Благодарю вас за интерес к книге «Никто не должен знать»!

Этот роман представляет собой самостоятельное произведение в жанре тёмной романтики. В центре сюжета — одержимый сталкер-герой, девушка, которую он берёт в плен, и их стремительный — и весьма сомнительный с точки зрения морали — роман. Бёрнс не останавливается ни перед чем, чтобы сделать Анджелу своей, и в книге есть сцены, которые испытывают её пределы... и не только. Поэтому я сочла необходимым перечислить здесь все предупреждения о содержании, чтобы потенциальные читатели были осведомлены о том, с чем им предстоит столкнуться, и могли сами решить, готовы ли они к такому чтению.

«Никто не должен знать» включает в себя: сталкеринг, похищение, плен, сцены с сомнительным согласием / CNC*, злоупотребление служебным положением (поскольку герой — полицейский и использует это против неё), насилие, убийства (на страницах и за кадром... хотя все они совершаются ради защиты или мести за героиню), упоминания о пережитой героиней травме и сексуальном насилии в прошлом (события происходят за кадром, за несколько лет до начала книги), а также использование огнестрельного оружия (в том числе в одной из самых напряжённых/интимных сцен).

Книга написана от лица обоих главных героев, чтобы вы могли сравнить мысли Бёрнса с его поступками и сами решить, является ли он героем в ваших глазах; также предупреждаю: не все рассказчики здесь заслуживают доверия. Так или иначе, для Анджелы он — идеальный герой: у книги «Никому не нужно знать» счастливый финал, в котором герой и героиня остаются вместе.

С любовью,

Карин

Мейс

Всему виной эта чёртова маргаритка.

Не то чтобы мне было нужно что-то, на что можно списать мою одержимость. Нет. Я знаю, кто я такой, и принимаю тот факт, что рано или поздно всё равно положил бы глаз на моего ангела, с цветком или без. Что-то поставило её на моём пути — идеальную добычу для хищника. Маргаритка просто скрепила сделку.

Я плохой человек. Я делаю то, что хочу, беру то, что хочу, и весь чёртов мир позволяет мне это, потому что у меня есть значок.

И это идеальная маскировка. Как ни поливают копов дерьмом, есть причина, по которой так многие из нас оказываются отбросами. Что-то в этой работе притягивает определённый тип извращённых душ, и я ответил на этот зов, когда понял, что профессия даёт мне прикрытие для тьмы внутри.

Люди сначала видят форму. Потом оружие. Иногда наручники или значок. Редко кто обращает внимание на человека вместо символа, и именно так я люблю. Я тот, кто наблюдает. Смотрит.

Судит.

Анджела Хейверс считает меня хорошим парнем. Дружелюбным полицейским, который патрулирует улицу возле «Цветов у Луизы» — маленького цветочного магазинчика в центре моего участка. Можно подумать, что цветы не пользуются спросом в таком суровом районе. Можно, но ошибиться. Людям, похоже, нравится это пятнышко света посреди бетонных джунглей.

Я? Мне плевать на всё, кроме моей хорошенькой цветочницы.

Младше меня на семь лет, в ней есть какая-то невинность, которая делает её моложе. По крайней мере, пока не всмотришься в её прекрасные ореховые глаза и не увидишь, что в них затаилась тень. Она повидала дерьма, но это её не сломало. Она всё ещё мой ангел. Нежная и трепетная, и до того восхитительная, что у меня слюнки текут при одной мысли о том, чтобы попробовать её на вкус.

И добрая. Как полицейский, я привык к халяве. Бесплатное — неотъемлемая часть значка, тем более когда половина твоего участка кишит преступниками, а вторая половина — добропорядочными гражданами, которым нравится иллюзия, что мы здесь, чтобы их защищать.

Может, мои коллеги-полицейские действительно здесь для этого. Я? С того самого момента, как она застенчиво помахала мне несколько месяцев назад, протянув одну-единственную маргаритку, чтобы скрасить мой день, я заботился только об одной душе.

Моём ангеле.

Ей нужна защита. Её невинность ослепляет, не давая увидеть, насколько опасен Спрингфилд. Проскользнув в её многоквартирный дом, поднявшись на её этаж, я с удовлетворением отметил, что у неё хороший засов на двери. Но какой в этом смысл, если она не запирает окна? Любой со злыми намерениями мог бы пробраться по пожарной лестнице и проникнуть в святая святых её спальни.

Поэтому я провожу почти каждую ночь, глядя на то, как она спит. Находя покой в её сопящем храпе и ярость в её частых кошмарах. Если кто-то попытается снова причинить ей вред, я буду там.

Я остаюсь ненадолго. Пару часов, когда худшие из ничтожных преступников Спрингфилда творят свои тёмные дела, прежде чем нехотя вернуться в свою квартиру на другом конце города. У меня есть охотничий домик в Холмах, куда я уезжаю, когда городская жизнь превращает меня в зверя, но я давно там не был. Слишком далеко от моего ангела. Что бы я делал, если бы она нуждалась во мне, а я был бы в часе езды?

Нет. Я держусь поблизости, потому что, какой бы хорошей она ни была в глубине души, на таких женщин, как она, притягиваются неправильные мужчины.

Спросите меня, откуда я, блядь, это знаю.

Я получаю подтверждение в первую неделю октября. После примерно трёх месяцев того, как я приближаюсь к Анджеле настолько, насколько могу, не спугнув её, наконец выпадает шанс показать ей, что я не просто офицер Бернс, коп, который проезжает мимо её магазина каждый раз, когда я на дежурстве.

На этот раз я — её ангел-мститель.

Мейс

Большинство моих дежурств — дневные смены.

Однако есть один плюс в том, чтобы одержимо преследовать молодую двадцатипятилетнюю женщину, которая живёт одна и не заботится о собственной безопасности: легко выучить её распорядок.

Анджела никогда от него не отклоняется. Создание привычек, она ходит на работу, возвращается домой, заходит в магазин на углу... и всё.

У неё нет друзей, по крайней мере, местных. Её единственная семья живёт в четырёх штатах отсюда. Она переехала в Спрингфилд примерно за три недели до того, как начала работать в цветочном магазине. Я нашёл её почти сразу, и за это время рядом с ней не было ни одного другого мужчины.

Ни одного мужчины, кроме меня, то есть.

Она такая же одиночка, как и я, ещё один пункт, доказывающий, что она создана для меня. Меня тянет к ней, как мотылька к пламени, я подсел на вид её светло-каштановых волос, её соблазнительных изгибов и этих настороженных, сдержанных ореховых глаз. Я могу найти её где угодно, а её расписание, почти такое же привычное для меня, как моё собственное, позволяет мне знать, где она находится в любой момент.

На дежурстве я или нет, я остаюсь в форме всегда, когда у Анджелы вечерняя смена. В октябре на улице уже непроглядная тьма, когда цветочный магазин закрывается на ночь. Банк, куда она каждый вечер относит дневную выручку, находится в пяти кварталах. Я ни за что не рискнул бы, чтобы с ней что-то случилось за эти пять кварталов туда, а затем ещё за десять до её квартиры. Я там, всегда наблюдаю.

Никто меня не видит. Если что, они замечают патрульную машину. И всё.

Как полицейский, большинство людей бросают на меня взгляд, а затем быстро находят что-то другое, чтобы занять своё внимание. Потому что они виноваты? По моему опыту — да. Почти каждый сделал что-то, о чём не хочет, чтобы знал полицейский.

Даже мой драгоценный ангел не так невинен, как кажется...

Если честно, это заставляет меня хотеть её ещё сильнее.

Она не заслуживает того, чтобы её преследовали и выслеживали, по крайней мере, не кем-то, кроме меня. У меня на уме только её безопасность. Долговязый двадцатилетний пацан с нервно зажатым между пальцев ножом... он просто хочет конверт с выручкой, который Анджела спрятала в своей сумочке.

Мои фары отражаются от лезвия. Я уже пристально следил, когда парень сократил расстояние между ничего не подозревающей Анджелой и своей неловкой походкой. Когда его взгляд мечется по сторонам, я узнаю в нём местного наркомана. Его кличут Бриком, вероятно, потому что его башка такая же толстая, как кирпич.

Он думает, что сможет причинить вред моему ангелу. Он должен быть грёбаным идиотом, чтобы попытаться.

Я уже наполовину вылез из патрульной машины, когда он бросается на неё.

До самой смерти я не забуду ужас в её крике, когда Брик одной рукой хватается за ремешок сумки, висящей у неё на плече. Другой он бешено размахивает ножом.

Это была его ошибка. Он порезал моего ангела. Пусть это была крошечная царапина на шее, но когда она вскрикнула, поднеся руку к месту пореза, я уже выбирал место в лесу за моим домиком, чтобы его закопать. Затем я увидел кровь на её пальцах, когда она убрала руку, и это решило всё.

Она замирает. Я не удивлён. С её прошлым, нападение на улице ради пары сотен долларов не превратило бы её в бойца. О нет. Она лёгкая добыча.

Она моя.

Бедный Брик. Тупой мудак даже не знает, что он мертвец. Стоит там, полный идиот, пытаясь стащить сумку с её онемевшего плеча. Кровь стекает по её шее, освещённая лунным светом. У меня руки чешутся выхватить оружие прямо сейчас, только я никогда себе не прощу, если попаду в своего ангела.

Наручники на моём поясе позвякивают. Мои ботинки глухо стучат по земле, пока я бегу к нему. В тот же момент распахивается одна из дверей всё ещё открытого магазина. Я узнаю его. Дин Уиллоус — реально хороший парень, владелец магазинчика хобби рядом с банком. Ещё один местный владелец малого бизнеса, он не только понимает, что происходит ограбление, но и знает Анджелу.

И меня.

Блядь.

— Офицер Бернс? Анджела? Что случилось?

Поставлю деньги на то, что именно слово «офицер» привлекло внимание Брика.

Повернув голову, он бросает на меня один взгляд, швыряет нож на землю. Освободив руки, он отталкивает Анджелу от себя и срывается с места.

Без оружия. Чёрт. Как я могу применить смертоносную силу, когда свидетели видели, как он выбросил оружие?

Не знаю. Но, чёрт возьми, я не собираюсь позволять ему уйти.

Анджела пошатнулась. Ради собственного душевного спокойствия я трачу секунду, чтобы удержать её. Вдыхая её запах, как от цветов, чёрт возьми, она пахнет потрясающе, я прижимаю её к себе. Она в порядке. Немного напугана. Крови больше, чем мне хотелось бы... но она в порядке.

Брик — нет.

Дин подбегает к нам.

— Присмотри за ней, — рявкаю я, передавая Анджелу ему.

Я бы предпочёл не отдавать её. Будь у меня напарник или подкрепление сегодня вечером, я бы остался с ней. Поскольку сейчас я один, мне придётся преследовать потенциального грабителя.

И когда я буду вынужден просто повалить его на землю, прежде чем надеть наручники, я обещаю, что это только начало для него.

Он не уйдёт безнаказанным за то, что причинил вред моему ангелу. Не если от меня что-то зависит.

Я стал полицейским из-за всего, что это могло мне дать. Но поскольку я не настолько социопат, я верю в справедливость. И что с того, если она моя собственная? Насколько я понимаю, совершил преступление — отвечай. Ты должен заплатить за свои проступки, и если потребуется, я позабочусь об этом.

Он напугал её. Он напугал Анджелу.

Я этого не прощу.

Когда я надел на него наручники, я вызвал подкрепление по рации. Мне хотелось только одного — пнуть его к чёртовой матери и вернуться проверить, всё ли в порядке с Анджелой. Я оставил её с другим парнем, и это было мне поперёк горла, она дрожала, когда я передал её ему. К тому времени, как Мартинес и Пуллман подъехали на своей патрульной машине, помогая мне поднять эту мразь на ноги и затолкать на заднее сиденье, Кэссиди уже была с Анджелой и Уиллоусом, принимая их показания.

Кэссиди — хороший коп. Приличный. У неё мягкий подход к потерпевшим, так что она идеально подходит для разговора с моей хорошенькой цветочницей. Замужняя мать троих детей, я могу не беспокоиться, что Кэссиди будет клеить Анджелу, не то что Пуллман, который тоже женат, но попытается трахнуть всё, что движется. Я также знаю, что она заверит Анджелу: мы серьёзно относимся к попытке ограбления, особенно потому, что преступник так и не получил сумку с выручкой и выбросил нож, когда сбежал.

Это очевидное дело — или было бы очевидным, если бы она подала заявление.

Я не удивлён, когда она колеблется. Всё ещё дрожа, голос срывается, большие ореховые глаза широко раскрыты от страха... я точно знаю, почему она возводит стену между собой и полицией. Она хочет просто притвориться, что сегодняшнего вечера не было.

Я рад помочь.

Даже так я понимаю, что некоторые вещи должны делаться по правилам. Если бы я был один, мне было бы плевать, но я не хочу, чтобы это дошло до неё. Поэтому я позволяю Кэссиди отвезти Анджелу домой, а сам направляюсь в полицейский участок.

Я лучше других знаю, что оформление может занять часы... если только не предложить помочь коллеге.

Келли за стойкой. Похоже, удача на моей стороне. Новичок, он стремится угодить нам, ветеранам. Почему-то он на нас смотрит снизу вверх — особенно на меня, — и я одариваю его своей фирменной улыбкой, приближаясь.

Его глаза загораются.

— Эй, Мейс. Чего надо?

— У тебя в камере молодой парень. Кличут Бриком?

— Ага, погоди. Где-то здесь должны быть бумаги, — Келли роется на столе. В такое позднее время оформление — бардак. Дневные сменщики оставили бы свои рапорты для ночной смены, если бы не закончили, а ночная смена спихнула бы их новичку, если бы им не хотелось этим заниматься.

Иногда эта бюрократическая жесть реально бесит меня. В другие разы? Я рад, что половина работы — это сплошная грёбаная волокита.

Потому что тогда мне легко обойти все формальности.

— Оуэн "Брик" Матисон. Ага. Он у меня.

Я протягиваю руку. Келли даже не думает спрашивать, зачем мне папка. Он просто передаёт её.

В отличие от Брика, Келли — умный парень. Он далеко пойдёт в ПДС.

— Спасибо. Я займусь.

— О, Мейс. Ты просто супер.

Я такой, правда?

К завтрашнему дню он даже не вспомнит об этом деле. Это будет одно из тридцати, лежавших на его столе. Если что, он запомнит только то, как я предложил ему помочь. Зная Анджелу так хорошо, как я, она не станет ничего выяснять.

Это оставляет мне полную свободу для того, что я собираюсь сделать дальше.

Направившись в камеру предварительного заключения, я открываю решётку. Жестом указываю Брику, чтобы он поднимался с задницы.

Если бы он отказался двигаться, он мог бы спасти себя. В тюрьме не весело, но это было бы лучше того, что я задумал. Он просто показывает мне, что он всё ещё тупой ублюдок. Вскочив, с облегчением, смешанным с подозрением, он сразу же выскальзывает из камеры.

Прежде чем он успевает уйти далеко, я кладу руку ему на плечо.

— Пойдём со мной.

— Э... да. Конечно. Куда мы идём?

— На выход.

— Что? Правда?

— Ага. Мисс Хейверс не стала подавать заявление. Ты свободен.

Он моргает.

— Я не думал, что она станет. Я... я не хотел порезать её ножом. С ней всё в порядке?

Нет.

— Её проводили домой. Советую оставить её в покое. Разумеется, если ты приблизишься к потерпевшей, тебя повяжут быстрее, чем я гнался за твоей жалкой задницей.

Я знаю тьму. Я знаю насилие. Я знаю желание причинять боль и обладать. Чёрт возьми, каждый раз, когда я смотрюсь в зеркало, я вижу это, глядящее на меня в ответ. Так что когда глаза этой мрази сужаются, тень пробегает по его длинному лицу... я не уверен, кому он хочет отомстить больше: мне или моему ангелу.

Он взбешён. Я не куплюсь на это извиняющееся, нервное представление. Он взбешён, потому что его поймали. Его арестовали.

Ублюдок намеревался ранить её ножом, да?

И это окончательно всё решает. Он угроза для Анджелы. Может, не сегодня. Может, не завтра. Рано или поздно он пойдёт за ней, хотя бы потому, что может, и потому, что знает: я уже преследовал его однажды. Я сделаю это снова.

И в ту ночь, когда он выскользнет из своего логова, вопреки моему предупреждению, и понятия не будет, что я не на дежурстве — или что я взял его адрес из бумаг, которые забрал у Келли, и проследил за ним до дома, — я ему это докажу.

Анджела

Это мой первый день после возвращения на работу.

Нас в «Цветах у Луизы» только двое: я и, собственно, Луиза. До моего переезда в Спрингфилд прошлым летом она управляла магазином одна. Это было её детище. Семь дней в неделю она поливала цветы, обрезала их, общалась с поставщиками, выращивала кое-что сама, а затем продавала по таким низким ценам, что удивительно, как она вообще могла позволить себе оставаться открытой. Ей это удавалось только потому, что покойный муж оставил ей достаточно денег, чтобы управлять магазином как проектом для души.

Так я и получила эту работу. Цветы... они тоже моя страсть. На самом деле, быть ботаником всегда было моей работой мечты. Но жизнь вмешалась, и я думала, что у меня никогда больше не будет возможности работать с цветами.

