Опись ущерба светилась даже сквозь крышку походного сундука, и командующий все больше подозревал, что делает она это назло. Днем янтарный отсвет худо-бедно терялся, зато ночами сочился из-под крышки ровной полосой, и часовые снаружи уже дважды справлялись, не надобно ли господину чего, раз господин жжет свечи до самого утра.

Господину было надобно ровно одно, чтобы проклятая бумага перестала существовать, но тут выходила заминка, жечь ее мастер отсоветовал лично, предупредив, что бумага прихватит с собой шатер, и проверять это на деле отчего-то совсем не тянуло.

Утро началось с обхода, и процесс этот с недавних пор напоминал прогулку по кладбищу собственного имущества. Солдаты которую ночь кутаются в плащи по самые носы прямо на земле, ставить палатки обратно не рискует ни один, а те, что уцелели, так и лежат свернутыми на телегах, чтобы в случае чего успеть убрать их с дороги.

Господские шатры перетащили на новое место в такой спешке, что оттяжки перекосило, и вся знатная сторона лагеря стоит теперь слегка набекрень. Хозяйство, которое он принимал по описи и с гордостью, за считанные дни превратилось в наглядное пособие по убыткам.

— Палаток походных сорок одна штука, господин. — Интендант шел следом с дощечкой и бубнил, сверяясь с записями. — Одежды запасной две подводы, ремней упряжных не счесть… Тут писано, сожрано подчистую, но я бы так в бумагу не вносил, звучит несолидно.

— А на что раньше подобное списывали? — на самом деле раньше потери такого имущества случались, но в других количествах, потому командующий на подобное внимания не обращал.

— На боевые действия, господин, — интендант поскреб дощечку ногтем. — Ну, или на распутицу.

— Распутицы не было… — вздохнул мужчина.

— В том и беда, господин, — вздохнул интендант. — Да и многовато больно, для распутицы-то.

Командующий забрал у него дощечку, пробежал глазами столбик и вернул. Добрая половина палаток, запасная одежда, и это не считая мелочи, которой набегает еще на страницу. Всё, что уничтожило сраное дерево, существует теперь только в памяти интенданта, а такое, как известно, к отчету не подошьешь.

За частоколом тем временем стучало и дымило, деревня гремит стройкой с самого рассвета, по стене катается вагонетка с баллистой, у дальней ямы мерно покачивается крона дерева-виновника всех бед. Командующий давно поймал себя на мысли, что с этой деревней что-то не так, а следом поймал и на второй, что слово «что-то» тут лишнее. Не так тут всё, от кирпичей до кустов, и чем дольше стоишь рядом, тем яснее это понимаешь.

Отчет при этом сам себя не напишет, а писать его придется, причем с таким полетом творческой мысли, какого устав от боевого командира не требует и, по правде говоря, не одобряет.

Официальный список потерь от наглого паренька он помнил уже наизусть, хотя перечитывать не собирался. Кирпичи там пересчитаны, причем расход начислен не только на раздавленные, насчитана еще и укладка разбросанных.

Человекодни еще эти…

И ведь чего там, по большому счету, этот кирпич. Ну подавили, ну бывает же. Солдату вообще не пристало выбирать, куда ступать сапогом, на то он и солдат, начни служивые смотреть под ноги, ходить строем станет некогда.

Но нет, на бумаге всё выглядит иначе, и возмещать, судя по всему, придется в полном объеме, который заявил мастер, заверена бумага так, что не подкопаешься. Раньше документы такого не умели, и служилось с ними не в пример спокойнее.

По-хорошему, и этот расход можно было бы пришить к остальным, обставив дело так, что творилось все во благо королевства, и кирпич топтали из лучших побуждений. А можно копнуть глубже, вдруг кирпич этот лепили с умыслом, нарочно, чтобы пошатнуть незыблемую власть короны?

Мысль командующему понравилась, подрывной кирпич звучит как шикарное начало доклада, за который либо повышают, либо вешают, и заранее не угадаешь, что именно. Такие доклады он приберегал на самый крайний случай.

Что написано на бумаге, всегда важнее того, что случилось на самом деле, эту науку командующий усвоил раньше, чем выучился ровно держать строй, и до сих пор она его не подводила. Только ситуация с некоторых пор поменялась. Потерь среди вверенных ему солдат нет, среди рыцарей тем более, тут не придерешься, да вот материальные потери тоже потери.

Солдат в столице считают вовсе не из человеколюбия, просто солдат стоит денег, выплаты по раненым и убитым, а следом утерянное снаряжение, и волнует это казну куда сильнее, чем жизнь и здоровье отдельно взятого бойца. Добрать новых не задача, обучение проходит быстро, если речь не о лучнике, лучник это годы, а копейщик это пара недель и луженая глотка десятника.

Беда в другом, потери вышли такими, что в обычный отчет они попросту не влезают. Отчет о боевых действиях давно отправлен, в нем собственной рукой выведено, что земли зачищены блестяще и новых сражений не предвидится, а вторая бумага обязана сходиться с первой, это основа основ. Выдумать сражение задним числом не выйдет, зато придумать, куда девать половину лагерного имущества, теперь изволь.

Отдельная наука, как это дерево в отчете называть. Деревенское название писать нельзя, гнилоход не внушает ни ужаса, ни уважения, ходячая гниль, эка невидаль, столичный чиновник над таким чудовищем разве что зевнет. Эпитеты нужны посочнее, что-нибудь про древнего исполина из глубин проклятого леса.

Вот только исполин этот за все время не убил ни одного человека, даже не попытался, и, положа руку на сердце, вряд ли бы смог. Копья он превращает в труху, огонь глотает без дыма, неуязвимость по всем статьям, а тратилась она на по итогу исключительно на выгребные ямы. Попробуй слепи из такого угрозу королевству. Специфический вышел монстр, и рапорт по нему выходит такой же специфический.

Репутационные потери в опись не входят, но от этого не легче. Полсотни человек видели, как стена щитов разошлась сама собой, рыцарь, проскакавший через весь лагерь голышом, вошел в лагерные предания еще до заката, и вспоминать об этом вслух запрещено под страхом наряда, но лагерь-то помнит. Господам рыцарям удобств так и не отстроили, отчего делаются злее с каждым днем, злость эту они срывают на слугах, слуги на кашеварах, и крутится весь этот круговорот исправно, без всякого участия командования.

Дознаватель тем временем все не едет, и мероприятие, которое поначалу обещало сплошную выгоду, выгодным быть перестает с каждым днем. А ведь изначальный план был так прост и красив…

Дознаватель прибывает в кратчайшие сроки и проводит расследование по горячим следам. Виновник известен заранее, наглый мастер, больше некому, его заковывают в кандалы, и армия вместе с арестантом торжественно уходит в столицу. Там командующий убеждает кого следует, что казнить такого человека расточительство, пусть лучше послужит короне, и скромно отмечает в нужных кабинетах, что строителя этого он разглядел сам и сам же привел, готового на любое сотрудничество.

Согласие на любое сотрудничество у арестантов по дороге появляется само, это проверено службой. План был хорош всем, кроме исполнения, дознаватель не едет, рыцари строчат отцам письма про столичного бездельника, отцы, надо полагать, строчат в министерство, а армия сидит у деревни и жрет кашу.

Впрочем, дознаватель дознавателем, а отчеты готовить надо уже сейчас, и вот тут встает вопрос, который измотал командующего сильнее любого монстра. Писать предстоит много, вдумчиво и не один вечер, своей рукой такое выводить, пальцы сотрешь до костяшек. Да и почерк у него командирский, обучен резолюциям, подпись ставит отменно, а на связном тексте начинает бунтовать. Нужен грамотный человек, только и всего, и командующий отправился искать его среди личного состава.

У ближайшего костра грелась кучка бойцов, завидев начальство, все дружно вскочили, и он кивнул одному, про которого десятник докладывал, что тот разумеет буквы.

— Я слышал, ты обучен грамоте, — начал командующий издалека, насколько это вообще возможно с солдатом.

Боец заозирался по сторонам, отряхнулся на всякий случай, и следом уставился на него ошалевшими глазами.

— Господин командующий! Вот честное слово, не вру! — заторопился он. — Неделю назад помнил, как писать, а тут словно отрезало! Промеж двух букв заблудился, третий день выйти не могу! Сам не пойму, что за напасть!

— А если с надбавкой к жалованию? — обреченно уточнил командующий.

— Да я бы за бесплатно! Да с дорогой душой! Такому командующему послужить это ж честь на всю жизнь! — боец прижал обе ладони к груди, и раскаяние в нем боролось с облегчением, причем облегчение побеждало. — Но забыл! Хоть режьте, ни одной буквы не помню! К зиме, может, вспомню!

Усердие, с каким солдат забывал грамоту прямо на глазах начальства, тянуло на отдельную награду, и командующий двинулся дальше, к следующему костру. Там сыскался грамотей, зашибший руку бревном, руку предъявили всем скопом, замотанную так основательно, что внутри ее могло не оказаться вовсе. Пятая по счету кучка солдат не удивила уже ничем, грамотных в ней числилось раз-два и обчелся, и оба открещивались от своей учености люто, чуть ли не с обидой, мол, наговаривают, господин, отродясь пером не водили.

Все, конечно, и так понимают, какого рода отчеты предстоит писать, известно это каждому кашевару в лагере, и вешать свой почерк на такие бумаги охотников нет, почерк останется, а дознаватель, между прочим, уже в дороге. Умом он солдат даже понимал, вот только легче от этого не становилось.

Про штатного писаря вспоминать не хотелось, но вспоминалось само, слишком много расходов вместе списали. Только в день знакомства с деревом писарь сбежал с поля первым, командующий видел это собственными глазами, бежал резво, причем целехонький, и даже чернильницу на бегу придерживал.

А вернулся под утро со сломанными пальцами на обеих руках и доложил, что пострадал от гнилохода. Гнилоход за все время не тронул ни единой живой души, зато писарю, выходит, переломал пальцы, да еще на удивление ровно, палец к пальцу, лекарь накладывал лубки и не мог скрыть уважения к работе. Спорить командующий не стал, себе дороже, только запомнил. Писать этот человек теперь не может физически, бумага о непригодности имеется, а бумага в армии сила несокрушимая, он сам эту истину людям годами вдалбливал.

К рыцарям с таким делом можно даже не подходить, эти грамотные поголовно, пишут быстро и складно, депеши отцам улетают через день, и бумага у них своя, не чета казенной. Только здесь главные они, а не он, об этом полезно помнить каждую минуту, и любой из этих отпрысков при желании устроит командующему дома столько хлопот, что хватит до конца службы.

Их мнение он привык учитывать заранее, целее выходит и карьера, и голова. Слуги господ пишут не хуже хозяев, но жадность у них фамильная, перенятая вместе с манерами, заломят такую цену, что проще самому остаться без пальцев. Выше положенного все равно не заплатишь, расходы на писаря строго расписаны уставом, и в этом вопросе устав непреклонен, хоть плачь.

Оставался еще Кральд, человек наверняка грамотный, вон какие донесения лорду сочиняет, но эту мысль командующий отбросил быстрее прочих. Кральд слушает ушами своего лорда, услышит лишнего и передаст больше, чем положено, а что у нас положено, решать в этом случае будет уже не командующий. Нет уж, обойдемся без лордовых ушей.

Так он и ходил по лагерю до самых сумерек, выискивая человека, согласного пожертвовать руками во имя отчетности. Но дураков не находилось даже за деньги, и это, пожалуй, единственный вопрос, в котором его армия за весь поход проявила полное единодушие.

В голове к этому часу сами собой крутились формулировки, как бы покороче и понадежнее изложить героическую оборону, вставить куда-нибудь спасение мирной деревни от страшнейшего чудовища и умолчать о том, что чудовище нынче трудится в деревенской выгребной яме, куда деревня его, собственно, сама и заманила.

И как раз когда особо светлая формулировка отложилась в памяти, будто по заказу, на глаза попался мужичок. У гудящего столба, из-под колпака которого сочился свет, а на восковых карнизах поверху дремал пчелиный караул. Тоже странность, но таких в деревне и без столба хватает.

А вокруг столба, под самым носом у стражи, расхаживал мужичок в возрасте с деревянной дощечкой, и латники его в упор не замечали, из чего следовало, что человек тут примелькавшийся и ходит по делу. Мужичок то отступал на шаг, то возвращался, шевеля губами, а после каждого захода что-то старательно выводил на дощечке угольком.

Командующий подошел ближе и заглянул через плечо. На дощечке размещался столб, схематично, зато узнаваемо, вокруг столба шли какие-то стены, а сбоку ровными рядками выстроились слова и цифры, какой-то камышбетон, количество, объемы. Он едва сдержал улыбку. Грамотный! Да еще и с цифрами в ладах, вон как ведет колонки, любой интендант прослезится.

Вечерело, за отчеты пора было приниматься еще пару дней назад, и ждать до завтра командующий уже не собирался.

— Слышь, мужик, — окликнул он.

Мужичок вздрогнул, оторвался от записей и оглянулся, а разобравшись, кто перед ним стоит, вежливо поклонился.

— К вашим услугам, господин, — учтиво отозвался он.

— Ты хоть знаешь, кто я? — командующий слегка приосанился.

— Разумеется. Вы командующий армией, — мужичок отвесил поклон поглубже. — Вас, господин, вся округа знает.

— Верно понимаешь. Так вот, не хочешь ли ты на время стать моим писарем? — командующий заложил руки за спину. — Учти, такую честь абы кому не доверяют. Ты ведь грамотный, я правильно понял?

— Да, господин, конечно. Всю жизнь пишу, — с достоинством отчитался мужичок. — Почерк отличный, все хвалят.

— Ну так что? Готов платить пять медяков в день.

Мужичок схватился за голову и замотал ею так, что командующий забеспокоился о его шее.

— Какая честь… Какая же честь… — запричитал он, потом вдруг сник и вздохнул. — Вот только день…

— А что не так с днем?

— Так занят у меня день, господин. На стройке я, начальник производства блоков, — мужичок важно выпрямился, отчего сделался похож на командующего, только маленького. — Не отпустют меня никак, производство встанет. А вот если каждый рабочий вечер, да за пять медяков, так я вам столько напишу, сколько телега не увезет!

Сидеть над бумагами вечерами, после целого дня службы, командующего, признаться, кольнуло. С другой стороны, других желающих за весь день не нашлось вовсе, и он махнул рукой.

— Так и быть, по вечерам. Только не пять медяков, а три.

— Как же три, господин⁈ — мужичок прижал дощечку к груди. — Труды-то писарские, глаза-то не казенные…

— Три, — отрезал командующий. — Зато каждый вечер и звонкой монетой.

Мужичок поохал еще немного, но в итоге согласился и заверил, что прибежит, едва отпустят со стройки. После чего подхватил дощечку и посеменил в сторону деревни, относить свои записи, и со спины выглядел он до того безобидно, что командующий усмехнулся вслед.

А ведь вышло даже лучше, чем с солдатом. Солдат сболтнет своим у костра, его потом держи в поле зрения, а этому дурачку можно диктовать что угодно, все запишет как надо и еще спасибо скажет за свои три медяка.

Если он и вправду так грамотен, как хвалится, формулировки можно будет править прямо по ходу, перекладывать так и этак, пока не зазвучит. И главное, никакому дознавателю не придет в голову расспрашивать деревенского мужичка, что там было на самом деле. Отчеты уйдут в столицу чистыми, без единой запинки, и с этой мыслью наконец можно жить.

К шатру командующий шагал бодро, чуть ли не насвистывая, по дороге кивнул часовым и изрядно их этим напугал. Впереди ждал ужин, а за ним первый рабочий вечер с новым писарем, и даже янтарный отсвет из-под крышки сундука казался теперь не издевкой, а почти что праздничным огоньком.

Считать пришлых по головам я бросил примерно сразу, сбился в третий раз подряд и рассудил, что телеги считать проще, они хотя бы не толкаются и не бегают от хвоста колонны к голове. Только с телегами дело пошло ненамного веселее, обоз втягивался в северные ворота, колонна заходила, заходила и никак не могла зайти, а хвост ее все еще терялся где-то за пригорком. Как-то могли бы строем идти, так считать удобнее, а то шатаются все как попало, вот и сбиваюсь постоянно.

Стоял я на стене, на перемычке между башен, рядом застыл староста, чуть дальше устроился Гундар с парой стражников, и вся наша компания уже давно наблюдала за происходящим в тишине.

— Не, ну едут и едут, — поделился я наконец наблюдением.

— Так сам же и назаказывал, — пожал плечами староста и кивнул вниз, где в ворота как раз вползала вереница телег, груженных тюками. А в тюках, если приглядеться, лежала ткань, много ткани, рулон к рулону.

— О, кстати, точно, — Действительно, я же воздушный шар хотел делать.

Заказывал я этот лен еще тогда, когда монгольфьер только поселился у меня в голове, и вот, лен доехал, теперь можно кроить купол, пропитка у меня давно продумана. Но не сделана, разумеется. Да и продумана не до конца, будем уж честны.

Вот только как бы у меня до пороха не дошло быстрее, чем до полетов. Обе шкалы залиты под завязку, вселенная сидит и ждет от меня чуда, и почему-то я почти уверен, что взрывчатку она примет с первого же предъявления.

За такое не то что условие порога закроют, тут, глядишь, и с почетом через следующую ступень переведут, как минимум Созидание. А уже по Разрушению проценты я докручу быстро, просто буду применять продукцию почаще, и шкала побежит сама. Ладно, помечтали и хватит, сначала шар, он хотя бы взрываться не обучен. Но может загореться прямо в воздухе, что тоже было бы слегка досадно.

Внизу тем временем разворачивалась картина, которую хотелось запомнить. Люди идут и крутят головами так, что того и гляди шеи свернут, а полюбоваться у нас есть на что, одни светящиеся канавы с гудящими столбами чего стоят. По стене вдобавок время от времени прокатывается вагонетка со стражей, и каждый такой проезд собирает больше взглядов, чем ярмарочный медведь.

Один молодой парень отстал от своих, свернул к башне у ворот и осторожно потрогал кладку, там как раз тянется рунная вязь. Что он крикнул товарищу, с высоты было не разобрать, но махал руками парень красноречиво, пока товарищ не ухватил его за шиворот и не поволок обратно в колонну, мол, топай давай, не отвлекайся, без тебя разберутся.

Торговцев ехало много и самых разных, мелькали среди них и знакомые лица, кое-кого я видел на здешнем рынке еще до всех этих событий. Казалось бы, было это совсем недавно, а по ощущениям прошла целая вечность, и вспоминаются те ярмарки как чужая жизнь.

Шли и целые семьи, с детьми и узлами на плечах. Лица у всех вымотанные дорогой, серые от пыли, но в глазах горит надежда, а кое-кто оглядывает новое место и вовсе с азартом, сразу видно, прикидывает человек, где тут можно развернуться. Такие взгляды мне нравятся больше всего, с ними работать одно удовольствие.

Староста в какой-то момент насмотрелся, развернулся без единого слова и пошел вниз, с пролета через башню, а дальше по пологому скату барачной крыши. Я проводил его взглядом и отметил про себя, что спуски со стены у нас получились на редкость удобные, хоть телегу скатывай. Ну и недолго думая двинулся следом, а то колонна и правда никак не кончится, считать придется до вечера.

Направился староста прямиком к центру деревни, на площадь, где колонна под руководством стражников уже начала делиться. Торговцы без подсказок разъезжались по своим старым местам, останавливали телеги и распрягали лошадей, дальше открывались лавки, и на прилавки ложился товар.

Вереница телег свернула, и под руководством стражников направилась к складам, там займутся разгрузкой, договорятся об оплате и в целом разберутся без посторонних. Разгрузка-то под землей будет производиться, и надеюсь мои тряпки разложат как надо. Кстати консервация ведь и на них будет работать, значит отсыреть и сгнить не должны, по идее.

Ну а особняком выгрузились те, кто приехал не торговать, а жить, мужики с женщинами, а то и целые семьи. Эти неуверенно переминались с ноги на ногу и затравленно поглядывали на стражников, а стражники, к их чести, не рычали, а объясняли, мол, спокойно, сейчас грамотно распределимся и разберемся, кому в первую очередь жилье, а кому работа, всех учтем. Ну и разумеется, котел, без него никак.

Людей с дороги положено кормить, мне такая новая традиция Порога очень даже нравится. Правда меня самого после дороги под ручку с гнилоходом что-то не накормил никто…

Староста ждать не стал и сразу взял слово, велел Гундару собрать торговцев. Тот прошелся вдоль лавок, и через минуту торговый люд сгрудился вокруг старосты плотной кучкой, а тот оглядел их и заговорил негромко, но так, что слушали не дыша.

— Цену назначаете сейчас, — обозначил он. — Справедливую. Покажется она справедливой и нам, получите разрешение на торговлю. А вот если в процессе цена вдруг поползет вверх, решать будем быстро и на корню. Всем все понятно?

Кучка загалдела разом, вразнобой и с большим чувством.

— Да мы разве ж когда!..

— Честнее нас торговцев во всем королевстве не сыскать! — заверил дородный мужик в добротном кафтане и даже схватился за сердце для пущей убедительности.

— Весь Северан знает, какие мы честные! — поддержал сосед. — Самые честные и есть! Других таких не найдете!

Довод вышел убойный, весь Северан, значит, знает, вот только Порог не в курсе. Хотя я вот теперь тоже знаю, и от этого знания едва не заржал в голос, пришлось срочно изображать кашель.

— Вот и славно, — не моргнув подытожил староста. — И еще. Как распродадите товар, можете подойти к моему дому, вы его знаете. Там вам покажут наши товары и озвучат цену. Появится желание, поедете домой не пустыми, а в городе перепродадите дороже. Всё, можете приступать.

На этом староста счел вопрос закрытым, возражений всё равно ни у кого не нашлось, и зашагал ко второй группе, которая покрупнее.

Я же шел следом и разглядывал переселенцев. Беженцами этих людей называть язык не поворачивается, беженцы выглядят иначе, повидал уже. В Северане, насколько я понял из рассказов, порядок держат крепко, работу людям ищут, поля убирают, кормят. Пусть не так, как у нас, но все же кормят, и очереди там стоят смирно.

Другое дело, что наслушался я и про тамошние нормы оплаты, и вот с ними я в корне не согласен. Понятно, что дармоеды-нахлебники никому не нужны, но если человек работает, ему должно хватать на минимальный набор для уверенной жизни, даже когда навыков у него никаких.

Арифметика у меня простая, десять медяков за человекодень, это база, по факту выходит больше, если стараться, а на некоторых производствах и все пятнадцать. Теперь считаем расходы. Хороший плотный обед обходится в медяк-другой, если готовить некому, накинем завтрак с ужином еще по медяку, итого четыре медяка в день на прокорм.

Остается шесть, и это если совсем не напрягаться, без переработок и сверхурочных, твое право. В неделе пять рабочих дней, вот и выходит тридцать медяков чистыми в кармане. Много ли это? Да не сказать, но подкопишь, и одежкой себя обеспечишь, и ночевать найдется где. А если руки растут из правильных мест да спать неохота, то жить можно, причем неплохо. Как там с недвижимостью в городе или тем более в столице, не знаю, у нас жилье пока не продается в принципе, не доросли.

— Так, мастеровых сюда, — распорядился тем временем староста, и стражники разошлись звать всех, кто желает разобрать себе работников.

Сам староста при этом выразительно посмотрел на меня, и я так же выразительно поднял обе руки.

— Не-не, я подожду, посмотрю. Так-то могу и всех забрать, но мало ли, кому еще люди понадобятся.

Староста молча кивнул, и мы принялись ждать. Мужики растерянно вертели головами и разглядывали деревню, а деревня вокруг живет своей жизнью, у нас тут вообще весело, все при деле, все куда-то несут и катят, отовсюду стучит. Ну а вокруг торговых рядов уже поднимался настоящий ажиотаж, первые лавки успели открыться, и народ повалил к ним со всех дворов.

Торговец с цветастыми платками, судя по кислой физиономии, на нашу деревню особых надежд не возлагал, лавку раскладывал с ленцой и в очередь перед собственным прилавком поверил не сразу. А очередь между тем собралась, и первым в ней обнаружился Сурик, мужики расступились и пропустили парня вперед без разговоров, заслужил.

— Дайте мне вон тот, — ткнул пальцем Сурик. — Самый красивый.

Торговец усмехнулся и глянул поверх его головы на мужиков, мол, шутите так, да? Вот только мужики смотрели серьезно.

— А деньги-то у тебя есть, малец? Ты покажи сперва. — кивнул он Сурику.

— Есть, — сдержанно отозвался Сурик и качнул мешочком, звякнуло оттуда солидно.

Торговец разом подобрался, снял платок с перекладины, развернул и подал уже двумя руками. Сурик принял, помял уголок и посмотрел на просвет, в общем, оценил покупку по каким-то своим критериям. Подозреваю, критериев там ровно два, чтобы поярче и чтобы цветы покрупнее.

— И почем?

— Всего три серебряка, малец, — торговец картинно вздохнул, дескать, сам страдаю. — Деньги, понимаю, серьезные. Так ведь и материал вон, сам видишь. Мягкий какой, а? Между прочим, импортный. Знаешь такое слово? Из другого королевства везли.

— Три серебряка за тряпку! — очередь недовольно загудела.

— Совесть-то где растерял? — пробасили из задних рядов. — По дороге, что ли?

А Сурик слушать этот хор не стал, спокойно отсчитал серебряки, выложил на прилавок и забрал платок. Я мысленно усмехнулся, ну а что, буду я начальника главного производства обделять? Конечно нет. Мы с ним этот денежный вопрос уже обсуждали, парень отказывался до последнего, но на нем действительно завязано немало процессов, так что пусть торговец хоть пять серебряков зарядит, Сурику по карману.

У кожевника торговля пошла веселее некуда. Он еще и разложиться толком не успел, а слух про сапоги уже пронесся по дворам, и мужики сбегались к лавке со всей деревни, кто в чем был, один прибежал в фартуке и с недоструганной жердью в руке. Товар кончился минут за десять, брали не торгуясь, только успевай подавать. Прямо при мне один счастливчик урвал пару себе явно на вырост, сосед сунулся с замечанием, мол, велики, болтаться будут.

— Ничего, тут на мясе отожрусь, как раз впору станут, — отмахнулся тот.

— Так оно ж так не работает…

— Не учи меня тратить деньги! — отрезал счастливчик и убежал, прижимая пару к груди, причем убежал в старых сапогах, новые у него, видимо, для новой жизни.

Следом смели шляпы, все до единой, включая какую-то немыслимую, с пером, так что у нас теперь деревня модников, попрошу учитывать. Кожевник стоял над опустевшими козлами, хлопал глазами и смотрел работягам вслед, по лицу было видно, что торговал он много где, но такого не встречал пока ни разу.

Повздыхал он так какое-то время, собрал лавку обратно и побрел к дому старосты, ждать хозяина и присматривать, чем бы загрузиться на обратную дорогу. Да и чего тут, спрашивается, вздыхать, мешочек с выручкой набился плотно, серебра и меди предостаточно, глядишь, у старосты и разменяться выйдет, поменять мелочь на монету покрупнее, чтобы по тракту не звенело.

Пока на рынке творилось это безобразие, к переселенцам начали подтягиваться мастера. Первым явился Хорг, недовольный и перепачканный в земле и бетоне по самые брови, прошелся вдоль рядов, придирчиво оглядывая народ, и выбрал двух самых здоровых, почти таких же, как он сам. Ткнул пальцем в грудь одному, затем второму.

— Хотите копать и лить жидкий камень, идете за мной, — прогудел он. — Не хотите, идите в сраку.

В сраку мужики не захотели, подхватили пожитки и молча двинулись за Хоргом, причем без малейшего удивления, похоже, примерно так они себе найм и представляли, разве что тут вышло вежливее, чем в городе.

Следом подошел Ольд, этот обошелся вообще без напутствий, просто прошелся, пощупал плечи, выбрал себе мужиков покрепче и увел. Логика понятная, у него над пильной ямой народ к вечеру обжирается опилок, и свежие спины там в цене всегда.

Бьёрн ходил вдоль рядов дольше всех, цокал языком, прикидывал что-то свое и вполголоса спорил сам с собой, вроде и надо бы взять, а вроде и не надо, и так глаз не хватает за всеми уследить, а ведь еще и самому работать. В этот раз я все-таки не выдержал и подал голос.

— Слушай, Бьерн, ты посмотри, сколько людей пришло. Жилье-то нужно всем, так ведь? — Я покосился на старосту, и тот утвердительно кивнул. — Возьми хотя бы двадцать, дело быстрее пойдет!

— Куда мне двадцать? — возмутился кровельщик. — Я со своими еле управляюсь.

— Ну так поставь над новенькими Барна, пусть следит. — пожал я плечами. Все-таки должен был нахвататься мастерства от наставника, так почему бы не использовать это? — А будут совсем не слушаться, он им своей вставной челюстью что-нибудь отгрызет.

— О, а вот это можно, — оживился Бьерн, и по глазам стало видно, что Барну о повышении он сообщит с особым удовольствием.

В общем, отобрал он себе два десятка мужиков из рукастых остатков, и новоиспеченная артель ушла в сторону бараков.

А я смотрел им вслед и прикидывал, что толпа, если разобраться, не такая уж и страшная. Да, деревня сейчас набита битком, живут где придется, но бараки эту беду как минимум на время решают. Стена у нас тянется по кругу без малого на километр, вычесть ворота с башнями, и остается метров восемьсот под застройку.

Секция барака десять метров в длину, между секциями метровый зазор, чтобы ходить-выходить удобно было, да и на случай эвакуации проходы лишними не будут. Выходит одиннадцать метров на секцию, семь десятков секций вдоль стены, а в каждую заселяется два десятка человек с гаком. Полторы тысячи душ самое малое, и это одни только бараки, а ведь есть еще дома, а в планах и многоквартирный. Отстроена пока примерно половина, но теперь у Бьерна двадцать новых пар рук, за неделю-другую закончат.

Больше мастеров не нашлось. Дагна не пришла, передала через мужиков, что подмастерье у нее уже есть, сын, и этого предостаточно, а остальное за нее делает река. Не поспоришь, река работник безотказный, выходных не просит. Борн тоже не показался, у него своих рук хватает, кузня не того размаха, чтобы гнать товар в промышленных объемах, и на наш с Дагной молот он с каждым днем косится все злее. Облизывается на технологию, вздыхает, а по слухам, уже и место у реки себе присматривает, тоже перебираться собрался.

Остались мужики и работящего вида женщины, эти хлопали глазами и поглядывали то на меня, то на старосту. А староста застыл и смотрел куда-то сквозь всех нас разом, поверх голов, не знаю, в астрал свой, наверное, заглянул, у практиков его уровня и не такое бывает.

— И что? — вдруг проговорил он, возвращаясь из этого своего далека. — Здесь порядка сотни человек. Забираешь?

— Вот, кстати, а по деньгам у меня как, все нормально? — уточнил я на всякий случай.

— Недавно было чуть похуже, — пожал плечами староста. — Тридцать пять золотых есть. Точнее отвечу, если загляну в записи, но точно не меньше, и это в золоте, а не бумагах.

Ну, тридцать пять так тридцать пять, посчитать несложно. Сотня человек по десять медяков за человекодень — это десять серебряков в день на всех, а значит, один золотой кормит эту ораву дней десять. Тридцать пять золотых, стало быть, закрывают почти год разом, зима пережидается с запасом, и это раз.

А два — доходы ведь никуда не деваются. Вот прямо сейчас торговцы распродадутся, потянутся к дому старосты и начнут скупать мыло, оценят кирпич, пусть рунного у нас пока и не водится, оценят волосяночную веревку. И вот тогда пойдет жара, только записи успевай вести.

Пока мы со старостой переговаривались и считали, мужики приуныли, начали переглядываться и вздыхать, и по рядам пополз нехороший шепоток.

— Обманули все-таки, — обреченно протянул один. — Нет тут никакой работы.

— Что ж теперь, обратно идти? — поддержал второй. — Там в очередях по полдня стоять…

— Мы же работящие! — возмутился третий, плечистый мужик с ручищами в старых мозолях. — Куда угодно возьмите!

— Так, спокойно, — отвлекся я от подсчетов. — Работа найдется всем, можете даже не сомневаться. Вы еще расстроитесь, когда поймете, сколько ее тут.

— А где ж работать-то? — не поверил первый. — Мастера вон все разошлись.

— Он мастер, — твердо заявил староста и кивнул на меня. — Требую в этом не сомневаться. Лично заверяю.

— Вот, — подтвердил я. — Заверяет. Да и какая вам, по большому счету, разница, мастер я или не мастер? Хоть лох подзаборный, лишь бы деньги платил, правильно?

Кто-то хохотнул, за ним заулыбались остальные, и нехороший шепоток на этом закончился.

— Все, кто хочет работать, идем за мной. Кто не хочет, не идем. — советовать действовать по инструкции Хорга не стал уж.

Развернулся я и бодро зашагал в сторону своего участка, а за спиной зашуршала, поднимаясь, целая сотня человек. Ощущения, надо признать, занятные, такими темпами скоро собственную колонну водить начну.

На участке стройка и не думала останавливаться, каждый занят своим делом, и по этой картине можно смело рисовать плакат о пользе труда. Сурик, уже успевший, надо понимать, отдать платок матери, вовсю распоряжался у сушильных рядов, и распоряжался толково, народ его слушался. Мужик в новеньких сапогах чуть ли не приплясывал у бетономешалки, закидывал в бочку раствор и на радостях плеснул мимо. Плеснул, поднял взгляд, а над ним уже стоит Корш. Стоит коршуном над душой и молчит, а мужик побелел и, кажется, у него сразу подскочило давление. Да в таком месте, что впору к гнилоходу бежать.

— Собственно, вот, — развел я руками, когда моя сотня подтянулась и сгрудилась вокруг. — Это вверенный вам участок, здесь вам, скорее всего, и работать. А это Сурик.

Указал я на паренька, тот обернулся, помахал рукой и расплылся в улыбке.

— Кто хочет, вызывайтесь сами. Требуется пять человек в производство кирпича, пока обычного, со временем рунного. Расценки узнаете у него, скажу лишь, что меньше десяти медяков за день там заработать еще постараться надо.

Желающих набралось человек двадцать, так что Сурик выбирал по одному ему понятным кирпичным признакам, просил сжать комок глины, показывал два кирпича и просил найти десять отличий, и процессом этим парень откровенно наслаждался. Взрослые мужики при этом стояли смирно и втягивали животы. Вот за такие картины я эту деревню и люблю.

Дальше пошло проще, прошелся по участку и раздал людей по узким местам, тут пятерых оставил, там десятерых пристроил. Несколько человек ушли к Улю на волосянку, и вот там условия особые, зверушку надо подкармливать и нити подкручивать, а сверх того круглосуточно приглядывать за прудиком.

Норму на таком месте не переработаешь, больше, чем волосянка дает, все равно не накрутишь, оплата выходит скорее почасовая, но желающих все равно хватило, а один проникся настолько, что пообещал петь волосянке по ночам колыбельные. Уль на это лишь кивнул с серьезным лицом и записал что-то на дощечке, подозреваю, что колыбельные, отдельной строкой.

Рект выпросил себе двоих, обтесывать заготовки и следить за креплениями, у станка этих мелочей набегает на целый день, а токарь у нас один, и разменивать его на такую шелуху никак нельзя.

Интереснее всех набирал бригаду Корш. Этот работал по каким-то отдельным, никому больше не ведомым инструкциям, каждому заглядывал в глаза и их физические данные интересовали его меньше всего, а вот у кого находились татуировки, тех рассматривал с особым вниманием.

Двоих заставил раздеться до пояса, одного и вовсе завернул из-за шрама на боку, не нравится ему, и все тут. Ну чисто дознаватель на службе, усмехнулся я про себя. Бред, конечно, но блоки у этого зануды выходят лучшие в деревне, так что пусть отбирает как хочет, хоть по ушам.

Женщин я отвел в мыловарню, и там смотрины устроили уже им. Заведующая неторопливо обошла всех трех кругом, оглядела так, словно ей на ярмарке лошадей предлагают, каждую покрутила и повертела, разве что в зубы не заглянула. Женщины на всякий случай не сопротивлялись.

— Ладно, научу, — снизошла она наконец и тут же пристроила новеньких к делу, отправила на пресс, давить масло.

Пресс, к слову, мыловарня уже освоила без моего участия, благо сырье снова есть, люди Кральда притащили из леса еще три мешка ореха кузнеца, а до кучи и пару мешков обычных орешков, которые нашлись по пути. Производство, в общем, простаивать больше не намерено, и это не может не радовать.

— Ну что, бедолаги, — вздохнул я, оглядев тех, кто еще не пристроен, а таких даже после всех раздач хватало с избытком. — Плачу я вам уже с сегодняшнего дня, стало быть, и работать начинаем сегодня. Дальше делитесь сами. Нужны двадцать желающих копать.

— А копать много? — осторожно уточнили из задних рядов.

— Очень много, — не стал скрывать я.

Желающих после такой прямоты набралось человек десять, еще десяток я добрал сам, наметанным глазом выцепил самых крепких и потыкал пальцем, доброволец с лопатой в этом деле хорош, а крепкий недоброволец еще лучше.

Повел я копателей на дальний край участка, где под будущую грибную ферму уже размечена яма, колышки вбиты, шнурок натянут, осталось вынуть немножко грунта.

— Копаем отсюда и вон дотуда, — обозначил я фронт работ. — Глубина два метра.

— А это сколько, два метра? — не понял пожилой копатель.

— Ну как это сколько? Вот, примерно так, — я подхватил прислоненную к колышку мерную жердь, отрезанную как раз под два метра.

— Так это ж один хорг! — обрадовался знакомой мере кто-то из деревенских, крутившихся рядом. — Так бы сразу и говорил, чего людей путать. У нас в городе давно в хоргах меряют.

— А метры это у вас чего такое? — подозрительно прищурился пожилой. — Неудобно же. Вот хорг понятно, очень удобно, кстати. Тебе бы поучиться, мастер все-таки.

Я открыл рот, собрался объяснять и закрыл обратно. Шутка, похоже, окончательно вышла из-под контроля, и метрическую систему в этом мире уже не спасти, проще возглавить.

Копатели потянулись за инструментом, и тут выяснилась неприятная мелочь, выдавать инструмент у меня некому, завхоза как должности не существует. Надо заводить, и человека на это место искать тщательнее прочих, на инструменте держится половина стройки. Беда еще и в том, что своего инструмента у пришлых нет, а деревенские лопаты, все до единой, лежат у Хорга.

— В общем, подойдете к Хоргу, скажете, что от меня, нужны лопаты, — распорядился я. — А если зажмет, напомните ему, в чьей кузне и на чьем молоте эти лопаты кованы.

— К Хоргу? — мужики переглянулись. — Это к какому Хоргу? К настоящему, что ли? Хорг это что, человек⁈

— Не человек, а Хорг, — поправил я. — По нему и меряли изначально. Вон он, кстати, у канавы стоит, ростом с вашу жердь, не промахнетесь.

Мужики посмотрели на жердь, потом в сторону канавы, и уважение к местной системе мер на их лицах заметно прибавилось.

Толпа ожила и потянулась разбирать новую жизнь, а передо мной все еще стояло с полсотни человек, и на уходящих копателей эта публика поглядывала с усмешкой, мол, нашлись дурни, землю ковырять.

— Так, копать, значит, не хотели, — вздохнул я.

— Работать мы готовы, — рассудительно ответил за всех кряжистый мужик. — Просто копать… сам понимаешь. Спина все-таки своя, не чужая.

— Ну хорошо, — согласился я. — Действительно, копать плохо. В таком случае вы…

Тут пришлось задуматься на пару секунд. Была мысль отправить их рыть прудик под разведение рыбы, но это позже, сначала пусть яма под ферму будет готова и грибами заселится, да и копка там опять же. Водил я глазами по участку, пока взгляд не напоролся на колесо, которое неторопливо крутило бетономешалку, и решение сложилось само.

— Конечно, — кивнул я собственным мыслям. — Вы пойдете формировать русло.

— Чего формировать? — не понял кряжистый.

— Реку закапывать, говорю, — пояснил я и едва сдержал смех, увидев, как изменились в лицах эти бедолаги. — Но не переживайте, махать лопатой не придется, они у нас закончились. Камни удобнее руками таскать!

Ну а что? Сузим русло в правильном месте, течение там локально ускорится, и колеса завертятся бодрее. Верхнебойных колес у нас пока нет, так что будем выжимать из реки то, что она дает. Так что таскаем камень и выкладываем стенку, поток дальше поджимается сам, а позже зальем как положено, жидким камнем.

Мужики повеселели, камень так камень, не земля же. Уже расходясь по местам, они прикидывали, кто возьмется таскать, а кто укладывать, и ни один не полюбопытствовал, какая в нашей реке к осени вода. Ничего, к ужину узнают. Работа, как я и обещал, нашлась для всех, вот только сухой и теплой я ее никому не обещал.

Толпа понемногу рассосалась по местам, а я остался стоять посреди участка и смотреть, что из всего этого получается. Приятно, чего уж, весь ворох мыслей, который раньше не давал мне нормально спать, теперь официально стал проблемой других людей. Ну а что, это всяко лучше, чем сидеть без работы и надеяться, что бесплатная кормежка не закончится, любой из этих ребят подтвердит.

Дела теперь движутся не по очереди, а сразу пачкой, и, что важно, платить за весь этот банкет мне есть чем. Завтра сниму с реки пару десятков человек и усилю производство бетона, его в ближайшее время понадобится столько, что одной мешалкой уже не отделаемся. Ткани, опять же, доехали, сегодня телеги разгрузят, и рулоны наконец передадут мне в законное пользование.

Насчет оплаты мысль пришла сама, Уля пора повышать. Выплатами парень и так заведует, а слово «человекодень» выговаривает с отдельной гордостью, вот пусть и будет завхозом и бухгалтерией в одном лице, заодно появится кому выдавать инструмент, а то ходят люди к Хоргу на поклон, нехорошо. Ну а главный бухгалтер у нас, как и полагается, староста, других кандидатур не предвидится.

В этих приятных мыслях я неторопливо обошел участок, и зрелище, скрывать не буду, грело душу. У дальней ямы уже мелькали лопаты, Хорг, стало быть, инструмент выдал и никого при этом не покусал, а пожилой копатель вышагивал вдоль шнурка с мерной жердью наперевес и следил, чтобы копали на полный хорг и ни пальцем меньше.

Со стороны реки долетел первый возмущенный вопль, за ним еще парочка, и стало ясно, что знакомство с осенней водичкой состоялось досрочно, до ужина мужики ждать не стали.

Только в зрителях я проходил недолго, руки к такому отдыху не приучены и сами запросили какое-нибудь занятие, а долго искать его не пришлось. Вон, у мыловарни целая горка жмыха выросла! Мыловарки заняты делом, гонят новые порции, а куда девать отработанное сырье, никто пока не придумал, вот и складывают за навесом на чистую тряпочку, и куча эта растет с каждым часом, потихоньку превращаясь в местную достопримечательность.

Впрочем, куда его еще девать? Употреблять в пищу, конечно. Сначала-то думал свинку накормить, Тележка у меня в еде дама неразборчивая, но хорошо, что сперва попробовал сам. Вкусно же! Мякоть и после пресса сохранила и масло, и легкую солоноватость. Да еще и сытно, вроде кусочек скушал совсем небольшой, а сытость пришла будто бы откуда-то изнутри.

А что, если сделать комплексный продукт? Жиров в этом жмыхе целая гора, белок, вроде как, тоже имеется, вот только с углеводами беда, ну так беда поправимая. Сбегал на склад, выудил из запасов бутылочку меда и вернулся к своему жмыху в статусе главного деревенского кондитера.

Первую партию лепил прямо руками, скатывал комок с медом и пытался придать ему благородную форму, а комок в ответ крошился и разваливался, половина смеси вообще осталась у меня на пальцах. Тогда приладил промасленную дощечку, придавливал ею сверху, и выходило уже ровнее, но края все равно расползались куда вздумается.

На этом терпение мое кончилось, я плюнул, сходил за ножом и, покрыв лезвие доброй порцией Разрушения, вырезал из обрезка доски аккуратную формочку, плитку с кубиками, заранее наметив канавки, по которым готовое изделие будет удобно ломать. Дерево под таким лезвием сопротивляться и не пыталось, вся резьба заняла считанные минуты, и получилось что-то размером с гематогенку.

С готовой формой процесс сразу наладился. В формочку насыпать жмыха, сверху чуть меда плеснуть, затем присыпать все это и хорошенько задавить. Штука получилась липкая, на ощупь не особо приятно, зато вкус!

Насчет точной рецептуры стоит, понятно, посоветоваться со знающими людьми вроде Кейна или матери Сурика, в готовке они понимают получше моего, но общий механизм ясен и, что важнее, приятен. Так что в запале я наклепал россыпь брикетиков, пробовал и со щедрой заливкой меда, и подольше подержать под гнетом, и вовсе с парой капель, чтобы не слишком сладко. Мимо прокатилась тачка с раствором, и мужик за ней так засмотрелся на мою стряпню, что чуть не увел колесо в канаву, махнул ему, мол, все в порядке, мастер работает.

За этим занятием меня и застало жужжание, в нескольких метрах от меня на землю опустилась принцесса в сопровождении двух пчеловоинов. Приземлилась, сложила крылышки, сидит и смотрит.

— М? — поднял я взгляд, но принцесса тут же резко развернулась ко мне спиной, а свита последовала ее примеру.

Выходит, показалось, что она на меня пялится. Мало ли, гуляет особа, у нее свои принцессные дела. Знать, как-никак, нам, черни, не понять высоких замыслов. Продолжил лепить брикетики, некоторые надкусывал и даже не пытался скрывать наслаждения. А спустя какое-то время заметил, что пчела снова поглядывает в мою сторону, но стоило вскинуть голову, и картина повторилась, вот стоят три полосатые обиженные жопы.

— Да что не так-то? — всплеснул я руками. Вот теперь точно вижу, никакое это не совпадение, прилетела она исключительно ради того, чтобы показать свое недовольство. — Ну?

Не, молчат, только принцесса недовольно пошуршала крылышками, и в этом шуршании отчетливо слышалось, что виноват я, причем крепко.

— Ну ладно, давай вспоминать, — сдался я и принялся загибать пальцы. — Мед у вас никто не забирал, это я знаю точно. Воска прихватил ровно столько, сколько положено, и ни кусочка сверху… Насчет цветов для медоносок? Так это к Эдвину вопросы, и расценки у него вполне сносные. Предложите ему пару капель меда, наварит медовухи и будет самым счастливым старикашкой во всем королевстве. Да и вообще, какие вам сейчас цветы? Зимовать скоро, закупориваться пора… — тут я и хлопнул себя по лбу. — А, точно же! Зимовать! Домик я вам строить обещал, да?

Принцесса повернулась, но лишь на четверть, и смотреть продолжила куда-то в сторону навесов.

— Нет, ну тут полностью согласен, крыть нечем, — признал я, и ведь правда, обещал устроить, а сам закрутился в делах и напрочь забыл, что отвечаю за благополучие всего пчелиного семейства. — Виноват, каюсь и обещаю исправиться! Сегодня же утрясем планировку и начнем готовиться!

Пока я каялся, принцесса помаленьку семенила лапками и мелкими рывочками доворачивалась обратно, так что финальную часть извинений слушала уже лицом ко мне, а обещание приняла серьезным кивком. Протокол, будем считать, соблюден.

— Слушай, тебе бы часовой стрелкой подрабатывать, — отметил я, насколько ровно она выдерживает углы. — Ладно, решим… Корш! — окликнул я начальника производства, тот как раз гонял новеньких у штабеля блоков. — А ты, кстати, с чертежами дружишь? С цифрами проблем нет? Надо мне спроектировать домик для пчел, набросаешь потом на дощечке? Ну, для сверки с заказчиком…

Бежал Корш деловитой трусцой, не слишком быстро, но и не медленно, ровно так, чтобы всякий встречный понимал, что мужичка затребовало начальство, и мужичок старается. Борода тряслась, разбитые башмаки шлепали по размякшей земле. Дощечка похлопывала под мышкой в такт шагам, и до самых ворот он успевал кланяться знакомым и хвастаться, что затребован к самому командующему, по важному делу.

Голова тем временем занималась своим, перебирала по порядку, каким же образом он до этой жизни докатился. Выходило, что началось все с чертежа. Буквально сегодня Рей уточнил насчет дружбы с цифрами и попросил спроектировать жилище для пчел, да не на словах, а с наброском на дощечке, для сверки с заказчиком. Заказчиком при этом судя по всему числился не человек, и никого вокруг такое не смущало, у них тут это в порядке вещей.

К делу Корш, по обыкновению своему, подошел со всей серьезностью. Пчелы народ основательный, чужих к столбу не подпускают, его самого в свое время развернули еще на дальних подступах, и спорить с караулом таких размеров дураков нет.

Причем с гвардейцами договориться оказалось даже проще, и вот это Корша, признаться, удивило. Дело в том, что обычно гвардеец чужих слов не слышит вовсе, ни добрых, ни худых, если слова эти не от его господина. А тут ближний выслушал, подумал и молча подержал конец шнурка у самой тумбы, пока Корш вымерял обхват и прикидывал, сколько камышбетона уйдет на будущие стены. Латная перчатка со шнурком смотрелась внушительно, такого применения гвардии он еще не видывал.

Чертежей Корш раньше не составлял ни разу, всю жизнь больше по отчетам, и дело неожиданно затянуло. Ровные линии, аккуратные столбики цифр, и каждый пункт отзывался в груди теплом. В чертеже ведь все правильно, правильнее, чем в жизни. Готовую конструкцию каким мастером ни будь, а в какой-нибудь мелочи да упустишь, здесь же, на дощечке, можно вывести идеал без единого изъяна. Путь, чего уж, был доволен, и Корш вместе с ним.

За этим занятием он и приметил командующего. Начальство Корш знал в лицо все поголовно, с бумагами ознакомился еще перед отправкой, в его деле ошибаться в лицах нельзя. Так вот, командующий шлялся по собственному лагерю взад и вперед, подходил то к одному костру, то к другому, о чем-то толковал с солдатами и от каждой беседы делался мрачнее. Тянулось это не первый час, и в конце концов Корш не поленился, добрел до крайних костров и разговорил скучающего служивого.

Новость того стоила, командующий, оказывается, ищет дурака, согласного писать отчеты, штатный-то писарь пальцы переломал, на обеих руках причем. Как человек умудрился переломать себе пальцы, да еще спустя ночь после того, как резвее всех улепетывал с поля, служивый не пояснял, но Корш в пояснениях и не нуждался.

Травмы такого характера попадались и раньше, случаются они когда от какого-нибудь бедолаги собираются потребовать что-то непосильное. А уж в зависимости от задачи повреждаются разные органы, разумеется. Был случай, что придворный глашатай орал всю ночь в подушки, чтобы сорвать себе связки, так как на следующий день он должен был на всю центральную площадь столицы огласить новость о решении суда в тяжбе между двумя знатными родами. По итогу выходило, что один из этих родов жулики, а вторые сплошь молодцы, и вроде бы новость обычная. Да вот через неделю эти двое помирятся и забудут, а вот рот который огласил эту новость на весь город запомнят надолго.

В общем, дурак, согласный писать отчеты, имелся на примете ровно один, и стоял этот дурак у столба с дощечкой в руках. Тут уж вариантов нет, пришлось задерживаться. Чертеж Корш к тому времени закончил, так что дальше просто расхаживал вокруг и изображал работу, для убедительности даже завел вторую дощечку, с цифрами, надписями и разлиновкой, а буковки выводил ровнехонько, одна к одной, любо-дорого поглядеть.

Ждать пришлось изрядно, солнце укатилось за частокол, пчелиный караул на восковых карнизах устроился на ночлег, а командующий все кружил по лагерю и проходить мимо столба не желал упорно. Но терпение в ремесле дознавателя главный кормилец, и оно свое отработало, начальство наконец соизволило заметить неприметного деревенского мужичка и подошло заглянуть через плечо.

Дальше и убеждать никого не пришлось, командующий сам предложил должность писаря, сам же и цену назначил, три медяка за вечер, о таких расценках Корш не слыхал со времен ученичества. Поторговался он больше для образа, поохал, помянул тяжкие писарские труды, а после сдался, деревенскому простачку долго упираться не пристало. Хотя за один день на замесах ему выходит куда больше, и это без всякого старания.

Вот так и получилось, что особый дознаватель короны бежит теперь вечером через лагерь и выспрашивает у каждого второго солдата, как пройти к шатру командующего. Шатер этот виден от любого костра, выше него тут только знамя, но раз уж включил дурака, изволь оставаться дураком до последнего, полумер это ремесло не прощает.

У входа в шатер скучали двое стражников, так что Корш заранее ссутулился, засеменил и поклонился еще на подходе.

— Мне господин командующий явиться приказал, — сообщил он и на всякий случай поклонился повторно.

Стражники снисходительно оглядели его с башмаков до бороды, ближний скрылся за пологом, тут же вернулся и молча кивнул, заходи, мол.

