрельца, — отклониться от официального перевода ваших вопросов, интервью будет немедленно прекращено, а вы оба сразу же покинете объект. На это моих полномочий хватит.

— Разумеется, господин Вебер. Мы чтим законы Федеративной Республики и право прессы на информацию, — как ни в чем не бывало отозвался Фридрих Нойер, проходя в комнату и небрежно бросая свою потертую кожаную сумку на пластиковый стол.

Стрелец зашел следом, на ходу сбрасывая легкий плащ и стараясь оставаться как можно более незаметным. Советник чувствовал, что раздражает контрразведчика. Поставив себя на место немца, он пришел к выводу, что и сам бы не обрадовался визитерам. Насколько Стрельцу было известно, до сих пор никто так и не понял, с какой целью Гордеев оказался в ФРГ. Такая неопределенность не могла не настораживать спецслужбы.

Гордеева долго не было. Все трое в полном молчании ждали угонщика. Советник уже начал беспокоиться, не случилось ли чего, как дверь распахнулась и в сопровождении конвойных появился Алексей Карпович Гордеев. Стрелец внимательно всматривался в лицо техника. Молодой, круглолицый, русоволосый, со слегка курносым носом — типичный рязанский парень, без каких-либо внешних претензий на исключительность, интеллектуальное превосходство или высокомерие. Внешне он напоминал популярного в родном времени Стрельца артиста Миронова. Только глаза, глаза перебежчика несколько не соответствовали его облику рубахи-парня. В них советник заметил страх.

Нойер деловито устроился на стуле напротив Гордеева, достал блокнот, демонстративно щелкнул первоклассной авторучкой и кивнул Стрельцу:

— Начнем, пожалуй. Константин, переводите. Скажите господину Гордееву, что я представляю прессу Западного Берлина. Наши читатели приветствуют Алексея Карповича на свободной немецкой земле и хотят услышать из первых уст, почему он решился на такой отчаянный шаг.

Стрелец, как и было договорено, дословно перевел слова Нойера, добавив в конце короткую информацию о себе. Ему было важно установить доверительный контакт с лейтенантом:

— Алексей, — негромко, стараясь придать голосу максимально спокойную, сочувственную интонацию, произнес Стрелец. — Меня зовут Константин Басов, я переводчик господина Нойера. Мы здесь, чтобы помочь тебе рассказать миру правду. Слушай меня внимательно и отвечай спокойно. Понял?

Гордеев судорожно сглотнул, покосился на безмолвного Вебера, застывшего у двери, и едва заметно кивнул.

— Да… понял. Я… я готов отвечать на вопросы господина журналиста, — последние слова он произнес с особым нажимом, как бы декларируя свой отказ от любого другого типа сотрудничества.

Нойер задал первый, дежурный вопрос о том, как зародилась сама мысль о побеге, что стало причиной столь радикального решения. Гордеев отреагировал мгновенно. Он заговорил ровно, без запинки, выдавая заранее продуманные фразы:

— Мой шаг был полностью осознанным. Как один из лучших авиационных техников полка, я не мог больше мириться с удушливой атмосферой советского тоталитаризма. В ходе профилактической подготовки самолета Су-7БМ к полетам на аэродроме Гроссенхайн я воспользовался отсутствием караула, занял место в кабине и поднял машину в воздух. Моей целью было исключительно обретение свободы на Западе, — Гордеев пристально посмотрел на журналиста.

Что касается Стрельца, то перебежчик делал вид, будто того нет в комнате. Лейтенант явно опасался переводчика.

Пока Стрелец переводил этот ответ на немецкий, сам Нойер лишь разочарованно морщился. Опытный журналист, как и советский резидент, который был здесь до них, сразу уловил фальшь. В словах парня не было ни души, ни страсти, ни гордости, ни облегчения.

Когда Стрелец закончил, Нойер наклонился ближе к столу, внимательно изучая лицо Гордеева, и задал следующий вопрос — тот самый, который они со Стрельцом проговаривали по дороге на базу Бундесвера.

— Господин Гордеев, — вкрадчиво произнес журналист по-немецки. — Наши телекомпании и ведущие газеты мира показывали кадры вашего задержания. И читателей очень сильно заинтриговала одна бытовая деталь. На дворе стоит теплое лето. А вы появились на нашей земле в тяжелом ватнике, зимних ботинках и теплой шапке-ушанке. Скажите, это такая новая мода в советской авиации, или была какая-то другая причина?

Стрелец мысленно улыбнулся. Деталь, подсказанная его женой Альбиной, должна была сработать. Он повернулся к Гордееву и перевел вопрос Нойера, намеренно добавив кое-что от себя:

— Алексей, немецкие газетчики смеются над твоим внешним видом. Спрашивают, зачем ты нарядился как на Северный полюс посреди лета. Насколько нам известно, ты летел на бреющем полете, низко над землей, стараясь уйти от радаров. Но ты ведь один из лучших специалистов полка.

Гордеев впервые посмотрел русскому в глаза.

— Ты прекрасно знал, что на бреющем, на огромной скорости, из-за бешеного трения воздуха о фюзеляж обшивка раскаляется так, что в кабине становится невыносимо жарко, — продолжал Стрелец. — Никакого кондиционирования там нет. Зачем ты надел зимний комплект?

При этих словах советского советника маска настороженного безразличия слетела с лица техника. Алексей побледнел, его губы дрогнули, на шее появилось предательское красное пятно и через пару секунд парень залился ярким румянцем, на лбу выступили капли пота. Так его организм реагировал на стресс. Он понял, что его поймали на неточности.

— Я… я… — Гордеев судорожно дернул кадыком, переводя встревоженный взгляд со Стрельца на Нойера. — Я потерял ориентировку… Не хватало опыта… Я же раньше никогда не летал…

— А, может быть, ваш изначальный полетный план отличался от того маршрута, который вы выбрали в конце концов? — Нойер задал прямой вопрос.

— Куда ты должен был лететь? — добавил Стрелец.

В помещении повисла абсолютная тишина. Было только слышно, как присвистывает вентиляция под потолком. Арнольд Вебер напрягся. Он почувствовал, что атмосфера накалилась до предела. Но формальных причин прервать интервью пока не было.

Гордеев закрыл лицо руками. Его плечи едва заметно задрожали. Защитная броня рассыпалась на глазах.

— Они хотели меня убить… — едва слышно сквозь набежавшие на глаза слезы прошелестел техник. — Я… я должен был сымитировать техническую катастрофу, — хрипло выдавил Гордеев, отнимая дрожащие ладони от лица.

Лейтенант сделал глубокий вдох, будто ему не хватало кислорода, глаза его заблестели:

— План был в том, чтобы я катапультировался еще над нашей зоной, в ГДР. А пустая, неуправляемая машина без связи и с «отказавшими» из-за натовских помех приборами должна была рухнуть на Западный Берлин.

— Допустим, инсценировка, — Стрелец не дал технику перевести дыхание. — Но почему ты сейчас сидишь здесь, под Брауншвейгом, а не даешь показания особистам в Вюнсдорфе? Почему ты поменял план прямо в воздухе, Алексей?

— Так жить захотел… Когда после взлета автоматика отключилась, и борт потерял управление, я понял, что это не просто так. Что это сделали на земле намеренно… Понимаете⁈ Им не нужен был живой свидетель. Они заперли меня в этой жестянке без шанса на спасение!

— И что же ты сделал? — Стрелец наклонился к перебежчику.

— Не знаю, — Гордеев посмотрел советнику прямо в глаза. — Мне удалось перехватить управление вручную и выровнять этот тяжеленный гроб почти у самой земли. Я сразу скинул баки. А потом просто пошел на лес, чтобы никого не угробить. Когда меня перло над самой землей, начался настоящий ад. Представляете, какие там скорости? Кабина за считаные секунды превратилась в раскаленную духовку. Обшивка нагрелась как утюг.

Правительственный советник Вебер, до этого момента неподвижно стоявший у двери со скрещенными на груди руками, медленно опустил их. Его лицо, обычно отстраненное и безэмоциональное, стремительно бледнело, приобретая нездоровый, сероватый оттенок. Как профессиональный офицер военной контрразведки MAD, он за секунды просчитал, чего удалось избежать благодаря этому русскому парню.

Выходило, что это был не банальный побег. И даже не рядовая спецоперация по вскрытию радаров НАТО. Вебер отчетливо представил, как многотонный сверхзвуковой Су-7БМ — штатный носитель тактического ядерного оружия — падает на Западный Берлин. Немецкий контрразведчик в деталях представил, какой ад закрутился бы в Бонне и Вашингтоне. И что последовало бы в Москве. Отличный сценарий начала третьей мировой и первой ядерной войны. И все это на голову Германии.

— Господа! — Арнольд Вебер оставил свое привычное место у двери и подошел к столу. — Я вынужден прервать эту беседу.

— Но мы не закончили… — возмутился Нойер. — И определенный вами лимит времени не исчерпан…

— Господа, здесь я устанавливаю и отменяю правила, — повторил контрразведчик. — Если вы хотите сохранить хотя бы минимальный шанс на продолжение, — он сделал неопределенный жест рукой, — прошу следовать за мной. — Господин Гордеев, мы вас покинем на некоторое время.

Мужчины были вынуждены подчиниться.

— Оставить русского здесь, — Вебер обратился к конвою. — Никого к нему не допускать. Принесите парню кофе, воду и шоколад из офицерского пайка.

Гордееву тяжело далось это признание. Несмотря на испытанное облегчение, он так и не понял, правильно ли поступил, сказав правду. Он остался сидеть за пластиковым столом в полном одиночестве, полностью опустошенный своим откровением. Аромат кофе немного привел его в себя. Алексей не привык пить кофе, у них в семье не было такой привычки, и до этого момента напиток не вызывал в нем никакого интереса. Но сейчас, после случившегося, казенный солдатский кофе произвел на него неизгладимое впечатление. Впервые после трагического перелета у него появились надежда и ощущение того, что все еще может обойтись.

— Господин Нойер… и вы, господин переводчик, — Вебер тяжело вздохнул, стараясь вернуть голосу прежнюю непреклонность. — Прошу вас следовать за мной. Нам необходимо срочно обсудить промежуточные итоги этого… интервью. Гордеев пусть пока подождет. Парню нужно время, чтобы прийти в себя.

Стрельцу стало любопытно: Вебер действительно проникся каким-то чувством по отношению к перебежчику или это был всего лишь повод.

По гулким бетонным ступеням они поднялись на второй этаж и прошли в личный кабинет контрразведчика. Это помещение завидно отличалось от стерильной допросной: стены были частично обшиты дубовыми панелями, на столе из светлого дерева аккуратно стояли телефоны секретной связи, в углу тускло поблескивал бронированный сейф, вдоль стены тянулся длинный шкаф.

— Присаживайтесь, — Вебер указал гостям на стулья около приставного столика.

После того, как Нойер и Стрелец разместились, Вебер закрыл дверь на замок, подошел к бару, достал бутылку шотландского виски и три тяжелых стакана. Щедро плеснув янтарной жидкости, он молча протянул выпивку посетителям.

— Это в некотором роде катастрофа, господа, — хрипло произнес Вебер, глядя на Стрельца в упор. — То, что под вашим нажимом наговорил этот техник… ставит федеральное правительство перед необходимостью принять жесткие решения.

Фридрих Нойер спокойно пригубил виски, поставил стакан на стол и посмотрел на контрразведчика с мудростью человека, у которого за плечами Вторая мировая и русский плен.

— Какие решения? Или вы будете рекомендовать разорвать дипломатические отношения с Москвой? — искренне удивился журналист. — Тогда вы станете в один ряд с теми, кто подбил этого несчастного молодого человека на преступление. Слава Богу, у парня хватило ума…

— Вы еще скажите, что его надо наградить… — возмутился Вебер.

— По большому счету, стоило бы, — продолжал Нойер.

Вебер заерзал в кресле, которое в один момент показалось ему неудобным. Он понимал, что журналист прав. Этот Гордеев действительно оказал человечеству колоссальную услугу. Но с точки зрения возможной реакции на его признание и ответных мер, было бы куда лучше, если бы он продолжал молчать и придерживаться своей первоначальной позиции.

— Каковы ваши предложения, господин Нойер? — обращаясь к журналисту, Вебер тем не менее перевел взгляд на Стрельца, интуитивно чувствуя, что этот скромный «переводчик» играет в комбинации далеко не последнюю роль.

Стрелец пригубил виски, ощущая, как приятное тепло разливается по телу. Напряжение последних часов начало отступать. Он принял для себя тактическое решение не вмешиваться в диалог двух немцев.

— Сценарий прост, господин Вебер, — спокойно произнес Нойер, глядя собеседнику в глаза. — Я подготовлю материал об «угоне из-за личного психологического кризиса перебежчика». Классическая бытовая история для обывателя… В том случае, конечно, если вы позволите нам продолжить интервью. За скобками остались фамилии тех, кто организовал весь этот… перелет.

— Вы не можете диктовать мне условия.

— А вы не можете мне указывать, что писать, — усмехнулся Нойер.

— Вот и поговорили, — не сдержался Стрелец.

В кабинете установилось молчание. Видно было, что контрразведчик пытается проанализировать картину в целом и выбрать оптимальный прогноз. То обстоятельство, что «переводчик» попал на базу по личному распоряжению канцлера, свидетельствовало о его особой роли в этом деле. Вебер пришел к выводу, что этим двоим заткнуть рты просто так не удастся. Он посмотрел на мужчин, открыл верхний ящик стола и вытащил оттуда какие-то бумаги.

— Подпишите, — он протянул им листы.

— Что это? — поинтересовался Нойер.

— Подписка о неразглашении, — ответил Вебер.

— В таком случае, — заметил Стрелец, — и вам бы стоило.

— Что?

— И вам бы стоило подписать.

— Можете не беспокоиться. Я связан должностными инструкциями пожестче, чем вы будете подпиской.

Так и не решившись поделиться своей бедой с Кузнецовым, Анна Никаноровна направилась к единственному человеку, который — она совершенно точно знала — может ей помочь прояснить ситуацию, — к Серафиме Павловне Царевой.

Секретарша посла встретила Бурую со всей любезностью, на которую только была способна. После того как Вюнсдорф в очередной раз не ответил, Царева сделала то, что умела лучше всего, — задействовала личные контакты. Она напрямую набрала свою давнюю подругу из советского посольства в Берлине. Та ответила немедленно.

Разговор, к которому Анна Никаноровна прислушивалась, едва дыша, был коротким и тревожным. Берлинская подруга Серафимы Павловны, понизив голос до шепота, рассказала о чрезвычайном положении и начавшихся обысках в ГДР. В списке отстраненных и задержанных офицеров штаба 16-й воздушной армии мельком проскочила и фамилия полковника Бурого. Николая Никаноровича взяли особисты прямо в его рабочем кабинете. Больше подруга ничего добавить не смогла.

Бурая почувствовала, как земля уходит у нее из-под ног. Вся ее ревизорская спесь, весь апломб партийной принципиальности, с которым она приехала потрошить боннскую резидентуру, испарились в одну секунду. Остался только первобытный ужас сестры, чей единственный и любимый младший брат прямо сейчас оказался на пути под расстрельную статью об измене Родине.

Царева решительно встала, налила в красивый стакан воды и накапала корвалола.

— Выпейте, Анна Никаноровна, — настойчиво порекомендовала она. — Теперь вы знаете главное: ваш брат под подозрением. Возможно, даже под обвинением. Ваша задача — держаться. Плакать и паниковать будете потом. Сейчас нужно думать, как спасать вашего Николая, пока его не увезли в Москву. Единственный, кто действительно может вам помочь, у кого есть реальные рычаги на Лубянке и в ГСВГ — это Игорь Прокопьевич. Если, конечно, ваш родственник невиновен. Идите к нему. Прямо сейчас. Расскажите все, что знаете. Абсолютно все. Если Кузнецову ваша информация окажется полезной, у вашего брата появится призрачный шанс пойти по делу по касательной, а не в качестве изменника.

Анна Никаноровна в два глотка опустошила стакан с сердечными каплями. Она молча и с благодарностью кивнула и кинулась искать Кузнецова.

Бурой повезло. Она нагнала резидента прямо в посольском коридоре. Полковник шел размашистым, стремительным шагом.

— Игорь Прокопьевич! — негромко, слегка заикаясь, позвала она.

Голос показался полковнику незнакомым и крайне измученным. От неожиданности он резко обернулся. Кузнецов пристально посмотрел на женщину. Он сразу заметил, что она напугана. В руках Бурая судорожно сжимала свою необъятную сумку, с которой никогда не расставалась, а ее пальцы стали белыми от напряжения.

Резидент не стал задавать вопросов в коридоре. Уж кто-кто, а Игорь Прокопьевич отлично знал, что и у стен имеются уши. Он жестом показал, чтобы она следовала за ним. Когда они добрались до кабинета полковника, он отпер дверь и также молча пропустил ревизоршу в свой кабинет. В помещении было душно и невыносимо пахло застарелым табачным дымом. Анна Никаноровна, которая в другой раз не преминула бы поморщиться и высказать свое неодобрение, сейчас не обратила на это обстоятельство никакого внимания.

«Видно, ее не на шутку припекло», — пришел к выводу Кузнецов.

— Присаживайтесь, Анна Никаноровна. Вы сами на себя не похожи. Что случилось? — его голос прозвучал мягко, располагая к откровенности.

Бурая осторожно опустилась на краешек стула. У полковника даже возникло опасение, что она сейчас грохнется прямо на паркет. На Анне Никаноровне, что называется, не было лица.

— Игорь Прокопьевич, умоляю вас… Помогите. Спасите Колю, — пролепетала она.

— Какого Колю? — резидент ничего не понял.

— Моего младшего брата. Полковника Бурого. Его час назад арестовали особисты прямо в штабе 16-й воздушной армии в Вюнсдорфе, — выпалила она.

— Ах вот оно что, — Кузнецов тут же вспомнил досье на Бурую.

— Анна Никаноровна, успокойтесь, — попросил он. — И расскажите мне, пожалуйста, все, что вам известно. И вообще, откуда вы знаете, что вашего брата задержали?