Пока я случайно не наткнулась на магазин Луизы в своём новом районе. Моя квартира довольно паршивая, но даже в трущобах нужно платить за жильё. Я перебивалась с одной работы в розничной торговле на другую с тех пор, как бросила колледж, переезжая из города в город, когда чувствовала, что задыхаюсь от воспоминаний о том, что случилось в Фэрвью пять лет назад. Я могу освоить кассу где угодно, а хорошие навыки обслуживания клиентов многого стоят.

Я чертовски хорошо умею быть тем, кем кому-то нужно.

Луизе не требовался помощник. Однако, когда я спросила, не нанимает ли она, мы разговорились о цветах. Помощник ей был не нужен, но она была более чем рада подкинуть монетку молодой женщине, которая отчаянно нуждалась в работе и любила цветы.

Она была вне себя, когда узнала, что две недели назад какой-то местный отморозок попытался ограбить меня и забрать скудную вечернюю выручку магазина. Она настояла на том, чтобы дать мне две недели отпуска, с сохранением зарплаты, хотя я пыталась объяснить, что со мной всё в порядке. Я достаточно напугалась за свою жизнь. Мне не хотелось снова начинать оглядываться через плечо, тем более что я наконец почувствовала, что нашла место, где можно осесть надолго.

Мне, возможно, удалось бы это скрыть, если бы Луиза не увидела повязку на моей шее. Порез был неглубоким. Швы не требовались и всё такое. Обычной повязки было достаточно, но самого факта, что меня порезали, оказалось слишком для Луизы. Она топнула своей маленькой ножкой, велев мне немедленно идти домой.

Так я и сделала. И в промежутках между заполнением дневника и бесконечным просмотром сериалов на планшете я отсчитывала дни до того момента, когда она разрешит мне вернуться на работу. Она также изменила график, чтобы ни одной из нас не пришлось идти к банковской ячейке одной в темноте.

Я пыталась объяснить, что месяцами всё было нормально, пока не случилось это. А когда случилось? Один из местных полицейских оказался прямо там, спас ситуацию, прежде чем Брик успел забрать у меня выручку.

Дин тоже.

Я видела Дина раньше, мельком. Большинство из нас, кто работает в специализированных магазинчиках в центре Спрингфилда, по крайней мере, приятельствуют друг с другом. Луиза представила нас около месяца назад, когда Дин зашёл купить цветы для матери на день рождения. Он казался вполне приличным. Достаточно дружелюбным и хорошим сыном.

В ночь, когда меня чуть не ограбили, он появился как раз после того, как полицейский прогнал Брика. С тех пор мы обменялись номерами по его просьбе. Он писал мне каждый день, пока я была на вынужденном отпуске от Луизы, беспокоясь обо мне. Поэтому он точно знал, когда я возвращаюсь на работу, чтобы дать Луизе немного заслуженного отдыха.

Около полудня он пришёл навестить меня. Честно говоря, я этого ожидала. Он уже пару раз намекал на то, чтобы узнать друг друга получше. Ему казалось, что судьба столкнула нас в ту ночь. Я чуть не заметила, что это скорее Брик толкнул меня к полицейскому, который затем прижал меня к Дину, но... не знаю. Это было бы нечестно.

Он принёс печенье. Поставив тарелку между нами на прилавке, мы методично опустошали её. Как владелец магазина хобби, он может закрыться на полчаса, чтобы пофлиртовать со мной. За всё утро у меня не было ни одного покупателя, и, честно говоря, возможно, я больше выбита из колеи, чем думала, вернувшись на работу. Похоже, две недели отпуска принесли мне больше вреда, чем пользы. Мне всё кажется, что Брик прячется снаружи, но когда я присматриваюсь, его там нет.

Почти как призрак, который меня преследует.

Глупо, да? Это так, но иметь хоть какое-то общество помогает.

Печенье вкусное. Овсяное и шоколадное. Домашнее, хвастается он, и правильно делает. По вкусу — как магазинное.

Я почти уверена, что так и есть.

Я не уличаю его во лжи. Если что, это безобидная ложь во спасение. Кроме того, большинство людей не всегда говорят правду.

Я узнала это на горьком опыте.

Дин замечает, что я предпочитаю шоколадное. Ставлю ему плюсик, что с тех пор он сам жуёт овсяное. Он роняет несколько крошек на прилавок, рассказывая о... поездах? Скорее всего, о поездах. С Дином это верная ставка.

На моём лице выражение заинтересованности. На самом деле я размышляю, не пойти ли мне вечером в прачечную. Синоптики обещают дожди в конце недели. Если не сделать это сейчас, велика вероятность, что к тому времени у меня не останется чистой одежды.

Последнее, что мне нужно, тащить мешки с бельём двенадцать кварталов под проливным дождём...

Кто-то стучит в стекло. Быстрое «тук-тук-тук» костяшками пальцев.

Я вздрагиваю от звука. Дин замечает. Нахмурившись, он тянется за шоколадным печеньем.

— Смотри, он зашёл.

Я смотрю.

Взглянув поверх плеча Дина, я вижу форму за окном. На долю секунды моё сердце перестаёт биться... но затем я замечаю стальные голубые глаза и кривоватую ухмылку, которая делает его красивое лицо ещё привлекательнее. У него жёсткая челюсть с лёгкой щетиной, это превращает его из парнишки лет тридцати с небольшим во что-то, заставляющее моё сердце биться чаще совсем по другой причине.

Офицер Бернс.

Он местный патрульный, тот самый офицер, который спас меня от Брика.

Почти сразу после того, как я начала работать в цветочном магазине, я заметила его. В хорошую погоду он патрулирует пешком, внося успокаивающее присутствие в обветшалый район. Что-то в нём кричит о том, что он из тех парней, которым можно доверять. Из тех, кто защитит тебя.

Кто сделает всё, чтобы тебя защитить.

Хороший парень.

Я машу ему.

Он приподнимает свою полицейскую фуражку. Она прикрывает копну густых тёмных волос с лёгким завитком. Фуражка поднимается, высвобождая прядь, которая озорно падает ему на лицо. Его голубые глаза насмешливо поблёскивают, и он уходит.

Дин прочищает горло.

Я качаю головой.

— Прости. Ты говорил о...

Чёрт. Понятия не имею, о чём он говорил.

Если он и заметил, он достаточно тактичен, чтобы не упоминать, как я отвлеклась. Вместо этого он пододвигает тарелку с печеньем обратно ко мне. Осталось два, оба шоколадные.

— Я говорил, что печенье может заменить обед, но я бы с удовольствием пригласил тебя на ужин, Анджела. Если ты не против. Я знаю одно отличное итальянское место. Оно недалеко, и я могу за тобой заехать, чтобы тебе не пришлось идти пешком.

Погоди-ка...

— У тебя есть машина?

Он кивает.

Не у многих в Спрингфилде есть машина. Это такой тип города, где мы полагаемся на автобус или свои ноги. Мест для парковки мало, а бензин стоит слишком дорого.

Честно говоря, ужин тоже. Не могу вспомнить, когда в последний раз я позволяла себе поесть вне дома, не в какой-нибудь забегаловке с фастфудом.

Я думаю секунду. Когда я переехала в Спрингфилд, я не была уверена, готова ли снова встречаться с кем-то. Я думала, может быть, да. Когда это не сработало, я сосредоточилась на том, чтобы была крыша над головой. Это всё, что имело для меня значение.

Недавнее происшествие с Бриком стало для меня пробуждением. Я никому ничего не должна. Я могу продолжать откладывать всё на завтра или могу попробовать жить сегодня.

Я не знаю, хороший ли Дин парень. Он добрый, по крайней мере.

Может быть, именно это мне и нужно.

— Хорошо. Как на счет семи?

Анджела

Ужин был ничего.

Я не часто бываю в «Маме Марии». Всего два раза с тех пор, как живу в Спрингфилде, и один из них — сегодня вечером. Для меня это слишком дорого, и если бы Луиза не предложила пригласить меня на день рождения месяц назад, я бы никогда туда и не сунулась.

Мы платим поровну. Честно говоря, это ударит по моему кошельку, но я не хотела, чтобы Дин неправильно понял. После Картера я была сверхосторожна, чтобы ни один парень не читал лишнего в моих словах или поступках. Это уже аукнулось мне, и я никогда не хочу оказаться в такой ситуации снова.

Когда я решу сделать шаг, это будет очевидно. Когда я захочу, чтобы парень действовал, я тоже дам это понять.

Дин мне нравится. Я думаю, мы могли бы дружить. Если он готов отказаться от своего влечения ко мне, я не против проводить с ним больше времени. У нас есть кое-что общее: ни один из нас не местный в Спрингфилде, хотя он живёт здесь гораздо дольше меня, и если моя страсть — цветы, то я никогда не видела парня, настолько одержимого поездами. Это даже мило.

Он так же симпатичный. Признаю. С его лохматыми песочно-русыми волосами и мягкими зелёными глазами в нём есть что-то почти озорное. Он заставляет меня чувствовать себя в безопасности. После всего, через что я прошла, мне это нужно.

Хочу ли я пригласить его к себе и оттрахать до потери сознания?

Нет.

Извините.

Если я собираюсь нарушить свою многолетнюю половую засуху, то это будет с тем, кому я могу доверять, что он будет обращаться со мной правильно. Мне хватило случайного секса в позднем подростковом возрасте на всю жизнь. Всё, что я с этого получила, пару походов в клинику провериться, не подцепила ли я чего, и, позднее, небольшую репутацию среди однокурсников.

Я думала, что смогу начать заново в Фэрвью. Сосредоточившись на учёбе вместо свиданий, я продержалась три года, прежде чем даже опущенная голова не смогла защитить меня от похотливых парней, которые не принимают «нет» за ответ...

Дин принял. Когда он пригласил меня к себе на «кофе», разочарование промелькнуло на его лице, когда я отказалась, но он не настаивал. Вместо этого, пробормотав что-то о том, что ему рано открывать магазин завтра, он отвёз меня прямо домой.

В машине было неловко. Думаю, до него наконец дошло, что я согласилась на свидание только из благодарности за то, что он поддержал меня после всей истории с Бриком. Или что я видела в нём скорее потенциального друга, чем любовника. Разговаривать за ужином было куда легче, чем молчать в машине. Хорошо, что мой дом всего в нескольких минутах езды.

Я знаю, что мои предположения о том, что Дин хочет большего, чем я, верны, когда он высаживает меня. Хорошие парни — добрые парни — по крайней мере, задерживаются достаточно долго, чтобы убедиться, что их свидание благополучно зашло внутрь, верно? Особенно в таком городе, как Спрингфилд, где я сама недавнее доказательство того, что гулять по некоторым районам после наступления темноты — не самая блестящая идея.

Он не задерживается. Как только я вылезаю из его машины, он словно вспоминает, что у него была другая встреча. Быстро просигналив, он отъезжает от бордюра и исчезает в конце улицы.

Слегка ошарашенная, я смотрю ему вслед, пока он не поворачивает налево, скрываясь из виду. Затем, покачав головой, я поворачиваюсь к дому.

Когда я замечаю проблесковые маячки краем глаза, я вздрагиваю.

Признаюсь, попытка ограбления всё ещё слишком свежа в памяти. Более того, на днях я звонила, чтобы уточнить насчёт заявления, и человек, с которым я говорила, понятия не имел, о чём я. В базе вообще не было никакой записи об этом происшествии.

Что касается Брика, он местная достопримечательность на улицах. Поэтому я вообще знала, кто он, и почему была так шокирована, что он порезал меня ножом. Вскоре после моего переезда он отогнал каких-то парней, которые приставали ко мне. Я кинула ему пару долларов на сигареты. Мне казалось, у нас сложились какие-то отношения — пока не случилось вот это две недели назад.

Я знаю, что его арестовали. Офицер Бернс специально заехал ко мне домой через пару дней после попытки ограбления, чтобы сказать мне об этом лично. С той своей обаятельной кривоватой улыбкой он стоял на крыльце моего дома и клялся, что Брик заплатит за то, что напугал меня.

Когда он протянул руку, прикоснувшись к моей шее, небрежно проверяя заживающий порез... да. Мне следовало знать, что не стоит соглашаться на свидание с Дином. Не тогда, когда такой обаятельный, властный коп, как офицер Бернс, больше в моём вкусе.

Это безумие. До нашей встречи у меня была... скажем так, фобия по отношению к копам. Мягко говоря, я их ненавидела. Ненавидела за то, что они не помогли мне, когда я нуждалась в помощи. Ненавидела, как привилегированные люди могут уйти от убийства или попытки изнасилования, в то время как остальные из нас, бедные и бесправные, предоставлены сами себе.

Я знаю, что дело не только в полиции. Это во всей системе. Всё, начиная с правительства и ниже, устроено так, чтобы облапошивать обычных людей. Я давно это приняла. Единственное, за что я несу ответственность, это мои собственные поступки и то, что я записываю в свой дневник.

Я никогда не писала о милом коллекционере поездов, который сносит меня с ног. После сегодняшнего свидания не думаю, что буду.

Он оставил меня одну на крыльце. Проблесковые маячки так близко, что я щурюсь от яркости, и, скорее всего, на моём пороге снова неприятности. Прежде чем вмешиваться, мне нужно попасть внутрь.

У меня не выходит.

Визг тормозов. Слишком близко.

Я отказываюсь оборачиваться, потому что в Спрингфилде, если ты ничего не видел, тебя не втянут в неприятности. Так было и во многих других местах, где я жила. Когда-нибудь я надеюсь найти место, где смогу жить вдали от этих переполненных городов. Какое-то время мне казалось, что прятаться на виду у всех — лучшее, что я могу сделать для своих нервов. В последнее время я мечтаю об уютном местечке подальше от толп, опасностей и людей.

По привычке я хлопаю по заднему карману. Я редко ношу сумку, когда гуляю по улицам. После того, что случилось с Бриком, я полностью от них отказалась. Бумажник в одном кармане, телефон в другом — и всё.

Телефон у меня есть. Немного номеров в записной книжке, но знание того, что он у меня, придаёт уверенности.

Сзади открывается дверь, тут же захлопываясь. Тяжёлые шаги стучат по асфальту. Позвякивание наручников — верный признак того, что это полицейский.

Я спешу к своему подъезду. Делаю шага три, прежде чем кто-то кричит сзади:

— Стоять!

Хотя я знаю, что крик не мне, я любопытна. Я тут же оглядываюсь через плечо.

Я поражена тем, кто там.

— Офицер Бернс?

Я не узнала его голос. Каждый раз, когда мы говорили, он звучал так задумчиво. Доброжелательно. Дружелюбно. Резкая команда «Стоять!» была настолько не похожа на всё, что я когда-либо слышала от него, что даже без приказа я застыла бы на дорожке.

Темно. Ближайший фонарный столб с разбитым фонарём. Его лицо скрыто в тени. Остальная часть фигуры силуэтом выступает на фоне красно-синих огней его небрежно припаркованной патрульной машины.

Он марширует ко мне, рука на рукоятке оружия.

— Анджела Хейверс, вы арестованы.

Что?

Я стою к нему спиной. Это была моя ошибка. Я не обернулась. Он сказал «стой». Я остановилась. Как только я увидела его, надвигающегося на меня, я хотела понять, за кем он идёт. То есть, это же не могла быть я, верно?

Это я.

Одна из его рук сжимает моё плечо. Он резко заводит его за спину. Я издаю тихий вскрик — наполовину от неожиданности, наполовину от боли. Он немного нежнее, когда берётся за мою правую руку. И всё же, когда он притягивает меня к своей твёрдой груди, я чувствую удар всем телом.

Я не успеваю закричать. Что-то покалывает меня, и я отвлекаюсь на это. Я издаю вскрик, переходящий во вздох, когда холодный металл наручников офицера Бернса защёлкивается сначала на одном запястье, затем быстро на другом.

— Что вы делаете? — спрашиваю я, когда наконец нахожу голос. — Я... я думала, вы хороший.

— Я лучший, ангел, — говорит он мне. — Поэтому ты заставила меня это сделать.

Ангел?

Заставила сделать что?

Что-то... что-то не так. Голова как ватная. Перед глазами пляшут чёрные точки. Если зрение внезапно отказывает, может, и слух тоже.

— Анджела, — запинаюсь я. — Меня зовут Анджела.

Он знает это. Он назвал моё имя, когда сказал, что я арестована.

Только... за что?

Он крепко держит мои запястья. Из-за наручников я не могу пользоваться руками. Я упираюсь каблуками. Если он думает, что я пойду с лёгкостью, он ошибается.

Офицер Бернс издаёт цокающий звук, который звучит почти... забавно. Какого чёрта его это забавляет?

Что происходит?

— Не сопротивляйся, малышка. Я тебе понравлюсь намного больше, если не будешь сопротивляться.

Слова не имеют смысла. Но этот тон... я слышала этот уговаривающий тон раньше. Пять лет назад, в незнакомой спальне, другой мужчина думал, что может схватить меня и заставить делать всё, что ему захочется.

— Я ненавижу тебя, — шепчу я. В моём затуманенном сознании я не уверена, говорю ли я офицеру Бернсу или Картеру. Это не важно. Я даже не уверена, что произнесла это вслух.

Хотя я почти уверена, что он действительно говорит:

— Ты будешь любить меня, — прежде чем затолкать меня в полицейскую машину.

После этого дверь захлопывается, и всё погружается во тьму.

Анджела

Я наполовину в сознании, и уже чувствую, что что-то... что-то не так.

Голова кружится, сильное давление. Она словно набита ватой — кто-то запихнул целый комок мне между ушей. Во рту тоже. Так сухо, что ужасно хочется пить, и такое ощущение, будто кто-то тычет острой палкой в заднюю стенку горла — так щиплет и больно.