Внутри оказалось просторно и небогато, посреди шатра стол, на столе карта с камешками по углам, в дальнем углу рабочее место, судя по завалам бересты и дощечек, писарское, а рядом с ним походный сундук, из-под крышки которого едва заметно лучился свет. Про бумагу мастера, которая светится и жжется, деревня рассказывала давно и с удовольствием, и вот, стало быть, где эта бумага прописалась, прямо у господина под боком. Сам господин нетерпеливо мерил шатер шагами.

— Прибыл наконец, — командующий смерил его недовольным взглядом. — Если в следующий раз придется столько ждать, удержу жалование. Понял?

— Конечно, господин! — Он-то, положим, бежал всю дорогу, но объяснять начальству, что писаря и днем кто-то заставляет работать, дело пустое, начальство таких тонкостей не слышит.

— Всё, садись. Вон, вместо прежнего писаря, — командующий махнул в дальний угол. — Располагайся там. Твоя задача какая? Писать твоя задача. Бумагу пока не трогай.

Корш прошел в угол, устроился, и рука сама потянулась к сундуку, чистовик ведь без бумаги не напишешь.

— Куда руки потянул! — взвился командующий. — Сперва черновую пишем, на бересте, угольком. Чернила не тратить!

— Но… — замялся Корш. — Мне бы…

— Мне так удобней! — отрезал тот и снова зашагал вдоль стола. — Я люблю сперва набросать побольше, все мысли разом, а ненужное потом зачеркнуть. Итоговая мысль так складывается лучше. Твое дело записывать и зачеркивать, что скажу.

Корш склонил голову пониже, спрятал глаза и мысленно расцвел. Ну ты мой родной, все мысли разом, с зачеркиваниями. Иного свидетеля месяцами разговорить не выходит, а этот сам надиктует, вечерами, по расписанию.

Рабочее место, к слову, досталось справное: походный стульчик, столик с наклоном, чернильница с пером, а сверх того целый ворох старых записей, черновиков и копий, где глаз с ходу выхватил отчеты, так и не отправленные начальству. Ниже лежала статистика расходов на перегонах, еще ниже что-то вовсе занятное, и у Корша защипало в глазах, от умиления, не иначе. Тут есть что завести, это видно даже мельком, и дело, похоже, выйдет не одно.

— Ну, расположился? — оборвал его мысли командующий.

— Да, господин, готов записывать, — Корш взял уголек и расправил на столешнице свежий лист бересты, все чинно, без единого лишнего движения.

— Начнем с отчета, с описи потерь, — командующий важно прошелся от стола до полога и обратно. — Перечислять не буду, цифры найдешь где-то там, — он небрежно махнул на кипу бересты и попорченных листов у столика. — Ну, там сорок палаток, вот это вот последний документ.

Путь Порядка недовольно кольнул, глаз дернулся, но командующий вышагивал в этот момент спиной к нему и ничего не заметил. Цифры, значит, найдешь где-то там, вот и весь учет в славном воинстве. В кипе, между прочим, обнаружился интендантский счет, и палаток в нем значилась сорок одна штука, куда господин подевал еще одну, оставалось только гадать.

Диктовка пошла урывками, командующий ходил, наговаривал что в голову взбредет, останавливался, командовал вычеркивать и наговаривал заново.

— В связи со сложностями доставки и плачевным состоянием дорог во вверенном мне регионе обоз пострадал, часть повозок утеряна, — продиктовал он на очередном развороте, помолчал несколько секунд и мотнул головой. — Вычеркивай.

Корш взял и подчеркнул, да ровно так, будто по линеечке.

— Ты что творишь? — командующий навис над столиком. — Я вычеркнуть велел.

— Так ведь, господин, я сейчас вычеркну, и текст потом не узнать будет, — Корш поднял на него безмятежный взгляд. — А подчеркнутое завсегда вернуть можно, вдруг формулировка еще сгодится. Меня прежний господин так выучил, все подчеркнутое читать не надобно.

— Грамотно, — поразмыслив, оценил командующий. — Хорошо, подчеркивай.

Так утерянная часть казенных повозок навеки и осталась в бересте, под жирной чертой.

— Гнилоход воспользовался эффектом внезапности и сумел ударить в тыл, — выдал командующий на следующем круге.

Тыл у лагеря, если разобраться, приходится прямиком на выгребные ямы, так что формулировка вышла правдивее, чем задумывалась, туда гость и ударил. Корш вывел строку и заранее занес уголек, дело явно шло к правке.

— Вычеркивай, — подтвердил командующий и пожевал губами. — Не то… Виноватый нужен. Пиши: деревенские обеспечили гнилоходу беспрепятственный проход к лагерю.

Корш записал, а командующий встал у стола, побарабанил пальцами по столешнице и надолго замолчал.

— Зачеркиваем? — вежливо уточнил Корш, не дождавшись продолжения.

— Зачеркивай, — вздохнул тот. — Посты должны были заблаговременно предупредить, а посты у нас чьи… — он оборвал сам себя и взмахнул рукой. — И вообще, что за гнилоход? Кто такие названия придумывает? Зачеркивай всё, давай заново.

Дальше начались муки, причем родовые, и рожал в этих муках непосредственно командующий. Логика у него имелась железная, армия по итогу обязана доблестно победить, а доблестно побеждают только страшное и опасное, над ходячей же гнилью какая победа?

Имена пошли косяком, одно другого грознее, и Трухлявый Уничтожитель среди них числился чуть ли не самым безобидным. Древесного Убийцу забраковали за вранье, никого ведь не убил. Ужас Проклятого Леса отпал по соображениям тонким, мало ли как прочитают в столице, еще решат, что командующий ужасов боится. В конце концов сошлись на Исполине из глубин леса, далее именуемом в бумагах коротко, «Исполин». Звучит солидно, и ни словом не соврали, из леса пришел, размерами вышел. Командующий довольно кивнул и даже расправил плечи, роды удались.

— Исполин атаковал, воспользовавшись эффектом неожиданности, — продолжил он, останавливаясь после каждого слова. У карты командующий задержался, поправил съехавший камешек на углу и двинулся дальше. — Во избежание потерь среди личного состава мною было принято решение…

Тут он застрял, прошелся туда и обратно, переложил на столе что-то, в чем никакой нужды не было.

— … пожертвовать… Нет. Пожертвовать зачеркивай. Мною было принято решение…

— Перегруппироваться? — предложил Корш. — Совершить маневр?

Не выдержал он зря, конечно, маневр этот Корш наблюдал лично и целиком. Глаз запросился дергаться, и держать его приходилось усилием воли, но таков путь, такова служба, из роли выбиваться нельзя.

— Да какой там перегруппироваться… — вздохнул командующий, и прозвучало это на удивление искренне. — Зачеркивай.

В общем, отчет создавался со скрипом, формулировки в здешней ситуации давались тяжко, и Корш быстро понял, что работа ему выпала не на один вечер. Возражений по этому поводу у него не нашлось.

До причин нападения добрались уже в темноте, свеча на столе успела сгореть на треть. Командующий к этому месту вышагивал быстрее прежнего, и понять его можно, все-таки свали всё на посты, выйдет, что армия проспала, а армия чья? Его. Обвинять собственных солдат означало обвинять себя, такой фокус в отчетах не проходит.

— А ведь это же Рей! — командующий вдруг встал посреди шатра. — Исполин же за ним пришел! Это все видели!

— Видел, господин, — не стал отпираться Корш. — Я на стене стоял, смотрел.

— Вот! — командующий вскинул палец. — Так это выходит… скоординированная атака! Диверсия!

Выговорил он это почти смеясь, и Корш от неожиданности заморгал, радости за этим человеком до сих пор не водилось никакой. Оно и понятно, с такими делами не до веселья, тут человека даже по-своему жаль.

— Тогда записывай! — командующий взмахнул рукой, едва не смахнув свечу. — Ввиду долгого отсутствия особого дознавателя и ввиду отсутствия у меня полномочий задержать подозреваемого в краже драгоценностей и нападении на благородного воина, прошу отметить, что атака была скоординирована мастером Реем.

Двойное «ввиду» Корш вывел с удовольствием и подчеркивать не стал, такое пусть идет в чистовик как есть.

— Прежние его злодеяния возьми из архива, — командующий кивнул на завалы. — У писаря там лежит где-то, с готовыми формулировками, покопайся, найдешь.

— Покопаюсь, господин, как не покопаться, — пообещал Корш, и вот это была чистая правда, до последнего слова.

— И вообще! — командующего вдруг осенило, он даже остановился. — Чего мы ждем? Давай-ка напрямую дознавателю претензию отпишем. Может, дело ускорится.

Письмо вышло душевное, мастер Рей драгоценности крал, на благородного воина нападал, чудовище к лагерю приманил лично, наказания избегает с ловкостью, а сверх того в любой момент может сбежать в лес, посему дознавателю надлежит явиться как можно скорее, промедление грозит короне убытками.

Бумагу под такое дело командующий выдал собственноручно, отсчитал один лист и крышку сундука придержал, чтобы лишнего не утянули. Корш выводил строку за строкой со всем прилежанием и лицо держал каменным, адресат у письма человек не чужой. Слова «явиться как можно скорее» легли на бумагу с нажимом, человека просят, надо уважить.

— Всё, теперь выписывай и прикрепляй деяния, — командующий махнул в сторону завалов. — А я подумаю, чем закончить.

Корш нырнул в архив с головой сразу, повторять тут дважды ни к чему, а то пополнять папку фактов чем-то адекватным давно не приходилось. Обрывки донесений здесь соседствовали с копиями бумаг, которые до столицы отчего-то не доехали, счет за овес был выправлен дважды, причем оба раза в одну сторону.

Отдельной жемчужиной шла опись, где лошадь благородного господина споткнулась на ровном месте и вписана в возмещение вместе с копытом. Прежний писарь дело знал крепко, любой расход под его пером делался непредвиденным, мастер, что тут скажешь, жаль только, мастерство это квартирует по другую сторону закона.

Командующий между делом заскучал у карты и принялся интересоваться деревенской жизнью.

— А сам-то ты в деревне что делаешь? — полюбопытствовал он через плечо. — Как там у вас?

— Работаем помаленьку, господин, — обстоятельно доложил Корш. — Кормят хорошо.

— Это я уже понял. Блоки, говорил, производишь. Это что?

— Это навроде кирпича, господин, только большой и легкий, — оживился Корш, и притворяться тут не пришлось, блоки у него и правда предмет гордости. — Знатная штука, стена из них растет сама, только подавай. Хотите, вам сделаю? Одна беда, не знаю, как вы его к себе повезете.

— Повезти не беда, — усмехнулся командующий. — Обоз нынче опустел.

— Вам виднее, господин, — Корш пожал плечами. — Обоз-то казенный, можно ли его под свое добро… Но это не моей пустой головы дело, вам оно виднее.

— Вот именно, что виднее, — задумчиво кивнул тот и вернулся к карте.

А Корш поставил в голове очередную галочку, о нецелевом использовании казенных средств доставки, и легла она в ряд, где галочек таких, судя по архиву, набралось уже на добрую страницу.

Шутка ведь в том, что само нападение гнилохода командующему ничем страшным не грозит. Стихийное бедствие, потерь среди людей нет, имущество спишут, самое большее выговор да помятая репутация. Действовал он бездарно, спору нет, оттого теперь и крутится, только за бездарность в королевстве не судят, за нее разжалуют.

А вот сокрытие и искажение фактов в казенных бумагах это уже статья, и по этой статье обвиняемый нынче диктует показания сам, да еще требует подчеркивать, чтобы ценное не потерялось. Таких подарков служба Коршу не делала еще ни разу.

К ночи командующий утомился и зевал уже не таясь.

— На сегодня все, — он потер лицо ладонью. — Завтра продолжим. Напоследок найдешь гонца, скажешь, завтра письмо к дознавателю должно уйти, отдать велено прямо в руки, и пусть убедится, что тот получил. Лично в руки, понял?

— Получит, господин, можете не сомневаться, — заверил Корш, а про себя добавил, что получит адресат это письмо даже раньше гонца, вот прямо сейчас, считай, и получил.

Дальше он принялся наводить порядок на рабочем месте, составил черновики стопкой, а часть исписанной бересты свернул и хозяйственно пристроил в заплечный мешок.

— А ты чего это делаешь? — нахмурился командующий, углядев такое усердие.

— Так прибираюсь, господин… — замялся Корш.

— Нет, ты записи старые чего сворачиваешь? В мешок зачем суешь? Зачем они тебе?

— Так исписанная же береста, господин, ее сжигать полагается, чтобы никто не увидел, — совершенно невозмутимо отозвался он.

— Не надо. Сам сожгу, — командующий помотал головой и отобрал сверток самолично.

Корш возражать не стал. В любом случае, попытаться все же стоило. Впрочем, горевать не о чем, в голове осело столько, что на дела хватит с запасом, свидетелей в лагере хоть отбавляй, а доказательств и без этой бересты наберется с избытком.

— Тогда завтра в то же время, господин? — уточнил он уже у полога. — Или чуть пораньше?

— Сильно пораньше, — буркнул командующий. — Главный отчет так и не составили. Всё, иди.

Корш поклонился напоследок и вынырнул в ночь. Лагерь укладывался, у костров стихало, и гонца он высматривал не спеша, прогулочным шагом, спешить теперь некуда.

Сидел я на чурбачке у края участка, держал в ладонях кончик магистрального кабеля и пытался понять, как дальше жить. Вопрос звучит философски, но у строителей он всегда упирается во что-нибудь предельно конкретное, в моем случае в линию, которая тянется сюда от деревенской магистрали, лежит прямо на земле и прикрыта сверху бревнышками. По уму ей положено лежать в канаве, под заливкой, как всем приличным линиям в этой деревне, вот только канавы у нее нет.

Кабель Корш намотал на совесть, жила к жиле, оболочка ровная, хоть на ярмарку выставляй, и длины хватило до участка с запасом. А вот канава подкачала, ее банально некому копать. Казалось бы, работяг у меня набирается чуть ли не полторы сотни, если пересчитать всех, кому идут человекодни, а выдернуть из них на канаву некого, народ расписан по местам до последнего человека, и любое из тех мест важнее траншеи.

Мог бы, конечно, взяться и сам, Созидание приятно чешется, когда работаешь руками, медитация как-никак, про нее забывать нельзя. Но времени нет, душа рвется создавать что-то новое, а канава хоть и новое, но не настолько.

Мимо, к слову, не так давно прошествовал в сторону ворот сам мастер намотки, с дощечкой под мышкой и с такой значительностью на лице, что стражники невольно подобрались. Чертежи пока не сдал, буркнул только, что надо доработать несколько вариантов, да и торопить ни к чему, завтра всяко увидимся на участке снова и все обсудим.

Сидел я, в общем, смотрел на кончик кабеля, на волоски, которые топорщатся из оплетки, и попутно отмечал, что вечер уже вовсю хозяйничает, а с батончиками к Кейну я так и не сходил. Хотя, если подумать, оно и к лучшему. Сладости этот человек любит настолько, что пока не отдашь ему причитающееся, в собственной безопасности нельзя быть уверенным до конца, так что чем позже он узнает про новое лакомство, тем дольше я поживу спокойно.

Перевел взгляд на навес, мужики там как раз заканчивают сегодняшнюю смену, последние заготовки уже погружены в обжиговые ямы, а готовый кирпич частично ушел в бесконечные штабеля. Растут эти штабеля шустрее всего остального на участке, и из них, наверное, уже можно выложить второй Порог, целиком, со стеной и башнями. Шутка, конечно, но набралось правда много.

Сам кабель тем временем едва заметно светится, и чем ближе к концу, тем свечение слабее, у самого среза оно сходит на нет. Основе попросту некуда выходить, какие-то крохи улетают в воздух, а остальное не то копится внутри, не то разворачивается и уходит обратно в магистраль, этот процесс я пока не разгадал. Непорядок, такое добро и простаивает.

— Сурик! — окликнул я начальника кирпичного производства.

Парень вынырнул из-под навеса и подбежал, на ходу вытирая руки о кожаный фартук, встал напротив и захлопал глазами. Вопросов не задает, ждет, у него это фирменное.

— Как у нас с формочками?

— Мало осталось, — Сурик развел руками, мол, ну вот так. — Сколько есть, столько есть, новых взять неоткуда. Но ты же говорил, скоро можно будет на деревянные перейти! Я у Ольда заказал уже, все мерки сняты, он их как раз выточить должен был. Только использовать мы их пока не можем, надо же кирпичи Основой наполнять. Ты сам говорил, они так сохнут быстрее и прочнее получаются.

— Всё так, — согласился я и приподнял кончик кабеля. — А теперь смотри сюда. Вот здесь у нас Основы чуть больше, чем до хрена. Давай мудрить.

Задумка к этому моменту уже сложилась, осталось проговорить ее самому себе, я так всегда делаю перед сборкой нового устройства, чтобы бред отвалился еще на стадии слов.

— Значит, смотрим. — выдохнул я, — Кабель есть, второй моток тоже есть, лежит под навесом готовый к труду. Подключаем напряжение к одной половине заготовки, второй кабель к другой половине, и по всем законам, которые я в как мне кажется успел нащупать, Основа потечет прямо через сырой кирпич.

На самом деле дальше начинается самое интересное, и слышал я это, если память не изменяет, от Эдвина, вроде бы именно он рассказывал. Созидателей в этом мире не водится, а артефакты тем не менее делают, сильные практики ими промышляют вполне успешно.

Руны-то вырезать может кто угодно, хоть староста, хоть Тобас, вся беда в том, что ставить их надо на узлах, а вот отыскать узел без созидателя задачка еще та. У созидателя вообще фишек хватает, я, например, вижу саму структуру узла и подцепляю оттуда знания по рунам, но даже без этих тонкостей в артефактном деле созидателем быть хорошо.

Только самая соль в другом, местные рунологи, артефакторы, или как их тут правильно величать, умеют узлы подсвечивать. Берется практик посильнее, пропускает через заготовку мощный импульс Основы, и на это время все каналы с узлами проступают, разглядеть их может любой зрячий, безо всякого Созидания. Увидел, отметил, а потом рисуй руны хоть до посинения, заготовка заодно и Основой наполнится. Беда в том, что после первого артефакта мастер уже почти в отключке, а после второго уже считай труп, Основы надо действительно много.

Моя идея ровно про этот способ, только без практика. Пусть руны на кирпичи ставят все, кому заблагорассудится. Подключаешь два контакта с двух сторон, Основа от големова сердца летит по магистрали, проскакивает через сырой кирпич, и работник видит узлы, если они выпали на доступную глазу грань. А там уже шлепай печаткой, накопитель или восстановитель, что закажут, печаток я наделаю, это не проблема.

Вкратце я этот расклад Сурику и выдал, без сердца и магистралей, просто на пальцах. Вот контакты, вот кирпич, вот тут проступит место под руну. Парень слушал, моргал все чаще, а под конец подпрыгнул на месте.

— Это что же… я смогу делать рунный кирпич? Настоящий⁈

— Нет, погоди, — осадил я. — Давай сначала сделаем, а танцевать будем потом, уже вдвоем.

— Да, конечно, конечно! Делаем! — зачастил Сурик и даже развернулся куда-то бежать, но притормозил. — А что делать-то? Ты только скажи!

А вот это вопрос правильный, на такой аппарат по логике нужны два контакта, и ничего лучше щетки из волосяночных нитей мне в голову не пришло. Волосяночная нить сама по себе тонкая и мягкая, Основу проводит исправно, у меня на ней вся проводка стоит. Взяли маленькую дощечку, обрезали под размер кирпичного торца, наделали в ней отверстий.

Дальше берется нить, складывается вдвое, потом еще раз вдвое, и так, пока не соберется пучок. Сгибы срезаешь, пучок в отверстие вставляешь, расклиниваешь щепочкой, и повторяешь это пару десятков раз. Возня кропотливая, Сурик подавал нити и щепочки, я вставлял и расклинивал, и в итоге собралась первая щетка, густота на загляденье.

Подклеил ее к магистральному кабелю, и щетинки слабо заискрились. На дворе уже плотные сумерки, такие световые эффекты видно.

Вторая щетка далась легче, рука набилась, и подключили мы ее ко второму, пока свободному кабелю. Собранный агрегат я продемонстрировал Сурику торжественно, с поворотом.

— Как-то так оно будет выглядеть.

— А пользоваться как? — Сурик потянулся к щетинкам пальцем и тут же отдернул руку, искорки его все-таки цапнули.

— Просто подставляешь, и всё… Наверное. Не уверен, — почесал я в затылке.

Хотя в целом-то должно работать, поток Основы по кабелю идет мощный, я его чувствую ладонью, на выходе дури как в трех практиках наберется, гранитный голем маленьким товарищем не был. Щетку я выбрал не для красоты, стенка у кирпича может быть неровной, а так Основа зайдет сразу во всю толщу равномерно, и сама выберет, каким путем идти. А идти проще всего по каналам и узлам, вот они и подсветятся.

— Ну что, пробовать? — хмыкнул я, и Сурик умчался лепить тестовую заготовку.

Принес он ее бегом, но на пенек уложил плавно, обеими ладонями, и настал момент подключения. С одной стороны приложили щетку, с другой подвели вторую, замерли и… и не произошло ничего. Посидели, посмотрели на этот натюрморт, подумали.

— А я даже почти не расстроился, — первым отмер Сурик. — Оно ж так даже интереснее, когда не с первого раза получается! Ну что, будем думать, как решать?

— Будем думать, — вздохнул я.

Мысленно добавил, что примерно этого и ожидал, сам же себе и проговаривал, что нужен расход Основы. Выходной кабель должен не просто принимать, он должен втягивать, а для этого на дальнем его конце обязан сидеть потребитель, и чем этот потребитель мощнее, тем больше шансов на успех.

Огляделся я по сторонам, и выяснилось, что из мощных потребителей в наличии ровным счетом ничего. Горн отпадает сразу, он у нас на самообеспечении, Основу себе вырабатывает сам, пока внутри горит особый уголек, и в чужой не нуждается. Под навесом смотреть не на что, там только Сурик и мужики. Бетономешалка живет силой воды, и Основа ей по боку. Правда, бетонные блоки напитывать было бы полезно, зарубочку на будущее я себе поставил.

Наткнулся взглядом на недокопанную яму под грибную ферму и слегка удивился, вроде рабочий день окончен, а лопаты там всё мелькают. Впрочем, чему тут удивляться, за яму объявлена вполне осязаемая сумма, и деньги мужики получат, только когда она будет готова целиком и проверена, мной или Улем, это уж кто первый доберется.

Вот когда размеры сойдутся с разметкой, тогда и рассчитаемся за все человекодни разом, а судя по сегодняшним темпам, каждый запишет себе дня по два, а то и по три. Пожилой ревизор с жердью и в потемках не угомонился, бродит по краю ямы и тыкает древком всюду, где ему мерещится недокоп.

В какой-то момент со стороны пруда щелкнуло, и я навострил уши. Опаньки, волосянка же… Пруд у нас скучать не умеет, нет-нет да щелкнет храповик, мужики накручивают волоски потихоньку, смена там дежурит даже ночью. С кормежкой у нее в последнее время беда, кидают ей в основном объедки со всей деревни, а ведь животинка особая, ей и питание положено особое.

По идее, самым большим потребителем у меня станет грибная ферма, только ключевое слово тут «станет», а не «есть». Грибы мы пока не нашли, ферма не готова, после ямы предстоит еще залить бетон и оформить крышу, чтобы внутри стояла темнота и сырость, грибу такое по вкусу. Следом натаскаем мешками перегной из гнилоходовой ямы, удобрение лучшее, Эдвин просто так в следах этого монстра ковыряться бы не стал.

Ну и как там говорил Вельт, грибы эти жадно жрут Основу, зато растут на ней в десятки раз быстрее и скорее всего сами ею насыщаются. Дай грибу еду и Основу сверху, и урожай пойдет ежедневно тоннами. Получается, от этого магистрального кабеля мы запитаем целое производство еды. Безвкусной, правда, но для вкуса у нас есть козинаки, так я окрестил свои брикетики из жмыха.

— На, кстати, попробуй, — достал я сверток, который так и не доехал до Кейна, и выудил один из неудачных экземпляров, угол у него еще на формовке отвалился, продавать такое стыдно, а на дегустацию в самый раз.

Сурик взял, откусил самый краешек, замер и остальное спешно спрятал в кулак.

— А можно я домой отнесу? Маме попробовать?

— Да это пожалуйста, — пожал я плечами. — Если она еще и подскажет, как сделать получше, вообще замечательно выйдет.

На этом я про угощение забыл, а Сурик бережно завернул его в тряпочку и упрятал за пазуху. Из-под навеса ко всей этой процедуре принюхивалась Тележка, но подниматься сочла лишним, у свинок поздним вечером режим.

— Ладно, давай попробуем, — кивнул я в сторону пруда. — Как раз стемнело.

Подхватили мы бухту второго кабеля и пошли разматывать. До пруда волосянки от навеса прилично, кабель ложился между штабелями и сушильными рядами, и петлять с бухтой на плече приходилось то и дело. Деревня к ночи утихать не спешила, над обжиговыми ямами покачивался красноватый отсвет, дежурный ворошил там угли длинной кочергой, а у бараков перекликались Бьерновы новенькие, что-то у них опять не сходилось со стропилами.

По пути обнаружилась и группа землекопов, которая устроилась передохнуть за штабелем, подальше от ямы и начальственных глаз. Завидев меня, мужики дружно подскочили, похватали лопаты и заработали с таким рвением, что комья полетели во все стороны.

— Да вы отдыхайте, отдыхайте, — усмехнулся я, не сбавляя шага. — Надо отдохнуть, значит надо. Видимость работы мне ни к чему, меня интересует только результат.

— Так мы это… весь день же копали, — забурчали вслед. — Только присели вот…

— Вот и славно, — бросил я через плечо и пошел дальше, а за спиной еще долго препирались шепотом, похвалили их сейчас или наоборот.

У пруда встретила ночная вахта из двух человек, один подкручивал ворот, второй сидел у кромки и негромко напевал волосянке что-то протяжное, из колыбельного репертуара. На кабель оба покосились без особой тревоги, в этой деревне давно мало кого удивишь веревкой, по которой течет сила. А по этой сила еще и не течет, все-таки контакт я не замыкал, так что вообще не интересно.

Как волосянка отреагирует на такое угощение, не знает никто, потому хвост кабеля я сперва дважды обмотал вокруг ближайшего столба, из тех, на которых висят катушки. Если зверушка вздумает схватиться и дернуть, то хотя бы не вырвет весь стометровый моток разом, обидно будет, столько над ним стараний.

— Это у нас что? — поинтересовался певец, не прекращая покачиваться.

— Ужин, — отозвался я, размотал последние метры и закинул конец в пруд. Концы, стало быть, в воду, всё как положено.

Вернулись мы к навесу, к пеньку, на котором так и лежал сырой кирпич, Сурик возле него уже извелся от нетерпения. С одной стороны я подвел щетку магистрали, с другой подтянул вторую, от пруда, и по волоскам пробежала первая россыпь искорок, Основа пошла в воду.

Стояли мы над этим кирпичом вдвоем и всматривались до рези. Если убрать лишние источники света, а костер попросту закрыть собой, то на стенках сырого кирпича можно с большим трудом разглядеть усики, тоненькие импульсы, которые пробегают от щетки к щетке.

— Вот, видишь? — показал я.

— Что? Где? — Сурик чуть носом в кирпич не влез. — Не вижу!

Я дождался нового импульса и поймал пальцем точку, где бегущая искорка на мгновение закручивается в тугой завиток, а потом срывается и мчит к другому контакту.

— Теперь видишь?

— Вот это, которое закрутилось? — Сурик задышал мне куда-то в локоть. — А чего это оно?

— А это, братец, называется узел, — не без удовольствия пояснил я. — Ставишь сюда руну, и кирпич у тебя рунный. Ставишь в любое другое место, и кирпич у тебя просто кирпич, испорченная поверхность и потраченное время.

Работает система, в общем, пусть не совсем так, как хотелось бы, но работает, а это главное.

Отсоединил я щетки, глянул в сторону пруда, а там какое-то шевеление, мужики бегают. Ладно, пусть бегают, вечерняя у людей разминка, или заминка, как правильно, не знаю, я в этих банных ритуалах не силен.

— Давай, Сурик, лепи второй кирпич, — скомандовал я. — Только скорее.

Со вторым колдовал уже по полной программе. На место узла по-хорошему надо ставить печатку, но печаток пока нет, так что набросал от руки, процарапал щепкой нужные линии, добавил капельку Основы, и на боку заготовки проступил накопитель. Сурик выдохнул с чувством и убежал в темноту за следующей заготовкой, по дороге, если верить звукам, споткнулся раза два, но добычу донес.

— Смотри внимательно, — предупредил я, пока свежий кирпич устраивался на пеньке. — Подсказывать в этот раз не буду, сам ищи.

Искал он долго, сопел, заходил то с одного бока, то с другого, я уже прикидывал, не сжалиться ли. Минут через пять палец неуверенно ткнул в завиток у самого ребра заготовки.

— Тут вроде…

— Правильно, — подтвердил я, и парень просиял. — Вот так и работаем. Сюда встанет печатка, а следом проверяем новую заготовку, узлы у всех сидят в разных местах.

Про себя тем временем отметил, что до идеала системе далеко. Потребитель слабый, волосянка вытягивает от силы процент от того, что кабель способен через себя пропустить, и вижу я это, между прочим, невооруженным глазом. Ну ладно, вооруженным Созиданием, но кто тут будет придираться.

Так или иначе, ночью работать можно, а если развивать тему, то просится полностью затемненный шалаш, чтобы узлы искались в любое время суток. Да и вне рабочих часов схема пригодится, соединил контакты, и Основа течет себе куда велено, мало ли, заведется у нас потребитель, которому нужна постоянная подпитка.

Сурик слепил еще несколько заготовок и с каждой находил узлы все увереннее. Подозреваю, дело не только в таланте, просто на дворе окончательно стемнело, тучи затянули и луну, и звезды, костер прогорел до углей, и сидели мы в кромешной тьме, где кроме искорок смотреть больше не на что. Пару раз узел так и не нашелся, но там фокус простой, прятался он на нижней грани, на которой заготовка лежит, и подглядеть его можно было разве что из-под пенька.

— В общем, ты долго не засиживайся, — поднялся я. — Можешь немного поэкспериментировать, подключай, отключай, смотри, как оно себя ведет. И домой. А я пока схожу гляну, чего они там орут.

— Да как обычно, — отмахнулся Сурик в сторону пруда. — Что-то не поделили. У них периодически случается.

— Да не, — прислушался я. — Как-то странно они носятся.

Пошел я к пруду, а орут там с каждым моим шагом только громче. Мужики мечутся вдоль берега, крутят вороты, сбиваются с ног и хватаются за головы, и было их уже не двое, подтянулся кто-то еще.

— Натягивай! — рявкнул один.

— Да тяну и так! — надрывался в ответ второй, тот, что недавно пел колыбельные. — Откуда столько волос⁈ Чего не так-то⁈

А ведь действительно, раньше от пруда доносился щелчок храповика хорошо если в минуту, а сейчас мужики подскакивают к вороту, прокручивают его на пару-тройку оборотов и несутся к следующему, и так без остановки. И все бы ничего, радоваться надо, выработка волоса вдруг возросла…

— А с этим что делать⁈ — в панике заверещал один из работяг, показывая трясущейся рукой куда-то за катушки.

Повернулся я на крик и увидел, что помимо волос из пруда вылезло черное, сплошь усаженное присосками щупальце. Оно почти лениво обхватило ближнюю установку, рвануло на себя, конструкция с хрустом разлетелась на куски, и обломки один за другим утянуло под воду…

— Видимо, меньше кормить…

Пруд бурлил уже целиком от берега до берега, вода вспухала буграми, черные щупальца то и дело показывались над поверхностью, хлестали по отмели и уходили обратно на глубину. Волоски натягивались струной, со всех сторон трещали храповики, а ругань стояла такая, что впору записывать за мужиками.

— Вторая катушка! Натянуть! — проорал кто-то слева.

— Вы, на том берегу! Тяните сильнее! — надрывался другой голос напротив.

Ну и я, собственно, носился вместе со всеми и подкручивал где придется, а волоски вытягивались с удивительной скоростью, только успевай наматывать. Причем тянуть надо как можно быстрее, стоит натяжке прослабнуть, и волосянка доползает щупальцами до противоположного берега, а там недалеко и до еще одной сломанной катушки.

Хорошо хоть наделали их с запасом, теперь тут не две установки по протяжке волоса, а целых восемь, расставленных по кругу. Ладно, теперь уже семь, одну эта зараза утащила под воду, вот вокруг оставшихся и приходилось теперь бегать, подтягивая натяжку то тут, то там.

Из воды тем временем лезли новые волоски, цеплялись то за ноги, то за руки, но чаще все же за катушки, и наматывались дальше вместе с остальными. Сколько прошло времени, не скажу даже примерно, по ощущениям несколько часов, по факту наверняка всего ничего.

Зато бегать постепенно становилось легче, перебежал я к соседнему станку, а там мужики крутят вовсю и без меня, метнулся к третьему, и там тоже порядок, натяжка идет полным ходом. Кто был поблизости, побросали инструмент и прибежали на подмогу сразу, а теперь и из деревни повалил народ. Оно и понятно, крики у нас тут стояли нешуточные, а когда слышишь такое посреди ночи, про сон забываешь быстро.

На стену прикатили три баллисты, расчеты встали по местам, орудия заряжены, но пальбу никто не открывает, Гундар гаркнул, чтобы и впредь не стреляли. И правильно сделал, кстати. Правда, один из стражников все-таки психанул, когда щупальце выбралось на берег и потянулось оплетать очередную установку, и ткнул в него копьем. Щупальце расстроилось и втянулось обратно, а я уставился на вояку со всем доступным мне гневом.

— Ты шутишь, что ли⁈ Это же волосянка! Она же наша!

— Да в каком смысле наша? — не понял он. — А если сожрет кого?

— Сожрет, будет обидно, значит, не надо подставляться, — отрезал я. — Волосянку по возможности не трогать! Она нам кормилица, столько веревки дает, что весь Порог, считай, на ней одной и держится. А ты ее копьем колешь. Не стыдно?

Стражник покосился на собственное копье, будто это оно все устроило, и от воды отступил подальше.

Людей прибывало все больше, вот только и волосянка успокаиваться не желала. Время от времени из общего гвалта вырывался чей-нибудь панический вопль, что все пропало, монстр вышел из-под контроля и сейчас всех нас сожрет, но пресекались такие выступления короткой и на редкость емкой руганью Гундара.

Он командовал перетягиванием уже в полную силу, направлял подошедших к нужным станкам и держал зверушку ровно по центру пруда, откуда ей не дотянуться до берега корешками. Отряды накрутки он успел пронумеровать, и хватало выкрикнуть номер и количество оборотов, чтобы приказ выполнился без лишнего смятения.

— Пятый отряд! Два оборота! — и храповик тут же хрустел в ответ. — Второй! Один оборот! — трещало уже с другой стороны, и корешок, почти дотянувшийся до станка, юркал в воду. — А теперь все разом! По три щелчка!

Крутанули дружно, волоски зазвенели от натяжения, и волосянка со злости пару раз приложила щупальцами по воде, окатив ближние расчеты брызгами. В целом процесс уже выглядел хотя бы частично контролируемым.

Сам я стоял у станка под номером четыре, но довольно скоро меня отодвинули, причем без церемоний, взяли за шкирку и переставили в сторонку. Хорг пробурчал что-то, мол, щуплый еще больно для таких дел, сейчас взрослые дяди разберутся, налег на храповик, и тот протяжно затрещал. Ну а мне осталось отойти и глазеть по сторонам.

А поглазеть, к слову, было на что, один мужик носился вдоль берега, держась за голову, к станкам не приближался и занимался исключительно нагнетанием паники, пока не схлопотал подзатыльник от более спокойных товарищей и не притих за чужими спинами. Пара стражников замерла с копьями наготове, но в сторону воды ими больше никто не тыкал. Вышел и староста, встал поодаль, рука на рукояти клинка, стоит и ждет, а по лицу видно, что человека то ли отвлекли от медитации, то ли разбудили, что в целом одно и то же.

Уль тоже времени не терял, обошел обломки разбитой установки, поскорбел над ними немного и что-то вывел на своей дощечке, подозреваю, смету на новую.

Катушки между тем почти заполнились, урожай волоска в этот раз выходил серьезнее некуда, да вот снять его сейчас не выйдет. Волосянка продолжает буянить, отпускать натяжение нельзя ни на минуту, да и саму ее упускать явно не вариант.

Задумка, правда, имеется, обрезать волоски поочередно, не у каждого станка, а через один, быстро подцеплять свежие и натягивать заново, а полные катушки тем временем разматывать и возвращать на место. С натяжкой тогда придется работать вдвое шустрее, так что этот план я отложил на крайний случай.

— Ты чего творишь, полудурок⁈ — долетело от воды.

— Да я что, я на всякий случай! — возмутился в ответ Герт.

Оказалось, он метнул в пруд рыбешку, и щупальца заходили с двойным усердием. Логика у рыбака вышла железная, покушает, может, и успокоится, вдруг она просто голодная.

— Она всегда голодная, идиот! — рыкнули на него сразу с двух сторон.

Герт обиделся всерьез, он ведь и правда хотел как лучше. И вот что странно, при всей абсурдности этой логики какое-то здравое зерно в ней имеется, вдруг зверушку и вправду что-то беспокоит, оттого и бесится?

В общем, пока народ перетягивал, я стоял и думал, что делать дальше. Вон уже и Кейн подошел, зевает через слово, вот только глаза его зевать и не думают. И Вельта вижу на стене, пристроился между баллистными расчетами, стрела на тетиве, но сам постоянно оглядывается на Гундара, а отмашки все нет.

Мимо пробежал мужик с воплем, что у него удочку сперли. Вопрос, какого хрена он сюда с удочкой приперся, дебил, прилетел из толпы моментально, и ответа на него так и не последовало.

Хаос, в общем, установился полуконтролируемый, южные ворота открыли, стражу стянули к пруду, народу собралось как на ярмарку, правда в основном зрителей, и стражникам приходилось их отгонять, чтобы под ногами не путались. Нашли люди себе развлечение посреди ночи. Хотя чего уж там, я тут теперь тоже больше развлекаюсь, чем работаю, но я хотя бы параллельно думаю.

Как раз из толпы зевак, через расступившихся стражников, вышел Эдвин. Подошел неспешно, почесал бороду, причем так звучно, что даже волосянка прислушалась, и встал у самой кромки, останавливать его никто не рискнул. Из воды немедленно высунулось щупальце, изогнулось крючком и потянулось ухватить старика за руку, но получило такой шлепок, что вся эта массивная плеть плюхнулась в воду и от греха подальше ушла на глубину.

— Не, ну я, как бы, сразу понял, — протянул Эдвин.

— Что понял? — не выдержал я. — Что она все-таки голодная?

— А я говорил! — торжествующе воскликнул Герт.

— Да какая голодная, — отмахнулся старик. — Я понял, что вы конченые.

Ответ он посчитал исчерпывающим и зашагал было обратно.

— Эдвин, — коротко бросил староста. — Останься и поясни.

— Да что с ней не так-то⁈ — крикнул кто-то из мужиков.

— Она сошла с ума и теперь на всех будет нападать! — подхватил знакомый паникерский голос, но послышался смачный подзатыльник, а следом и одобрительный гул в адрес того, кто его отвесил.

— Ну я же говорю, дебилы, и всё тут, — невозмутимо отозвался Эдвин. — Это уже свершившийся факт… Вы серьезно хотите сказать, что раньше она с ума не сходила и все подряд не жрала? — он осмотрел собравшихся и по глазам видно, что окончательно убедился в своих догадках насчет нашего умственного развития.

— Но из пруда-то не лезла, а значит… — неуверенно отозвался кто-то.

— То есть ты думаешь, у нее ум имеется, чтобы с него сходить? — помотал головой Эдвин. — У нее ровно как у тебя, ни мозгов, ни сообразительности. А вот то, что вы, бараны, ее Основой подпитали, говорит о том, что у кого-то тут сообразительность есть, только работает она не в ту сторону.

Посмотрел он при этом почему-то в мою сторону. Я на всякий случай обернулся, убеждаясь, что за спиной никто не прячется и смотрят действительно на меня, и развел руками.

— Ну а что такого-то? Да и вообще, почему сразу я?

— Да потому что ты тут самый шебутной. Так… — Эдвин прошелся взглядом по берегу и наткнулся на кабель, уходящий в воду. — А вот это уже интересно.

К столбу Эдвин подошел вплотную, оценил, как кабель двумя витками охватывает дерево, крякнул и двинулся дальше, вдоль проводки. Мы потянулись следом, за нами пристроились зеваки, и по участку зашагала целая процессия, любопытно же, куда это направился полоумный дед посреди ночи. А дед шел себе между штабелей кирпича, аккуратно переступал через проводок и в итоге вышел прямиком к нашему навесу.

Под навесом на пеньке восседал Сурик, который домой, разумеется, так и не ушел. Приложил щетки к очередному кирпичу, всмотрелся, хихикнул, процарапал на боку заготовки крестик и взялся за следующую. Снова замкнул, снова хихикнул. Происходящее у пруда его не занимало ни капли, у него тут кирпичи с узлами и будущие места под руны, а вы там сражайтесь со своими монстрами сколько влезет, ему вообще фиолетово.

— И чего ты, гаденыш мелкий, тут творишь? — Эдвин уперся руками в бока, но внимания так и не дождался. — А⁈

— Что? — Сурик наконец оторвался от заготовки и захлопал глазами. — Что не так?

— Я говорю, ты чего, дуркобес, творишь? Ты зачем, пакостник, волосянку перекармливаешь?

Сурик заморгал чаще и перевел взгляд за спину Эдвина, то есть на меня. Я быстро замотал головой и вскинул ладони, мол, не выдавай. Так что взгляд вернулся к Эдвину, и парень растерянно пожал плечами.

— Ну, дедушка Эдвин… Кирпичики вон леплю. Зато смотрите, как интересно! — он снова потянулся к щеткам.

— Стой ты! — Эдвин дотянулся первым и отвел щетку от кирпича, перекрыв Основе дорогу. — Чего ты над бедной волосянкой издеваешься?

— Да нет же, какой издеваюсь? — возмутился Сурик. — Вы смотрите, смотрите!

Контакты сомкнулись, и по сырому боку кирпича действительно побежали искорки, а у самого ребра закрутился завиток. Эдвин наклонился, разглядел и покачал головой.

— Хитро, — признал он. — Сам придумал?

Сурик перевел взгляд на меня, и я утвердительно кивнул, давай, мол, конечно сам.

— Не, Рей подсказал.

Я вообще-то не это имел в виду… Впрочем, Эдвин обо всем догадался и без признаний, теперь у него просто появилось неопровержимое доказательство.

— Да вот кто бы сомневался, — вздохнул он. — Ну ладно, понятно всё с вами.

Эдвин снова собрался уходить, но теперь его обступила плотная толпа, и вопросы посыпались со всех сторон.

— Эдвин, не бросай нас! — взмолился кто-то с чувством.

— Она теперь всегда такой будет? Безумной?

— Так она и всегда была безумной, я кому об этом только что рассказывал? — Эдвин страдальчески закатил глаза.

— И теперь она перешла в наступление! — снова заголосил паникер, успевший, видимо, отдышаться после подзатыльника. — Она вылезет из пруда и захватит деревню!

— Нет, реку захватит! — поправили его.

— Что же нам делать⁈

— Всё пропало! — мужичок в подштанниках схватился за голову.

— Так в реку переберется и уплывет же! — сообразил дед из первых рядов.

— Так и хорошо, пусть уплывает!

— А если она до города доплывет? Тогда что?

— Переезжать городу в Порог, — рассудил третий, и по толпе прокатились согласные смешки.

— И то верно…

Часть паникеров после этой мысли заметно приободрилась, переезд города в Порог им, похоже, понравился. Всё-таки ярмарка тогда будет каждый день, можно что-нибудь покупать, удобно.

— Так пусть уплывает! Давайте перетянем ее в реку! — предложил кто-то.

— Вы что вообще несете? — Эдвин замотал головой. — Как вы дожили до таких лет? И почему я оказался с вами в одной деревне? Нет, все-таки пора уходить жить в лес. Выращу себе там дуб, хоть поговорить будет с кем. Вон, одуванчика Василия с собой заберу.

— Так он на моем участке растет! — запротестовал кто-то из собравшихся.

— Это ты на его участке живешь, — парировал Эдвин.

— Да что с волосянкой-то делать⁈

— Вы правда не понимаете или всё же шутите? — Эдвин остановился, и толпа разом смолкла, приготовившись слушать. — Кормили вы ее исправно, верно? — Кто-то в толпе закивал, надо полагать, именно он ее и кормил. — Вот. Она кушала. Все так?

— Ну да. С аппетитом, — подтвердил кормилец.

— А ты видел, чтобы она кушала? Или она просто подтягивала еду к себе и оставляла? — прищурился старик.

Мужик крепко задумался, и по лицу стало видно, что нет, не видел.

— Так вот, — продолжил Эдвин. — Еду она себе набирала и складывала в закрома, а переварить разом не могла. Волосянка зверушка особая, ей для такого нужна не только еда, но еще и Основа, а вы кормили ее чем дальше, тем менее насыщенной пищей, объедки, вон, уже начали кидать. Ну а сегодня Основу она получила, спасибо добрым людям.

— И что, теперь она захватит мир⁈ — ахнули в задних рядах.

— Не, ну точно конченый. — заключил Эдвин. — Других вариантов я уже не вижу. Зачем ей мир?.. Нет, захватит, конечно, рано или поздно. Все-таки волосянка. Но не сегодня и, может быть, даже не завтра. Вы над животинкой издеваетесь, а она, между прочим, просто размножаться хочет. Сами же ей всё для этого выдали, еду с Основой, даже условно комфортное жилье. Одного пункта не хватает, вот она и психует.

— Так давайте барана ей кинем! — осенило кого-то. — Пусть размножаются вместе!

Эдвин хлопнул себя ладонью по лбу так, что звон, готов спорить, эхом докатился до дальних краев армейского лагеря.

— Что в итоге делаем-то? — нарушил я общую задумчивость. — Волосянку ищем? Поймаем, сунем к ней в пруд, и пусть занимаются своими делами.

— Какую волосянку? — вздохнул Эдвин. — Волосянку волосянка сожрет. Ей волосян нужен.

— Волосян… — распробовал я слово. Звучит как чья-то фамилия. — А выглядит он как? Такой же, только побольше? Или совсем другой? Может, он с крылышками?

— Да как тебе объяснить… — Эдвин глянул на пруд и махнул рукой. — Увидишь, сразу поймешь. Ладно, чего уж, покажу, жалко животинку. Будем вам искать волосяна.

— Вот это уже совсем другой разговор! — обрадовался я и невольно потер ладони.

Дальше все завертелось быстро и по-деловому, Гундар отрядил пару человек на склад, оттуда приволокли факелы и мешки под всякую мелочь, кто-то притащил моток веревки. Как обычно, все самое веселое в этой деревне происходит на ночь глядя, и нарушать традицию мы не стали, да и тянуть до утра попросту нельзя, катушек не хватит. Большая часть народа так и осталась у пруда крутить под командованием Гундара.

Ну а в экстренный поход отправились я, как виновник всех бед деревни, и Кейн, которого никто не спрашивал. Тот, правда, даже без вопроса успел пару раз ответить отрицательно, но идти все равно пришлось.

Вообще, по-хорошему, в таком деле нужен Вельт, у него с выслеживанием получше, он такие штуки видит там, где остальные разглядят разве что кусты. Но староста отчего-то долго не желал его отпускать, потом сдался, они отошли пошептаться, о чем-то покивали друг другу, и Вельт, закинув лук за спину, догнал нас уже у ворот. Эдвин, благо, согласился отправиться сам, а сверху нам выдали еще и двух стражников, чтобы было кому нести собранное добро.

— Кстати, а где Кральд? — задумчиво проговорил я, когда мы уже перебирались через реку вброд.

— В смысле где? — удивился Кейн. — Дома, наверное. Уехал же еще несколько дней назад, после первого обоза. А ты что, не в курсе?

— Так гвардейцы вроде тут, частенько их у столба вижу… — прикинул я.

— Ну да, взял с собой кучку небольшую и поехал по каким-то своим кральдовым делам, — пожал он плечами. — Ты лучше вот что скажи. Что это ты прячешь за пазухой? Чувствую же, что-то вкусное.

И указал он пальцем ровно в то место, где у меня в засаде сидели козинаки.

— Давай лучше волосяна искать, а? — попытался я перевести тему. — Задача-то важная. Ну или о Кральде поговорим. Нормальный мужик, согласись?

— Не-не, ты покажи. Одно другому никак не помешает, — прищурился Кейн и остановился прямо посреди брода. — А ну показывай!

Вечер не задался с самого начала, впрочем, и все последние дни шли не так, как хотелось бы, а где именно засела заноза, Кодл никак не мог нащупать. С виду всё идет своим чередом, господа пьют, ребята пристроены к кухне, вот только под ложечкой сосет уже которые сутки.

На языке ремесла это называется коротко, слежка. Ощущение, что кто-то наблюдает, постоянно и отовсюду, причем не только за ним самим, к ребятам это внимание липнет точно так же, а такие вещи Кодл чует кожей, работа приучила.

Такое бывает, чувства не всегда говорят правду, всего на свете не предвидит даже самый тертый человек, но и отмахиваться от подобных звоночков в его деле не принято. Не игнорировать, но и не зацикливаться, вроде бы звучит просто, вот только впервые за долгое время наука эта давалась ему с трудом.

А совсем тяжко стало на днях, когда мимо лагеря промелькнуло смутно знакомое лицо. Этого человека он уже видел, в лесу, на грибной прогалине, неказистый мужичок с узелком грибов. Тот еще тогда его насторожил, даром что держался проще некуда и даже гриб на прощание подарил.

Встреча эта потом еще долго крутилась в памяти, раз за разом Кодл раскладывал ее по косточкам, пытался понять, что же его так царапнуло, и раз за разом выходило одно и то же, а именно ничего. Слишком обычный человек, как ни глупо это звучит, обычнее некуда, а вот такого в жизни как раз не бывает.

И вот сегодня вечером этот деревенский простачок прошел через весь лагерь, мимо костров, мимо часовых, и нырнул прямиком в шатер командующего. Пустили его без единого лишнего вопроса, часовой лишь сунулся внутрь доложиться, и полог перед гостем откинули, заходи, мил человек, ждут. И сидит он там уже достаточно долго, а на допрос это не похоже, криков не слышно, стражу не усилили, никто никуда не бегает. Выглядит так, будто командующий сам его позвал, по собственной воле и надобности, а вот зачем командующему деревенский мужичок на целый вечер, оставалось только гадать.

Причем гадать голова принялась сама, без разрешения, и варианты подкидывала один другого гаже. Осведомитель? Не сходится, с осведомителями шепчутся у коновязи, в шатры их не водят. Человек лорда? Людей лорда Кодл в этих краях знает наперечет, этот не из них. Дальше шли варианты, от которых тянуло собирать ребят и бежать не оглядываясь, и их он давил в зародыше, у страха глаза велики, на нем еще никто далеко не уезжал.

— Кодл, ты чего?

Окликнули его, судя по недовольству в голосе, не в первый раз. Кодл моргнул и обнаружил, что кубок господина Венселя де Бадуина, самого юного во всем этом благородном собрании, налит с горкой, и вино уже перебирается через край на господские пальцы. Впрочем, пару мгновений спустя на лице виночерпия сияла улыбка, а поклон вышел коротким и учтивым.

— Прошу прощения, господин, — Кодл выхватил из-за пояса чистый лоскут и бережно промокнул молодому господину руку. — Загляделся, каюсь. Больно закат нынче хорош.

— Закат? — господин Венсель поднял глаза к небу, где никакого заката давно не осталось, хмыкнул и великодушно махнул рукой. — Ну, бывает. Наливай давай.

У этого юноши Кодл и числился в спасенных, и это действительно забавно, расскажи кому, все равно не поверят… Люди, у которых он увел пояса с золотом и перстни, сами же и следят, чтобы их виночерпий был сыт и никем не обижен. Арестант, который разливает конвоирам вино и решает, кому из слуг влетит за холодное мясо, такое еще суметь надо.

Оставалось дождаться столичного дознавателя, тот приедет, заберет наглого мальчишку-мастера, записанного в воры задолго до всякого следствия, армия свернет шатры, и Кодл укатит отсюда с обозом, под охраной и чуть ли не с почестями. План красивый, обкатанный в мыслях до блеска, и еще утром он таким и оставался.

Сильнее прочего тревожила рука, за ней такого не водилось с тех времен, когда он мальчишкой еще только учился чистить чужие карманы, а тут второй фокус за несколько дней, то мимо кружки плеснет, то через край перельет.

Вскоре обнаружилась беда похуже, взгляд начал коситься в сторону шатра сам, как ни старайся отворачиваться. В этом деле лишний взгляд стоит дороже лишнего слова, кто надо заметит и запомнит, эту выучку в него вбивали годами, а тут она молчала, и поделать с собой Кодл ничего не мог. Внутри уже разгоралась буря из самых паршивых догадок, и ощущение, что что-то не так, потихоньку перерастало в стойкое понимание, что не так здесь всё.