— Так Серафима Павловна… Подруга ее… — больше не в силах сдерживаться, зарыдала Бурая.

— Николай Никанорович Бурый, — медленно, словно пробуя фамилию на вкус, вспомнил имя родственника ревизорши Кузнецов. — Старший офицер снабжения 16-й армии. Полковник, кажется? Какое отношение он мог иметь к угону самолета?

— Он не изменник, Игорь Прокопьевич! — Бурая перешла на шепот, из ее глаз катились слезы, которые она даже не пыталась вытирать. — Коля — человек ведомый, исполнительный. Он всегда слепо доверял армейскому начальству! Если что-то и было, значит, его использовали… В темную! Подставили! Он мне в письмах, еще весной, туманно так намекал, что в штабе зреют большие перемены. Писал, что некоторые авторитетные генералы в Вюнсдорфе и Москве недовольны политикой Леонида Ильича. Говорил, что они буквально желчью исходят из-за мягкотелого отношения Москвы к Западному Берлину! На закрытых банкетах они, не стесняясь, утверждали, что пора положить конец заигрыванию с капиталистами. Называли Брежнева капитулянтом и предателем!

Полковник внимательно слушал, боясь, что любое уточнение собьет Бурую с мысли, и она закроется.

— Коля говорил, что генералы хотят поставить Кремль перед фактом, — продолжала Анна Никаноровна. — Что готовится какая-то жесткая, секретная проверка бдительности натовского ПВО. Коля просто выполнял приказы! Он не мог… Спасите его, Игорь Прокопьевич… Вы ведь можете?..

— Я вам ничего не обещаю, но подумаю, что можно сделать, — ответил резидент. — Вполне возможно, мне понадобится ваша помощь. Готовы?

С ЛЕГКОЙ РУКИ АЛЬБИНЫ

Несмотря на позднее время, по возвращении в Бонн Стрелец не поехал домой. В посольстве его с нетерпением ждал резидент. Конечно, если бы все это происходило в его родном XXI веке, информация, которую добыл советник, уже давно лежала бы у полковника на столе — вернее, в памяти его смартфона. Но отсюда до появления прорывных технологий было расстояние в несколько десятилетий.

Такие временные задержки сначала Стрельцу были непривычны и вызывали глухое раздражение, но, как человек умный и несклонный к рефлексии там, где она не имеет никакого смысла, он потихоньку научился жить по правилам и возможностям семьдесят третьего года.

У Стрельца даже появилось ощущение, что время здесь течет куда медленнее, чем там — дома, в двадцатых годах следующего столетия. В первые недели ему было странно оттого, что поделиться своими новостями и сомнениями с семьей он может только вечером за ужином. Раньше для него все было проще: увидел нечто интересное — снял на смартфон и тут же отправил тем, кого это касается. Позвонить по мессенджеру можно было хоть на Луну, и не надо было ждать, пока измученная заказами телефонистка в очередной раз ответит, что на линии ЧП и связь будет восстановлена только через сутки.

А уж эти телефоны-автоматы, в которые нужно было опускать самые настоящие монеты… Да еще и стоять в очереди, дожидаясь, пока освободится кабинка. Огромные металлические ящики с тяжелыми трубками гигантских размеров. Рассказал бы друзьям в будущем — они бы ни за что не поверили.

Еще ему было страшно неудобно рассчитываться наличными. Стрелец давно привык вести учет расходов по автоматическим выпискам с карточек и оплачивать текущие счета электронным способом. Здесь все было не так. Регулярные походы в отделение местного банка занимали довольно много времени. Важные немецкие клерки в своих строгих костюмах никуда не спешили, методично штампуя бумажные бланки, а посетители безропотно ждали своей очереди. Никакого намека на автоматизацию!

В эти моменты деятельный темперамент советника бунтовал. Он даже готов был подсказать нерасторопным банкирам. А толку? Технологий еще не было. А если где-то что-то, какие-то наметки, то прежде всего для армии.

Удивительно было осознавать, что мир может двигаться на других скоростях, и наблюдать за этим. Здесь не было мгновенных текстовых сообщений, спутниковых карт в смартфоне и терабайтных баз данных, доступных по одному клику. Информацию приходилось добывать ногами, фиксировать карандашом на клочке бумаги и передавать из рук в руки. Но в этой архаичной медлительности крылся и свой плюс — у него всегда оставалось время подумать.

С этой мыслью Стрелец решительно потянул на себя ручку двери и переступил порог кабинета резидента.

— О! Давненько я не наслаждался ароматами переполненных пепельниц, — беззлобно поддел друга советник. — Смотрю, заждался!

— Заждался, — ответил резидент с надеждой в голосе. — Надеюсь, Костя, ты рисковал не напрасно. И эта холодная вобла из MAD все-таки позволила вам с Нойером повидаться с гражданином Гордеевым.

— Ты имеешь в виду Вебера?

— А кого же еще?

— Согласен, тип действительно неприятный. Ну так и ты бываешь — лучше бы я тебя не видел, — советник находился в отличном расположении духа.

— Кажется, Костя, ты наслаждаешься… моей… недостаточной информированностью, — усмехнулся Кузнецов, откидываясь на спинку кресла.

— Есть немного, — Стрелец не торопился раскрывать карты.

— Давай уже, не томи.

Советник опустился на стул напротив резидента, достал из внутреннего кармана пиджака красивый миниатюрный блокнот и раскрыл его на нужной странице.

— Он дал нам ровно час.

— Ну да, и ни минутой больше, — засмеялся Игорь Прокопьевич. — Он там сам устанавливает и отменяет правила.

— Цитируешь практически дословно, — отметил Стрелец. — Как и договаривались, Нойер задавал вопросы, я переводил — с некоторыми нюансами. Вебер караулил на входе. Посыпался этот лейтенант на мелкой детали, которую подсказала Альбина.

Игорь Прокопьевич с недоумением уставился на советника.

— Костя, только не говори, что ты с ней советовался…

— В следующий раз я подумаю над этим. А пока… нет, — Стрелец едва заметно улыбнулся. — Женщины просто видят по-другому. Она смотрела телевизор и обратила мое внимание на странный наряд перебежчика, ну а дальше слово за слово… Вот!

Стрелец вырвал из блокнота листок и протянул его полковнику. Кузнецов опустил взгляд на миниатюрную бумагу, исписанную аккуратным почерком друга.

— Это то, что я имею в виду? — на всякий случай уточнил Кузнецов.

— Да, Игорь Прокопьевич, именно.

Резидент быстро пробежался по фамилиям. По большому счету, они ему ни о чем не говорили. Всех этих персонажей еще предстояло установить.

— Так какое у него было задание?

— Как ты и предполагал, Западный Берлин.

— Вот дерьмо! — негромко выругался полковник.

— Не спорю.

— А почему?.. — Кузнецов запнулся, не договорив, и вопросительно взглянул на напарника.

— Жить захотел, — просто ответил советник.

Кузнецов с облегчением рассмеялся. Это была лучшая новость за день.

— Какой прекрасный парень!

— Надо ему помочь, — заметил советник. — Техник этот, если уж откровенно, заслуживает награды.

— Это, если бы он вовремя обратился куда следует, — резонно возразил Кузнецов.

— А ты уверен, что там, куда Гордеев мог обратиться, сидят незапятнанные люди? — спросил советник, подавшись вперед. — Решиться на такое… Это каким же ресурсом надо обладать, чтобы попытаться кардинально изменить сценарий жизни всей планеты! По этому аэродрому даже бродячим кошкам нужно ходить, оглядываясь. Так что, дорогой друг, поиски продолжаются!

— Поиски продолжаются, — пробормотал Игорь Прокопьевич вслед за товарищем. — Видит Бог, Костя, я этого не хотел, но тебе придется прокатиться в Берлин.

— Прежде все-таки давай закончим по Гордееву, — советник посмотрел в глаза Кузнецову. — Мы здесь все оказались его должниками.

— Чего ты хочешь? — Кузнецов устало потер переносицу.

— Надо помочь парню получить новую биографию.

— Как ты себе это представляешь? — махнул рукой Кузнецов. — Ты же понимаешь, что в Союз этому Гордееву возвращаться нельзя.

— Я и не прошу. Ежу понятно, что подобный вариант даже не рассматривается. Хотелось бы, чтобы немецкие товарищи позаботились о технике, — вкрадчиво произнес Стрелец. — Они должны ему не меньше нашего.

— Ты еще попроси Нойера своего к государственной награде представить, — саркастически заметил резидент.

— Игорь, ты зря смеешься, — серьезно ответил советник. — Мой журналист ради мира горы свернет, и он нам уже не раз помог. По-крупному помог. Но даже если ты изыщешь возможности, он откажется. Не такой человек. Его регалиями не купишь. А теперь еще и подписку дал.

— Какую подписку? — встрепенулся полковник.

— Мы с Нойером дали обязательство о неразглашении.

— Вот гад! — не сдержался Кузнецов, со стуком опустив кулак на стол.

— Это ты прав, — согласился Стрелец. — Видел бы ты рожу этого контрразведчика, когда Гордеев выложил план полетного задания. Он так растерялся, что даже виски нас с Фридрихом угостил у себя в кабинете.

— Ну да, как же, держи карман шире, — съязвил полковник, раздраженно покачав головой, — виски он их угостил. Подписочку он с вас вытянул. Обычный тактический ход, а вы и уши развесили.

— Вариантов не было: подписка в обмен на продолжение интервью, — ответил советник. — В тот момент этих фамилий у нас еще не было. Если бы мы встали в позу и начали качать права, Вебер просто выкинул бы нас за дверь.

Кузнецов промолчал, признавая правоту советника. Ведь он был вынужден покинуть перебежчика на самом интересном месте.

Игорь Прокопьевич набрал домашний:

— Римма, ужинай без меня.

— А ты вообще придешь сегодня домой? — поинтересовалась жена.

— Как получится, прости, — ответил полковник и дал «отбой».

У Риммы Карловны было много вопросов к мужу и даже некоторые претензии. Она была хорошей женой и искренне переживала за его здоровье. Супруга резидента старалась не вмешиваться в его дела, но за ходом событий в посольстве пристально следила. Сначала эти Ледниковы, черт бы их побрал, — никто не ожидал подобного кульбита со стороны Юрия Антоновича, потом партийная проверка с пристрастием. После обнаружения предателя другого и быть не могло. И вот теперь — угон самолета. Не досмотрели в ГДР, а разгребать завалы ее Игорю.

Но Римма Карловна также знала, как полковник любит свою работу. Для него все эти тайны, интриги, расследования, преследования и выяснения были неотъемлемой частью жизни. Иногда она даже сравнивала, сколько времени он уделял ей и работе, и выходило преимущественно не в ее пользу. Но Кузнецова была мудрой женщиной и понимала, что работа — это часть личности мужа. Без нее он будет другим мужчиной, а не тем уверенным в себе защитником родины, к которому она привыкла и которого когда-то полюбила. Римма Карловна не стала разогревать себе еду, взяла только немного салата и кусочек ветчины.

Полковник прикурил очередную сигарету. Дым красиво поплыл по комнате, отражаясь в полированной столешнице, и исчез. «Вот бы так с заговорщиками!» — подумал он.

Теперь, когда основные элементы мозаики сошлись в его руках и даже имелись некоторые фамилии, можно было подумать о плане дальнейших действий. Люди, которые затеяли аферу с покушением на Западный Берлин, не были ни банальными предателями, ни агентами ЦРУ или какой-либо другой вражеской спецслужбы.

Напротив, они считали себя истинными патриотами, последними защитниками растаптываемых идеалов империи. Для этих «ястребов» брежневский курс на разрядку международной напряженности был личным оскорблением, актом геополитической капитуляции перед Западом. Они искренне ненавидели министра Громыко с его дипломатической армией и жизненным кредо, умещавшимся в одну, но емкую фразу: лучше сто дней переговоров, чем один день войны.

Однако больше всего, по мнению Игоря Прокопьевича, заговорщиков волновали бюджеты. Переход от противостояния к сотрудничеству кроме всего прочего обозначал постепенное встраивание СССР в мировую экономику со всеми ее законами, финансовыми отчетностями и прозрачностью. Немецкие банкиры, в процессе реализации проекта «Газ в обмен на трубы» и так уже получили доступ в святая святых. Не всем это нравилось, но нашлись те, кто решился на протест, на выступление против генеральной линии партии.

Кузнецов снова затянулся, краем глаза наблюдая, как тлеет уголек сигареты. «А ведь нас действительно спасла случайность. Что если бы на месте Гордеева оказался условный Иванов? — рассуждал Игорь Прокопьевич. — Не наделенный ни способностью сомневаться, ни смелостью принимать самостоятельные решения? Мир оказался бы на пороге ядерного апокалипсиса».

«К счастью, они просчитали не все. Не учли человеческую волю к жизни, — подумал Кузнецов, и на его губах появилась довольная усмешка. — Думали: нашли дурачка, а простой, совсем еще не искушенный двадцатитрехлетний парень из русской глубинки оказался умнее всей банды заговорщиков!»

От этой мысли на сердце полковника потеплело. Но радоваться было рано. Кузнецов опустил взгляд на листок с фамилиями. Полковник Сизов, майор Кравцов и какой-то мифический Грек. Пока было неясно, что это за люди, как к ним подобраться, и, самое главное, кто стоит за этими офицерами среднего звена. Кузнецов был уверен, что настоящих бенефициаров заговора стоит искать не в командовании ГСВГ, а в Москве.

Игорь Прокопьевич взял ручку и начал быстро, уверенным четким почерком набрасывать текст докладной записки на имя Председателя КГБ СССР Андропова. Слова ложились на бумагу легко, не вызывая желания что-либо исправлять или перефразировать. Он понимал, что этот документ сыграет важную роль при принятии решения на самом верху.

'Совершенно секретно.

Лично Председателю КГБ СССР

товарищу Андропову Ю. В.

В ходе оперативных мероприятий и конфиденциального опроса интернированного на базе Бундесвера техника Гордеева А. К., проведенного политическим советником Басовым К. И. под видом интервью местной прессе, полностью подтверждена версия об умышленной инсценировке катастрофы Су-7БМ в воздушном пространстве Западного Берлина.

Установлено, что угон воздушного судна являлся спланированной акцией группы офицеров 16-й воздушной армии ГСВГ. Целью провокации являлся срыв мирных усилий Советского Союза и дискредитация внешнеполитического курса КПСС на разрядку международной напряженности.

Сценарий заговора был сорван исключительно благодаря человеческому фактору — нежеланию лейтенанта Гордеева А. К. расставаться с жизнью и тянуть за собой случайные жертвы из жителей Западного Берлина.

Установлены фамилии исполнителей среднего звена в ГСВГ: полковник Сизов, майор Кравцов и некто Грек.

Обращаю Ваше особое внимание на то, что обстоятельства указывают на наличие высокопоставленных покровителей заговора непосредственно в Москве.

Прошу Вашего разрешения направить в Берлин советника Басова К. И., чтобы на месте проверить некоторые обстоятельства.

С немецкими властями достигнуто соглашение о неразглашении реальных обстоятельств произошедшего. Угон самолета будет трактоваться исключительно как персональный срыв Гордеева А. К. От дальнейших интервью Гордеев А. К. отказался.

Партийная комиссия товарища Шмакова ориентирована на выдачу нейтральных отчетов.

Полковник Кузнецов И. П.'

Сквозь стекло иллюминатора Альбина с любопытством рассматривала строения аэропорта Темпельхоф. «Боинг-727» авиакомпании Pan Am, выполнявший рейс Кельн/Бонн — Западный Берлин, тяжело подпрыгнув на бетонных плитах, покатился по рулежной дорожке.

Лететь пришлось американским бортом через специально выделенный для полетов в Западный Берлин коридор безопасности. В семьдесят третьем году прямых рейсов из Бонна в Восточный Берлин не существовало — последствия разделенной Германии проявлялись и в этом, а право на беспрепятственное сообщение между ФРГ и этим городом в городе гарантировалось в том числе и СССР. Пассажирские самолеты трех стран — США, Франции и Великобритании — ежедневно курсировали над территорией ГДР, связывая Федеративную Республику с капиталистическим островом, изолированным в недрах социалистического немецкого государства.

После подписания в мае двустороннего соглашения между СССР и ФРГ, заинтересованным лицам стало ясно: Советский Союз молчаливо согласился на протекторат ФРГ над городом. Интенсивность экономических и человеческих связей зашкаливала. В Западный Берлин тянуло всех: дипломатов, бизнесменов, банкиров, шпионов, дам полусвета и разного рода авантюристов. Наступило золотое время.

Согласно командировочному предписанию, МИД СССР направлял в Берлин опытного германиста, политического советника Басова для усиления оргкомитета Х Всемирного фестиваля молодежи и студентов. В последние дни аэропорт работал на пределе возможностей. Молодые люди со всех частей планеты стремились попасть в Берлин, ворота от которого по иронии судьбы для многих из них находились в его Западном антиподе. Американский офицер равнодушно взглянул на документы советника и на секунду задержал восхищенный взгляд на его жене.

— Милая, я начинаю ревновать, — Стрелец с улыбкой посмотрел на Альбину.

— Да ладно тебе, Костя, — ответила она и слегка покраснела.

Было видно, что женщине приятно осознавать впечатление, которое она производила на окружающих.

«Волга» советской военной комендатуры уже ждала советника у самого выхода из терминала. Появление советского автомобиля в самом сердце американского сектора никого не удивляло: по условиям четырехстороннего соглашения, военные патрули стран-победительниц имели право беспрепятственного проезда по всему Берлину, независимо от того, под чьим контролем находился конкретный сектор.

— Майор Богданович! — воскликнул Стрелец, протягивая руку для приветствия. — Искренне рад. Вот уж не думал, что снова встречу вас. Позвольте представить, моя супруга — Альбина.

— Взаимно, — ответил военный, крепко пожимая протянутую ладонь. — Константин Иванович, Берлин ждет вас. По поручению товарища Кузнецова я буду сопровождать вас во время всей поездки.