Глаза всё ещё закрыты, я цепляюсь за последние остатки сна и подношу руку, чтобы потереть горло. Только... рука тяжёлая. Мало того, когда я двигаю одной, двигается и другая, будто они соединены.

Соединены...

Наручники.

Глаза распахиваются в тот же миг, как я рывком сажусь. Было бы легче, если бы я могла пользоваться обеими руками, но не могу. Как я и думала, мои руки скованы вместе парой тяжёлых металлических наручников. Я падаю обратно, глядя в незнакомый потолок, пытаясь сообразить, какого чёрта происходит.

Ладно. Успокойся, Эндж. Думай... это трудно, в голове всё кружится, сердце колотится, но я пытаюсь.

Прошлой ночью... так. Последнее, что я помню, этот полицейский, бегущий за мной. Я была на свидании с Дином. Я только возвращалась домой после ужина, надеясь улизнуть без прощального поцелуя, и тут... меня арестовали?

Я была там, но это всё равно не имеет смысла. Коп защёлкнул на мне наручники, объявив, что я арестована. Мои руки завели за спину, металл наручников впился в запястья, пока он заставлял меня опустить голову, чтобы затолкать в полицейскую машину.

Он что-то сказал. Не помню что, только что он что-то сказал, и я почти уверена, что это не был ответ на вопрос, что я такого сделала, чтобы заслужить наручники.

Той ночью они были за спиной. Эту часть я помню отчётливо. Теперь? Они спереди, и когда я сажусь и слышу ещё один звон, я понимаю, что не только руки у меня скованы.

На лодыжке — кандалы, и цепь уходит за край кровати, на которой я лежу.

Какого...

При первом взгляде это почти похоже на тюремную камеру. Не то чтобы у меня был личный опыт, кроме того, что я видела по телевизору, но комната, в которой я нахожусь, тёмная, затхлая и прохладная. Есть одно окно высоко над головой на стене за спиной, оно закрыто толстыми металлическими прутьями. В центре комнаты — низкий деревянный столик, похожий на пародию на журнальный столик в доме какого-нибудь богача. На нём лежит толстая книга в тёмно-зелёной обложке.

Но чем больше я осматриваюсь, тем больше приходится признавать, что это не тюрьма. Я всё ещё понятия не имею, где я, хотя у стены напротив есть лестница, ведущая куда-то, это, плюс слабый свет, струящийся из зарешёченного окна, наводит на мысль, что я под землёй. Я вижу дверь, до которой не могу добраться из-за цепи на ноге, и холодильник примерно вдвое меньше моего, весело жужжащий в углу.

Это единственный звук, который я слышу. Ну, и ещё звук моего учащённого дыхания, когда я начинаю паниковать.

Подползши к краю узкой кровати, я скованными руками хватаю цепь. Одно дёрганье показывает, что она закреплена. Вероятно, привязана к каркасу кровати, потому что издаёт скрипучий, дергающийся звук, когда я дёргаю снова и снова.

Я в ловушке. Ужас поднимается внутри меня. Я быстро его подавляю. Он не поможет понять, как я оказалась в этой переделке. Мне нужна ясная голова.

Мне нужно думать.

Бросив цепь, я лезу в карманы. На мне всё те же джинсы и свитер, что были прошлой ночью, когда я ходила с Дином. Когда я оглядывалась, я не заметила нигде моей сумочки, но у меня привычка оставлять телефон в заднем кармане.

Это не просто. В наручниках у меня ограниченный доступ, а цепь не даёт даже встать с кровати. Моя единственная надежда — плюхнуться на бок и двигаться, как рыба на суше, пытаясь хлопнуть по одному карману, потом по другому, в поисках телефона.

Это было бы того стоило, если бы он был при мне, но его нет. Тот, кто запер меня здесь, не был настолько любезен, чтобы оставить мне способ позвать на помощь.

— Чёрт!

Блин. Это было слишком громко. И поскольку я, возможно, в большой беде, наверное, не стоит оповещать всех, что я проснулась. По крайней мере, пока я не пойму, что здесь происходит.

Слишком поздно. В течение нескольких секунд после моей вспышки я слышу, как скрипит дверь. Я сглатываю вздох, сердце колотится ещё громче, пока кто-то начинает спускаться по лестнице — в тот же миг я заставляю себя сесть.

Сначала я вижу начищенные ботинки, затем ноги в отглаженных чёрных брюках. Походка кричит мужчина, форма — полицейский. Логично, поскольку последнее, что я помню, арест, но когда он появляется внизу лестницы, у меня возникает чувство, что всё совсем не то, чем кажется.

Это только укрепляется, когда по его дьявольски красивому лицу расплывается хищная ухмылка.

— Ты хотела моего внимания, ангел. Что ж, теперь оно у тебя есть.

У меня отвисает челюсть. По логике, это также имеет смысл — он ответственен за это. Он был последним, кого я видела перед тем, как очнулась здесь, но он... он полицейский. Он должен быть хорошим парнем. И, конечно, мой прошлый опыт с полицией работает против него, но Бернс... он был хорошим парнем. Он спас меня от ограбления и заходил в цветочный магазин проверить, как у меня дела.

Но это логика. Инстинкт говорит мне другое, и я не знаю, кто из них прав.

— Офицер Бернс? Что... что происходит?

Он должен быть хорошим парнем, но если это так, почему моё впечатление о нём такое дьявольское? Оно только усиливается, когда его ухмылка становится шире, а затем он цокает языком, медленно качая головой. С лёгкой небрежной грацией он приближается, скрещивая руки на мускулистой груди, когда останавливается на полпути ко мне.

— Анджела, Анджела, Анджела... тебе следовало знать лучше.

Меня не удивляет, что он знает моё имя. С тех пор как он взял на себя патрулирование у «Цветов у Луизы», мы были достаточно дружны. Он был Бернсом, а я Анджелой, хотя иногда он дразнил и спрашивал, что делает такой ангел, как я, в таком опасном районе, как Спрингфилд. Это всегда казалось игрой слов с моим именем, и я никогда не задумывалась.

Теперь задумываюсь.

Я всё ещё не понимаю. Знать лучше? Знать лучше что?

— Я? Почему? Что я сделала?

Он арестовал меня. Я всё ещё не знаю за что, только что Дин только что уехал, как внезапно появился офицер Бернс. Если я действительно сделала что-то не так, разве меня не должны были доставить в участок? Потому что я почти уверена, что это не он...

И неожиданный ответ Бернса всё решает.

— Что ты сделала? Ты попыталась отдать себя другому мужчине. Тебе нельзя. Эта киска — моя.

Я моргаю.

Что?

Я делаю глубокий вдох. Не могу сдержаться. Как только до меня доходит, что это не случайность, что я каким-то образом прикована к кровати в холодной затхлой комнате, а офицер Бернс говорит о моём влагалище как о своей собственности, у меня остаётся только одна мысль: закричать.

Я едва успеваю издать начало душераздирающего вопля, как он уже рядом, нависая надо мной и сжимая мою челюсть в хватке, оставляющей синяки. Он сжимает, боли достаточно, чтобы задушить звук на середине крика. Я давлюсь, особенно когда он заставляет мои зубы сомкнуться.

Он сжимает недолго. Как только мой крик умирает, он отпускает хватку. У меня такое чувство, что он не хотел причинять мне боль, но он также не собирается стоять и позволять мне орать благим матом.

Тем более когда он наклоняет мой подбородок так, что я вынуждена встретить стальной взгляд его тёмно-синих глаз, пока он говорит:

— Не кричи снова. Если закричишь, мне придётся тебя заткнуть. Но это будет не тряпкой.

Отпустив моё лицо, он выпрямляется, затем опускает руку на промежность. На нём полицейская форма, но брюки недостаточно свободны, чтобы скрыть очевидный бугор, который он демонстрирует.

— У меня есть кое-что, что идеально поместится у тебя во рту, — добавляет он, не оставляя сомнений в том, что имеет в виду, — и когда ты закричишь снова, клянусь, нам обоим это понравится.

Я не так уверена насчёт последней части, но это не важно, правда? Его смысл предельно ясен: не кричать, иначе я буду давиться его членом.

Поняла. Как будто комментарий про «киску» не дал понять, что секс у него на уме. Он может оставить его там, как и свой член в штанах.

Мой рот всё ещё закрыт после того, как он заставил меня сомкнуть челюсть. Отказываясь разжимать губы — если только потому, что я вижу, как он воспримет это как разрешение делать всё, что ему заблагорассудится, — я плотно сжимаю их и резко киваю.

— Хорошая девочка.

Ладно. То, как он мурлычет этот похвальный комментарий... я не могу сдержать звук, вырывающийся из меня. Это не крик, а всхлип, который, кажется, эхом разносится по тихому подвалу.

Чёрт. Хотела бы я промолчать. На самом деле нет. Я хотела бы быть дерзкой и бросить ему вызов. В конце концов, это не случайность. Привести меня в эту затхлую комнату, приковать к кровати, угрожать трахом... у Бернса есть мотив, который я отчаянно пытаюсь игнорировать.

Потому что, глубоко внутри, я знаю, почему я здесь. Я знаю, чего он хочет от меня.

Нет. Чего он ожидает от меня. И есть довольно веская причина, почему он приковал меня к этой койке, спрятав так.

Моя...

Анджела

Я снова всхлипываю, и для полноты эффекта начинаю дрожать.

Он улыбается мне, смакуя мою реакцию. Почти как будто наслаждается моим страхом.

Как будто это заводит его, и, возможно, так и есть. Его указательный палец лениво поглаживает заметный бугор, явное напоминание о его предыдущей угрозе.

— Ты даже не представляешь, что этот звук делает со мной... узнаешь, но не сейчас. Давай сначала покончим с этим. Понимаешь, я действительно хочу, чтобы ты кричала. Особенно когда я буду трахать тебя... ох, ангел, я не могу дождаться, когда услышу, как ты кричишь моё имя. Я буду владеть твоими криками, так же как владею тобой, но если ты думаешь, что это спасёт тебя от меня...

Бернс тянется к пистолету на поясе, расстёгивая кобуру отработанным движением. Прежде чем я понимаю, что он делает, он выхватывает его, прицеливается и стреляет.

Это треск молнии, взрыв, слишком чёртовски близко ко мне. Пуля пролетает в нескольких футах и врезается в бетонную стену. Она взрывается облаком пыли.

Оглушённая звуком выстрела, я кричу, хотя не слышу себя. Инстинкт «бей или беги» включается, и всё, чего я хочу, убраться от него подальше. Я вскакиваю с койки, чуть не падая плашмя, когда слишком поздно вспоминаю, что моя нога всё ещё прикована цепью. К счастью, она достаточно длинная, чтобы я могла сделать несколько шагов от койки, удовлетворив своё желание бежать, не сделав ничего, кроме как споткнуться.

Бернс выглядит довольным собой, опуская пистолет.

— У меня есть соседи. Если они не услышали этого, они не услышат тебя. — Его глаза загораются. — Так что эти крики только мои. Но, пожалуйста, не стесняйся кричать, если хочешь. Чем раньше ты поймёшь, что я не бросаю слов на ветер, тем лучше. — Другой рукой он тянется к штанам. Его указательный палец расстёгивает верхнюю пуговицу. — Дай мне повод доказать, что я не бросаю слов на ветер. Я даю только обещания.

Я задыхаюсь.

— Вы... вы не можете этого делать!

— Я полицейский, ангел. Я могу делать всё, что, блядь, захочу. И теперь, когда ты здесь, со мной, это включает и тебя.

Опять секс.

— Почему вы постоянно называете меня так? «Ангел»? Меня зовут Анджела.

Это смешное отвлечение. Кому какое дело, как он меня называет? Это ничто по сравнению с тем, что он задумал для меня, но поскольку я даже не могу думать о том, что Бернс схватил меня, потому что хочет переспать, я сосредотачиваюсь на этом обращении.

И стараюсь снова не всхлипывать, когда он наконец отвечает мне.

— Потому что сначала ты спасла меня от тёмных мыслей. — По тому, как его взгляд скользит по мне, я могу догадаться, о чём эти мысли. — Но потом они стали только темнее. Я должен был взять тебя. Я должен был сделать тебя своей, и единственный способ сделать это — сделать тебя своей. Любовница... пленница... узница. Мне всё равно, кто ты, пока я могу назвать тебя своей. Ты принадлежишь мне, а это значит, что ты должна быть со мной — запертая или нет.

У меня подкашиваются ноги. Слышать, как он признаётся, что взял меня для собственного удовольствия, что он никогда меня не отпустит... я думаю, это сломало меня. Нет. Похищение — это сломало меня. Остальное просто догоняет.

Мне удаётся добраться до койки, прежде чем ноги перестают держать меня. Я падаю на край матраса, и Бернс воспринимает это как знак, что я принимаю всё, что он со мной сделал.

— Хорошо. Я хочу, чтобы тебе было комфортно. Эта книга, — он указывает на столик, — твоя. Если проголодаешься — холодильник тоже твой. Это твоя комната. — Бернс делает паузу, затем добавляет: — По крайней мере, пока не начнёшь умолять меня перейти в мою.

Мои эмоции разбросаны повсюду. Мне страшно, тревожно и я запутана — и это только те эмоции, которые я могу распознать. Мне трудно отключить влечение к дружелюбному полицейскому, которым я восхищалась последние несколько недель, и мне почти хочется искать по углам скрытые камеры, потому что это должна быть какая-то шутка, да? Это не может происходить со мной на самом деле...

Только... это происходит. Истина в его усмешке и в том, как легко он выстрелил в стену. Комната воняет порохом, пыль от бетона оседает возле холодильника. В ушах тоже звенит. Так что да. Не могу отрицать, что всё это реально.

Знаете, что нет? Его заблуждение, что всё, что ему нужно сделать, это запереть меня в подвале, и я упаду на койку, раздвину ноги и отдам ему всё, что его больной разум считает своим — включая моё добровольное согласие.

Я не храбрая. После того, что случилось в Фэрвью, я долго пряталась. Я никогда не возвращалась в УФ, и потребовалось много терапии, чтобы я вообще могла ходить по ночам одна. Все мои страхи вернулись, когда меня ограбили. На этот раз мне удалось пережить это легче, потому что я стала мастером самообмана.

Я могу лгать себе и верить каждому слову, слетающему с моих губ.

Но в Бернсе есть что-то такое. Я должна быть в ужасе. Я должна обмочиться от страха, умолять о свободе, предлагать ему что угодно, лишь бы он вернул меня в Спрингфилд, и мы забыли об этом. Списывая на приступ безумия, он мог бы вернуться к патрулированию, я могла бы вернуться к Луизе, и мы могли бы забыть, что это когда-либо случилось.

Я знаю, что этого не случится. Всё — от его собственнического обращения со мной до вызова в его позе, когда он стоит там, пистолет легко свисает из его хватки... он не отступит.

Я тоже.

Понятия не имею, откуда берутся нервы, но прежде чем я их теряю, я выпячиваю подбородок и рявкаю:

— Я никогда не захочу остаться с тобой!

На мгновение мои слова звучат почти так же громко, как выстрел, хотя он не реагирует. Наоборот. Он совершенно неподвижен, его выражение лица нечитаемо, пока он продолжает смотреть на меня.

От этого становится только хуже.

Сердце колотится, пульс стучит, я сразу жалею, что нагрубила ему. Он опасен. Нестабилен. Бросать ему вызов может оказаться смертным приговором, и я не знаю, что на меня нашло.

Или на него.

Бернс двигается. Быстрее, чем я могла бы ему приписать, он пересекает разделяющее нас пространство. Прежде чем я успеваю понять, он нависает надо мной. Мне некуда идти, когда его рука ложится мне на горло, как ошейник, заставляя запрокинуть голову и разомкнуть губы в неожиданном вздохе, когда он тянет меня на ноги.

Наклоняясь, он яростно целует меня, одновременно мягко сжимая шею. Это собственнический поцелуй, одновременно властный и вторгающийся. Он втягивает мой язык в свой рот, затем проникает в мой, гладит мой язык, сталкивает наши зубы. Я бессильна остановить его и даже не пытаюсь.

Когда он наконец заканчивает, он отстраняется, тёмно-синие глаза блестят. Его голос звучит хрипло, когда он говорит:

— Блядь, ангел, но твоя ложь на вкус восхитительна.

Я ошеломлена на мгновение, прежде чем осознание приходит. Он всё ещё держит меня с такой собственнической хваткой, что я даже не думаю. Я просто действую, толкая его в грудь.

Моя собственная грудь тяжело вздымается. Паническое дыхание снова наполняет лёгкие, вырываясь мелкими вздохами. Тот факт, что я чувствую вкус Бернса во рту, делает всё только хуже. При всех его угрозах я никогда не думала, что он просто поцелует меня, и моя единственная мысль — увеличить расстояние между нами.

К моему удивлению, он отступает от меня. Я обманываю себя, думая, что увидела вспышку беспокойства на его лице, когда я прижимаю скованные руки к груди.

Мне больно. Я морщусь. Только сейчас до меня доходит, что с того места, где я встала, исходит слабая боль. Ватное ощущение в голове — наркотики, бьюсь об заклад, или какой-то седативный препарат — вызвало разрыв. Я не понимала, что так сильно жжёт, пока его предплечье не ударило меня по груди, когда он сжал мою шею.

— Ты в порядке, ангел?