Лагерь тем временем жил обычным вечером и в чужие бури не вникал. У дальних костров пиликала дудочка уже третий час подряд и знала полторы мелодии, но господам после пятой кружки хватало и этого. Потом кому-то из рыцарей стало скучно, но такое у благородных лечится одним проверенным способом, за счет прислуги.

Слугу помоложе загнали на ствол, приволоченный из леса на дрова, и велели петь. Петь парень не умел, зато тянул старательно, что-то про девицу и веночек, бревно под ним ходило ходуном, и на втором куплете певец оступился, полетел вниз и приложился так, что охнули даже зрители. Господа заржали в голос, кто-то от полноты чувств запустил в беднягу обглоданной костью, и вечер, можно считать, удался. Кодл похохотал со всеми, у хорошего виночерпия и смех входит в обязанности, а после двинулся дальше по кругу.

Заодно и ребят проверил, просто тихо прошелся с кувшином мимо кухни. Здоровяк ворочал над углями господское мясо и покрикивал на рыцарского слугу рядом, мол, вертишь неровно, это тебе не жернов. Слюк наводил порядок среди бочонков и, встретившись с Кодлом глазами, спокойно вернулся к пересчету, это дело у него выходит само собой, даже когда добро чужое.

Тихоня таскал воду и по обыкновению не отсвечивал, поди найди его между костров. Лишнего не показывал ни один, да и нечего им показывать, у ребят всё хорошо. Слуги их побаиваются, господа не трогают, кормежка с господского котла, впереди обещанная столица и теплые места в знатных домах. О том, что неподалеку в лесу прикопано целое состояние, эта сытая компания, судя по лицам, уже и не вспоминает, живут люди спокойно и ждут следующего приказа. Кодл им даже позавидовал.

Грибник вышел из шатра только под ночь, и следов побоев Кодл на нем не разглядел, что ожидаемо, из шатра за весь вечер не долетело ни звука, уж он прислушивался. Мужичок поклонился часовым и скользнул по лагерю коротким, начисто безразличным взглядом, и как раз это кольнуло больнее всего вечера.

Кодл и сам так умеет… Смотришь вроде бы в никуда, ни на ком не задерживаешься, а картинку снимаешь целиком, до мельчайшего пятна у костра, до последней собаки под телегой. Так он сам провожает будущих жертв, и чужой такой же взгляд опознал сразу, сомнений тут быть не может.

Дальше Кодл делал то, что делал всю жизнь, собирал себя обратно. Подозрения полагается взвешивать и большую часть выбрасывать, слишком уж много их набежало за короткий срок, а когда их столько, половина наверняка выдумана.

Голова соглашалась и даже подсовывала примеры из прошлых дел, и все это время где-то на задворках тлел крохотный уголек, и был он уже не из сомнений, а из паники.

Мысли закрутились ворохом, одна цеплялась за другую, вторая тащила третью, вспомнилась и прогалина в лесу, подозрительно близко к схрону, и гриб этот, подарок не пойми за что. Из вороха его выдернул чужой голос, причем только с третьего раза, господин с пустой кружкой уже не просил, а требовал. А ведь недавно просить не приходилось вовсе, господин еще только тянулся к кружке, а она уже стояла полная.

И ровно в эту минуту со стороны деревни, с южных ее окраин, долетели первые крики. Сначала редкие, одиночные, дальше все чаще, и вскоре орали там уже в десяток глоток, а над стеной заметались отсветы факелов.

— Так, а ну мне вина с собой! — первым спохватился кто-то из господ.

— И мне! И пожевать чего-нибудь заверни! — подхватил сосед, поднимаясь и нашаривая перевязь.

— Стульчик походный обязательно захвати, — распорядился третий своему слуге. — И плащ. Нет, оба плаща!

— Да что там хоть стряслось? — зевнул четвертый, но зевнул уже на ходу.

— Монстра, говорят, опять ловят! — отозвались от края лагеря.

— Ну и деревенька, ни одной ночи без представления, — восхитился первый, и по голосу было слышно, что жизнью он доволен.

Лагерь снялся едва ли не целиком, господа зашагали на звук, слуги потянулись следом со стульчиками и кувшинами, и в какие-то минуты у костров остались лишь догорающие угли да двое часовых, которым не повезло со службой. Подельники тоже поднялись со всеми, любопытство у людей одно на всех, но Кодл перехватил здоровяка за плечо, и этого хватило, чтобы все остальные осели обратно к кухне.

План действий в голове уже сложился, и план этот ему не нравился. Стаж у Кодла серьезный, инструкции он писал себе сам, по чужим ошибкам, и не отступал от них ни на шаг, на том и держится вся его долгая карьера. Но варианты, которые он перебирал весь вечер, к этому часу сократились до двух, и варианта играть прежнюю роль и надеяться, что обойдется, среди них уже не значилось.

Старая партия закончилась в тот миг, когда безразличный взгляд мазнул по лагерю, и с этим оставалось либо смириться, либо работать. Кодл выбрал работать, пусть и придется идти на крайние меры.

Представление на юге набирало обороты, деревня просыпалась вся, до последнего двора, по рельсам на стене загрохотали тележки с баллистами, и всё внимание, сколько его есть в округе, стянулось туда. Возможно, показалось, но Кодл почувствовал, что давление слежки ослабло, невидимый наблюдатель будто отвернулся и занялся чем-то поинтереснее. Скорее всего показалось, конечно, только это уже неважно, такими подарками пользуются сразу, второго может не выпасть до конца жизни.

Так что, нарушив разом половину собственных инструкций, Кодл собрал костяк банды прямо посреди опустевшего лагеря, коротко кивнул в сторону опушки, и четыре тени одна за другой стекли в ночной лес. Часовых он давно не воспринимал всерьез, стоят они больше для галочки, и обойти такую охрану сумеет любой деревенский мальчишка.

А раз возвращаться сюда, судя по всему, уже не придется, то можно на них вообще не оглядываться, не то что в прошлый раз, когда пришлось нарочно задержаться у поста и морочить солдату голову чепухой про грибные места, лишь бы примелькаться и осесть в чужой памяти.

В лесу Кодл наконец выпустил туман. Черное марево потекло с ладони, расползлось по кустам, сомкнулось за спинами, и их четверка перестала существовать для окружающего мира. Снаружи облако не выдает себя ничем, взгляд сквозь него проскальзывает и ни за что не цепляется, звуки вязнут.

Основа и та молчит, да так старательно, что чуткий практик пройдет в двух шагах и не насторожится. Хозяину же изнутри открыто всё, любая ветка под чужой ногой, любой вдох его людей. Ребята по обычаю выстроились цепочкой, ладонь на плечо переднему, и шагали след в след, для них внутри стоит все та же ночная тьма, разве что глуше лесной.

Вот только в этот раз туман подводил. Марево то и дело шло рябью и истончалось по краям, и пару раз приходилось останавливать цепочку, замирать с закрытыми глазами и ждать, пока уляжется нутро. Туман кормится хозяйским спокойствием, стоит сбиться сердцу, и все полотно плывет вслед за ним, а внутри сегодня кипело, и кипяток этот грозил развеять облако до последнего клочка. Постоишь, подышишь, ребята позади терпеливо молчат, к странностям вожака они приучены давно. Так и добрались, рывками, от остановки до остановки, и на место вышли позже, чем он рассчитывал.

Приметное дерево нашлось сразу, старая сосна с раздвоенной макушкой, ее Кодл выбирал сам и узнал бы даже на ощупь. От сосны двадцать шагов на закат, до широкого куста, под кустом схрон. Он отсчитал шаги, обогнул куст, наклонился и замер. Под кустом росла свежая трава, и кроме нее там не было ничего.

Проверил еще раз, обошел кругом, заглянул под соседние кусты, мешков с золотом и серебром не нашлось нигде, и ямы, из которой их могли бы достать, тоже.

— Точно не перепрятал? — Собственный голос прозвучал чужим, и Слюк, к которому Кодл повернулся, на всякий случай отступил на полшага.

— Обижаешь, — выдавил тот. — Я бы без твоего приказа сюда и не сунулся, сам знаешь.

Кодл действительно знал. Верить он не верит никому, должность не позволяет, но за своими приглядывал неустанно, в том числе ровно на такой случай, чтобы ни у кого не завелось соблазна прибрать общее к личным рукам. Возможности перепрятать у Слюка не было, ни единого дня без пригляда, выходит, не врет.

Кодл вернулся к сосне, заново отсчитал двадцать шагов, присел и осмотрел место уже по-рабочему, пядь за пядью. Ни следа лопаты, ни свежего вскопа, дерн цел, трава стоит как стояла, а поверх нее ровненько, одна к одной, уложены сухие веточки. Здесь не просто выкопали чужое добро, здесь после себя еще и прибрались со старанием, и в этой заботе читалась издевка чистейшей воды над тем, кому все эти богатства принадлежат по-настоящему.

Снова кольнуло, но дыхание пока слушалось, вдох, выдох, голова обязана работать. Место то, ошибки нет, сосну эту он узнает из тысячи, а золота нет, и пропало оно не вчера, трава успела подняться в полный рост.

Впервые за всю карьеру ярость начала брать верх. Не мимолетная досада, которую глотаешь и работаешь дальше, а искренняя злоба, от которой сами собой сжались кулаки и участилось дыхание. Подельники принялись переглядываться и коситься на главаря, а здоровяк и вовсе отошел в сторонку.

Кодл стоял над пустым кустом, то сжимал, то разжимал кулаки, на лбу вздулись вены, и черный туман вокруг пошел тяжелыми низкими клубами, каких за ним не водилось ни разу за все годы. Видеть этого ребята не могли, туман не показывается никому, кроме хозяина, но по спинам у всей троицы пробежал холодок, а с чего, ни один бы не объяснил.

Внутри шла война, и профессионализм сдавал в ней позицию за позицией, уступая желанию восстановить справедливость. Справедливость у воров, понятно, своя, на посторонних она не распространяется, и любому честному человеку от нее станет смешно, но уж какая есть.

Украсть у постороннего для вора обычная работа, ничего личного. А вот украсть у вора это поступок уже не просто бесчестный, это что-то из разряда непростительного, и спускать с рук подобное в их мире не принято. Кодла обокрали, теперь уже без сомнений, и все ниточки, которые весь вечер путались в голове и цеплялись друг за друга, разом свились в канаты, а тянулись уже к одному конкретному человеку.

Раздался сухой хруст, и мужики чуть не подскочили на месте, а здоровяк даже потянулся к ножу. Оказалось, Кодл сжал кулак, в котором доживал свое гриб, так и лежавший за пазухой со дня знакомства. Успел, значит, ссохнуться в камень, вот и лопнул, рассыпался в пыль прямо в пальцах. Он тогда долго прикидывал, подарок это или метка, да так и не разобрался, ну а теперь уже незачем.

— Уходим. Сегодня же, — процедил он сквозь зубы и отряхнул ладонь. — Двигаемся за мной. Вернем наше золото.

Туман раскатился на десятки метров вокруг, шире, чем Кодл когда-либо себе позволял, и четверка быстрым шагом двинулась к южным окраинам деревни. Не зря он приметил этого грибника, ох не зря, и не зря после встречи в лесу отправил тихоню проследить, где этот любитель прогулок обосновался.

Подельник отработал чисто, как умеет только он. Грибник устроился на одном из деревенских производств, в какие-то начальники выбился, а вот ночевать со всеми не остался, каждый вечер уходит в заросли к речке, там у него в кустах оборудован шалаш, в нем и спит. Спрашивается, с чего бы человеку с работой и жалованьем ночевать в кустах, отдельно от добрых людей?

А с того, что там он и держит золото, подальше от чужих глаз, сам же его и сторожит. Почему тогда до сих пор не ушел в город? Видимо, не подвернулась оказия, с таким грузом в одиночку по тракту не находишься. Все сходилось одно к одному, и до того гладко, что в другой день Кодл бы первым делом насторожился, гладко в его ремесле не бывает никогда. Но сегодня голове было не до тонкостей, сегодня все его естество желало вернуть свое.

Шли бодро, туман больше не капризничал, застывшая внутри злоба оказалась ничем не хуже спокойствия. Деревня гудела в стороне дальним ярмарочным гулом, над стеной перекликались голоса, что-то грохотало и трещало, весь Порог толпился где-то у своего пруда, и никому во всей округе не было дела до зарослей ниже по течению. Под конец Кодл даже ухмыльнулся, лучшего прикрытия не купишь ни за какие деньги.

Шалаш нашелся там, где обещал Тихоня, в густом ивняке у самой воды, и поставлен он был с умом, пожалуй, даже слишком для деревенского простачка. Туман накрыл берег от края до края, залил каждый куст и рассеялся только вокруг самого Кодла. Золота на виду не оказалось, ни мешков, ни сундучка, зато нашелся хозяин.

Спал он на лежанке из сухой травы, мерно посапывал в бородку, и до всего мира ему не было никакого дела. Деревня стоит на ушах, стража носится по стене с баллистами, а этот дрыхнет себе в кустах сном младенца, и опять здесь что-то было не так, и опять разбираться не хотелось.

Кодл шагнул ближе, присел у изголовья и нагнулся к самому уху спящего.

— Ты отдашь мне золото… — тихо, скорее даже самому себе, прошипел он.

Договорить он не успел, грибник распахнул глаза и усмехнулся, сна в этих глазах не было ни капли.

— Какое-какое золото, говоришь?

— Да нельзя так делать! — возмутился в очередной раз Кейн. — Вельт, ну хоть ты скажи! Это же нечестно!

Я шел себе спокойно в середине колонны, глядел под ноги и всеми силами делал вид, что всё у нас в полном порядке, идем по делу и дышим ночным воздухом.

— Так ты же сам просил, — совершенно невозмутимо пожал плечами Вельт, даже не обернувшись. — Ладно бы Рей насильно дал, а ты же вон, полдороги требовал. Всё, получил, радуйся. Я вот не просил, например.

— Вот, кстати, да, — вспомнил я, отломил кусочек от плитки медового жмыха и вручил Вельту. — Тоже попробуй.

Тот принял не глядя, закинул в рот, с десяток шагов прошел молча, а потом распробовал и удивленно уставился на меня.

— Да ну? И правда, очень даже неплохо.

— Вот, над рецептурой пока колдую, — скромно признался я. — Мёда, подозреваю, лью многовато.

Сзади долетело до того обиженное сопение, что я на всякий случай прибавил шагу.

Шли мы тем временем вдоль реки, по тропке, которую и днем-то не всякий разглядит, и ночная прогулка по такой дороге удовольствие сомнительное, корни цепляют за сапоги, ветки норовят в глаз. Факел в руке заднего стражника выхватывал из темноты хорошо если пару шагов, так что запинался я с завидным постоянством.

Раньше-то сюда ходили исключительно днем, охота на волосянку дело опасное, и объект лова лучше хотя бы частично видеть. Но теперь обстоятельства не спрашивают, до утра волосянка в нашем пруду ждать не обязана, катушки забиты под завязку, натяжение не отпустишь, и к рассвету она попросту переломает нам все установки, а потом строй их заново.

Кейн шагал следом и сопел мне в спину, и я, если честно, так и не понял, на что тут обижаться, всё ведь вышло по справедливости. Козинаки он у меня отобрал чуть ли не силой и пробник смел подчистую, не поморщившись, а следом потребовал еще. Ну а я возьми да ляпни, что «ещё» будет, но платно, и цену назвал сразу. Самое смешное, нес-то я их ему на дегустацию, рецептуру обсудить, но человек сам выбрал путь потребителя, а наглость, как известно, меняет прейскурант.

— Да давай за деньги хоть куплю! — не выдержал Кейн. — Сколько хочешь? Серебряк за плитку? Ну⁈

— Цену я озвучил, и всё тут, — отрезал я.

— А в деньгах?

— Деньги меня не интересуют, — развел я руками на ходу.

Ну а что, правда ведь, есть на свете вещи, которые за деньги не купишь.

За спиной надолго стихло, только сапоги чавкали по сырой тропе, и шла в этом звуке такая внутренняя борьба, что мешать было даже неловко.

— Что люди-то скажут… — обреченно выдохнул Кейн. — Ладно, твоя взяла…

— Что, серьезно? — тут опешил даже Вельт, а стражники дружно захлопали глазами, и тот, что тащил моток веревки, сбился с шага. — Ты правда согласен за эти козинаки целый день парить баранов в своей же бане?

— А что еще остается делать? — Кейн задрал подбородок, предлагая всем оценить масштаб жертвы. — Но учти! День парения баранов идет в счет проспоренной недели! — сразу определил он границы.

— Разумеется. Услуга парения отдельно, аренда отдельно, — поднял я обе ладони. — Только имей в виду, барашки у нас привередливые, венички подбери получше и, пока чешуя не отпадет, парь старательно. А если заупрямится, зови меня, повибрирую.

— Да понял я, понял, потом покажешь, — смирился охотник и грустно захрустел полученным авансом.

Партия, положим, пробная, да и партией эту горсть не назовешь, но Кейн все равно остался доволен и даже не стал приканчивать все разом. Откусил пару раз, долго и вдумчиво жевал, остальное завернул в тряпочку и убрал за пазуху, один в один Сурик со своим кусочком, так ему явно спокойнее. Правда, пока шли, сверток то и дело показывался наружу и делался при этом ощутимо легче.

За этими торгами мы, по моим прикидкам, отшагали добрую часть пути, и где-то там вопросы у меня в голове перестали помещаться, пора было уточнить хоть у кого-нибудь. Благо специалисты под боком, уж они-то про волосяна что-нибудь да знают.

— Так, и все же, как мы ночью этого волосяна искать будем?

— Я его, признаться, сам ни разу не видел, — Вельт на ходу отвел ветку и придержал ее, пока я проходил. — Сам понимаешь, я больше по лесной живности.

— Да чего его видеть? Днем всё равно не увидишь, — недовольно буркнул Эдвин из начала колонны.

— А можно чуть подробнее? — сдержанно поинтересовался Вельт. — Мне бы понимать, кого искать надо.

— Так и без тебя найдем, как не найти-то? — отмахнулся старик.

Тут уже мы с Вельтом, не сговариваясь, обогнали и принялись сверлить Эдвина взглядами. Шел он безмятежно и держался шагов двадцать, потом все-таки крякнул.

— Ну чего вылупились? Сами же скоро увидите, ну?

— Какого он хотя бы размера? Огромный? — не отставал я. — Может, стоило больше людей позвать? Или ты его, как тот пенек, заставишь своим ходом топать к нам в деревню и размножаться с нашей волосянкой?

Эдвин даже остановился, и на спину ему с ходу налетел задумавшийся стражник.

— С хрена ли это я его заставлю? — искренне изумился старик. — Я позырить иду вообще-то. Как вы его ловить будете. Уж больно занятно за неудачами вашими наблюдать.

— А как же спасение волосянки…

— Вот и старайтесь получше, принесите ей самого светлого волосяна! — ухмыльнулся дед и зашагал дальше.

— Светлого? — я невольно зацепился за слово, но продолжения не дождался, Эдвин замолчал так основательно, что переспрашивать расхотелось.

Молчание его, впрочем, продлилось ровно до того момента, как мы вышли из пролеска на окраину бескрайнего болота, и здесь часть вопросов отпала сама собой.

Ночью болото выглядит совсем иначе, чем днем, и зрелище, надо признать, завораживает. Днем тут тухло, торчат вдалеке гнилые остовы деревьев, стоят враскоряку коряги, и вся эта красота вместе с ползающим над водой туманом смотрится скорее зловеще.

А теперь вокруг лежит глухая темнота, и в ней тут и там развешаны огоньки, какой поярче, какой едва тлеет. Чуть в стороне один снялся с места, шустро проплыл над трясиной и замер снова, а его сосед помигал, погас и через пару вдохов разгорелся заново.

— Брачный сезон у них, — обронил Эдвин почти с нежностью. — Перед зимой набрались Основы, вот и светятся… Ну что, ловите.

— Кого? — не понял я. — Волосяна-то ты нам так и не показал.

— Дурак что ль? — старик повел рукой в сторону трясины. — Вон волосяны твои, их и лови. Говорю же, это они и светятся. Идите, ловите, вон их сколько, и больших и маленьких.

— Так а зачем они светятся-то… — вырвалось у меня вслух, а мысль дальше поехала уже сама.

С точки зрения выживания это же нелогично, по крайней мере на первый взгляд. Тебя видно за версту, подходи и кушай, никаких засад не надо. Ради самки вся эта иллюминация? Так самка под водой сидит, ей оттуда ничего не разглядеть и не оценить.

Хотя… В памяти сама собой всплыла картинка из прошлой жизни, рыба-удильщик. Здоровенная зубастая морда, а перед ней на тонком отростке болтается удочка со светящейся приманкой. В таком раскладе смысла уже больше, светом он собирает добычу, отжирается и идет размножаться. Картинка въелась накрепко, богатое воображение работу заканчивать и не думало, и перед глазами у меня уже сидела черная волосатая хтонь, обрастая с каждой минутой новыми подробностями, одна другой гаже.

— Он светом жертв приманивает, верно? — решил я блеснуть догадкой перед Эдвином.

— Дурак? — вздохнул тот. — Он светом показывает, что накопил Основы на размножение, только и всего. Вот ты волосянке Основу подал, и что, видел, как ее взбудоражило? Для нее это будто самец нырнул, она с его помощью насыщается Основой и спокойно делает свои дела дальше. Так что ей нужен самый яркий, чтобы точно хватило.

— Ладно, выдвигаемся к ближайшему, я дорогу проверил, — Вельт оторвал нас от беседы о местной фауне, или флоре, к чему эти зверушки ближе, я так и не решил. Пока мы разглагольствовали, он, оказывается, успел сходить вперед и вернуться, и никто этого даже не заметил. — Первый пойду, а вы готовьтесь. И ступайте след в след, трясина кругом, и волосянки имеются.

Волосянки, как выяснилось, селятся в основном по берегу, и это логично, им нужна живность, а всякая мелочь крутится у кромки, где трава и водопой. В глубине волосянки тоже попадаются, но заметно мельче, еды туда забредает мало, вот и не отъедаются. Самцы же развлекаются дальше от берега, на самой топи, и путь наш, стало быть, лежал именно туда.

Факелы затушили еще на опушке, болото само себе фонарь, да и распугивать будущую добычу огнем никому не хотелось. Вельт там же нарезал каждому по длинной палке, и вся наука уместилась в короткий инструктаж.

Перед тем, как поставить ногу, тыкаешь палкой туда, куда собрался наступать. Уперлась почти сразу во что-то плотное, можно шагать. Ушла легко, без упора, стой где стоишь и щупай в другую сторону. Второе правило еще проще, ступай ровно туда, где только что стоял передний и не провалился, для того Вельт первым и идет.

Кочки надежнее всего держат возле кустов, там грунт прошит корнями, а вот ровная ярко-зеленая полянка, по которой так и тянет пройтись босиком, самое гиблое место из всех: под ковром травы стоит вода, и сколько до дна, никто не мерил. Ну а если все-таки провалился, главное не дергаться, палку поперек и грудью на нее, а дальше выползай назад по собственным следам, без рывков и пустого героизма.

Болота, к слову, тоже бывают разные, у реки они травяные, кочка на кочке да осока по пояс, вода в них приходит из земли, и ходить по такому можно, если не наглеть. Дальше начинается моховый ковер: мох растет слоями, нижние преют, верхние живут, и лежит вся эта перина прямо поверх воды. Пружинит она мягко, приятно даже, вот только врет безбожно, под ней может оказаться и полметра, и полные три.

Первую сотню шагов я проверял каждую кочку по три раза, даже учитывая что на нее уже наступал и Вельт, и Кейн, но потом надоело и дело пошло бодрее. Местами тропа, если это слово тут вообще уместно, ныряла в воду по щиколотку, местами по колено, и осенняя водичка быстро объяснила мне все про романтику ночных походов. Сзади шепотом поминали чью-то мать, Эдвин шел до обидного легко, а Кейн помалкивал, только сверток его выныривал из-за пазухи все чаще, у каждого свои способы успокаивать нервы.

Спустя час с лишним такой ходьбы выбрались на островок, где ноги хотя бы не уходят в воду, там и остановились. Стражники сгрузили мешки и веревку, Эдвин по-хозяйски устроился на сухой валежине и всем видом обозначил, что зрительный зал занят и представление можно начинать.

— Вон он, рукой подать, — Вельт мотнул головой в сторону ближайшего света и шагнул с островка первым. — Идем втроем, остальные ждут тут.

Двинули мы туда без Эдвина и стражников, и на подходе Вельт замедлился, а мы с Кейном изобразили за его спиной самую бесшумную походку, на какую способны строитель и объевшийся сладкого охотник. Свет впереди горел ровно, легкий туман у самой воды расступился, и мы увидели этого страшного монстра…

— Кве? — небрежно квакнул волосян и посмотрел на нас как на идиотов.

Ну… Я, каюсь, готовился увидеть хтонь, но ожидания не оправдались. На коряге прямо над топью сидело что-то вроде жабы, только волосатой. Черная кожа блестит слизью, вместо рта аккуратная присоска, а сверху вся эта конструкция поросла короткими толстыми волосками, миллиметра три в толщину и сантиметр-два в длину. Шевелюра и излучает мягкий желтый свет, не хуже факельного, хоть дорогу освещай.

Волосян неуклюже развернулся к нам всем корпусом, окинул компанию откровенно скучающим взглядом и выдал еще одно «кве». Затем выткнул пятисантиметровый шип, который у него, оказывается, торчит из зада и втыкается во всё где сидит, свечение разом потускнело, ну и прыгнул. В полете он расправил лапки, между которыми обнаружились перепонки, спланировал метров на двадцать, шлепнулся в первую попавшуюся лужу, и огонек, мелькнув под водой, ушел куда-то под мох.

За спиной у меня что-то хрустнуло, то ли ветка под сапогом Кейна, то ли очередной козинак.

— М-да… — почесал я затылок. — Задачка, однако…

Стояли мы всей компанией, смотрели в темноту, куда упорхнул наш светящийся знакомый, и молчали. Ну а что тут скажешь? Первый блин комом, это нормально, главное не отчаиваться. Как минимум мы познакомились с волосяном, теперь знаем, кто он такой.

Хотя лучше бы это была могучая гигантская тварь, а не жаба с присоской и шипом в жопе, вся размером с кулак. И ладно бы с кулак Кейна, или, чего уж мелочиться, Хорга. Нет, ровно с мой, обычная по габаритам жабка. Самец в этой семье явно не главный, и сдается мне, вывозит он исключительно на харизме. Но светится знатно, у меня вон глаза загорелись только ярче. Хочу наловить таких побольше, весь вопрос, как это провернуть.

Вернулись на островок, а там Эдвин сидит предовольный, только что в ладоши не хлопает.

— Нет, ну это того стоило, — отметил он, едва мы вылезли на сухое. — Не зря пошел, это уж точно. Ну что, идем следующего искать? Вон сидит.

— Так там на пути волосянка в трясине прячется, — подметил Вельт. — Небольшая, но все равно опасная.

— Я знаю, — отозвался Эдвин. — Ну как хотите, мое дело подсказать.

Обходили мы эту хищницу по широкой дуге, Вельт проверял каждый шаг вдвое дольше обычного, а стражники прижимали мешки к груди так, будто именно в них все спасение. Волосянов вокруг предостаточно, чем дальше в топь, тем их гуще, но сидят они преимущественно в самых неудобных местах, какой над самой трясиной, какой в переплетении коряг, и подобраться к ним задача не для средних умов.

— А зачем им шип, кстати? — не удержался я.

— Он этим шипом Основу качает, — пояснил Вельт. — Не заметил, что ли? Мы когда подходили, он отсоединился, и всё, поток Основы сразу стих.

— А из человека, интересно, он так выкачать может?.. — задумался я и отчего-то представил опухшую, но довольную рожу Больда.

— Не, к человеку не полезет. А вот из мелкой живности присоской, может, чего и качнет, не знаю точно. — сжалился над нами Эдвин. — Они и друг с другом за Основу так дерутся, отобрать-то быстрее и проще, чем собирать самому.

— Звучит жизненно, — согласился я, и возражений не нашлось ни у кого.

К следующему волосяну подходили уже куда аккуратнее, с учетом прежних ошибок. Вельт по дороге припомнил, что светлячок наш насторожился как раз в ту секунду, когда палка коснулась какого-то корешка на дне, видимо, на той же коряге он и сидел, вот и почуял гостей через шип.

Обойти корни дело мудреное, но Вельт каким-то образом проследил заранее, какой корешок куда тянется, где-то щупал дно палкой, где-то просто смотрел на воду и хмурился, так что подобрались мы почти вплотную, а под конец вперед вышел Кейн. Ловить надо руками, на худой конец прижимать сапогом, а по скорости равных ему нет, потому в ловцы и назначили его.

— Он же точно не ядовитый? — в который раз переспросил Кейн.

— Да точно, наверное, — быстро закивал Вельт.

Кейна такой ответ устроил, и он отошел примериваться, а я шагнул к следопыту и понизил голос.

— Правда не ядовитый?

— В крайнем случае с нами Эдвин, — рассудил Вельт. — Был бы на коже серьезный смертельный яд, Эдвин бы молчать не стал. Так что как максимум парализует, ну или на понос пробьет, не знаю…

— Звучит обнадеживающе, — кивнул я.

Дальше Кейн пробирался по разведанным корешкам, волосян до последнего не замечал подвоха и знай себе светился. Все притаились, несколько секунд тишины… Бросок! Охотник выстрелил собой вперед, и я отчетливо видел, как рука прошла ровно сквозь светлое пятно. Кейн промчался мимо и приземлился в жижу, а волосян преспокойно перепорхнул в соседнюю лужу, только мы его и видели, огонек напоследок подразнил нас из глубины и потух.

— Нет, ну дело сдвинулось, хотя бы ясно, как к ним подкрадываться, — озвучил выводы своей экспертизы Вельт. — Если бы Кейн еще не был таким косым, вообще было бы замечательно.

— Да гве я кофой⁈ — возмутился Кейн из лужи. — И вообфе, я тут тону, ефли фто!

Насчет «тону» охотник не преувеличивал, трясина его и правда потихоньку засасывала, но паниковать по этому поводу он не думал, по лицу читалась сплошная досада, а во рту дожевывались остатки козинаков. Сунул он их туда еще в полете, успел спасти самое драгоценное до контакта с водой.

Кинули ему веревку, выволокли на кочку, и начался разбор полетов.

— Я его точно схватил бы, но он размылся как-то! — отфыркивался Кейн.

— Да видел я, он в последний момент волосами свет в сторону увел, вот и обманул тебя, — разъяснил Вельт. — Со стороны это было заметнее, ты мог и не разглядеть.

— Говорю же, я видел, как схватил его… — стоял на своем Кейн.

Пока мы брели к следующему, я крутил в голове случившееся. Сам уловить ничего не успел, но похоже, волосян действительно сыграл с преломлением света или чем-то в этом духе, для нападающего он оставался на прежнем месте, а на деле сидел в стороне. Хитрая сволочь, и беззащитным больше не выглядит, а светом орудует мастерски, этого у него не отнять.

Эдвин к этому времени посмеивался уже в открытую, но до рассвета время еще оставалось, а с первыми лучами ловлю придется сворачивать и решать вопрос с волосянкой. Возможно, пустим ее на клей и заселим пруд новыми, и ничего страшного тут, если подумать, нет. Клей нужен позарез, туша на дне сидит серьезная, наварить его выйдет вдоволь, да и новых волосянок все равно добывать, если эксперимент с рельсами удастся так, как задумывается.

Очередного волосяна ловили уже другим способом, и снова Кейном, причем вызвался он сам. Козинаки кончились, вымок он и так насквозь, а к волосянам у него теперь личные счеты. Прыжок веры получился красивым, волосян не успел даже обернуться, а вместо инструмента у охотника была его же рубаха.

Ткань накрыла приличную площадь, монстрик оказался под ней, но выудить его оттуда не вышло. Кейн сунул руку, нащупал склизкое тельце, потянул наружу, и тут сверкнула ярчайшая вспышка! Волосян выплеснул всю накопленную Основу одним махом, выскользнул из пальцев, и пока мы моргали да прогоняли зайчиков, Эдвин хохотал на все болото. Он-то отвернулся заблаговременно.

— Урок сорок пятый! Волосяны, когда всё совсем плохо, могут сверкнуть! — простонал дед сквозь смех. — Но это же и так понятно было! А что они скользкие, вы и сами видеть должны!

— Эдвин! — вскинулся я. — Почему не предупредил? Или ты сюда только ржать пришел? Мог ведь и помочь хотя бы!

— Конечно ржать! — воскликнул старик. — Я же об этом сразу и предупредил!

И ведь не притворяется, он искренне не понимает, чего это я возмущаюсь.

Собрались мы после этого на очередном островке, сидели и смотрели, как гуляют по ночному болоту огоньки, миграция волосянов в самом разгаре, и каждый думал о своем. Кейн морально настраивался на банный день с баранами, Вельт прикидывал, как бы подстрелить волосяна, просто чтобы изучить поближе. Эдвин… Ладно, Эдвин, по ходу, просто общался со мхом на тему бесконечности вселенной и нашей в ней ничтожности. Стражники обдумывали отставку. Ну а я…

У меня же варианты есть, и ответы, что приятно, лежат на поверхности. По идее, как говорит Эдвин, после вспышки волосян волосянке неинтересен, он ведь выбрасывает свою Основу и превращается в ее глазах, или чем она там смотрит, в непривлекательного уродца.

То есть по логике ловить его надо так, чтобы времени на вспышку попросту не было. Вот только у нас случай особый. Наша невеста Основой напичкана до отказа, ей требуется мужское внимание, остальным мы ее обеспечили и сами. А если жених ей после всего пережитого не приглянется, сунем ему в присоску магистральный кабель, и пусть хоть надуется от этой Основы, мне не жалко.

Значит, надо всего лишь поймать его живым и донести до пруда. Руками бесполезно, скользкий, да еще и уклоняется как последняя зараза. Тряпкой сработало, но тут спасибо запредельной скорости Кейна, да и то, скорее, повезло.

Что еще мы про него поняли? Шип, судя по всему, и есть его растительная часть, корешок с руной поглощения, весь сбор Основы через него и идет, а присоска остается под обычную пищу, чем бы он там ни питался. Может, березовый сок сосет, не знаю, но к коже эту присоску лучше не подпускать.

А вот о самом важном Эдвин проговорился мимоходом… Подраться с сородичем за Основу для волосяна дело житейское и даже любимое. Вот этот факт и позволяет действовать по-другому.

— Так, мы установим ловушку и поймаем волосяна на то, чего он хочет больше всего, — подвел я итог размышлений, и все разом повернулись ко мне.

— Какую ловушку? Яму тут выкопаешь? — грустно пошутил Кейн.

— Давай подробнее, я пока не понял, — сощурился Вельт.

Эдвин же от беседы со мхом даже не оторвался, наши дела ему по барабану.

— Ну смотри, эта сволочь преломляет свет и вспышками балуется, а вдобавок еще и скользкая. Поэтому расстелем сеть и поставим гибкую жердь, чтобы его сразу упрятало в мешок, стоит ему встать по центру…

— А с чего бы ему в эту сеть лезть?

— Скоро увидишь, а расскажу, так ты в затею все равно не поверишь, — пообещал я. — Итого, что мне нужно. Принести из деревни воск и веревку потоньше, пеньковую, а нет, так и сухая лучинка сойдет. Глины вот столько, — показал я кулак. — Ну и сеть рыболовную, с ячеей помельче. — Остальное вроде бы у нас есть.

Гонцом в деревню определили Кейна, и новость эту он встретил без восторга, но мы напомнили, что пойманному волосяну можно будет дать щелбан и расквитаться за сегодняшние унижения. Охотник воспрял, рванул в обратный путь и вскоре растворился где-то на краю болота.

Вернулся Кейн подозрительно быстро, притащил все по списку и свежие новости в придачу.

— Мужики! — выпалил он, захлебываясь от нетерпения. — Там такое!

— Что? Волосянка сбежала? Станки поломала? — встрепенулись мы.

— Да не, волосянку тянут пока, — отмел наши догадки Кейн. — Там староста Рею навес разрубил пополам! И с дознавателем столичным дерется!

— Что? С каким дознавателем? — опешил я.

— А тебе не сказали? — все сразу уставились на меня, причем даже Эдвин. — Он же у тебя с первого дня, вон, кирпичи из бетона твоего лепит, а ты не в курсе?

— Ладно, не в курсе, и ладно. — махнул рукой Вельт, — В смысле со старостой дерется? И ты просто пробежал мимо и не вступился?

— А чего это я за дознавателя какого-то вступаться должен? Не, пусть сам теперь выгребает…

Грибник моргнул, приподнялся на локте и неспешно уселся на лежанке, а Кодл так и остался сидеть на корточках с заготовленным шипением, которое разом потеряло всякий смысл. Шипят в ухо тому, кто спросонья вжимается в солому и шарит рукой в поисках топора, а этот стряхнул с рукава соломинку, поскреб бородку и уставился на ночного гостя с вежливым ожиданием, ответа он ждал всерьез.

Жертв за двадцать с лишним лет Кодл повидал во всех видах, и все они боятся, это закон надежнее любого королевского. Одни начинают торговаться раньше, чем открывают глаза, другие каменеют до полной непригодности, но страх не спрячешь, он сочится из зрачков и из пальцев, его чуешь кожей еще до первого слова.

На его памяти ломались все, даже наемная охрана, даже один настоящий барон, тот, правда, сперва требовал уважения к титулу, а после рыдал громче собственной служанки. Здесь же не сочилось ничего, посреди глухой ночи над человеком навис вор, а тот преспокойно ждет уточнений.

За рекой все это время гудело и грохало, деревня целиком увязла в возне со своим прудом, и тихому делу такая суматоха первый помощник. Всё складывалось лучше некуда, и ровно это ему не нравилось.

— Золото, — повторил Кодл, наклоняясь ниже. — Мое золото, которое ты выкопал из-под куста. Вспоминай быстрее, времени у тебя немного.

— А, вот оно что, — мужичок покивал с пониманием и тут же озабоченно сдвинул брови. — Погоди, не части. Золото твое, зарыто было под кустом, это я уловил. А сколько его, хотя бы примерно? И в чем лежало? Ты говори, не стесняйся, мне для дела важно.

Кодл сам не заметил, как открыл рот отвечать. Вопросы цеплялись друг за друга и тянули за язык, этим манером он в свое время разговорил не один десяток простаков, а теперь почти отчитался о собственной добыче. Где-то на задворках зашевелилась пакостная мысль, что беседа с самого начала ползет не туда.

Кодл качнул кистью, подавая условный жест, и туман по краям поляны разошелся. Первым из черного марева вылепился здоровяк, следом Слюк обогнул шалаш и перекрыл дорогу к воде, а Тихоня без напоминаний растаял за изголовьем лежанки. Со стороны, если не знать про туман, зрелище то еще, посреди ночных зарослей из ниоткуда выросли трое крепких молодцов, от такого седеют и бывалые купцы.

Грибник оглядел пополнение обстоятельно, одного за другим, на здоровяке задержался и что-то прикинул про себя, а вдоль хребта у Кодла продрало холодом. Таким взглядом не встречают грабителей, таким скорее пересчитывают работников, явившихся на смену.

— Четверо, стало быть, — подытожил мужичок едва ли не с одобрением. — Удобно, что все в сборе, но чего остальных в лагере оставили. Хотя ладно, не отвлекаемся. Золото, говоришь, твое. А не подскажешь, откуда оно у простого виночерпия? Ты не спеши, мне для полноты картины надо.

Внутри у Кодла что-то тихо треснуло. Он пришел вернуть свое, а его разложили и потрошат, как купчишку на заставе. Голова, которой он всегда гордился, уступила место чему-то простому и горячему, нож выскользнул из рукава в ладонь, лезвие коротко блеснуло и пошло мужичку в живот, снизу вверх, по-воровски, наверняка.

Удар не дошел, голая ладонь непонятно когда успела встать на пути. Пальцы сомкнулись прямо на лезвии, по стали с сухим треском рассыпались синеватые искры, Основа встретила заточенное железо и не поморщилась. Вторая рука тем временем мягко легла Кодлу на запястье, без рывка, почти бережно, и осталась там намертво.

— Кодл, — произнес грибник, и от деревенского говорка не осталось и следа, каждое слово ложилось теперь твердо. — Ты обвиняешься в покушении на убийство представителя королевской власти при исполнении, в краже в особо крупном размере, в оскорблении чести представителей знатных родов, а именно…

Кодл слушал и отказывался верить, покушение он совершил три вдоха назад, а отглаженная и подшитая формулировка уже готова, со сроками у этой конторы, надо признать, полный порядок. Такие речи в королевстве водятся у одной-единственной службы, и до него с опозданием дошло, кому он сунул нож.

Особый дознаватель, о котором в лагере столько гадали, когда же прибудет его карета, никуда, оказывается, не ехал, он давно обосновался здесь, в деревенских начальниках. Некстати нарисовалась мощеная столичная площадь с помостом посередине, и захотелось проснуться.

Дослушать перечень родов ему не довелось, ребята мешкать не стали. Из темноты вылетел кулак здоровяка и обрушился грибнику на затылок, а дури там всегда хватало с запасом, Кодл не раз видел, как от нее складывались пополам господские телохранители.

Грибник даже не качнулся, голова чуть дернулась, и только, а пальцы на запястье сжались еще на четверть, и стало ясно, что рука Кодлу больше не принадлежит. Он рванулся, налег всем весом, а толку вышло ноль, дергайся хоть до утра. Здоровяк позади охнул и затряс отбитой кистью, разглядывая ее с обидой и недоумением, любимый инструмент подвел его впервые в жизни.

Зато у Кодла оставался его путь, козырь, скрытый ото всех, даже от своих, и лучшего часа для него уже не будет. Ярость, кипевшая в нем от самой пустой ямы под кустом, наконец пригодилась, туман сорвался с ладони густыми клубами, взвился и потек грибнику в лицо, полез в ноздри и под веки. Ребята видеть этого не могли, для них всё вокруг разом пропало, видимость стала нулевой, а сам Кодл различал всё в мельчайших подробностях. Пусть хватка у этого артиста железная, дышать-то ему все равно надо, а туман заполняет собой все, до чего дотягивается, и глаза в его списке идут первыми.

Мужичок все-таки нахмурился, веки у него дрогнули, и по щеке сползла слезинка. Кодл чуть не завыл от торжества, пробрало, пробрало голубчика! Сейчас эта пятерня разожмется, и ищи потом ветра в поле…

Дорадоваться он не успел, над головой полыхнуло белым, и воздух с визгом лопнул. Наискось через ночь прокатилось лезвие чистой Основы шириной во весь берег, туман сдуло разом, до последнего клочка, и нутро у Кодла дернулось вдогонку, к горлу подкатила тошнота. Ноги подломились, и Кодл осел коленями в мокрую траву, вниз его не пустили.

Где-то дальше, за ивняком, с грохотом завалился разрубленный надвое навес, следом в глубине леса заскрипело, застонало, и на землю посыпались подрубленные верхушки. Прошла эта штука у всех над головами впритирку, и стригла, судя по звукам, все, что торчало выше человеческого роста.

А когда глаза проморгались, выяснилось, что ночь возле поляны обитаемая. В пяти шагах напротив стоял староста с обнаженным клинком, и по кромке струился холодный отсвет. В стороне развернулся Гундар со стражниками, копья глядели остриями внутрь, между кустами тускло отблескивали латы гвардейцев, и щели в этом строю не нашлось бы и для мыши. Стояли они тут явно давно, чуть ли не до его прихода, и туман им не мешал нисколько, кольцо стянули не вокруг него, а вокруг места, куда он не мог не прийти.

Сзади завозились и стихли, его людей взяли без единого вскрика, только Тихоня метнулся в заросли, да там его уже поджидали.

Кодл потянулся к туману заученным внутренним движением и поймал пустоту. Там, где всю жизнь ворочалось послушное марево, теперь глухо, хоть кричи. Он попробовал снова, с нажимом, затем с мольбой, без всякого проку, а с чего бы иначе, спокойствия в нем сейчас не наскрести и на ломаный медяк. Внутри визжит паника, чем громче визг, тем мертвее рука, и разорвать этот круг нечем. Главный козырь, выводивший его из любых облав и погонь, сгинул от одного чужого взмаха.

Староста буднично двинулся через поляну, под сапогами похрустывали свежие обрезки веток. Этого человека Кодл уже видел вблизи, в то утро, когда его выдавали армии, а он изображал мятого похмельного бедолагу. Одно слово про трезвость развалило тогда всю игру, хотя чего еще ожидать от монстра, который почти убил гранитного голема одним ударом… Просто он надеялся, что больше не придется встречаться с ним вот так, лицом к лицу.

Выдать любые имена и схроны, откупиться чем угодно хотелось нестерпимо, но горло не работало, чужая мощь придавила сверху сразу с двух сторон и сковала его по рукам и ногам. В таком состоянии не то что торговаться, дышать получалось через раз. Меч поднялся над ним и застыл в верхней точке, а староста повернул голову к грибнику и коротко кивнул.

— Товарищ дознаватель. — Говорил староста негромко и ровно, и оттого каждая фраза весила вдвое больше. — Могли бы сразу зайти, оповестить, я не понимаю, какой был смысл скрываться. Этот человек виновен в смерти жителя деревни и еще в нескольких злодеяниях, доказательства имеются. И приговорен к смертной казни.

Слова долетали до Кодла кусками, целиком зацепилось лишь последнее, хотя хватило бы и первого, старые дела здесь, похоже, травой не зарастают. Староста сделал шаг, едва заметно мерцающий клинок пошел вниз, и Кодл по-детски зажмурился, выдавая себя с головой. Его крупно трясло, он и сам понимает, до чего жалко выглядит эта дрожь со стороны, а поделать с ней ничего не может, тело сдалось раньше, чем успело спросить разрешения у гордости.

Цинь! Звон стали о сталь резанул по ушам, и Кодл приоткрыл один глаз. Клинок старосты, слегка одетый в Основу, уперся в голое предплечье грибника и дальше не шел, в точке касания утробно гудело, сыпало белым, и злые искорки летели Кодлу за шиворот.

— Нет.

Грибника в этом человеке больше не было, спина распрямилась, и бородка почему-то больше не топорщилась, пригладил, видать.

— Они подозреваемые, и я доставлю их в столицу, — проговорил он, не убирая руки. — Без расследования и суда казнить их не выйдет.

— Мы уже всё расследовали, и суд прошел, так что согласиться не могу.

Староста отступил на шаг, и на одно мгновение Кодлу померещилась передышка, вот только нужен этот отход был для разбега, и меч уже плыл вверх, забирая замах для следующего удара.

Сухая трава уложена, котомка дожидается в изголовье, и это, если подумать, единственный угол во всей округе, где нынешним вечером все стоит на своих местах.

Путь Порядка кололся с самого заката без передышки, сначала в шатре командующего, потом у ворот лагеря, где часовой прислонил копье к столбу острием в землю. К ночи глаз дергался уже не на что-то отдельное, а на всё сразу, и в заросли у реки Корш добирался с твердым намерением лечь и до утра никого не трогать.

Не так вокруг было всё, от воздуха до звуков, путь исправно докладывал об этом мелкими уколами, а вот что именно стряслось, сообщить не мог, такие тонкости не по его части.

На том конце участка тем временем грохотало и перекликалось, деревня в полном составе возилась у своего пруда, над стеной метались отсветы факелов, и по всем признакам там разворачивалось очередное ночное представление, без которых это место жить не умеет.

Соваться туда Корш не стал, все-таки народу у пруда хватает и без него, польза от еще одной пары рук выйдет никакая, а вот внимание всей округи, стянутое в одну точку, вещь по его опыту двоякая.

Когда деревня смотрит в одну сторону, у отдельных личностей появляется соблазн провернуть свои дела с другой. Не факт, что провернут, конечно. Но ведь возможность имеется, а возможностями такого сорта люди определенного ремесла не разбрасываются. Значит, лучше всего лечь и подождать.

Спать он поэтому не стал, просто вытянулся на лежанке, пристроил под затылок котомку и слушал ночь.

Слежку за собой Корш приметил давно. Один из людей виночерпия как-то вечером прошелся по этим зарослям, старательно ничего не высматривая, и сработал, стоит признать, чисто, девять человек из десяти не заметили бы вовсе. Корш заметил и записал гостя у себя отдельной строкой.

Если к тебе примеряются, значит, имеются планы, а планы у таких людей это почти признание, разве что без подписи. Лежанку он с тех пор сознательно не переносил. Пусть знают, где его искать, глядишь, сами и придут, а ему меньше бегать за доказательствами, в его годы это существенно.

Первой замолчала река, плеск у камней весь вечер шел однообразным фоном, а тут выключился, следом стихли сверчки, а за ними пропал и дальний грохот с пруда. Осталась тишина такой плотности, что зазвенело в ушах, и путь кольнул уже не походя, а всерьез.

Ветерок всю ночь тянул от воды, а туман полз ему навстречу, против всех законов погоды. Интересный путь, отметил Корш, не открывая глаз. Отметил и конечно же сразу занес в неудобства. Не из-за опасности, для такого у него хватает собственной ступени, а из-за столицы.

К интересным путям там внимание особое, желающих пристроить такой путь под свое крыло набежит больше, чем свидетелей по делу, и головной боли это добавит уже на суде. А до суда он этих людей доведет, тут вариантов нет, какими бы возможностями они ни размахивали.

Шаги он не услышал, скорее ощутил, у самого изголовья осело чужое тепло, и над ухом зашипело. Шипение сообщало, что золото из-под куста придется вернуть, и по тону выходило, что торг не предполагается.

Внутри щелкнуло и сошлось. Золото, выходит, увели и у воров, новость легла в дело свежим листом, и Коршу он понравился. В таком случае действовать полагается по инструкции, а она на ночные признания одна, протокол допроса.

Корш открыл глаза, сел и поинтересовался, о каком именно золоте идет речь. Сколько его было и в чем хранилось. При каких обстоятельствах утрачено и откуда вообще столько золота у казалось бы простого слуги. Вопросы шли по порядку, с паузами, и пусть ответов почти не поступало, зато глаза у ночного гостя делались все круглее. Человек пришел пугать, а его вместо этого опрашивают, такое сбивает с шага даже тертых людей.

Из марева следом вылепились остальные, здоровяк, второй встал у воды, закрывая уход к реке, а еще один растаял где-то за спиной, этого Корш не увидел, но учел. Пересчитал прибавление и мысленно одобрил, все в сборе, самому собирать не придется. Непонятно только, к чему было оставлять в лагере прочую компанию, ну да ладно, недостачу спишем на спешку.

Нож он поймал чутьем раньше, чем глазами, и путь Порядка взорвался навстречу. Нападение на человека короны при исполнении это нарушение порядка высшей пробы, и на такое Основа поднимается сама с утроенной силой.

Устроен путь Порядка нехитро, пока вокруг порядок, он молчит, но не спит, а копит, всякое упорядоченное дело, от ровной кладки до сведенного отчета, потихоньку откладывается в нем силой про запас. А вот когда порядок ломают, копилка распахивается без спросу, и Основа рвется наружу, хочет того хозяин или нет.

Расход при этом такой, что ни о каком накоплении речи больше не идет, только траты. И даже если сдерживаться, становится только хуже, Основа горит, и сжигает заодно своего хозяина. Собственно, по этой причине Корш и напрашивался в командировки при всякой возможности.

В столице, где криво почти всё, от отчетности до совести, он сгорал прямо на рабочем месте, силы уходили как песок сквозь пальцы. А здесь, среди канав, прокопанных по шнурку, он за считанные недели скопил столько, сколько дома не набиралось и за год.

Корш едва заметно встряхнул головой, возвращая себя к текущим задачам. Заблокировать удар труда не составило, руки сами оделись Основой, а с реакцией у него проблем не водилось никогда. Ладонь перехватила лезвие в воздухе, брызнули искры, а вторая пятерня уже нашла чужое запястье. Усиливать собственный удар путь не умеет, не его профиль, зато держать умеет так, что никакие кандалы рядом не стояли. В беспорядке Корш делается особенно силен, но и без всякого беспорядка практик его ступени слабаком не бывает, а нынешней ночью и подавно.

Дальше полагалось предъявить обвинение, и Корш предъявил, по всей форме, со статьями и пострадавшими родами поименно. Бородку перед этим пригладил, маскарад заканчивать следует опрятным.

На середине родословных в затылок прилетел плотный удар от здоровяка, чувствовалось знание дела. Выдержать он выдержал, даже не шелохнулся, образ требовал, но арифметика внутри сложилась быстро и не в его пользу. Таких ударов будет еще, всех четверых ему не спеленать, значит, держим главаря, остальные как выйдет. Обидно, но в подобном положении сперва выживают, а уже потом жадничают.

По-настоящему скверно стало потом, когда туман сорвался с хозяйской ладони и хлынул Коршу в глаза и ноздри, воздух сделался ватным, а затем кончился вовсе. Хват держался, тут сомнений не возникало, а вот дышать этой дрянью не получалось никак, и путь помочь ничем не мог, непорядок в собственных легких по его ведомству не проходит.