— В таком случае я спокоен за успех нашего предприятия, — заметил Стрелец.

Он действительно был приятно удивлен. Еще в прошлую поездку, когда их преследовали агенты Штази, Стрелец проникся уважением к этому рассудительному, ответственному и хладнокровному человеку. Советник не знал, с чем ему придется столкнуться в ГДР, но ожидать от людей, которые сделали попытку организовать кровавый теракт, можно было всего. Вопрос стоял ребром: или мы, или они.

Эта командировка была запланирована еще месяц назад. Сразу после угона самолета, чтобы по свежим следам выявить заговорщиков. Однако Андропов столкнулся тогда с ожесточенным противостоянием со стороны армейских. Военное ведомство, пользуясь своим колоссальным весом в Политбюро, выстроило непробиваемую стену из бюрократических проволочек, секретных регламентов и обвинений в стремлении «подорвать боеготовность передового рубежа обороны». Высокие стороны намертво вцепились друг другу в глотки, и операцию пришлось временно свернуть. Однако заговорщики рано праздновали победу.

Через двадцать минут «Волга» уперлась в длинную, нервно гудящую очередь из легковушек на Фридрихштрассе. Впереди показался знаменитый КПП «Чарли» — узкое горлышко, через которое Запад перемещался на Восток и наоборот.

С американской стороны за проезжающими машинами из окон деревянной будки лениво наблюдали двое военных полицейских в белых касках. Но стоило «Волге» пересечь белую разделительную черту и въехать на советскую сторону, как их окружили глухие бетонные стены, колючая проволока и вышки восточногерманских пограничников. После угона Су-7БМ государственная граница ГДР находилась под усиленным контролем. Штази сделала все возможное, чтобы обезопасить страну от возможных провокаций.

Восточногерманский пограничник в высокой фуражке внимательно изучил командировочные предписания советника, заглянул в салон и, зафиксировав у себя номера советской военной комендатуры, молча козырнул. Тяжелый стальной шлагбаум с шипением поднялся вверх.

Стрелец не узнавал город. Восточный Берлин встретил их непривычным фантастическим ритмом. Обычно строгий, дисциплинированный, серый Берлин словно сорвался с цепи, превратившись в Вавилон социалистического интернационализма.

Поездку по Фридрихштрассе пришлось прервать почти сразу — комендантской «Волге» перегородила дорогу бурлящая интернациональная толпа. Сотни молодых людей со всех концов планеты — в ярких национальных костюмах, джинсах, комсомольских куртках-штормовках и синих рубашках Союза свободной немецкой молодежи — пели, смеялись, скандировали лозунги и обнимались прямо на проезжей части.

Под транспарантами с лозунгами «За антиимпериалистическую солидарность, мир и дружбу!» Царило пьянящее ощущение свободы. Пахло жареными немецкими колбасками с горчицей, сексом и марихуаной.

— Костя, посмотри! Это же кубинцы! — Альбина восторженно указала рукой на группу парней в полувоенной зеленой форме, которые прямо на тротуаре били в барабаны, собирая вокруг себя плотное кольцо немецких пионеров с блокнотами для автографов.

— Ну да, солдаты Кастро! — с иронией произнес Стрелец.

Майор Богданович уверенно лавировал между фестивальными автобусами «Икарус» и юркими «Трабантами». Над шпилем знаменитой на весь мир телебашни на Александерплац сияло яркое солнце.

Машина свернула с шумной магистрали на извилистые, тихие улочки Панкова, где за роскошными каштанами прятались аккуратные двухэтажные особняки со следами времени и угля, которым здесь топили, на фасадах. «Волга» затормозила у небольшого дома с кованым забором.

Здесь, в этом скромном, неприметном строении, советника уже ждали. Сводная группа особо доверенных специалистов из различных ведомств, созданная по личному указанию Леонида Ильича, расследовала заговор. Работа проводилась в обстановке строжайшей секретности.

От автора:

Я — капитан МЧС, врач экстремальной медицины. Каменный век встретил жестко: найди еду и не стань едой. Поехали! https://author.today/reader/515809/5520551

ДОБРАТЬСЯ ДО БУРОГО

Серый, неприметный фургон с подвыгоревшей на солнце надписью «VEB Berliner Verkehrsbetriebe» на борту стоял на углу тихой, утопающей в зелени каштанов улочки в Панкове уже не первые сутки сутки. Местные жители принимали его за обычную передвижную ремонтную машину городских телефонных сетей, тем более что из него периодически высовывался парень в синем рабочем комбинезоне с пучком кабелей в руках.

Однако внутри фургона царила совершенно иная атмосфера. Там, в полумраке оборудованного по последнему слову техники кузова микроавтобуса, двое мужчин в гражданском вели наблюдение за конспиративной квартирой КГБ — вернее, за конспиративным особняком. Они методично фиксировали любое движение вокруг дома, фотографировали посетителей и заносили информацию в журнал визуального наблюдения.

Министерство государственной безопасности ГДР — в народе Штази — скрупулезно, с настоящей немецкой педантичностью фиксировало передвижения своих советских коллег. Это была тщательно скрываемая изнанка рабочих будней спецслужб стран социалистического лагеря. На оперативном жаргоне Штази это так и называлось: «сопровождение объектов старшего брата».

Агенты Штази следили за всеми известными им конспиративными квартирами КГБ в ГДР. За особняком в Панкове — тоже. До сегодняшнего дня эта слежка носила сугубо формальный характер и являлась скорее рутиной, данью укоренившейся контрразведывательной привычке держать руку на пульсе, нежели реальной возможностью проведать о секретах Лубянки.

Советским чекистам из аппарата в Карлсхорсте было хорошо известно об этом сером фургоне и о целом парке подобных, про себя они называли их «собаками». Немцы были уверены, что русские знают, и эта молчаливая игра по неписанным правилам устраивала обе стороны. В особняк обычно привозили заштатных командировочных, курьеров или мелких чиновников, чьи биографии не представляли для Берлина никакого оперативного интереса.

Но когда наружка Штази зафиксировала приезд политического советника Басова, все изменилось в одно мгновение.

Старший группы наблюдения, капитан Клаус Цупер, прильнул к окуляру мощного длиннофокусного фотоаппарата, закрепленного на штативе у скрытого смотрового окошка фургона. Черная «Волга» советской военной комендатуры плавно затормозила у кованых ворот особняка. Из машины вышел деловитый майор Богданович, а следом за ним — красивая, элегантная женщина и мужчина в легком льняном костюме. Он бережно поддерживал ее за локоть.

— Руди, быстро сверься со спецкартотекой Управления «А», — не оборачиваясь, хрипло скомандовал капитан своему помощнику, который тут же зашуршал плотными картонными карточками в красивом скоросшивателе.

«Не может быть!» — подумал Цупер, рассматривая персональный профиль мужчины в льняном костюме. Впервые за все время, что Клаус Цупер был прикреплен к этому объекту, на горизонте проявилась крупная рыба.

Советский политический советник из Бонна Константин Иванович Басов, как, впрочем, и резидент Кузнецов, был на особом счету лично у Маркуса Вольфа — легендарного руководителя восточногерманской внешней разведки. Глава HVA, обладавший феноменальным аналитическим чутьем и агентурной сетью, опутавшей все уровни власти Западной Германии, давно выделил этого человека из общей массы советских дипломатов. В последнее время там, где появлялся этот скромный советник, неизменно происходили масштабные и крайне непредсказуемые события.

Басов был одним из тех, кто стоял за кулисами недавних конфиденциальных переговоров людей Брежнева с ведомством Вилли Брандта, именно его Штази безуспешно вела во время его прошлой, явно не запланированной поездки в Берлин. И вот теперь, в разгар Х Всемирного фестиваля молодежи и студентов, на фоне таинственных разборок внутри ГСВГ, начавшихся после угона истребителя Су-7БМ на глазах у всех служб аэродрома Гроссенхайн, советник Басов объявляется в Восточном Берлине на конспиративной квартире КГБ.

Поэтому, когда капитан Цупер точно по инструкции немедленно доложил о прибытии гостя полковнику Юргену Эрнсту, шестеренки машины восточногерманской разведки закрутились на повышенных скоростях.

Маркус Вольф принял полковника Эрнста без промедления. Не то чтобы доклад подчиненного встревожил главу разведки — он ожидал чего-то подобного с того самого момента, когда узнал об угоне советского истребителя. По его прикидкам, кто-то вроде Басова должен был приехать намного раньше. Вольф был абсолютно уверен, что Лубянка не пойдет на поводу у армейских и непременно постарается разобраться в том, что же на самом деле произошло на аэродроме Гроссенхайн. Положа руку на сердце, он и сам хотел бы это знать.

— Значит Басов… — негромко произнес Вольф, задумчиво постукивая кончиком дорогой перьевой ручки по полированной столешнице. — Кузнецов прислал своего лучшего помощника. И, судя по прикрытию — «германист Басов», парню самому придется искать способ, как заставить вояк поделиться тщательно скрываемой информацией.

— Не завидую я этому деятелю, — заметил полковник Эрнст, выразительно взмахнув рукой. — В Вюнсдорфе сейчас все взвинчены до предела. И выглядит, армия куда больше заинтересована в том, чтобы не выносить сор из избы, нежели в выяснении реальных виновных в угоне.

— Похоже, ему нравится адреналин, — коварно усмехнулся Вольф. — И если Кузнецов направил его сюда, значит у них имеется нестандартная заготовка.

Он и сам любил играть с судьбой. И хотя глава Штази объехал полмира, противники до сих пор не знали, как он выглядит на самом деле, и звали его «Человеком без лица». Это не только возбуждало аса шпионских комбинаций, но и льстило его самолюбию. Как же тщательно нужно было подобрать штат, чтобы ни одна фотография, ни один портретный набросок не ушли в руки врага.

Вольф закурил, и тонкая струйка ядреного табачного дыма потянулась к потолку кабинета.

— Вот что, Юрген, это наш шанс. Я уверен, что цель у объекта одна — Вюнсдорф, — пришел к выводу генерал. — Ну а мы закатимся туда на его плечах. И смотрите, чтобы ни один волос не упал с его головы… И с головы его жены. Кстати, красивая женщина, как вы полагаете, Эрнст?

— У вас есть основания считать, что ему грозит опасность? — переспросил полковник, игнорируя последний вопрос шефа.

— А ты думаешь — нет?

— Простите.

— Выполняйте, — распорядился Вольф. — У товарища Басова и его жены должны остаться самые лучшие впечатления о нашей стране!

Когда дверь за полковником Эрнстом закрылась, генерал Вольф по привычке подошел к окну. Он любил рассматривать город и курить. Так ему лучше думалось.

Побег на Запад советского лейтенанта — техника, который до этого якобы никогда не управлял даже планером, верхом на сложнейшем истребителе с самого первого сообщения беспокоил Вольфа. Он не верил ни единому слову: ни телевизионщикам, ни собственным агентам. Ситуация выглядела в высшей степени мутной и требовала прояснения.

«Угон — катапультирование — падение самолета — просьба о политическом убежище, — рассуждал всесильный генерал. — И больше ни слова. Бонн молчит, молчит и Москва. Куда делся этот русский лейтенант Гордеев — или как его там теперь зовут? — не знает никто. Даже я. Ерунда какая-то получается».

По всему выходило, что русские о чем-то договорились с Федеративной Республикой. Вот это как раз и настораживало Вольфа. Обычно перебежчики использовались для пропаганды и нещадно эксплуатировались в СМИ. Все-таки паспорта гражданина одного из западноевропейских государств не раздавали бесплатно. Миша — это было второе, неофициальное прозвище главы Штази — улыбнулся собственному замечанию.

Подобное развитие событий могло быть возможно только в одном случае: если для Бонна этот угон был такой же костью в горле, как и для Москвы. Факты говорили именно об этом. Остатки разбившегося самолета ФРГ выдала Советскому Союзу по первому требованию в течение трех дней. Когда такое бывало? По большому счету они могли вообще проигнорировать подобный запрос.

Но правительство Брандта пошло навстречу Кремлю с пугающей, беспрецедентной поспешностью. Значит, западногерманская контрразведка раскопала в деле лейтенанта Гордеева нечто такое, от чего у них самих волосы встали дыбом. И это «нечто» намертво связывало сверхзвуковой советский бомбардировщик с Западным Берлином и визитом Брежнева.

Вольф сделал последнюю затяжку и затушил сигарету. Теперь, когда в Восточный Берлин прибыл Басов, Штази оставалось лишь дождаться, пока этот проницательный советник приведет их к искомому результату.

Стрелец заметил фургон наружного наблюдения еще до того момента, как вышел из машины гостеприимного майора Богдановича.

Другой человек на месте советника, скорее всего, решил бы, что резидентура в Бонне допустила грубейший, непростительный промах. Полковник Кузнецов не мог не знать, что Штази неотрывно следит за всеми без исключения конспиративными квартирами КГБ на территории ГДР.

И этот особняк в Панкове не был исключением из общего списка. При желании Кузнецов мог бы с легкостью поселить своего товарища в одном из берлинских отелей или спрятать на одной из закрытых ведомственных квартир гигантского комплекса советского посольства на Унтер-ден-Линден, куда агентам Вольфа доступ был заказан. Но Кузнецов поступил ровно наоборот. И сделал он это абсолютно осознанно.

Игорь Прокопьевич искренне переживал за безопасность друга. Отправляя его в Восточный Берлин, резидент намеренно сделал пас Вольфу. Последний — полковник был уверен на все сто — немедленно возьмет Басова под плотный колпак, который обеспечит безопасность советника и его жены лучше, чем любая охрана. Вольф непременно выделит лучшие силы наружного наблюдения, перекроет все подходы к особняку в Панкове и будет сопровождать Константина Ивановича по улицам Берлина как хрустальную вазу. Таким элегантным решением Кузнецов обеспечил Косте и Альбине гарантированную круглосуточную защиту от неизвестных заговорщиков.

Ситуация на территории ГДР развивалась самым нежелательным образом. Армейские из Министерства обороны и штаба 16-й воздушной армии, осознав, что инсценировка с Су-7БМ сорвалась, принялись лихорадочно зачищать следы заговора.

Из трех ключевых свидетелей среднего звена, чьи фамилии лейтенант Гордеев выдал советнику во время интервью, к настоящему времени в живых остался только один. И то, наверное, потому, что лейтенанту Гордееву был известен только его псевдоним. Коллеги Кузнецова в Москве прошерстили всю картотеку ГСВГ, но человека с фамилией Грек так и не нашли.

Остальные двое замолкли навсегда. Полковник Сизов из оперативного управления штаба армии и начальник связи полка майор Кравцов очень кстати погибли в автомобильной катастрофе вскоре после инцидента. Их штабной УАЗик на огромной скорости вылетел с мокрого автобана под Котбусом, пробил стальное ограждение и со всей дури врезался в вековую немецкую ель.

Машина вспыхнула как спичка, похоронив в огненном вихре обоих заговорщиков и ни в чем не повинного водителя. Вместе с ними ушли и все их тайны. На Лубянке даже не успели выписать ордера на их арест — ликвидаторы из военного ведомства сработали на опережение. Быстро и эффективно.

В активе у Кузнецова оставался лишь полковник Бурый — брат Анны Никаноровны. Как это ни странно звучит, но тыловика Бурого спасла гибель Сизова и Кравцова. После их устранения не должно было остаться ни виновных, ни подозреваемых. Николая Никаноровича вскоре отпустили из-под ареста, и он вернулся к исполнению своих обязанностей. Однако информация, которой поделилась с резидентом, испуганная сестра, свидетельствовала о том, что Бурый кое-что знает. Вот этого человека и предстояло вывести на откровенный разговор советнику.

Изумрудные велюровые шторы гостиной комитетского особняка в Панкове были задернуты настолько плотно, что сложно было понять, какой сезон на дворе. Дом был щедро обставлен тяжелой классической мебелью, украшен зеркалами и бронзовыми канделябрами, но оттого^ что на полу лежали дешевые синтетические паласы, интерьер казался казенным. Это, впрочем, полностью соответствовало действительности. Пахло здесь так, как обычно бывает в постоянно прокуриваемых помещениях: кисло и уныло. Альбина недовольно передернула плечами. Место их проживания в Берлине ей совсем не понравилось, но не она здесь устанавливала правила.

Майор Орловский, официальный представитель КГБ в Берлине, присланный для связи с боннским гостем из Карлсхорста, где находилась штаб-квартира главной советской спецслужбы в Восточной Германии, произвел на Басовых смешанное впечатление. Несмотря на допуск к сверхсекретной операции, выглядел он несколько легкомысленно и похож был скорее на освобожденного комсомольского работника, нежели на умудренного опытом оперативника. Диссонанс усиливал фестивальный значок с разноцветной ромашкой на лацкане. Но взгляд у Орловского был цепкий, внимательный. Да и майоров в конторе просто так никому не давали.

— Товарищ Басов, Альбина Арсеньевна, рад вас приветствовать на немецкой земле, — учитывая тот факт, что Басовы прилетели из ФРГ, фраза прозвучала двусмысленно.

Но офицер и сам понял это и весело рассмеялся. Обстановка мгновенно разрядилась. Пока Альбина осматривалась в особняке, мужчины перешли к деловой части.

— Майор, простите, как вас по имени-отчеству? — спросил Стрелец.

— Федор Юльевич, — представился Орловский. Если вам так будет удобнее, можете называть меня просто по фамилии.

— Федор Юльевич…

— Давайте без отчества, по имени…

— Принимается. Константин, — советник снова протянул руку чекисту.

Орловский улыбнулся. Улыбка у него была кинематографичная: широкая, открытая, будто специально предназначенная для рекламного плаката. В этот момент он был похож на кого угодно, но только не на представителя спецслужб. Однако интуиция подсказывала советнику: перед ним опасный и сильный напарник, способный на многое.

— Как вам уже, наверное, известно, я здесь для того, чтобы встретиться с полковником Бурым, — продолжал советник. — Есть идеи, как к нему подобраться, не вызывая подозрения у заговорщиков?