Смотря по обстоятельствам. Чем больше я сосредотачиваюсь на этом, тем сильнее чувство, будто меня обожгли.

Он настойчивый ублюдок.

— Что случилось? Что-то не так?

То, как он это говорит... он что-то сделал. Я не знаю что. Я могу догадаться, зачем, но Бернс... он что-то сделал.

— Что ты со мной сделал?

— Тебе придётся быть немного конкретнее, если хочешь, чтобы я ответил. Давай. Твои крики — мои, но и твоё любопытство тоже. Не бойся задавать вопросы. Я скажу тебе всё, что хочешь знать.

В этом и проблема. Считайте меня страусом, предпочитающим прятать голову в песок, но я не хочу знать. Я не хочу слышать его ответы или пытаться осмыслить это безумие. Я просто хочу заснуть, проснуться и оказаться в своей квартире.

Но этого не случится. Вместо этого я хлопаю себя по груди, взвизгивая, когда тупая боль превращается в жжение, которое я не могу игнорировать.

Подняв скованные руки, я тяну воротник и визжу.

— Ах. Ты только заметила мой маленький подарок тебе.

Маленький подарок. Маленький. Подарок.

Маленький подарок?

Это грёбаная татуировка. Я легла спать без неё, а теперь у меня есть татуировка на левой груди.

Я не могу прочитать, что написано. Кажется, там несколько букв, возможно, цифры, но с моего ракурса они вверх ногами. Плюс на них намазана какая-то блестящая мазь, покрытая прозрачной плёнкой, что затрудняет расшифровку.

Я не могу снять плёнку. Не снимая кофту, и уж точно не в наручниках. Вместо этого я натягиваю свитер вниз настолько, чтобы хоть немного увидеть.

У меня сжимается живот.

— «Бернс»? — читаю я. — Это... это твоё имя?

— И мой номер значка. На случай, если у тебя были сомнения, что ты моя. Не сомневайся. Я поставил на тебе свой знак. Первая женщина, которая заслужила его, — добавляет он, отвечая на вопрос, который я никогда бы не додумалась задать, — и единственная.

У меня так много вопросов. Самый главный — «почему», конечно, но я не думаю, что сейчас в правильном состоянии ума слышать ответ на него. Вместо этого я требую:

— Как?

Она достаточно высоко, чтобы я хотела притвориться, что он не видел мою грудь, пока меня клеймили его именем. Как будто я в это верю. Всё, что он сделал, чтобы усыпить меня, отчего я была такой сонной, когда проснулась... я проспала грёбаную татуировку. Через что ещё я могла проспать?

Пока мой мир рушится вокруг меня, Бернс снова ухмыляется.

Это та самая его обаятельная ухмылка, которую я видела бесчисленное количество раз, никогда не думая о ней ничего, кроме — чёрт, — она была такой естественно сексуальной. Такой обманчиво невинной, с оттенком вызова, таящимся в уголке его рта.

— Я сделал это сам, — говорит он. — Чтобы ты никогда не забывала, кому принадлежишь, посмотри на своё сердце. По крайней мере, на то, что к нему ближе. Я подумал, раз твоё имя уже выгравировано на моём, справедливо, что ты носишь моё на своём... или как можно ближе к этому. Но хотя ты первая женщина, которую я украсил, ты не единственная, на ком я оставил свой след.

Прежде чем я успеваю спросить, что он имеет в виду, он закатывает рукав. Его предплечья мускулистые и толстые, с одной татуировкой, набитой чуть ниже локтевого сгиба.

Это маргаритка. Круглый, здоровый полицейский с нежной маргариткой на коже.

Я люблю цветы. Я провела всю жизнь, увлекаясь ими, и когда я думала о том, чтобы сделать собственную татуировку, я никак не могла определиться, какой цветок я хотела бы носить на своей коже навсегда.

Но Бернс выбрал — и он выбрал маргаритку.

Одну из моих любимых.

Я не знаю, что сказать. Я уверена, он показывает мне татуировку не просто так, хотя я не могу перестать думать о том, что он сделал мне татуировку, пока я была без сознания. В отличие от его маргаритки, в буквах и цифрах на моей груди нет двусмысленности. Он пометил меня. Заклеймил меня.

Эта киска — моя...

Так что, очевидно, мой безумный похититель думает так же и об остальной части меня.

Мейс

Мне потребовалась вся сила воли, чтобы оставить Анджелу одну и вернуться в Спрингфилд на дежурство, особенно после того поцелуя.

Я планировал не торопиться. Знание того, что она у меня в руках, должно было меня удовлетворить. И я верил в это до того самого момента, как она попыталась сказать мне, что никогда не останется со мной.

Я знаю её. Я знаю её мысли. Я знаю её тайные желания. Я знаю, что заводит её по ночам, от чего эта киска становится влажной, и я дам ей всё, чего она хочет. Она может не понимать, что я делаю всё это ради неё сейчас, но поймёт. Мне просто нужно подождать.

Жаль, что терпение никогда не было моей сильной стороной.

Поэтому я взял её рот.

Мне нужно было проникнуть в неё, так или иначе, заклеймить так же эффективно, как я сделал это, когда поставил на ней своё имя и номер значка.

До Анджелы быть полицейским — вот и всё, чем я был. Это была моя личность, причина моего существования в серой рутине повседневной жизни. Это всё ещё большая часть того, кто я есть, хотя моя хорошенькая цветочница пробралась под броню, под форму, полностью завладев мной с того самого момента, как она сделала что-то такое простое и невинное — подарила мне свежую маргаритку.

Стоило ли мне показывать ей свою татуировку? Возможно, нет. Но я всё равно горжусь ею. И, ладно, я хотел, чтобы она спросила о ней.

Я хочу, чтобы она знала.

В участке мои коллеги-полицейские знают меня как патрульного с пистолетом — тату-пистолетом, то есть. Я научился этому в позднем подростковом возрасте. Что-то в том, чтобы извлекать красоту из боли, говорило молодому Мейсу, и мне нравилось смотреть, как кровь выступает на коже, пока я уходил с тем, что колол людей сотнями раз. Когда они взвизгивали, я ухмылялся. Знание того, что я владею частичкой каждого, кому я делал татуировки, тоже пьянило.

Я не делаю красивых рисунков. Это не мой стиль. Как линии, нанесённые на грудь моего ангела, я делаю имена, номера и довольно неплохой щит. Полицейские татуировки. Я даже не ставил их на своём теле — своём грёбаном храме, — пока не почувствовал необходимость носить с собой напоминание о моём ангеле.

Эта маргаритка значит для меня всё. Как только у меня будет кольцо на её пальце, а её задница окажется в моей постели, где ей и место, я планирую, чтобы она собственноручно вывела своё имя на моём сердце. Я хочу, чтобы это было её почерком, как я хочу, чтобы она стала свидетелем того, как боль и удовольствие идут рука об руку.

Но это не сегодня. Я должен ждать.

Ради моего ангела я подожду.

Я уже был более импульсивным, чем следовало. Когда я увидел, как она выходит из своей квартиры прошлой ночью, в свитере, подчёркивающем её грудь, и в джинсах, облегающих изгибы её задницы... это была одежда для свидания.

Когда машина подъехала к её дому, и я увидел Уиллоуса за рулём, я точно знал, кто этот человек, думавший, что сможет украсть у меня моего ангела.

Я был не на дежурстве, с нетерпением ожидая нескольких часов, которые мог провести с Анджелой, убедиться, что у неё всё хорошо.

Вместо этого это превратилось в слежку. Я последовал за ними в «Маму Марию», заняв столик неподалёку от того места, где они сидели.

Он взял баклажаны пармиджано. Мой ангел заказала равиоли.

Они делили вино.

Ублюдок хотел напоить её.

Это решило всё. Я ни за что на свете не стал бы стоять и смотреть, как другой мужчина имеет на неё виды.

Она никогда не знала, что я был там. В этом красота значка. Без него я не офицер Бернс. Я Мейс, но Анджела ещё не встречала его. Она знает только полицейского. Своего героя.

Я спас её сегодня вечером. Я не уверен, что она когда-нибудь увидит это так. Я имею в виду, я вернулся к себе, переоделся в форму, взял седативное, которое приготовил, потому что — чёрт — я знал, что этот день настанет. Я ждал, пока Уиллоус высадит её, затем устроил представление с арестом, чтобы, если кто-то смотрел, у них не возникло вопросов, когда Анджела исчезнет.

Наркотики подействовали быстро. Она отключилась к тому времени, как я усадил её на заднее сиденье. Она понятия не имела, что я быстро поднялся в её спальню или что я обшарил её в поисках телефона. Она была без сознания всю дорогу до Холмов и когда я принёс её в обустроенный подвал охотничьего домика, где планировал держать её, пока она не признает, что никогда не позволит ни одной душе встать между нами.

Особенно не другому парню.

Я плохой человек. Я делаю плохие вещи.

Но у меня всегда есть причина. Оправдание. Даже если только для себя, в моём безумии есть метод.

И со временем мой ангел поймёт это.

Теперь, когда она проснулась и осознала, что я не собираюсь отпускать её, я решаю показать ей, что я не тот монстр, которым она, очевидно, меня считает. Я отпираю кандалы на её лодыжке и сматываю цепь, приковывавшую её к койке. Я обязательно указываю на закрытую дверь, показывая ей базовый туалет и душевую кабину, которые были в обустроенном подвале. Когда я покупал охотничий домик, это заинтриговало меня, почти как будто я знал, что тьма внутри меня однажды приведёт к необходимости держать там моего ангела.

Для контроля я оставляю на ней наручники. Она всё ещё сможет пользоваться туалетом или взять перекус из холодильника, даже в них. Пока что она моя личная узница в секретной камере. Наручники — не самый тонкий способ вбить это послание, но я не планирую заставлять её носить их долго. Только пока она не заслужит немного больше свободы.

Я не настолько монстр, но я не буду отрицать, кто я есть.

Даже лучше: мне не нужно прятаться рядом с ней. Не от Анджелы Хейверс. К тому времени, как я полностью заявлю на неё права, мой ангел узнает каждый дюйм меня так же, как я её. Я получил преимущество, конечно, но она только что прошла ускоренный курс о том, кто такой Мейсон Бернс. Не просто офицер Бернс со своим значком, пистолетом и клятвой «защищать и служить», но Мейс как человек.

Её человек.

Взять её прошлой ночью было импульсивно. Я всё ещё в середине своего графика — пять через два, поэтому я должен быть на работе к четырём. Седативное, которое я ей дал, выветрилось к полудню, как я и предполагал. Поскольку мой домик в Холмах в часе езды от Спрингфилда, я хотел убедиться, что у меня будет возможность проверить её, прежде чем уеду. У меня ещё две смены, затем два полных дня, которые я могу провести с ней.

Часы тянутся. Всё, чего я хочу, вернуться к ней, но я не могу позволить никому заподозрить, что это я её похитил.

Прошлой ночью, после того как я устроил её и подготовил к татуировке, я замета́л следы. В том районе Спрингфилда, где живёт Анджела, полицейские — обычное дело; как и то, что кого-то арестовывают прямо на пороге. Если кто-то и видел, что произошло, они, наверное, развили временную слепоту, так что я не беспокоюсь об этом.

Придурок, который вился вокруг неё, был немного большей проблемой. Её начальница Луиза тоже. Хорошо, что я забрал её телефон. Пара сообщений — и всё улажено.

На всякий случай я делаю свой обход, паркую патрульную машину на главной улице, прогуливаюсь, как обычно. Я киваю работникам магазинов, отказываюсь от бесплатной выпечки от официантки из кафе, мимо которого прохожу каждый день, и машу Луизе, когда вижу пожилую женщину за прилавком в цветочном магазине.

Вот так. Обычный, нормальный день. Никто не знает, что весь мой мир изменился, и что никто из них больше никогда не увидит Анджелу.

Она моя. Что бы мне ни пришлось сделать, как бы я ни убеждал её... она моя, и чем скорее она это примет, тем лучше.

Я даже не останавливаюсь, чтобы переодеться, когда возвращаюсь в домик. Припарковав патрульную машину на грунтовой дороге рядом с ним, я вхожу внутрь и направляюсь прямо в подвал.

Темно. Уже за девять, солнце село пару часов назад. В подвале горит одна лампа, заливая пространство мягким жёлтым светом. Этого более чем достаточно, чтобы увидеть Анджелу, свернувшуюся на койке, подбородок уткнулся в грудь, словно она пытается спрятаться от моего ищущего взгляда.

Я даю ей мгновение, чтобы привыкнуть к моему присутствию. Слишком сильное давление только заставит меня держать её здесь дольше. Ни один из нас этого не хочет. Поэтому, пока она демонстративно игнорирует меня, я оглядываю комнату.

Мусорное ведро у холодильника опрокинуто на бок. Что-то подсказывает мне, что она встала и пнула его в приступе разочарования, оставив лежать там, где он упал. Толстая книга о цветах, которую я купил для неё, сдвинута с центра стола настолько, что я уверен — она хотя бы посмотрела на неё.

Очко в пользу Мейса.

Дверь в ванную закрыта. Поскольку в подвале не воняет мочой, значит, она пользовалась ею, а не назло испачкала койку, как я мог бы сделать на её месте. Хорошо. Она не счастлива, но адаптируется к роли моей пленницы лучше, чем я мог надеяться.

Одобрительно кивнув, я подхожу к ведру. Поднимаю его и ухмыляюсь, видя, что внутри ничего нет. Ни обёрток. Ни бутылки с водой.

Я проверяю холодильник. Он нетронут. Всё точно так же заполнено, как я оставил сегодня днём — это значит, что она выместила своё раздражение совсем по-другому.

Взглянув через плечо, я спрашиваю:

— Ты ела?

Она не отвечает.

Я проглатываю прилив гнева, поднимающийся внутри. Она может думать, что, отказываясь заботиться о себе, вредит только себе. Она ошибается. Я привёз Анджелу сюда. Я буду заботиться о ней.

Что бы ни случилось.

Достав из холодильника бутылку воды и шоколадный батончик. Не самый полезный выбор, но это её любимое, и ей, вероятно, нужен сахарный удар. Я срываю обёртку, бросаю её в мусорное ведро и направляюсь к Анджеле.

Она всё ещё прижимает щёку к койке, отказываясь встретиться со мной взглядом.

Да. Это меня не устроит.

— Сядь.

Она качает головой.

Я сжимаю зубы. Шоколад тает у меня в руке, и она не единственная, кому нужно поесть.

— Хорошо. Либо ты садишься сама, либо садишься ко мне на колени. Выбирай.

Я не оставляю ей пространства для недопонимания. Как будто она помнит, как я сказал ей, что не бросаю слов на ветер, только даю обещания, она не испытывает меня. Молча она начинает садиться.

Это сложно из-за наручников, которые всё ещё на ней. Сжалившись, я ставлю бутылку с водой на цементный пол, затем просовываю руку ей подмышку, чтобы помочь подняться до конца. Она хотя бы попыталась, и я награждаю её, сунув шоколадный батончик прямо перед её надутыми губами.

— Кусай.

Она кусает.

— Умница. — Я жду, пока она прожуёт и проглотит, затем говорю: — Ещё.

Я не останавливаюсь, пока она не съедает весь батончик. Затем откручиваю крышку с бутылки. Мне хочется слизать шоколад с её губ. Может быть, если бы она не выглядела такой затравленной, я бы так и сделал. Вместо этого я заставляю её пить. Я не даю ей остановиться, пока она не выпивает как минимум половину бутылки.

Я закручиваю крышку, бросаю бутылку на пол и сажусь рядом с ней на койку. Я вижу, что она хочет отодвинуться от меня, но не решается.

Ах. Она учится.

— Когда я дома, мы едим вместе. Но когда я на дежурстве, я ожидаю, что ты будешь кормить себя. Если тебе нужно что-то, чего у меня нет — скажи. Я позабочусь, чтобы у тебя это было. Но ты будешь есть. Я не позволю никому думать, что я не могу позаботиться о своём ангеле. Ты меня понимаешь?

Она медленно кивает.

Недостаточно хорошо.

— Я сказал, ты меня понимаешь?

— Я... да, но... пожалуйста, офицер Бернс. Вы должны понимать... это неправильно, да? Вы не можете просто держать меня здесь.

— Конечно, могу.

— Нет. Послушайте меня... пожалуйста. У меня есть работа. Вы знаете. «Цветы у Луизы»... я уже пропустила сегодня. Она будет обо мне беспокоиться, и я не могу позволить себе потерять работу.

Я ожидал, что она пойдёт этим путём. К счастью, я подготовился.

— У тебя больше нет этой работы. Ты уволилась.

Она отшатывается.

— Что?

— Ну, я уволился за тебя, но Луиза думает, что это ты отправила сообщение, так что да. Ты уволилась.

— Отправила... ты пользовался моим телефоном?

Это не всё, что я с ним сделал. Как гроссмейстер, изучающий шахматную доску и планирующий следующие ходы, я изучил всё, что мог найти в её телефоне, чтобы получить преимущество.

— Ага. Она поняла, кстати. После того, как тебя чуть не ограбили... ты сможешь вернуться в любое время. Но не вернёшься, конечно. Как моей, тебе больше никогда не придётся работать.

Её красивые ореховые глаза опускаются вниз. Она покусывает нижнюю губу, напряжённо думая.

Она поднимает подбородок.

— Моя квартира...

Хорошая попытка, ангел.