Ответ пришел сверху, белой полосой через всю ночь, уши заложило визгом рассеченного воздуха, и от тумана не осталось даже воспоминаний. Где-то неподалеку грузно осело что-то дощатое, а лес позади еще долго ронял срезанные верхушки. Главарь поехал вниз, и Корш машинально придержал его за перехваченную руку, арестованным падать не по протоколу.

Про здешнего старосту деревенские рассказывали всякое, и всё это отправлялось у Корша в папку слухов, а самое сочное, вроде истории про гранитного голема, которого тут будто бы едва не прикончили единственным взмахом, квартировало в папке бреда.

Оно и объяснимо, в глуши сильных практиков не водится, таким здесь делать нечего, славы тут не заработаешь, да и о ней никто не узнает, ни титула тебе, ни преференций. Теперь изволь, доставай обратно и подшивай к делу, а папка фактов в этой деревне и без того трещит по швам.

Задним числом Корш отметил и другое. Когда виночерпий пустил свой путь на полную, дело шло к самой паршивой развязке, и староста, вполне вероятно, только что спас особому дознавателю жизнь. Отдельным пунктом легло, что явилось спасение не в одиночку.

Вокруг поляны обнаружилось оцепление, Гундар с копейщиками перекрыл берег, острия смотрели в середину, в кустах угадывалось латное железо, а подельников за спиной прибрали так тихо, что Корш даже оборачиваться не стал. Он тут, оказывается, не главный махинатор, деревенские следят за округой не хуже него, а кое в чем, будем откровенны, и получше.

Лезвие, прикинул Корш по обритым кустам, прошло в ладони над его макушкой. Чуть ниже, и головы посыпались бы с плеч, включая ту, в которой лежит все расследование. Вопрос напрашивался сам… Староста бил с расчетом или просто рубанул наотмашь? Если с расчетом, то страшен этот человек верой в собственную руку. Если наотмашь, то интересно, сколько народу он уже срубил по случайности. Взгляд у старосты не двигался и не теплел, из чего выходило первое, и спокойнее от такого вывода не делалось.

Да и столько стражи с гвардией у одного шалаша случайно не сходится. План у деревни был готов заранее, ждали, надо полагать, не первую ночь, а когда выпал случай, перешли в наступление в тот же час. Умеют, ничего не скажешь.

— Товарищ дознаватель, — негромко произнесли от края поляны. Чуть кольнуло, все-таки правильно говорить «господин», но староста, видимо, выбрал менее уважительную и более сухую формулировку осознанно.

Дальше староста тем же тоном заметил, что смысла скрываться он не видит, можно было зайти и оповестить, а следом сообщил, что человек в руках Корша виновен в смерти местного жителя, доказательства собраны, приговор вынесен, и приговор этот смертный.

Виду Корш не подал, лицо служило ему верой и правдой всегда, а вот внутри ахнуло… Раскрыт? Мозоли на руках давно настоящие, заработанные, речь простая, легенда проработана до третьего колена, за всё время ни единого лишнего слова.

Где? Он перебирал день за днем, стежок за стежком, и не находил ни одной дыры, пусто. Такое застревает занозой, и зудеть она обещала долго. Разве что та ночь, когда он выходил на тракт навстречу карете. На обратной дороге у зарослей ему тогда почудилось чужое присутствие, слабое настолько, что он списал его на зверье. Может, в ту ночь? Возможно. По крайней мере, шанс имеется, а с такими штуками живется проще, когда у них есть имя.

Пока дознаватель латал легенду, староста дочитал свое, коротко замахнулся и повел клинок вниз, на шею главаря. Путь отозвался на удивление легким уколом, с точки зрения порядка здесь все было почти правильно. Возражал не путь, а скорее разум. Вместе с этой головой на траву сейчас ляжет всё расследование, недели работы и десяток нитей, которые без главаря никто уже не свяжет. Рука выставилась сама.

Следом пришла мысль трезвее. Если этот замах дойдет до конца, не спасет ни путь, ни ступень, защиты против такого попросту не существует, будь ты хоть трижды особым. Но за мгновение до касания Основа из клинка ушла, сталь ощутимо замедлилась, и удар лег на предплечье почти вежливо, звякнуло, сыпануло искрами, и только. Так мягко останавливать боевой замах умеет не всякий практик, тут выучка нужна такая, что страшно спрашивать, где ее берут.

Радость с удивлением пришли одновременно. Всё-таки его не рубят, с ним разговаривают, просто на языке стали. Диалект малоприятный, зато знакомый.

Свое несогласие Корш коротко обозначил вслух: эти люди подозреваемые, и ехать им в столицу, на следствие и суд. Староста возразил, что расследование здесь провели и суд состоялся, после чего отступил на шаг, а клинок поплыл вверх, забирая замах по второму кругу.

Обиды на это у Корша не нашлось, юридическая сторона у старосты была безупречной. Нападения на дознавателя при исполнении тут нет и быть не может, дознаватель не представился, значка не предъявил, протокол знакомства не исполнен, а значит, перед законом сидит деревенский мужичок и зачем-то держит приговоренного за руку. Староста же в этих землях единственная власть, и на приговор он в полном праве. Окно возможностей, как раз до предъявления значка, и человек этим окном пользовался без всякой спешки. Топорно с виду, безукоризненно по сути.

— Уберите руку, — холодно потребовал староста. — Этот человек виновен в совершении тяжкого преступления, и я вправе привести приговор в исполнение. С документами можете ознакомиться позже, у меня дома.

В ответ Корш полез свободной рукой за пазуху. Значок в свое время был вшит на совесть, двойным швом, и теперь этот шов приходилось вслепую выковыривать ногтями, не разжимая второй руки.

Сцена вышла немая и по-своему выдающаяся, особый дознаватель ковыряется у себя под рубахой, стражники переглядываются поверх копий, а староста застыл с занесенным клинком, гудящим от обилия Основы, и не шевелится вовсе, кажется, даже дышать перестал из уважения к процедуре. Наконец ткань поддалась, значок выдрался наружу вместе с лоскутом, и Корш поднялся на ноги, не выпуская добычи. Показал по кругу, всем, короне положено быть видной.

Роль слетела сама, как прилипшая рубаха, спина выпрямилась, а подбородок ушел на уставную высоту.

— Я, Коршеван, особый дознаватель Его Величества, — размеренно объявил он. — Наделен чрезвычайными полномочиями, веду дознание на всех землях королевства и вправе действовать в обход местных властей. Именем короны приказываю остановить исполнение приговора.

Прозвучало протокольно и, чего уж скрывать, устало, вечер выдался длинным. Путь на этих словах ехидно кольнул, и Корш его понял. По совести, местная власть действует по своим законам, и законы эти вернее многих столичных, но протокол есть протокол, на нем держится служба, а на службе держится он сам.

Староста дослушал до «именем короны», и клинок погас, Основа стекла с лезвия, сталь ушла в ножны одним слитным движением. Ладонь, правда, осталась лежать на рукояти, и Корш отметил это отдельно. Дальше предстоял бой словами, а в этой дисциплине он не проигрывал уже тридцать лет.

— Эти люди взяты с поличным по делу о краже, — начал он. — Все они будут доставлены в столицу для следствия и суда.

— Они могут и не доехать, — обронил староста.

Прозвучало без нажима, не угрозой, а прогнозом на завтра, и путь не откликнулся ни единым уколом. Вот это Корша и царапнуло, безо всякой Основы.

— Но допустим, доедут, — продолжил староста. — Что тогда?

— Я вас не совсем понял.

— Что с ними будет дальше?

— Дальше суд, — Корш повел плечом. — Обвинение. Доказательств я за это время собрал достаточно, и, к слову, не только на них. Затем вынесение приговора и, собственно, его исполнение.

— Столичное правосудие я знаю не понаслышке, — качнул головой староста. — Вряд ли там многое изменилось за последние годы. Скорее всего, все по-старому.

Уверенность в этих словах была не книжная, по глазам читалось, что человек не пересказывает чужое, а вспоминает свое, и высокие кабинеты с приемными залами видел, похоже, не через забор. Вопрос, откуда всё это старосте из глуши, напрашивался и остался при Корше. Задавать вопросы, на которые заведомо не ответят, в его ремесле считается дурным тоном.

— Два года назад, — заговорил староста без перехода, — житель этой деревни продал дом, увел со двора коня и все вырученное, до последнего медяка, повез в город, на лекарства для жены. О своих планах он обмолвился в трактире. Трактирщик передал сведения людям, которых вы сейчас прикрываете. До города человек не доехал, его убили на тракте, он сопротивлялся. Приговор вынесен всем причастным.

— Могу я поинтересоваться судьбой трактирщика? — вежливо уточнил Корш.

— Всё по закону, — сухо ответил староста.

Путь промолчал и здесь, по закону так по закону, стало быть, заслуженно, у пути на такие вещи чутье надежнее любых показаний.

— Так что я требую выдать главаря, — подытожил он. — Подельников можете забрать, для столичного дела о краже их хватит с избытком. Главарь будет приговорен здесь и сейчас.

Предложение было дельным, тут не поспоришь, подельники охотно запоют на первом же допросе, еще и наперегонки, знают они, понятно, не всё, но на добротное дело хватит и этого. Сомнения же, мелькнувшие у лежанки, отпали сами.

Явись староста рубить всех разом, можно было бы прикинуть, не подчищает ли деревня свидетелей и не выгораживает ли своего мастера, на которого эти люди при случае дружно покажут. Но главаря он требовал одного. Свидетели ему безразличны, ему нужно правосудие, в вине главаря он уверен целиком, а если вдруг и не уверен, то выгораживать все равно никого не пытается, такие вещи по голосу слышно.

— Могу удовлетворить требование лишь частично, — после короткого раздумья отозвался Корш. — Эти люди проходят у меня по краже в особо крупном размере, за такие суммы полагается казнь. Если же приговор смягчат, я приложу все усилия, чтобы их отправили сюда под конвоем, для разбирательства по делу об убийстве.

— Но мы же с вами понимаем, — вздохнул староста, — что вы человек незнатных кровей. А в столице кровь решает куда больше должности, обещать вы не можете ничего. Подробности пути этого человека стали для меня новостью, и это многое меняет. Против начальства вы не пойдете, а начальству прикажут передать его под поручительство кого-нибудь из знатных родов. Решать надо сейчас. Кодл не должен доехать до столицы.

Главарь под ладонью задрожал вдвое чаще. И ведь возразить нечего, а это раздражает сильнее всего. Хуже того, сомневаться тоже не приходилось, соломку эта компания постелила себе заранее, по бумагам главарь проходит спасенным у знатного отпрыска, и теплое место в столице ему считай что обещано.

Дело об убийстве, правда, меняет расклад, укрывать душегуба радости мало, род, который пригрел этих людей, отскочит первым и защитить никого не сможет. Рукам от этого понимания свободы не прибавлялось, они у Корша давно скованы кандалами службы, и путь Порядка нарушения протокола не простит, сколько ему про справедливость ни объясняй. Для торжества справедливости требовалось всего ничего, убрать руку и не мешать. Просто и неосуществимо одновременно.

Повисла долгая тишина, староста держал ладонь на рукояти и смотрел на Корша, Корш держал главаря и смотрел по сторонам. Ивняк по всему берегу стрижен на одной высоте, неподалеку светит ребрами располовиненный навес мастера, из леса тянет свежей щепой. Мастер, к слову, за него выкатит опись с такими печатями, что светиться будет до самой столицы, и хорошо бы не старосте. Хотя нет, лучше бы старосте.

— Вынужден отказать, — заключил дознаватель, окончательно сдавшись под давлением не всегда правильного Порядка. — Мне необходимо доставить всю банду, целиком.

Он повел взглядом в сторону пруда. Там горели факелы, гудела толпа, над водой плескало и потрескивало, а на пригорке рядком выстроились походные стульчики, и господа рыцари, пострадавшая, между прочим, сторона, наблюдали за представлением, жевали и хохотали так, что долетало аж досюда. Армия занята зрелищем, и вести арестованных туда, под опеку людей, которые все это время их кормили и поили, означало начать работу заново.

— Также вынужден просить вас о содействии, — Корш позволил себе вздох. — До прибытия моей кареты арестованных необходимо где-то содержать.

— Деревня к вашим услугам, — процедил староста.

— Я ведь могу полагаться на ваше слово. Верно?

— Я, как представитель местной власти, впредь никаких действий в обход короны осуществлять не буду. — Староста подобрался, снял ладонь с рукояти и посмотрел Коршу в глаза.

Слова легли тяжело, с давлением Основы в каждом звуке, так клянутся практики, которым есть чем отвечать за клятву.

— Очень грамотный подход. — Корш выдохнул, — Рад, что здесь у власти стоит компетентное лицо, — кивнул он, и тут путь мелко кольнул исподтишка, да так настойчиво, что Корш невольно вздрогнул. — Но хотел бы уточнить. Вы имели в виду, что не станете ничего делать своими руками? Формулировка слегка размытая, а мне важно знать, не последует ли приказов, нарушающих эту договоренность.

— Никаких новых приказов по поводу арестованных я отдавать не буду, — без запинки ответил староста.

Развернулся, кивнул Гундару и зашагал прочь, а стражники сомкнулись за его спиной и начали принимать арестантов.

Корш остался стоять с главарем в руке и с новой занозой в голове. Путь молчал, к сказанному было не подкопаться, каждое слово стояло на своем месте. Вот только слово «новых» стояло ровнее остальных, а что в этой жизни означает «слишком ровно», Корш выучил давно и накрепко.

— Да почему⁈ — не выдержал я и обвел взглядом нашу компанию. — Чего вы все расселись и молчите? Давайте хоть новости обсудим!

Обратно на твердый берег мы выбрались без приключений, стражники в четыре руки развели костер и натаскали сушняка, народ расселся вокруг греться, от Кейна после его сегодняшних купаний повалил пар, ну а мне досталась принесенная из деревни глина. Я ее размочил, замесил и даже успел войти во вкус, ровно до того места, где в голове по второму кругу прокрутился рассказ Кейна.

— Да что там обсуждать, — Вельт подвинул ком размокшей глины обратно ко мне. — Лепи давай.

— Давай-давай, — поддержал Кейн.

— Да леплю я, леплю, — вздохнул я и правда вернулся к работе.

Ночь тем временем перевалила за середину, болото за спиной живет своей ярмаркой, огоньки снимаются с мест, перепархивают с кочки на кочку и перемигиваются, брачный сезон в самом разгаре. А где-то там, за пролеском и бродом, деревня по-прежнему крутит вороты у пруда, волосянка слабины не прощает, и если мы до рассвета не управимся, от установок останутся щепки. Гундар, поди, до сих пор выкрикивает номера отрядов, и голос у него кончится раньше, чем терпение.

Причем сам навес мне даже не жалко, ну, разрубили и разрубили, половинки на месте, за вечер срастим, было бы о чем горевать. Царапало меня другое, и дружное спокойствие этой публики только добавляло масла в огонь.

Ком я тем не менее мял старательно, вода из ближней лужи пошла в дело, и глина понемногу сделалась послушной. Дальше отщипывал по кусочку и выкладывал тельце, брюшко скруглил пощедрее, а лапки с перепонками расплющил из лепешечек. Дольше всего просидел над присоской, складочки наводил щепкой по памяти, благо разглядывать оригинал довелось с десяти шагов. Получалось нечто прекрасное, хоть и не самое практичное, и минуты на три работа меня даже отвлекла.

— Нет, ну в смысле! — прорвало меня повторно. — То есть столичный дознаватель все это время работал у меня начальником производства блоков, и вас это ни капельки не смущает⁈ И я узнаю об этом только что?

— Да-да, все так, — Кейн махнул рукой и устроился у огня поудобнее. — Лепи. А то я пока не понял, зачем носился. И, кстати, на секундочку, сбегал я достаточно быстро и ничего при этом не забыл.

Вокруг одобрительно закивали, вот это, мол, да, это не отнять.

— Сеть, кстати, где раздобыл? — заинтересовался Вельт.

— У рыбаков, где ж еще, — отчитался Кейн. — Ячея мелкая, как заказывали. Эдвином пригрозил, сами подарили, сказали можно не возвращать, все равно на волосяночную переходят поголовно.

— Логично в целом.

— А воск? — подключился стражник, сушивший сапоги у самого огня. — На складе тебя что, не остановили?

— Сказал, что рей попросил принести и если впустят, обещал им по дому построить каждому…

— Так, всё, эту тему закрываем, — пресек я от греха подальше. Подробности такой добычи мне знать ни к чему, спаться будет крепче. — То есть обсуждать, что Кейн ничего не забыл, вы, значит, готовы, — я поднял перепачканный глиной палец, — а то, что у меня начальник производства со значком оказался, а теперь еще и дерется со старостой, это вам не интересно?

— Так это же Порог, — пожал плечами второй стражник. — Вроде всё как обычно, мы привыкли.

— Вот когда гнилоход к деревне пришел, это были новости, — вспомнил первый. — И то, если подумать, никто особо не удивился.

Крыть, что обидно, нечем. Хотя тут, на минуточку, события государственного масштаба, особые дознаватели по глухим деревням просто так не прячутся, да и староста абы с кем по ночам не дерется. А публика собралась смотреть, как я леплю из глины, и это, судя по лицам, интересует ее куда сильнее столичных интриг. Вон, даже Эдвин перебрался поближе, оседлал подтащенную валежину и нет-нет да поглядывает, что там у меня вырисовывается.

И ведь блоки у Корша выходили лучшие в деревне, теперь хоть понятно почему, с такой выучкой брак не пропустишь. Я, что самое смешное, все видел собственными глазами. Как он набирал себе новеньких, каждого просвечивал взглядом, татуированных крутил так и этак. Чисто дознаватель на службе, усмехнулся я тогда про себя, и ведь надо же, до чего меткая шутка вышла.

— Погоди-ка… — Вельт прищурился на заготовку, наклонил голову и вдруг хлопнул себя по лбу. — А ты чего это, волосяна, что ли, лепишь?

— И правда, похоже, — подтвердил Кейн, придвинувшись ближе.

— А по мне, так больше на свиножабу смахивает, — прокомментировал Эдвин со своей валежины.

— Тоже похоже, кстати, да, — согласился Вельт.

— Да какая свиножаба! — возмутился я. — Волосян это, конечно. Вон, какую я ему присоску вывел. Один в один же, не отличишь.

— А я думал, это пятачок, — стражник почесал голову под шлемом.

Второй служивый поднялся, обошел меня кругом, оглядел заготовку со всех сторон, но мнение оставил при себе, надо понимать, из служебной осторожности.

Пока экспертная комиссия заседала, я продолжал возиться с деталями, а голова катала план по кругу. Звучит он просто, нам нужно приманить волосяна, делать это будем чучелом, и оно обязано повторять настоящего настолько точно, чтобы ночью его не раскусили. Форма, считай, готова, остается подсветка, и в ней вся соль.

Конструкция сама по себе нехитрая, полое брюшко да шип на положенном месте, ну и свет изнутри. Источником пойдет свечка, которую изготовим прямо здесь, в деревне их нынче почти не водится, и проще слепить самому, чем выпрашивать. Спину истыкаем отверстиями, по бокам тоже наделаем, и получится волосян в крапинку, всё по природе, у настоящего тоже светятся волоски, натыканные по всей спине.

Через боковые дырки воздух будет засасываться, через верхние выходить отработанный, тяга выйдет исправная, и по всем прикидкам схема рабочая. Будет у нас в итоге свеча-волосян, и ветром такую, если что, не задует.

За крапинку взялся сразу же, пока глина мягкая, выбрал щепочку потоньше, прошелся по спине рядок за рядком, по бокам добавил россыпь помельче, и жабка стала напоминать решето. Со стороны занятие смотрелось, подозреваю, диковато, сидит человек посреди ночи у костра и с азартом дырявит глиняную жабу, но в этой компании удивить кого-то сложно.

— Вообще, мне кажется, морда у волосяна поблагороднее выглядит, — заключил Вельт, понаблюдав за лепкой. — Не такой он уродливый в природе. Правда, я его видел только издалека, но зрение-то у меня хорошее.

— Ну не знаю, по-моему, наоборот, смазливый какой-то получился больно, — Кейн склонил голову набок, оценивая.

— Так и хорошо, — рассудил владелец пятачковой версии. — К страшному кто полезет? Испугаются.

— И то верно…

Сзади я вырезал у жабки крышечку, отверстие с бортиком и глиняную заглушку к нему, чтобы закладывать внутрь свечу. А лучше сразу подожженную, так оно вернее, заложил, закрыл, и стой себе, красавец, на загляденье конкурентам.

Сушку устроили тут же, поставили жабку боком к огню, ближе к жару. Обжигать ее незачем, да и времени взять неоткуда, лампадка у нас одноразовая, ей эту ночь прожить, а дальше хоть потоп. Отвернулись на секунду, и по боку поползла тонкая трещинка.

— Тю, сволочь какая… — проворчал я, разглядывая повреждение.

— Да ладно, волосяна шрамы украшают, — утешил Кейн.

Пока глина подсыхала, пора было запускать следующее производство.

— Сегодня у тебя задача стратегического масштаба. — я повернулся к стражнику и замолчал, подпитывая серьезность момента.

— Да вы издеваетесь! Почему опять я⁈ — взвился служивый.

— А почему «опять»? Тебя же вообще не трогали. — я даже начал перебирать в памяти, чем мы так успели поэксплуатировать бедолагу, но ничего такого не вспомнил.

— Ну, я на всякий случай…

— Так вот, — вернулся я к торжественному тону. — Задача стратегического масштаба. Мне нужна твоя каска.

Стражник тут же ухватился за каску обеими руками, остальные пока просто не понимали, к чему все идет.

— Да воск плавить, — пожал я плечами. — Посуды-то нет.

— Не, каску не дам, — замотал он головой. — Она ж казенная. С меня Гундар потом спросит.

— Да вернем мы тебе каску, еще и лучше прежней станет. — махнул я рукой, — Воском пропитается, от ржавчины защита. Сносу ей не будет.

— А ей и так сносу нет, — парировал стражник.

— Не даст, так дерьмом метну, — подметил Эдвин.

— Ну, это уже другой разговор, — крякнул стражник и протянул мне казенное имущество.

В общем-то оно и правильно, время поджимает, гонять кого-то в деревню за котелком было бы глупо, да и зачем, когда вон, два стражника с котелками на голове уже имеются. Грех таким запасом не пользоваться.

Воск ушел в тару, та встала на угли, и дальше оставалось только не зевать. Хозяин каски пристроился рядом и караулил свое добро не хуже часового, я только успевал командовать, когда сдвинуть ее с углей, а когда вернуть. Кусок расходился неохотно, сперва осел, потом поплыл по краям, и над костром потянуло медом, да так, что Кейн подобрался поближе и завис над каской с намекающим лицом.

— Даже не думай, — предупредил я. — Тебе после козинаков вообще к сладкому на сегодня нельзя.

— А я, может, просто дышу, — оскорбился Кейн, но нюхать стал издали.

Пока содержимое доходило, занялся фитилем, и тут своя наука. Веревка у нас пеньковая, да еще скручена туго, гореть в таком виде она будет откровенно хреново, начнет раскручиваться и коптить, поэтому распустил ее на волокна, много не надо, так что справился быстро, а волокна сплел в косичку.

Фитиль получился толстоват, зато гореть обязан ровно, да и в заливке такой не утонет. Напоследок пропитал его воском, окунул пару раз в каску и отложил стынуть.

В прошлой жизни, к слову, длинные свечи примерно так и делали, брали фитиль, окунали в расплав, вынимали и ждали, пока слой затвердеет, потом макали снова, и так по многу заходов, пока не нарастет свеча нужной толщины. Работа неспешная, из инструментов нужны разве что руки да терпение. Восковые свечи там жгли дома побогаче, народ попроще обходился сальными, света от тех меньше, зато вони больше, и коптят так, что потолки чернеют. Нам вся эта романтика ни к чему, у нас формочка.

Слепил ее из остатков глины, под плоскую свечку, сантиметра два в высоту и еще пару в поперечнике, на дольше нам и не надо. Налил воску, воткнул фитиль по центру, придержал, пока не схватилось, и готово. Формочку с заливкой отставил в сторонку, на прохладе такая доходит без всякой возни.

Каску вернул владельцу, едва остыла, по стенкам осталась тонкая восковая пленка, так что казенное имущество стражник получил назад уже слегка улучшенным. Он его повертел, понюхал зачем-то, но в обиженные записываться не стал.

Дорабатывать тут есть что, куда без этого, но для первых попыток вышло достойно, даже придраться толком не к чему. Разве что зажигать эту красоту оказалось отдельным мучением. Решили попробовать, и выяснилось, что задача нетривиальная, лучинка от костра уговаривала фитиль долго, огонек обнюхивал косичку и тух. Раза с пятого все-таки занялось, сперва по волоконцу, нехотя, а потом пламя выпрямилось и встало ровным ярким язычком.

— Ну-ка… — Кейн нагнулся и дунул.

Пламя легло набок, подрожало и поднялось обратно. Кейн нахмурился, вдохнул поглубже и выдал такой порыв, что у меня волосы съехали на сторону, и это при том, что отрасти они пока не успели толком. Язычок снова пригнулся, посопротивлялся и выпрямился, и хоть бы что ему.

— Дай я, — не утерпел второй стражник, и следующую пару минут они дули по очереди, с разных сторон и с разбегу.

— Все, хватит воздух переводить, — подвел я черту. — Считаем, проверку на ветер прошли.

Минут двадцать свеча у нас так прогорела, и сказать, что она заметно уменьшилась, язык не повернется, скорее только в силу вошла. Пламя стоит яркое и ровное, воск под ним не плавится и не стекает, хоть сейчас на прилавок. Гасить ее после этих испытаний никто и не пробовал, во-первых, замучаемся, а во-вторых, незачем, ей сегодня еще всю ночь работать. Так и оставили гореть на камушке, пусть отсвечивает.

— Слушайте, а ведь может сработать, — отметил Вельт, глядя на огонек.

Кейн промолчал, но по лицу видно, что задумка начала нравиться и ему, вопрос про «зачем носился» отпал сам собой.

— Только с ловушкой надо решать, — продолжил Вельт. — Накрывать не вариант, надо, пожалуй, на гибкую жердь и мешком-сетью.

— Почему это не вариант? — не согласился Кейн. — Сплел корзину, подпер палочкой. Дернул вовремя, и готово.

— Он у тебя из-под корзины выскочит раньше, чем она упадет, сам же видел, какой он шустрый. Да и загородит она половину света, а свет у нас главная приманка, ей на открытом месте стоять положено.

— Тогда самолов, — не сдавался охотник. — Настораживаем саму жабку, полез волосян знакомиться, сдвинул ее, и сработало. А мы в это время у костра греемся.

— Ага, а полезет он не туда, сдвинет не так, и утром будем разглядывать пустой мешок, — помотал головой Вельт. — Нет уж, лежим рядом, смотрим и дергаем сами, когда гость встанет куда надо.

Спорили они обстоятельно, с примерами из практики, всплыли и чьи-то разгромленные капканы, и знаменитый самолов, в который на памяти деревни попадалось все, кроме дичи. Но по всему выходило, что Вельт дело говорит, так что в дискуссию я не вмешивался, а вместо этого чуть расщедрился и потратил единичку на анализ, любопытство замучило, да и понимать надо, на что рассчитывать. Система откликнулась сразу, выкатив строчки прямо поверх болотной темноты.

[Анализ объекта… ]

[Анализ завершен]

[Объект: свеча из воска Особых пчел]

[Материалы: очищенный воск Особых пчел, плетеный пеньковый фитиль]

[Вместимость Основы: отсутствует]

[Проводимость: отсутствует. Полный изолятор]

[Особое свойство: замедленное горение. Расход материала многократно снижен]

[Особое свойство: нейтральное пламя. Горение не выделяет Основу и не поглощает ее]

[Особое свойство: устойчивое пламя. Затушить затруднительно]

Примерно все это мы только что наблюдали в деле, так что система скорее подтвердила догадки, чем удивила.

А вот мысли, что товар у меня в руках очень даже неплохой, никуда не делись. Такие фонарики можно смело делать на продажу, а когда дойдут руки до стекла, а они рано или поздно дойдут обязательно, станет совсем замечательно, готовый фонарь, и сразу в упаковке. Можно даже в форме жабок лепить, народ оценит.

Свеча, стало быть, готова, а глина досохнуть еще не успела, вот и выкроилась минутка изучить жабку на предмет узлов. Сосредоточился, погонял взгляд по структуре, третья ступень такие фокусы позволяет без единой капли Основы, и узел нашелся ровно один, в месте, где собралась основная масса, то есть ближе к заднице. Впрочем, это нам только на руку, у настоящих там шип сидит, и Основа оттуда наверняка фонит сильнее всего. Рунку нанес щепкой, подпитал крохой Основы, и накопитель проявился на глиняном боку, где ему и положено. На том узлы и закончились.

Было еще желание изобразить на внутренней стенке руну отражения света, лежит у меня эта задумка в загашнике с давних пор, а испытать все никак не доходило, и случай вроде бы сам просится. Но узел один, а для волосянов куда интереснее, чтобы приманка фонила Основой, по крайней мере, мне так кажется. Отражение, выходит, подождет еще немного.

С дозировкой пришлось подумать отдельно, перельешь Основы, и либо распугаешь всех желающих, либо наоборот, приманишь сюда половину болота, а мешок у нас по объему ограничен, одного волосяна хватит за глаза. Так что наглеть не будем, вливал я по чуть-чуть, следил, как разгорается узор, и процентов на пятьдесят остановился. Сработает вся эта затея или нет, наука молчит, у волосянов про глиняных родственников не поинтересуешься, остается ставить на то, что жадность у них сильнее осторожности.

Напоследок замазали трещинку свежей глиной, нечего шраму светиться на всю округу, жених у нас приличный. Свечу вставил еще у костра, уже горящей, тут заглушка себя и оправдала, кресалом такую посреди топи не запалишь, а костер в засаде не разведешь. Глина изнутри налилась мягким светом, крапинки легли по спине ровными рядками, и получившийся фонарик я понес через болото сам, двумя руками, дышать старался пореже. Следом стражники тащили сеть с веревками, а Эдвин шел налегке и откровенно наслаждался, места в первом ряду ему нынче доставались без боя.

Двигались по всем вельтовским правилам, каждый в чужие следы, и жабка наша выдержала дорогу с честью, ни на одной кочке даже не мигнула. Где-то сбоку плюхало, дальние огоньки на нашу процессию поглядывали, но подходить не спешили, и на здоровье, у нас тут своя свадьба намечается.

На установке отличился Вельт, в ловушках он мастер, так что я особо не спорил, тем более вариант он предложил ровно тот, что я и задумывал. Сеть раскинули на ровной прогалине, через крайние ячеи пропустили веревку, а ее подвязали к согнутой в дугу жерди, вырезанной еще на опушке. Сторожком встал колышек с зарубкой, дерни шнур, колышек выскочит, жердь распрямится и потянет веревку, а сеть в одно мгновение соберется в мешок вместе со всем, что стоит сантиметрах в тридцати-сорока от свечки.

Для полноты картины воткнули в середину корягу и усадили жабку сверху, вроде как сидит наш волосян и пьет из коряги, все как у настоящих. Вельт прополз вокруг еще разок, проверил окрестные лужи и остался доволен, подходы удобные, гостям есть откуда вылезать. Сеть присыпали тиной, отошли метров на тридцать, залегли и принялись ждать.

Ну и красота же, ночь, холод, вдали тихо мерцает наша глиняная жабка, и мы, шесть дебилов, лежим за кочкой и не можем оторвать от этого дела взгляд. Шнур доверили Вельту, тот пообещал не сплоховать и выразительно покосился на Кейна, а Кейн сделал вид, что его тут и нет вовсе.

А ведь получилось убедительно, светящиеся точки точь-в-точь волоски волосяна, разве что заметно тусклее, но, возможно, это даже сыграет нам на руку, доходяг на этом болоте хватает. Сзади ровно тлеет накопитель, и в общей картине смотрится он на удивление уместно.

Сырость от земли между тем ползла под одежду, стражники присмирели, а Эдвин затих со всеми удобствами, каких в болоте вроде бы и не предусмотрено. Один дальний огонек спланировал через полянку и ушел в другую лужу, наша жабка его не заинтересовала, и по засаде прокатился общий разочарованный выдох. Я согревался мыслью, что где-то там Гундар всю ночь без продыху машет руками у пруда, и наша лежка на этом фоне почти курорт.

Зато следующего ждать пришлось недолго, из ближней лужи выбрался тусклый доходяга и неловко заковылял к коряге, на которой восседал наш гранд. Шел он с остановками, всё озирался, но огонек тянул его к себе исправно. Ближе, еще ближе… Вельт тихо повел рукой, готовясь отпустить сторожок, но Кейн придержал его за рукав.

— Мелковат, — шепнул он со знанием дела.

— Слабоват, конечно, слабоват… — кивнул Эдвин, — Маловат такой для нашей красавицы.

Тут я с ним, собственно, полностью согласен, невеста дома ждет самого яркого, так что пока смотрим.

Мелкий тем временем добрался до коряги, чмокнул глиняного присоской и ничего не понял. Развернулся, постучал шипом, вышло со звоном, и это тоже ничего ему не объяснило. А когда он потянулся присоской по второму разу, сверху спикировал сияющий во всю спину упитанный здоровяк и с ходу отвесил доходяге перепончатой лапой смачный подзатыльник.

Только мелкий оказался не из робкого десятка и со шлепком ответил подзатыльником на подзатыльник. И вот стоят они теперь друг напротив друга и обмениваются, перепончатая лапа, оказывается, звенит громче человеческой ладошки, шлеп-шлеп разносится на все болото, и сдаваться ни один даже не собирается. Здоровяк берет размахом, мелкий скоростью, счет никто не ведет, но по звону выходит примерно поровну.

— За Основу воюют, — одобрительно зашептал Эдвин. — Я же рассказывал, любимое дело.

Стражники давились смехом на пару, каски у них мелко позванивали, и такое несение службы Гундар бы точно не одобрил.

— Может, пора уже? — заерзал Вельт, хотя рука со шнуром у него даже не дрогнула.

— А что, боишься, поубивают друг друга? — хмыкнул Кейн.

— Мы вообще-то не на шлепки смотреть пришли, — напомнил я. — Давай.

— Жалко, представление-то какое, — вздохнул Эдвин.

Вельт дернул шнур, жердь распрямилась, и вокруг двух ушлепков сомкнулся сетчатый мешок, сгребая их в кучу вместе с корягой и глиняным товарищем. В этот раз все успели отвернуться заранее, за спинами полыхнуло, раз вспышка, два вспышка, вторая вполовину слабее.

Выбрались мы из засады и подошли к добыче.

— Так, — Кейн на ходу со значением размял палец, — кому-то из этих двоих обещан щелбан.

В мешке на два голоса возмущенно квекало, оба пленника порядком выцвели и теперь копошились в сети без всякого достоинства, а между ними безмятежно светился глиняный красавец. Я наклонился, пригляделся и, каюсь, завис над этой картиной.

— Да в смысле! — только и оставалось развести руками. — Представляете, не потухла!

Сборы много времени не заняли, Вельт стянул сеть в мешок и перевязал горловину, стражники смотали веревки, а согнутую жердь оставили торчать над прогалиной, болоту на память. Внутри время от времени обиженно квекало, и Кейн, пристраивая поклажу на плече, примерился к ней заранее обещанным щелбаном.

— Куда пальцы тянешь? — Эдвин перехватил его на замахе. — Невесте они целыми нужны. Сосватаем, тогда и лупи на здоровье.

— После свадьбы, значит, — Кейн нехотя опустил руку. — Ладно, подожду. Но уже с процентами. — пригрозил он пальцем сразу двоим, на что те ожидаемо никак не отреагировали.

Глиняного соперника вызволили первым делом, и свеча внутри, к слову, пережила эту ночь достойнее всех нас. Саму свечу я вытащил через заднюю заглушку и оставил себе, подсвечивать тропу, а фигурку обтер от тины и убрал поглубже в котомку стражника.

— Правильно, прячь подальше, — одобрил Кейн. — А то больно уж видный. Невеста наша присмотрится, да и выберет его, и что мы потом с этим счастьем делать будем?

— Назовем это искусственным оплодотворением… — затянул я завязки потуже. Правда чтобы сработало, надо внутрь глиняной жабы посадить настоящую, иначе никак.

Пока выбирались на твердое, небо над лесом начало сереть, и на опушке Эдвин вдруг потребовал поднести мешок поближе, склонился над ним и засопел.

— Ну и чего вы животину мучаете? Сохнет же! — он ткнул пальцем в бок здоровяка, и на слизи остался белесый след. — Вон, коркой уже взялись. Еще немного, и донесете вы ей не женихов, а пару вяленых лещей.

Присмотрелся и я, слизь на боках помутнела и постепенно затвердевала, да и вид у пленников сделался до того несвежий, что хоть сразу к Торбу на прилавок. На болоте сырость стоит круглые сутки, им иначе и нельзя, а впереди дорога посуху, и вялилось наше сокровище с каждым шагом все заметнее.

— И что предлагаешь? Обратно в лужу макать?

— Мха набейте, дурни, — вздохнул Эдвин с таким страданием, что стражники кинулись рвать зелень раньше, чем он договорил. — И поливайте сверху. Мокрый мох влагу копит, до деревни дотянут.

Обложили обоих этим добром прямо в сети, с обеих сторон, по самые глаза, а полив взяла на себя пропитанная воском каска, воду она держит теперь не хуже ведра. Стражник зачерпнул из чистой лужицы и дальше шагал знаменосцем, с ношей перед собой на вытянутых руках.

— Ни капли не пропускает! — похвастался он спустя сотню шагов. — Хоть квас в ней затевай.

— Затевай, — разрешил я. — Только Гундару не докладывай.

На первом же привале мох полили, вода ушла в зелень, внутри завозились и притихли, дышать им, похоже, полегчало. Ненадолго, впрочем, вскоре из мешка донесся звонкий шлепок, следом ответный, и пошло-поехало. Даже так, в одной сети и по уши во мху, эти двое умудрялись друг с другом не поладить.

— Может, все-таки один щелбан? — предложил Кейн. — Сугубо воспитательный.

— Терпи, — отрезал Эдвин.

Обратная дорога вышла неспешной, торопиться, по большому счету, стало особо некуда, добыча едет во влаге и удобстве, невеста под присмотром половины деревни, а ночь все равно потеряна безвозвратно. Шли, переговаривались, между стволами понемногу розовело, и день по всем приметам обещал выйти ясным.

— По уму, надо было по пути грибных мест поискать, — поделился я мыслью, которая точила меня еще с болота. — Яма под ферму почти готова, а сажать в нее нечего.

— Так грибные места у болота и начинаются, — отозвался Вельт, не сбившись с шага. — Мы через одно такое проходили, между прочим. Дважды.

— И ты молчал⁈

— А ты не спрашивал. Ты жабу нес и дышать боялся. — совершенно невозмутимо пожал он плечами.

— Я никуда больше не иду, — сразу обозначил Кейн. — У меня сегодня бараны. Мне еще веники подбирать.

— Да никто уже никуда не идет, — успокоил я. — За грибами сходим отдельным походом, со свежими силами и пустыми мешками. Эдвин, ты с нами?

— Ага, как же, делать-то мне больше не чего… — буркнул старик. — Хотя в целом-то и правда не чего. Да и кто-то же должен потом рассказать деревне, как вы опозорились…

Брод перешли в полном рассвете, и с нашего берега открылся пригорок у южной стены, уставленный походными стульчиками. Господа рыцари, судя по всему, высидели представление до конца, двое так и дремали, свесив головы на грудь, а их слуга спал стоя, и кувшин в его руках даже не покачивался. Вопрос только, откуда они это вино берут до сих пор? Хотя может недавняя ярмарка пополнила запасы и до деревни попросту не доехало ни капли. Торговцы-то тоже не дураки, знают, что тут армия стоит и почти уверен, что взяли с собой пару-тройку бочонков.

К пруду мы вышли под спор Кейна с Вельтом о том, с какой стороны у гриба семена, и оборвался он на полуслове. На нас разом уставились полсотни пар глаз.

Народу вокруг пруда за ночь меньше не стало, вот только ярмарку в этой толпе уже никто бы не признал. Мужики у воротов стоят красные и взмыленные, на ногах держатся с трудом, кто-то повис на рукояти всем весом, и не разобрать, то ли он крутит ворот, то ли ворот его. Катушки разбухли до размеров доброго бочонка каждая, и если прикинуть общую длину намотанного волоса, выходят даже не десятки километров, а сотни.

Гундар нашелся на обломках разломанного станка, сидел с ковшом, прихлебывал мелкими глотками, и взгляда поверх края хватало вместо любых слов.

А командовал, оказывается, Хорг, стоял он в середине берега у столба и работал жестами, кулак вверх, следом три пальца, и третий отряд послушно наваливался на свой ворот.

— А чего это он жестами? — поинтересовался я вполголоса.

— Вы какого хрена так долго, уроды? — просипел Хорг, оборачиваясь.

Голоса в этом сипе оставалось на самом донышке, зато отношение поместилось целиком. Мужик у ближнего ворота, не переставая крутить, пояснил шепотом, что Гундар докричался до хрипа еще к полуночи, командование передали Хоргу, и самой луженой глотки деревни хватило почти до рассвета. Дальше перешли на жесты, и к утру их выучили все, кулак означает крутить, раскрытая ладонь стоять, а пальцами отсчитывается номер отряда.

— Мы, вообще-то, быстро обернулись, — оправдался я на всякий случай и приподнял мешок. — Вон, целых двое. Оба, правда, слегка… разряженные.

Хорг изучил улов, засипел что-то, передумал и просто изобразил одной рукой, что именно он думает про нас и про слово «быстро». Такого жеста в азбуке не имелось, но поняли его даже задние ряды.

Развязывали мы сеть на глазах у всего берега, и с этого момента события понеслись. Первым я достал здоровяка, ухватил поперек брюшка, а тот извернулся, оттолкнулся всеми лапами разом и сиганул. Перепонки раскрылись, планер лег на курс, и наше спасение зашлепало в сторону зарослей, только кусочки мха полетели.

Над прудом поднялся стон, люди смотрели, как удирает то, ради чего они всю ночь крутили вороты, и сил на что-то большее у них уже не осталось. Хорошо, что бодрость одного человека в деревне не кончается в принципе. Кейн сорвался с места, догнал беглеца в три прыжка и прижал ладонями к кочке. Финтить светом бедолаге было нечем, весь заряд ушел на вспышку еще в сети, а против пустого волосяна голая скорость решает.

— Держу! — доложил Кейн, поднимая добычу над головой, и это была первая хорошая новость за все утро.

Дальше все выглядело даже торжественно, жениха поднесли к самой кромке и вручили прямиком в волоски, а те обвили его, приподняли, покрутили, что-то по-своему прикинули, затянули под воду… но спустя буквально минуту щупальце показалось над водой и швырнуло бедолагу через наши головы обратно на сушу. Шлепнулся он шагах в пяти, подскочил и рванул по второму кругу, но далеко не ушел, стражник накрыл его каской.

Второй стон вышел громче первого, кто-то сел где стоял, а штатный паникер завел, что невеста бракованная и все пропало, но смолк сам, не дожидаясь подзатыльника.

— А кому он такой сдался? — Эдвин подошел ближе, и удовольствия в его глазах было на троих. — Пустой же. Ей самого светлого подавай, потомство-то Основой наполнять, а вы ей суете тусклое да каской прибитое. Я бы тоже плевался.

— Так, — дошло наконец и до меня. — Значит будем заряжать, других вариантов не вижу. — Не зря все-таки еще на болоте грозился, что если невеста начнет привередничать, кормить будем прямо от магистрали. Пришло время слово держать, только не в присоску, а под шип, он у них под Основу и заточен.

Конец магистрального кабеля вытянули из-под навеса, подтянули чуть ближе, и на щетку-контакт усадили обоих кавалеров. Здоровяка пришлось придержать, пока шип не вошел в оплетку, а мелкий разобрался сам, воткнулся сбоку, только чмокнуло.

Засветились они почти сразу, и вот это я отметил отдельно. Волосянка из этого же кабеля цедила жалкий процент, а эти двое присосались, и свечение по жилам просело на глазах, магистраль наконец нашла себе едоков по аппетиту.

Секунд десять, и волоски на спинах затеплились, сперва вполсилы, а дальше все ярче, причем мелкий разгорался даже шустрее здоровяка. Зверушка, выходит, качает Основу со скоростью, какая кирпичу и не снилась, и это отдельный пласт возможностей, который я отложил на видное место, до первого спокойного вечера.

— Мох подложите, мокрый, без него сдохнут оба! — распорядился Эдвин, наблюдая за этим светопреставлением. — И сверху прикройте, а то нажрутся и убегут. Или высохнут, и сватайте потом сухарики.

Подстилку перегрузили из сети под новоселов, дежурные выдали горшок, в котором волосянке носили объедки, ополоснули, и над парочкой вырос глиняный купол. Выглядело хозяйство загадочно, поперек травы тянется кабель, упирается в перевернутую посудину, из-под края пробивается свет, а рядом стражник с каской воды несет вахту по влажности. Зато шлепки прекратились начисто, я даже заглянул проверить, не сдохли ли от счастья. Нет, сидят рядком, волоски горят, и вид у обоих самый благостный, пока Основы хватает на всех, делить нечего. В этом смысле волосяны от людей ушли недалеко.

Перемену почуяла и невеста, волоски из пруда лезть перестали, щупальца улеглись, вода разгладилась, и храповики замолчали один за другим. Стало впервые за эту ночь по-настоящему тихо, и Хорг просто развернулся и пошел домой. Тут никаких жестов не требуется, и так понятно, отбой.

Мужики валились кто где, один сполз по столбу, другой улегся на кучу соломы у станка и уснул раньше, чем донес до нее голову. Гундар молча ткнул ковшом в двоих посвежее, назначил, стало быть, дежурных, остальных отпустил одним движением ладони, и народ побрел к воротам, засыпая на ходу.

— Я в баню, — Кейн потянулся до хруста. — В смысле спать. Бараны подождут до вечера, им же лучше.

— А я к обеду зайду гляну мох, — пообещал Эдвин. — Попробуйте мне только загубить эту парочку.

А вот мне ложиться уже не имело смысла, это я понял, глянув на солнце. Провалюсь сейчас, вынырну к закату, а дальше ночь, и здравствуй, перевернутый режим на неделю вперед. Так что я умылся у реки до ломоты в скулах и пошел смотреть, во что нам встало ночное веселье.

А участок встретил тишиной, какой я здесь не слышал со дня основания, обжиговые ямы остыли, и дежурный спит рядом, уткнувшись в поленницу.

У будущей фермы торчат строем воткнутые лопаты, мерная жердь брошена вдоль бровки, дожидается своего ревизора, а на недостроенной стенке русла камни сложены аккуратной горкой, бери и укладывай. Мыловарня закрыта, тачки стоят пустые, ни скрипа на всю округу.

Зато на севере пчелиный столб гудит бодро, здешним труженикам до наших ночных концертов дела нет, а вот у меня перед ними должок. Домик семейству не начат, планировка не утрясена, а чертежник мой со вчерашней ночи человек государственный, и напоминать ему про заказ от насекомых теперь даже неловко. Ладно, принцессе объясню лично, надеюсь, протокол у них допускает отсрочку по уважительной причине.

Под тем что осталось от навеса отыскался Сурик, спал он сидя, привалившись к пеньку, и ладонь его даже во сне лежала на кирпиче с процарапанным крестиком. Рядом сопела Тележка, пристроив пятачок у его сапога, и на мое появление она приоткрыла один глаз, оценила, что еды при мне нет, и закрыла обратно. Свечу я поставил тут же, на угол штабеля, тушить ее все равно без толку, а вреда от нее днем никакого, кроме красоты.

Дошел я и до дома, полюбоваться там было чем. Каркас стоит готовый, серые столбы с перемычками, проемы размечены, хоть сегодня заводи кладку. У крыльца трудилась бригада, мужики заливали ступеньки, разглаживали жидкий камень по опалубке, и радости в этом занятии не находил ни один. Работы тут на полчаса, а дальше что?

— Ну что, Рей, когда уже достраивать-то будем? — старший отложил гладилку. — Ждем ведь. Работать надо!

— Нормально же шли! — поддержал второй и махнул мастерком на каркас. — даже раньше срока сдаем!

— Ступеньки дольем, и всё, — мрачно подытожил третий. — Хоть расходись.

— Ну так… — я посмотрел на блочное производство, замершее без единого движения, и вздохнул. — Блоки класть надо…

Легко сказать, а начальник производства блоков подвел и тут. Бригада его без хозяйского пригляда замес ставить не рискнула, да и не до того ей, мужики до утра простояли на накрутке и теперь отлеживаются по баракам. Вся деревня дружно держит курс на подушки, на ногах остались стража, двое дежурных у горшка да вот эти трое страдальцев с гладилками.

— Значит, так, — решил я. — Ступеньки доливаете, и по домам. Сегодня у деревни выходной.

— Как это выходной? — не понял старший. — А работать?

— А работать завтра, — заверил я. — Отоспитесь, а там и силы вернутся. И блоки, надеюсь, тоже.

Побурчали они для порядка, но спорить не стали, глаза у самих красные. Ну а я застыл посреди сонного участка с рабочим настроением наперевес и полным отсутствием применения для него. Первый выходной, который деревня взяла себе сама, без праздника и указа, и заработала она его так, что не придерешься.

Осталось выяснить, чем в такой день положено заниматься мне…

Час спустя я уже сидел на берегу с дощечкой на коленях, и на ней лежал комок глины. Рядом пристроились ножик и палка-ковырялка, и этим набором, собственно, весь мой инструмент для тонких работ исчерпывается.

Собирал я его по всей округе, последние останки голема, всё, что вообще удалось наскрести. Прошерстил самые глубокие и дальние сусеки, где с прежних поделок валялись крохи, под навесом подмел еще щепотку, и на этом запасы кончились. Грязи в добыче набралось едва ли не больше глины, отмывал я ее в реке старательно, только серые разводы никуда не делись. Ну да ладно, лучшего мне уже не найти, работаем с тем, что есть.

Дальше началась лепка, катал столбики толщиной в палец, ровнял торец и вырезал на нем выпуклый оттиск руны, причем зеркальный, чтобы в сыром кирпиче узор отпечатывался правильной стороной. Возня та еще, линии тут не процарапываешь, а наоборот, оставляешь горбиком, вокруг каждой снимаешь лишнее, и ковырялка трудится вдвое больше ножика.

Первым созрел накопитель, и получился он, скажу без ложной скромности, довольно сносным. Особо подробных черточек в печатку не занесешь, тонкие завитки все равно заплывут, так что рисунок я заранее упростил до самого ядра. Качество выйдет пожиже ручного, зато скорость не сравнить, приложил, дожал, и готово, следующий. В любом случае это гораздо лучше, чем у нас ставится на мыло. Там-то была первая поделка, я при создании первых печаток только-только осваивал руны. Сейчас тоже только-только осваиваю, но хотя бы уже есть хоть какие-то знания и опыт.

Следом дозрел восстановитель, этот без изысков, упрощен на грани работоспособности, но без него никак, на нем держится половина всей долговечности. Поглотители с консервацией пришлось отложить, у них в узоре слишком много мелочи, такое буду ставить сам, по старинке. Впрочем, Сурику и этих двух за глаза, накопитель с восстановителем закроют львиную долю заказов, а прочее докрутим по мере надобности.

Парень, кстати, за все это время даже не пошевелился. Ну и пусть отсыпается, к вечеру у меня для него как раз найдутся хорошие новости. Печатки, правда, еще обжигать, сырая глина против кирпича долго не выстоит, но растапливать яму ради десятка столбиков глупо, дождемся общей закладки.

Разложил я их сохнуть в тени, прикрыл от ветра дощечкой и пошел прогуляться, ноги затекли, да и голове полезно проветриться.

Дежурный у северных ворот проводил меня долгим зевком, на большее его не хватило, так что выбрался я наружу без единого вопроса и зашагал к пчелиному столбу. Гудело там бодро, хоть кто-то в этих краях при деле. Пчеловоины на восковых карнизах подняли головы и приветственно щелкнули жвалами, у них служба, про отдых здесь не слыхали.

— И вам не хворать, — помахал я рукой. — Вы, главное, сильно не нервничайте, я тут сегодня шуметь буду.

Поняли или нет, сказать сложно, ответа не поступило, а молчание будем считать согласием. Да и повода тревожиться у них нет, кусать меня тут никто не станет, не по протоколу.

Стоял я у столба и изучал лагерь, отсюда он просматривается целиком, от знатной стороны до самых дальних кухонных костров. Вон, в лагере господ у центрального шатра слуга собирает миски и кружки на цыпочках и старается не звенеть, царит атмосфера блаженного отдыха. А вот солдаты, наоборот, выглядят выспавшимися, их, надо думать, на ночную потеху не пустили, и развлечения в этом войске распределяются по сословному признаку.

Гвардейцы застыли наготове, эти одинаковые что днем, что ночью, хоть часы по ним выставляй.

А груду гранита никто не трогает, и место это обходят стороной даже те, кому туда по дороге, что по-своему разумно.