— Вопрос сложный. Появляться в Вюнсдорфе с бухты-барахты вам нельзя. Да вас туда и не пустят. Там сейчас секретность высочайшего уровня, — усмехнулся майор.

— Какие есть варианты?

— Если честно, их немного, — признался Орловский. — Послезавтра в нашем посольстве состоится большой прием в честь Фестиваля. Можно было бы попробовать выманить его туда, но это не останется без внимания армейских. Да и не того полета он птица, чтобы ходить по посольским раутам. Придется искать другой путь.

— В таком случае этот вариант отменяется, — заключил Стрелец, задумчиво побарабанив пальцами по столу. Ну не ехать же мне туда в багажнике майора Богдановича.

Орловский посмотрел на собеседника и весело рассмеялся.

— Это был бы номер! Но нет, слишком опасно, Константин, — майор мгновенно перешел от веселья к серьезности.

— Тогда что вы предлагаете? — Стрелец начинал злиться. — Несмотря на все обещания, Берлин оказался совершенно неподготовлен к его приезду.

— Скажите, — на пороге появилась Альбина, — а как военнослужащие участвуют в Фестивале? Ведь не может быть, чтобы полумиллионная группировка советских войск жила так, словно ничего не происходит?

Орловский обернулся к женщине, и на его лице снова проступило крайнее удивление. То точечное, сугубо практическое женское чутье, которым обладала Альбина, в очередной раз выдало подсказку, которую мужчины упустили.

— Альбина Арсеньевна… — майор уважительно посмотрел на нее. — А ведь вы попали в самую точку.

Стрелец одобрительно посмотрел на жену и подался вперед, забыв про недавнюю вспышку раздражения.

— Давай, Федор, развивай мысль, — Стрелец не сводил глаз с майора. — Что там по программе? Спортсмены? Армейская самодеятельность?

— И то, и другое, Константин, — Орловский достал из папки программу фестивальных мероприятий. — Завтра на центральном стадионе в Берлине проходят товарищеские матчи между сборными командами дружественных армий. ГСВГ выставляет сборные по футболу и волейболу. Военные оркестры выступят на открытых городских площадках.

— Нет, нам это не особо поможет, — махнул рукой Стрелец. — А что запланировано в самом Вюнсдорфе?

— Ничего…

— Как это ничего? Такого не может быть! — не сдержался советник.

— И тем не менее, — Орловский протянул Стрельцу программу.

— Стоп! — Стрелец ткнул пальцем в буклет. — Сможете организовать туда визит Терешковой?

— Без вопросов, — ответил Орловский.

— Ну вот и отлично. И солдатам будет радость, и мы свое дело сделаем.

Скоро месяц, как Бурого выпустили с армейской гауптвахты, куда его определили сразу после угона истребителя, но он все никак не мог прийти в себя. Незадачливый снабженец так и жил в состоянии изнуряющего кошмара наяву. Первую неделю после инцидента он провел в камере особого отдела ГСВГ, мысленно прощаясь с жизнью, партийным билетом и погонами. Его пытали вопросами в три смены, не делая перерыва на сон и отдых. А потом, так же внезапно, молча, без каких-либо объяснений или извинений открыли дверь камеры, вернули портупею, документы и велели немедленно возвращаться к исполнению своих обязанностей.

Чего только не передумал за это время Николай Никанорович, но так и не смог найти ответа на вопрос, а за что же все-таки его задерживали. Эта мучительная неизвестность не давала забыть о произошедшем, не позволяла окончательно поверить в то, что пронесло.

Следователи из ГСВГ не предъявили ему ни одного официального обвинения, не ознакомили ни с одним постановлением. Они лишь методично, раз за разом, заставляли его до секунды расписывать хронологию того злополучного дня, когда Гордеев угнал истребитель, и требовали вспомнить каждую деталь его личных разговоров с покойным Сизовым.

Тот факт, что его вернули в кресло начальника снабжения без единого выговора по партийной линии, пугал Бурого сильнее, чем если бы его понизили в звании. Он совершенно искренне терялся в догадках относительно своего нахождения в пространстве, не понимая, все ли это и можно выдохнуть, или это только короткая передышка. На нервной почве Николай Никанорович похудел на десять килограммов. Прежний холеный, плотный полковник интендантской службы словно испарился, оставив вместо себя осунувшегося, бледного неврастеника с запавшими глазами, которому форменный китель стал откровенно велик в плечах.

Бурый глубоко вздохнул и потянулся к стоящему на краю стола стакану с остывшим чаем. По большому счету, выходило, что его спасла удивительно своевременная гибель полковника Сизова и та глухая оборона, в которую он сам ушел, несмотря на колоссальное давление дознавателей. Он надеялся, что командование решило закрыть дело за отсутствием главных фигурантов. Копать глубже и плодить новые аресты никто, судя по всему, не хотел. А его вернули в этот кабинет для демонстрации восстановленного порядка: смотрите, в штабе армии все под контролем, угон самолета — дело рук спятившего одиночки. Но Николай Никанорович знал, что это не так, что Кравцов и Сизов были всего лишь мелкими исполнителями, пешками в руках куда более влиятельных и страшных людей.

Поэтому полковник заперся в Вюнсдорфе и радовался режиму повышенной секретности, введенному в штабе, наотрез отказываясь от любых командировок и выездов. За пределами охраняемого КПП гарнизона мир казался ему смертельно опасным.

«Здесь, под боком у комендатуры, меня побоятся тронуть, — размышлял полковник, судорожно сглатывая внезапно ставшую горькой слюну. — Сизов и Кравцов в могиле, земля им пухом. Мне нужно просто сидеть в этом кабинете, штамповать бумажки на тушенку и сапоги и молиться, чтобы про меня навсегда забыли».

От автора:

Известный доктор умирает, чтобы воскреснуть в теле молодого спившегося хирурга-неудачника. https://author.today/reader/509103/

ПОЛКОВНИК БУРЫЙ БОИТСЯ

Вдоль всей Карл-Маркс-Аллее развевались красные флаги. Запущенная теплым августовским ветерком алая волна как будто указывала путь многочисленным гостям города. Альбина замерла у края тротуара, едва не задев плечом проходящего мимо чилийца в ярком пончо. Тот обернулся, белозубо улыбнулся и крикнул что-то гортанное, размахивая оригами — маленьким бумажным голубем.

— Костик, ты только посмотри на это! — Альбина обернулась к мужу, придерживая рукой соломенную шляпку, которая никак не хотела держаться на пышных белокурых волосах. — Такое ощущение, что сюда съехался весь земной шар.

— Десятый всемирный, милая. Город официально открыт для всех, даже для тех, кого в обычных условиях ГДР-овские пограничники на пушечный выстрел не подпустили бы к своей стране, — советник подошел ближе, аккуратно взял ее под локоть и увлек в сторону от шумной колонны кубинских студентов.

Кубинцы били в барабаны так неистово, что, казалось, стеклобетонные фасады новых зданий на Александерплац вот-вот пойдут трещинами. — Наслаждайся, на завтра у нас совсем другие планы и будет не до фестивальных красот. Только смотри внимательно по сторонам, в эти дни обычные правила не работают.

Стрельцу и самому было безумно интересно. Попав в семьдесят третий год из XXI века он открывал для себя события, о которых до этого знал только из учебников по истории и кинофильмов о советском прошлом. Вот и Х-й Всемирный фестиваль молодежи и студентов, который проходил под девизом: «За солидарность, мир и антиимпериалистическую дружбу», стал для него настоящим сюрпризом.

В те дни в ГДР собралось около тридцати тысяч молодых людей из ста сорока стран. Представители разных расс, культур и политических систем без труда находили общий язык друг с другом. А Берлин в эти дни даже несмотря на беспрецедентную активность восточногерманских спецслужб выглядел совершенно свободным. «Не зря событие вошло в историю как „Красный Вудсток“, — подумал Стрелец, оглядываясь по сторонам. — Атмосфера здесь действительно уникальная».

Стрелец внимательно рассматривал толпу. В его глазах читался интерес не только к фестивальному веселью, но и настороженность. Враг мог оказаться совсем рядом. Однако атмосфера праздника затягивала и советника: беззаботная улыбка не сходила с его лица.

Влекомые толпой, они вышли на Александерплац — главную площадь социалистического Берлина. Изначально она называлась Площадью Королевских ворот, однако в тысяча восемьсот пятом году была переименована в честь русского царя Александра I, заключившего в Берлине антинаполеоновский союз с Фридрихом Вильгельмом III.

Больше всего народу крутилось около часов «Всемирное время». Десятиметровая конструкция представляла собой покрытый алюминиевыми пластинами вращающийся цилиндр, который показывал время в двадцати четырех преимущественно социалистических столицах. Пол под часами был выложен мозаикой, изображающей розу ветров, а венчали композицию металлические кольца с шарами, символизирующими собой орбиты планет.

«Какое прямолинейное свидетельство времени, — пронеслось в голове у Стрельца. — Пройдет меньше двадцати лет, и разделение на социалистическое и капиталистическое перестанет существовать, а два Берлина снова станут одним городом. Но рассказать об этом я не могу даже жене».

С Александерплац они пошли в сторону Унтер-ден-Линден. Движение в центре было перекрыто и пешеходы заполонили не только тротуары, но и проезжую часть. проходя мимо. Возле фонтана «Дружба народов» группа расслабленных длинноволосых ребят из Франции пела под гитару.

— Костик, купи мне мороженого. Пожалуйста. Вон там, в круглом киоске, — попросила Альбина.

Стрелец усмехнулся, полез в карман брюк и достал несколько монет — марок ФРГ.

— Боюсь, милая, не выйдет, — он растерянно развел руками. — Я забыл поменять деньги.

Привычка из ХХI века за все рассчитываться карточкой уже не в первый раз играла с ним злую шутку.

— Кажется, мы с тобой останемся сегодня не только без мороженого, но и без обеда, — продолжал он. — Надо будет спросить у Орловского, как выпутаться из этой неприятной ситуации.

— Эх, Костик, а я-то думала, что тебе все нипочем, а, оказывается, ты не можешь угостить жену мороженым, — поддела она советника.

— Ну уж нет, — Стрелец принял вызов. — Будет тебе мороженое.

Советник внимательно оглядел улицу.

— Черт, что он делает? — заволновался офицер восточногерманской наружки. — Первый, Первый, я — Седьмой. У нас нештатная ситуация.

— Доложите по форме, — прошипело в рации.

— Клиент вступил в контакт с валютчиком, — ответил Седьмой.

В эфире установилась тишина. Такого подвоха не ожидал никто. Оборот иностранной валюты в ГДР был категорически запрещен, западногерманские марки и доллары нельзя было даже хранить. Полученные из-за границы деньги требовалось в обязательном порядке сдавать государству. При этом, как и в СССР, существовали валютные магазины «Интершоп», где можно было рассчитываться чеками, которые государство выдавало в обмен на капиталистические деньги. Товары в подобных магазинах были разнообразнее и повыше качеством.

Но даже несмотря на строжайший запрет, черный рынок валютного обмена работал. А в период Фестиваля он и вовсе расцвел буйным цветом. Власти и сами сделали послабление и открыли передвижные пункты обмена, но курс в них был в три раже хуже того, что давали валютчики, которые не могли не воспользоваться такой уникальной возможностью для обогащения.

— Седьмой, я — Первый, — наконец, раздалось в наушнике. — Проследи, чтобы все прошло без сучка, без задоринки. Мы не заинтересованы в том, чтобы объект попал в каталажку.

Ни Альбина, ни Стрелец даже на минуту не задумались, причиной какого напряжения для агентов Штази, приставленных к советнику и его жене, стало простое желание попробовать берлинского пломбира. Через пару минут Стрелец вернулся, держа два хрустящих рожка с ванильными шариками.

— Держи, и пусть только оно тебе не понравится!

Они устроились на невысоком парапете, наблюдая за нескончаемым людским потоком. Мимо тащились украшенные плакатами грузовики IFA, из кузовов которых молодые люди разбрасывали листовки, на которых красовалась эмблема фестиваля — пятилистный цветок с глобусом в центре.

— Знаешь, — задумчиво произнесла Альбина, слизывая быстро тающее на солнце мороженое, — я никогда нет видела подобного братания. Смотри, — она показала рукой, — вон тот парень в форме Народной армии только что отдал свой ремень с бляхой какому-то парню в джинсовой куртке.

— Время меняется прямо на глазах, — Стрелец усмехнулся, его взгляд на мгновение замер на бетонной стене, которая виднелась в отдалении, перегораживая одну из улиц. — Наступит день, и ее не будет.

— Ну прямо-таки, не будет, — возразила Альбина. — Еще как будет.

— Неужели ты думаешь, что стороны не смогут договориться? — удивился он.

— Почему не смогут? — она уставилась на него своими прекрасными глазами. — Смогут, наверное… Но как это может разрушить стену? Я не понимаю.

— Через сотрудничество, через культурные и экономические связи, — заметил Стрелец. — Да возьми хоть этот фестиваль. Ты же сама обратила мое внимание на солдата и хипаря. Делить им, как будто нечего.

— Им, возможно, и нечего, — рассудительно произнесла Альбина, — а тем, кто сидит в кабинетах, есть что.

— В логике тебе не откажешь, милая, — Стрелец обнял жену. — Но мы с тобой здесь ради мира, и послали нас сюда как раз люди, которые сидят в кабинетах. Так что в моих словах тоже есть логика!

— Как думаешь, завтра все пройдет гладко? — спросила она, глядя на Стрельца.

— С Терешковой? Сто процентов, — уверенно ответил он. — Военные ее боготворят. Для солдат в Вюнсдорфе ее приезд — огромное событие. Все-таки первая женщина-космонавт! Отказать в посещении части ей не смогут. Об этом не переживай. Переживай за то, чтобы у тебя ноги не отвалились сегодня. Мы ведь еще хотели дойти до Бранденбургских ворот.

— Хотели!

Они брели по Унтер-ден-Линден, прячась от солнца под сенью старых лип. Фестиваль изменил и эту обычно строгую, парадную магистраль, превратив ее в сплошной пешеходный бульвар. Повсюду стояли лотки с сувенирами, пахло сосисками-карри, пивом и кофе. Звуки джаза, политических песен и декламации стихов, которые читали прямо с импровизированных трибун, сложенных из ящиков, сливались в один многоголосый фон.

А вот и Бранденбургские ворота! Они оказались на самой границе двух миров. К ним нельзя было подойти вплотную — доступ был ограничен зоной безопасности, но даже отсюда, с разрешенного расстояния, смотрелись внушительно.

К ним подбежала группа немецких пионеров в белых рубашках и красных галстуках. Девочка с тоненькими косичками, смущаясь, протянула Альбине маленькую открытку с изображением берлинского медведя и надписью «Freundschaft!».

— О, danke, danke schön! — расцвела Альбина. Она полезла в сумочку и достала припасенный набор открыток с видами Москвы. — Держи! Из Москвы с любовью.

Когда солнце стало садиться и небо над Берлином окрасилось в багровые и глубокие золотые тона, город засветился праздничной иллюминацией. На площадях начались вечерние концерты. Воздух стал прохладнее, принеся долгожданную свежесть после дневного зноя.

Басовы сидели на летней веранде небольшого кафе на берегу Шпрее. Перед ними стояли две кружки легкого немецкого пива и тарелка с традиционными колбасками. По реке медленно проплывали мимо прогулочные теплоходы, заполненные поющими на всех языках мира и танцующими делегатами Фестиваля.

— Устала? — спросил Стрелец, глядя, как Альбина откинулась на спинку деревянного стула.

— Ноги гудят, но это приятная усталость, — ответила она, глядя на отражение неоновых огней в темной воде реки.

Внезапно раздался грохот, и над Шпрее взлетели первые залпы праздничного салюта. Небо расцвело зелеными, красными и синими брызгами. Толпа на набережной выдохнула единое восторженное «Ах!».

Стрелец протянул руку через стол и накрыл ладонь Альбины своей.

— Красиво?

— Очень, — тихо ответила она, глядя ему в глаза.

Завтра их ждал сложный день. Но сегодня этот город принадлежал им.

Новенький «Икарус-250» вишневого цвета, выделенный посольством СССР, скользил по шоссе, ведущему на юг от Берлина. Асфальтовое покрытие прерывалось на въезде в населенные пункты, переходя в традиционную немецкую брусчатку, на которой даже комфортабельный венгерский автобус основательно потряхивало. Сквозь росшие у самой трассы вековые деревья мелькали ухоженные немецкие деревни, аккуратные полоски полей и густые сосновые леса. Фестивальный шум Берлина остался позади. Вюнсдорф, куда направлялась советская делегация, был закрытой зоной, его даже называли негласной столицей СССР за пределами самой страны.

Впереди «Икаруса» шла черная посольская «Чайка» в сопровождении группы мотоциклистов Народной полиции ГДР. Там, на заднем сиденье, сидела Валентина Терешкова — живая легенда, признанная всем миром.

В салоне автобуса царила рабочая атмосфера. Журналисты «Красной звезды» и ТАСС проверяли тяжелые фотокамеры «Киев» и «Зенит», делали заметки в рабочих блокнотах. Альбина устроилась на третьем ряду у окна. После западногерманских красот пейзаж за окном не казался ей таким уж нарядным. Граждане Федеративной Республики жили побогаче, а их маленькие городки и деревни выглядели куда живописнее и ярче, чем те, которые она сейчас наблюдала за окном. Стрелец выбрал место рядом с женой. Он расслабленно откинулся на сиденье, но его взгляд, направленный в окно, оставался цепким.

Напротив них, через проход, расположился майор Орловский — помощник и сопровождающий советника офицер КГБ. На его лице сияла все та же ослепительная улыбка, которая пленила Басовых еще при первой встрече. Как неоднократно отмечала для себя жена советника, на представителя спецслужб Федор Юлиевич был похож меньше всего.