— Я уже заплатил за аренду. — И за следующий месяц тоже. Анджела захочет свои вещи, и у меня есть приятные воспоминания об этом месте. Она никогда больше там не будет жить, но я провёл много ночей, фантазируя о том, как прижимаю её к окну, показывая всему Спрингфилду — моей территории, — кому она принадлежит. Как только мне не придётся держать её против её воли, я хочу сделать именно это... и я, блядь, надеюсь, что Дин Уиллоус получит место в первом ряду, чтобы видеть то, чего он никогда не сможет иметь. — Пока ты со мной, тебе не нужно беспокоиться о крыше над головой.

Значит... навсегда, по сути.

Я вижу, как шестерёнки крутятся в её голове.

— Но... почему?

Я ждал этого вопроса. Жаль, что она не готова услышать настоящий ответ. Анджела всё ещё цепляется за идею, что я делаю это, чтобы причинить ей боль, или какую-то другую чушь. Пока она не поймёт, насколько я предан ей, я не могу позволить ей увидеть глубину, на которую я готов пойти, чтобы удержать её.

Поэтому вместо всей правды я говорю ей чуть-чуть.

— Почему? Потому что я хотел увидеть эти волосы разметавшимися по моей подушке. — Я поднимаю прядь её светло-каштановых волнистых волос, сплющенных от наркотического сна, и заправляю за ухо. — Твои волосы такие, блядь, красивые.

Выражение лица Анджелы смешанное. Там есть страх — неизбежный, — и подозрение, которое я тоже понимаю. Она не привыкла к нежным прикосновениям, и я не лучше. Я не мог сдержаться. Когда она закричала сегодня днём... когда она вела себя так, будто быть здесь со мной не то, чего она хочет... я был грубее, чем следовало.

Я искупаю это сейчас, мягко проведя пальцем под её подбородком, запрокидывая её голову, заставляя встретиться со мной взглядом, и честно говорю ей:

— Они будут ещё красивее, после того как я тебя оттарахаю.

Анджела

Его прикосновение такое нежное.

Его слова? Полная противоположность.

Весь день я мучилась мыслью о том, что я здесь делаю. Прежде чем он ушёл на работу, Бернс позволил мне пользоваться ногами. После его ухода я сразу же взбежала по лестнице, проверяя, заперта ли я. Конечно, это так. Он приложил массу усилий, чтобы забрать меня, поместить в эту подвальную камеру, и он не собирался рисковать, чтобы я сбежала так скоро.

Я недостаточно высока, чтобы дотянуться до высокого окна. Даже если бы могла, решётки делают это бесполезным. Промежутки между ними такие крошечные, что я могла бы просунуть только пару пальцев — может быть. Меня никто не видит, никто не слышит, и меня оставили одну в комнате с моими мыслями, жужжащим холодильником и книгой.

«Справочник садовода по ботанике».

Откуда он знал? Только потому, что я работала в цветочном магазине, не значит, что я увлекалась цветами. Я увлекаюсь — я всегда хотела быть ботаником — но откуда он знал?

Я не могла смотреть на неё. Так же, как не могла заставить себя съесть его еду. Как только мне стало любопытно, и я приоткрыла дверцу холодильника, увидев, что он полон продуктов, которые я действительно люблю, мне стало слишком страшно, чтобы даже прикоснуться к ним.

Он заставил меня съесть шоколадный батончик. Большая ошибка. Мой желудок бурлит от осознания того, что мои подозрения верны. По какой бы причине Бернс ни выбрал меня, он хочет секса.

Нет. Он хочет трахать меня.

— Я... ты не можешь.

— Не могу? — Его взгляд опускается к промежности, на его губах играет хищная улыбка. — Если бы ты пригласила меня прямо сейчас, я бы показал тебе, насколько ты ошибаешься.

Не нарочно, я проследила за направлением его стальных голубых глаз. Покрой форменных брюк мало что скрывает от эрекции, которую он демонстрирует.

— Я не это имела в виду.

— Не это. Тогда скажи, ангел.

Он насмехается надо мной. Дразнит. Он может нежно поглаживать меня, а затем говорить грязные вещи, оставляя меня в замешательстве, хотя он дал понять свои намерения.

Если он действительно знает обо мне хоть что-то, он бы знал, что лишить меня выбора... я никогда его не прощу. Я никогда не оправлюсь от этого.

Как и с Картером, это сломает меня. Только с Бернсом, потому что я доверяла ему — потому что я отчаянно хотела доверять его значку — это разобьёт меня вдребезги.

У меня перехватывает дыхание. Я пообещала себе, что не позволю ему увидеть, насколько сильно меня задевает положение его пленницы. Он ищет реакции. Я отказывалась давать ему её — до сих пор.

— Ты не стал бы...

Это всё, что я могу выдавить, прежде чем эмоции берут верх. Я задыхаюсь, руки дрожат. Я пытаюсь скрыть это, вцепившись в джинсы, вонзив ногти в деним. Бесполезно. Он видит это.

Он видит всё, блядь.

Бернс кладёт свою мозолистую ладонь поверх моей правой руки.

— Я не буду принуждать тебя. Когда я возьму тебя... когда я сделаю тебя своей, Анджела, ты будешь умолять меня трахнуть тебя.

Я смотрю на его руку. Его костяшки — толстые узлы, несколько тонких шрамов пересекают плоскую часть кожи.

— Ты продолжаешь это говорить.

— Что?

— Что я твоя.

— Потому что я серьёзно.

Рискнув взглянуть на него, я фыркаю:

— Пока я тебе не надоела. Что тогда?

— Ничего, потому что этого никогда не случится. Я люблю тебя, ангел.

Невозможно.

— Ты не можешь. Ты меня не знаешь. По-настоящему.

— О? — Вместо того чтобы выглядеть раздражённым, он кажется заинтересованным. — Ты спишь с ножом под подушкой. Ты делала это ещё до ограбления, так что я знаю, у тебя есть травма в прошлом. Ты проверяешь замки, но иногда забываешь об окнах. К счастью для меня, иначе мне было бы сложнее проникать в твою квартиру.

Я моргаю.

— Ты никогда не был в моей квартире.

— О? — Бернс поднимает бровь. — Позволь мне доказать. — Указательным пальцем он рисует в воздухе квадрат. — Твоя спальня. Кровать с этой стороны. Письменный стол там, и старое кресло с одним отвалившимся колёсиком. Оно не слишком шатается, потому что ты редко в нём сидишь... предпочитаешь писать дневник в кровати... но я приносил с собой масло, чтобы не разбудить тебя, когда оно скрипело. Видишь, я знаю тебя гораздо больше, чем ты думаешь, ангел, и сколько бы я ни любил стоять над тобой и наблюдать, как ты спишь, я весь день на ногах. Мужчине иногда нужно сидеть.

Большая часть того, что он говорит, белый шум. Пустой звук. Я едва слушаю с того момента, как он упоминает мой дневник.

Моё сердце застревает в горле.

— Откуда ты знаешь о моём дневнике? — Ужас поднимается, заменяя панику. — Ты читал его?

— Это имеет значение?

— Да.

Он берёт мой подбородок в свою руку.

— Привыкай к разочарованиям. Когда ты будешь готова быть честной со мной, я буду честен с тобой. До тех пор прими тот факт, что я знаю о тебе больше, чем ты могла бы предположить, и я всё ещё хочу тебя.

Если бы он прочитал мой дневник, он бы не хотел.

Я выдёргиваю подбородок из его руки. Глаза Бернса вспыхивают гневом. Я ожидаю, что он схватит меня снова, доказывая, что нет ничего моего, чего бы он не забрал, если захочет, но он не делает этого.

Вместо этого он встаёт с койки.

— Ты мне не веришь.

Я пожимаю плечами. Это всё, что я могу сделать сейчас.

— Хорошо. Тогда мне придётся это доказать. — Бернс засовывает руку в карман и достаёт маленькую чёрную коробочку. — Ты теперь моя, но будешь моей навсегда. Моя любовница. Мой ангел. — Он открывает крышку, показывая блестящее золотое кольцо. — Моя жена.

Что?

Кто ходит с обручальным кольцом в кармане? Кто берёт женщину в заложницы, предлагает ей секс, пока она в наручниках и прикована к кровати, а затем вскользь упоминает, что однажды она станет его женой? Кто хвастается тем, что проникал в её квартиру, пока она спала?

Никто в здравом уме, конечно.

Это не было преступлением по обстоятельствам. Он не увидел меня, не понял, что я лёгкая цель, и не схватил меня.

Я сглатываю, отказываясь признавать обручальное кольцо, которое он держит.

— Как долго ты это планировал?

Бернс постукивает коробочкой по локтевому сгибу.

— С той маргаритки, ангел. С той маргаритки.

Хотя Бернс был доволен, признавшись, что получает удовольствие, наблюдая, как я сплю, он оставляет меня одну в подвале после того, как я говорю ему, что устала и хочу лечь. Он отказывается, пока я не съедаю ужин, который он приносит нам разделить, но, убедившись, что я достаточно поела, он даёт мне пространство.

Мне оно нужно.

Я — развалина, и я не хочу, чтобы он это видел. Весь день, пока его не было, я убеждала себя, что это ошибка. Что с ним можно договориться. Что я как-то смогу заставить его отпустить меня.

А затем он показал мне обручальное кольцо, и все мои надежды вернуться домой к утру испарились.

Я не могу уснуть. Я боюсь того, что со мной случится, если я засну, или что моё подсознание покажет мне в темноте. Я оставляю свет включённым и дремлю урывками. Никогда больше чем на несколько минут, хотя со мной нет часов, и я понятия не имею, сколько времени прошло. Я уже давно проснулась до того, как солнечный свет начинает струиться через зарешёченные окна, и чувствую себя абсолютно паршиво, когда Бернс спускается следующим утром с завтраком.

То, как его взгляд скользит по мне, можно подумать, что я супермодель, наряженная для ночного выхода. На самом деле я не мылась два дня, во рту вкус как у задницы, а моя одежда — катастрофа. Мои волосы тоже. Я позволяю им упасть вперёд, как занавеске, скрывая тёмно-фиолетовые круги под глазами, которые, должно быть, там есть.

С тех пор как я стала его пленницей, я колеблюсь от дерзости к замкнутости и обратно. Сколько бы раз Бернс ни уверял меня, что я в безопасности с ним, что он не причинит мне вреда, я отказываюсь верить. Как я могу?

Когда он ставит передо мной тарелку с яичницей — моё предпочтение, хотя он не спрашивал, — и пластмассовую ложку, я не жду, пока он скажет мне есть. Пока что проще просто подчиняться, надеясь, что он ошибётся и принесёт мне столовый прибор, который я могла бы использовать против него.

Я также предпочла бы не позволять ему кормить меня снова. Как и прошлой ночью, я слежу, чтобы съесть ровно столько, сколько нужно, чтобы сохранить силы и доказать ему, что я не собираюсь объявлять голодовку.

Я делаю то же самое, когда он возвращается с дежурства с пиццей. У меня текут слюнки, когда я чувствую запах, и мой нервный желудок дёргается от счастья, когда я вижу, что на половине — лук. Шокирующе: это моя любимая начинка для пиццы. Я также получаю преимущество от того, что это делает ужасным мой запах изо рта, так что хотя есть пиццу в наручниках — боль в заднице, я это делаю.

Мои плечи болят. Он специально надел наручники поверх моего свитера, ткань служила буфером между металлом и кожей, но вес всё равно слишком велик для моих запястий.

Бернс замечает. Пока я ем, он забирается на койку позади меня, оседлав мою задницу, и массирует мою шею, спину и плечи. Я напряглась, когда он впервые обвил своё большое тело вокруг моего, затем замерла, когда он обхватил меня своими толстыми ногами, прижав выпуклость своего твёрдого члена к моей пояснице.

Он не делает ничего, кроме как разминает мои ноющие мышцы руками. Они словно магические. В этот момент я забываю, что именно он — причина моего дискомфорта, что если бы Бернс не надел на меня наручники и не оставил в таком состоянии на два дня, мне бы не понадобился массаж. Откусив ещё кусок пиццы, я не могу подавить стон, впервые чувствуя расслабление с тех пор, как поняла, что я его пленница.

Это была моя ошибка. Я позволила Бернсу думать, что всё, что он делает, работает. Когда я таяла в его руках, он воспользовался этим, проведя губами по моей шее, покрывая её мелкими поцелуями до самого уха, затем взял мочку между зубами и укусил ровно настолько, чтобы я ахнула.

Мне следовало оттолкнуть его. Я не стала. Я просто доедаю пиццу, затем запрокидываю голову, давая ему более лёгкий доступ к моей шее.

Вдохновившись этим, Бернс становится смелее.

Пока одна рука всё ещё массирует моё плечо, другая опускается ниже. Обхватив меня, он расстёгивает пуговицу на моих джинсах, прежде чем я понимаю, что он делает.

Всё моё напряжение возвращается. Я напрягаюсь, даже когда он начинает тянуть молнию.

— Что... что ты делаешь?

— Я просто хочу погладить тебя.

— Погладить?

— М-м-м. — Ещё один поцелуй в шею. — Я сделаю тебе хорошо, если ты позволишь.

Я не буду принуждать тебя...

— А если я не хочу?

Молния спущена только наполовину. Бернс сразу отпускает её.

— Тогда я остановлюсь. Ты только откладываешь неизбежное, но если ты не хочешь, чтобы я прикасался к тебе сегодня вечером, я не буду.

Я сглатываю.

Он замечает. Его шёпот посылает дрожь по моему позвоночнику, когда он прижимается губами к моей коже.

— Чего ты боишься, ангел?

Тебя.

Только... это неправда. Я должна бояться Бернса. Он то горячий, то холодный. Он переходит от нежности к требовательности в мгновение ока. Он может взять поцелуй как должное, а затем уговаривать меня позволить ему залезть в мои штаны. Как будто я могла бы остановить его, если бы он действительно захотел. Он на голову выше меня, на добрых пятьдесят фунтов тяжелее и, очевидно, без моральных принципов.

Он хочет меня. Он взял меня. Почему это должно быть по-другому?

Но это так. И я знаю, что в этот момент всё, что произойдёт дальше, задаст тон каждому нашему последующему взаимодействию, пока я его пленница.

Я права. Я не осознаю этого до позже, но я права.

И Бернс доказывает, что знает меня даже лучше, чем хвастался прошлой ночью, потому что предлагает мне единственное, от чего я не могу отказаться...

— Думай об этом как об обмене.

— Обмене?

— Позволь мне прикоснуться к тебе, и ты увидишь, насколько... сговорчивым я могу быть.

Сговорчивым?

Прежде чем я успеваю спросить, что это значит, он засовывает пальцы в карман. На секунду я думаю, что он снова покажет мне коробочку с кольцом. Он не показывает. Он достаёт крошечный ключик. Затем, вставив его в крошечное отверстие на наручниках, он отщёлкивает один с моей правой руки.

Ах. Я понимаю. Я позволяю ему прикоснуться ко мне, и он снимет наручники.

Только один, однако, как я обнаруживаю, когда он откидывается назад, шепча мне на ухо:

— Твоя рука за мои пальцы. Что скажешь, ангел?

Я должна убедиться.

— Только пальцы?

— На сегодняшний вечер — да.

— Можно мне сначала освежиться?

Он смеётся. Это низкий, хриплый смех, который омывает мою шею тёплым дыханием.

— В этом нет необходимости.

Я не согласна.

— Бернс, я...

— Да или нет? Мне надеть наручники обратно, или ты позволишь мне поиграть?

Когда он ставит это так...

— Наверное, да, но...

Я даже не успеваю закончить предложение. Как только я говорю «да», его рука уже проникает за мои джинсы, за резинку трусиков, зарываясь пальцами в кудряшки, покрывающие мою киску. Я подпрыгиваю, но рука Бернса на моём плече удерживает меня на месте. Когда он начинает исследовать, пальцы скользят мимо клитора, ища вход, проникая в мои влажные складки, он держит меня там, где хочет.

— О, ангел. Я не знаю, зачем ты пыталась отрицать это. Я думал, мне придётся потрудиться, чтобы ты стала мокрой, но... блядь... ты промокла насквозь.

Я промокла. Я отказываюсь думать о том, почему, но раз я слышу, как движутся его пальцы, я не могу это отрицать.

— Ты не долго продержишься, — объявляет он моему внезапному стыду. Он должен был бы потрудиться, но я уже начинаю немного дышать часто, когда он проскальзывает одним из своих больших пальцев примерно на дюйм внутрь. — Моя хорошая девочка... ты такая, блядь, тугая. Ты давно не позволяла другому мужчине прикасаться к тебе так, да? Как будто ты знала, что тебе нужен я.

Мне хочется плеснуть холодной водой на иллюзии Бернса. Это может не потушить огонь полностью, но, возможно, поможет.

— Я не девственница, знаешь ли.

— Какого хрена мне нужна девственница? — парирует он, шокируя меня. — Секс в первый раз неловкий. Это не весело. Мы оба это пережили. Мне плевать, что я был не первым. Быть последним — вот единственное, что меня волнует. И это начинается сегодня вечером.

Всё это время он говорил, он работал пальцем внутри меня так глубоко, как только мог под таким углом. Судя по тому, как я чувствую себя сейчас растянутой, это не один. Как минимум два, и как будто он имитирует трах своим членом, он двигается внутрь и наружу.

Прямо так Бернс завладел мной своими пальцами — и я была слишком отвлечена его хриплым голосом, чтобы заметить.

Теперь уже нет.