Что делать, когда вся округа отсыпается, а те, кто на ногах, давно расписаны по местам? Да тут и вопроса нет, надо работать, пока светло.

Кстати, о темноте, налобного волосяна стоит соорудить в любом случае, женихи вон отъедаются на магистрали, порода в хозяйстве, считай, завелась. Светят из-под горшка так, что даже их невеста спокойна, лишь изредка поднимает волну, стражник приподнимает горшок, демонстрирует присутствие самца, и та успокаивается. Так вот, налобный волосян… Ремешок, корзиночка на лоб, и жить станет удобно до неприличия, руки свободны, а светит эта живность не хуже факела.

А если совсем начистоту, мне надоело. Весело, забавно, конечно, только хочется уже взять и поработать, как в старые добрые времена, а не носиться вокруг да около с сетями да глиняными жабами.

Развернулся я, дошагал до участка, выгреб из-под уцелевшей половины навеса весь инструмент, прихватил пару веревок и вернулся к тумбе полный решимости. Сегодня как минимум начну, а там втянемся. Самое сложное в любом деле запустить процесс, зато когда он уже в ходу, попробуй его останови.

Первым делом накинул на столб свободную петлю, чтобы проворачивалась и не наматывалась, к веревке привязал колышек, отмерил длину и пошел вокруг, процарапывая борозду, чем не циркуль. Потом перевязал поближе и прошелся вторым заходом. На землю легли две ровные линии, обозначив габариты будущего фундамента, и от одного их вида на душе потеплело, вот теперь это стройка.

Улей будет круглым, такая форма кажется мне самой правильной, углов нет, и тепло расходится по стенам одинаково. Вход закладывать незачем, дверей пчелы не признают, а мне внутрь попадать надо, новые кабели сами себя не подключат. Лезть буду по забетонированной канаве, она к тумбе и так подходит, оставлю над ней лаз в кладке, а сверху накрою съемной плитой.

Лётки режем под жильцов, чтобы пролезал пчелохорг, ну и пчеловоин следом, он покрупнее, по нему и меряем. Принцесса, если вымахает до размеров матери, как-нибудь сама себе проковыряет проход, хозяйка она в конце концов или кто.

Хотя на крыше не помешает место под выход для крупногабаритных гостей, вдруг теща потом соберется навестить дочку, с этой семейки станется, и такой вариант стоит держать открытым.

Внутренний диаметр берем три метра, места хватит с запасом, даже если население вырастет в сотню раз, а оно вырастет, к гадалке не ходи, с медом и дармовой Основой не такие хозяйства поднимались. С высотой пока не определился, для начала пусть будут те же три метра, а дальше при необходимости нарастим этажи. А раз наращивать придется, фундамент льем прочный, без экономии, второй раз под готовую башню не подлезешь.

По материалу вопрос решается сам, камышбетон с кирпичной облицовкой подходит сюда как нельзя лучше. Блоки дадут объем и тепло, а наружная кладка возьмет на себя прочность. С новыми печатками на нее ляжет еще и рунная вязь, так что влагу внутрь она не пустит.

Между облицовкой и стеной оставим зазор сантиметров в пять и набьем утеплителем, мхом или сухой травой, зимовать так зимовать.

Вот с такими мыслями я снял дерн по разметке и взялся копать. Земля тут слежалась намертво, да еще и корней полно, лопата шла с уговорами, и где-то на третьем десятке штыков подтвердилось то, о чем я догадывался еще до первого. В одиночку такую яму не осилить, а уж про замес бетона и говорить нечего, столько раствора в две руки не поднять. Но зато покрытое Основой лезвие лопаты прекрасно справляется с любыми преградами, пусть и расходуется она довольно быстро.

За этим упражнением я не сразу заметил, что в лагере сделалось людно. Десятка четыре солдат подтянулись к ближнему краю, наблюдали за мной и переговаривались, а по жестам выходило, что кто-то уже успел и поспорить.

— А чего не служите? — я воткнул лопату и обернулся к зрителям.

— Так выходной, — отозвались из первых рядов, и прозвучало это так, будто я не знаю простейших вещей. — Увольнительная на три дня.

— Ага, чтоб жалование не платить, пока стоим, — буркнул кто-то слева.

— И что, можете делать что хотите? — прищурился я.

— Ну, не совсем всё… — замялись в рядах. — По уму, у командира спрашивать надо…

— А тренировка возведения укреплений в «не совсем всё» входит? — продолжил я нащупывать грани дозволенного.

— Хах! Мы что, дураки, тренироваться в увале? — расхохотались служивые. — Не-е, такого нам не надо. Ты копай, копай, интересно.

Копай, значит, ну я и копал, а между делом прикинул, во что такая яма встанет, если считать в человекоднях. Внутренний диаметр три метра, стенка у нас в блок, а это двадцать сантиметров, плюс пять зазора и облицовка в кирпич, еще двадцать пять. Всё вместе полметра, а наружный диаметр выходит ровно четыре.

Траншею ведем по средней линии стены, круг получается три с половиной метра поперек и без малого одиннадцать в длину. Ширина те же полметра, впритык по кладке, а вот с глубиной шутить нельзя, земля здесь за зиму промерзает на метр с лишним, значит, подошву уводим на метр-двадцать или даже полтора.

Перемножаем и получаем восемь кубов с четвертью, а с подчисткой краев и ровным дном смело округляем до девяти. Грунт плотный, в таком мужик за день выкидывает кубометра полтора, вот и набегает шесть человекодней. Человекодень у меня идет по десять медяков, стало быть, вся яма под пчелиный фундамент обходится в шестьдесят медяков.

Шестьдесят медяков, и это только земля, до первого камня. Я покатал цифру в голове и оглянулся на публику. Шагах в тридцати от меня скучало сорок человекодней, и все до единого пребывали в законном увале.

Копал я размеренно, не частил, а голова тем временем считала будущую кладку. Прямому блоку окружность не родня, ряды придется вести по шнурку от столба, тем же манером, каким чертилась разметка, отбил длину, провел по кругу, вот тебе и направление, и уровень. Швы снаружи пойдут клином, раствора на них уйдет побольше, зато перевязку никто не отменял, сдвину ряды на полблока, и стена свяжется в единый монолит.

— А лопаты у вас, если что, есть? Ну, в армии, — поинтересовался я между копками.

— Конечно есть, получше твоей причем! — похвастался один из зрителей, и служивые дружно заржали.

Новость я запомнил и пока придержал, работники со своим инструментом это уже уровень. Правда, хозяйство казенное, и договариваться о нем положено с ответственными лицами, но армия, если приглядеться, неподкупной не выглядит.

В общем, покопал я еще, посчитал и так и эдак, в итоге воткнул штык, оперся на черенок и оглядел собравшихся.

— Смотрите, какое дело. Нужна яма, ширина вот по этим линиям, — повел я рукой вдоль борозд. — Глубина с мой рост, чуть поменьше. Вот по ухо примерно, — отчеркнул я ладонью.

— Ха! Ищи дураков! — весело гаркнул кто-то, и хохот снова покатился по рядам.

— Плачу серебряк, — закончил я предложение, и теперь оставалось только ждать.

Мужики разом замолкли, лица посерьезнели, копать этой публике доводилось и раньше, служба без лопаты не живет. Вот только копали они до сих пор нужники да канавки для оттока воды от шатров, и платить им за такое никому в голову не приходило. А тут маячит сумма вполне себе серьезная, если хорошенько вспотеть и вызваться первым, набегает медяков двадцать, а то и тридцать на нос, если еще и конкурентов опередить, причем всё это посреди законного выходного. Тем более, что помимо копки еще работы предвидятся, намекнул об этом сразу.

Для верности я выудил серебряную монету и покрутил ее перед сомневающимися. На этом сомневающиеся кончились, вызвались все присутствующие, скопом, и загалдели так, что с восковых карнизов свесился пчелиный караул, проверить, не штурмует ли кто столб.

— Но учтите, серебряк с условием, что насчет армейского инструмента вы договариваетесь сами! — попытался я перекричать это воинство, только слушать меня уже никто не собирался.

Решилось, впрочем, все быстро и споро, интенданта приволокли чуть ли не под руки, я вручил ему монету, и тот заметно приободрился, отсчитал себе какие-то проценты за прокат, а остаток пообещал поделить между копателями честь по чести.

Через полчаса десяток лопат выбрасывал грунт наверх, дело пошло на лад, и продолжалось это до первого звона. Сначала понадеялись на мелочь, окопали кругом, но из земли вылезал крупный длинный булыжник, лег он поперек траншеи, а краями уходил под нетронутое. Обстучали его со всех боков, высказали ему все, что накипело, и принялись обходить.

Пока солдаты ругались, у столба наметилось движение, и наружу потянулся бравый отряд пчелохоргов. Больше похожие на шмелей, чем на пчел, эти пузатые труженики вышли впятером, встали в ряд и уставились на меня.

— А, вы помогать? — сообразил я не сразу, а шмели все стояли и ждали. — Тогда да, вон тот камень можете расколоть. Я бы его и оставил, заливке он не помешает, но глубина над ним выходит уж больно маленькая, лучше все же выкопать ровно.

Дослушали они также молча, развернулись и строем двинулись к камню, а солдаты удивленно подались в стороны. Жала впились в булыжник, полетела крошка, словно заработала дюжина отбойных молотков, и времени ушло всего ничего, преграду стесало точно по границам ямы, гладко, хоть рукой веди. Удобно, конечно, мне бы такую бригаду на постоянку.

Дальше стройка начала обрастать людьми сама собой, из ворот подкатили бочки под замес, следом потянулись тачки с песком. А там и наши работяги подтянулись, по одному и парами, кто-то успел выспаться и усидеть дома уже не смог, руки чешутся, да и не каждый день у нас закладывается круглый фундамент. Вскоре солдаты перемешались с деревенскими окончательно, и со стороны не разобрать, где чья армия.

— Грунт дальше кидай, не в бровку, потом ровнять замучаемся, — поучал деревенский мужик соседа в форме.

— Я рвы под лагеря копал, когда ты еще куриц гонял! — оскорбился служивый, но кидать стал дальше.

— Рвы… — мужик выразительно повел лопатой в сторону деревни. — У нас вон канавы по шнурку идут и светятся. Так что слушай старших, глядишь, чему и научишься.

Интендант тоже никуда не ушел, устроился на пригорке со своей описью и пересчитывал розданное добро едва ли не поштучно. Убыли не находилось, зато губы у него шевелились так довольно, что мешать никто не решался.

Песчаную подушку трамбовать выпало солдатам, и здесь армейская выучка раскрылась во всей красе. Десятник построил своих в затылок, скомандовал шагать на месте, и подушка уминалась строевым шагом под протяжное «и-раз, и-раз». Наши смотрели с уважением, а пара работяг пристроилась в хвост колонны и зашагала следом, правда, в ногу попадала через раз.

Первые бочки замеса опрокинулись в дальний конец траншеи, я прошелся по свежему слою рогом, и под гудение раствор осел плотнее, заполняя каждую щель. Солдаты на звук оглянулись с подозрением, но уточнять ничего не рискнули, целее нервы.

А я раздавал деньги налево и направо и ни капли об этом не жалел, такие работы мне по карману, тем более когда на кону обещание пчелиному семейству и воск в промышленных масштабах. Уль бы мою бухгалтерию, пожалуй, не одобрил, ну так он и отсыпается, а у меня тут исторический момент.

Лопату я при всем этом так и не отпустил, кидал землю и мешал бетон вместе со всеми, потаскал прутья железного дерева, словом, поучаствовал в каждом этапе. И хочу сказать, как же хорошо… Просто работаешь, никакой опасности над головой нет, а контуры будущей постройки проступают прямо на глазах. Пока только фундамент, но ведь всё впереди, это лишь начало!

— И всё-таки выбрал круглый вариант… — послышалось за спиной.

Обернувшись, я обнаружил Корша, причем узнал его не сразу, от работяги в нем не осталось ничего. Побрился и постригся, рабочее тряпье сменил на строгую дорожную одежду, даже взгляд теперь другой, и осанку держит иначе.

— Ну а что, — пожал я плечами, — округлая форма самая оптимальная. Проблема только с блоками, придется либо подрезать, либо швы разойдутся, и пойдут мостики холода. Потому и фундамент делаю шире, зазор набьем утеплителем… — я замялся на пару секунд. — Чертежи-то сделал?

— Конечно, как не сделать-то… — хмыкнул он в бородку и достал из-за спины целую стопку деревянных табличек. — Так… Это я материал рассчитывал, если бы столбы бетонные ставили… Тут просто кирпич… Вот! Круглая, как раз.

Он протянул мне одну, и я, взглянув, чуть не ахнул. Каждая линия выверена до последней черточки, каждый материал подсчитан и выведен в свою строку, а с обратной стороны обнаружился список всего необходимого и порядок работ, расписанный так, что по нему хоть завтра строй без единого вопроса.

— Ну тут и добавить нечего, — помотал я головой. Чертеж идеальный, такой в человекоднях даже не оценишь. — Сколько за него попросишь?

— Нисколько, — отозвался дознаватель. — И это не всё. Я ведь, можно сказать, вынужден уволиться, так что слушай. На производстве рекомендую поставить две смены, а начальниками сделать Кольга и Тувика, я их поднатаскал, технологию знают оба. Ну а для остальных у меня заготовлен точный рецепт, вывел его в процессе, — он вытянул из стопки еще одну табличку-технологическую карту и положил поверх чертежа.

Я уж было решил, что на этом он распрощается и уйдет, но во время разговора глаз у дознавателя то и дело подергивался, и надолго его не хватило.

— Куда ты лишнего срезаешь, зачем? — возмутился он в сторону солдата, подгонявшего доску для опалубки. — Режь ровнее, иначе какой смысл бетон переливать? А ты арматуру зачем в воду кинул? Достань и просуши!

Засучив рукава, он отправился наводить порядок, а я усмехнулся украдкой. Ну да, дознаватель, как же. Опустил глаза на дощечку, где все посчитано за меня и на три шага вперед… Надо будет сделать этому человеку предложение, от которого он точно не откажется, ведь терять такого проектировщика это преступление против самой стройки, не иначе.

Предложение Коршу я решил отложить до вечера, человек с таким удовольствием наводил порядок на моей стройке, что отвлекать его казалось кощунством. Он за неполный час успел выровнять штабель опалубки и растолковать двоим солдатам, чем ровный слой по шнурку отличается от насыпанного на глазок, а конца этому списку не видно.

Да и некогда, время перевалило за полдень, работа кипела и бурлила, а работяги все подтягивались и подтягивались, выходной выходным, но усидеть по дворам, когда за северными воротами заливают первый в истории деревни круглый фундамент, наши люди не в состоянии. Энтузиазм в глазах у каждого нового гостя разгорался еще издали, и лопату такому вручать даже боязно, вдруг перекопает лишнего. Мелькали среди подошедших и вчерашние копатели, эти держались хозяевами, еще бы, они тут теперь старожилы.

Солдаты, надо отдать им должное, старались не хуже наших. Мысль заработать в собственный выходной пришлась служивым по вкусу, и мало того, что все места они разобрали сразу, так у ямы выстроилась целая очередь. Стоят в ней по-армейски ровно и ждут, вдруг кто-то выдохнется и уступит ведро, хотя освободятся они разве что к ночи. А медяк для того, кого выставили из лагеря на три дня, деньги вполне настоящие, и делить их тут не с кем.

Интендант к полудню переселился поближе к яме и держал опись наготове, мимо его учета не проскакивало ничего. Считать чужую работу и получать за это процент ему, подозреваю, приглянулось даже больше, чем самим копателям их медяки. Вот только распоряжается он чужим добром, и по всякой логике выручку с проката положено сдавать в казну. Что-то мне подсказывает, что там о ней так и не узнают.

Заливка тем временем шла полным ходом, арматуру вязали наши, прутья железного дерева абы кому не доверишь, тут нужна квалификация, а вот таскать и лить — это пожалуйста. Бетон вояки хватают ведрами, бочки катят чуть ли не наперегонки, и на лицах у них написано полное довольство жизнью. Цепочка под конец даже зашагала в ногу и затянула строевую, правда, на втором куплете сбилась, носить и петь разом выучка пока не позволяет.

Двое наших пристроились в хвост цепочки и теперь передают ведра с прихлопом, деревня перенимает армейские повадки быстрее, чем армия успевает их показать. Ожидающие живут по отдельным законам, место поближе, если верить жестам, идет уже по цене медяка, и торгуются претенденты вполголоса, чтобы не привлечь интенданта.

Я шел следом за заливкой с рогом наперевес и обрабатывал каждый свежий слой. На гудение служивые уже не оборачиваются, за полдня притерпелись, а к четвертому заходу я поймал себя на том, что не считаю отдельно ни расход, ни секунды, рука сама знает, где придержать. Созидание на такую работу отзывается приятным зудом, медитация в чистом виде, еще и с пользой для дела.

Со стороны деревни послышался стук копыт, я обернулся и увидел, как из северных ворот выкатывается нечто. Что это за конструкция, сообразил даже не сразу, а такое со мной случается нечасто.

Стройка замерла мгновенно, ведра опустились на землю, головы развернулись на звук.

— Баллисту новую везут! — со знанием дела определил кто-то из солдат.

— Не, мужики… — размечтался второй. — Это пивоварня. На колесах!

По толпе прокатился завистливый вздох, версия понравилась всем, и разочаровывать народ было даже немного жаль.

На козлах сидело смутно знакомое лицо, вроде бы один из беженцев. Вспомнилось даже, как он хвастался, что был лучшим извозчиком в своей деревне, в Валунках, что ли, или в какой-то другой, тут память уже подводит.

Так или иначе, место свое человек, похоже, нашел, но смотрел я уже не на него, а на его карету. Хотя нет, каретой называть такое язык не повернется. Колеса имеются, аж четыре штуки, кучеру есть где сидеть, только скамейка его задрана заметно выше лошади, а сзади вместо багажного отделения красуется огромная бочка. По бокам закреплены длинные желоба, направлять поток куда велено, и сложить эту картинку в целое труда не составило. К нам катилась первая в этом мире бетономешалка на конной тяге.

Рядом вышагивал Ольд и лучился от счастья на всю округу, а меня, признаюсь, кольнуло. Плотник взял и придумал бетономешалку, за какую вселенная могла бы подарить мне переход на четвертую ступень. Шутка, конечно, не настолько уж это новая придумка, чтобы сойти за чудо, но такой повозки для замешивания бетона, да и чего-либо еще, здесь до него не делал, пожалуй, никто.

Конь напрягался всерьез, каждый шаг давался ему с натугой. Выходит, телега или плохо катится, или идет груженой, а раз колеса к ней ставил Ольд, ответ напрашивается сам.

Вблизи стало видно, что собрали ее только что, доски еще светлые, прямо с верстака, и смолой от них тянет сильнее, чем лошадью. На каждом ухабе внутри ощутимо плескало, загрузились, стало быть, заранее, решили показать товар лицом. Входит в бочку, на глаз, куб или около того, и задумка хороша тем, что грузить можно прямо на участке. Пока довезешь, все уже размешалось, подъезжай и лей. Потом возвращаешься, устала лошадь, перепрягаешь на другую, пока возятся с упряжью, мужики засыпают новую порцию, и телега снова катит к месту заливки.

Корш тоже оторвался от придирок и изучал подъезжающее сооружение, склонив голову набок.

— Если я всё правильно понимаю, — проговорил он, не отрывая взгляда, — сбоку стоит закрепить таблички.

— «Берегись бетономешалки»? — усмехнулся я.

— Пропорции и объемы для замешивания, чтобы работягам не путаться, — даже не повернулся дознаватель. — Три таблички: сухая смесь, полусухая и жидкая. И одну восковую, на ней мастер на заливке будет отмечать, какая именно ему нужна, либо дополнять заказ. Больше гравия, скажем, или камыш подмешать, — он повел плечом и вернулся к своему ведру.

А идея-то неплохая, поставь такие повозки на поток, и любая деревня превратится в город вдвое быстрее, тут и спорить не о чем.

Ольд наконец подкатил вплотную, кучер ловко развернул лошадь мордой к деревне, и тут выяснилось, что задний ход у этих животных, оказывается, тоже предусмотрен. Я о таком раньше не подозревал, а работает он вполне сносно. После пары движений вожжами кобыла попятилась, сделала несколько шажков и встала, а лючок уставился прямиком на наш фундамент. Кучер сверху одарил публику торжествующим взглядом, зрители одобрительно загудели, и мужик, по-моему, окончательно уверился, что жизнь удалась. Дальше дело за малым, на крепления встала воронка, к ней пристроили желоб, заслонку отодвинули вбок, и смесь полетела точно туда, куда ее направили.

— Видишь, да? — Ольд подошел и упер руки в бока.

— Нет, ну тут я даже слов не подберу… — протянул я, и ведь правда, простой похвалой в этом случае не обойтись.

— Вот именно! — плотник пригрозил мне пальцем. — Правильно понимаешь, молодец! А видишь, из чего сделано это чудо техники? На минуточку, под названием Ольдокрут!

— Над названием я бы еще поработал. — действительно, «бетономешалка» подойдет тут куда лучше. — Но сделана-то она из чего? Сосна? Береза? А разница есть?

— Из досок она сделана, Рей! — Ольд задохнулся от такого невежества и хлопнул ладонью по борту. — Понимаешь? Вот доска, тут тоже доска, и даже здесь доска! А вот тут брус! Понимаешь, к чему клоню? Доски нужны! Я работать готов, а пильщики мои не готовы! Двое вон обратно в город уехали, хотя платил я им побольше, чем ты своим. Переработали, обожрались опилок и уехали! И что ты мне прикажешь с этим делать?

— Приказывать не могу, уж извини, — развел я руками. — Но постараюсь исправиться. Кстати, ты колес больше не делал? Производство блоков разрослось, пора бы еще одно колесо запускать.

— У меня два лежат! Больше и шире прежних, и валы к ним готовые, все есть! — замахал руками плотник. — И с Ректа с живого не слез, пока он роликов самых разных размеров не нарезал! Всё лежит и тебя дожидается, Рей!

— Так чего им лежать-то? — развел я руками, — Люди не знают, как колесо установить?

— Как установить, знают. — вздохнул он, — Как лесопилку сделать, не знают! А вот ты знаешь. И откуда ты это знаешь, никто не знает, даже Мульб говорит, что не в курсе. Догадки, мол, имеются, но их еще проверять надо… Да неважно это всё, главное, что знаешь! А мы ждем.

— Ладно, Ольд. — Я приложил руку к груди. — Отдельная тебе благодарность за бетономешалку.

— За Ольдокрут! — заорал плотник.

— Ну да, конечно, ольдокрут, точно… — отмахнулся я, — В любом случае благодарность отдельная, а лесопилка, честное слово, будет сразу после пчелиного домика. Дерево не замерзнет, доски и так пилятся. А вот пчелкам мерзнуть вредно для здоровья.

Со столба в ответ щелкнули жвалами, и Ольд на всякий случай покосился в сторону звуков.

— Ладно… Но я серьезно, Рей. — вздохнул он, — Зря ты такую постройку откладываешь.

— Эх… — вздохнул я. Сам понимаю, что зря.

Вылилось из Ольдокрута в итоге почти на куб, и это, как выяснилось, была неполная загрузка, значит, в прикидке своей я еще и поскромничал. Разумеется, что для замеса бочка наполняется не до краев, но тут было даже не до середины.

Стоять у желоба тут же сделалось престижным занятием, у воронки случился короткий спор, и старший из наших разрешил его без затей, поставил туда деда посолиднее, против возраста у нас спорить не принято.

Внутрь я тоже не поленился заглянуть. Вдоль стенок стоят косые лопасти, смесь на ходу сама себя перелопачивает, а на валу подвешена увесистая болванка, ее забота разбивать комья. Продумано, в общем, до последней мелочи. Голова следом взялась считать, во что эта радость встает, досок с брусом ушло прилично, и это не считая оковки, а по расценкам Ольда набегает серебряков на пять-десять. Звучит дорого, только одна такая телега заменяет полдюжины таскальщиков с бочками, не говоря уже о корытах, и окупится за неделю, дальше чистая прибыль.

Нагрузили в пустую бочку щебня, благо шмели накрошили его у ямы целую горку, и отправили технику обратно на участок. Известковое тесто и песок догрузят уже там, вместе со всем остальным.

Кучер щелкнул вожжами, скрипнули оси, и Ольд зашагал следом за своим детищем, оборачиваясь через каждые десять шагов, вдруг мы тут без него чего-нибудь сотворим. Про запасную лошадь, кстати, надо бы подумать уже сегодня посерезнее, конь под таким грузом выматывается за одну ходку, а гонять его предстоит от рассвета до заката.

Стройка пошла своим чередом, бетон тек рекой и из обычных бочек тоже, вояки познавали новые технологии и даже не догадывались, что воспроизвести их у себя все равно не выйдет. Тут мало подсмотреть, тут внимательным надо быть до занудства, чтобы дело шло так же легко. А главное, вдали от леса и гудящего столба раствор никто не насытит Основой, вливать ее в таких количествах без меня попросту некому, и сохнуть их бетон будет гораздо дольше нашего. У нас же, я полагаю, кладку можно начинать уже завтрашним утром.

А вечером, как управимся с заливкой, схожу попробую, как вообще камышбетонный блок встает на свое место. Руками я его еще не клал, и по всем доступным сведениям нагрузку он держать не обязан, вся надежда на перевязку да раствор. Каменщиков придется переучивать, кирпичный опыт им тут скорее навредит, блок легкий, режется чуть ли не ножом, и кого-нибудь обязательно потянет подгонять ряды топором на скорую руку, а так с блоком не работают.

— Какого хрена тут происходит⁈

От мыслей меня отвлек яростный крик. Из лагеря к нам несся какой-то то ли офицер, то ли командир, в их регалиях я разбираться так и не научился, но начальственную осанку держал даже на бегу. Добежал он до самой ямы, и тут со столба снялись четыре пчеловоина, зависли в воздухе, отчего гостя отнесло на два шага в сторону, чисто на рефлексах.

— Какого хрена вы тут творите, говорю. — орать он, впрочем, не перестал, но звук чуть убавил.

Нет, это не командующий, того я вроде как видел. Этот пониже званием, но вес его слово имеет, служивые разом подобрались и вытянулись по стойке смирно, кто с ведром, кто с бочкой в обнимку. Стоят, хлопают глазами и косятся туда, где еще недавно торчала знакомая дощечка с описью. Хозяин ее, между прочим, уже перебрался за крайний шатер, на безопасное от начальства расстояние, и увлеченно изучает там столбики цифр.

— А что, собственно, не так? — поинтересовался я, разгибаясь от опалубки. — И сделайте пару шагов назад. А то мешаете, да и мало ли, придавят вас ненароком.

— Это ты их позвал⁈ — ярость мигом переехала с солдат на меня.

— Ну а как их не позвать? Чего они бездельничают? — пожал я плечами. — И всё же, в чем вопрос-то?

— Так что вы тут устроили⁈

— Строим. Присоединиться хотите? Только учтите, больше пяти медяков за человекодень не предложу. — Я окинул его взглядом. — Щуплый вы какой-то.

— Ты им… платишь⁈ — задохнулся офицер. — Так! Еще раз спрашиваю…

— Давайте лучше вопросы буду задавать я.

Голос прозвучал холодно и с таким давлением Основы, что притихла, кажется, вся стройка. Корш разогнулся над ведром с пробой, раствор показался ему жидковатым, и он как раз прикидывал, не добавить ли отвердителя. Теперь дознаватель смотрел офицеру прямо в глаза, не мигая.

— Солдаты обязаны находиться либо в лагере, либо в увольнительной! — отчеканил тот на чистом упрямстве. — Эти торчат под чужим частоколом, и я не вижу, чтобы они отдыхали! И вообще, ты кто такой?

— Коршеван, особый дознаватель Его Величества., — представился Корш строго по форме, и значок в его пальцах поймал солнце.

— Доз-на-ватель… — по слогам повторил офицер, сглотнул, но нашелся быстро. — Вот! Всё должно быть по уставу! А тут моих солдат эксплуатируют! Тратят их силы! Еще и деньги платят, а это не положено!

— То есть вы обиделись, что деньги прошли мимо вас? Мастер и вам предлагал, пять медяков за человекодень. Берите ведро, да таскайте.

— Да я!.. Да вы!.. — вояка начал надуваться.

— Офицер, — спокойно перебил его Корш, — значит, должны понимать, что при отправке солдата в увольнительную в одностороннем порядке вы обязаны обеспечить ему полное жалование. Без него увольнительная полагается в одном случае, когда солдат сам подал прошение на определенный срок и получил согласие. Насколько мне известно… — он неторопливо обвел взглядом замерший строй, — эти солдаты прошений не подавали. Так ведь?

— Ну… да… — выдавил кто-то из задних рядов.

Из-за шатра на секунду выглянул интендант, оценил расстановку сил и юркнул назад.

— Так вот, я как особый дознаватель хочу задать один вопрос. Если средства должны быть выплачены и не выплачиваются, то в каком из карманов на пути к солдату они исчезают? — Корш выдержал паузу. — Я ведь могу задать такой вопрос. Официально.

За время этой речи начальник успел раз пятнадцать сменить цвет лица, мелькнул там даже синюшный оттенок, и я прикинул, что беднягу сейчас придется тащить к Эдвину. Но нет, устоял, промямлил что-то невразумительное, вроде «ну… работайте», и умчался в лагерь быстрее, чем прибежал. Пчеловоины покружили над ямой еще немного и вернулись на свои посты, караул счел, что угроза миновала.

— Странный, — задумчиво протянул Корш ему вслед. — Ну да ладно, дело всё равно будет заведено, и выплачивать выходное пособие будет виновный… Впрочем, возвращаемся к работе.

По рядам пополз осторожный шепоток, в котором отчетливо повторялось слово «жалование», и ведра замелькали вдвое бодрее.

— Слышь, а нам это… и правда заплатят? — одними губами уточнил боец у соседа.

— Тебе уже платят, — рассудительно отозвался тот. — Таскай давай, пока не передумали.

Больше нас уже никто не беспокоил, так что заливка до самого вечера обошлась без единого огреха, бетон разошелся по траншее до последнего уголка и встал, как задумывалось. Корш лично прополз по кругу с уровнем, а раз уж его устроило, остальным тут ловить нечего, строже этой проверки в деревне нет.

Солдаты уже отмывали Ольдокрут, мужики укатывали пустую тару и стаскивали под навес инструмент, день сворачивался сам собой. Казенные лопаты с ведрами возвращались к хозяину, тот сверял их с закорючками в описи и с каждым принятым черенком делался благодушнее.

— Мастер, а завтра нам приходить? — крикнули от ямы.

— Это уж как ваши командиры решат, — не стал я обнадеживать. — Мое дело предложить.

Уходили служивые бодро и с прибаутками, и по всему выходило, что предложение они до командиров донесут сами, причем хором. Ну а я подошел к интенданту и вручил ему серебряную монету, вторую за сегодняшний день.

— Это… — замялся он, а монета тем не менее уже исчезла в кулаке. — За что?

— Так с бетоном же помогали. Поделите, как за копку, — кивнул я на сияющую после мытья повозку. — Ну и процент ваш, куда без него.

Интендант расцвел, зашуршал берестой и заскрипел угольком, выводя какую-то одному ему понятную строчку с особым чувством.

Корш к тому времени уже испарился в неизвестном направлении. Точнее, это я сперва так решил, а потом со стороны лагеря долетел шум, и направление сделалось вполне известным. Сдается мне, в шатре командующего сегодня будет жарко.

Домой я шел через всю деревню и чувствовал себя так, как и положено после хорошего рабочего дня. Основа за день подпросела, восстановилась, снова просела и опять восстановилась, и тело отзывалось на весь этот круговорот приятной слабостью, засыпать с такой сплошное блаженство.

От дворов тянуло дымом и ужином из общего котла, у бараков постукивали топоры, и в сумерках гонять не стесняется. Со стороны пруда долетали редкие окрики, видимо нашелся новый командующий намоткой, но ночная смена крутит вороты без особой спешки, пока всё спокойно.

А вот у бани пришлось сбавить шаг, изнутри валил пар, доносилось возмущенное блеяние, а поверх него плыл полный вселенской скорби голос Кейна. День парения баранов, надо понимать, начался, и уговор человек держит, пусть и страдает на всю улицу.

А у дома старосты обнаружилась компания, четверо незнакомцев обступили Гундара полукругом и о чем-то с ним шептались, да так увлеченно и деловито, что даже подойти и подслушать не решился.

Ой, опять какие-то тайны, да и вообще, деревня как проходной двор стала. Постоянно какие-то новые лица, и со всеми даже при всем желании познакомиться не успеешь. Как раз вышел староста и шепчущаяся компания направилась к нему. Ну а я… А у меня в голове плотно засела новая идея. Проверить бы ее, да вот вопрос, не лучше ли сперва закончить с лесопилкой…

Олень щипал траву у края прогалины и не поднимал головы, хотя в трех шагах от него прошли четверо взрослых мужиков. Кто из них покрупнее, кто помельче, а рогачу без разницы, ни следа, ни фона Основы после себя не оставлял ни один, и зверь, которого в другой день спугнула бы упавшая шишка, знай себе жевал. Ярг проводил его взглядом и остался доволен, выучка у отряда на месте.

Шли к деревне с востока и не по дороге, так привычнее. Нормальные люди ездят на лошадях по протоптанным тропам, эти же притерлись к лесу настолько, что среди стволов им попросту спокойнее. Бандиты в чаще не нападут, а это скорее минус, для практиков на их ступени такая публика давно записана в развлечения.

Бывал тут Ярг не раз, только в последние годы служба держала отряд восточнее. Из соседнего королевства зачастили гости, лес приходилось беречь от их охотников, а сверх того уводить пути миграции особо опасных монстров подальше от людских поселений, и работы этой хватало, так что в Порог не заглядывали уже несколько лет. А место здесь хорошее, полная глушь, и егеря такое любят.

Ярг резко остановился и поднял кулак, передавая сигнал остальным по цепочке. В лесу егеря не разговаривают, могут перекинуться парой слов, когда без этого никак, а прочее общение идет жестами или обыкновенным молчанием, каждый и без напоминаний понимает свои задачи. Сорока с Котлом разобрали сектора, Ромашка взял на себя тыл, и мимо этих глаз в округе не проскочило бы ничего, вплоть до свежесломанной ветки.

Вот только смотреть оказалось не на что, леса впереди нет. До деревни еще тысяча шагов, и каждый в отряде четко помнил, что тут всегда рос глухой лес со здоровенными деревьями, а вместо него теперь лежит изрытая земля да торчат пни в обхват, между ними белеет щепа, и кругом стелется чистое поле. Причем стволы, судя по вывороченным корням, вырывали целиком, а уже потом брались за пилы и топоры.

На лицах при этом не проступило ни капли удивления, хотя про себя Ярг отметил, что таких перемен не ожидал, и надо будет уточнить у старосты, за что они так с лесом. Впрочем, местная власть имеет право на вырубку, была бы необходимость, а недавнее нашествие Жил такое решение оправдывает с запасом.

Мимо армейского лагеря отряд прошел не задерживаясь, предупреждать кого-то о своем появлении Ярг и не подумал, егеря всегда ходят скрытно. Посты миновали, и часовые даже ухом не повели, даже учитывая, что до ближайших зарослей отсюда далеко. Стоят себе, охраняют, и по всему видно, что главная польза от такой службы в том, что она числится в караульной ведомости. У армии, словом, все как обычно, ничего у них не меняется.

Не так давно вокруг деревни красовался дырявый частокол, через который даже перепрыгивать стыдно, хочется заранее извиниться, а то мало ли, рухнет от такого обращения. Сейчас же стена куда внушительнее, поверху расхаживают люди, катаются баллисты, и это, чего уж, удивительно, но виду Ярг не подал, да и остальные смотрели ровно, разве что моргали через раз. У егерей выказывать чувства не принято, а уж удивление тем более.

Есть тому и причина, лет пятнадцать назад кто-то из отряда, Ярг уже и не вспомнит кто, ляпнул, что кто удивится, тот и тащит мешок с общей поклажей. И пока не попадется кто-то другой, отдуваться придется за всех.

Вторую неделю ноша закреплена за Ромашкой, самым молодым в отряде, увидел двойную радугу и не сдержался, такая вот теперь у парня судьба. А до него целый месяц мешок таскал Котел, крупный мужик, снабженец и главный кулинар. Тот впервые попробовал мясо хищной креветки, привезенное из восточного морского королевства, и вкус поразил его до глубины души. Вслух Котел не проронил ни звука, но лицо выдало с потрохами, и проголосовали единогласно.

К частоколу подобрались вплотную и стали ждать, пока сверху прокатится патруль.

— К Гундару идем, скажем, что пришли, — решил Ярг, и все коротко кивнули.

Возле жилья егеря совсем не те, что под кронами, накопленное за поход напряжение можно наконец сбросить и хоть немного дать себе волю, оттого некоторые делаются даже общительными. Сорока, например, свое прозвище получил ровно за болтливость.

Постояли, послушали, как колеса удаляются к северной стороне. Воротами пользоваться нельзя, уже лет десять как кто-то сказал «кто через ворота, тот слабак», с тех пор и не пользовались. Да и какие тут, по совести, сложности. Вот к лорду на его высоченную башню по отвесной каменной стене забираться было чуть мудренее, что есть то есть, но ведь справились же.

— Кто последний, тот лох, — обронил Ярг, ударил Основой в ноги и взмыл на гребень. Сорока опешил, но вызов принял, разогнался в два прыжка, зацепил крюком верх частокола и маятником перемахнул через ограждение. Котел вбил ладонь между бревен и рванул следом, ну а Ромашка просто растворился в воздухе, и вот он уже наверху, дразнится, но с каменным лицом.

— Усложняем, — шикнул Ярг, когда перебрались все. — Кого заметит кто-то кроме Гундара, того всю следующую неделю зовем дураком.

Деревню пересекали короткими перебежками, от угла до угла, и, к сожалению, никого так и не засекли. Местным на гостей откровенно плевать, все при деле, кто тачку катит, кто яму копает, один работяга прогремел колесом в полуметре от вжавшегося в простенок Котла и даже не покосился.

Через всю деревню тянется светящаяся канава, в соседние такие же льют серый камень, вдоль стены выстроились длинные бараки, и по всем меркам это заслуживает раскрытого рта. Ярг поглядывал на сослуживцев, а те встречали каждое здешнее чудо как что-то совершенно обыденное, и он прекрасно понимает, что проняло их не меньше, чем его самого, но спор для егерей штука святая.

Гундара вычислили сразу, а нагнали лишь на площади, у дома старосты, где тот раздавал указания часовым на ночь и распределял посты. Правда, делал он это почему-то шепотом, хотя обычно Гундара хорошо слышно даже из леса, не орет человек, просто голос поставлен.

— Добрый вечер, — пробасил Ярг ему прямо в ухо.

Гундар подпрыгнул, схватился за меч и поначалу явно готовился к бою, потом узнал лица, и дыхание он выравнивал еще долго.

— Чего не предупредили? — прошептал он. — И почему опять не через ворота? Я часовых для кого выставляю?

— А что, это секрет? — шепнул Сорока и огляделся по сторонам, такие тайны надо беречь. — Скрываешь от деревни, что тут часовые есть?

Гундар ничего не ответил, только поднял бровь.

— Видишь же, человек серьезный, — вполголоса рассудил Котел. — Все указания тайные, вот и шепчет.

— Да не шепчу я, — просипел Гундар.

До всех и так сразу дошло, что начальник стражи сорвал себе голос, но выбранную линию отряд гнул дальше.

— Да ладно, мы всё понимаем, — Ярг изобразил самое глубокое сочувствие. — Ведем себя тихо, мужики. Вечер, кричать нельзя, отныне все шепчемся, раз тут так принято.

Он подмигнул Гундару и приложил палец ко рту, а тот начал понемногу краснеть от злобы.

— Тайны, — кивнул Ромашка.

— Тайные тайны, — согласился Сорока.

— Скрытность у Гундара в крови, — поддержал Котел. — Считай, второе имя.

— Вы там в лесу грибы нашли и сожрали сырыми, да? — с каплей даже какого-то сострадания просвистел Гундар.

Так и стояли посреди площади пятеро взрослых мужиков и шепотом обсуждали планы, попахивало это, надо полагать, заговором государственного размаха.

— Ты только никому не рассказывай, — Ярг наклонился поближе и для верности заслонился ладошкой. — У вас там на севере от деревни целая армия стоит.

— Да, при оружии, очень опасно выглядят, — подтвердил второй, — Негоже такое от людей-то скрывать.

— Или хотя бы старосте сообщи, — добавил Ромашка.

— Староста уже идет, ждем стоим, — Ярг даже не обернулся.

И действительно, вскоре дверь дома распахнулась, и староста жестом пригласил собравшихся внутрь.

— Не издевайтесь, ему и так без голоса трудно, — вздохнул он.

— Так мы наоборот, в положение вошли, — пожал плечами Сорока. — Чтобы ему не пришлось нас перекрикивать. Как лучше хотели.

— Заходите, рассказывайте уже.

Со старостой отряд знаком не хуже, чем с Гундаром, когда бываешь в деревне из года в год, это случается само, хочешь ты того или нет. Расселись за столом, и Ярг обрисовал суть, лорд отправил разведать, что делается на севере, аномалия там какая-то, лес странно себя ведет.

— Далеко? — уточнил староста.

— Да прилично, несколько дней ходу, и это в нашем темпе, — не стал темнить Ярг. — А там по обстановке.

— Ну хорошо. — задумался тот, — Но на обратном пути заскочите, интересно будет послушать. И в дорогу вас соберем, провизию, снаряжение, всё предоставим.

— Снаряжение у нас свое, — отмахнулся Ярг.

— Те же веревки лучше взять у нас, так что не отказывайся, сначала проверь, — не уступил староста. — Гундар, проводишь потом на склад.

— Есть, — отозвался Гундар.

— И еще. Вы когда выдвигаетесь? — на всякий случай уточнил он.

— Перед рассветом. Передохнем перед броском, а дальше уже без остановок, до самой чащи.

— Тогда сперва инструкция. — вздохнул староста и некоторое время тарабанил пальцами по столу, видимо, подбирая корректные описания, — На юге в яме сидит гнилоход, на него не охотиться, он наш, ручной. Повадки его сами знаете, потому нужду прямо в яму не справлять, без штанов останетесь. Чуть западнее пруд с волосянкой, тоже наша, не убивать. Волосяны под горшком пьют Основу из провода, который тянется к сердцу голема… Где сердце голема, там столб, видели, наверное. В нем живут особые пчелы, их тоже не прогонять…

Сорока молча повернулся и взялся за лямку мешка на плече Ромашки.

— Не-не, я потаскаю, — мотнул головой тот.

Наставление получилось долгим, пункты в нем шли один чуднее другого, и отряд запоминал все без единого вопроса, только Котел под конец подсел к мешку, на всякий случай. Егеря захаживали и в проклятые земли, но тамошние напутствия звучали, пожалуй, попроще.

На улицу выбрались в плотных сумерках и помедлили у крыльца, прикидывая, куда девать остаток вечера.

— Загляну к Пирожку, что ли, — буркнул Ярг. — А то давно не виделись.

— Точно, давайте вместе заглянем, — оживились остальные. — А то чего он, расслабился тут поди.

С Пирожком оттрубили бок о бок изрядно, пока тот не решил осесть где-нибудь в деревне. Дом его отыскался легко, идти всего ничего, деревня хоть и разрослась, а все-таки не город. Внутри оказалось пусто, зато банька во дворе трудилась на полную, из трубы валил дым, сквозь щели сочился пар, а вдобавок оттуда доносилось блаженное блеяние и мерная работа веников.

Вот тут егеря и замерли, и все четверо глазели на эту картину с раскрытыми ртами. По уговору мешок сейчас полагался всей компании, да фиксировать нарушение было некому.

Спустя какое-то время дверь бани отворилась, наружу один за другим вывалились три лысых барана и, едва держась на ногах, поковыляли куда-то по своим делам. Следом показался и сам Пирожок в исподнем, распаренный до цвета вечерней зари. Постоял, обвел старых друзей взглядом, и ни один мускул на его лице не дрогнул, выучка никуда не делась.

— Это не то, о чем вы подумали, — сразу заявил он.

— Ну да, как же, — протянул Ярг. — Но попытку объяснения я всё же затребую.

— Да, Пирожок, расскажи, — подхватили сзади.

— Я Кейн, а не Пирожок! — рыкнул тот. — И объяснение простое, проспорил, — развел он руками, и егеря одобрительно загудели.

— А, ну тогда конечно, — заключил Котел. — Спор дело святое.

— Вот и я так считаю, — Кейн обернулся, сдернул с гвоздя несколько веников и раскидал их гостям. — Давайте, помогайте, а то я до утра баранов не допарю. И хлестать надо сильно, чтобы чешуя отпадала…

Подушка подо мной тихо мирно похрюкивала, и это, пожалуй, лучшее, что можно сказать о моем нынешнем быте. Лежал я на спине, затылком на теплом щетинистом боку, смотрел в серое, затянутое тучками небо и подниматься не спешил, совесть не позволяла. Тележка из-за меня толком не выспалась, я на ней полночи ворочался, так что теперь она отсыпалась и всем видом давала понять, что кое-кому тоже положен отдых.

Погодка намекает уже на осень всерьез, но мне-то ладно, у меня Основа, прогнал ее по телу, и греет она пуще любой шубы. А вот одеждой к зиме все равно запасаться надо, и не только мне, полдеревни ходит в том, в чем когда-то сбежало из своих краев. Ткань, благо, приехала целым обозом, вот только заказывал я ее под воздушный шар, но небо подождет, голым туда лететь все равно неприлично.

Мысли с утра цеплялись одна за другую и тянулись без остановки. Под навесом, если оглядеться, я остался один, больше на участке никто не ночует, а ведь совсем недавно мужики спали тут чуть ли не под каждым кустом. Теперь жилищный кризис деревня, считай, переварила, бараки растут секция за секцией, бригад на строительстве несколько, и мест внутри с каждым днем прибавляется.

Хорг со своими канавами почти закончил и перешел туда же, на стройку, а Рект с Улем заняли барак в южной части и живут по-людски. С ними же квартируют мужики с блочного производства, с кирпичного и прочих, даже наши орлы, которые прямо сейчас меняют русло реки, и те расселились по соседству.

Печей там пока нет, но народу набилось столько, что температура стоит как в бане, ну и запахи соответствующие. Цветочные, разумеется. Своим мыло выдается бесплатно, мы это со старостой в свое время обсудили, не в любых количествах, понятно, но небольшой кусочек в неделю каждый житель деревни получить может.

Ну а я что? Мне и на свинке тепло и хорошо, крыша над головой имеется, пусть и сшитая из двух половинок, а неподалеку еще один сосед, за стенкой покачивается крона гнилохода, единственного работника в округе, которому выходные не нужны в принципе.

Одна беда, голова моя всю ночь лопалась от мыслей, и не давал мне покоя, стыдно признаться, зазор в пчелином домике, те пять сантиметров между камышбетонным блоком и кирпичной облицовкой. Сами блоки я вчера покрутил и так и эдак, ради пробы выставил первый ряд на стену своего дома, начал второй и приладился быстро, ничего там хитрого нет, главное руки набить.

А вот чем его набивать, вопрос открытый… Мох мокнет и слеживается, сухая трава не лучше, да и не напасешься ее на все стройки разом. И крутилось у меня в голове одно-единственное слово, никакими силами оно выметаться не желало. Керамзит.

Слово это из прошлой жизни, и прячется за ним вещь нехитрая. Берешь самую обычную глину, греешь в печи до одури, и в какой-то миг она вспучивается, раздувается изнутри пузырьками и застывает легкими полыми шариками. Эта дробь не гниет и воды не боится, тепло держит так, что никакому мху не снилось, а горит примерно как камень, то есть никак.

Засыпал в зазор, и стене больше никакая сырость не страшна. А если шарики вмешать в бетон, получается керамзитобетонный блок, и это уже не камышовая самоделка, а настоящий стройматериал, со своими минусами, понятно, но плюсов у него столько, что остальное можно и потерпеть. Минеральная вата нам пока все равно не светит, там надо камень плавить и в нити вытягивать, производство не для нашего уровня развития, а вот керамзит по технологии от кирпича ушел недалеко, если подобрать правильный способ изготовления.

Впрочем, я снова встряхнул головой, уже в который раз подряд, отправляя соблазн подальше. Идея хорошая, спору нет, но какой керамзит, когда лесопилку строить надо? Вот и я думаю, что никакой. А легко ли прогнать навязчивую гостью, когда она манит и переливается? Сложно, чего уж. Зато от такой напасти отлично помогает работа, средство проверенное и на себе испытанное не раз.

Так что поднялся, стараясь не тревожить подушку, и запустил стандартные утренние процедуры, от ледяной воды до разминки, а на закуску развалил прямым Разрушением пару камушков, чтобы навык не застаивался. Созидание побалую уже в рабочее время, ему сегодня достанется сполна.

Пока приходил в себя, деревня проснулась. У реки завелся молот Дагны, следом зашуршал токарный станок, и полетела первая стружка. Чем Рект занят все последние дни, я даже не выяснял, работы ему хватает и без меня. Возможно, Ольд опять чего-то назаказывал, с него станется, аппетиты у нашего плотника после бетономешалки только выросли.

Бригада на блоках тоже подтягивалась, пока сонно, вполсилы, но раствор в бочках уже крутится, двое мужиков протирают и раскладывают формы, а третий возится с вибророгом. Инструмент, кстати, обзавелся обновкой, к нему тянется одножильный кабель, размотанный лишь наполовину, остальное лежит аккуратной бухтой на земле.

Основа с магистрали идет в рог сама, и блоки при усадке заодно подпитываются. Нет, рог и раньше работал от напряжения в общей сети, но кабель был без изоляции и потому инструменту доставались совсем крохи, а теперь, вон, настоящий проводок. Молодцы, ничего не скажешь, но вот тут надо будет еще поэкспериментировать.

В прошлой жизни за такую картину любой электрик дал бы по рукам, кабель под нагрузкой положено разматывать. Провод, когда по нему бежит ток, греется, такая у него природа, и беда даже не в самом тепле, а в том, что ему некуда деваться. Расправленный кабель лежит во всю длину и остывает воздухом, каждый метр дышит сам за себя.

А в бухте виток прижат к витку, наружные еще куда ни шло, а внутренним отдавать жар некуда, они греют друг друга, пока изоляция не поплывет, дальше жилы встречаются, замыкание, дым и последствия на любой вкус. Видал я оплавленные катушки-удлинители, на которые кто-то умный вешал обогреватель, зрелище поучительное.

Кто-то мог бы сказать про всякую индукцию, но на двужильных кабелях такая штука не работает, главная проблема как раз в теплоотводе. Хотя у нас-то кабель одножильный, так что получается вполне себе катушка… И если она будет греться, я только обрадуюсь.

Так или иначе, случай у нас особый, потому присмотрелся я к бухте со всем вниманием, и витки не плавятся, воск держит, проводок даже не теплый. Основа бежит по жилам без нагрева, или греет так слабо, что воску безразлично. Панику разводить пока не будем, все-таки это Основа, а не электричество, законы у нее свои. Но зарубку я поставил, прогнать смотанный остаток под полной нагрузкой и поглядеть, что станет с серединой.

Здесь же обнаружился и Корш, что, не скрою, удивило. Я-то думал, он давно уехал, а он вон, стоит, как стоял все эти дни, руки за спиной, борода торчком, и наблюдает, как два его преемника управляются с хозяйством. Смена одежды со значком не изменила, по сути, ничего, разве что раньше он был перепачкан по самые брови, а теперь делает то же самое, но остается чистым. Напрашивается вывод, что грязь была частью спектакля, а не рабочей необходимостью, и образ этот, мое почтение, держался у него безупречно.

— Что ж вы никак профессию не смените, сударь, — заметил я, пристраиваясь рядом.

— Карету жду, — Корш усмехнулся в бородку и даже не повернулся. — Надо негодяев забирать, дело-то уже написано. Вот и маюсь от безделья, хожу… Тувик! Бодрее давай, бодрее! Сколько раз повторять, не зевай! Начал замес, закидывай больше!

— Да закидываю я! — отозвался Тувик и на всякий случай заработал лопатой вдвое чаще.

— Вот теперь закидываешь, — согласился Корш и без паузы отыскал вторую цель. — Кольг! А ты натяжку ремня проверь! Перед началом работы, всегда, обязательно!

Кольг молча полез к приводу щупать ремень, спорить с бывшим начальством тут, похоже, давно никто не пытается. Корш же снова застыл изваянием, и безделье у этого человека подозрительно смахивает на работу, только бесплатную.

Я же прошелся вдоль штабелей и прикинул запасы. Если сравнивать в объемах, камышбетон уже смотрится посерьезнее кирпича, который мы гоним с незапамятных времен, понятно, что блок сам по себе крупнее, но строителю какая разница, строитель меряет стенами.

Сухих, готовых в кладку, насчитал навскидку штук четыреста, и еще раза в два больше стоит сохнет по рядам. Сырыми их не кладут, пусть доходят как следует, иначе даже обработанный камыш внутри может загнить. Хотя руна консервации где-нибудь в кладке от такой беды, пожалуй, застрахует, и это зарубка номер два.