— Командование группы войск до последнего тянуло с согласованием, — тихо, чтобы не слышали корреспонденты, проворчал майор Орловский, наклоняясь к Стрельцу. — Упирались, как могли. Дескать, Вюнсдорф — это вам не Александерплац, это сердце всей Советской армии на Западном направлении. Для них все гражданские — нежелательные люди на территории. Но… Терешковой отказать не придумали, как. Первая женщина-космонавт, Герой Советского Союза, член ЦК партии. Однако тянули резину во всю…

— Послушай, Федор, надо будет, чтобы эта братия, — Стрелец сделал широкий жест в сторону журналистов, — вела себя как можно более нагло, чтобы, чтобы вояки растерялись, не зная, как удержать их всех под контролем.

— Ну знаешь, — заметил Орловский. — У нас хоть и выпускают за границу самых проверенных, но просто так шататься по гарнизону им никто не позволит. Мало что они там нафотографируют… Даже без злого умысла! Тут мы несколько ограничены в действиях.

— Но ты все-таки постарайся, не хотелось бы, чтобы полковник Бурый внезапно попал под машину или что еще они там придумают. Это наша последняя возможность прояснить ситуацию и выйти на Грека, кто бы он там ни был.

Автобус притормозил. За окном показался КПП. Над дорогой красовался огромный плакат на русском языке: «Привет участникам X Всемирного фестиваля молодежи и студентов!». Дежурный быстро пропустил автомобиль, в котором ехала Терешкова. Журналистов держал перед шлагбаумом долго, словно намекая, а не отправиться ли им восвояси. Но в конце концов солдат открыл шлагбаум.

Внутри все было как на родине, как в какой-либо типичной воинской части где-нибудь в Подмосковье. Неуютные казармы, окрашенные в белое бордюры, обилие наглядной агитации. Все вокруг было свое, родное, на русском языке.

Гарнизонный Дом офицеров, переживший и балы кайзеровской армии, и строгие совещания генералов вермахта, сегодня напоминал растревоженный улей. Огромный зал на полторы тысячи мест был забит до отказа. Белые воротнички парадных кителей офицеров смешивались с защитными гимнастерками солдат-срочников. На сцене, на фоне бордового бархатного занавеса с золотыми кистями и огромного портрета Ленина, стояла Валентина Терешкова. Ее сильный, уверенный голос разносился из динамиков, заставляя замирать сердца восемнадцатилетних парней, некоторые из которых и сами еще не распрощались с детской мечтой стать космонавтом.

— … И когда земля уходит из-под ног, а в иллюминаторе ты видишь лишь бездонную черноту космоса, ты понимаешь: там, внизу, за тебя держит кулачки вся страна, — рассказывала Валентина Владимировна, и зал взрывался шквалом аплодисментов. — Разве я могла даже подумать, чтобы подвести этих людей? Товарищей по отряду, семью, народ, партию…

Альбина заняла место среди журналистов. В руках у нее была пачка фотографий для автографов. Майор Орловский стоял рядом с начальником политотдела армии, о чем-то оживленно перешептываясь.

Стрелец воспользовался моментом, когда общее внимание было приковано к сцене. Он выскользнул в коридор, миновал тяжелые дубовые двери служебного выхода и оказался на задворках Дома офицеров. Воздух здесь приятно пах сосновой смолой и неприятно — свежим асфальтом.

Ему нужно было найти полковника Бурого. В зале среди офицеров, собравшихся на встречу с Терешковой, Бурого Стрелец не заметил. Сверяясь с планом, который ему предоставил майор Орловский, советник прошел по тенистой аллее мимо служебных пристроек и направился к флигелю, в котором располагались кабинеты тыловых служб. Толкнув массивную дверь с табличкой «Полковник Бурый Н. Н.», он вошел внутрь.

В кабинете, густо заставленном шкафами с картонными папками, пахло табаком и растворимым кофе. За широким дубовым столом сидел изможденный нервный мужчина в форме. Услышав шаги, полковник поднял голову. Появление незнакомца не на шутку встревожило Николая Никаноровича. Любой незваный посетитель вызывал в нем приступ панического страха, с которым он, после задержания никак не мог совладать. Стрелец заметил, как по шее тыловика пробежала едва заметная судорога, а левый глаз начал дергаться.

— Что вы здесь делаете, товарищ? — спросил полковник, медленно опуская руку к телефону внутренней спецсвязи. — Вход в Тыловое управление — по пропускам.

— Полковник Бурый? — тихо произнес Стрелец, закрывая за собой дверь на защелку. — Вам привет от Анны Никаноровны. Так что не торопитесь тянуться к трубке.

— Не впутывайте мою сестру, — просипел тыловик. — Она здесь не при чем.

Было видно, что полковник боится. И не верит гостю и не ждет ничего хорошего от его визита.

— Николай Никанорович, я действительно виделся с вашей сестрой и приехал специально, чтобы встретиться с вами по ее рекомендации. Я — дипломат. Меня зовут Константин Иванович Басов, — Стрелец протянул полковнику свое служебное удостоверение.

— Откуда вы знаете Аню? — недоверчиво посмотрел на посетителя Бурый.

— Она проверяла наше посольство, так мы и познакомились, — продолжал Стрелец, — как раз тогда, когда вас задержали в связи с… известным инцидентом.

— Я ничего не знаю, — военный занял оборонительную позицию. Я совершенно ничего не знаю. Покиньте, пожалуйста, мой кабинет.

— Странно, Анна Никаноровна рекомендовала вас как умного и осмотрительного человека.

— Как бы не так! — внезапно сорвался Бурый. — Вы лжете. Она всю жизнь считала меня доверчивым недотепой, за которым должна заботиться до сих пор. Не было раза, когда она не назвала меня…

— «Ведомым»? — уточнил Стрелец.

— Ну вот, а я что говорил⁈ — полковник поднял испуганные глаза на дипломата.

— Теперь вы верите, что я встречался с вашей сестрой?

— Верю — не верю, какая разница? Уходите, вам здесь делать нечего и говорить нам с вами не о чем, вы — дипломат, я — интендант, о чем речь?

— Николай Никанорович, ваша сестра беспокоится за вас, она полагает, что вы находитесь в опасности.

Бурый задержал взгляд на посетителе, нервно постучал кончиками пальцев по столешнице и потянулся за сигаретами. Стрелец видел, что руки полковника дрожат.

— Откуда мне знать, что это не провокация? Да и это ваше удостоверение — тоже не доказательство, — не сдавался мужчина.

— Да что же вы за человек такой? — Стрелец начинал злиться.

Времени у него было в обрез. Он понимал: чем больше будет тянуться этот словесный пинг-понг, тем выше вероятность, что кто-то заметит отсутствие советника в актовом зале. К тому же он не был уверен в том, что никто не приглядывает за Николаем Никаноровичем. Меньше всего советник хотел подставлять Бурого. Во-первых, ему было жаль этого не самого умного мужика, а во-вторых — Бурый это их единственная ниточка, которая вела к заговорщикам.

— Анна Никаноровна тогда обратилась к нам за помощью, — продолжал советник.

— Только не говорите, что это вы или ваши товарищи вытащили меня из клетки…

— Нет. Это не наша заслуга, — спокойно ответил Стрелец. — Это заслуга ваших покойных товарищей.

— Что вы несете? — Бурый даже привстал с кресла.

— Я говорю, что их гибель оказалась как нельзя кстати. А вы, я вижу, боитесь стать следующим безвременно ушедшим, не так ли? Николай Никанорович, — Стрелец постучал указательным пальцем по своим наручным часам, — время работает против нас. Так что вас связывало с полковником Сизовым?

— В бане вместе парились. Устраивает такой ответ?

— Не вполне. Я еще не видел, чтобы за березовый веник отправляли на тот свет, — продолжал давить советник.

— Я вас не понимаю.

— Кто такой Грек? — очень тихо спросил дипломат.

— Н-не знаю, — в глазах тыловика проскочило выражение ужаса. — Уходите, прошу вас.

— Послушайте, полковник, мне не так просто было попасть сюда. И я не собираюсь возвращаться, не добившись результата, — произнес Стрелец, глядя собеседнику в глаза. — Вы не уверены? — советник сделал соответствующий жест рукой, намекая на прослушку. — Тогда давайте прогуляемся, если вам душновато.

— Как же вы мне надоели, — ответил Бурый. — Повторяю, я ничего не знаю.

— Да что вы заладили, как попугай, — не сдержался Стрелец. — Ваше молчание может быть как гарантией жизни, так и гарантией того, что ее отнимут. Неужели вы не понимаете, Николай Никанорович?

На лице полковника Бурого отражалась такая красноречивая гамма смешанных чувств, что Стрельцу стало даже жаль мужика, но он не мог себе позволить поддаваться эмоциям. С улицы, со стороны Дома офицеров понеслись отголоски бурных оваций. Советник понял, что выступление Терешковой приближается к концу. Разводить церемонии больше не было никакой возможности. Он решительно подошел к тыловику и прошептал ему в самое ухо.

— Вас пытала военная контрразведка. Хотите проверить, как выводят на чистую воду на Лубянке?

От автора:

Магадан 1984 года, а только что был 2026-й. Опять молодость и конец великой красной империи, спасти которую не удастся. Но можно подготовиться к грядущему лихолетью https://author.today/work/471199

ПРИВЕТ ОТ ГЕНЕРАЛА ДЯТЛОВА

Николай Никанорович обреченно поднялся из-за стола. Видно было, что разговаривать с советником ему совсем не хотелось, но другого способа избавиться от навязчивого посетителя он не видел. Бурый приоткрыл дверь кабинета, убедился в том, что в коридоре никого нет, и жестом пригласил Стрельца на выход.

Во флигеле было тихо — лишь где-то на верхнем этаже глухо стрекотала пишущая машинка да доносился обрывок немецкой маршевой музыки из радиоприемника. Они молча вышли из интендантского подъезда и завернули за угол. Спустившись по выщербленным бетонным ступеням, мужчины оказались перед массивной железной дверью, утопленной в полукруглую арку. Бурый залез в карман, извлек внушительную связку ключей и отпер замок. Советник инстинктивно сжался, ожидая, что раздастся скрип, но ошибся. Дверные петли, судя по всему, были заботливо смазаны.

— Заходите, — едва слышно, одними губами выдохнул Бурый, увлекая дипломата в темноту подвала.

Бурый протянул руку вправо, безошибочно нащупав на шершавой стене круглый корпус выключателя. Раздался неприятный, громкий щелчок. Под потолком вспыхнула одинокая шестидесятиваттная лампочка, забранная в толстую защитную сетку из оцинкованной проволоки.

В небольшой котельной, куда полковник привел Стрельца, все вокруг было покрыто ровным, толстым слоем пыли, и царило запустение. В углу громоздилась сиротливая куча забытого угольного шлака, оставшегося, судя по всему, еще с прошлых отопительных сезонов. Николай Никанорович прошел вглубь помещения.

— Вот здесь, пожалуй, нас никто не услышит, — уверенно сказал тыловик.

Стрелец внимательно осматривался по сторонам. Запустение, царившее в этом помещении, совершенно не вязалось с порядком, который он видел на территории военного городка ГСВГ. В Вюнсдорфе за неприметный клочок сорняка у бордюра или некрашеную трубу могли снять с должности, а тут — целый заброшенный узел в подвале штабного флигеля.

— Странно, — поделился он своим ощущением с собеседником, остановившись у покрытого ржавчиной манометра. — Как-то все это не соответствует целому. Вокруг образцовый порядок, а здесь…

— У нас теперь новая централизованная система отопления, а эта, — Бурый небрежно махнул рукой в сторону запыленных вентилей, в его голосе промелькнула тень раздражения. — А эта старая кочегарка оказалась никому не нужна. Зато, если что, здесь можно перекинуться парой слов, не боясь посторонних ушей. Чего вы хотите?

— Не стану утверждать, что хотел бы вам помочь, — усмехнулся советник. — Это было бы преувеличением. Николай Никанорович, если у вас хватило неосторожности связаться не с теми людьми, то выпутывайтесь как-нибудь сами.

— А я уже понадеялся, что будете обещать золотые горы…

— Вас это расстроило? — почти ласково поинтересовался Стрелец.

— Нет. Так даже лучше, — твердо произнес полковник, и в его голосе впервые прорезался тон кадрового офицера. — По крайней мере, честно. Не хочу, чтобы из меня сделали дурака в очередной раз. С меня хватит.

Дипломат посмотрел на собеседника. «А ведь он не такой уж и рохля, — подумал Стрелец. — Просто человек недооцененный».

— Скажите, Николай Никанорович, что у вас здесь происходит? — в лоб задал вопрос Стрелец.

— Простите… — полковник запнулся, — как вас там по имени-отчеству?

— Константин Иванович.

— Так вот, Константин Иванович, — Бурый менялся на глазах: плечи развернулись, суетливость стала исчезать. — Вы уверены, что вам стоит во все это лезть. Здесь, знаете ли, и не такие головы теряли.

— Что вы имеете в виду? — встрепенулся Стрелец.

— Полковник Сизов и майор Кравцов — далеко не первые жертвы «несчастного случая» в ГСВГ.

— Вот даже как… — это было серьезное заявление. — И давно у вас началась эта… жатва?

— Да уже года три.

— Три года? — Стрелец не смог скрыть удивления, хотя в глубине души ожидал чего-то подобного. Угон истребителя не мог состояться на ровном месте.

— Да, — угрюмо кивнул полковник. — Как началась у нашего Леньки любовь с капиталистами, так нас тут и залихорадило.

— Что именно вы имеете в виду?

— Не поддерживает армия эту вашу разрядку, Константин Иванович. Вот что я имею в виду, — Бурый с вызовом посмотрел на советника. — Все эти поцелуи с Никсоном, любовь с Брандтом… Совещание по безопасности в Европе… Генералитет считает, что Брежнев сдает позиции. Сдает все, что наши отцы в сорок пятом кровью оплатили. Вот что происходит!

Полковник тяжело вздохнул, словно только что сбросил с плеч неподъемный мешок. В замкнутом пространстве заброшенной котельной его слова прозвучали в высшей степени тревожно.

Стрелец ответил не сразу. Настоящая позиция Николая Никаноровича несколько разошлась с представлениями советника об этом человеке. По словам сестры выходило, что полковник — то, что называется, случайный свидетель, мелкий исполнитель, привлеченный втемную, а вовсе не матерый заговорщик. А он, оказывается, испытывал определенный сантимент к заговорщикам.

— Благодарю вас за откровенность, — Стрелец искал верный тон, стараясь вытянуть из этого разговора по максимуму. — Скажите, кто стоит за ликвидациями? Вы ведь знаете.

Бурый побледнел.

— Так и вы знаете, — после небольшой паузы ответил он.

— Не понял! Простите, — совершенно искренне удивился советник.

— Разве это не вы спрашивали про Грека? — Бурый перешел на шепот.

— Ну спрашивал, и что? — возмутился дипломат.

— Так вот он и стоит…

— Предположим. Но ведь не сам же он… От чьего имени он действует?

— Да можете взять здесь любого: что майор, что генерал — все они так думают.

— Николай Никанорович, между думают и нарушают присягу две большие разницы, — подчеркнул Стрелец. — Неужели вы этого не понимаете?

Тыловик не ответил. Стрелец видел, что вояка начинает закрываться. Нужно было срочно спасать ситуацию.

— Скажите, этот Грек, — дипломат повысил голос. — Так вот, этот Грек…

В глазах интенданта появилось выражение молчаливой просьбы, даже мольба.

— Да тише вы, Константин Иванович, — наконец выдавил из себя Бурый. — Зачем вы так орете?

— Ответьте на мой вопрос!

— Я не знаю, кто это. Никто не знает… Но ходят слухи, что он подчиняется лично генералу Дятлову.

— Грек — это фамилия или позывной?

— Не знаю…

— Скажите, Николай Никанорович, какое вы лично имели отношение к угону самолета?

— Никакого, — неуверенно ответил интендант.

— Я вам не верю. Отвечайте, если не хотите продолжить знакомство с правосудием.

— Не похоже, чтобы то, что здесь со мной творили, имело отношение к правосудию, — внезапно осмелел Бурый.

«А ведь он прав!» — подумал советник.

— В таком случае вам тем более стоит быть со мной откровенным.

— А чем вы лучше их? — задал резонный вопрос полковник.

— Во всяком случае, я не из их кадки, — советник не нашел лучшего аргумента.

Тыловик с горечью рассмеялся.

— Так и я знаю не больше вашего. Моего мнения генералы не спрашивали. Что приказывали, то и выполнял. Приказывали выписывать авиационное топливо сверх нормы на учебные полеты, я выписывал. Приказывали списывать технику, я списывал.

— Какие учебные полеты? — без особой надежды зацепился за последние слова офицера Стрелец.

— Да ничего такого, просто оговорился, — стушевался интендант.

— Николай Никанорович, сказали «А» говорите и «Б». Или вы полагаете, что не найдется способа проверить ваши махинации?

— Если честно, — Бурый скептически посмотрел на собеседника, — не найдется. Посторонних сюда не пустят, а сами себя они проверять не станут.

— Себя — не станут, а вас разменяют на один счет, к гадалке не ходи, — возразил Стрелец. — Что это за учебные полеты, на которые надо выписывать левое топливо?

— Вы не понимаете…

— Так постарайтесь мне объяснить.

— Боюсь, что таких, как Гордеев, здесь еще человек… не знаю сколько, — признался Бурый.

— Где они тренируются?

— Меня об этом в известность не ставят. Но выписывал я дополнительную горючку на разные аэродромы. Так что — везде.

— Вы не боитесь?

— Боюсь. С самого первого раза — боюсь.

— Так помогите положить этому конец. Ваши усилия будут оценены соответствующим образом на самом верху, — пообещал советник.

— А вы уверены, что среди тех, кто вас послал, нет сторонников жесткой руки? Простите, Константин Иванович, но мне нечего больше сказать, — покачал головой интендант.

— Мне нужен список, — после некоторого размышления произнес советник.

— Список?

— Да, список, — жестко ответил Стрелец. — Мне нужны фамилии тех, кто разделил судьбу полковника Сизова. И после этого я от вас отстану.

— Так я всех и не знаю, — Бурый посмотрел на дипломата.

— Напишите тех, про кого знаете, — Стрелец протянул собеседнику маленький блокнот и шариковую ручку.