— Ох. — Это тихий всхлип, скорее от ощущения его пальцев, чем от того, как решительно он звучал, когда сказал, что после него никого не будет.

— Ох? — повторяет он. — Это всё, что ты можешь сказать? — Когда я киваю, он усмехается. — Тогда я недостаточно хорошо тебя глажу, да?

Анджела

Он двигается так быстро. Одно мгновение я практически сижу у него на коленях. В следующее — он убирает пальцы, выбирается из-за меня и покидает койку. Я скучаю по его прикосновению всего несколько секунд, прежде чем он сжимает мои плечи и укладывает меня на спину. Взяв мою свободную руку, он целует мою ладонь. Пока я поражаюсь этому недавнему нежному жесту, он снова меняется, хватая мои джинсы и стягивая их вниз мимо моей задницы.

Следом идут трусики. Вниз, обнажая мою киску полностью перед Бернсом.

Он ухмыляется.

— Ах. Так лучше.

Он возвращает пальцы к моей киске, ухмыляясь шире, когда я ахаю, затем вцепляюсь в его руку той, что не прикована к качающемуся браслету. Он не стряхивает меня, хотя использует свою руку, чтобы тереть мой набухший клитор, пока его пальцы действительно начинают трахать меня.

Ощущения слишком сильны. То, что началось как простая ласка, превратилось в гонку к оргазму, которого я не уверена, что хочу.

Как будто он знает, как близко я, он начинает отдавать приказы. Это, наверное, в нём говорит полицейский — или требовательный любовник, каким он, по моей ставке, и является.

— Кончай, ангел. Кончай для меня.

Это как сдаться. Я позволила ему прикасаться ко мне. Я дала ему разрешение гладить меня, даже позволила засунуть пальцы внутрь меня. Но если я сделаю это... если я кончу, пока он так работает с моим телом... это позволит ему выиграть.

Дерзкая Анджела выходит на сцену. Чтобы отказать своему похитителю, она отказывает себе.

— Всё в порядке, — мурлычет он. — Давай. Отпусти себя.

Я качаю головой, упрямо цепляясь за свой отказ.

Ладно. Это больше похоже на то, что я бьюсь. С наручником, приковывающим меня к изголовью, и рукой Бернса, прижимающей меня к месту, пока другая играет с моим клитором, как с чёртовой скрипкой, я не могу от него убежать. Он тоже это знает. Он знает, что я в его власти.

Анджела

Ещё один день в подвале. Ещё один день ожидания возвращения Бернса с дежурства.

Он так и не снял наручник. Мои руки свободны, но тяжесть одного браслета — постоянное напоминание о том, что я всё ещё его пленница в той же степени, что и в тот день, когда очнулась здесь.

Я ела. Я прочитала первые три главы своего справочника по ботанике, прежде чем мой разум начал блуждать. Когда мысли снова вернулись к моему похитителю вместо цветов, о которых я читала, я захлопнула книгу и вернулась на койку.

Я пыталась вздремнуть. Не получилось.

Что бы я отдала за свой телефон. Не потому, что я думала, что он поможет — после того как Бернс отправил сообщения всем, с кем я была на связи, а потому что на нём есть игры. У меня были приложения для потокового просмотра. Бессмысленные видео скрасили бы моё одиночество.

Я спрашивала Бернса о телефоне прошлой ночью, перед тем как он отодвинул меня на край койки, втиснув своё большое тело рядом со мной и приковав нас друг к другу, даже во сне он хотел быть уверенным, что я не сбегу. Всё, что он сказал, если я буду хорошо себя вести, меня ждёт награда.

Жаль, что это легче сказать, чем сделать...

Наконец, когда кажется, что я ждала вечность, дверь в подвал скрипит.

Я сажусь, настороженно наблюдая, как Бернс медленно спускается в подвал. Какой похититель достанется мне сегодня, интересно? Свирепый? Игривый? Властный? Собственнический?

Похотливый?

Судя по тому, что я узнала о Бернсе, вероятно, комбинация всех пяти — но в основном похотливый.

Он не единственный. И я не уверена, что это говорит обо мне, что меня может привлекать тёмный полицейский, взявший меня в плен, но, возможно, если бы Мейсон Бернс не был таким красивым, у меня был бы шанс.

Когда он возвращается с работы, я вижу, что он не переоделся. Не полностью, по крайней мере. Как будто начал, но отвлёкся, его форменная рубашка распахнута, открывая мускулистую грудь. Это первый взгляд на человека под значком, и... да.

Я не могу не смотреть. И почему я должна? Всё, что я узнала о нём с тех пор, как очнулась его личной пленницей, говорит о том, что он следил за мной, наблюдал, проникал в мою квартиру, пока я была уязвима и не знала... кто знает, что ещё он делал? Если я могу получить хоть немного собственного удовлетворения, объективируя его, я это сделаю.

Было бы намного проще, если бы он был троллем. Если бы он был кем-то непривлекательным, его внешность соответствовала бы тому, насколько он сломлен внутри. Но он не такой. Он слишком красив для его же блага, хуже того, он это знает. Он использует свою обманчиво обаятельную улыбку как оружие посильнее пистолета, и глупая я, я попалась на это.

Так отвлечённая видом его груди, я не заметила, что он что-то несёт, пока он не кладёт это на койку, рядом с тем местом, где я сижу на краю. Это пакет из химчистки на вешалке. Понятия не имею, что внутри, и я не успеваю спросить, как Бернс уже нависает прямо передо мной.

— Скучала по мне, ангел?

— Нет.

Присев на корточки, он сжимает мой подбородок пальцами. Он использует ровно столько давления, чтобы это было щипком, но не больно. Он запрокидывает мою голову назад, на его губах кривая улыбка.

— Ты грёбаная лгунья. — Его язык высовывается, проводя по моей щеке. — Но это значит, что ты скучала, так что я пропущу это мимо ушей. Тем более что я скучал по тебе.

Ещё один щипок — и мои губы размыкаются. Бернс пользуется этим, наклоняясь и забирая ещё один собственнический поцелуй. Я не чистила зубы несколько дней. На вкус это не может быть приятно, но по его довольной усмешке, когда он отстраняется достаточно, чтобы заглянуть мне в глаза, этого не скажешь.

— Я ожидаю поцелуй «привет» каждый раз, когда заканчиваю смену. — Он отпускает мой подбородок, хотя не отстраняется. На самом деле он приближается так, что всё, что я вижу, чувствую, знаю — это Мейсон Бернс. — Теперь будь хорошей девочкой и поцелуй своего полицейского.

— Но ты... я только что сделала это.

Его глаза весело блестят. Конечно. Если я и усвоила что-то к этому моменту, так это то, что когда он получает желаемое, Бернс в хорошем настроении. Когда нет... я не забыла, как он потерял самообладание и выстрелил в пуленепробиваемые бетонные стены.

— Нет. Это я поцеловал тебя. Теперь ты поцелуй меня.

Я не спорю. Если он думает, что есть разница, пусть так. Кроме того, что он сказал мне сегодня утром? Один жалкий поцелуй?

Я знала, что он не остановится на одном. Но если это всё, что он от меня требует, наверное, могло быть и хуже. Тем более что Бернс быстро берёт контроль над вторым поцелуем. И всё же я, должно быть, сделала что-то правильно, потому что, как только он прерывает поцелуй, он наконец освобождает меня от последнего наручника.

Я сразу тру запястье. Как же приятно больше не носить их.

— Это потому, что я поцеловала тебя? — Мне нужно знать, где мы находимся в этой маленькой игре «услуга за услугу».

— Нет.

О.

— Тогда... почему?

Он усмехается, но не отвечает. Вместо этого он берёт пакет из химчистки.

— У меня есть кое-что для тебя.

Расстегнув его, он стряхивает покрытие, открывая...

— Платье? — спрашиваю я.

Это оно. Соблазнительное красное коктейльное платье.

Бернс кивает.

— Мне пришлось смотреть, как ты идёшь на свидание с другим мужчиной. Справедливо, что ты загладишь вину, будучи моей сегодня вечером.

Моей...

— Что... что ты имеешь в виду?

— Всё просто. Мы ужинаем вместе. Настоящий ужин. У меня есть свечи. Еда на вынос из того итальянского ресторана рядом с твоей квартирой. Очевидно, мы не можем выйти, но не сомневайся: сегодня вечером у нас с тобой свидание.

Когда я ходила с Дином, я надела простой свитер и свои лучшие джинсы. Это ничто по сравнению с платьем, которое принёс Бернс. Кроме того, мой похититель воссоздаёт последнее свидание, которое у меня было перед тем, как он меня «арестовал». Он даже потрудился заказать еду из «Мамы Марии», и бьюсь об заклад на всё, что у меня есть — а это немного, — что каким-то образом он заказал то же самое блюдо, которое я всегда ем, когда позволяю себе поужинать там.

Если так, это ещё одно напоминание о том, что он знает меня. А я... я понятия не имею, что с этим делать.

Проглотив внезапный комок в горле, я просто говорю:

— Я не голодна для большой еды.

— Тогда мы просто разыграем аппетит. — Он делает паузу для драматического эффекта, ублюдок. — В душе.

Хорошо, что комок исчез, потому что я давлюсь.

— Что?

— Ты принимала душ?

— Нет. Я... с наручниками...

На его лице нет ни капли стыда, когда он говорит:

— Да. С руками в наручниках было бы проблематично принять душ. Но теперь руки свободны, не так ли? Я подумал, ты захочешь освежиться перед нашим свиданием. Конечно, чтобы убедиться, что ты не попытаешься ничего сделать, пока ты там, мне придётся присоединиться к тебе. Когда закончишь, — он поднимает платье, — ты можешь надеть это для меня.

Я надену платье. Честно говоря, я надену что угодно, лишь бы выбраться из одежды, в которой застряла на несколько дней.

Но душ?

— Я... я не собираюсь принимать душ с тобой, Бернс.

— Это так?

Я киваю.

Если он заставит меня, я не смогу отказаться. Мы оба это знаем. Если он попытается убедить меня так же, как убедил позволить ему ласкать меня пальцами, он выиграет. Я до сих пор не могу понять, как это произошло. Бернс слишком убедителен для моего же блага, и как бы мне ни хотелось принять душ прямо сейчас, ему не потребуется много усилий, чтобы заставить меня сказать «да».

К моему удивлению, он не настаивает. О, он манипулирует мной. Я начинаю понимать, что это его метод. Я попалась в его ловушку, сразу отказав ему, и понимаю это, как только он говорит:

— Хорошо. Но если я дам тебе уединение в душе, тебе придётся дать мне кое-что взамен.

Я боюсь узнать, что у него на уме.

— Что именно?

— Я не присоединюсь к тебе, но я буду смотреть.

— Как принимать душ?

— Как раздеваться.

Ага. Он поймал меня — или, скорее, он так думает.

Знаешь что? Я ношу одну и ту же одежду уже несколько дней. Он задрал мой свитер, стянув штаны, обнажив мою киску прошлой ночью. С татуировкой на груди я знаю, что он видел по крайней мере одну. Сложите всё вместе, и я практически была голой перед ним раньше.

Даже лучше, если я соглашусь, я получу преимущество. Видит ли Бернс это так? Вероятно, нет. Я вижу. В моей голове это имеет смысл.

Я буду владеть своей наготой, чтобы он не мог.

— Хорошо.

Он поднимает брови.

— Да?

— Да.

— Давай. Я готов, когда ты готова.

Сложив руки за головой, Бернс раскидывается на койке. Мне приходится перелезть через него, чтобы встать, и когда он проводит пальцем по моей заднице, я делаю вид, что не заметила.

Прежде чем я передумаю, я начинаю снимать одежду. Я не стараюсь быть соблазнительной. Это не стриптиз для моего одержимого сталкера. Это я, показывающая ему то, чего он не может иметь, делая ровно столько, чтобы сохранить баланс между нами.

Не важно, каковы мои намерения. Как только я полностью обнажена, Бернс проводит большим пальцем по уголку рта, глаза потемнели от похоти, когда он рассматривает меня.

— Забудь о платье, ангел, — говорит он, его голос сел. — Это всё, в чём я хочу тебя видеть сегодня вечером.

Да... не по моей воле.

Анджела

Когда я наконец заканчиваю с душем, на унитазе меня ждёт полотенце, а рядом — тюбик мази А&D.

Наверное, Бернс оставил это для меня, пока я была за матовой стеклянной дверью душевой кабины. После его признания, что он проникал в мою квартиру, чтобы смотреть, как я сплю, я бы не удивилась, если бы он стоял там и пялился, пока я мылась. Настолько поглощённая тем, чтобы смыть с себя плен, я не думаю, что мне было бы дело, даже если бы он это делал.

Он действительно подготовился для меня. У него был мой любимый шампунь и кондиционер внутри кабины, ванильный гель для душа и антибактериальное мыло. Это, как и мазь, явный намёк на то, что он хочет, чтобы я ухаживала за татуировкой, которую он оставил на моей груди.

Я чуть не отказалась. Мне кажется, это сыграет против меня, если я буду делать всё, что Бернс от меня ожидает, даже не сопротивляясь. Однако, запертая в этой подвальной камере, что именно случится, если у меня разовьётся инфекция, потому что я была слишком упряма, чтобы ухаживать за его меткой? Если я выберусь отсюда целой и невредимой, я всегда смогу удалить его имя и номер. Я не смогу этого сделать, если умру от сепсиса.

У меня нет татуировок. Я всегда думала о том, чтобы сделать одну, так что я изучила этот вопрос. В душе я сняла плёнку, позволяя ей дышать, пока мыла остальное тело и мыла голову. Используя антибактериальное мыло, я промыла татуировку. Промокнув её полотенцем, я нанесла мазь.

Вот. Всё так хорошо, как только может быть. Будем надеяться, что я ничего не испортила.

Оглядевшись, я не нахожу расчёски. По крайней мере, не для волос. Рядом с раковиной лежит новая зубная щётка и — без сюрпризов — марка зубной пасты, которой я пользуюсь дома. Приняв намёк, я чищу зубы, затем расчёсываю волосы пальцами.

В этот момент я понимаю, что если я останусь в ванной дольше, Бернс потеряет терпение и войдёт, чтобы вытащить меня обратно.

Надеясь, что Бернс не заставит меня расхаживать перед ним голой, я крепче сжимаю полотенце. Оно прикрывает немного. Моё декольте на виду — как и блестящая татуировка, а край полотенца едва достигает изгиба моей задницы.

Он был занят, пока я была в душе. На маленьком столике стоят две свечи, каждая с мерцающим пламенем, отбрасывающим тени в углу подвала. Расставлены две тарелки, стоящие друг напротив друга. Как я и думала, на одной из них тарелка с равиоли, эта, должно быть, моя. На другой, кажется, баклажаны пармиджано. Я не могу точно сказать, только что Бернсу будет трудно есть их, если он настаивает на том, чтобы приносить только пластиковые ложки.

Как будто я не провела добрую часть сегодняшнего дня, пытаясь понять, как сделать крепкую заточку из пластиковой ложки.

Эй. Я смотрю много тюремных сериалов. Это, возможно, не подготовило меня к жизни с безумным полицейским, но если это поможет мне найти способ сбежать, это того стоило.

Пахнет восхитительно. Я даже не притворяюсь, что не собираюсь ужинать. Похоже, Бернс был прав. Я определённо разыграла аппетит в душе.

Он ждёт меня сразу за дверью ванной. В его руке он сменил платье на светло-серую футболку, которую протягивает мне с усмешкой:

— Для тебя.

Я встряхиваю её. Знакомый логотип смотрит на меня. Это футболка ПДС. Полицейский департамент Спрингфилда.

Я знаю, что это. Я просто не уверена, зачем он даёт её мне.

— Что это?

— Одна из моих футболок. Я подумал, ты сможешь надеть её, пока мы ужинаем.

— А что насчёт платья? — Учитывая, что Бернс выше и крупнее меня, если я надену футболку его размера, она прикроет меня больше, чем то откровенное красное платье. Точно больше, чем полотенце, которое на мне сейчас.

— В следующий раз, ангел. Сегодня вечером я хочу видеть тебя в чём-то моём. Если только ты не предпочтёшь быть голой? Я не против.

Я быстро натягиваю футболку через голову. Она взъерошивает мои влажные волосы. Отбросив их с лица, я спрашиваю:

— Без нижнего белья?

Взгляд, который он на меня бросает, отвечает на вопрос. Правильно. Без нижнего белья.

Поскольку столик такой низкий, мы садимся на пол. Я взвизгиваю, когда футболка сдвигается и моя голая задница касается холодного цемента. По какой-то причине Бернс находит это забавным. Но он всё же встаёт, берёт одеяло с койки и кладёт его под меня, чтобы мне было на чём сидеть, так что я могу простить ему лёгкую усмешку над моей неловкостью.

Ужин на вкус такой же восхитительный, как и пахнет. Обычно я не люблю разогревать еду в микроволновке, но «Мама Мария» находится в часе езды от того места, где я сейчас. Между холодной едой и разогретой, я рада, что Бернс догадался её подогреть. И наблюдать за тем, как он пытается резать баклажаны пармиджано пластиковой ложкой, так же забавно, как я и думала.

Он, однако, умный человек. После стольких лет, проведённых со спрятанным под подушкой ножом для защиты, я чувствую себя более комфортно, чем, вероятно, должна, с мыслью о том, чтобы ударить его, если это поможет мне обрести свободу. Жаль, что каждая моя самодельная заточка ломалась под давлением, но если есть одна вещь, которой у меня сейчас в избытке, так это чёртова куча времени, чтобы найти решение.