Голова, не спросив разрешения, взялась считать. Улей идет кольцом вокруг тумбы, внутренний диаметр три метра, стенка в блок, значит, середина кладки бежит по кругу диаметром три метра, а это десять метров окружности с хвостиком. Да, тесноватый домик получается, но так в нашем случае лучше. Семейство не такое крупное и когда там принцесса решит размножаться, да и каким образом мне пока неведомо.

Задача пережить зиму, и чем меньше домик, тем проще его отапливать. Мало ли, вдруг им холодно будет и придется думать над этим? Вот и решил, что лучше сразу облегчить себе жизнь. А построить еще пару башенок это как раз не проблема, к следующей весне и материалов больше будет, и возможностей, и скорее всего рабочей силы тоже.

Так вот, блок у нас шестьдесят сантиметров в длину, выходит шестнадцать-семнадцать штук на ряд. Высоту первому этажу я назначил три метра, при блоке в сорок сантиметров высотой это восемь рядов. Перемножаем, получаем без малого сто пятьдесят, и с запасом на подрезку, лаз и летки моя сухая горка закрывает все с лихвой. Хватает! Кирпича на облицовку у нас и вовсе завались, раствор дело наживное. Стало быть, кладку можно начинать сегодня же.

С этой радостной новостью я и сбегал к башне. Сбегал и понял, что губу пока можно закатать обратно, фундамент вчерашней заливки стоит, схватился, поверхность уже не блестит, но под ногтем еще подается, молодой бетон, ему бы дойти. Наш замес с Основой сохнет не в пример быстрее обычного, и все же нагружать кольцо прямо сейчас рука не поднимется, обождем хотя бы до полудня, за это время он доберет своё необходимый минимум.

Раз уж выдалась оказия, уселся я на край кольца, поковырял кромку палочкой, чисто для успокоения души, и крошиться бетон отказался наотрез. Тогда перешел к рунам, откладывать-то незачем, как раз самое время.

Узлов в заливке хватает, бетон у нас Основой напитан щедро, и на моей ступени они проступают под взглядом безо всяких подсветок, гоняй глаза по структуре и собирай урожай. Обошел кольцо, вывел накопители с восстановителями по нужным точкам, спустился в канаву, благо она к тумбе и подходит, и по ней прошел внутрь будущего дома, огляделся, примерился, во что все это превратится с готовыми стенами.

В целом устроило, кабели на местах, лаз над канавой встанет как задуман, съемная плита сверху ляжет ровно. Напоследок начертил по руне гидрофобизации с каждой стороны света. Включаться они пока не пожелали, и это нормально, бетон сперва должен высохнуть, а вот когда наберет крепость, руны проснутся, и дождь станет ему глубоко безразличен. Работу принял у себя сам, придирчиво, тут халтура обошлась бы дороже всего.

Возился я не в одиночестве, со стороны лагеря на мне то и дело останавливались взгляды, дело житейское, солдату развлечений вечно не хватает. А вот когда высунулся из канавы, стало ясно, что зрителей набралось неприлично много. Человек двести, не меньше, выстроились вдоль края лагеря ровными рядами, армия, оказывается, и отдыхает строем, и все двести смотрели на меня так выжидающе, что захотелось обернуться, не происходит ли за спиной чего-нибудь интересного.

— А вы чего? — удивился я.

— Так это… — из строя выступил самый смелый. — Сегодня работаем?

— Если что, лопат на всех не хватит, — тут же вынырнул сбоку интендант с неизменной дощечкой. — Но еще если что топоры имеются. Да и таскать можно, руками.

— Погоди-ка, — повернулся я к нему. — Если таскать, то для этого только руки нужны. А руки не ты выдаешь. Выходит, с таскунов и процент тебе не полагается.

Интендант захлопал глазами, и по лицу его пробежала буря оскорбленного достоинства.

— Как это не полагается⁈ — задохнулся он. — А кормить⁈ Кормить рабочую силу кто будет?

— Ну, положим, накормить я и сам могу, — пожал я плечами, и дощечка в интендантских пальцах жалобно скрипнула.

— То есть как это… — он чуть не пустил слезу, но я уже поднял ладони.

— Ладно, сами между собой разберетесь. Работа будет, но после полудня, так что милости прошу. Расценки вы знаете, подробности озвучу на месте перед началом.

— Я тогда на лопату первый записан! — долетело из задних рядов, и строй мгновенно загудел, дележ казенного инструмента, судя по звукам, начался не сходя с места.

Солдаты повздыхали, поторговались вполголоса, и народ потянулся обратно в лагерь. Я же еще какое-то время постоял, глядя им вслед. Это что же получается, их всех сегодня в отпуск отправили? Или вчерашний разговор Корша с командующим так повлиял? Про жалование в увольнительных дознаватель высказался тогда предельно прозрачно, и, похоже, с этого утра они пошли по лагерю косяком. В любом случае две сотни рук на башне лишними не будут, дай только бетону дойти.

О том, что днем будет шумно, я сообщил и пчелам, подошел к столбу и обрисовал караулу планы. Ответа не последовало никакого, но информацию, надеюсь, передадут кому следует, у них с дисциплиной строго.

— Так что пока отсыпайтесь, — посоветовал я напоследок. — Потом будет не до сна.

Вернулся на участок, а там от утренней вялости не осталось и следа, процесс раскочегарился в полную силу, и Тувик покрикивает на мужиков совсем по-коршевски, разве что глаз пока не дергается. И как раз пока я стоял и любовался этой самоходной машиной, меня наконец осенило. Даже обидно стало, ну правда, почему я раньше так не делал?

Вспомнилась Ольдова бетономешалка, человек взял и придумал ее сам, от бочки до заслонки, мне осталось только рот разинуть. Вон Сурик у навеса мастерит шалашик из веток, и я ведь даже не спрашивал зачем, и так понятно, парень строит себе персональную темноту, чтобы ловить узлы на кирпичах и в светлое время суток, простой ему поперек натуры. Камыш на штабелях уложен от дождя с напуском, аккуратно, и тоже без единого моего слова. Деревня давно научилась думать сама, один я по старой памяти таскаю каждую мелочь через собственную голову.

А между тем в двадцати шагах от меня томится лучший проектировщик из всех, кого я в этом мире встречал, сам ведь только что жаловался, что занять себя нечем. Башню он расчертил так, что хоть в рамку вешай, вплоть до списка материалов и порядка работ на обороте дощечки. Предложение, которое я ему давно собираюсь сделать, все еще ждет подходящего момента, но кто мешает воспользоваться услугами уже сегодня? Возможно, в последний раз, верить в это не хочется, но карета-то едет.

— Корш! — окликнул я, и дознаватель нехотя оторвался от созерцания производства.

— Слушаю, — кивнул он.

— А ты не хотел бы поучаствовать еще в одном проекте? — зашел я издалека.

— Рей, давай конкретно, что надо сделать, — вздохнул Корш. — Заявление, как я понимаю, подавать ты не собираешься, стало быть, просьба у тебя строительного характера.

— И как ты это делаешь? — помотал я головой. — Нет, ну точно дознаватель. Проницательный до безобразия.

— Ближе к делу, — недовольно буркнул он. — Почему-то, когда я числился начальником производства, ты обращался прямее, без этой шелухи.

— Так то к начальнику, — развел я руками. — А сейчас я не как гражданин к служителю закона, а как коллега к коллеге. Можешь составить чертеж автоматизированной лесопилки на водной тяге?

Корш не выдержал и прыснул, а отсмеявшись, пригладил бородку и посерьезнел.

— Что? Нет, составить могу, конечно… — помотал он головой, — Но мне бы знать, как она устроена.

— Да тут всё просто, — махнул я рукой. — Идем, на месте покажу.

Далеко идти не пришлось, место под лесопилку будет как раз следом за производством блоков. Так-то изначально колесо для бетономешалок предназначалось для нее, но больно уж удобно месить, придется оставить как есть.

Мужики таскали камни один за другим и укладывали стенку, отвоеванная у воды полоса тянется уже далеко, и река на глазах привыкает к новым берегам. Течение в сжатом месте заметно ускорилось, пару метров ширины мы у нее отняли, и отвечает она упругим напором, у свежей кладки даже бурунчики закручиваются. Красота, а главное, даровая, такой поток не устает и жалование не просит.

Нашелся на берегу и Герт, сидел с удочкой ниже по течению и комментировал работы в своей обычной манере.

— Крупнее бери, крупнее! — советовал он мужику, приволокшему очередной валун. — Чего ты реку крошкой кормишь? Рыба смеется!

— Твоя рыба скоро у колеса жить будет, в самой струе, — пропыхтел тот, пристраивая ношу в стенку. — Вот там и посмеетесь, оба.

Рядом, привалившись к бревну, дремал Нирт, и удочка его лежала в траве без дела, у него даже рыбалка устроена так, чтобы не переутомиться.

Место выбрали чуть ниже по течению, берег там высокий и плотный, и струя после сужения идет вдоль самой кромки, только подставляй.

— Значит, смотри, — повел я рукой. — Вот здесь встанет колесо. Вал уходит на берег, тут опоры, тут ролики, все так же, как на прежних установках, ты их видел.

— Видел и понял, — сдержанно подтвердил Корш. — Колесо, вал, вращение. Мне бы понять другое, как ты собираешься этим вращением пилить дерево.

— А вот здесь начинается самое вкусное, — я подобрал щепку и присел над полоской влажной земли. Все-таки устройство действительно интересное. Пила будет не круглая, до круглой этому миру еще расти и расти, а рамная. Пилорама, если по-простому. — Смотри, вот рама, в ней вертикально натянуто полотно, та же двуручная пила, только длиннее и без ручек. Рама ходит вверх-вниз по направляющим, на роликах, чтобы не вихляла. Вопрос первый, как заставить ее ходить?

— Полагаю, ты сейчас расскажешь, — сощурился на рисунок Корш.

— Расскажу, конечно! — воскликнул я, — На вал сажаем кривошип, проще говоря колено, оно сидит в стороне от оси. К колену цепляем шатун, длинную тягу, а та уже держит раму. Вал крутится, колено описывает круг, и рама послушно ныряет вверх-вниз. Все, вращение превратилось в возвратно-поступательное движение, дальше дело за руками да за терпением.

— Хорошо, рама ходит, — Корш присел рядом на корточки. — Но бревно к ней кто понесет?

— А бревно поедет само, — обрадовал я его. — Под рамой лежат рельсы, по рельсам катается тележка, на ней зажимы, чтобы бревно не крутилось и не уползало, распил любит точность. Ну и главная хитрость. От того же вала берем еще одно движение, храповое колесо с собачкой, как на тех же волосяночных катушках или баллистах, и с каждым ходом рамы тележка подтягивается вперед на волосок. Пила пошла вверх, бревно подъехало, пила пошла вниз, сняла свое. И так, пока бревно не кончится.

Такое мы уже освоили, можно смело показывать на примерах, так разобраться будет куда проще. Та же вагонетка на стене ездит каждый день, здесь все то же самое, только без баллисты.

— Полотно, кстати, ставим не одно, — добавил я, дорисовывая подробности в свой убогий чертеж. — Два, а лучше три, с разбежкой по ширине, тогда бревно за один проход распускается сразу на несколько досок. — поковырял палочкой землю и подумал, — А, да, и ставим их не отвесно, а с легким наклоном, верхний конец чуть вперед. На ходу вниз зубья вгрызаются, на ходу вверх полотно отходит от дерева и дает подтянуть ближе.

— Погоди… — Корш прервал меня жестом и надолго замолчал, взгляд его уперся куда-то в реку. — Вниз она идет под нагрузкой. Значит, колесу на этом ходу тяжелее, и крутиться оно будет рывками. Так?

— Так, — признал я, а про себя отметил, что спотыкается человек в правильных местах. — Поэтому на вал вешаем маховик, тяжелый диск. Он набирает ход и тянет через трудные места, сглаживает рывки. По форме как раз из бетона зальем, и будет нам утяжелитель какой захотим! — я хлопнул в ладоши, ведь в моей голове пилорама уже во всю работает и на выходе лежат шикарные ровные доски, а вот Корш снова погрузился в мои наброски и разумом улетел куда-то в небеса.

А вот я не смог сдерживать улыбку и предался воспоминаниям. Там, в моем прошлом мире, такие пилорамы стучали по горным речкам веками, чуть ли не с рыцарских времен, и питались обычно от верхнебойного колеса, это когда воду подводят желобом сверху и она крутит колесо своим весом, напор у такой схемы знатный.

Нам верхнебойное пока не потянуть, нужна плотина и перепад высоты, зато мы реку уже поджали, и вода у берега толкает бодро, на первое время хватит с избытком. Ну а дисковую пилу, которой я в том мире распустил не один кубометр, оставим потомкам, ей подавай хорошую сталь и бешеные обороты, у нас нет ни того, ни другого. Ничего, дорастем, дайте срок.

Дальше Корш меня, по-моему, слышать перестал. Ходил вдоль берега туда и обратно, замирал на полушаге, и морщина у него на лбу делалась все глубже.

— Так, давай еще раз, — потребовал он, потирая переносицу. — Вал крутится. Дальше… колено на нем смещено от середины, гуляет вместе с оборотами. Шатун это гуляние ловит и передает раме, а ей деваться некуда, направляющие держат… А если дерево твердое попадется? Дуб, скажем.

— Тогда подачу делаем мельче. — пожал я плечами, — Ставишь храповое колесо с другим числом зубьев, и тележка за каждый ход подтягивается меньше. Скорость настраивается, под мягкое дерево одна, под твердое другая.

— А полотно лопнет посреди распила? — продолжил он попытки закопать меня, но не тут-то было.

— Останавливаемся, ставим новое, натягиваем клином и продолжаем. Полотна вообще расходный материал, их сразу надо ковать с запасом.

Корш покивал и снова провалился в расчеты, изредка из него вылетали вопросы уже без адреса, про длину шатуна, про высоту опор, я отвечал, где помнил, а где не помнил, так и признавался, мол, проверим на месте.

— Колеса у Ольда лежат готовые, сам говорил… — бормотал он куда-то в пространство. — Валы есть. Ролики Рект наточит… Полотна ковать… Зажимы…

Уходил он со странным лицом, такой гаммы я на человеке давно не видел. Рот у него улыбался, а брови при этом хмурились, глаза же бегали по каким-то невидимым чертежам, и как все это уживалось на одной физиономии, наука объяснить бессильна. В какой-то момент Корш просто развернулся, посреди моей же фразы, между прочим, и зашагал прочь, не прощаясь.

Я даже забеспокоился, неужели передумал ждать карету и рванет в столицу немедленно, своим ходом, через лес. Но нет, шагах в тридцати он остановился, подобрал палочку, нацарапал что-то на земле, постоял над рисунком, поговорил сам с собой, сам же себе кивнул и двинулся дальше уже без метаний. Пошел, надо полагать, решать внутренние вопросы и лечить психику.

Будем надеяться, хотя бы набросок из этого состояния он принесет. С готовым чертежом жить сильно проще, не придется каждому участнику объяснять на пальцах, что мы возводим и почему вот эту железку нельзя ронять в воду. По уму, вокруг лесопилки нужны еще стены и крыша, такой машине мокнуть ни к чему, и вырисовывается забавная петля, стены проще всего собрать из досок, а доски дает сам аппарат. Пусть поначалу поработает под открытым небом, а первой же продукцией оденем ее саму. Самообслуживание, у нас без него никуда.

Прикинул я солнце сквозь тучки, свободного времени оставалось еще часов пять. Целых пять часов на маленькую шалость, выношенную за бессонную ночь, и отказываться от нее я больше не собирался, воля у меня железная, но не настолько же.

Сперва, правда, хозяйственное, дошел до навеса и выдал Тележке завтрак, сердобольные тётушки сами приносят и складывают в специально отведенный горшок у края навеса по вечерам. Свинка соизволила подняться, недосып недосыпом, а довольствие штука святая. Перекусил и сам, а между делом проверил, что творится по хозяйству. Яму под грибную ферму уже докопали, и стенки ее заливают тонким слоем бетона, тачки катаются вереницей, опалубка переползает следом.

У пруда тоже перемены, взамен разломанной собрали новую установку для намотки, эта и мощнее, и выше прежней, катушки сменили на пустые, и волосянка тянет волоски уже в мирном режиме, храповик пощелкивает лениво, по-домашнему.

А вот женихи наши, как выяснилось, заряжаются вовсе не мгновенно. Сидят под своей посудиной, кабель к ним так и идет, и при мне у горшка случилась сценка, за которую я мысленно выписал стражнику премию. Служивый приподнял край, полез поправить мох под здоровяком, зацепил его, и волосян на мгновение съехал со щетки, то есть отключился от питания. За такое самоуправство стражник немедленно схлопотал по пальцам звонкий шлепок перепончатой лапой, а сам волосян на время отключения почти погас, по спине бегали одни крохотные искорки. Усадили как было, и свечение поползло обратно, волосок за волоском.

Урок из увиденного вышел до того полезный, что я прокрутил его в голове дважды. Пока Основа течет снаружи, зверушка сияет во всю спину, а собственные закрома наполняет медленно, аккумулятор в этой лампочке заряжается со временем. Отключишь, и останется лишь то, что успело накопиться. Невесте, значит, предъявим кавалеров не раньше, чем нальются до краев, один жених с пустыми карманами у нас уже летал через весь берег, второй раз такой позор устраивать не будем.

На этом обход закончился, совесть чиста, до полудня время есть, и душа запросила обещанного.

— Сурик! — позвал я, и из недостроенного шалаша задом наперед выбрался начальник кирпичного производства собственной персоной, с прутиком в волосах и живейшим интересом на лице.

— Да, Рей? — моргнул он.

— Хочешь сделать кое-что новенькое? — подмигнул я.

Парень просиял и даже прутик из волос вытаскивать не стал.

— Что-то кирпичное? — предвкушающе уточнил он.

— Почти, — я подбросил на ладони комок глины, прихваченный по дороге. — Давай заставим глину вспучиться. Будем делать воздушную глину!

Сурик выкладывал передо мной на плоский камень комки глины, и делал он это со всей серьезностью, на какую способен такой как он… Ну, то есть наглухо помешанный на кирпичах. Шалашик для ловли узлов так и стоял недостроенным, новое дело перевесило старое без всякой борьбы, парень только воткнул на прощание последнюю ветку, мол, я еще вернусь.

Комки ложились ровным рядком, от темно-бурого до рыжего, на каждом оставалась вмятинка от пальца, вроде личного клейма, и выставка понемногу разрасталась. Сортов глины в деревне, по моим прикидкам, два с половиной, но у Сурика на этот счет давно имеется собственная система.

— Это с ручья, — комментировал он, придавливая очередной комок. — Эта речная, но с верхнего берега, она звонче. А вот эта вроде тоже речная, а мылкая, я ее отдельно держу.

— Мылкая, — повторил я с уважением. Спорить с человеком, который на ощупь отличает верхний берег от нижнего себе дороже, тем более что кирпичи у него выходят лучше моих.

— А точно надо, чтобы пузырями пошло? — Сурик оглядел свою коллекцию с явным сомнением. Вопрос этот звучал уже третий раз за утро, и не из вредности, просто у него на глазах рушилась картина мира. — Пузырь же брак, по идее, как минимум раньше ты сам втолковывал мне это. А я теперь на мужиков собакой нападаю, когда у них пузыри получаются.

— И правильно нападаешь, — подбодрил я. — Кирпичу стену держать, ему пузырь враг. А наша дробь будет работать теплом и легкостью, ей пузыри положены по должности. Считай, сегодня мы с тобой делаем правильный брак.

Сурик покивал, но сочетание это его кирпичная душа приняла с большим скрипом и переваривать будет до вечера.

Сам я устроился на пеньке и перебирал варианты, один другого мудренее. Ладно, буду честен хотя бы с собой, нормальный, знакомый мне по прошлой жизни керамзит я в ближайшее время не осилю. Технологии там нужны немного другие, воссоздать их теоретически можно, и работать это даже будет, вот только затрат такая затея сожрет столько, что дешевле набить зазоры серебряками.

Дома эту дробь пекут во вращающейся печи, а выглядит она внушительно, здоровенная железная бочка, а вернее лежащая с легким наклоном труба длиной с хороший дом, и вся эта махина медленно крутится вокруг своей оси.

Голому железу в таком деле не выжить, внутри стоит такое пекло, что сталь плывет, оттого стенки выкладывают шамотом, огнеупорным кирпичом, и весь удар температуры он принимает на себя, за то его и держат. Снизу в трубу бьет пламя, сверху засыпают сырые глиняные заготовки, и они неспешно катятся вниз, навстречу огню, прогреваясь по пути.

А у самого пламени начинается главный фокус, резкий скачок жара. Поверхность катышка оплавляется в плотную корочку, сама глина к этому времени размякает до состояния теста, и газам, которым положено выходить наружу, деваться становится некуда. Вот они и раздувают глину изнутри, а после остывания у тебя в руках лежит легкий пористый шарик в стеклянистой шкурке.

Вращение тут не блажь, а половина успеха, катышки в трубе непрерывно перекатываются, оттого не слипаются между собой и прожариваются со всех боков одинаково. Остановишь бочку, и вместо дроби получишь один большой спекшийся блин, любуйся потом на него всем производством.

Так вот, таких гладеньких красавцев у нас не будет, и тешить себя иллюзиями мы не станем. Поры выйдут открытыми, бока кривыми, и выглядеть это добро будет чуть иначе, чем продукция серьезной промышленности, до которой здешним векам расти и расти.

Только какая разница? Главное, что глину в обжиге можно заставить пойти пузырьками, а больше мне ничего и не надо. Зазор в пчелином домике сам себя не заполнит, кладка начинается уже после полудня, и зима, что характерно, переносить сроки тоже не согласится.

— Готовы кусочки? — поинтересовался я, заглядывая через плечо помощника.

— Сейчас, надо еще натереть… — отозвался Сурик и продолжил уничтожать ножом тонкий зеленоватый пруток.

Мелкая стружка из-под лезвия ложилась в миску исправно, и я вернулся к своим мыслям. Тонкость ведь еще и в том, что для керамзита годится не любая глина. В ней должны сидеть правильные примеси, всякая мелочь вроде выгорающей органики и железистых соединений, при нагреве эта начинка дает газ, и дать его она обязана вовремя, именно тогда, когда глина размякла.

Совпадут мягкость с газом, получатся пузырьки, разминутся, и газ уйдет впустую, а из ямы выкатится обычный пережженный камешек. Серьезные производства породу под это дело подбирают отдельно и подолгу гоняют пробные смеси, у них лаборатории с журналами испытаний, а у меня вся лаборатория сидит напротив и стругает прутик.

Значит, раз выбирать нам не из чего, заходим с другого конца, ведь по логике запузыриться можно заставить и самую обычную глину. Подмешал опилок, сами они в обжиге выгорят, а на их месте останутся пустоты, чем не поры? Способ старый и рабочий, горшечники им пользуются испокон веку, но я решил пойти дальше и выдал Сурику бухляк.

Ну а что, свойства подходят даже лучше, чем кажется на первый взгляд. Сухой бухляк замечательно крошится, знай режь его почаще поперек волокон, дальше пара ударов молотком, и готова бухляковая мука. А в обжиге дело за ним, вберет воду из глины, распухнет в разы, и получится у нас… в общем, поглядим, что там выйдет по итогу. Но надеюсь, всё у нас будет хорошо.

— Ну? Есть хоть что-то? Давай пробовать уже! — не выдержал я.

Впрочем, без дела я и сам не сидел, переминал по очереди кусочки из суриковой коллекции и в итоге остановился на бурой, которая с ручья. Она у нас лесная и традиционно выше качеством, Основу держит охотнее речной, огонь переносит достойно, и кирпич из нее получается что надо, заметно прочнее. Для первого замеса грех брать что-то другое.

— Вот, наделал чуть-чуть, — Сурик протянул мне миску, на дне лежала щепотка зеленоватой пыли, и по лицу читалось, что расставаться с плодами стольких трудов ему немного жалко.

Я сразу принялся за дело, время не ждет. Взял щепотку, и она отозвалась еще в пальцах, ладони после глины влажные, вот пыль и зашевелилась, начала еле заметно давить изнутри, пухнуть. Мешкать я не стал, сыпнул ее в комок и быстро-быстро промешал.

По задумке, Основы в муке всего ничего, сильно набухнуть она не сможет, шевельнется разок и замрет, а расширяться продолжит, только когда мы подадим Основу снаружи, в обжиге как раз. Гладко было на словах, а комок у меня в руках заворочался и на глазах вырос раза в три, сделался рыхлым, вода из глины ушла разом, а поверхность расползлась трещинами, размеры-то у комка для такого фокуса серьезные, нутро тянет, кожуру рвет. Пара мгновений, и в ладонях осталась одна труха, слепить из нее что-то заново не вышло бы при всем желании.

— Это ведь не по плану, да? — Сурик почесал затылок, разглядывая итог моих трудов, а потом на всякий случай передвинул свою коллекцию на дальний край дощечки.

— Ну почти, — вздохнул я и отряхнул руки. — Так-то всё поправимо и должно сработать…

Перебрал я случившееся с разных сторон, и выводы сложились сами. Бухляк не отпадает, менять надо подход. Муку следует обеднить полностью, выгнать из нее Основу до последней капли, и, пока она не успела натянуть новой из воздуха, без промедления замешать в глину.

Без Основы бухляк не набухнет, это мы знаем твердо и в это верим. Основу же мука доберет уже в яме, угля из железного дерева в закладке хватает, пламя его само несет Основу, так что свою порцию она получит ровно в момент нагрева, а воду вытянет из глины, ее там с избытком. Хуже с оболочкой, ей положено оплавиться, а обычной ямы для такого маловато, температуру придется подбрасывать рывком.

А ведь я такое уже проделывал, еще когда контроль над Основой у меня был никакой. Выплеснул тогда импульс Разрушения в известковую яму, и температурная надбавка вышла знатная, порода дошла до кондиции за один присест, а я потом ходил без бровей. Теперь-то отмерить можно аккуратно, не подрывать, а подогревать, и это уже не авантюра, а рабочий инструмент.

Не решен пока только барабан, но с бочкой погодим, сперва обкатаем саму технологию.

— Так, продолжай молоть бухляк, будем пробовать! — хлопнул я в ладоши, от чего Сурик заработал своим нехитрым инструментом вдвое интенсивнее.

Пока наполнялась миска, я успел прогнать еще несколько проб. Для начала попытался вытянуть Основу из прутка сам, напрямую, я ведь ее чувствую и вижу, куда ей течь положено. Оказалось, видеть мало, сидит она в волокнах цепко, наружу не просится, и на выходе я получил пшик и легкое головокружение. Тогда попробовал иначе и решил бухляк утомить, как в свое время поступали с шиполистом перед укладкой в завал.

Замочил пруток целиком, и поначалу зрелище завораживало, тонкая палочка превращалась в зеленую губку толщиной с руку, вода вокруг нее аж подрагивала. Дождался, пока он впитает сколько сможет, судя по виду, Основа в нем ушла на набухание без остатка, и принялся измельчать его полусырым. Затея провалилась с треском, точнее с хлюпаньем, вместо муки из-под ножа полезло нечто вроде мутного желе, слишком жидко, в глину такое не вмешаешь, разве что в кашу кому-нибудь плеснуть, но желающих поблизости не нашлось.

— Я бы попробовал, — не согласился Сурик, принюхиваясь к зеленой размазне.

— А мать твоя потом меня этим же ножом… — я отобрал добычу от греха подальше. — Работаем.

Был у меня в запасе и еще один источник мудрости, так что я сгреб уцелевшую муку и отправился к Эдвину. Старик с растительностью на короткой ноге, вдруг подскажет, как выгнать из травы силу, не угробив ее саму.

Деревня по пути жила обычной жизнью, тачки сновали туда-сюда, у бараков стучали топоры, а от канавы тянуло знакомым теплом магистрали, и никому из этих занятых людей не было дела до чудака с миской зеленой пыли под мышкой. Нашелся травник возле своего дома, видимо в лазарете стало совсем мало работы, вот и вспомнил про свое жилище. Восседал он на чурбаке в окружении развешанных пучков и толок что-то в ступке, а дух над двором стоял такой, что глаза у меня заслезились еще на подходе.

— О, дуркобес пожаловал, — поприветствовал он, не отрываясь от процесса. — Чего приперся? Если лечиться, то говорил уже, душевнобольные это вон, туда, — указал он куда-то в сторону леса.

— Здоров я, ладно тебе… Ну, относительно. — поправился после его подозрительного взглядя, и следом сунул миску ему под нос. — Совет нужен, по травяной части.

— Ну-ка… — Эдвин заглянул в посудину, и брови его шевельнулись. — Это ж бухляк. Ты бухляк в пыль перетер, что ли?

— Ну перетер. — пожал я плечами, — Для дела надо.

— Для дела… — старик запустил в нее пальцы, растер пыль, понюхал и вынес вердикт. — Чисто смолото. Кто молол? Точно не ты.

— Сурик молол, да. — вздохнул я, — А теперь слушай, мне нужно выгнать из этой муки всю Основу, только так, чтобы…

Договорить я не успел, Эдвин без единого лишнего слова наклонил мою миску над своей ступкой и уверенным движением отсыпал себе добрую половину.

— Эй! Стой! — опомнился я, но добро уже переехало. — Ты чего творишь⁈

— Мне нужнее, — невозмутимо пояснил травник и прикрыл ступку ладонью, на случай если я решусь отбивать добро силой.

— Да это же мой бухляк! Его Сурик все утро тер!

— Вот и молодец, что тер, мне теперь не придется, — миролюбиво покивал Эдвин. — Малец при деле, растет пацан. А ты чего встал? На вопрос отвечаю сразу. Пшел отседова, не мешай работать, у меня отвар стынет.

— Я же даже досказать не успел!

— Оно и к лучшему, — отрезал старик и взялся за пестик.

Потоптался я еще с полминуты, но по спине Эдвина было понятно, что аудиенция окончена, а силовой вариант против него не рискнул бы разыгрывать даже староста. Побрел обратно с половиной запаса и по дороге отметил, что консультации в нашей деревне дорожают с существенным опережением инфляции.

На участке я уселся на пенек и уставился на то, что осталось от муки. Размочить и высушить? Ну да, по всему выходит, что остается только это, вода запускает набухание, оно выжирает Основу, а сушка возвращает муке рабочий вид. Скорее всего, гонять придется несколько кругов подряд, с первого раза дочиста она не отмоется.

Можно и хитрее, размочить сразу целую ветку, дать ей отбухать свое, полученную труху измельчить и высушить уже ее, тогда помол пойдет по мертвому волокну и выйдет ровнее. Или получится плотный бесформенный блин…

В любом случае, это возня на несколько дней, сушка у нас нынче не летняя, над очагом муку держать побоюсь, вдруг какие-то там структуры повредятся или обратно напьется Основы, а закладка вот она, собирается. Нужен способ побыстрее, желательно вообще сегодняшний.

— Давай все-таки поступим так… — проговорил я задумчиво, и взгляд зацепился за подсвеченный снизу перевернутый горшок у пруда.

Волосяны под посудиной сидят тихо, попивают себе Основу из проводка и наслаждаются жизнью, вся наша суета для них где-то далеко, в мире, недостойном внимания. Кормежка идет, мох влажный, забот никаких… А что если…

Объяснять Сурику я ничего не стал, он все равно поддержит, даже понимая, до чего это бред. Но попробовать ведь надо? Подхватил миску и двинулся к пруду, стараясь придать походке деловой вид.

— А ну, работяги, сюда… — приподнял я край горшка и вытащил ближнего постояльца, им оказался упитанный здоровяк, и лапкой по руке мне прилетело в ту же секунду. Шлепок вышел терпимый, но вполне себе плотный, а сердитая морда уставилась на меня в упор. Мол, зачем от проводка оторвал, сволочь? Только расселся.

Но так надо… Развернул я его и воткнул шипом-хвостом прямо в муку. По волоскам на спине тут же пробежала тусклая волна света, и волосян присмирел, призадумался, хотя нет-нет да и косился на оставленную посудину с нескрываемой завистью.

Но ведь работает, Основы в бухляке кот наплакал, а даже эти крохи зверушка жадно цедит через шип. Пригляделся я повнимательнее, благо на моей ступени потоки видно и без подсветок, и поток течет только «оттуда», из муки в волосяна, чего я и добивался.

Непонятно лишь, сколько времени у него уйдет на такой скудный обед. В любом случае два всегда лучше, чем один, так что следом я полез под горшок за доходягой. Этот к переменам подготовиться успел, уперся всеми лапами в щетку и держался за нее до последнего, а когда его все-таки отцепили, обвис у меня в ладони и изобразил жертву несправедливости.

— Не позорься, — посоветовал я, пристраивая его шипом в муку. — Работа непыльная, кормежка за мой счет. Другие бы еще в очередь встали.

Совесть моя, к слову, чиста, ведь все, что эти двое выцедят, осядет в их же закромах, невесте они достанутся ничуть не беднее прежнего, так что это не грабеж, а довесок к приданому. Жених с должностью, опять же, солиднее смотрится, любая волосянка оценит. А если тема с воздушной глиной пойдет всерьез, придется, чую, заводить целую артель хвостатых обеднителей, а чем расплачиваться с такими работниками, придумаем отдельно.

Картина сложилась незабываемая, сидят у меня в руках два недовольных волосяна, чуть ли не скрестили передние лапки на груди, морды развернули строго в разные стороны, но Основу тянут, работа есть работа. Я пристроил миску на колени, придерживал обоих за бока и чувствовал себя не то дояром, не то надсмотрщиком на самой странной каторге этого мира. Со стороны блочного производства на нас откровенно пялились, один мужик даже забыл про лопату, и раствор с нее неторопливо сползал обратно в бочку.

Одного я пока не понимал, как определить, что процесс завершен. Заглядывать туда каждые полминуты занятие бестолковое, потоки на таких крохах еле теплятся, тут бы признак понадежнее.

Разъяснилось, впрочем, довольно скоро. Минут через десять тот, что поздоровее, вдруг развернулся и отвесил напарнику звонкий подзатыльник, а тот немедля ответил зачинщику. Спустя минуту шлепки звенели на весь участок, парочка мутузила друг друга с полной самоотдачей, мука между ними ходила ходуном, и я тем временем делал выводы.

От навеса прибежал встревоженный Сурик, с ножом в одной руке и недотертым прутком в другой.

— Они же поубиваются! — ахнул он, глядя, как здоровяк держит соседа за волоски, а тот вслепую молотит его лапами.

— Не поубиваются, — успокоил я, убирая муку подальше от театра действий. — Они докладывают. Пока в муке была Основа, сидели спокойно и делили трапезу, а закончилась, и сразу вспомнились старые обиды. Гляди, что выходит, по звуку оплеух об окончании дела узнает любой желающий хоть с другого конца деревни. Прибор со встроенным оповещением!

— А-а… — протянул Сурик, и в глазах его мелькнуло что-то знакомое, кажется, парень прикидывал, нельзя ли подключить такое оповещение к кирпичам.

Разнял я драчунов, схлопотав по разу от каждого, вернул обоих под горшок на щетку и подлил воды на мох из дежурной каски, чтобы вахта по влажности меня потом не прокляла. Спины начали наливаться светом заново, от загривка к хвосту, и обиды, что показательно, забылись мгновенно, питание в этом деле лечит лучше любых извинений.

Сама проверка прошла до обидного буднично, достал я щепотку обедненной муки, вмешал в свежий комок бурой глины, и никакой реакции, лежит себе смиренно и никуда не рвется. Вот это уже по плану.

— Сурик, бросай тереть! — позвал я. — Иди сюда, лепить будем.

Дважды парня звать не пришлось, и замешали мы с ним еще пару комков, работали шустро, обедненному бухляку долго дышать открытым воздухом нельзя, а следом раскатали глину в колбаски толщиной в палец. Сурик поначалу примерился слепить экземпляр покрупнее, с кулак размером, но я вовремя перехватил его за запястье.

— Мельчи. Видал, что с большим комком стало? Толстому катышку в обжиге бока разорвет, а мелкий пропечется весь и разом. — ну и здоровенный в пятисантиметровый зазор не сунешь, это тоже надо понимать.

— А, ну да… — парень без сожалений смял свое творение и заработал ладонями. — А называться они будут как? Ну, мужикам же объяснять.

— Воздушная глина и есть, — пожал я плечами. — Или приживется что-нибудь свое, у нас всегда так.

Работу поделили миром, я режу колбаски на кусочки, Сурик катает из них горошины, и они одна за другой выстраивались на камне ровными рядами. Ровными, разумеется, стараниями Сурика, у меня они ложились как придется, но парень молча передвигал каждую на положенное ей место, и в эту систему я уже не вмешивался.

— Сто сорок шесть, — подытожил он, когда колбаски кончились, и в голосе прозвучала вселенская скорбь. — Сто сорок шесть штук брака.

— Правильного брака, — напомнил я.

— Я и говорю. Привыкать надо…

Подползла принюхаться Тележка, повела пятаком над строем и посмотрела на меня с немым вопросом, но тут и обсуждать нечего, это не еда, а стратегический материал, да и представлять, что станет со свинкой, съевшей бухляковую муку, мне не хочется даже приблизительно. Свинка вздохнула с достоинством и удалилась в тень, оставив нас наедине с несъедобным хозяйством.

Вообще, по-хорошему, лепить такое должна отдельная бочка, наклонил, крутанул, и заготовки округляются сами, без всяких ладоней, но это подождет, руки у нас пока бесплатные.

Ну а дальше отнесли мы поднос к обжиговым ямам, где как раз собирали очередную закладку, и пристроили нашу дробь с краю, рядом легли и глиняные столбики, мои печатки для рун, им этот день был обещан еще с береговых посиделок.

— Запалим к вечеру, — только и обронил дежурный, поправляя ряды сырца кочергой.

— Вот и славно. Как разгорится, загляну, дело есть.

Тот кивнул с таким спокойствием, будто практики захаживают к нему на огонек каждую ночь. План простой, дождаться самого пекла и ударить по огню коротким импульсом Разрушения, а остальное глина сделает сама, во всяком случае так это выглядит у меня в голове. Солнце между тем подбиралось к полудню, а это две сотни добровольцев у башни и непочатый край кладки, так что рассиживаться некогда. Что ж, теперь остается только ждать, но делать это куда приятнее в работе…

Последний пакет Лоран перевязал уже под утро, когда небо над Севераном начало сереть, прижал узел пальцем, капнул воском и утопил в теплой лужице печать дознания. Оттиск вышел четким, без смазов и наплывов, учитель за такой, пожалуй, похвалил бы, ну или хотя бы не поморщился, что по его меркам почти одно и то же.

Стол перед ним делили три стопки, справа показания, слева описи с сопроводительными листами. Посередине дожидались утра готовые пакеты, и на каждую из стопок ушло по свече, он нарочно отмечал. К утру строчки перед глазами уже плыли, зато работа была сделана целиком и как положено.

Кабинет ему выделили на третьем этаже, с камином и видом на центр города. Северан отсюда весь на виду, черепица уступами сбегает к рыночной площади, над кузнечным концом встают первые дымы, а дальше блестит Кальва и разбегаются ниточки трактов. Красиво живут строители, у дознания из окон обычно видна стена соседнего склада, и то не целиком.

Дом принадлежит роду Вильмар, и забыть об этом здесь не давали ни на минуту. Герб висел над камином, башня с зубцами и молот поверх, тот же молот повторялся на дверных ручках, на ставнях и на резной серебряно-золотой чернильнице, которая стоила, по прикидкам Лорана, поболее его годового жалования. Он первое время даже макать в нее перо стеснялся, обходился походной жестянкой, но чернила в ней засохли, и пришлось привыкать к роскоши.

Разместили их в этом крыле бесплатно и с поклонами. Город набит переселенцами до самых ворот, постель в приличном месте нынче дороже иного коня, и когда управляющий представительством на второй день сам разыскал столичных гостей и предложил им пустующее крыло, отказываться было и неловко, и не на что. Коршеван велел делать вид, что у группы в Северане дела, вот они и делали вид, жили на чужих перинах и с важными лицами ходили по канцеляриям.

За поклоны приходилось платить ощущением чужого взгляда, и отделаться от него не выходило ни на миг. Ловить было некого, слуги скользили бесшумно и глаз не поднимали, но стоило разложить на столе бумаги, и между лопаток начинало теплеть, будто в спину дышит печная труба. Лоран простукивал стены, а как-то вечером и вовсе просидел в темноте, глядя на дверную щель, и не выловил ничего, что, пожалуй, хуже любой находки.

Налаженную эту жизнь закончил вчерашний гонец, прибыл он под вечер, в пыли по самые брови, сгрузил на стол тяжелый мешок и убыл, даже присесть не согласился, только расписку стребовал. Лоран развязал горловину и понял, что спать сегодня не придется.

В мешке лежало дело о краже, ради которого их сюда отправили, только за эти недели оно разрослось с одной тощей папки до вороха бумаг и исписанной бересты, а сверху нашелся приказ рукой учителя. Дооформить как полагается, то есть разложить по конвертам и опечатать, так как печать была оставлена в карете. Ну а далее отправить в дознание, пусть готовят материалы к судебным процессам и передают выше по цепочке. Утром документы уходят в столицу, а сам Лоран с каретой выдвигается к Порогу, забирать Коршевана и задержанных.

Первые часы Лоран просто разбирал и не верил. Показания записаны кратко и четко, каждое подперто вторым источником, всё по школе, и из этих сухих строк лагерь у Порога вставал во всей красе. Небоевые потери там списаны на чудовище, жалование выходит из столицы полновесным, а до солдата доползает хорошо если наполовину.

В общем, много чего интересного нашлось, даже только перечислять можно хоть до утра, а тут еще и опечатать надо. Когда эпизоды перевалили за третий десяток, Лоран бросил их пересчитывать, к четвертой свече перестал ахать и просто оформлял, дело за делом. А ведь учитель наверняка придержал что-нибудь еще и для личного доклада, причем по традиции это обещает быть самой интересной частью.

Где-то между свечами, пока рука выводила очередной заголовок, мысли сползли на собственную персону, ночная работа такое любит. Выходило, что заголовки эти и есть его потолок. В дознание он, смешно вспомнить, шел ловить злодеев и заступаться за честных людей, о чем в первый же год службы стал помалкивать.

Грамоту и уложения он знал лучше многих, зубрил их ночами, из училища вышел первым по выпуску, стараний вложил столько, что многим и не снилось, и даже в своем пути смог шагнуть, пусть и в рядовые, без гербов на груди и молний из глаз.

Только служба устроена просто, безродный может быть полезным, может быть даже незаменимым, а наверх его не пустят, наверх пускают по крови или каким-то совсем уж особенным природным данным. Помощник особого дознавателя для человека без рода должность блестящая, почти немыслимая, и благодарить за нее следовало Коршевана, который набирал людей по головам, а не по фамилиям. Честный дурак, отозвался тогда Коршеван о новичке, и прозвучало это почему-то наградой.

На фамилию он наткнулся за полночь, в эпизоде об укрывательстве. Среди господ, при которых кормилась и грелась банда, нашелся и молодой рыцарь из рода Вильмар, у него в услужении состоял один из подельников, и против этой строки стояла спокойная пометка учителя, вызвать на официальный допрос, установить обстоятельства.

Никакого обвинения, обычная процедура, свидетель как свидетель, вот только слово «допрос» рядом со словом «Вильмар» весит больше всей этой кипы, такой вызов сам по себе пятно на репутации, которую в роду считают кристальной, и перо в руке остановилось само.

Про Вильмаров в королевстве знает всякий. Лес и камень, подряды от короны и гильдии строителей по всем землям, во главе которых не первое поколение стоит старший Вильмар, и мимо их складов не проедет, считай, ни одно бревно. Где кладут камень на камень, там неподалеку отыщется человек с серебряной башенкой на вороте, и Северан с его лесом и вечными стройками род не обошел бы даже из принципа, представительство здесь у него старое и богатое, вон герб, прямо над камином.

С этим родом у Лорана имелась и своя история, которую он до сих пор не переварил. За пару дней до выезда из столицы в его дверь вечером постучали. В дверь, о которой знают трое во всем министерстве, адреса помощников дознавателей прячут не хуже архивов, на этом держится половина службы.

На пороге стоял учтивый господин в дорожном плаще без герба, зато с башенкой на вороте, и по имени он назвал Лорана раньше, чем тот успел открыть рот. Дальше случился до головной боли вежливый разговор. Род, как выразился гость, ценит осведомленных людей, всё, что касается севера, роду интересно, а если господину Лорану доведется узнать что-то занятное, признательность рода окажется долгой, на годы и, было отдельно подчеркнуто, на детей.

Тогда же гость вынес из-под плаща крупную серую птицу с белой грудью и глазами навыкате, велел протянуть руку и не дергаться. Птица прошлась по рукаву, заглянула Лорану в лицо так внимательно, что впору выписывать порошки, и больно ущипнула за палец, на чем знакомство посчитали состоявшимся.

Посыльная птица, растолковывал гость, вещь редчайшая, выдрессировать зверя до такой службы сумеет только особенный практик, а выучить ее находить одного человека среди тысяч это уже годы работы, и мастеров подобного толка в королевстве по пальцам перечесть. Окно, добавил он уже с лестницы, лучше держать приоткрытым.

По инструкции о таком госте полагалось доложить в тот же вечер, но рапорта Лоран так и не написал. Люди, которым известен скрытый адрес помощника дознавателя, о рапорте узнают тоже, к гадалке не ходи, а дальше воображение услужливо рисовало, как быстро заканчивается спокойная жизнь маленького человека, вставшего на дороге большого рода.

Коршевану легко, у Коршевана за спиной тридцать лет службы и значок с короной, а у Лорана комнатка в наемном доме да мать в предместье, которой уходит половина жалования. Иногда лучше на полшага отойти от инструкции, целее будешь, этой премудрости в училище не преподают, она осваивается сама и быстро.

Этой ночью, дойдя до фамилии, Лоран сперва долго сидел и слушал, как потрескивает камин, а потом придвинул чистый лист и выписал самое важное. Вышло коротко и четко, по учительской науке, и горькая сторона этой мысли догнала его много позже. Лист лег на подоконник, окно осталось приоткрытым, и в какой-то из следующих часов, подняв голову от бумаг, Лоран поймал только качнувшуюся штору да смазанное крыло за стеклом.

Ничего дурного он, если разобраться, не совершил. Всё то же самое утром ушло бы в министерство специальной почтой, и род узнал бы о допросе так и так, не от него, так из самого ведомства. Свои люди у Вильмаров там наверняка сидят, иначе откуда берутся вечерние гости со знанием скрытых адресов. Он всего лишь поделился сведениями чуть раньше положенного, из вежливости, ну и из соображений, которые не хотелось проговаривать даже про себя.

Со стопками было покончено, когда в кабинет бесшумно вплыл слуга с завтраком. На подносе исходила паром каша со сливками, рядом грелся кувшинчик с отваром, всё свежее, всё вовремя, в этом доме вообще ничего не случалось невпопад. Лоран машинально прикрыл ближние листы локтем, слуга столь же машинально этого движения не заметил, расставил посуду, поправил ложку, чтобы легла вдоль края, и осведомился, не желает ли господин чего-нибудь еще.

— Благодарю, ничего не нужно, — отозвался Лоран, и слуга растворился, не скрипнув ни единой половицей.

Со двора тем временем долетало фырканье и голос кучера, тот с рассвета обихаживал четверку и вполголоса переругивался с местными конюхами, которым карета с решеткой на заднем окне не нравилась самим фактом своего существования, портила, надо понимать, вид благородного двора.

— А ну не напирай, зараза, — глухо доносилось сквозь ставню. — Овса ему… Сперва заслужи!

Ребята еще с вечера получили команду быть готовыми, и по всем прикидкам совсем скоро ворота представительства должны выпустить их в сторону Порога.

По подоконнику простучали когти, на стол шлепнулся плотный конверт, и серая гостья, не задерживаясь больше ни на миг, ушла обратно в небо. В прошлые прилеты она хотя бы сидела и поглядывала, не перепадет ли угощение, а тут даже не обернулась, и по этой мелочи Лоран понял о содержимом больше, чем хотел бы. Ответа не ждут.

Как письмо успело обернуться туда и обратно за остаток ночи, он старался не гадать, у посыльных птиц свои дороги. А может, отвечали ему вовсе не из столицы, и об этом гадать хотелось еще меньше.

Такую белую бумагу, да еще и с золотыми нитями по кромке Лоран видел разве что в министерских приемных, в лавках она не лежит, ее возят под заказ. Печать он узнал раньше, чем поднес ее к глазам, и не какой-нибудь малый знак управляющего, а полный родовой оттиск. Писал, судя по всему, сам глава рода Вильмар. Лоран поймал себя на том, что держит послание обеими руками и что пальцы заметно подрагивают, и на всякий случай положил его на стол.

Вскрывал он его бережнее, чем чужой тайник. Внутри оказался единственный лист, исписанный аккуратным писарским почерком, и с первых строк повеяло такой вежливостью, что заломило зубы.

Глава рода выражал господину Лорану признательность за рвение в делах короны и не сомневался в его дальнейшем благоразумии. Далее, между прочим и почти мимоходом, сообщалось, что господин министр дознания распорядился принять поступившие с севера дела к личному рассмотрению, для чего в Северан уже направлен поверенный гонец с надлежащими полномочиями, прибытие его ожидается через два дня, и до этого срока карете со всеми сопровождающими лицами не следует покидать город, дабы не разминуться с распоряжениями.

Заканчивалось все пожеланием крепкого здоровья и успехов по службе, а служба, позволил себе заметить глава рода, у столь усердного молодого человека обещает быть долгой.

Лоран прошелся по листу дважды, чтобы не пропустить ни единой скрытой детали, но всё вроде как на виду. Резких слов там не было вовсе, одни любезности, и просьба оформлена так, что больше походит на прямой приказ. И ведь тут даже спорить не с кем, министр распорядился, гонец уже выехал, а решения такого веса принимаются в слишком высоких кабинетах. Собственно, и письмо это даже не давление, его просто ставят в известность, персонально. Между строк, впрочем, читалось и еще кое-что, а именно кто в столице кого вызывает к себе среди ночи и кто к кому приезжает сам.

Он отложил письмо и обвел кабинет заново, кресла с высокими спинками, ковер, в котором нога тонет по щиколотку, и над всем этим герб. Молот на нем повернут бойком вниз, и раньше Лоран не задумывался, почему, а теперь вот задумался.

Хорошо Коршевану, думалось под далекое фырканье со двора, ему бояться некого и нечего. Учитель свое пожил, выслужил всё, что хотел, и может позволить себе роскошь говорить как есть, там, где не просят. Загадка одна, как человек с такой любовью к правде вообще дослужился до особого дознавателя, видимо, раньше с этим было проще.

Да и по годам ему давно пора перебраться из полей в министерство, в высокие кабинеты с мягкими приемными, подписывать чужие отчеты и рассказывать молодым, как раньше умели работать, а он вместо этого носится по глуши и ночует в хлевах. И ведь, что самое страшное, получает от такой жизни удовольствие.

Потом Лоран усадил себя обратно в кресло и разложил положение по папкам, на манер Коршевана. Он никого не предает, это раз. Дела оформлены и запечатаны, и они уйдут в министерство, только не общей почтой, а с поверенным гонцом, из рук в руки, надежнее способа доставки не бывает, любой канцелярист о таком может лишь мечтать, это два.

Распоряжение отдал сам министр, а работа помощника в том и состоит, чтобы исполнять, что велено, за этим его брали на службу, за это платят, это три. Ну и четыре, самое убедительное. Даже если он прямо сейчас, наперекор письму, поднимет ребят и велит запрягать, из городских ворот их не выпустят, у рода в Северане рук больше, чем у стражи алебард, найдется и треснувшая ось, и захромавший конь, а не хватит, так и что-нибудь совсем обидное.

Где-то под этими гладкими доводами сидело понимание, что всё это неправильно. Не по уложению неправильно, тут как раз не подкопаешься, а по простому правилу, которое Лоран перенял у учителя раньше всех прочих. Где слишком ровно, там и копай. Письмо главы рода сложено как хорошая кладка, каждая строка на месте, каждая учтивость отмерена до крупицы, и по этой мерке над такой красотой полагалось не успокаиваться, а хвататься за лопату.

Хвататься за лопату Лоран не стал, на такие раскопки у него нет ни полномочий, ни ступени, и первое даже слегка утешало. Учитель подождет и спишет задержку на дороги, на северных трактах чего только ни случается. Он, Лоран, встретит поверенного гонца, передаст дела и уже с бумагой министра за пазухой поедет за Коршеваном со спокойной душой. Так выйдет лучше для всех, и для учителя в первую очередь, а если кому-то от этих двух дней станет хуже, то Лоран, как ни силился, представить такого человека не смог. Силился он, правда, недолго.

За посудой слуга явился, когда солнце уже выбралось из-за крыш, собрал всё со стола и от дверей уточнил, подавать ли господам обед в обычный час. Лоран открыл рот сообщить, что к обеду их в городе давно не будет, и закрыл. В доме, где письма летают по небу, о таких вещах, надо полагать, узнают раньше самих гостей.