Советник торопился вернуться в Дом офицеров. Он искренне опасался за жизнь полковника Бурого и не хотел ненароком навредить запутавшемуся интенданту. Когда советник заскочил в зрительный зал, встреча с первой в мире женщиной-космонавтом подходила к своему завершению. Дипломат поискал глазами Орловского. Тот в компании высших офицеров яростно аплодировал Терешковой. Альбины нигде не было видно. Стрелец надеялся, что она, как и договаривались, стоит за кулисами.

Впервые за время этой командировки советник ощутил настоящую опасность. Она не исходила от кого-то конкретного, но была густо разлита в самом воздухе Вюнсдорфа, словно генерировалась всем, что его сейчас окружало. В один момент вся эта безупречная витрина советского военного могущества показалась ему наспех состряпанной театральной ширмой, декорацией, за которой творятся совсем не те дела, которые должны были происходить в доблестных Вооруженных силах.

На его глазах разворачивалась страшная трагедия — армия вступила в политическую схватку в качестве самостоятельного игрока. Это было чревато самыми печальными и, увы, предсказуемыми последствиями: начиная от мятежа и заканчивая открытым ядерным конфликтом. Стрелец пожалел о том, что неосмотрительно взял с собой в эту поездку жену. Альбина по его вине оказалась в эпицентре заговора. Мысли опережали друг друга, рисуя один зловещий сценарий за другим. Пульс зашкаливал. Стрелец сделал глубокий выдох, приказал себе понизить градус напряжения и решать вопросы по мере их поступления. Он все-таки не школьник, чтобы поддаваться панике.

Советник направился за кулисы. На ходу он сделал попытку трезво оценить итоги разговора с тыловиком. С одной стороны, если смотреть с точки зрения сформулированных в Бонне ожиданий, добиться ему удалось немногого. Никакой конкретики, никаких доказательств, которые можно было бы использовать против заговорщиков, Бурый ему не дал. Полковник слишком боялся и слишком мало знал.

Но с другой стороны, у него в руках появились фамилия генерала Дятлова и список офицеров, безвременно покинувших ГСВГ и бренную землю. Кроме того, ему удалось узнать, что в группе войск полным ходом шла секретная подготовка пилотов за рамками официальных, утвержденных Москвой военных планов. Не так и мало для одного визита в заброшенную кочегарку. С этим можно было работать.

«Гибель еще семи человек при условии профессионального расследования, — подумал дипломат, на ходу прикидывая масштаб предстоящей работы для оперативников Лубянки, — непременно выведет на свидетелей. Это, конечно, займет время, но лучше — чем ничего!»

Советник не имел ни малейшего понятия, кто такой генерал Дятлов, какую должность он занимает в сложной иерархии ГСВГ и какими силами располагает. Но это и не входило в его обязанности. Пусть с ним и с его Греком разбирается контора Кузнецова. Стрелец свою задачу выполнил, встретился с Бурым и расспросил его. Теперь ему нужно было поскорее покинуть ГДР.

Поплутав по коридорам и тупикам Дома офицеров, Стрелец наконец пробрался в службную часть. За тяжелой бархатной портьерой, которая отделяла зрительный зал от закулисья, все было иначе, куда прозаичнее и техничнее. По ногам гоняли сквозняки, поднимая клубы пыли, скрипел старый паркет, пахло канифолью, реквизитом и прочим хламом, который при должном усердии и таланте декораторов имел свойство хотя бы на несколько часов превращаться в атрибутику неведомых миров. По стенам ползли пучки толстых черных кабелей, питавших осветительные приборы.

Он нашел Альбину почти сразу. Она так и стояла около выхода на сцену в том самом месте, где он оставил жену. Стрелец вздохнул с облегчением. При звуке шагов она стремительно обернулась. В ее глазах, еще хранивших возбуждение от праздничной суеты, промелькнуло облегчение, смешанное с легким укором.

— Костя, ну где ты пропал? — негромко спросила она, бросаясь ему навстречу. — Там Валентина Владимировна уже закончила свое выступление, ты все пропустил… С тобой все в порядке? Ты какой-то бледный.

— Все нормально, милая, — ответил советник. — Спасибо, что дождалась и никуда не отлучалась.

— Мы же договорились, обычно этого было достаточно, — с легким упреком заметила она. — Костя, что происходит?

— Полагаю, нам имеет смысл поторопиться. Пойдем, поищем Орловского.

Идея приехать сюда из Берлина вместе с группой советских журналистов, освещавших визит Терешковой, изначально казалась идеальным прикрытием. Большой туристический автобус, шумная толпа пишущей братии, суета, фотовспышки — лучшего способа отвлечь внимание от тайной встречи с Бурым было не придумать. Но теперь они стали заложниками всей пресс-команды. Они не могли просто взять и уехать, а были привязаны к настроению журналистов, к общему маршруту и к чужим планам.

В фойе Вюнсдорфского Дома офицеров яблоку негде было упасть. В часть, конечно, приезжали советские артисты, вот и Зыкина выступала, и даже Ротару, но Терешкова — это был совершенно особый случай. После прорывного полета Юрия Алексеевича Гагарина, космосом в СССР грезили все. Казалось, пройдет совсем немного времени, и Советский Союз освоит ближайшие планеты. И каждый подросток рассчитывал найти свое место в этом фантастическом технологическом будущем.

А пока представители и представительницы элиты ГСВГ окружили Валентину Владимировну плотным живым кольцом, и пробиться сквозь эту человеческую стену казалось невозможным.

Вокруг высокой гостьи разливалось целое море парадных мундиров, золотых штабных погон и пышных начесов офицерских жен. Женщины в своих лучших кримпленовых платьях, пахнущие привозными польскими духами «Может быть», протискивались вперед с железной решимостью. Они наперебой протягивали Терешковой пригласительные билеты, обложки блокнотов, глянцевые открытки с изображением космического корабля «Восток-6» и даже свежие, еще пахнущие типографской краской выпуски гарнизонной газеты «Знамя победы».

— Валентина Владимировна, миленькая, сыночку моему, Юрочке, подпишите! — умоляла полная дама в кружевной шали, протягивая ученическую тетрадь. — Он у меня в третий класс здесь, в Вюнсдорфе, пошел. Мечтает в космос, как вы!

Было видно, что Терешкова устала, ей было душно и хотелось на воздух, но она уже стала заложницей своего успеха. Она приветливо и мягко улыбалась, быстрыми, натренированными движениями ставя размашистые автографы на все, что только попадалось под руку.

— Всем подпишу, товарищи, не волнуйтесь, никто не останется без внимания, — ее чистый, звонкий голос разносился под высокими сводами офицерского Дома культуры. — Женщина, а Юрочке своему передайте — пусть растет, занимается спортом и учится только на отлично. Космос не любит ни слабаков, ни невежд.

— Ура-а-а! — не удержался кто-то из молодых лейтенантов, и толпа снова одобрительно зашумела, выражая свое одобрение.

Фотокорреспонденты ловили ракурсы, Валентина Владимировна хорошо получалась на снимках, и журналисты за это еще больше любили ее.

Чуть в стороне от этой восторженной кутерьмы монументально возвышались высшие чины гарнизона ГСВГ. Они не опускались до суеты с автографами, но их присутствие придавало мероприятию статус совершенно особого события.

Генерал-лейтенант Дятлов наблюдал за происходящим, стоя в тени раскидистой тропической пальмы, которая с незапамятных времен росла в огромной деревянной кадке. Он стоял неподвижно, опираясь на красивую антикварную трость. Не то чтобы она была ему нужна по состоянию здоровья, но выглядела солидно, добавляла ему загадочности, и в случае чего могла быть использована в качестве оружия. Рядом с ним находилась очень худая строгая женщина с балетной осанкой.

Дипломат и его жена шли на звуки, доносившиеся из фойе. До многолюдного места оставалось совсем немного, когда путь советнику перегородил незнакомец.

— Товарищ Басов? Константин Иванович? — уверенно, словно они были давно знакомы, произнес мужчина.

Стрелец инстинктивно отодвинул Альбину чуть назад, за свое плечо. От неожиданности у нее округлились глаза.

Человек перед ними не поддавался описанию. Он был настолько неприметен, что стоило отвернуться, и невозможно было вспомнить, ни цвета волос, ни разреза глаз. «Бывает же такое⁈» — подумал дипломат. Советника поразило, что он не смог даже зафиксировать одежду, в которой был неожиданный собеседник.

— Да, я Басов, — Стрелец постарался, чтобы его голос прозвучал с легким оттенком высокомерного недоумения, свойственного мидовскому чиновнику, которого побеспокоили не по уровню. — С кем имею честь?

— Простите великодушно, что задерживаю, — человек-невидимка едва заметно склонил голову. На его лице не дрогнул ни один мускул. — Один из корреспондентов сказал, что ваша группа торопится в Берлин. Генерал-лейтенант Дятлов просил передать лично вам вот эти материалы. По линии культурных связей… Товарищ генерал очень просил, чтобы пакет попал к тем, кто вас послал, без промедления. Лично в руки.

Услышав фамилию генерала, Стрелец подобрался. Он не думал, что вся его конспирация так быстро накроется медным тазом. Но внешне он не подал виду, что удивлен. Он молча взглянул на картонную папку, которую протягивал ему генеральский посланец.

— А вы, простите, кто?

— Гомер, Василий Васильевич, — не моргнув глазом ответил тот.

Стрельцу стоило огромных усилий не расхохотаться. Несмотря на опасность и трагизм ситуации, Василий Васильевич Гомер по прозвищу Грек, — если только вояка не соврал, — это было великолепно.

— Что скалитесь? — напускная вежливость в миг слетела с лица Гомера.

Альбина схватила мужа за руку. Она испугалась.

— Да вот, хотел сказать: очень приятно познакомиться, — ответил советник единственное, что пришло ему в голову.

— Папку брать будете? — тон Василия Васильевича снова стал ровным и совершенно равнодушным. — Или нам поискать другого, кто передаст?

— Так вы и есть тот самый Грек? — совершенно некстати, в лоб поинтересовался Стрелец. Он решил навязать собеседнику свой собственный ритм и правила. — В каком звании служите? В какой должности?

Советнику даже на мгновение показалось, что его прием достиг своей цели. Но — нет. Гомер не сдался.

— Лучше бы о жене подумали, — перешел он к открытой угрозе. — Несчастные случаи в наших краях, знаете ли, иногда происходят на ровном месте. Жаль будет, если с такими уважаемыми людьми из Бонна и с товарищами журналистами что-то случится.

Стрелец почувствовал, как челюсть свело судорогой, но заставил себя остаться в позиции. Он сделал полшага вперед, толкнув Грека плечом к стене, и не менее грозно ответил:

— Спасибо за заботу, товарищ… не знаю вашего звания. Наш водитель — профессионал. И я очень хорошо знаю, где заканчиваются ремонтные работы и где начинается чужая зона ответственности. Всего доброго.

Василий Васильевич всучил папку Альбине и растворился в воздухе.

От автора:

Никогда не стоит недооценивать тех, у кого вы чему-то научились. Читайте, как «унылая» училка литературы из 70-х спасает ХХI век, а вместе с ним и всех нас. https://author.today/work/630656

РОКОВАЯ ФОТОСЕССИЯ

Проводив Гомера тяжелым взглядом, Стрелец открыл папку. Внутри лежал единственный документ — список из тринадцати фамилий. Некоторые показались советнику знакомыми. «Черт! Да это же жертвы тех несчастных случаев, о которых говорил Бурый», — внезапно осознал он. Фамилия самого Бурого шла последней, под тринадцатым номером. Напротив строк «четырнадцать» и «пятнадцать» чернели жирные вопросительные знаки. Стрелец быстро сложил листок, пряча его от Альбины. Еще раз осмотрел пустой скоросшиватель и бросил его под ноги. Такой наглости он не ожидал.

Альбина заметила, как изменился муж, и ей стало не по себе. Советник думал теперь только об одном: надо срочно найти Орловского, поручить ему заботу о жене и бежать спасать полковника Бурого. Если, конечно, еще не поздно.

— Что там такое, Костя? — Альбина сделала шаг к нему, ее голос слегка дрожал. — На тебе лица нет. Что это за папка?

— Пустяки, старые архивные дела, — Стрелец постарался, чтобы его голос звучал максимально буднично, но фальшь все равно промелькнула. Он мягко, но настойчиво взял жену за плечи и заглянул ей в глаза. — Слушай меня внимательно. Мне нужно будет отлучиться. Буквально на пару минут. Сейчас я провожу тебя к Орловскому, и ты будешь ждать меня, не отходя от него ни на шаг.

— Сейчас? Отлучиться? Но тот человек… Он ведь угрожал тебе… нам… Костя, мне страшно.

— Милая, все будет хорошо. Мне только нужно проверить одно… предположение, и мы сразу поедем домой. Обещаю. И вообще, забудь о нем, — настойчиво попросил он.

— Как же, забудешь такого! — возмутилась Альбина. — Да по его глазам видно: ему человека убить — что стакан воды выпить!

— У страха глаза велики! — заметил советник, подумав о том, что его жена недалека от истины. — Милая, не стоит паниковать, через пару часов мы уже будем сидеть за столом в Панкове и пить шампанское.

В последнем, правда, советник сильно сомневался. Но сейчас он больше всего на свете хотел успокоить супругу.

Они быстро шли по гулким коридорам Дома офицеров, направляясь к фойе. Стрелец крепко держал Альбину под руку, но она чувствовала, что муж напряжен не меньше ее. Чем ближе они подходили, тем громче становился гул радостной толпы.

Праздничное настроение, царившее там, неприятно диссонировало с ощущениями Басовых. В атмосфере всеобщей радости и возбуждения они почувствовали себя чужими.

Советник методично сканировал зал, высматривая в толпе майора Орловского. Тот, сверкая своей неподражаемой улыбкой, стоял в компании нескольких высокопоставленных гостей. Мужчины что-то шумно и весело обсуждали. По его расслабленному виду никак нельзя было предположить, что чекист находится на службе.

Стрелец уверенно рассекал толпу, увлекая Альбину за собой. Орловский, заметив приближающегося советника и его супругу, приветливо поднял руку, приглашая их в свою компанию. Рядом с ним стояли двое старших офицеров штаба с женами.

— А, Константин, Альбина! Ну наконец-то, — майор сделал широкий шаг навстречу. — А мы вас уже заждались. Господа, позвольте представить: наш политический советник из Бонна Константин Иванович Басов и его прекрасная супруга Альбина Арсеньевна.

Орловский быстро представил своих собеседников — полковников из тылового управления и их важных жен. Альбина вежливо, хотя и через силу, улыбнулась, стараясь поддержать светский тон, но ее пальцы все еще мелко подрагивали. Это не осталось незаметным для опытного майора.

— Извините, товарищи, но я украду у вас товарища Орловского буквально на пару минут, — галантно улыбнулся компании советник и мягко увлек майора за ближайшую мраморную колонну, стараясь найти место подальше от чужих ушей.

Но даже и после того, как они оказались вне зоны слышимости, улыбка не сошла с лица комитетчика, только глаза хищно сузились.

— Что стряслось? — тихо, одними губами спросил Орловский, глядя на Стрельца. — Положа руку на сердце, на вас обоих лица нет.

— Федор, слушай меня внимательно! — советник постарался быть как можно более кратким. — Нам повезло познакомиться с Греком.

— Черт! — не сдержался Орловский.

— Именно. Он представился как Гомер Василий Васильевич.

— Кто? — хохотнул майор. — Интересно — это фамилия или еще один псевдоним?

— Ладно, я и сам не смог сдержаться, — улыбнулся советник. — Шутки в сторону, действительно Гомер Василий Васильевич. Пока не проверишь, не узнаешь. Но я сомневаюсь, что это его настоящее имя. Не может быть, чтобы они здесь совсем советской власти не боялись.

— Угрожал?

— Угрожал, — кивнул головой советник.

— Судя по тому, что этот гад нашел вас, тебе удалось переговорить с Бурым, — заметил Орловский.

— Да, удалось, но боюсь, что я был последним, кому это удалось…

На лице Орловского проскользнуло недоумение. Майор внутренне подобрался.

— У тебя есть основания полагать, что его уже убрали? Так быстро? Без подготовки? — не поверил Орловский.

Стрелец вытащил из кармана листок, найденный им в папке, которую Гомер бесцеремонно всучил Альбине.

— Федор, все эти люди стали жертвами несчастных случаев на протяжении последних трех лет. И никто… ничего… нигде… Похоронили и забыли. Почти такой же, только из семи фамилий, мне дал Бурый.

— Погоди, Гомер тебе сам всучил тебе расширенный список? Для чего?

— Ну знаешь, об этом мы подумаем позже. А пока я хотел бы проверить Бурого. Нужно его вытаскивать, пока не поздно.

— А если это он доложил о твоем визите? Ты об этом не подумал? — майор Орловский предупреждающе посмотрел на советника. — Тогда — это ловушка.

— И все же, я должен попробовать. Прошу тебя, присмотри за Альбиной. Не оставляй ее одну ни на секунду. Ты понял меня?

— Постой. Есть у меня одна идея. Поболтай пока с вояками. Пять минут все равно погоды не сделают.

Альбина блистала в компании военных и их жен. Собеседники расспрашивали ее о жизни в Бонне, о дипломатических приемах, о знаменитостях, с которыми ей удалось познакомиться. Когда она поделилась фактом знакомства с Беккенбауэром и даже призналась, что у нее есть автограф и совместное фото, сердца полковников окончательно растаяли.

— Неужели он действительно такой простой человек? — сомневался грузный лысоватый дядька.

— Абсолютно. Франц очень спокойный и открытый, действительно любит и ценит своих болельщиков. А уж как он был счастлив, когда ему организовали встречу с Леонидом Ильичом…

— Ах, Альбина Арсеньевна, завидую вам, — мечтательно заметила строгая дама с начесом. — В таких кругах вертитесь.

— Ну что вы, — скромно ответила жена советника, — в этом нет моей личной заслуги. Все по долгу службы супруга.