Я заканчиваю первой, зачерпывать равиоли ложкой намного проще, признаю. Пока я смотрю, как Бернс ест, его взгляд становится всё более тяжёлым, пока он смотрит в ответ. Я не знаю, какие мысли бегают в его голове. Учитывая, что он буквально трахает меня глазами, я готова поспорить, что он видит сквозь его старую футболку, представляя меня снова голой.

Примерно так оно и есть...

Как только он заканчивает есть, он смотрит прямо на меня и объявляет:

— Я готов к десерту.

У «Мамы Марии» обширное десертное меню. На мгновение я искренне верю, что он имеет в виду именно это. На холодильнике лежит чёрная коробочка, которая, как я думаю, и есть десерт, поэтому когда он встаёт, я предполагаю, что он идёт за ней.

Я ошиблась. Бернс направляется прямо ко мне.

Встав позади меня, он просовывает руки мне подмышки. В следующий миг я уже на ногах, но это ненадолго. Он подхватывает меня на руки, несёт по-рыцарски через подвал и укладывает на кровать.

Всё ещё слишком наивная, чтобы понять его планы, я не понимаю его шутку о «десерте», пока он не подходит к ногам койки, каркас скрипит под его весом, когда он забирается на неё. Затем, взяв мои лодыжки в свои большие руки, он раздвигает мои ноги. Футболка ПДС задралась достаточно, чтобы я была полностью обнажена от пояса и ниже.

Бернс втискивает свои плечи в образовавшийся промежуток, глаза прикованы к месту между моих ног.

И я наконец понимаю, что он имел в виду.

Я пытаюсь сжать ноги. Абсолютно невозможно с коренастым полицейским на пути.

Он опускает голову, не оставляя сомнений в том, что именно он планирует съесть на десерт.

Меня.

— Бернс, — взвизгиваю я. — Что ты делаешь?

— Разве не очевидно? — С моими раздвинутыми ногами, его рот в дюйме от моей киски, он смотрит на меня. — Я попробовал тебя прошлой ночью. Я слизал каждую чёртову каплю со своих пальцев, но я был грёбаным дураком, если думал, что этого будет достаточно. Я думал об этом всё время, пока был на дежурстве. Ты хочешь сказать, что не хочешь этого?

Хочу. Чёрт. Я бы хотела, чтобы это было не так, но учитывая, что у него есть место в первом ряду для моей киски, он видит, что я уже начинаю готовиться к нему. Не отрицать, что идея того, что парень доведёт меня языком до оргазма, не заводит меня, но есть что-то такое... такое опьяняющее в том, что Бернс хочет сделать это.

Но теперь я знаю лучше. Услуга за услугу, верно?

— Подожди. Хорошо? Я должна сначала знать... если ты сделаешь это для меня, что я должна сделать для тебя?

— О, ангел... ты всё неправильно поняла. Ты позволяешь мне трахнуть тебя языком — и это я буду должен тебе.

Я... он шутит, да? Я была с парнями, которые настаивали на минете, затем засовывали свои члены внутрь меня, пару раз толкались и кончали. Если я даже упоминала идею, что они могли бы ответить взаимностью, они вели себя так, будто идея положить рот туда, куда у них не было проблем сунуть свой член, была проблемой.

Мне повезло один или два раза. Некоторые из моих парней были готовы уделить мне пару движений языком. Даже они делали вид, что делают мне одолжение.

А Бернс — по-своему, запинаясь — почти умоляет меня позволить ему сделать это?

— Только языком.

Признаю, это очень скользкая дорожка. Я знаю это. Только пальцами... только один поцелуй... только языком. Рано или поздно это будет только кончик, а затем пока ты не кончишь в меня... но прямо сейчас мне всё равно. Пока он ждал моего ответа, Бернс дунул нежным потоком воздуха прямо на мою киску. Если он не начнёт лизать, я могу схватить его за голову и прижать прямо туда.

Нет необходимости. Как только я даю ему своё условие, он хватает меня за бедро, подтягивает к себе и утыкается носом в меня.

Как и прошлой ночью, он не сбавляет темпа. Как будто он знает, сколько я могу выдержать, он идёт прямо к тому, чего хочет. Захватывая губами мои складки, вылизывая всю длину моей щели и прижимаясь носом к моему клитору, он пирует моей киской так, будто я только что не смотрела, как он съел целую тарелку еды.

Я снова взвизгиваю, когда он впервые окунает язык внутрь меня, трахая меня так, как и обещал. Когда он добавляет пальцы, раскрывая меня шире, чтобы вылизать каждую каплю влажности, которую я ему даю, я почти схожу с ума от удовольствия.

В какой-то момент я сдаюсь и закрываю глаза. Я переживаю два отдельных оргазма на его языке, и когда я всхлипываю, что не выдержу ещё одного, Бернс удобно «не понимает», что я говорю, пока я задыхаюсь от мольбы, чтобы он был со мной помягче. Зачем я думала ожидать пощады от Мейсона Бернса, я не знаю, и к тому времени, как он вырывает из меня третий оргазм, я готова отключиться.

К счастью, он наконец оставляет меня в покое после того, как я угрожаю пнуть его в лицо, если он не остановится. Я блефую, конечно. С таким количеством удовольствия, вырванного из меня, я сомневаюсь, что смогла бы вообще поднять ногу. Это срабатывает, и как бы я ни скучала по его прикосновениям, это к лучшему.

Я почти засыпаю прямо там и тогда. Единственная причина, по которой я не засыпаю, я чувствую его возвращение и не уверена, что могу поверить, что он действительно не ожидает, что я отвечу взаимностью.

Я кончила три раза. Даже больше, если считать прошлую ночь. Как долго он будет ждать, пока я сделаю что-то для него?

— Открой рот, Анджела.

Мои глаза распахиваются. На долю секунды я ожидаю увидеть его член перед лицом.

Это не он. У него в руке ложка, поднесённая к моему лицу. Он ждёт, пока я открываю рот, затем наклоняет её внутрь.

— Вот твой десерт.

Это... торт. Красный бархат, мой любимый.

Шокирующе.

Пока я жую, я не могу скрыть, как это вкусно.

Он замечает. Кормя меня ещё одним кусочком, как будто получая удовольствие от того, что видит, как я наслаждаюсь, он усмехается.

— Я же говорил, ангел. Хороших девочек награждают.

Анджела

Торт был не единственным, что Бернс дал мне той ночью. Хотя он настоял на том, чтобы я спала в его полицейской футболке, он раскрыл, что заезжал в мою квартиру и собрал для меня сумку с моей собственной одеждой. Не много. Он должен знать, что моя цель — заставить его ослабить бдительность, чтобы я могла сбежать от него, но, как и в случае, когда он снял наручники и дал мне возможность принять душ, он награждает меня чем-то другим, кроме коктейльного платья и того же наряда, в котором я спала несколько дней.

Мне не разрешают переодеться из его футболки ПДС. Это нормально. Она довольно удобная.

Однако, в акте полного неповиновения, я хватаю одну из пар трусиков, которые он засунул в сумку, и надеваю их прямо перед ним.

Он смеётся. Конечно.

— Если ты думаешь, что это помешает мне добраться до моей киски, давай, ангел. Но не злись, когда я сорву их с тебя.

Понятно, что я не очень хочу засыпать рядом с ним после такого комментария. У меня нет выбора. Бернс не приковывает нас друг к другу, но с тяжестью его ноги, перекинутой через мою, и его рукой, обнимающей меня, я практически привязана к нему. Я не двигаюсь. Это не имеет значения. Он возбуждён с того самого момента, как прижимается своим большим телом к моему, хотя единственное упоминание о сексе — его шутка про мои трусики.

Мне всё ещё трудно заснуть. Блаженство после моего оргазма сменилось замешательством. Я ненавижу, как легко Бернсу убедить меня позволить ему делать с моим телом всё, что он хочет. Каждый раз, когда я решаю стоять на своём, относиться к нему как к безумному похитителю, он включает эту обаятельную улыбку и свой грязный, собственнический рот, и я... я сдаюсь.

Хотела бы я это объяснить. Я думаю, это новый тип травматической реакции для меня. После того как я увидела, как моя жизнь была разрушена из-за того, что я не пошла на поводу у Картера, я быстро предлагаю это Бернсу, хотя бы потому, что он сделал секс таким транзакционным.

Я позволяю ему прикасаться ко мне не потому, что хочу его. Это то, что я могу получить от него, что делает меня такой, блядь, сговорчивой.

А я хочу свободы.

На четвёртый день моего плена я получаю крошечную её часть.

Жаль, что это длится недолго.

За четыре дня, что я была заперта в подвале Бернса, у меня выработался распорядок. Его нет большую часть светового дня, так что у меня много свободного времени. Когда моё внимание позволяет, я теряюсь в книге о цветах. Это единственное, что спасает мой разум, я думаю.

В другой жизни я была бы ботаником. В тишине этого подземелья я убеждаю себя, что ещё могу.

Я много хожу. Сплю тоже. Когда четыре стены начинают смыкаться вокруг меня, я поднимаюсь по ступеням и трясу дверную ручку. Она всегда заперта, но я никогда себе не прощу, если не проверю.

То же самое происходит на четвёртый день.

После завтрака и очередного требуемого поцелуя Бернс уходит в форме. Как и всегда, я жду, пока пройдёт достаточно минут, чтобы, даже если он оставит дверь открытой, я не столкнулась с ним на пути к полицейской машине. Сегодня это около десяти минут.

На цыпочках поднявшись по лестнице, я хватаюсь за ручку, полностью ожидая, что она заперта.

Она не заперта.

Я не останавливаюсь, чтобы подумать. Я не останавливаюсь, чтобы спросить себя, случайность это или ловушка.

Это ловушка.

Распахнув дверь, я оказываюсь в уютной гостиной. Я не вижу Бернса, хотя быстрый взгляд открывает большой экран телевизора, незажжённый камин, кожаный диван и две пары обуви, стоящие рядом.

Одна — явно форменные ботинки Бернса. Другая? Ботинки, которые были на мне на свидании с Дином.

Пузырь безумного смеха поднимается внутри меня. Всё это время, пока я была заперта в подвале Бернса, босиком, я гадала, что случилось с моими ботинками. А он всё это время держал их рядом со своими, как будто они всегда стояли там. Как будто я принадлежу этому месту.

Вы шутите.

Мне всё равно. Прямо сейчас мне просто всё равно. Это моя обувь, и я останавливаюсь только для того, чтобы сунуть ноги внутрь, прежде чем броситься к входной двери.

Как только я выбираюсь наружу, первое, что я замечаю, идёт проливной дождь. Как будто небеса разверзлись, вода хлещет стеной. Я почти ослеплена им, сила дождя почти прижимает меня к земле, когда я делаю свои первые шаги к свободе.

Они недолгие. Почти сразу одна рука ложится мне на горло, другая — на талию, и меня поднимают с земли и оттаскивают от двери.

Моя голова поворачивается. Промокший до нитки, его волосы стали невозможно чёрными из-за дождя, я вижу Бернса, держащего меня.

— Бернс? Что ты здесь делаешь?

— Не ожидала меня?

Нет. Он должен был быть на пути к работе, а я должна была быть на пути к свободе.

— Я...

— Я не на дежурстве. Не возвращаюсь в Спрингфилд два дня.

До меня доходит. Дверь была открыта не случайно. Он оставил её такой. Как и то, что он ждал, спрятавшись, стоя под проливным дождём, ожидая, что я сделаю, когда...

Он абсолютно безумен. Опасен. И хитёр.

Хуже, я не могу поверить, что забыла об этом даже на секунду.

Борясь с его хваткой, я задыхаюсь:

— Ты обманул меня?

Он перемещает нас под узкий навес на крыше домика, из которого я только что сбежала. Опустив меня на ноги, он прижимает моё тело одной рукой. Другой? Его рука ложится мне прямо на горло.

Как и его губы.

Безумный ублюдок начинает целовать моё горло. Я пыталась сбежать, а он начинает целовать меня.

Наконец он поднимает голову, в глубине его тёмно-синих глаз чистое безумие, когда он говорит:

— Я проверял тебя.

Без сомнений.

— Зачем?

— Я владею тобой, Анджела. Твоим телом. Твоей душой. Твоей верностью тоже. Я буду трахать тебя... это твоё тело. Я женюсь на тебе... это твоя душа. И когда ты не воспользуешься лёгким выходом из того, что у нас есть, я буду знать, что у меня есть твоя верность.

— Я знаю тебя всего четыре дня!

— Ты знаешь меня неделями, — поправляет он, покусывая моё горло. Его рука, как ошейник, держит мою голову прижатой к стене домика, и я не могу сбежать от тепла его рта. Это такой контраст с холодным дождём, что я нагреваюсь вопреки здравому смыслу. — С той маргаритки.

Эта глупая, глупая маргаритка.

Последнее облизывание — и внезапно мы двигаемся. Не к двери, как я ожидала. Вместо этого он полутащит, полунесёт меня к импровизированной парковке рядом с домиком. Его патрульная машина ПДС припаркована рядом с огромным пикапом.

Используя свою силу, он перегибает меня через капот своей патрульной машины, задрав футболку ПДС, которая всё ещё на мне, насколько это возможно.

Я взвизгиваю. Капот машины покрыт дождём, металл держит холод гораздо сильнее, чем стена домика. Он проходит сквозь футболку, обжигая мою грудь. Она практически приплюснута к капоту, пока Бернс заставляет меня выгнуть спину, выставив задницу наружу.

— Видишь. Я уже предупреждал тебя, ангел. Хороших девочек ласкают, а плохих? Их наказывают.

К тому времени, как футболка сбивается вокруг моей талии, у меня есть довольно хорошее представление о том, какое «наказание» у него на уме.

Это удовольствие, да. Просто удовольствие, которое он получает не по нашей договорённости «услуга за услугу».

Я могла бы закричать. Мы больше не в подвале с его звукоизоляцией. И хотя его домик окружён деревьями и холмами, должен быть кто-то поблизости. Верно? Может быть, они услышат меня. Может быть, они спасут меня.

А может быть, мне стоит подождать и посмотреть, что именно мой похититель задумал для меня.

— Что... что ты собираешься со мной сделать?

Бернс проводит большой рукой по задней стороне моего бедра. Его жар обжигает меня сквозь холодный дождь.

— То, что хотел сделать с тех пор, как впервые тебя увидел.

Я извиваюсь, пытаясь вырваться из его хватки. Это не притворство.

— Ты не можешь, — задыхаюсь я. — Ты обещал.

Он сказал, что я могу ему верить. Что если я позволю ему делать со мной всё, что он хочет... пальцами, языком... он не засунет свой член внутрь меня. Он подождёт, пока я сама этого захочу.

Пока я не начну умолять.

Пальцы Бернса впиваются в мои бёдра. Его тело наклоняется надо мной, прижимая меня к холодному, скользкому капоту. Дождь капает с его челюсти на мою шею. Несмотря на то, что мы оба промокли, его жар, как клеймо, проникает сквозь прилипшую к нам одежду. И его член... в этой позе он прижат к моей заднице. Я не могу отрицать, что он возбуждён. Что он, вероятно, спланировал всю эту ситуацию, чтобы я попыталась сбежать, и он мог наказать меня, трахнув впервые.

С того момента, как я очнулась, прикованная к той койке, я знала, что это входит в планы Бернса. Он сам так сказал. Он ожидал, что я однажды стану его добровольной женой — и он дал понять, что жаждет закрепить те отношения, которые он выстроил у себя в голове.

Неизбежно. Это было неизбежно. Я просто... я никогда не думала, что он трахнет меня снаружи, под проливным дождём, и только потому, что я попалась в его ловушку.

Но он удивляет меня. Мейсон, блядь, Бернс. Всегда полный сюрпризов.

Он опускается на колени позади меня.

— Что я делаю? Я собираюсь поклоняться своему ангелу так, как она заслуживает... своим ртом.

— Что?

Хриплый смех посылает тёплый воздух на мои ягодицы. Зацепив пальцем край моих мокрых трусиков, он отодвигает ткань в сторону, открывая доступ к моему лону.

— Когда я впервые возьму тебя, когда я заявлю на тебя права, это будет не там, где кто-то может услышать. Я говорил тебе, ангел, твои крики принадлежат мне. Но это не значит, что я не собираюсь напоминать тебе, что я также владею твоей киской. Так что будь хорошей девочкой и не двигайся.

Я стараюсь не двигаться. Что-то в его приказе... он хочет, чтобы я двигалась. И когда он начинает вылизывать меня сзади, облизывая, всасывая и погружая свой язык внутрь меня даже глубже, чем прошлой ночью, я не могу не извиваться.

Он шлёпает меня по заднице.

Я ахаю. Вслед за жжением приходит больше удовольствия, чем я могла ожидать.

Бернс знает это.

— Двигайся, если хочешь. Ты просто получишь ещё один шлепок каждый раз, когда будешь двигаться.

Он не бросает слов на ветер, я помню. Он даёт обещания.

Я извиваюсь. Он шлёпает меня снова, и мне приходится подавить стон.

— Тебе это нравится? Моя хорошенькая маленькая девочка... такая хорошая, но ты так же плохая, да? Ты хотела, чтобы тебя наказали, не так ли?

Я... я не знаю.

Он не ждёт моего ответа. С яростью, которая не должна меня удивлять, Бернс делает своей обязанностью заставлять меня извиваться снова и снова. Я принимаю шлепки, становясь всё горячее, намокая всё сильнее каждый раз, когда его ладонь касается моей задницы, и прежде чем я понимаю, я кончаю.