— Подавайте, — выдавил он.

— Слушаюсь, господин Лоран, — поклонился слуга, и в поклоне этом не мелькнуло и тени удивления.

— Правило первое, оно же главное, — я примерился и опустил блок на свежую постель раствора. — Первый ряд спешки не терпит, и кто попробует меня сегодня поторопить, тому вручу вот эту тарелку-уровень и отойду в сторонку.

Взялись мы, как и загадывал, сразу после полудня. Кольцо фундамента к этому часу дошло до кондиции, ноготь его больше не брал, только скользил по верхушке, и первый блок улегся на свое законное место под одобрительный гомон зрителей. Ну а дальше у нас случилась лекция, с наглядным пособием и полным залом.

Аудитория подобралась благодарная, ближе всех устроился Стурм, отвлекся от кладки домика для гнилохода. Пришел он к самому началу, вежливо постоял в сторонке ровно нисколько и теперь дышал мне чуть ли не в затылок. За ним топталась пара деревенских помощников, его верный подмастерье, а позади полукругом стояли солдаты, которых к стене пока не подпустили, и слушали они прилежнее некуда.

Остальное воинство трудилось ногами, у стены нужны от силы четыре пары рук, а блоки сами себя с южного участка не принесут, вот я и подрядил свободных на доставку, раз дело нехитрое, донес и уложил в штабель. Цепочка носильщиков растянулась вдоль всей стены, кто тащил на плече, кто прижимал к груди на манер младенца. Один умелец и вовсе двигался сразу с двумя, перехватил их веревкой и перекинул через шею, спереди блок, сзади блок, ходячее коромысло.

Сухой блок весит килограмм пятнадцать, ноша для служивого смешная, а человекодень за нее идет полновесный, и в такой расклад солдаты сперва отказывались верить, уточняли раза по три, точно ли прогулка с грузом считается работой. Потом решили судьбу не искушать и молча встали в очередь.

Интендант, само собой, тоже оказался при деле, вязали-то блоки по паре казенным добром, а мимо такого этот человек проходить не умеет физически. Так что теперь каждый второй щеголял выданной петлей через плечо, и учет на дощечке прирастал скромным процентом. Убыли никакой, столбики полнятся, а кто недоволен, тот таскает по одному.

Со стороны вся эта доставка смотрелась парадом снабжения, скучающий десятник даже не утерпел, построил их в колонну по двое, и шагала она в ногу, только песню затянуть им никто не разрешил, стройка все-таки. На приемке же распоряжался дед из наших, каждую пару рук он оглядывал придирчиво, тыкал пальцем, куда класть, а за перекос в штабеле гонял вояк почище их собственного командира.

Один блок по дороге все же уронили, и виновник донес его до места на вытянутых руках, чуть ли не на цыпочках. Угол у бедолаги смялся, крошек натрясло с горсть, на том последствия и кончились, камышбетон падения не одобряет, но и разваливаться от такого не спешит. Пострадавшего я отложил в отдельную стопку, на подрезку, туда же отправятся все увечные, в кладке им найдется место без всяких почестей.

Раствор поспел еще до того как понадобился, замешивали его тут же, у кольца, в двух корытах, и по собственной науке. Под кирпич замес идет пожиже, воду он тянет из шва неторопливо. А вот камышбетон в этом деле сущая губка, приложи его к жидкому, и он высосет всю влагу раньше, чем известь успеет схватиться, оставит в стыке сухую труху вместо камня.

Оттого наша смесь выходит погуще кирпичной, шпатель в ней держится торчком и падать не собирается, а рядом дежурит ведро с мокрой кистью. Нижнюю грань блока перед укладкой полагается мазнуть, пусть напьется заранее и на шов больше не покушается.

Сверх того каждый замес я мимоходом насыщал Основой, рука такое делает уже сама, без участия головы. Твердеет такая кладка заметно бодрее обычной, а где-то внутри потихоньку копится запас, которому у меня давно расписано применение.

Дальше настал черед проверок. Я согнал деревянным шпателем лишнее и осадил блок ладонью до нужной высоты, следом легло блюдце-уровень, сперва вдоль, потом поперек, за ним высказался отвес у наружной грани, а закрыл дело шнур. Натянут он от столба, петля наверху ходит свободно, на конце вывязан узелок, и внешнее ребро блока полагается вывести точно по нему.

— Вот как-то так, — подытожил я для всех сразу и приподнял шнурок. — И по ниточке, обязательно. Это крайне важно, на первом ряду особенно. Здесь должно быть не примерно, а идеально.

Таким же образом я выставил блоков пять, и над каждым ковырялся минут по десять. Раствора я под ними перекидал и снял, пожалуй, больше, чем оставил в швах, но и придраться к ряду теперь не смог бы даже Корш. Хотя, конечно, раствора может и многовато получилось… Но у нас известковый раствор, а не напичканный полезной химией клей, который можно было нанести слоем в пару миллиметров и радоваться жизни. Ну и конечно блоки не совсем заводские, неровности в любом случае присутствуюь.

Народ тем временем к третьему блоку заскучал, к четвертому в задних рядах завелся азартный шепоток, там, судя по интонациям, принимали ставки, провожусь я со следующим дольше прежнего или все же управлюсь скорее. Выигрывали, если верить разочарованному шуму, всякий раз одни и те же.

— Слушай, Рей, а может, ну их, блоки эти? — не выдержал наконец Стурм. — Я не командую, не подумай. Но сам же видишь, не особо-то и быстро выходит. Я думал, большой кирпич, клади да клади, а ты тут над каждым возишься.

— Это первый ряд такой просто, — отмахнулся я, не отрывая взгляда от уровня. — В блоках на нем все держится, и это, считай, главное отличие от кирпича. А потом клади да клади. Ну, в разумных пределах, конечно.

Если разжевывать, вся премудрость укладывается в одну строчку, блок промахов не прощает. Кирпичная стена собирается из сотен швов, и любая кривизна лечится в ней незаметно, тут чуть подрезал постель, там чуть добавил, растянул поправку на десяток рядов, и следов не останется. У блока же на метр высоты выходит два с половиной ряда вместо двенадцати, играть толщиной шва негде, перекосил основание на палец, и второй ряд встанет с тем же креном, к пятому стена пойдет винтом, а исправлять поздно, только разбирать. Оттого низ и вылизывается, хоть весь день на него потрать, зато дальше каждый блок садится на ровное и сам находит свое место.

Второе правило поскромнее и касается рук, пока раствор живой, блок можно осаживать и двигать хоть до вечера, но стоило шву прихватиться, и всё, не трожь. Шевельнешь его после этого, и стык заново уже не срастется, хоть до утра пристукивай. У кирпича та же беда, просто у блока цена ошибки выше настолько, насколько он крупнее.

— Ну ладно, тебе виднее, — Стурм примирительно отступил на полшага, только глаза его остались на месте и следили за каждым движением шпателя.

— Да ты сейчас сам попробуешь, и тебя потом от блока не оторвать будет, — усмехнулся я. — Всю деревню нам им застроишь.

И ведь ничуть не преувеличиваю, с блоком работать удобнее, особенно когда гонишь объем. Кирпич тяжел, кладка из него ползет медленно, шов выходит толще значительно, а перегрузишь свежий ряд, стой и жди, пока встанет. Тут же бросил три рядочка, и вот тебе, стена уже поднялась на метр с лишним, еще три, и закрывай этаж. Когда на дворе осень, а бараки достроены только наполовину, эта разница решает, кто встретит холода под крышей.

Понятно, что панацеей здесь и не пахнет, идеального камня для стройки не существует в природе, у каждого свой список капризов. Камышбетон боится воды, да и тяжесть на себе держать не любит, его дело стены, а не подвиги. Только выбирают его под задачу, а для жилища блок годится как нельзя лучше, если заранее учесть все слабости.

Мы вот учитываем, кровлю поставим с широким выносом, чтобы дожди хлестали мимо, а поверху все закроет водонепроницаемый кирпич с рунной вязью. Ну и пчелки, вон, свой камышбетон в обиду не дадут, обмажут его воском до последней щелочки, и будет этот материал стоять тут вечно.

В общем, ничего плохого не вижу, всё у нас получится, если работать достаточно усердно. Думаю, с этим утверждением согласится большинство, все-таки не зря же они до сих пор стоят и смотрят как правильно класть эти гигантские кирпичи. Интересно им, выходит, и хотят впитывать новые приемы в строительстве. А ведь приемы на этом не заканчиваются, ведь у нас не только материал, но и сама постройка не самая стандартная. Круглая, то есть, ведь одно дело когда кладешь ровную стену и совсем другое, когда по ней на всем протяжении идет сплошной изгиб.

У круга свои порядки, и по мне они занятнее обычной кладки. Шнурок от столба работает и причалкой, и разметкой, широкие стороны блоков обязаны смотреть строго на тумбу, лучами, если глянуть сверху.

А чтобы стык был поменьше, кромки слегка подрезаем, камышбетон пилится чуть ли не ножом, снял с двух боков понемногу, и блоки сходятся плотно, зазор остается в палец хоть изнутри, хоть снаружи. Ряды, разумеется, идут с перевязкой, каждый сдвигается на полблока, и стена смыкается в сплошное кольцо. Формы для зимовки надежнее пока не придумали, углов нет, промерзать нечему.

Единственный разрыв приходится на канаву, ту, что подныривает под будущую стену к тумбе. Тут у нас лаз, по нему я после стану добираться до кабелей, пока это просто дырка, позже над ней ляжет перемычка, ну и с дверкой еще стоит подумать, чтоб не задувало постоянно. Получается дом со всеми удобствами, вот только рассчитаны они не на жильцов, а на обслуживающий персонал.

Замкнулся первый ряд на семнадцатом блоке, последний вставал подрезанным по месту и упирался до того отчаянно, что уговаривать его пришлось с двух сторон разом. Дальше я обошел кольцо с уровнем, приложил его раз двадцать, и объявил ряд готовым. По ощущениям на него ушло полдня, по солнцу часа полтора, но это нормально, время на стройке летит непредсказуемо.

Приемку провели без промедления, со столба спланировала принцесса в сопровождении двух пчеловоинов, обошла свежую кладку по дуге, зависла над стыком, пошевелила усиками, покосилась на меня и коротко кивнула. Я на всякий случай поклонился в ответ, заказчик есть заказчик, тем более такой, у которого комиссия с жалами. Да и придирки семейства мне понятны, зима у них на новом месте первая, тут не до снисхождения.

Ну а второй ряд мы клали уже в четыре руки. Ладно, вру, рук набралось куда больше, подача выстроилась сама собой, блоки подплывали к нам с промазанной гранью, раствор в корытах не переводился, и мы со Стурмом могли от стены не отвлекаться. Деревенские заодно взялись поучать служивых, и над бочками шел непрерывный обмен опытом.

— Грань мажь, грань, а не бок! — наставлял помощник молодого подносчика. — Пить блоку положено снизу, Рей же говорил!

— Да я и мажу… — оправдывался тот.

— Да какая ему разница, кстати? — влез сосед с ношей под мышкой.

— Такая, что шов трещинами пойдет, а виноватым выйдешь ты! — отрезал наставник, и очередь заметно посерьезнела.

Стурм на первом своем блоке сработал по кирпичной привычке, размахнулся пристукнуть от души, и я едва успел придержать его руку.

— Тихо-тихо. Блок осаживается лаской. Прижал, качнул шпателем, и хватит с него.

— Понял, — кивнул он, и это оказалось чистой правдой, следующий сел у него с одного нажатия, а к пятому Стурм уже сам покрикивал на подсобника, чтобы кисть макал щедрее.

— А кирпич снаружи зачем? — поинтересовался он, не отрываясь от кладки, и указал подбородком на свободную кромку фундамента. — Стена же и так вон какая выходит.

— Кирпич возьмет на себя погоду, у него и руны будут, воду отгонять, — пояснил я, а то как-то не объяснил ему заранее. В голове-то вся картина ясная, но сообщить о ней как-то забыл, да… — С утеплителем между ними получится стена-пирог, у каждого слоя своя забота.

— Хитро… — Стурм покрутил головой и потянулся за раствором. — А утеплитель какой? Мох, что ли?

— Получше мха будет, сильно получше. Но про него позже, он пока в работе. — ага, в работе… Сам надеюсь, что получится хоть какое-то подобие задуманного.

Ряд между тем сошелся вдвое быстрее первого, и это при том, что вели мы его с разговорами. Кладка дошла мне до пояса, изнутри уже угадывался будущий объем, и солдаты, заглядывая через нее, вслух прикидывали, сколько меда влезет в такую посудину и кому потом доверят снимать пробу.

Следили за нами, к слову, не только люди, из столба выбрались двое пчелохоргов, деловито прогудели вдоль свежего ряда, и один завис у стыка, изучая его в упор, да так дотошно, что Стурм под этим взглядом сам все перепроверил. Караул на восковых карнизах тоже развернулся в нашу сторону, и вояки притихли, лишний раз руками уже не размахивали.

К третьему ряду Стурм дорвался окончательно и клал почти в одиночку, я больше принимал да сверялся со шнурком. Работал он молча, кончик языка прикусил от усердия и сам того не заметил, а блоки у него садились с первого раза, каменщика по постановке рук видно, что ему ни дай. Где-то на середине ряда он меня попросту обогнал и останавливаться явно не планировал.

— Ну а я что говорил? — хмыкнул я, глядя, как он тянется за новым блоком, даже не разогнувшись.

— Нет, ну тут молчу, — Стурм выпрямился и поднял обе ладони. — Да, блок твой штука интересная. Еще бы в бараках перегородки из него, да и вообще, можно же столько всего наделать!

— Наделаем, никуда не денемся, — похлопал я его по плечу. — Давай, дальше сам клади, а я смотреть буду.

Про себя добавил, что праздным зрителем не останусь, у меня по этой стене намечена своя работа, и вот ее уже никому не доверишь.

Вся накопленная за время кладки Основа улетучилась тут же, стоило мне по канавке забраться внутрь и там начать нанесение рун. Лаз у нас просторный, правда по пчелиным меркам, так что к рабочему месту мастер въезжал на четвереньках, под сдержанное хмыканье снаружи, и часть достоинства осталась лежать у входа вместе с отпечатками коленей.

Место мне досталось неплохое, тумба гудит ровно, по-домашнему, кабели на своих местах, свежие ряды обступили меня со всех сторон, и даже пахнет тут по-новому, сырым бетоном. Даже не знаю, с чем сравнить такой запах и не представляю как понять, почему он настолько нравится, но ароматец и правда куда приятнее любых цветов. Я пристроился у ближнего блока, прошелся взглядом по его нутру и занялся тем, ради чего лез.

Работа, впрочем, сразу пошла с оговорками, узлы в камышбетоне сидят вразнобой, в одном блоке у самой грани красуется крупный, ставь руну и радуйся, в другом сплошная мелочь, на которую ничего путного не повесишь, и таких, как назло, набралась чуть ли не половина.

Наносил я в итоге примерно через раз, но нужное влезло все. Восстановители с накопителями пошли вперемешку, по узлу и по настроению, ну и консервация, конечно, куда же без нее. Не для меда, разумеется, его пчелы сберегут и без моих закорючек, а вот камышу в стене загнить я не позволю принципиально, да и плесени в теплой кладке разводиться незачем, дом все-таки жилой, пусть и жужжащий.

Само нанесение дело недолгое, был бы узел, бери да выжигай прямо в структуре. Разве что неприятной неожиданностью оказался камыш, ведь узлы иногда заходили и на него, и там приходилось постоянно контролировать подачу Основы. Разок сплоховал, вел себе спокойно по бетону линию, а в камыше такой же дозой сделал дыру и запорол всю свою рунологию за секунду.

За стеной тем временем постукивали блоки и перекликались голоса, у меня же тишина, гудение тумбы не в счет, и закралась мысль, что спокойнее кабинета в деревне еще поискать.

Каждая руна отпивала из меня по глотку, а консервация черпала от души, линий в ней втрое против обычного, и над одним таким блоком я просидел едва ли не дольше, чем Стурм над своим первым. Зато кладка уже не просто держит форму, она понемногу обживается, накопители набирают свое, и с каждым рядом этого хозяйства будет прибавляться. Подпитка тут к тому же дармовая, сердце голема фонит Основой круглые сутки, голодной моя вязь не останется.

Еще бы сюда пару рун поинтереснее… Только взять их неоткуда. Дело это у меня застопорилось намертво, всё, до чего получалось дотянуться в местных материалах, я уже подсмотрел, а новые узоры сами в руки не прыгают. А почему бы, кстати, не поискать через торговцев какую-нибудь настоящую умную книжку по рунному делу?

Обозы теперь ходят, деньги имеются, а такой народ за хорошую цену луну с неба достанет и еще упаковку предложит. Не ту, разумеется, что мне Кральд присылал, там всё больше про частоколы с окопами, а по тамошним картинкам ни одной руны не срисуешь без слез.

Хотя, если по совести, вручили мне тогда явно не убогую брошюрку. Кожаный переплет с медными застежками, пергаментные листы, и взята книга не откуда-нибудь, а из библиотеки лорда, недаром он потом просил ее вернуть. Вещь по здешним меркам ценная, а то и редкая, это я избалован прошлой жизнью, где литература лежала стопками на любую тему.

Снаружи звучно стукнул о постель очередной блок, следом донеслось довольное сопение, Стурм гнал ряд дальше, и, судя по этим звукам, дотемна его от стены не отгонишь.

Руны легли на все узлы, до каких получилось дотянуться, хотя свободные кончились довольно быстро, так что пополз я к выходу, а достоинство свое подобрал там же, где и оставил. Снаружи разогнулся с хрустом и отошел подальше, встал так, чтобы вся стена попадала в глаза разом.

А посмотреть тут есть на что, Стурм как раз закрывал четвертый ряд. Шел он по кругу вразвалочку, бока у блоков стесывал заранее, на глаз, и в размер попадал без единого промера, а замыкающий встал у него сразу, не то что у меня на первом ряду. Красиво работает, ничего не скажешь.

— Вот тут я бы остановился, — подметил я, когда он уже нацелился заходить на новый ряд.

— А что? Поведет, думаешь? — возмутился он, будто бы его отрывали от любимого дела. Хотя почему будто бы, ровно этим я сейчас и занимался. — Ну так блок легчайший! Швы смотри какие, тонкие!

— Поведет не поведет, а армирование никто не отменял, хотя бы раз в несколько рядов, — напомнил я. — Сжатие кольцо держит молодцом, а на растяжение камышбетон не подписывался. Засыпка изнутри надавит, крыша сверху добавит, и пойдут по швам трещины. Так что уложим прутки, и пусть себе лежат, есть не просят.

— Так тут же круговая конструкция… — задумался Стурм и поскреб щеку, оставив на ней полосу раствора. — Да и рядов всего четыре, не должно ведь… — он помолчал и сам себе кивнул. — Хотя да, они же крупнее, это, считай, кирпичных больше двадцати набежало. Рукт! — гаркнул он, не оборачиваясь. — Принеси-ка прутков! И потоньше бы!

Рукт кивнул и ушел, вопросов не задал ни одного, у этих двоих еще с Валунков так заведено. Ну а стройка на этом замерла, стоим и любуемся на красоту, причем не мы одни.

Из-под крышки столба выглядывает принцесса, пчелохорги важно вышагивают по верхнему ряду и ощупывают каждый сантиметр. Один вон задержался у шва, смахнул лапкой висящую каплю раствора и загудел ей вслед, капля оскорбляла его самим фактом своего существования.

Это только первые ряды, дальше в кладку пойдет крепеж под соты, чтобы пчелы не лепили свое хозяйство к голым стенам, ну и леток не забыть. Проговаривать вслух ничего не надо, каждая мелочь давно расписана на подробнейшем чертеже Корша. Висит он особняком, на табличке, вбитой рядом с местом проведения работ. Паспорт объекта, так сказать. И ведь ходят смотреть, грамота тут не помеха, постоит человек, поводит пальцем по линиям и отойдет довольный.

Рукт вернулся с охапкой прутков железного дерева, в полпальца толщиной, самое оно. Сейчас укладывать его ни к чему, но завтра утопим прутки в раствор поверх четвертого ряда, кольцом, стыки разведем вразбежку, а концы наружу выводить не будем, а то торчащий кончик вода доест за пару лет, зато внутри бетона никелированному железному дереву ничего не сделается. Но это всё завтра, пусть ряды встанут как надо. Утром можно будет продолжить, все-таки самый нежный шов у нас внизу и когда тот уже наберет прочность, тогда можно накидывать рядов по десять за день.

— И что же, мне всё на сегодня? — Стурм с тоской покосился на укрытые раствором прутки. — Отдыхать идти?

— А ты устал, что ли? — удивился я. — Если так, то конечно…

— Да какой устал! — вскинулся он. — Я стену хочу ставить!

— Ну так и делай, кто мешает? — пожал я плечами. — Вон, кирпич начинай выкладывать, работы тебе там за глаза. А завтра и дальше пойдешь блоком.

Что облицовка должна идти с небольшим отставанием от блоков, Стурму объяснять не потребовалось, дошел своим умом. Одна беда, кирпич у нас не рунный, потоковое производство не налажено, но и так неплохо.

Да и вообще, башня эта пчелиная, как мне кажется, будет не единственной. Возможно, потом придется достраивать соседние, формировать для принцессы целый замок. А то и очертить круг пошире, метров в двенадцать поперек, вырастить над ним второй слой стен, и будут пчелки радоваться и развиваться. Но сперва пусть размножатся, ясное дело, на этот год хватит и такой конструкции, причем с запасом.

Облицовку, опять же, высоко гнать не стоит, пока керамзита нет. Насыпать его можно и сверху, только лететь ему лучше не больше двух метров, а то застрянет где-нибудь по пути, останутся полости, а мы о них и не узнаем, зато пчелы потом намерзнутся.

Новое поручение Стурм принял с нескрываемой радостью, снова прикусил язык и давай впахивать. Армейцы взялись за подноску с моего участка и ни капли не расстроились, человекодень он и на кирпичах человекодень, а дело закипело как надо. После блоков эта мелочь в руках Стурма и вовсе смотрится игрушкой, только успевай подносить.

Постоял я еще немного, все-таки учить Стурма кирпичной кладке занятие гиблое, он ее знает получше моего. А торчать рядом без дела точно не про меня, керамзит дожидается своего часа в соседней с печатками обжиговой яме, закладку запалят вечерком, и организовать там температуру будет уже моей задачей, обычный огонь нужного рывка сам не выдаст.

Так, а чем мне заняться? Корша я сегодня уже видел, шагал он через деревню с огромным листом бересты и по дороге чуть не навернулся в канаву, забыв обо всем на свете. Значит, лесопилка движется, до готового чертежа еще далеко, но размах внушает не только уважение, но и веру в то, что из этой затеи выйдет что-то дельное.

Проектировщика торопить нельзя, кладку ускорить не выйдет, оставалось пройтись и поглядеть по сторонам. Противоположный берег перекапывают всей толпой, по нашему берегу кони тянут повозку за повозкой, и все это добро едет на производство бетона.

Горлышко у нас, кстати, опять поджалось, и упирается всё так же в кирпичную муку. Три мельницы, которые я когда-то отлил из бетона, крутятся круглосуточно, в три смены, а ее все равно не хватает. Пора ставить водяную, да покрупнее, и запитать ее надо от той же рыбы в реке, которая, если верить Герту, может крутить и быстрее, была бы прикормка.

Походил, погулял, заглянул под горшок и получил по пальцам неприятный шлепок. Понял, принял, не беспокоим.

— Да, я вот хотел шалаш испытать, а они дерутся, — недовольно прокомментировал подошедший Сурик. Тут не поспоришь, накрыл он его еще с утра, ветка к ветке, а проверять кирпичи на узлы не выходит, к кабелю парня тупо не подпускают.

— Ничего, печатки все равно пока не обожжены, — успокоил я его. — А как будут готовы, завтра утром, сделаем посадочные гнезда под волосянов, и будешь ты их сам размыкать да замыкать.

— И что, посадим их подальше? — оживился Сурик. — А то сволочи ведь, нападают и нападают.

— Даже горшок в дырочку сделаем, чтобы светили и не разбегались, — подмигнул я. — А еще я вот тут подумал, и у меня родилась прекраснейшая идея. Так вот, почему бы нам не…

Мазнул я взглядом за спину Сурику и замер, а память разом вывалила целый ворох картинок. Так и стоял, не моргая, уперевшись в одну точку, а руки сами собой сжались, как тогда, на лапках гигантского гнилолета.

— Сурик! — я ткнул рукой в сторону ямы, над которой почему-то не возвышаются ветви векового дуба. — Совсем ничего! Где гнилоход???

Пустой стол командующий разглядывал третий час подряд, и за все это время на столешнице не завелось ни единого листа. Раньше тут лежала вся его армия, от тракта до последнего разъезда, сдвинул камешек, и три сотни человек снимаются с места. Теперь камешки прижимают по углам голую доску, а карту дознание унесло вместе со всем прочим.

И зачем, спрашивается, чужому ведомству казенная карта? Приписок на ней нет, тайн подавно, одни леса да речка с бродом. Но дознаватель оказался слишком дотошным, свернул и забрал, отчего шатер сделался до неприличия просторным и пустым.

В углу раскрытый сундук, и с ним получилось обиднее всего. Архив, копившийся месяцами, ушел в мешках до последнего обрывка, причем изымали вежливо, оставив взамен расписку, хоть вешай ее на стену вместо герба.

А на дне осталась лежать одна бумажка, единственная во всем сундуке, и брать ее дознаватель отказался. Ведь именно ее командующий спихнул бы кому угодно с превеликой радостью, пусть подшивают, пусть зачитывают вслух перед министром, лишь бы самому ее больше никогда не видеть. Так нет же, лежит, и свет от нее уходит вверх, в полотно, отчего на потолке шатра дрожит бледное пятно.

Сжечь нельзя, мастер сам предупредил, чем такая затея закончится, выбросить тоже, копия документа все равно давно у лорда. Оставить эту прелесть на память было, если вдуматься, отдельной и хорошо продуманной издевкой. Подойти да захлопнуть крышку командующий не может себя заставить который час, сил не осталось, моральных, разумеется, с прочими пока порядок.

Хозяин шатра смотрелся под стать обстановке, волосы, прежде не выходившие к людям без гребня, свисали слипшимися прядями и топорщились куда попало. Щеки заросли, ворот засалился, у ножки стола валялась пустая бутылка, и еще одна закатилась под лежанку. Не сказать, чтобы командующий спился, за пару дней не спиваются, но от образцового вида, за который его хвалили на смотрах, уцелели разве что сапоги, начищенные еще до всей этой истории.

Лагерь между тем обходился без него превосходно, и царапало это едва ли не сильнее прочего. Утром мимо шатра протопала колонна, десятник отсчитывал шаг звонко и с удовольствием, а служивые печатали его лучше, чем перед столичной проверкой, еще бы, в конце дороги их ждала деревенская стройка и медяки за человекодни. Слово-то какое прилипчивое, им уже и десятники распоряжаются, дескать, кто отстанет, у того человекодень пропал.

Интендант и вовсе расцвел, ходит по лагерю с дощечкой, выводит на ней угольком что-то свое и с особым чувством, а на прямые вопросы отговаривается занятостью. Армия, вверенная ему под личную ответственность, бодро уходит таскать кирпичи, и довольны тут все, от кашевара до последнего обозника.

Взгляд, устав от голой столешницы, перебрался ко входу, где на стойке дожидались нетронутые доспехи, а рядом висел меч в ножнах, на такое добро у дознания то ли рука не поднялась, то ли статьи в уложении не нашлось.

Последний раз клинок покидал ножны по делу тем днем, когда к лагерю пожаловал лесной исполин. Командующий вышел наружу, ясно понимая, что намерен делать, и по стали уже растекалась ровная белая полоса. Обстановку он оценил быстро, а следом наткнулся взглядом на пригорок, где сидел пацаненок, а рядом дремала свинья-инвалид. Мальчишка приветливо помахал рукой и прокричал через весь переполох, что тревожиться незачем, гость дожует и отправится восвояси. Клинок вернулся в ножны, и вовсе не из-за этого взмаха, конечно, просто такую тушу железом не проймешь, разве что труху из нее поковырять. Расчет, и ничего кроме.

Воспоминание отозвалось под ребрами гадко, так что командующий нашарил под лежанкой новую бутылку, откупорил и сделал пару глотков.

— Да уж, хорошо я в людях разбираюсь, — проговорил он сам себе и горько усмехнулся.

А ведь разбирался, до этой деревни чутье его не подводило ни разу. Мастера, к примеру, он не разглядел в упор, хотя дела-то было на полчаса, послать человека, навести справки и знать заранее, кого встречаешь. Понадеялся на глаз, а тот доложил, что перед ним чумазый пацан в штанах по колено в глине, такой даже до подмастерья не дотягивает. Слово «мастер» рядом с такой картинкой не встает, и всё тут.

Впрочем, это все разминка, глубже всех всадил сраный писарь. Командующий королевской армии несколько вечеров кряду диктовал на себя чистосердечное признание, приплачивал за это по три медяка и вдобавок гордился, что сбил цену с пяти. Умеет торговаться, этого не отнять.

Отдельной строкой в позоре идет правка, он же своим языком согласился ничего не вычеркивать, а подчеркивать, да еще и похвалил, грамотно, мол, придумано. Это каким же надо быть дебилом? Черта везде выделяет главное, и только в его бумагах она прикрывала лишнее, поди объясни такое потом живому человеку.

Хотя тем вечером предложение звучало толково, писарь подал его учтиво и с таким безмятежным лицом, что спорить сделалось неловко. Сам нашел, сам привел в шатер, сам все и надиктовал. И кого теперь винить? Дознавателя не за что, человек отработал на совесть, себя не хочется, а третьего в шатре не было.

Венцом всего стала претензия на имя дознавателя, надиктованная теми же вечерами, с требованием явиться немедля. Писарь вывел ее каллиграфически, поклонился и пообещал, что вручат прямо в руки. Не соврал ведь ни словом, вручили, и адресат откликнулся быстрее любого гонца в королевстве.

Наказание, если по совести, пугает его меньше положенного, дела вскрылись дрянные, спору нет, о понижении можно даже не гадать, оно обеспечено, но главное добраться до столицы. Друзей там много, должников больше, выкрутиться можно всегда, были бы нужные люди, а они у командующего есть, причем поименно. Казнить его никто не станет, в яму пожизненно не упрячут, за шкуру свою он не переживает ни минуты.

Вопрос в другом, как дальше жить, когда каждый второй за спиной шепчет, вон, гляди, идет умник, который не признал дознавателя в собственном писаре, приплачивал ему вечерами и наговорил на себя больше, чем накопало бы целое ведомство. От этого не отмоешься ни выслугой, ни золотом.

И ладно бы хоть спалил все это вовремя, ведь собирался же, каждую неделю себе обещал, то дела наваливались, то попросту лень было. А пуще всего грела мысль, что накопится побольше лишнего, и тогда полыхнет разом и дотла. Костра, само собой, не случилось, весь ворох переехал в мешках к дознавателю, теперь подшит к делу и, надо думать, зачитан вслух в самых просторных кабинетах столицы.

Там наверняка уже пересказывают друг другу, как командующий королевской армии пригрел под боком банду головорезов, получил их связанными из рук деревенских и взялся ограждать от местных властей, пока главарь прислуживал господам за ужином. Ну и на закуску, как он чуть не потерял армию, когда на лагерь вышло чудовище под смешным названием гнилоход.

— А ведь мое название куда справедливей, — сообщил командующий жаровне и приложился к бутылке.

Исполин из глубин леса, вот это ложится на бумагу! Единственное, что удалось ему в этом походе безупречно, и то уехало вместе с архивом.

Внутри закипает ярость, а злиться, вот что обиднее всего, приходится на себя. Остается ждать карету дознавателя, по всем прикидкам она объявится этой ночью, в крайнем случае завтра днем, но уж точно не позже, и тогда закончится наконец сидение в четырех полотняных стенах.

Снаружи темнело, лагерь укладывался, у огня позвякивали котелки, кашевара распекали за жидкую кашу, больше для порядка, чем всерьез. На рыцарской стороне скрипели перья, депеши отцам летят теперь чаще донесений, и содержание их угадывается без всякого чтения. Из деревни, невзирая на час, долетал стук, там опять что-то возводили, по-другому эти люди не умеют.

Полог шевельнулся, впустив полосу серых сумерек, и внутрь бочком протиснулся часовой. Поклонился он вежливо, а крохотное запечатанное письмо держал на отлете, точно осиное гнездо.

— Господин командующий, вам послание…

— Ой, иди отсюда, — командующий отмахнулся, не поворачивая головы.

— Слушаюсь, господин командующий! — служивый с облегчением попятился и сгинул за пологом.

Письма ему носят, нашли кому, в этом лагере всякая бумага теперь идет мимо него прямиком в чужие мешки. Хотя…

— Стой! — рявкнул он в пустой проем. — Вернись!

Тот возник обратно так быстро, что снаружи брякнуло о землю копье.

— А ну брось сюда, — палец уперся в стол.

Бросать солдат не рискнул, подошел и двумя пальцами уложил письмо на середину столешницы, а после еще и подровнял, чтобы легло по уставу, углом к краю.

— Теперь иди, — распорядился командующий, и служивого сдуло вместе с поклоном.

Какое-то время он просто смотрел на белый прямоугольник, потом придвинул его поближе. Печать узналась мгновенно, в воске оттиснута башенка с зубцами, а такую вольность на гербе позволяет себе ровно один род в королевстве. Захоти кто другой завести похожий знак, ничего у него не выйдет, против людей подобного веса не идут.

— Ну или почти не идут… — поправился он и закатил глаза, разбирается-то он в людях, как выяснилось, через раз. Ладно, ошибся дважды, с кем не бывает. Но то люди, народ хитрый и скользкий, в них ошибаться не зазорно, а бумага не подводит никогда, на нее он полагался всю службу, и повода усомниться она пока не давала. Значит, и письмо прилетело сейчас неспроста.

Род еще этот, Вильмар. И чтобы Вильмары, под чьим гербом половина лесов и подрядов королевства, ни с того ни с сего взялись писать человеку, у которого из имущества остались меч да светящаяся опись? Так он и поверил. Тут за версту разит хитрым писарем!

Дальнейшее сложилось в голове само, и любоваться этой картиной было сплошное удовольствие. Вот он ломает печать, вот откидывается полог, а на пороге дознаватель. Ага, переписка со сторонним родом, содействие, а может, командующий королевской армии заодно и потрудиться успел на чужой герб? И это уже не приписки с растратой, это чуть ли не измена, тут не переводом в захолустье пахнет, а плахой. Подставить решил напоследок.

Командующий расхохотался в голос, до того ловко он раскусил подлого писаря, поднялся, качнувшись, и отправил письмо в жаровню нераспечатанным. Воск зашипел и потек, кромка занялась черным лепестком, а последней в углях вспыхнула тонкая золотая нить по краю листа.

— Ну и что теперь⁈ — вынесло его наружу. — Где ты прячешься⁈ Я знаю, что это твоя работа! Выходи, полюбуйся!

Он вертел головой, выискивая между палаток знакомую бороду, и смеялся так, что часовые у входа встали ровнее и покосились друг на друга.

— Простите, господин командующий… — осторожно подал голос ближний. — Вы это сейчас кому?

— Как кому? Дознавателю! — командующий обвел рукой лагерь. — Он же тут где-то сидит! И вы двое на него работаете, думаете, я не вижу?

— Никак нет, господин командующий! — испуганно пролепетал солдат и на всякий случай отставил копье подальше.

— А письмо тогда откуда взялось?

— Так… птичка принесла, — часовой развел руками. — Скинула сверху и улетела. Серенькая такая.

— Да, сам видел, — торопливо закивал второй, отчего шлем сполз ему на брови.

Командующий оглядел два честных лица, хмыкнул и нырнул обратно в шатер. Серьезная контора, у этого писаря даже птицы вышколены. Прямо как у рода Вильмар…

Прекраснейшую идею пришлось бросить недосказанной прямо посреди предложения, я сорвался с места, а дальше уже всё как-то смешалось. Идея теперь не казалась такой светлой, да и вообще, я о ней почти сразу забыл, осталось только негодование по поводу пропажи такого ценного члена общества. Несся я в сторону гнилоходовых ям напрямик, срезая где только можно, а голова услужливо прокручивала сценарии, один другого мрачнее.

Куда он вообще мог податься, к реке или в лес, к сородичам, или на болота? А может, к армейскому лагерю по старой памяти, тамошние нужники он в прошлый раз оценил высоко. Ползает гнилоход со скоростью улитки, это мы выясняли на живом примере, вот только при нас он и не спешил никуда, а на что способен без свидетелей, науке пока неизвестно.

Мужик с тачкой шарахнулся от меня к частоколу и проорал вслед что-то душевное, у дороги носильщики охнули, а я летел дальше и прикидывал по пути, кого поднимать первым. Вариантов негусто, тут или Кейна с Вельтом или сразу всё войско, оцепить лес да выставить приманку. Одна беда, лепить ее не из чего, любимое лакомство нашего беглеца за столом обсуждать не принято.

Хотя чего тут гадать, и так понятно, чья это работа. Не докормили мы животину, вот и весь сказ. Чтобы больше гадить, надо больше кушать, чтобы вся деревня больше кушала, нужна дешевая еда, то есть грибы, а их мы до сих пор не отыскали, ферма стоит вырытая и пустая. В общем, к ямам я прибежал, успев обвинить себя во всех смертных грехах и заранее согласиться с любым наказанием.

Дежурные моей паники не разделили, старший восседал на пеньке и ковырял щепочкой в зубах, напарник его привалился спиной к недостроенной кирпичной стенке и изучал вечернее небо, и по этим двоим никак не скажешь, что у деревни только что сбежало стратегическое имущество. Обжились они тут основательно, кострище, навес от дождя, у ямы теперь не пост, а целое хозяйство.

— А вы чего расселись⁈ — выпалил я, — Где гнилоход⁈

Старший вздохнул, лениво привстал, дошел до края ямы и заглянул вниз, для верности даже наклонился.

— Да вот он, — пожал он плечами. — Чего орешь-то?

Подбежал я следом, свесился над кромкой, и сердце наконец вернулось на место. Сидит, голубчик, устроился на дне, булькается в своей лужице и вид имеет обиженный на весь белый свет.

— Так это… — дежурный прищурился на меня с растущим удовольствием. — Ты чего, решил, что он удрал?

— Ничего я не решил, — соврал я, но было уже поздно.

— Превратился в гнилолета и улетел! — хохотнул он и помахал ладонями на манер крылышек.

— Точно, слышал же байку? — второй отлип от стенки и заулыбался во весь рот. — Мульб рассказывал. Тут какой-то местный дурачок удумал, что гнилоход у него, что твоя бабочка, возьмет и превратится. Сидел, говорят, ждал. Караулил!

— Мульб? — старший поскреб затылок. — А он что, сам видел?

— Не знаю, но врать-то ему незачем!

— Ну да, — выдавил я и на всякий случай отвернулся к яме. — Действительно, дурачок какой-то, наверное. Это ж надо было такое подумать.

Про себя же отметил, что пустить подобную байку по деревне мог ровно один старик, и зовут его Эдвин. Мульба я, что характерно, тоже ни разу не видел, зато осведомленность у мужика отменная, молва через него расходится быстрее ярмарочной. Хотя обвинять травника не буду, слухи Эдвин распространять не станет, он у нас распространяет навоз и здоровье. И вообще, если вдуматься, всё видит, а сам никому не показывается, не гнилолет ли часом этот ваш Мульб? Так, стоп, мысль эту вслух лучше не произносить никогда, а то с такими темпами я в дурачки запишусь окончательно.

Раз побег отменяется, можно наконец рассмотреть работника, в дереве-то его толком не поразглядываешь. И ведь оказался он довольно миловидным товарищем, насколько такое определение годится для жителя выгребной ямы.

Смахивает на черного глянцевого осьминога-переростка, только щупалец заметно больше положенных восьми, я взялся пересчитывать и сбился, а туловища, считай, и нет, так, вытянутая перемычка, на которой сходятся жгуты. Рта не наблюдается в принципе, что для существа его профессии скорее комплимент.

Один из жгутов между делом ощупал стенку, дотянулся до верхнего кирпича, потрогал его и разочарованно сполз обратно, кладка ему пришлась не по вкусу. Вот и славно, на то и расчет, дерева в этом хозяйстве больше не будет, разве что в виде обеда.

Страшным он казался исключительно за счет дубовых габаритов, теперь же щупальца без зацепа так высоко не поднимаются, тянутся к кромке, чуть-чуть не достают и шлепаются обратно, так что выбраться наружу этот красавец при всем желании не сможет. Смотрел я на эти упражнения, смотрел, и жалко мне стало нашего трудягу.

А вот что примечательно, вони над ямой нет. Я-то грешным делом думал, что запахи держало в себе дерево, но от него остались одни воспоминания, а свежесть никуда не делась. Соседям подарок, а моим планам тем более.

Кстати, отоплением коллекторов заниматься не придется, такой вывод напросился сам собой. Мороз гнилоходу вряд ли страшен, причем не оттого, что он теплокровный или собрался в спячку, просто снизу ощутимо тянет жаром. Ускоренное окисление органики, если по-простому, а греет такая химия не хуже дров, печку эту чувствуешь даже с бортика.

Проторчал я у кромки довольно долго, и оба караульных пристроились рядом, оперлись локтями на кладку будущего домика и уставились вниз, размышляя о чем-то своем, вечном. Молчание над ямой висело уютное, почти семейное.

Развлекался наш работник как умел, подтягивал жгуты к гряде, а потом размахнулся и шлепнул щупальцем по луже так, что брызги взлетели до самой кромки. Сухим то место не назовешь, в углу собралась вода, по дну разлегся плотный темный ил, и в целом картина в точности такая, какой я себе ее и представлял. Вопрос остался один, закончил ли жилец свою работу или соль еще не дозрела.

— Целится ведь, зараза, — подметил младший без всякой обиды. — Прямо в нас. Это он только сегодня такой бешеный. С утра в дереве бесился, аж труха летела, потом, пока хоромы свои дожевывал, вроде поутих, а теперь вон, брызгается.

— Еще бы не бешеный, — хмыкнул его товарищ. — Тебе жрать с утра не дай, ты тоже начнешь говном брызгаться.

С волосянами та же песня, пока Основа течет, сидят смирные и на мир поглядывают свысока, а отключи их от питания, и сразу вспоминаются старые обиды, начинается раздача шлепков. Сытым на тебя в целом плевать, и сдается мне, закон этот универсален для всего живого, включая людей.

Заглянул я и во вторую половину ямы, благо разделены они пока лишь грядой посередине. Сам жилец через нее переберется играючи, зато жижа не перетекает и каждая порция зреет отдельно, а это главное. Так вот, там сейчас пусто, и виноват в этом снова исключительно я, корм следовало натаскать заблаговременно.

Оттуда я рванул к бараньему пастбищу, оно у нас лежит чуть севернее, на полпути к армейскому лагерю, и стадо туда выгоняют дощипывать последнюю осеннюю траву. Прибежал, а там картина маслом, навоз имеется, и прямо сейчас из него пополняет свой боезапас Эдвин, сидит на корточках у кучи и фасует урожай по мешочкам.

— А ну сдать патроны! — гаркнул я еще на подходе.

Старик выпрямился и обернулся, а по лицу его сразу стало понятно все, что он думает о моих манерах.

— Чего разорался, паразит? — возмутился он и задвинул мешочек себе за спину. — Самому мало!

— Эдвин, материал нужен гнилоходу! Причем срочно!

— Вот и неси, — отрезал травник, развернулся и зашагал прочь, прижимая добычу к груди.

— И этому своему передай, — донеслось уже издали, — Чтоб всё не жрал, мне тоже надобно!

Ладно, действительно, много он не унесет, а отбирать собранное у Эдвина себе дороже, это в деревне каждый подтвердит, причем некоторые со слезами. Пусть уж пополняет боезапас, пока есть возможность, скоро, когда дело встанет на поток, такое удовольствие сделается недоступным, весь навоз округи пойдет по строгому учету.

Носильщики из наших мужиков вышли бы не хуже, правда, руки в деревне заняты у всех, стройка, вечер, смены. Зато под боком стоит целое войско, с которым у меня в последнее время сложились самые теплые товарно-денежные отношения, к нему я и направился.

Служивые на ночь глядя как раз собирались отдыхать, укладывались у костров, и заслужили, между прочим. Все-таки кирпича с блоками они сегодня перетаскали столько, что я расплатился звонким серебром. Интендант по этому поводу пребывал в благодушнейшем настроении, сидел у огня и с нежностью выводил на дощечке какие-то столбики. Такого человека сама вселенная велела нанять по второму кругу.

— Мне бы вон ту кучу перетаскать, — кивнул я на пастбище.

— Да это пожалуйста, — оживился он, смерив ее оценивающим взглядом. — Руки имеются. Серебряк?

— Идет, — махнул я рукой. — Но надо срочно, сегодня же, и ровно туда, куда укажу.

— Да это не вопрос, оформим.

Ближайшие костры к этому моменту подслушивали нас в полтора десятка ушей, и стоило прозвучать слову «серебряк», как лагерь пришел в движение без всякой команды. Кто-то тряс задремавшего товарища, а один запасливый уже топтался поблизости с лопатой, неизвестно откуда добытой.

Дощечка нырнула под мышку, интендант двумя жестами подозвал десятников, и механизм заработал уже без нашего участия. Отряды быстренько переоделись в рабочее, получили со склада ведра и убежали исполнять, только пятки засверкали. А мы вдвоем двинулись следом неспешно, принимать работу.

По дороге я разглядел то, что впопыхах проскочило мимо. Бараны на пастбище какие-то спокойные, а если приглядеться, то не только спокойные, но и почти лысые. Стоят себе, блаженно жуют травку и никого не бодают, хотя обычно эта публика встречает гостей рогами вперед.

То, что без чешуи они делаются смирнее, я приметил давно, а теперь, получается, Кейн свою часть обязательств выполнил, допарил стадо до кондиции. Один из лысых подошел к жердине, с наслаждением поскреб об нее голый бок и посмотрел на меня так умиротворенно, что я ему позавидовал. А вот Кейна я с тех пор козинаками так и не угостил, нехорошо.

Надо ему хотя бы мешок сладостей выдать, причем бесплатно. Спор-то был скорее шуткой, а охотник воспринял все слишком серьезно и теперь дышит паром в компании блеющих клиентов. Если честно, даже сама эта банная неделя, которую он проиграл, кажется мне лишней. Возьму у него денек, и хватит, а дальше уже я буду должен ему бассейн, так выйдет по совести. Он ведь не знал, что скалу можно снести обычной водой, а я знал, стало быть, победа лежала у меня в кармане еще до рукопожатия.

Интендант шагал рядом и что-то высчитывал, да так усердно, что дощечка в руках подпрыгивала, а потом все-таки решился.

— Слушай, тут такое дело… — замялся он. — Уточнить хотел. Вот мы, значит, таскаем за серебряк эту здоровенную кучу…

— Ну да, — покосился я на него. — Думаешь, мало?

— Не-не-не, я не спорю! — интендант замахал свободной рукой. — По человеко-дням тут выгодно выходит, ты, я бы сказал, даже переплачиваешь немного. Но у нас ведь, сам понимаешь, и ведра, и лопаты. Инструмент не бесплатный, мне его потом чистить и по описи сдавать.

— Кстати, а тебя не наругают? — полюбопытствовал я. — Ты ведь распоряжаешься имуществом армии ради извлечения собственной выгоды.

— Во-первых, — интендант загнул палец и приосанился, — армия должна помогать народу. А мы прямо сейчас что делаем? Помогаем. Во-вторых, ты думаешь, за инструментом следить легко? Кто тебе его бесплатно починит? Вот и я думаю, что никто. А так я возьму из заработанного и оплачу ремонт в городе или по деревням, какие по пути встанут. Так что не все эти деньги я себе забираю. Только часть.

— Так ты к чему тогда про серебряк заговорил? — напомнил я.

— Ну вот смотри, — он понизил голос до делового шепота. — Услуга по переноске кучи, допустим, серебряк. А вот услуги по… созданию. Может, их как-то отдельно обсудим? — и прищурился он при этом так, что даже показалось, будто торг задуман не сегодня.

— Услуги по созданию, — повторил я и распробовал эти слова на языке. — Это ты сейчас так завуалированно назвал совершенно обычный природный процесс каждого солдата и вообще любого человека?

— Природный он, когда идешь по своему желанию, — интендант поднял палец к небу. — А когда идешь по необходимости и делаешь это в правильно выбранном месте, процесс уже экономически выгодный. — он вывел на дощечке свежую строчку с таким нажимом, что уголек хрустнул.

Переводя с интендантского на человеческий, он подрядил своих солдат за деньги гадить мне прямо в яму. И как, спрашивается, от такого отказаться? Вот и я думаю, что никак. Сторговались мы быстро, два медяка за большую кучу и медяк за среднюю или два захода по малой нужде. Второй пункт для меня едва ли не важнее первого, аммиак нынче в цене.

Солдаты, значит, отныне ходят в платный туалет, только деньги в нем платит не гость, а хозяин, то есть я. Готов спорить, ничего подобного здешний мир еще не видел.

Я считаю, после такого уговора пора ставить настоящее строение, с помостом и стенами, а то публика повалит косяком. Заодно и штаны у личного состава останутся целы, повадки нашего трудяги армия помнит лучше меня. С другой стороны, когда войско уйдет, все это богатство начнет приплывать сюда бесплатно, прямо из деревни, по канализации. Главное, чтобы мусор в нее не кидали и трубы не забивали, но уж за этим я прослежу лично, вплоть до воспитательных бесед.

К ямам мы подошли одновременно с первыми ведрами. Вереница носильщиков растянулась от пастбища на всю дорогу, десятник командовал шаг, а у самой кромки бойцы вытягивали шеи, высматривая внизу источник всеобщего интереса. Я показал, куда сгружать, чтобы ложилось горкой ближе к одному краю, и отдельно велел жильца не пугаться, без дерева он не такой опасный, скорее оскорбленный в лучших чувствах.

— А он точно не выпрыгнет? — усомнился один из бойцов, вытряхивая ведро одной рукой, а другой зажимая нос.

— Не бойся, ты для него невкусный, — успокоил старший караульный. — Вот штаны твои, это да, это он уважает.

Боец после такого напутствия отступил на шаг и сгружал уже боком, не поворачиваясь к яме спиной. Десятник навел порядок в два окрика, развел подход и отход по кругу, и дело пошло ровно, без толкотни. Одного умника, который вздумал печатать шаг с полной ношей, сослуживцы одернули сами, без командиров, содержимое у груза такое, что со строевыми упражнениями лучше повременить.

Гора добра росла на глазах, и жилец наш ожил, жгуты заходили бодрее и полезли через гряду. Караульные на это оживление отреагировали как на команду, тот, что постарше, без спешки сходил к речке с ведром и от души окатил свежую кучу водой, а напарник его тем временем отвлекал едока, длинной палкой сбивая цепкие щупальца, которые одно за другим лезли к угощению.

— Да погоди ты! — увещевал он вниз. — Сейчас прольем сначала, потом кушать будешь. Вот ведь нетерпеливый.

Палка его, между прочим, с каждой минутой становилась короче, слизь у нашего осьминога времени даром не теряет. Когда очередной замах пришелся в пустоту, младший без всякого удивления отбросил огрызок и вытащил из-за стенки запасную, у него там, похоже, заготовлен целый арсенал. Мысленно я записал за собой железный багор для этого поста, Дагне дела на пару часов, а на палках мы иначе разоримся. Процесс у этих двоих, словом, налажен как нельзя лучше, а вот у меня появились вопросы.

— А воду ему зачем? — поинтересовался я у старшего, когда тот вернулся от речки.

— Затем, что иначе он опять всухомятку нажрется и будет там лежать икать, — недовольно буркнул тот, будто речь зашла о том, зачем солить кашу.

Я поднял бровь, связь между водой и икотой от меня пока ускользала.

— Да всё просто, — снизошел мужик. — Пьет он много, вот в чем штука. Ты с утра не видел, а тут знаешь какой столб пара стоит? Во-от. Ему, чтобы кушать, надо слизь выделять, я так понял. А без воды какая слизь? Никакая. Вот мы и ходим, подливаем. Он ее выпаривает. Или потеет… — караульный задумался. — Может, охлаждаться ему нужно, я в это не лез. Но с водой ему вкуснее, это точно. А раз нас приставили следить за его здоровьем, я и слежу. Перегреется, высохнет будет икать, а отвечать потом кому?

Как именно икает существо, у которого нет рта, я выяснять не полез, но говорил он с такой уверенностью, что хочешь не хочешь, а поверишь. Да и по сути прав, скорее всего. Если червяк закипит в собственном же доме, выйдет неприятно, в первую очередь для меня, столько трудов в эту канализацию вложено. А воду он и раньше где-то брал, сидя в дереве, вспоминать тут долго не пришлось, гнилоходы ведь живут в сырой болотистой низине, мы в такой сами за ним ходили, захотел пить, добрел до ближайшей лужи, встал в нее корешками и цеди сколько влезет. Здесь ему и воду приносят, и пропитание подвозят к самому дому, столько готового продукта он в дикой природе за всю жизнь бы не собрал, а я как раз ломал голову, куда девать лишнюю воду, которая будет выносить из деревни отходы по канавам, потребитель, оказывается, вот он, сидит и булькает.