— Ах, а вот и ваш супруг, — прощебетала дама. — Товарищ Басов, а где вы потеряли майора Орловского?

— Он просил передать свои извинения, вернется через пару минут, — советник выразительно посмотрел на часы.

Ему вся эта светская болтовня была сейчас совсем некстати.

— А-а, советник Басов! — прогудел незнакомый голос. — Какая неожиданная встреча в столь знаменательный день!

Толпа расступилась, и перед Стрельцом показался властный сухопарый мужчина в генеральской форме. Парадный мундир украшали сверкающие золотые погоны и целое созвездие орденов. В руке он держал красивую антикварную трость.

Чуть позади него шла знаменитая балерина, чье имя когда-то гремело на подмостках Большого. Казалось, годы над ней не властны. Изысканное черное платье в пол со сложным воротником, полностью закрывавшим шею, делало ее похожей на хрупкую лиану. Две огромные каплеобразные жемчужины в ушах дополняли совершенный образ. На лице красавицы застыло высокомерное выражение. Было видно, что она не чувствует себя в этом месте своей, да и место ей не соответствует. Альбина посмотрела на генеральшу с веселой улыбкой и представила ее в синем халате школьной технички с ведром воды и шваброй на перевес и едва не расхохоталась в голос.

— Не имею чести знать, — ответил советник, догадываясь, правда, кто перед ним.

— Что же позвольте представиться, генерал-майор Дятлов Петр Вацлавович. Моя жена — Катерина Рувимская. Думаю, в представлении ее таланта вы не нуждаетесь.

Рувимская величественно кивнула. Стрелец внутренне чертыхнулся. Появление Дятлова в этот момент было совсем не в дугу. Игнорировать офицера такого ранга в принципе не стоило, а игнорировать Дятлова было опасно. Советник, не стесняясь, рассматривал лицо противника. Он был вынужден признать, что Петр Вацлавович фигура в высшей степени необычная. Просматривалось в нем что-то мефистофельское. Энергия власти и грозной силы создавала вокруг него особую ауру. Возникало впечатление, что окружающие преклоняются и боятся его. А ведь Дятлов был даже не в первой тройке руководителей ГСВГ.

— Приятно познакомиться, — как ни в чем ни бывало ответил дипломат. — Прекрасный вечер, не правда ли?

— Прекрасный? Да это исторический день, Константин Иванович! — Дятлов сложно постучал тростью об пол. — Говорят, этот праздник — целиком ваша заслуга. В противном случае у звезды советской космонавтики и времени бы не нашлось для защитников родины…

— Ну что вы, Петр Вацлавович, вы преувеличиваете мои скромные заслуги. Наслышан и восхищен вашим творчеством, Екатерина… — Стрелец слегка наклонил голову, лихорадочно соображая, как поскорее завершить этот разговор.

— Екатерина Наумовна, — глубоким грудным голосом ответила генеральша.

— Екатерина Наумовна, — зачем-то повторил Стрелец.

Наблюдавшая за этой сценой Альбина подумала о том, что балерина насколько хороша, настолько глупа. И опасна. Эта женщина показалась ей воплощением абсолютного эгоизма.

— А что же вы, Константин Иванович, не познакомите нас со своей супругой? Забыли, что вы здесь не один? — язвительно произнесла Рувимская.

— Простите. Альбина Арсеньевна Басова, — произнес Стрелец. Помолчал мгновение, а затем добавил, акцентируя внимание на последней фразе. — Политическая советница.

— Екатерина Наумовна, — голос Альбины лился как мед, — будете в Бонне, непременно дайте знать, я с удовольствием покажу вам наши достопримечательности.

Про себя Альбина понадеялась, что эту воблу дальше берлинской стены никто не пустит. Она тоже умела плеваться ядом.

Орловский внимательно наблюдал за тем, как генерал Дятлов взял Стрельца в оборот. Советник держал удар безупречно, сохраняя на лице маску вежливого внимания, но это не могло продолжаться бесконечно. Каждая минута, которую он проводил в компании генерала и его царственной супруги-балерины, приближала катастрофу. Время, отпущенное полковнику Бурому, стремительно истекало. Если уже не истекло.

Альбина заметила чекиста.

— Простите, — обратилась она к собеседникам, вертя в руках элегантную французскую пудреницу, — я покину вас на пару минут.

Она направилась в сторону туалетов, где ее поджидал Орловский.

— Передайте мужу, что я сам проверю Бурого, ждите меня оба здесь, — шепнул он ей на ухо. — Именно здесь, среди людей, чтобы все видели, что вы делаете.

— Федор Юльевич… — Альбина хотела что-то уточнить или возразить, но Орловский уже растворился в толпе.

В интендантский флигель майор Орловский отправился не один. Компанию ему составил специальный корреспондент ТАСС Саня Власов. Этот огромный и шумный человек с роскошной черной бородой и абсолютно лысым черепом был желанным гостем модных московских компаний, слыл великолепным рассказчиком и имел репутацию надежного друга. Александр Григорьевич Власов был капитаном госбезопасности. И хотя сферы их интересов раньше не пересекались, Орловский знал это наверняка.

Впереди показалось двухэтажное строение, в котором размещались тыловики. Старая немецкая постройка с узкими окнами казалась совершенно пустынной. Свет не горел даже в коридорах.

Когда они приблизились к крыльцу, Орловский внезапно замер. Внутренний голос, то самое шестое чувство, которое не раз спасало его, кричало об опасности. Вокруг строения стояла мертвая, неестественная тишина. После шума офицерского Дома культуры ему показалось, что он попал в вакуум. Даже Саня Власов притих. Несмотря на свои внушительные габариты, журналист умел передвигаться едва слышно, а тут и вовсе перестал касаться земли.

«Ты параноик, Федор, — мысленно укорил себя Орловский, пытаясь отогнать мерзкое предчувствие. — Здесь закрытый гарнизон. Полно народу. Никто не станет убирать Бурого на глазах конторы. Побоятся расследования, которое им совершенно без надобности. Серьезно? Ты сам себе веришь?»

Майор проигнорировал предупреждение собственного подсознания и сделал шаг вперед, наступая на каменную ступеньку крыльца. Власов шел следом за ним. Единственным его оружием была модная фотокамера и кулаки. Последние, правда, выглядели более чем внушительно.

— Смотри, Федор Юльевич, если что, с тебя новая камера, — пошутил Власов, чтобы хоть немного разрядить атмосферу.

Тишина действовала не только на Орловского. Они поднялись по ступенькам, Федор толкнул входную дверь. Внутри пахло сухой штукатуркой, старыми бумагами и мастикой для пола.

— Пахнет мертвечиной, — едва слышно прошептал Власов, втягивая носом воздух.

— Тебе кажется. Пошли дальше, — сухо ответил Орловский, хотя его собственное сердце было согласно с журналистом.

Они подошли к кабинету Бурого. Дверь была приоткрыта.

— Пахнет мертвечиной, — повторил Власов. Он приготовил фотоаппарат для съемки.

Орловский кончиком ботинка поддел дверь. Он был готов к любому развитию событий, но внутренне склонялся к тому, что действительно «пахло мертвечиной».

Полковник Бурый сидел в своем рабочем кресле, откинувшись на спинку. Его голова была неестественно запрокинута назад, а на правой стороне черепа, прямо над виском, чернело рваное отверстие, окруженное запекшейся, почти черной кровью. В широко открытых глазах полковника отражалась вечность. Смердело порохом.

Власов начал фотографировать. Орловский был уверен, что капитан — настоящий профессионал и не упустит ни одной детали.

Федор приблизился к столу, приложил два пальца к сонной артерии Бурого, хотя и без того было ясно, что полковник мертв. Они опоздали всего на пару минут. Тело было еще совсем теплым.

— Вот тебе и «тринадцатый», — пробормотал себе под нос Орловский.

— Что ты сказал? — уточнил коллега.

— Неважно, — ответил майор. — Важно другое. Я не вижу пистолета.

— Выходит, мы их спугнули, — заметил Власов, продолжая щелкать фотоаппаратом. — А все могло бы сойти за банальное самоубийство.

— Может, еще и сойдет, — обронил Орловский.

Власов не стал задавать лишних вопросов. Это было не его расследование. Он делал то, что был должен — фотографировал.

Орловский был уверен, что в одном из соседних кабинетов притаился убийца. И когда они уйдут, он закончит инсценировку. Можно было, конечно, сделать попытку захватить злодея, но это не имело никакого смысла. Комитетчик знал: если они наделают шума, то из гарнизона выедут в компании с Бурым.

Стрельцу показалось, что генерал Дятлов намеренно затягивает разговор с ними. Словно ждет какой-то отмашки. Беседа становилась бессмысленной, неинтересной и утомительной, превращаясь в пустопорожнюю болтовню. Петр Вацлавович то и дело поглядывал на массивный генеральский хронометр.

«Чего же ты ждешь, коварный змей?» — Стрелец снова и снова задавался этим вопросом. Он видел, что напряжение нарастало и у генерала. Неизвестно, сколько вся эта светская болтовня могла продолжаться, но появление адъютанта изменило все. Как Стрелец ни старался, но разобрать, что офицер вполголоса наговорил своему грозному командиру, так и не смог. Дятлов побледнел, кулаки его сжались. Другой реакции советник не заметил.

— Товарищи, вынужден с вами попрощаться, служба, знаете ли, — резко заявил он. — Альбина Арсеньевна, Константин Иванович, мы с супругой всегда рады вас видеть в ГСВГ.

Рувимская лишь кивнула головой. Альбина решила, что не стоит разбираться в том, какой смысл крылся за этим величественным жестом, поскольку он, скорее всего, ничего не значил. Театр есть театр.

Стрелец заметил Орловского в компании симпатичного бородача. На душе потеплело. Федор Юльевич улыбался так широко и искренне, будто пару минут назад не он обнаружил тело Бурого.

— Константин, пора сматывать удочки и по возможности поскорее, — прошептал Орловский. — Нам не хватило пары минут. Мне очень жаль.

Незаметно, так, чтобы не видел даже советник, Орловский протянул Альбине кассету с отснятой пленкой. Она как ни в чем не бывало засунула ее в косметичку.

Высокий Саня Власов зычно подгонял коллег и разгонял зрителей:

— Товарищи, проявим уважение, до Берлина дорога неблизкая, а Валентине Владимировне сегодня еще выступать в Союзе немецкой молодежи. Так что прошу всех на выход. Пресс-автобус уже ждет вас, осталось только занять места. Давайте, товарищи, поторапливайтесь!

Дипломат смотрел на журналиста и представлял его в роли кинематографичного массовика-затейника где-нибудь в Сочи. Отличный получился бы зазывала.

В салоне автобуса, покидавшего территорию главного советского военного городка за рубежом, царило оживление. И хотя встреча с Терешковой уже давно закончилась, журналисты все еще находились под впечатлением, они делились наблюдениями, фантазировали по поводу будущего космонавтики и мечтали о том, что когда-нибудь одному из них удастся самому снять нашу планету прямо оттуда.

Следом за ними, мягко шурша шинами по асфальту, шла представительская правительственная «Чайка», в которой находилась Валентина Терешкова.

Отъехав от КПП всего на полкилометра, майор Орловский приказал остановить кортеж. Басовы вышли из автобуса и пересели к Терешковой. Рядом с Валентиной Владимировной они были неприкосновенны. Во всяком случае, Орловский на это надеялся.

Майор вернулся назад. Власов, расположившийся на заднем сидении со всеми удобствами, лишь обменялся с Орловским понимающим взглядом. С этого момента игра шла по правилам врага.

Автобус снова тронулся в сторону Берлина. Но проехать им удалось еще от силы пару километров. Впереди, прямо посреди дороги, стоял военный УАЗ. Вооруженный патруль расположился рядом. Старший лейтенант в полевом обмундировании военной комендатуры решительно вскинул руку, приказывая водителю остановиться. Шофер нажал на тормоза, «Икарус» плавно съехал на обочину. УАЗик стоже посторонился, пропуская правительственную «Чайку».

Дверь с шипением открылась, и старлей поднялся на подножку. Он бегло обвел взглядом притихший салон, на долю секунды задержавшись на приметной фигуре бородатого Сани Власова, и сухо произнес:

— Товарищи журналисты, комендантский патруль гарнизона Вюнсдорф. Поступила ориентировка. По оперативным данным, во время съемок одному из вас случайно попали в кадр секретные элементы фортификационных сооружений особого сектора.

По салону пронесся возмущенный гул. Кто-то из московских репортеров попытался качать права, ссылаясь на аккредитацию ТАСС и АПН, но офицер даже не повернул головы.

— Да мы сами еще не видели, что нам в кадр попало, — возмутился Власов, — а вы уже уверены?

— Действительно, что за чушь вы тут несете?

— Коллеги, это какой-то розыгрыш, — тоненьким голосом произнесла Марина Дулина из «Комсомолки». — Вот уж не думала, что гарнизонный Дом офицеров имеет отношение к фортификационным сооружениям… Как вы их там назвали, товарищ офицер?

— Товарищи, спорить бесполезно. Я выполняю приказ начальника гарнизона, — старший лейтенант был непреклонен, а два автоматчика за его спиной синхронно переступили с ноги на ногу. — Во избежание утечки информации, патруль обязан изъять все отснятые фото- и кинопленки. Без исключения. Сдаем добровольно, товарищи, не задерживаем движение.

Орловский прекрасно понимал, что патруль отправили совсем за другим. Они искали ту самую пленку, которую Саня Власов отщелкал в темном кабинете интендантского флигеля, где откинувшись на спинку кресла лежало тело полковника Бурого.

— Товарищ лейтенант, — Власов поднялся со своего места, — а как же наше задание? Партия отправила нас в Германскую Демократическую Республику, чтобы мы отчитались перед советским народом об участии нашей страны во Всемирном фестивале молодежи и студентов. На этой пленке, — он потряс кассетой, — моя работа за два дня. Вы хотите, чтобы я по вашей вине всю оставшуюся жизнь уголь в кочегарке перекидывал или дворы мел?

Трудно было переоценить гвалт, который поднялся в салоне. Возмущению акул пера не было конца и края. В конце концов доведенный до крайности лейтенант достал из кобуры пистолет и заорал, направив его вверх:

— Стрелять буду, если не заткнетесь! — гавкнул он так, что затряслись окна. — У вас своя работа, а у меня — своя!

Процедура отъема фотоматериалов и заполнения подписок о неразглашении заняла более двух часов.

От автора: следующая глава будет опубликована через сутки 25 августа в 00:00. Спасибо за понимание.

РАЗБОР ПОЛЕТОВ

Советский Генсек принимал председателя КГБ на своей даче в Заречье-6. Леонид Ильич едва сдерживал ярость. Масштаб заговора, случайно вскрывшегося после угона истребителя, ошеломлял. Действовать нужно было немедленно, пока внутренний враг не успел среагировать. В следующий раз такого жизнелюбивого исполнителя, как техник Гордеев, может не оказаться.

— Присаживайся, Юрий Владимирович, в ногах правды нет, — Брежнев грузно опустился в глубокое кожаное кресло и потянулся к портсигару, но вовремя вспомнил про запрет врачей и раздраженно оттолкнул его в сторону. — Рассказывай, что там наворотили. Как под самым твоим носом вызрела эта мерзость?

Председатель КГБ аккуратно поправил очки в роговой оправе и занял место напротив. Даже его обычно непроницаемое лицо в этот день не было бесстрастным. Информация, которую он персонально получил из Бонна, переворачивала все с ног на голову.

— Что же это такое делается, Юра? Войны им снова захотелось? — Брежнев распалялся все больше и больше. — Люди только жить начали! Так в этот раз в окопах долго сидеть не придется… Шарахнем друг друга ядеркой, и поминай как звали. Этого они хотят? Весь народ, партия поддержали Программу мира, а им все гонки на ракетах подавай! Когда ж они поймут, что надо и о трудящихся подумать!

Андропов выждал короткую паузу, давая Генсеку остыть, и лишь затем заговорил. Его голос на контрасте с эмоциональной речью Брежнева прозвучал подчеркнуто спокойно:

— Леонид Ильич, устремления заговорщиков выходят далеко за рамки усиления роли армии, сегодня я могу уже с полной уверенностью сказать, что они хотят сломать систему.

Брежнев замер. Рука, до этого нервно постукивавшая по подлокотнику, остановилась. В кабинете установилась неприятная тишина. Слышно было только, как в углу мерно и равнодушно тикают напольные часы. Брежнев медленно перевел взгляд с замершей руки на Андропова.

— Значит, говоришь, мятеж готовят, систему решили сломать? — заметил Генсек, который хорошо помнил, как смещали Хрущева. — Замахнулись, значит, на святое — на партию? На советскую власть? Кто из наших их поддерживает?

Брежнев рассвирепел. В сердцах махнув рукой, Леонид Ильич все-таки нарушил запрет и закурил.

— Думать, Юра, помогает, — как обычно, слегка в нос произнес он. — Они что же там решили, если я Программу мира подписываю, так слаб стал? Только сильный смотрит на перспективу, зрение слабого ограничено тем, что лежит под ногами. Кто эти смертники? Фамилии!

Андропов неторопливо открыл папку, но не стал читать с листа. Он помнил каждую. Когда прозвучала фамилия Дятлова, Брежнев перебил председателя.

— Так, ты говоришь, генерал Дятлов — один из основных закоперщиков? Как же, помню, — Генсек прикурил новую сигарету, напрочь позабыв о запретах. — Петр Вацлавович. Жена у него еще из балетных. Красивая женщина… Не думал, что он до такого докатится. Не думал! А выше кто?

— Выясняем, — негромко ответил Андропов.

— Что-то медленно вы шевелитесь. Если бы не громыкинские, так и вовсе могли просмотреть, что под носом делается, — недовольно проворчал Брежнев.