Яму догрузили в полной темноте, при свете пары факелов, солдаты утопали в лагерь сдавать ведра, довольные заработком.

И на этом настал главный момент вечера, гнилохода пустили на свежую половину. Приглашения, правда, никто не оглашал, напарник просто перестал сбивать щупальца, и жилец переехал сам, с изяществом мешка глины.

Сначала гряду оседлали передние жгуты и нащупали опору, следом подтянулось и все остальное, хозяин заезжает в новое крыло дома. Пока он двигался, по всей его туше ручьями стекала слизь, целыми потоками, я такого за ним еще не видел. Щупальца с шипением впились в угощение, над ямой тут же взметнулось облачко пара и местах где слизь встречалась с органикой, та попросту начала испаряться в считанные секунды.

— Слюнки текут, — со знанием дела обронил караульный. — Это он когда что-то вкусное чует, всегда так начинает. Уважает, значит, угощение.

Ну да, физиология у него пусть и мутная, а логика в ней угадывается, наружное пищеварение подтверждается на глазах, да и окисление греет тут всех, можно сверху хоть этаж надстраивать с бесплатным отоплением. Осталось придумать, как закрывать перегородку посреди ямы, чтобы работник не шастал куда не просят, но задачку эту я отложил на потом. Не из лени, просто спать мне этой ночью не светит и без того, у обжиговых ям набирает жар закладка с воздушной глиной, я обещал к ней заглянуть, а теперь к делам добавился котелок поинтереснее.

Подошел я к опустевшей половине, размотал прихваченную у караульных веревку с ведерком и аккуратно зачерпнул с самого низа, где за эти дни отстоялось главное. Поднял, покрутил перед глазами и сунулся носом, но запаха не поймал никакого, хоть внутрь ныряй, и это лучшая новость за весь день.

— Ты это… — мужик проследил за мной с явным сомнением. — Оттуда-то зачем черпать? Свежего же привезли, вон.

— Затем, что самое ценное у него не сверху, а на дне, — рассеянно отозвался я, разглядывая улов.

Дежурный заглянул внутрь, хмыкнул и от греха подальше отодвинулся.

— Ну что, здравствуй, селитра, — тихо усмехнулся я в ведерко. — Надеюсь, ты там есть.

На эти нежности оба покосились, но комментировать не рискнули, у них своих странностей хватает. Мужики вернулись к своему подопечному, подталкивали его палочкой, поправляя на новом месте, и разговаривали с ним до того вежливо, что сомнений не осталось, сдружились. Еще пара недель, и начнут ему имя выбирать, а там, глядишь, и на именины звать.

Ну а я подхватил свое сокровище и направился к участку, запускать нехитрый процесс выпаривания.

Задача на сегодня скромнее некуда, получить хотя бы щепотку, хотя бы один-единственный кристаллик, и если он в этом иле есть, я стану по-настоящему счастливым человеком. Надеюсь, гнилоход постарался на славу и на дне его кухни меня дожидается готовая соль. Руки у меня самую малость подрагивали, и Основа тут ни при чем, обычное предвкушение, старатели меня бы поняли.

Мысли мои уже унеслись высоко в горы, туда, где Кейн видел серу. С углем разберемся, это даже не вопрос, железного дерева у нас навалом. И всё, больше ничего не требуется, вот тебе и порох. Вселенная, подозреваю, от такого предъявления сама переведет меня через ступень, с почетом и оркестром. Главное, никому пока не рассказывать, а то у деревни от одного слова «взрывчатка» появятся вопросы, а у старосты выпадут последние седые волосы, так что порадуюсь я молча.

А где порох, там и стволы, без них весь этот гром баловство. Значит, замаячило на горизонте литейное производство, это же пушки нужны, и явно не одна. Шел я, в общем, через вечернюю деревню чуть ли не в обнимку с ведром отборного дерьма и мечтал об артиллерии, и со стороны, надо думать, диагноз читался безошибочно.

На участок я вкатился все с теми же пушками в голове, Сурика у шалаша миновал не глядя, и он, понятное дело, увязался за мной.

— Рей! Ну так что⁈ — парень забежал сбоку и заглянул мне в лицо. — Что за новость? Ты предложить чего-то хотел!

— Да не помню уже, — отмахнулся я и примостился у кострища.

И ведь не соврал, из всей задумки в памяти осталось одно, что была она прекраснейшая.

Посидел, посмотрел на ведерко, на разложенные вокруг черепки да плошки. Так, всё необходимое вроде как имеется, обживаемся потихоньку.

Подгреб котелки поближе, туда же переехали горшочки и несколько плоских камней, а после недолгих раздумий я распалил костер. Занялся он бодро, только светит скупо, зато тени пляшут как полагается, и щуриться так до утра удовольствие сомнительное. Ладно, идем за подсветкой, живет она в трех шагах, под перевернутой посудиной.

Шлеп!

— Ага, как же, — пальцы я отдернул, но руку из-под горшка не убрал. — Сегодня и тебе придется чуть поработать.

Крайне бесцеремонно достал я обоих квартирантов, заодно и мокрый мох из-под них, а следом примотал всю компанию волосяночной петлей к кабелю, шип в оплетку. Хотя сбегать эта парочка даже не пробовала, питание идет, а прочий мир их не касается. Устроились спина к спине, скрестили передние лапки и светятся, что для нашего средневековья сродни чуду.

Поднял я их повыше, закрепил на крыше шалаша, и рабочее место теперь освещается очень даже неплохо. Не день, конечно, да и стоило бы расставить такие фонари по столбам с разных сторон, но и так хорошо, всяко лучше факела.

Ну а теперь о том, чего я жду от добытой жижи, а надежды у меня, чего греха таить, самые нескромные. Гнилоход в яме трудился без продыху, аммиаком над ней не пахло ни единого дня, значит, все летучее добро осталось внизу и никуда от нас не делось.

Выходит, нитраты сейчас лежат в ведерке, причем в концентрированном виде, если, конечно, я не выдумал себе половину этой цепочки. Есть ведь и расклад похуже, зверь мог забрать основную часть азота на слизь да на собственные нужды, и тогда на дне осталась ерунда, калий с фосфором. Смесь знатная, любой огород от такой с ума сойдет, только туда ей и дорога, а выстрела из нее не соберешь.

Сурик тем временем затих, с вопросами больше не приставал, занял чурбак поодаль и следил оттуда за каждым движением. Ну а я засел за работу, для начала мысленно, весь путь от ведерка до готовых кристаллов я знаю наизусть.

А вся эта наука стоит на одном свойстве, селитра в горячей воде расходится охотно и помногу, а в холодной ей места почти нет. Поваренная соль ведет себя иначе, ей что кипяток, что ледяная вода, разница невелика. Из этой мелочи и разворачивается весь порядок действий, разделение тут работает не ситом, а температурой, и кто понял это, тот понял все остальное.

Сырье для такого дела в моем прежнем мире называлось селитряной землей, и для этого дела подходила любая, в которую годами уходила моча со скотской подстилкой, полы старых конюшен и хлевов, грунт из-под птичьих насестов.

Кто берется за вопрос всерьез, тот складывает такую кучу нарочно, навоз пополам с соломой, поверх зола с известью, поливай, сам понимаешь чем, да перелопачивай, от дождя не забудь укрыть навесом, а года через полтора-два забирай свое. У нас всю эту праздничную программу отработал гнилоход, уложился не в годы, а в считанные дни, за что ему поклон до самой ямы.

Землю, понятно, в котел не сыплют, сперва ее промывают, и на серьезных объемах для этого собирают простенький фильтр. Бочка или колода, внизу дырка под пробку, на дно ложится решетка из прутьев с соломой, поверх стелется тряпка, и готово, вода пройдет, земля останется. Набивают бочку рыхло, а то утрамбуешь, и поток встанет намертво.

Заливают теплой водой доверху, ну и всё. Постоит такая бочка несколько часов, лучше ночь, а после вынимай пробку и цеди тонкой струйкой, там уже почти готовый раствор с селитрой и еще целой кучей того что нам ни к чему.

Дальше раствор надо обработать зольным щелоком, ведь в земле селитра сидит по большей части в известковом виде, а такая для пороха бесполезна, она тянет влагу из воздуха и вместо сухого порошка вечно расползается липкой мазью. Кальций в ней надо заменить на калий, а его в обычной древесной золе полно. Щелок я варил еще на первое мыло, водится он у меня и сейчас, так что здесь без забот.

Доливают его в теплый раствор понемногу и все время помешивают, а на дно валит густой светлый осадок, ложится хлопьями, это и есть пойманная известь.

Затем, собственно, выпаривание, раствор перебирается в самую широкую посуду, какая найдется, чем шире и мельче, тем быстрее пойдет. Огонь нужен ровный и средний, на сильном пригорят остатки органики, и селитра получится бурой. Соль, которая полезет в кипятке, вычерпывают и выбрасывают без сожалений. Досуха упаривать нельзя ни в коем случае, спечется цельный пирог из селитры пополам с грязью, и разделять его будет уже нечем.

Последний шаг приятнее всех, горячий раствор снимают с огня и оставляют в покое, внутрь опускают палочки или подвешивают нитку, на них кристаллам нарастать удобнее, да и собирать урожай проще. Место выбирают прохладное, и трогать посудину больше нельзя, остывать ей нужно медленно, тогда вырастут крупные ровные иглы, а на скорую руку выйдет мелкая грязная крупа. К утру по стенкам и на нитках встанут белые столбики, чистый иней, это селитра и есть. Соль для сравнения растет кубиками, не перепутаешь и спросонья.

Это всё по науке, когда сырья у тебя обозы, а у меня не земля, а готовый концентрат, и объемы скудные, на донышке ведерка. Так что бочки с фильтрами подождут, обойдусь тряпкой да мелкой посудой, на этом репетиция закончилась, пора работать руками.

Замочил, размешал и слил в самый широкий котелок. И на первом же шаге практика с теорией начали расходиться. Вода получилась темно-бурой, в цвет крепко заваренного чая, а к концу глядела из котелка сплошной чернотой. Шло по капле, подстилку я менял раз за разом, Сурик только успевал оборачиваться, подавал чистые тряпки да уносил полоскать забитые. Неприятность мелкая, чисто техническая, а настроение подпортила.

Дошло дело до щелока, и вот тут всё и случилось, я долил первую порцию, повел ложкой, и над котелком поплыл резкий злой запах, знакомый мне еще по прошлой жизни. Варево холодное, огня под ним нет, а глаза уже слезятся.

Щелочь мгновенно вышибает аммиак из аммонийных солей, вот и весь фокус, азот в ведерке имеется, целехонек, только сидит он не селитрой, а полуфабрикатом. И ведь смешно, яма моя не воняла ни единого дня, а завоняла у меня в руках, стоило потянуться за призом. Своей же рукой сварил себе нашатырь.

Надежда, впрочем, штука живучая, вдруг дозрела хотя бы часть, так что я проморгался и полез дальше по списку.

Следом пошла белесая муть и стала укладываться плотным илом, и на секунду мне померещилась победа. Только село оно не туда и оказалось не тем. Селитра-то на холоде в осадок не уходит, она висит в растворе до последнего и ждет упаривания, а здесь что-то не так…

Хотя не так пошло, пожалуй, вообще всё, начиная с этого этапа. Проба в кружке в конце концов показала, что осадок иссяк, я выждал, пока все уляжется, слил прозрачное и поставил выпаривать, и веселье пошло по-настоящему. Нашатырь попер валом, на весь участок, раствор вскипел тяжелой бурой пеной, шапка полезла через край, и снимал я ее без остановки, ложка так и мелькала.

По стенкам котелка принялась подгорать органика, потянуло жженым, и к моему костру в такой час не подошел бы, пожалуй, и сам гнилоход. Сурик перебрался на подветренную сторону, повязал тряпку на лицо и оттуда бегал за дровами, а я стоял в самой гуще этого аромата и мешал.

Посреди всей канители из кипятка посыпались белые крупитчатые кристаллики, и сердце дернулось по второму разу, а зря. На дно в горячем идет одна поваренная соль, ее в навозе и моче предостаточно. Собрал я эти крупинки черепком и убрал с глаз долой, соль из выгребной ямы товар специфический, к столу такое не подашь, но и выбрасывать рука не поднялась, пристроим куда-нибудь позже.

Уварил я раствор до крепкого, снял котелок и унес подальше от огня, внутрь легли палочки, за ними нитка с грузиком, которую Сурик раздобыл без единого слова. Осенняя ночь прохлады отсыпает щедро, оставалось глядеть и ждать. Игл не появилось, ни на нитке, ни по стенкам, раствор просто густел по мере остывания, тянулся за ложкой и ни на что больше не намекал. Вот тебе, Рей, и порох. А в мечтах Кейн уже несся на полпути к горам с лопатой наперевес и добывал мне серу. Ага, как же…

С досады я вернул котелок на огонь и выпарил остаток досуха, хотя бы посмотреть, с чем имею дело. На дне собралась темная почти черная липкая масса, не то смола, не то переваренная патока, в горячем виде тянется нитями, а остывая делается вязкой и упругой, к стенкам прикипает намертво.

Оставалась огневая проба, последнее слово всегда за ней, так что помазал я щепку, просушил ее над жаром и поднес уголек. Селитра на это отвечает вспышкой с шипением, огонек сам бежит по мазку от края до края. Мой образец пшикнул паром и обуглился, добавив на прощание вони, спорить с такой уликой не о чем.

Напоследок я поддал жару, не ради науки, а из чистой вредности, и остаток вздулся пузырями и почернел, а дыма выдал столько, что впору бить тревогу. Осело все это черной пористой коркой, форменным коксом, и с котелком она сроднилась, похоже, навсегда.

Сидел я после у прогоревшего костра и подводил итоги ночи. Не спал опять, когда полагается, Сурика загонял поручениями вконец, то одно принеси, то другое, и парень под утро сдался, уснул у шалаша, не выпустив из пальцев запасную тряпку. Волосяны сверху светят ровно, им до людских неудач дела нет.

Ну а мне в наследство от великой затеи остался обгаженный котелок, который теперь сидеть и чистить. И жить дальше без пороха…

— Сурик… — окликнул паренька и тот приоткрыл один глаз.

— А… Воздушная глина? Собирались же сегодня… То есть вчера, — он поднялся на локтях и заозирался по сторонам. — Переносится, да?

— Волосянов полей и иди домой. — обреченно вздохнул я. — Порох у нас официально не получился. А глиной займемся, да…

Черная корка в котелке прикипела намертво, я ее и ногтем пробовал, и щепкой поддевал, а ей хоть бы что, сидит как влитая, и сдается мне, ей там нравится. Можно было бы, конечно, пройтись по ней Разрушением, только в нынешнем моем настроении вместе с коркой уйдет и дно, а вторая такая посудина в хозяйстве не водится. А ведь в этот кокс я, между прочим, вложил душу, полночи его лично выпаривал, теперь вот любуюсь на плоды трудов.

Утро при этом выдалось ясное, до неприличия бодрое, солнышко играло на воде, деревня стучала и гремела на все лады, все при деле, всем весело. Один я сидел на берегу в обнимку с закопченным итогом ночных стараний и сопел так, что Тележка еще на рассвете перебралась на дальний край навеса и поглядывала оттуда с осуждением. Правильно, уходи, все уходите. Обиделся я на весь мир сразу, и на вселенную, которая ждала от меня чуда, отдельно, пусть сама теперь выкручивается.

Ну а что, я ведь порох хотел! Вроде бы всё продумал, старался, работал над этим, отодвинул все свои проекты, лишь бы поскорее увидеть вспышку белых кристалликов. Уже и представлял себе пушечный грохот с раскатом над лесом.

По идее пушки нам не особо нужны, но хорошо, если такие будут, ведь с ними можно пойти и добыть любого голема, какого только захочется. Расстрелять его издалека, достать сердце, пристроить к работе, и получит деревня вторую магистраль, а планов на Основу у меня накопилось уже года на три вперед. А то и на вагонетку такую дуру поставить можно, рельсы на стене есть, и будет у Порога своя самоходная артиллерия.

Да и на самом деле не вижу ничего такого страшного в обладании мощным оружием. Нас же никто не заставляет сразу идти и применять его, вот прямо сейчас. Пусть пушки стоят себе на стенах, несут службу, а при всяких приезжих можно иногда пристреливать их по мишеням, шутки ради.

Молва разойдется по королевству, и… нет, продавать такое ни к чему без крайней необходимости. Это была бы визитная карточка Порога, мол, давайте торговать чем угодно мирным, веревкой и мылом, понадобится, так и табуретами обеспечим, а вот остальное можно только посмотреть. Если не согласны с такими условиями, то можно будет не только посмотреть, но и испытать. На себе.

Вот и вся дипломатия, когда у тебя дубина больше, разговор идет совсем по-другому. Вон рыцари какие заносчивые были, поначалу требовали, чтобы их тут обслуживали. И их бы пришлось обслуживать, не будь у нас тут столько практиков. Но в итоге они поняли, что могут получить по тыкве, и всё, ходят шелковые, сюда не лезут и лишних вопросов не задают.

А я всё, ничего больше не буду, пойду вон отдохну пару дней, имею право. Или рыбку половлю, сяду рядышком с Гертом, закину поплавок, можно даже без крючка, улов меня все равно не интересует, и буду сидеть и смотреть на него в позе волосяна. Лапки скрестить, морду отвернуть, и пускай вся деревня видит, до чего довели приличного строителя. Герт, ясное дело, примется комментировать каждую минуту такой рыбалки, да и пусть, страдальцу любое внимание на пользу. А по особо тонким вопросам отдыха запишусь на консультацию к Нирту, вот уж кто в этом ремесле дошел до ступени, какая мне и не снилась.

Или вообще лягу и пролежу два дня, благо подушка у меня теплая и возражает редко. В любом случае работать меня теперь никто не заставит, ни уговорами, ни серебряками. Действительно, носился с этим гнилоходом столько времени, яму ему оборудовал, кормежку с доставкой наладил, а главную пользу для себя так и не получил.

И ведь работягу даже не упрекнешь, свое он отрабатывает на совесть, это я полез в его кухню со своими мерками. Удобрения, спору нет, выйдут прекрасными, добывать их можно в таких количествах, что часть даже на продажу пойдет, огородники всего королевства за такое передерутся. Мой же внутренний подрывник после этой ночи потух окончательно, сидит где-то в глубине души и даже фитиля не просит. Ну и всё, хватит, пора отдыхать, да…

— Рей, у меня тут чертежи готовы, — окликнул меня Корш, и я поднял взгляд от почерневшего котелка.

— М? — большего из человека в глубоком трауре выдавить не удалось.

— Да вот, говорю, всё досчитано и проверено, можно приступать к стройке, — он бережно приподнял обеими руками целую кипу исписанной и исчерченной бересты. — Ну что, ты идешь? Мужиков уже организовал, все необходимые материалы несут к месту установки.

Глаз у него при этом не дергался ни разу, из чего напрашивался вывод, что порядок в бересте наведен образцовый и придраться там не к чему. Обида требовала посидеть с важным недовольным лицом хотя бы для приличия, и… да кого я обманываю, хватило меня от силы на полторы секунды.

— Спрашиваешь еще! — я аж подпрыгнул на месте. — Конечно иду! Как такое пропустить?

Котелок отправился отмокать на мелководье, дочищу когда-нибудь потом, лет через пять, а я заспешил следом за Коршем. Двухдневный отдых отменился сам собой, вместе с рыбалкой, и совесть не проронила по этому поводу ни звука, ей ведь тоже интересно, что у нас вырастет из этих чертежей.

Корш потянул в сторону нужного нам берега, и я двинулся за ним, но через десяток шагов все-таки притормозил. Душа теперь рвется на стройку чего-то нового, и поделать с этим я ничего не могу, но взгляд по пути зацепился за знакомое лицо. К шалашу пришла мать Сурика, в цветастом платке и с аккуратным горшочком в руках, присела над сыном и легонько теребила его за плечо, а главный по формочкам бурчал в ответ что-то невнятное, отворачивался на другой бок и просыпаться отказывался наотрез.

— Ну щас, мам… — доносилось из вороха лапника. — Еще капельку…

Я подошел и почесал затылок, как-то неудобненько вышло.

— Это мы с ним до самого утра тут варили всякую гадость, — повинился я. — Будить уж не стал, больно уютно устроился.

— Холодно уже на земле-то спать, — покачала головой Вивия. — Хорошо хоть ветки догадался подложить…

— Ну, оно как-то само так вышло… — замялся я, и неудобно стало по-настоящему. Сурик-то совсем еще пацан, мал пока по ночам работать. Никто его, понятно, не заставлял, сам прибежал и сам до рассвета тряпки подавал, но помнить о времени полагалось мне, и отправить его домой в положенный час тоже.

— Я всё понимаю, заработались, — она подняла на меня глаза без единого упрека, от чего легче не стало. — Вы тут столько всего делаете, что я уже и в половине не разбираюсь. Но и ты пойми, Сурик же мальчишка совсем, он на тебя смотрит. Ты тоже пока не взрослый, молодой еще. Только ты практик, у вас все по-другому устроено, и сил в вас больше.

— Да уж, если я после такой ночи еле на ногах стою, то каково ему… — вздохнул я. — Всё, решено, буду его пинками домой отправлять, чтоб не задерживался. Он против будет, а я все равно заставлю, — заверил я ее.

— Ну, может, и не пинками, — смягчилась она. — Да я ведь и не требую ничего. Затеется что-то действительно важное, ему же только хуже будет, если пропустит. Знаешь, как он расстраивался, когда на нас напали, а его на стену не пустили? Ой, всю ночь по дому ходил взад-вперед, оружие себе выбирал. Мол, вот сейчас я всем покажу! — Вивия рассмеялась и тут же посерьезнела. — В общем, не забывай, что он за тобой всё повторяет. Отца-то у него нет, и ты ему как… не знаю, наверное, как старший брат.

— Обещаю, Вивия, — кивнул я. — Постараюсь его не перенапрягать.

— Перенапрягать, но в меру, — уточнила женщина.

На этом я уже собрался уходить, но вспомнил еще один момент.

— Вивия, а вы же козинаки пробовали? Ну, которые вам Сурик отнес. Сам есть не стал, только кусочек откусил и заявил, что угостит вас.

— Пробовала! Такой вкусноты давно не встречала, — оживилась она. — Только ведь и я все не съела. У нас теперь дома маленькая война из-за этого твоего козинака, пытаемся друг друга им накормить, так он и лежит надкусанный. — Она отсмеялась и вдруг встрепенулась. — Да, чуть опять не забыла! Сколько раз собиралась тебе подсказать, и без толку. Оно, конечно, тебе виднее… Ты меда поменьше клади. Он у тебя там и за сласть, и за клей разом, а столько его не надо. Прогрей его сперва и уварь чуток, пенку только снимай. Проверить просто, капни с ложки в холодную воду. Расплылась капля, рано еще, а собралась мягким шариком, готово. Такого меда и трети хватит, плитка сама себя держать станет.

— Так… — я всерьез пожалел, что не завел себе дощечку для записей. — А еще?

— А еще жмых сырым не сыпь, — она кивнула куда-то в сторону мыловарни. — Прокали его в печи, когда жар уже уходит, на широком черепке или в мелком горшке. Он и духом ореховым запахнет, и лишнюю влагу отдаст. Такой и храниться будет дольше, не заплесневеет. Соли щепотку не пожалей, мед на нее всегда слаще откликается. А была бы моя воля, я бы туда сушеной ягоды покрошила, бруснички той же, у меня с лета осталась. С кислинкой и не приторно, и повеселее.

Слушал я и мотал на ус, спорить тут не с чем, такие советы на пустом месте не рождаются, и вся моя кондитерская гордость скромно помалкивала. А следом мысль пошла дальше, и я пригляделся к собеседнице повнимательнее.

— А может, и вовсе не так сделаем, — прикинул я вслух. — Вы же себя уже лучше чувствуете? Вижу, что лучше.

— Вашими с Суриком стараниями, — ответила она, не переставая улыбаться. — Ну и Эдвин меня выхаживал, надо отдать ему должное.

— Кстати, ни разу не видел, чтобы он в вас навозом кинул, — задумался я. — Почему?

— Он дурака из себя корчит, но ты не думай, что Эдвин рехнулся. И заметь, цели он выбирает так, чтобы потом искренней обиды не было. Кидает в тех, в кого можно, а иногда и нужно.

— А Больд обидчивый разве? — вспомнил, что такая завидная цель ходит все время чистой.

— Не, ну Больда сюда не приписывай, — прыснула Вивия. — Там причина другая.

Мысленно я с ней согласился, ведь даже если Эдвин готов принять на себя ответный комок навоза размером с дом, рикошетом у нас освободится пара участков под новую застройку, а очередь на жилье и без того длинная.

— Так вот, Вивия, — вернулся я к главному. — Может, вы тогда сами козинаки приготовите, чтоб вкуснее было? Меда и жмыха берите на складе без счета, объясните просто, что я открыл вам доступ в свою комнату. Стражники задерживать не станут, еще и помогут. Ну и я в долгу не останусь, разумеется, сколько скажете, столько и заплачу.

— Ой, да какой заплачу, — махнула она рукой. — Конечно сделаю!

— Только если в склад спускаться будете, поосторожнее там, — спохватился я. — Комнату мою, насколько знаю, завалили чешуйками, а напротив входа стеллаж с осами. Они и дохлые бывают кусачими, вы к ним не подходите.

Про прочие тамошние радости я умолчал, но особо опасного вроде и нет больше, но все равно, мед со жмыхом, по-хорошему, должны вынести сами стражники. Ну или подсобит кто-то из мужиков, добровольцы сыщутся мигом, стоит слову «козинаки» разлететься по округе.

На том и распрощались, разве что Сурика я перед уходом перенес на Тележку, и весу в начальнике оказалось всего ничего, тут Вивия права по всем статьям. Паренек так и не открыл глаз, пробормотал строго, чтобы формочки без него не трогали, и сны досматривал уже на свином боку. Горшочек Вивия пристроила ему под локоть, встанет и позавтракает.

Свинка под новым грузом даже ухом не повела, и, по-моему, она немного симулирует. Ну или ее окончательно парализовало, все эти дни она выступает исключительно в роли мебели. Лежанка из нее, признаться, получилась мягкая и с подогревом, правда, подогрев приходится поддерживать за счет еды.

Благо зверюга всеядная, что ни кинь, сметено будет подчистую, и неважно, в каких количествах. Разок под раздачу угодила и миска, та ведь оказалась деревянной. Рект недавно гордился, что освоил производство посуды, и вот пожалуйста, продукция официально признана съедобной.

Вивия зашагала за припасами, будет стряпать нам батончики. Напоследок я успел объяснить, что их лучше прессовать, под гнетом они плотнее и не крошатся, но она лишь усмехнулась, мол, сама знаю, не переживай. Отдельно попросил первую удачную партию отнести Кейну, заслужил охотник, я ведь даже близко не представляю, как можно за одну ночь перепарить столько баранов. Словно и не один Кейн трудился, а сразу пять практиков, да еще и посменно.

Что еще стоит отметить, склад пополняется без малейшего моего участия. Вот огляделся я по сторонам, горы жмыха у мыловарни не увидел, а значит что? Значит, унесли ее в мои закрома, знают ведь, что у Рея голова дырявая, действия бегут впереди мыслей, а речь вообще запаздывает.

Но тут уж я действительно не виноват, путь так влияет, и и всё тут. Созидание рвется ввысь, разрушение иногда напоминает о том, что у нас как бы мост шатается, лучше снести. Ну и с этим всем приходится только мириться, причем не только мне, но и окружающим.

Им же проще самим отнести и забыть, чем потом глядеть, как Рей ходит кругами и разыскивает собственное добро. Та же история с инструментом, и порой доходит до абсурда. Оставил топорик, отвлекся на кладку или красивую природу, вернулся, а его уже и нет. Будто приставили ко мне носильщика, и тот днями таскается по пятам да собирает за мной все подряд. Надо будет проследить, вдруг это кто-то из ближайшего окружения…

А вдруг он и сейчас где-то рядом? Остановился, воткнул лопату в землю, и запустил свой самый подозрительный взгляд. Просканировал местность, вокруг все работают, занимаются своими делами… Подозреваемых нет. Лопаты тоже.

Ой, ну и ладно. Вон, у берега уже человек тридцать, работа идет полным ходом без всякого моего надзора. Пара повозок, у самой воды крутится бочка с бетоном, а посреди всего этого организованного хаоса стоит Корш с кипой чертежей, и над ним Хорг, голос стройки и главный исполнитель в одном лице. Нашлось дело и зрителям, Герт с удочкой устроился чуть ниже по течению и громко рассуждает, распугает ли колесо его рыбу или, наоборот, приучит к порядку, а Нирт по соседству дремлет до того основательно, что на комментарии не отвлекается.

— А чего без меня-то начали? — подбежал я к этим двоим.

Ответом меня не удостоили, работали, на удивление, почти молча. Корш как раз показывал Хоргу какие-то линии в чертеже, мол, вот здесь так, а вот здесь эдак, Хорг же сдержанно кивал и изредка стукал ногтем по местам, которые казались ему неточностями. Зрелище, я считаю, редчайшее, тихий Хорг попадается в природе реже гнилолета.

Посмотрел я на эту идиллию и вспомнил свои первые ошибки.

— Кстати! — окликнул я обоих. — Не забудьте, что крупный ролик надо насадить на вал до того, как станете примерять его на столб. Да и столбы вкапывайте поглубже, нагрузки здесь пойдут постоянные и серьезные.

Корш медленно обернулся, не глядя, но безошибочно вытащил из охапки нужную бересту с инструкцией по установке столбов и ткнул в нее пальцем.

— Так и делаем, Рей. Всё ровно так, как требуется. Я изучил старые столбы, и, к слову, для этого колеса их придется поднимать выше. А ямы на нужную глубину выкопали еще вчера и заложили камнем.

Вот и поговорили, и похоже, скоро мне тут останется одна обязанность, ходить рядом и одобрительно хмыкать.

В стройку лесопилки я бросился с головой, и голова возражать не стала. С чертежами ознакомился быстро и сразу понял, что Корш учел практически всё, в записях у него царит исключительный порядок, будто составлял их не живой человек, а какой-нибудь робот, размеры проставлены именно там, где нужны, кое-где пометки, а для особо непонятливых даже пояснения.

Постепенно все эти куски бересты водрузились на столбики и невесть кем принесенный стол, а людской конвейер тем временем только разгонялся, одни волокли брус, другие подносили готовые детали, Корш обмерял вал, а сам я перебрался на плот, помогать со сваей, которой предстоит держать колесо. Оно в этот раз крупнее прежнего раза в полтора, и свая ему нужна соответствующая, так что плот под ногами гулял, равновесие приходилось ловить каждую секунду, и забивка вышла делом не из легких.

Разумеется, работал я не только руками, постоянно заглядывал в чертеж, показывал работягам, как правильнее и быстрее, ну и конечно выверял горизонтали, выискивая перекосы, а их почти не нашлось. И неудивительно, большая часть деталей выполнена Ольдом, в его мастерской, а не вытесывалась наспех у воды, как в прошлый раз. Впрочем, для прототипа такое простительно, а вот теперь, когда появился какой-никакой опыт, старые огрехи непозволительны.

Дальше меня носило по всей площадке, у сваи проверил паз, куда ляжет вал, у берега прикинул, где встанут опоры, где подержал, где подсобил, а застрял я в итоге у одной из ям, принимать заливку. Мужики-то позавтракать успели еще до начала, а вот меня ближе к середине утра накрыло запахом вареного мяска с картошечкой и свежего хлеба, и устоять не вышло.

— Давайте без меня, отойду ненадолго, — предупредил я и передал в ближайшие свободные руки вибророг на проводке, которым как раз выгонял пузыри из бетона.

— Да-да, не спеши, покушай, — разрешил новоиспеченный владелец инструмента, и я со спокойной совестью отправился получать свою порцию.

Плюхнули мне погуще, я уселся в сторонке, откусил хлебушка и не заметил, как плошка опустела, просто черпал да жевал, а сам смотрел, с какой скоростью растет сложнейшая по местным меркам конструкция. Хотя какие тут местные мерки, лесопилка и так и так ни разу не рядовое сооружение. Ложка звякнула о дно, хлебушек еще оставался, и я рассудил, что мешать перевариванию не стоит, а значит, имею право прислониться к деревцу. Спина коснулась ствола, и тело обмякло без моего на то распоряжения.

По ощущениям я будто разок моргнул, а стройка за это мгновение преобразилась до неузнаваемости. Хлоп, и вал на месте, колесо его крутит, а на самом валу вращается здоровенный бетонный маховик.

— Куда⁈ — крикнул я мужикам, которые столпились вокруг маховика и что-то там с ним делали. — Его же отцентровать надо! Отлить мало, надо, чтобы оно не било, иначе нам все крепления размотает, и хорошо, если только на колесе и валу!

Я уже подскочил на ноги, но на плечо легла рука Хорга.

— Ты вот спал, и спи дальше, — пробасил он. — Всё сделали уже, отцентровали как следует. Вон, видишь, стесано с одного края? Сначала вхолостую покрутили, и где оно останавливалось, там снизу и стесывали, пока ровно не пошло. Сядь, посиди еще хоть, мы справляемся.

Он насильно усадил меня обратно к деревцу, а я все хлопал глазами и недоумевал. Еще бы, они ведь даже маховик заранее отлили, причем с круглым отверстием по центру, нагрузки на сам диск особой нет, и проворачивать его не должно. Оставался вопрос, как они взгромоздили всё это на столбы, а разгадка нехитрая, бетонный блин почти достает до земли, его просто подкатили, продели вал насквозь и лишь потом расклинили. Нет, обсуждать-то мы это обсуждали, только я был уверен, что сегодня у нас подгонка да изготовление деталей, а окончательный монтаж пойдет завтра.

Но судя по тому, что помимо вала легли и рельсы, и проступают очертания будущей станины, а на площадке объявились Ольд с Ректом, и даже Дагна стоит с берестой в руках, тычет пальцем, а Корш терпеливо объясняет… Чувствую, сегодня к вечеру появятся и первые доски. С этими мыслями я моргнул еще разок, и меня мигом перенесло к самому интересному.

Станина стоит, молотки с топорами наперебой стучат, вал пока остановили, вокруг него растут мостки, и это всё нормально. Зато на рельсы встали две новенькие вагонетки с крепежом, а Дагна уже подгоняет клещи, которые будут фиксировать бревно. Собрался я вставать и сообразил, что пока моргал, отключился по новой. Ну и ладно, Основа восстановилась полностью, тело налилось силами, и вот он, мастер, снова рвется в бой!

— Ну что? Не получается что-то? — громко осведомился я у стены из спин, обступившей раму. Больше всех старается Хорг, через такое препятствие и рентгеновские лучи не пробьются.

— Чего это сразу не получается? — обернулся кто-то. — Вот, смотрим.

Протолкался я внутрь оцепления, а там… Рама ездит вверх и вниз, на ней закреплены две пилы, Корш же, переодетый в чистое рабочее, лазает внизу, считает щелчки толкателя и черкает что-то на свежем листе.

— Да в смысле? Всё построили, что ли? — вздохнул я почти оскорбленно.

— Всё согласно чертежу, — пожал плечами Хорг. — Работает, вроде как.

— Поднастроить еще надо, я чуть ошибся в расчетах, — отозвался снизу Корш. — С такой скоростью подачи что-то плотнее сосны вряд ли пропилишь.

— Так пилит же, — отметил Хорг и указал на бревно, по которому тянулись сразу два параллельных пропила.

И действительно, рама снует, шатун гоняет ее по направляющим, кое-где поскрипывает и просит смазки, вагонетки везут бревно вперед мелкими шажками, и рез на глазах делается глубже. Наклон полотен можно будет подправить, да и насчет толкателя Корш прав, подает тот рьяно, такую прыть сосна еще простит, а что потверже, уже нет. Но в целом-то работает, и это главное. Точнее, работало.

Пилы ушли в дерево на полметра, и тут от станины пополз запашок дыма, а следом поднялся нездоровый визг. Народ поначалу перепугался, потом и вовсе расстроился, звук лез все выше, пока колесо не встало совсем, а полотна остались торчать в толще бревна.

— Ой, всё, — один из работяг обиженно, но аккуратно уложил топор на землю и побрел прочь.

— Это… Может, речки не хватило? Течение медленное? Или колесо мелкое? — посыпались вопросы с разных сторон.

— Или полотно тупое! — не согласился второй, но тут же получил подзатыльник от Дагны.

— Смазки мало, вот чего! — третий стукнул кулаком в ладонь. — Больше надо, точно вам говорю!

Хорг молча чесал лысину, Корш уткнулся в свои записи и зашелестел берестой, ну а я чего, зря просыпался, что ли? Подобрал с земли обрезок покрепче, обстругал ножом до клина и в пару ударов вбил его в распил позади полотен. Вода тут же подхватила колесо, рама возобновила свой ход, и мужики перевели дух.

— Это мы в чертеж внести забыли, — усмехнулся я. — Надо будет выковать из стали клин, чтобы встал за полотном и раздвигал доски, иначе так и будет клинить.

Из бани Кейна разморенный отряд выбирался уже глубокой ночью, и расходиться никто не спешил, после хорошего пара грех не постоять на холодке. Баранов до этого вечера егерям парить не доводилось ни разу, хотя жизнь у них длинная и всякого в ней хватало, а новый опыт отряд любит и ценит. Пирожок объяснил, что к чему, показал, как класть веник, чтобы чешуя сходила легче, и дело пошло, под конец подопечные сделались лысыми и до неприличия довольными.

Расчет вышел взаимовыгодный, четверка машет вениками, хозяин выставляет угощение. Мед у бывшего сослуживца водится особый, сладости к нему прилагаются, и налегали егеря от души, даже Котел высказался в том смысле, что снабжение у Пирожка поставлено образцово. Основы же в угощениях оказалось столько, что тянуть ее не приходится, сама просится внутрь, и напитались гости по самое горлышко.

Перед выходом, еще затемно, их встретил у склада староста и выдал собранный в дорогу мешок, обещание, стоит признать, сдержал до последнего пункта. Сушеное мясо оказалось хорошо просоленным и вкусным, что для походных припасов почти подозрительно, Котел отщипнул на пробу и уважительно кивнул. Веревок положили несколько мотков, рассмотреть их толком пока не успели, следом шла всякая мелочь, а на самом дне обнаружился брусочек мыла. Забота душевная, спору нет, только где в лесу мыться, Ярг представляет слабо.

На выход шли в полном сборе, и по дороге Ярг скомандовал правило. Кого приметит хоть одна живая душа, не считая Гундара, тот до конца похода дурак. Возражений не нашлось, отряд рассыпался кто куда, и на улице сразу стало тихо. Впрочем, и до этого было не сказать, чтобы сильно шумно, просто теперь тихо по-егерски.

К стене пробирались рывками, от тени к тени, и, разумеется, не к воротам, уговор у егерей железный, ворота для слабаков. Первым наверх ушел Ромашка, мелькнул на гребне и пропал, вторым перелетел Сорока и без задержки скользнул вниз. Котел сработал, пожалуй, шумнее всех прочих, но и он не попал никому на глаза, часовой встрепенулся на звук, пошарил глазами и ничего в предрассветной серости не высмотрел.

У Ярга со скрытностью тем более никаких проблем, стену он взял играючи, рельсы поверху не скрипнули, вниз не осыпалось ни песчинки, и заметить его не смог бы никто. Приземлился без единого шороха, прямо рядом с Кейном, который вел на поводке лысого барана к загону.

— О, еще тут? — удивился Кейн, причем вслух и не таясь, деревенская жизнь человека заметно расслабила.

Баран покосился на гостя и фыркнул, мнение о ночных визитерах у него сложилось, похоже, еще в бане.

Остальные стояли поодаль и довольно улыбались. Сначала каждый прижал кулак к груди, так обозначают командира, а потом дружно покрутили пальцем у виска. Второго жеста в уставе нет, но понятен он любому без перевода.

— Да, как раз выдвигаемся, — вздохнул Ярг и вернулся к группе. — И вообще, не считается. Кейн не деревенский, Кейн из егерей.

— Какой же он из егерей, — подметил Сорока. — Баран на поводке, баня во дворе, мед на столе. Пирожок теперь как раз из деревенских.

Крыть было нечем, так что зашагали выполнять задание.

Путь лежал на север, военный лагерь разлегся ровно между деревней и лесом, и обходить его не стали, срезали прямиком через середину, часовые все равно спят. Над палатками стоял слаженный храп, армейцы и во сне держали строй.

— Усложняем задачу? — предложил Ромашка.

— Отставить, — буркнул Ярг. — И так уже сложно.

Сделал несколько шагов, прикинул и сдался.

— Ладно, действительно усложняем. Устройте армейцам доброе утро. Кого заметят в процессе, тот дурак вместе со мной. А заметят всех, тогда никто не дурак, и я в том числе.

Задачу подхватили с воодушевлением и рассредоточились без лишних напоминаний.

Сам Ярг, как старший, направился к командирскому шатру. Обошел вокруг, по-хозяйски ослабил колышки, только с одной стороны и не до конца. При первом же порыве ветра шатер завалится на бок и непременно накроет собой спящее начальство. Выйдет весело и не смертельно, разве что немножко обидно, и ничего страшного Ярг в этой затее не видит.

Ромашка, судя по мельканию, наглухо зашивал разведчикам полог, а те дрыхли без задних ног и процессу не мешали.

Сорока бегал туда-обратно, и Ярг не сразу понял, что тот меняет местами оружейные стойки дежурных отрядов. Теперь лучники, если их поднимут по тревоге, похватаются за копья, а копейщики побегут строиться с луками, и утро обещало служивым немало открытий.

Котел, кто бы сомневался, стоял у армейского котла и потихоньку из него прихлебывал. Лицо его поначалу кривилось, из егерских запасов в варево летела то соль, то щепотка трав, и с каждой новой пробой морщин на нем становилось меньше.

— Ну ладно, — наконец махнул он рукой. — Это хотя бы жрать теперь можно. А то, что тут было раньше, совсем мрак.

Нашкодили все, попался же за целое утро один Ярг, так что дураком он остался официально и в одиночестве. А раз в лесу у отряда всякий разговор под запретом, обращаться к командиру отныне положено единственным разрешенным способом, кручением пальца у виска.

Из лагеря выскользнули без прощаний, а через несколько часов Сорока вскинул кулак, и отряд застыл на полушаге. Впереди, на прогалине, пасся лишайный буйвол, туша в полтора человеческих роста и рога в руку толщиной. Горб и бока у него заросли серо-зелеными наростами, за них зверя и прозвали. Монстр серьезный, разогнавшись, он и частокол проламывает, но до деревни отсюда полдня хорошего бега, населенным пунктам этот красавец не грозит, а значит, и устранять его не обязательно.

Гостей буйвол проглядел, а вот Котел потянулся по привычке за тесаком, стейки из лишайного у него получаются отменные. Сорока его осадил и жестами объяснил ход мысли, запасы есть, а зверюга вполне может оказаться деревенской. Ярг мысленно согласился, после старостиного напутствия он уже ничему не удивляется, в здешнем лесу еще поди разберись, кто монстр, а кто местный житель при исполнении. Может, у скотины сегодня выходной, отпустили нагулять жирок, а по будням она траншеи рогами копает.

Буйвола обогнули по дуге и прибавили ходу, впрочем, неспешной их рысь не была от самой стены. Пирожок когда-то был среди них самым резвым, но и без него мерило прежнее, егерь обязан перемещаться по лесу быстрее любого зверя. Стволы сливались в сплошную полосу, подлесок стелился под ноги, и вряд ли даже стремительный олень удержался бы в такой гонке рядом, у того таланты от рождения, а у егерей десятилетия тренировок.

К вечеру, когда земли, исхоженные даже окрестными охотниками, остались далеко позади, решили устроить короткий привал перед ночным перегоном. Бежать они собираются, пока не достигнут цели, но иногда надо и останавливаться, перекусывать на бегу неудобно, еду выдувает изо рта ветром.

Мешок распаковали, Котел деловито достал мясо, откусил и опешил.

— Мы же вроде пробовали его, — отозвался Сорока. — Или что, стухло? Вроде свежее давали.

— Да нет. Это громовой лось, — выдавил Котел.

— В смысле?

— В прямом. Из обычных запасов. — Котел повертел кусок в руках и понюхал для верности, но мнения не изменил, — Нам сложили мясо громового лося вместо простой солонины.

Ярг забрал кусок, надкусил и одобрительно хмыкнул, вот уж не соврал староста, как для своих собирал. Хмыкнул именно одобрительно, и только, дурак он уже с самого утра, дальше падать некуда. Мешок тем временем переставили к ногам Котла, и тот не возразил, после такого лица не отвертишься.

Прочее содержимое разбирали всем отрядом, и каждая новая находка тянула на отдельный рассказ. Ромашка размотал веревку, пропустил ее через ладонь и не удержался.

— Да она Основу проводит! Как живая! — он пустил по мотку слабый импульс, и тот послушно добежал до самого конца.

Староста еще при сборах обронил, мол, сначала проверь, потом отказывайся, и оговорка встала на место. Мешок перекочевал обратно к Ромашке, не задержавшись у Котла и на четверть часа, такими темпами он еще до цели перезнакомится со всеми плечами отряда. Нетронутым осталось одно мыло, его разворачивать не стали, запах сбивать нельзя.

Перекусили быстро, темнело, курс наметили всё так же на север и побежали дальше. Килохорги, забавное словечко, проносились шустро, и если держать такой темп, то за день можно пробежать хоть сотню. Примечательно другое, по дороге то и дело попадались звери, и все шли на юг.

Егеря их не занимали ничуть, то заяц прошмыгнет мимо, то косуля протрусит, лесной народ перебирался в теплые края, хотя зима его обычно не пугает. И птицы почти не пели, изредка долетит что-то издалека, и снова глухо. Лес становился тише с каждым килохоргом.

К утру добрались до брошенного стойбища Жил. Места здесь считаются глубоким лесом, людям сюда путь заказан, но егеря себя людьми давно не числят. А Ярг и вовсе не человек, он дурак, с него спрос отдельный.

Племя тут стояло немаленькое, несколько десятков, а это по любым меркам крупно. Снимались Жилы не впопыхах, это видно, а вот что цепляло, так это чистота. После таких стоянок всегда остается мусор, и в первую очередь кости. Избавляться от них никто в лесу не трудится, смысла в этом никакого, но здесь не нашлось ни одной, все раздавлено и раскрошено чуть ли не в пыль. Ярг и раньше видел, как живут племена, видел и следы их стычек, чистоплотностью там даже не пахло. Стало быть, причина вычистить всё до крошки у Жил имелась, но какая, Ярг пока не понимал.

Задача, впрочем, была другая, так что Ярг отдал жестом приказ выдвигаться, отряд вытянулся в беговой порядок и помчался. Странности на этом не закончились, спустя еще пару десятков килохоргов деревья тронуло инеем. Оно и объяснимо, осень, дорога забирает в гору, к вечеру начнутся предгорья, а там снег иногда лежит и летом. Правда, так далеко Ярг не заходил, впереди начинается неизведанное, и опасно там даже егерям их уровня. Но холода в этих краях приходят позже, а до места, о котором говорил лорд, оставалась по прикидкам еще пара часов пути.

На очередном взгорке Ярг дал знак остановиться и лишь тогда расслышал, что у Котла началась одышка, дыхание тот сбил еще на подъеме. Встали, однако, не из-за нее. Подошел к ближайшему дереву, ощупал ствол с северной стороны, на пальцах остался легкий иней, а с юга кора чистая. И прохладно вокруг, этого не отнять, для осени даже чересчур.

Ромашка пригнулся и указал на землю, общее внимание разом переключилось на отпечаток в стылой грязи. Профессионалы зацепились мгновенно, разошлись по кругу, и картина сложилась быстро. Волк-одиночка, без стаи, прихрамывает на одну ногу, прошел недавно.

По крайней мере, так Ярг доложил бы про любой другой след, останься в нем хоть проблеск Основы. А тут пусто, ни отголоска, хотя настолько тонко подчистить за собой не сумел бы даже он сам. Либо это запредельный уровень контроля, либо к земле прикладывались никакой не волчьей лапой, а какой-нибудь палкой.

Бег пока отложили, сперва надо разобраться, что это за волк такой, и четверка двинулась по следу. Долго идти не пришлось, Ярг сжал кулак над головой, егеря распластались во мху, и зрелище им открылось крайне занимательное. Волк довольно коряво гнал вперед измотанную косулю, у которой не осталось сил убегать. Вскоре та повалилась, хищник напрыгнул сверху, сомкнул челюсти на глотке и замер.

Просто задушил, и тут бы удивиться, да только этот поход подобным уже перекормил. Есть добычу волк не стал, дождался, пока та перестанет дышать, взял поудобнее и понес на север.

Короткий жест двумя пальцами, и началось преследование. Держались на приличном расстоянии, чтобы зверь не почуял подвоха, но из виду его не выпускали, зрение у всех острое, а выносливости хоть отбавляй. Разве что Котел дышал все тяжелее, и Ярг отмечал в себе нездоровую усталость, но списывал ее на возраст.

Волк маячил впереди, и командир собирал наблюдения в кучу. Движения у зверя действительно неправильные, дерганые, прихрамывает он не на одну ногу, а сразу на все четыре. На шкуре местами проступает седина, налипшие ледяные иголочки, вот только морозный волк выглядит совсем иначе, у него белый искрящийся мех, а этот серый, обычный, и размерами ничем не выдающийся.

Оборачиваться зверь при этом и не думал. Обычно живность слежку чует, нет-нет да оглянется, инстинкты срабатывают сами, а этому наплевать, идет за ним кто-то или нет. У него одна задача, донести косулю куда велено.

— Так он же не дышит, — обронил вдруг Сорока.

За всю совместную службу такого не бывало ни разу, в лесу он нем, зато в деревнях и городах его не заткнуть, а тут, выходит, прорвало. Ярг пригляделся, у него самого выдох парил, а над волчьей мордой воздух оставался чистым. Потянулись долгие часы погони, и волк не замедлился ни на шаг.

У ручья остановились попить, волк перед этим перешагнул воду и пошел себе дальше, ни глотка, ни передышки. А ведь дорога по-прежнему вела в гору и выматывала помаленьку, мешок на плечах Ромашки превратился в неподъемную ношу, зверя же подъем не заботил нисколько.

Ярг и сам на одной из осыпей прыгнул с валуна на валун и не долетел, чего с ним не случалось уже лет тридцать. Сделал вид, что так и задумано, и заодно окинул взглядом склон, командиру положено выбирать позицию, а не позориться. Творилось же вокруг что-то неладное, Основа отзывалась все неохотнее, тепло, которое текло по жилам с самого пробуждения Пути, ощутимо ослабло, и под кожу пробирался колючий холод.

Сорока вновь вскинул кулак, и Ярг спохватился, что отвлекся на собственные ощущения, благо сослуживцы оказались не такими растяпами. К тропе приближался еще один зверь, кабан с обмерзшей щетиной тащил в зубах обмякшего зайца, судя по всему, давно мертвого. Ковылял он такой же ломаной походкой, пар над пятаком не поднимался, и его это не смущало ни капли. Протопал в двадцати шагах и рылом в их сторону даже не повернул.

Морозный туман густел, дышалось все хуже. Приказ Ярг помнил дословно, в бой не ввязываться, в случае чего отходить, но нападать пока никто не собирался, и он решил продолжить преследование. И не зря. Вскоре таких попутчиков стало больше, из мглы один за другим выходили новые звери со своим грузом, и все они, словно муравьи в муравейник, сходились к ущелью, у входа в которое стоял…

— Человек? — не поверил Ромашка.

И правда, руки и ноги на месте, силуэт людской, а подробностей издалека не разглядеть. Сорока же вместо ответа ткнул дрожащей рукой в броню чужака, и Ярг, прищурившись, признал его правоту. Такие доспехи не куют уже несколько сотен лет, это мастерство давно потеряно, а похожий Ярг видел один-единственный раз, в городе, в качестве образца.

Незнакомец перекрывал собой горловину, за спиной у него клубилось непроглядное марево, и что там дальше, не разобрать, а соваться мимо такого стража егеря не рискнули. Так и сидели в укрытии, глядя, как зверье втягивается в проход, а в ушах все громче стучало сердце, и сдавливало грудь с каждым мгновением сильнее. Основа уходила, Ярг чувствовал это всем нутром, а без Основы егеря слепы, как те же Жилы. Слух не тот, силы не те. Без Основы они просто обычные мужики с тяжелой ношей.

Досмотреть не дали, сзади послышалось тихое шорканье. Обернувшись, Ярг увидел медведя, тот направлялся ровно к ним, и в зубах у него болталось бездыханное тело здоровенного секача. Вот только этот, в отличие от всех прочих, проходить мимо не стал, выпустил добычу под лапы и пристально посмотрел на незваных гостей. А краем глаза Ярг заметил, что человек у ущелья развернул голову и смотрит теперь прямо на них.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.