— Советник Басов работал в тесном контакте с резидентурой, Леонид Ильич…

— Что, Юра, «Леонид Ильич»? — махнул рукой Брежнев. — Я уже шестьдесят семь лет Леонид Ильич. Мазил гоняете, писак шерстите, а настоящий заговор просмотрели! — Генсек поднял голову и жестко посмотрел на председателя КГБ. — Ты же понимаешь, что всю эту плесень надо удалить быстро и по-тихому, пока дерьмо не выплыло наружу! Немцы будут молчать до последнего, спасибо канцлеру и Истомину. Но и они не всесильны. У них там, знаешь ли, пресса, черт бы ее побрал.

— Леонид Ильич, достигнута договоренность: перебежчик получает убежище и новую биографию взамен на полную информационную тишину, — уверенно ответил Андропов. — Немецкие коллеги засунут его так далеко, что ни один журналюга не догадается.

— Ну а угонщик этот… как его?

— Гордеев. Лейтенант Гордеев.

— Он до конца понимает, какая ответственность на нем лежит? — засомневался Брежнев.

— Парень хоть и простой, да и годочков ему совсем ничего, но оказался умнее генералов, — признался Андропов. — Когда он машину на лес уводил, хотел только одного — выжить и не потянуть за собой гражданских.

— А некоторые… товарищи, чтоб им пусто было, считают наш народ незрелым, — язвительно заметил Леонид Ильич. — А мы тогда кто? Из какого народа вылезли?

Брежнев тяжело вздохнул. В минуты особых раздумий Леонид Ильич подумывал об отставке, надеясь, что судьба еще подарит ему несколько лет жизни, не связанной с выполнением долга перед страной. Он даже изредка мечтал о тихой пенсионерской жизни вдали от кремлевских интриг и интриганов. Но эти несмелые фантазии быстро разбивались о бетонную стену реальности. Генсек по природе своей был человеком ответственным и позволить себе отдыхать, пока существовала угроза новой войны, он просто не мог. Кроме того, Леонид Ильич прекрасно знал: система устроена так, что, достигнув определенных высот, с них уходят только вперед ногами.

Андропов был благодарен Леониду Ильичу за то, что тот не стал поднимать вопрос о качестве комитетского коллектива в Карлсхорсте. Аппарат Уполномоченного КГБ в ГДР являлся самой мощной, элитной и многочисленной зарубежной структурой Комитета — на территории республики постоянно действовало около двух с половиной тысяч кадровых советских оперативников. Без преувеличения, это ведомство само по себе претендовало на статус отдельной спецслужбы. Сердцем этой шпионской империи оставался административный комплекс в берлинском районе Карлсхорст. Там имелась даже собственная внутренняя тюрьма.

Именно из Карлсхорста координировалась разведывательная деятельность в Западной Европе. Здесь же располагалась и мощная контрразведка. Каждый советский гражданин на территории ГДР находился под двойным колпаком: за ним присматривали и комитетчики, и Штази. Андропову еще предстояло выяснить, как так получилось, что под самым носом у этой мощнейшей и отлаженной машины вызрел и осуществился заговор. Ведь только угон советского истребителя на Запад привлек внимание к злодеям.

Перед председателем стояла жесткая дилемма: накрыть всех известных участников запланированного путча или сначала проследить всю цепочку до политического верха. От ответа на этот вопрос зависел выбор оперативной тактики.

— Леонид Ильич, имеется нюанс, — Юрий Владимирович неторопливо снял очки и принялся протирать их носовым платком в клеточку, глядя не на Генсека, а куда-то в сторону окна. — У нас все готово, чтобы изолировать банду прямо сейчас. Но тогда голова останется на свободе.

Брежнев с пониманием посмотрел на председателя КГБ. Он видел, что тот хотел разделить ответственность.

— Если мы произведем аресты немедленно, останется только надеяться на то, что кто-то из исполнителей сдаст инициаторов. А если их имена неизвестны даже Дятлову? — убедительно продолжал Андропов, водрузив очки обратно на переносицу. — Да и потом, те, кто стоит выше, мгновенно поймут, что произошло. И вычислить их станет невозможно.

— И что ты предлагаешь?

— Я предлагаю другую тактику: взять их под тотальное наблюдение, посмотреть, что будут делать, к кому побегут.

Брежнев нахмурился, его густые брови почти сошлись у переносицы. Он поднялся, подошел к окну и замер, глядя на темные силуэты подмосковных сосен.

— А если не побегут, Юра?

Андропов и сам испытывал некоторые сомнения, поэтому и решил посоветоваться с Генсеком. Особую сложность представляло то обстоятельство, что большинство из известных ему реваншистов находилось в ГСВГ. А это было то еще государство в государстве, куда даже его парням доступ был ограничен.

Брежнев медленно повернулся от окна. Тень от тяжелой портьеры перерезала его лицо пополам. Он слишком хорошо знал, что такое ГСВГ — без малого полмиллиона солдат, тысячи танков и генералы, привыкшие чувствовать себя хозяевами на немецкой земле.

— ГСВГ, говоришь… — тихо произнес Леонид Ильич. — Это аргумент. В политику решили поиграть? Подумали, раз они за границей, так до них рука ЦК не дотянется?

Генсек подошел к столу и уперся в него кулаками.

— Значит так, Юрий Владимирович. Мы не станем играть с ними в кошки-мышки. В ГСВГ собрана главная ударная сила. Если командующие дислоцированных там частей дрогнут или, не дай Бог, поддержат Дятлова — у нас под боком начнется не путч, а третья мировая. Медлить не будем. Твой план с «тотальным наблюдением» в Москве оставляем — всех под бдительное око, без исключения. Но по Германии работаем на опережение.

Тяжелая входная дверь брежневской дачи «Заречье-6» бесшумно закрылась за спиной председателя КГБ. Ночной воздух Подмосковья приятно холодил лицо. Напряжение, вызванное непростым разговором, постепенно отступало. Андропов стремительно спустился по ступеням к ожидавший его на дорожке черной «Чайке». Охранник вытянулся в струнку и заученным движением услужливо распахнул заднюю дверь.

Лимузин медленно тронулся, шурша шинами по гравию. Как только силуэт правительственной дачи растаял в темноте, Юрий Владимирович откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. В голове, словно на магнитофонной ленте, прокручивался каждый нюанс последнего разговора с Генсеком.

Больше всего Андропова поразил сам Брежнев. Председатель КГБ ехал в Заречье с тяжелым сердцем. Он реально оценивал, насколько сильно недоработали его подчиненные из Карлсхорста, и не снимал с себя вины за произошедшее. Юрию Владимировичу, наверное, впервые было стыдно за вверенное ему ведомство. Он снова и снова задавался вопросом: как могло случиться, что самая подготовленная, щедро финансируемая и технически обеспеченная структура Комитета оказалась абсолютно слепа?

Но Леонид Ильич! В критическую минуту, когда под угрозой оказался не просто партийный пост, а вся созданная им система и хрупкий мир на континенте, этот немолодой уже человек мгновенно преобразился. Он не стал цепляться за второстепенные детали, искать виновных и требовать крови, а сумел сразу оценить масштаб угрозы во всем ее многообразии и выработать простой, понятный план спасения страны.

Приказ Генсека сработать в Германии на опережение был абсолютно верен, но дьявол крылся в деталях исполнения. Контрразведчики из Третьего главного управления КГБ, конечно, сидели в каждом полку ГСВГ, но они были оторваны от Москвы и ежедневно варились в специфической армейской среде. Хватит ли у ведомства ресурса? И не заблокируют ли армейские все каналы связи Особых отделов?

Андропов понимал: Брежнев дал ему карт-бланш и шанс исправить берлинский прокол, но этот кредит доверия не бесконечен. Если схема даст сбой — система сломает его самого. И сломает безжалостно. «А что, если мы поступим иначе?» — подумал Андропов, и сомнения окончательно покинули его.

Когда за Андроповым закрылась дверь, в кабинете правительственной дачи «Заречье-6» снова воцарилась тишина. Леонид Ильич не двинулся с места. Он так и остался стоять у массивного дубового стола, уперевшись в столешницу кулаками, тяжело и прерывисто дыша.

Прошедший разговор отнял у него слишком много сил. В его возрасте и с его букетом заболеваний такие эмоциональные качели — от холодной ярости до прагматичного расчета — бесследно не проходили. Сердце глухо и неровно стучало в груди, отдаваясь неприятным шумом в ушах.

Генсек медленно опустился в кресло и посмотрел на хрустальную пепельницу, где все еще дымился сигаретный окурок. Он нарушил запрет медиков. В очередной раз. Но в этот вечер плевать он хотел на врачей, на их таблетки и на их строгие консилиумы. На кону стоял мир. На кону стояло все, что они строили долгие годы. Вся эта красота, которой он привык любоваться из окна.

«Юра, Юра… — с досадой подумал Брежнев, прикрыв глаза. — Просмотрел-таки. Такую махину подмял под себя, вся планета трепещет, а у себя под носом, на передовом рубеже змею проглядел».

Леонид Ильич был уже немолод, но это не значило, что он был глуп, как его все чаще пытались выставить в анекдотах. Он прекрасно видел, как изменилось лицо Андропова, когда зашла речь о ГСВГ. Председатель КГБ испугался. Впервые на памяти Брежнева этот хладнокровный, рафинированный интеллектуал в роговых очках выказал искреннюю, человеческую растерянность.

Армия всегда была для Комитета полузапретной зоной, священной коровой, к которой на кривой козе не подъедешь. А ГСВГ — и вовсе отдельной планетой со своими законами. Вот и доигрались, не заметили, как начал формироваться новый политический центр. Неконституционный политический центр!

Генсек устало уставился на плотные портьеры. Мысли его невольно вернулись к генералу Дятлову. Петр Вацлавович… Ну надо же! Ведь Брежнев помнил его еще молодым, исполнительным полковником, лично продвигал по службе. А теперь этот орденоносец решил поиграть в Бонапарта.

«Войны им захотелось. Порядка им мало, — горько усмехнулся про себя Леонид Ильич. — Забыли, как сами в окопах гнили и вшей кормили, как боевых товарищей хоронили, как отступали почти до самой Москвы. Ракеты им народ дал, так они думают, что теперь все можно? А если на той стороне встрепенутся такие же авантюристы?»

Брежнев почувствовал свинцовую усталость. На мгновение дал слабину, представив себя за простыми обывательскими удовольствиями. Невозможно!

Уйти сейчас — значило отдать Советский Союз на растерзание фанатикам войны. Брежнев обреченно вздохнул, протянул руку к настольной лампе, нажал на выключатель. Кабинет погрузился в глубокий ночной полумрак.

В небольшом, наглухо зашторенном кабинете пахло застоявшимся табачным дымом и остывшим кофе. На массивном деревянном столе выстроились две чистые чашки, кофейник и пепельница, доверху забитая окурками, рядом лежала стопка фотоснимков.

Советский резидент в Бонне, полковник КГБ Игорь Прокопьевич Кузнецов, устало потер воспаленные от бессонницы глаза и откинулся на спинку кресла. Напротив него расположился политический советник Константин Иванович Басов — человек, чье настойчивое желание разобраться в истории с угоном советского истребителя дало весьма неожиданный побочный результат.

— Ну, Костя, и заставил же ты меня поволноваться, — грозным голосом произнес полковник. — Тебе удалось пройти по самому краю, да еще и Альбину подверг риску. В который уже раз смотрю на тебя, Басов, и вижу: не ту ты себе профессию выбрал, не ту!

— Но ведь удалось же, — рассмеялся Стрелец. — Да и результат того стоил. Уж в этом-то ты точно не сомневаешься.

— Это с какой стороны посмотреть, — Игорь Прокопьевич живо представил, как выглядели лица его московского начальства, когда на Лубянке узнали о заговоре.

— Я правильно расшифровал твои мысли? — советник находился в превосходном расположении духа.

Кузнецов в принципе понимал друга. То, что тот сделал для страны, было достойно самых высоких правительственных наград.

— Если ты о том, что контору оставили с носом, то — да, — невесело ответил полковник. — Шутки шутками, но не заметить заговор такого масштаба — это надо было постараться.

— Ну, тут уж пусть ваши теперь разбираются у себя во внутренних органах, — снова пошутил Стрелец. — Бурого жаль.

— Бурый сам виноват. Это ж надо было быть таким кретином, чтобы доложить о твоем визите!

Игорь Прокопьевич был вдвойне зол на незадачливого тыловика. Он обещал его сестре присмотреть за братом, помочь вытащить его из переделки, в которую тот попал по глупости, а вышло так, что сам стал невольным виновником его гибели. От этого на душе скребли кошки. И хотя вины Кузнецова в том, что глупость победила, не было никакой, перед Анной Никаноровной ему было неловко. Теперь эта не избалованная судьбой женщина осталась одна на всем белом свете. Сможет ли она с этим справиться и как — он не знал.

— Зачем? — продолжал задавать вопросы советник. — Сначала он дал мне список жертв подозрительных несчастных случаев, а потом пошел и донес на самого себя? Абсурд!

— Судьба, — едва слышно ответил полковник.

— А если мы ошибаемся, и за ним просто следили?

— А как же тогда быть с расширенным списком, который товарищ Гомер всучил Альбине? Не получается, — заметил Кузнецов. — Если бы его допрашивали с пристрастием, ликвидатор угрохал бы его раньше. А его убивали почти что на глазах Орловского. Майор уверен, что когда он нашел тело, убийца прятался совсем рядом.

— Выходит, что так, — вынужден был согласиться Стрелец, — просто не хочется признавать, что человек погиб по собственной глупости.

— Ну знаешь, таких, как он, к сожалению, больше, чем нам хотелось бы, — ответил Кузнецов.

— Невесело как-то выходит.

— Зато Василий Васильевич Гомер действительно существует.

— Серьезно? Это его настоящее имя?

— Настоящее… но не его, — ответил Кузнецов.

— То есть?

— Василий Васильевич Гомер — пенсионер из Адлера лет.

— И что этот мерзавец так и уйдет от ответственности? — взволнованно спросил советник.

Он отлично понимал, что этот липовый Гомер профессионал — и не станет впутывать в это дело личное, но чувствовать за спиной дыхание такого опасного человека не хотелось. Тем более, что они с Орловским все-таки обошли злодея. «Элегантно обошли», — подумал Стрелец и рассмеялся.

— Анекдот вспомнил? — поинтересовался резидент.

— Да нет, представил просто, финт с пленкой. — Мы с Альбиной уже были в Западном Берлине, а вояки все еще потрошили журналистов.

— Вообще-то, Костя, вам очень сильно повезло, — сурово произнес Кузнецов. — Весы судьбы могли качнуться совсем в другую сторону.

— Игорь, согласись, результат того стоил, — улыбнулся советник.

— Результат всегда стоит риска, Костя, но только тогда, когда ты остаешься жив, чтобы этот результат увидеть, — Кузнецов устало покрутил в пальцах сломанный карандаш. — Гомер ведь не просто наемник. Это штучный ликвидатор. Из тех, кого годами взращивают на случай тотальной войны. И то, что вы с Орловским оставили его с носом в Берлине, этот волк не забудет. Для него это личное оскорбление, как бы он ни прикрывался профессионализмом.

Стрелец помрачнел. Веселье от удачного «финта с пленкой» понемногу улетучивалось, уступая место трезвому рассудку.

— Ты думаешь, когда все закончится, он останется в Европе? — спросил дипломат, глядя на стопку фотографий.

— В ГДР ему делать больше нечего. Там сейчас идет такая чистка, не позавидуешь. Малейшего сомнения достаточно, и любая карьера под нож, независимо от званий, связей и крыш, — продолжал Кузнецов.

— Хотелось бы верить, — произнес Стрелец.

— Андропов прислал таких волкодавов, мышь не проскочит. Гордеев под надежным крылом БНД. Да он им и не нужен, только если ради мести. Но его сначала надо найти. В Москве тоже все под колпаком. Нет, Гомер залег на дно. Сменит паспорт, лицо, легенду. Благо, пенсионеров в Адлере хватает, — мрачно пошутил Кузнецов.

Полковник поднялся с кресла, подошел к сейфу в углу кабинета, открыл его и достал запечатанную бутылку армянского коньяка и два стакана с тяжелым дном.

— Ничего, что посуда для виски? — поинтересовался он у друга.

— Да ладно тебе, Игорь Прокопьевич, пока Серафима Павловна не видит, можем и из таких, — отшутился Стрелец.

Альбина с нетерпением ждала мужа. Она закончила смотреть новости, и то, что там показали, вызвало у нее шквал вопросов. Основные новостные каналы наперебой вещали об исчезновении с радаров ключевых игроков ГСВГ. Репортеры и политические обозреватели строили различные предположения о том, куда могли деваться облеченные могуществом генералы, но советская сторона отказывалась от каких-либо комментариев, ссылаясь на то, что немцы оперируют слухами и непроверенными фактами.

Единственная новость, которая не вызывала сомнений, — это репортаж о гибели генерал-майора Дятлова и его знаменитой жены Екатерины Рувимской. Кадры роковой автокатастрофы, в которой разбились супруги, произвели на Альбину сильное впечатление. Чуть больше суток назад она мило беседовала с этими людьми и даже мысленно подтрунивала над царственными манерами Рувимской. И вот их больше нет в списке живых. Альбина поймала себя на мысли, что даже и после смерти лицо Рувимской, запечатленное бездушной камерой, оставалось прекрасным.

Она услышала, как в замке повернулся ключ.

— Костя, ну наконец-то, — она обняла мужа. — Ты уже знаешь?

— Что?

— Дятлов погиб…

— Вот как⁈ — Стрелец не был удивлен.

Он ожидал чего-то подобного. Представить себе, что в Москве семидесятых состоится суд над высокопоставленными заговорщиками, он не мог при всем своем желании. Никакого мятежа не могло быть просто потому, что его не могло быть. Он с любовью посмотрел на жену. Все-таки ему досталась потрясающая женщина! Хотя, стоило признать, это была заслуга предыдущего хозяина его нового тела.

Дорогие читатели, спасибо вам за интерес к нашей истории. Продолжение «Дипломат. Игры компромиссов — 5» выйдет через неделю — 1 сентября в 00:00. А пока хочу развлечь вас своей фантазией на тему будущего, которое уже произошло — https://author.today/work/630656 — читайте, ставьте лайки, стимулируйте желание писать!

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.