Он не удовлетворяется тем, что я делаю это один раз. О нет. Как только мои ноги начинают дрожать, он удваивает усилия. Как только я схожу с первого пика, я почти сразу же взлетаю на второй.

И он всё ещё не останавливается.

— Хватит, — умоляю я. — Я не выдержу.

Бернс отрывается от моей гиперчувствительной киски. На мгновение я действительно верю, что он проявит ко мне милосердие. Мои ноги ослабли. Единственное, что не даёт мне упасть на мокрый гравий, руки Бернса на моих бёдрах. Во вспышке вдохновения, вызванной похотью, я понимаю, что он имел в виду под наказанием. Это... это моё наказание. Оргазм за оргазмом без передышки, пока он трахает меня языком, а дождь низвергается на нас.

И я знаю, что пыталась сбежать от него, но сейчас? Я была бы счастлива вернуться в подвал, спускаясь с высот моего удовольствия где-то тёплом и сухом, без того, чтобы он использовал мою слабость к его прикосновениям против меня.

Как будто Бернс у меня в голове — и, чёрт, иногда я думаю, что он там, — он усмехается, затем покусывает мою ягодицу. Шок от его зубов, впивающихся в мою плоть, заставляет меня стонать, а затем умолять его сделать это снова.

— О, ангел. Это не было бы наказанием, если бы я делал всё, о чём ты просишь. Ты моя. Ничто не остановит меня от того, чтобы взять всё, что я хочу... и ты отдашь мне это.

— Но... но я уже сделала. Дважды.

— Знаешь, что говорят. — Бернс возвращается к моей киске. Он проводит по ней долгим, ленивым языком, затем говорит мне: — Третий раз — счастливый.

В таком случае...

Наполовину в бреду от удовольствия, настолько сильного, что оно танцует на грани боли, мои пальцы скребут по капоту машины. Дождь не даёт мне зацепиться, но я пытаюсь, бормоча:

— Мне нужно...

— Я знаю, что тебе нужно, — мурлычет Бернс.

Он проталкивает один палец внутрь. Когда я толкаюсь к нему навстречу, он вводит второй. Как и тогда, когда он трахал меня пальцами, я могу притворяться, что это что-то более толстое, более прочное... я могу притворяться, что это он.

Блядь. Он был прав. Это именно то, что мне было нужно.

Когда очередной оргазм врезается в меня, я издаю слабый крик. Я прижимаюсь разгорячённой щекой к металлу капота, ища облегчения. Я даже не пытаюсь вырваться из хватки похитителя. Бернс играет с моим телом, как на чёртовой скрипке, вырывая каждую возможную реакцию.

Это были его пальцы. Для меня проникающий секс — особенно член в киске — был единственным, на что я не могла согласиться. Если бы я согласилась, это было бы как сказать Бернсу, что он владеет каждым дюймом меня. И всё же, то, как он лакал мою киску, покусывая клитор, погружая язык внутрь меня... мне нужно было больше. Два пальца, которые он вогнал в мою киску, растягивая меня и давая мне что-то, вокруг чего можно сжаться, были именно тем, что мне нужно, чтобы развалиться под ним.

Я готова. Слабая, как котёнок, он мог бы встать с колен, спустить штаны до лодыжек и начать трахать меня здесь и сейчас — и я бы лежала и позволила ему.

Но он не делает этого.

С хриплым, забавным смешком Бернс нежно покусывает моё внутреннее бедро. Когда я всхлипываю, но не реагирую иначе, он снова смеётся, этот смех звучит и удовлетворённо, и гордо. Он трётся щекой о заднюю поверхность моего бедра, дождь капает достаточно, чтобы притупить скрежет его щетины.

Затем, поднявшись, он тянется ко мне. Я не сопротивляюсь, когда он подхватывает меня на руки. Бернс держит одну руку под моей голой задницей, другую поддерживая спину. Это классическая поза «по-рыцарски» — естественно, — и он пользуется этим, чтобы украсть яростный поцелуй.

Я чувствую вкус себя, когда он скользит своими губами по моим. Дождь тоже, но в основном мой мускусный запах, когда он надавливает сильнее, безмолвно приказывая мне открыть рот и впустить его.

И, Боже, помоги мне, я впускаю.

Анджела

Я позволила ему ласкать меня пальцами, и он снял с меня один наручник.

Он опустился на меня, и он накормил меня кусочком моего любимого торта.

Я попыталась сбежать, и он довёл меня до оргазма под дождём.

Я не уверена, что нас ждёт дальше. Учитывая, что он оставляет меня, как только заносит вниз — последнее, чего я от него ожидала, — я думаю, он оставляет меня переваривать собственные мысли как следующий этап моего наказания.

Мы позавтракали. Я никогда не обедаю, когда он на работе; нет необходимости, поскольку Бернс специально заполнил холодильник моими любимыми продуктами. Интересно, получу ли я ужин, или это будет ещё одним наказанием, когда я слышу, как запертая дверь снова скрипит.

Несмотря на то, что у него выходной, когда он возвращается в подвал, он в свежей форме. Он выглядит свежим, как, блядь, маргаритка, как будто готов снова ехать на работу. Но он не готов. Он просто напоминает мне — как будто я могла забыть хоть на секунду, что он полицейский и мой тюремщик.

После моей попытки побега я решила, что вторая часть моего наказания — это то, что он оставил меня одну. Я воспользовалась временем, чтобы снова принять душ, сменив промокшую футболку и трусики на свежую одежду. Полотенце, которое я использовала прошлой ночью, снова было в ванной. Я завернула в него волосы, пока они не высохли настолько, чтобы попытаться укротить самые худшие колтуны пальцами.

Он принёс мою одежду. Но до сих пор нет расчёски, чёрт возьми.

Но когда Бернс спускается, что-то изменилось. Таким же холодным, как я была под дождём, он стал ещё холоднее. Его челюсть сжата, выражение лица бесстрастное — по крайней мере, пока он не манит меня пальцем, и я не вижу намёка на его обаятельную улыбку.

— Иди сюда, Анджела.

Анджела. Не «ангел».

Ага. Я всё ещё в беде.

Сглотнув, я встаю с койки. Я не приближаюсь к нему. Как будто он большой, злой хищник, а я — испуганная добыча — не так уж далеко от истины, на самом деле, — я остаюсь на месте.

Почему-то это его забавляет.

— Если ты не подойдёшь ко мне, ты можешь ползти.

Я лучше умру.

— Зачем? Что ты собираешься со мной сделать?

— О, нет. Это ты собираешься сделать со мной.

Что?

Он похлопывает по выпуклости в своих форменных брюках.

— Теперь моя очередь.

Я качаю головой.

— Я не кричала. Ты сказал, что не заткнёшь мне рот, если я не буду кричать.

Бернс цокает языком.

— Ты кричала. Ты хотела, чтобы твои соседи услышали тебя? Ты хотела, чтобы они пришли спасти тебя?

О Боже. Он говорит о том, как я кричала, пока он доводил меня до оргазма. Я даже не думала... это было так хорошо, я не могла сдержаться.

— Бернс, это не... нет. — Да? Я не знаю... — Это не одно и то же.

— Вот где нам придётся согласиться не соглашаться. Потому что я думаю, что это одно и то же. Ты кричала, Анджела. Я сказал, что будет, если ты закричишь. Не заставляй меня быть лгуном — встань на колени. — Он ждёт мгновение, глаза вспыхивают едва сдерживаемым... чем-то. Гневом? Похотью? И тем, и другим? — На колени, блядь.

Резкий край его голоса заставляет меня сделать это.

Он приближается, пока не останавливается прямо передо мной.

Я встречаю его взгляд, затем спрашиваю:

— Ты всё ещё наказываешь меня?

Он слегка хватает меня за волосы, заставляя запрокинуть голову, чтобы я смотрела на его лицо с колен.

— Ты думаешь, что тебя наказывают, ангел?

Я хочу сказать ему, чтобы он перестал называть меня так. Ангелы не становятся на колени так легко и не фантазируют о том, чтобы оказаться в ловушке у сильного мужчины, который пожирает их киску под дождём...

Что ещё хуже, правда в том, что когда дело доходит до того, является ли сосание члена Бернса наказанием, я не знаю. Я просто, блядь, не знаю.

Мне и не нужно. Как и всё остальное с тех пор, как он забрал меня, он забирает выбор из моих рук.

Он проводит пальцем по значку, приколотому к форменной рубашке, затем опускает руки к поясу. Его пистолет застёгнут в кобуре. Указательным пальцем он постукивает по рукоятке.

— Ты хотела, чтобы я сделал это. Не отрицай.

Чёрт. Бернс, возможно, ублюдок, но он, возможно, прав.

Нет.

Нет.

Это стресс от того, что я его пленница. Бессонные ночи, страх перед возвращением кошмаров, нервы, от которых я не могу избавиться, тревога, когда я гадаю, чего Бернс ожидает от меня дальше. Воспоминания о той ночи в Фэрвью пять лет назад и о том, как Брик напал на меня за выручкой магазина всего пару недель назад.

Я не хочу. Но это моё наказание, так что я сделаю это.

Бернс видит это.

Он усмехается. Одним быстрым движением он отпускает мои волосы и тянется к своей ширинке. Должно быть, он уже расстегнул пуговицу на брюках, потому что передняя часть распахивается, когда он дёргает молнию вниз. Без колебаний он стягивает их вниз. Бернс — мужчина в боксерах, и я вижу их прежде, чем он запускает руку внутрь, доставая свой член.

— Забудь о наказании. Это твоя награда за то, что ты была такой хорошей девочкой.

Награда?

Сосать его член — моя награда?

— Ты мне не веришь?

Я верю, что он так думает. Я верю, что он хочет этого почти так же сильно, как и того, чтобы я согласилась позволить ему трахнуть меня. Верный своему обещанию, он не собирается принуждать меня, но он будет уговаривать, угрожать и убеждать, что делать это — мой выбор...

Он говорит, что это награда. Может быть... может быть, я могу сделать это таковой.

— Я сделаю это, — как будто у меня действительно есть выбор, — но только если ты сделаешь кое-что для меня.

Его челюсть сжимается. Его член подпрыгивает, как будто тянется ко мне, но его челюсть... он недоволен.

— Мне не нравится, когда наши отношения становятся такими транзакционными, ангел.

Это потому, что Бернс, кажется, думает, что у нас отношения, выходящие за рамки того, что он держит меня в своём подвале как пленницу.

— Ты предпочёл бы принудить меня? — спрашиваю я невинно. Это блеф, мы оба это знаем, и я на самом деле немного удивлена, когда он не уличает меня во лжи.

— Никогда, — отвечает он.

— Тогда дай мне то, что я хочу. И я дам тебе то, что ты хочешь.

— Если ты хочешь, чтобы я отпустил тебя...

Если бы. Слишком поздно для этого. Если я получу свободу, это будет не потому, что он дал её мне. Он обманул меня однажды. Я ему это прощаю. Мне следовало знать, что это ловушка, но он должен по-настоящему ошибиться когда-нибудь.

Я буду ждать.

А пока...

— Я хочу немного развлечений. — У меня нет телефона, и хотя я никогда не была большой поклонницей социальных сетей после того, что случилось со мной в Фэрвью, я сомневаюсь, что он позволит мне иметь планшет. — Телевизор, — решаю я. — Я хочу телевизор.

— И всё? У меня есть один наверху.

Я знаю. Я видела его, когда выходила.

— Позволь мне взять его. Или купи мне новый. Пообещай мне это, и я дам тебе то, что ты хочешь. — Чтобы доказать это, я протягиваю дрожащую руку и, обхватив пальцами его член, быстро провожу по нему.

Он вздрагивает.

— Договорились.

Я продолжаю гладить его. Дразнить. Играть с ним.

— Договорились.

Наклонившись, он сжимает мою челюсть ровно настолько, чтобы заставить мой рот полностью открыться, как будто отчаянно желая засунуть свой член внутрь. Таков Бернс. Как только он получает желаемое, он берёт больше. Я сказала «да», и он не теряет ни секунды. Как только мои губы размыкаются, он поворачивает бёдра, тыкая меня головкой своего члена.

— Используешь зубы — будешь наказана.

Я на сто процентов верю в это.

Мой язык высовывается, касаясь головки. На вкус она солёная и терпкая, и внезапно я снова в той спальне в братстве, где мне в лицо тычут вялый член.

Этот член твёрдый. Он толще, и он принадлежит Мейсону Бернсу, а не Картеру Санторино. Я всё ещё на коленях, в позе, которую не выбирала. Мне говорят — давись или соси, как будто я не человек, а человеческая, блядь, секс-игрушка.

Я не Анджела Хейверс. Я киска. Я рот.

Я ничто.

И где-то над моей головой Бернс бормочет:

— Ты хочешь это сделать.

Он продолжает говорить мне это. Как будто я хотела, чтобы он взял меня в плен, и я хотела, чтобы он довёл меня до оргазма.

Я не могу понять его. В одну секунду он, кажется, искренне говорит, что любит меня. В следующую — я не больше чем вещь для него. Он владеет мной, как будто я какая-то одушевлённая секс-кукла, с которой можно играть, а затем убрать, когда он закончит на ночь.

Хочет ли он меня, или я была просто удобна? Он говорит, что любит. По-своему извращённо, иногда я отчаянно хочу верить в это, чтобы понять, что он сделал. Затем я вспоминаю, что я одиночка без реальных связей в районе, меня нет уже несколько дней, и я не уверена, что кто-то скучает по мне.

Почему он должен хотеть меня? Это не так, как будто я когда-либо была чьим-то первым выбором.

Слёзы наворачиваются на глаза. Я делаю вид, что не замечаю их, занявшись тем, что провожу рукой вверх и вниз по длине Бернса. Моё горло сжимается. Я не могу заставить себя взять в рот больше, чем его головку, но я продолжаю играть с ним, надеясь, что он не понимает, что я борюсь.

Мне следовало знать лучше.

Бернс замечает всё.

— Ангел... ты плачешь. Блядь. Я... ты не должна была плакать.

Он отстраняется, забирая свой член с собой. Присев достаточно низко, чтобы дотянуться до меня, он большим пальцем стирает одну из случайных слезинок, осевших на моей щеке.

Возможно, я не должна была плакать. Он точно не должен был этого видеть.

Это ничего не меняет.

Я отталкиваю его руку от своего лица, затем сжимаю основание его члена. Сжав, затем грубо проведя, Бернс не может сдержать стона и, расставив ноги, выпрямляется достаточно, чтобы позволить ощущению пробежать по позвоночнику. Глаза закрыты, голова откинута назад, он на мгновение отвлечён от моих слёз.

Хорошо.

Я увеличиваю темп. Это не минет, так что я не барахтаюсь в прошлом. Это просто я дрочу ему. Всё.

— Трогай меня, — стонет Бернс. — Умница.

Его похвала только усиливает мою потребность взять контроль. То, как я себя сейчас чувствую, я бы оторвала ему член, прежде чем позволила бы оторвать меня от него. Он хочет разрядки? Я, блядь, дам ему это.

Я не перестаю работать с его членом, пока его большое тело не начинает дёргаться, струи спермы беспорядочно разбрызгиваются по обеим моим рукам. Только когда его грудь вздымается, и я слышу только его учащённое дыхание, я наконец отпускаю его.

— Не забудь мой телевизор, — говорю я ему, сохраняя тон настолько холодным, насколько это возможно.

Он был прав. Транзакционный — именно то слово для того, что у нас есть. Я могу добавить дрочку за телевизор в список теперь. По крайней мере, я усвоила одну вещь: если управлять Бернсом через его член не работает, пара слёз может помочь.

И поскольку секс с ним неизбежен, возможно, я смогу обменять свою свободу на бессмысленный секс.

Я сомневаюсь в этом — но попытка не пытка.

Мейс

Я облажался.

Я зашёл слишком далеко, слишком быстро с Анджелой.

Я стал самоуверенным. Поскольку убедить её позволить мне прикасаться к ней оказалось легче, чем я ожидал, я подумал, что смогу сделать то же самое и заставить её проявить ко мне немного любви. Немного нежности.

Немного удовольствия.

Но попытка приказать ей сделать мне минет? Она была не готова к этому, а я был слишком эгоистичен, чтобы понять это, пока не стало слишком поздно.

Я заставил её плакать. Какой никчёмный монстр заставляет женщину, которой он одержим, плакать? Даже после того, как она поняла, что я забрал её, чтобы сделать своей, мой ангел не проронила ни слезинки. До тех пор, пока я не заставил её.

Чего я ожидал? С её историей... я был осторожен. Что бы я ни делал, как бы я ни давил на неё, я понимал, что у неё есть пределы. С того момента, как я пообещал ей, что никогда не заставлю её делать что-либо со мной — или для меня, — чего она не хотела, я отказывался нарушать это обещание. Я никогда не смог бы заставить её остаться со мной, если бы принуждал её к чему-либо. Я знал это.

Пока мысль о том, чтобы увидеть её пухлые губы вокруг моего члена, не заставила меня забыть об этом на одну чёртову секунду.

Слёзы были пощёчиной, в которой я нуждался. Жаль, что ущерб уже был нанесён ценой комфорта моего ангела. Я не получил минета, которого добивался, хотя холодный взгляд на её хорошеньком личике, пока она доводила меня до оргазма рукой, заставил меня пожалеть, что я вообще кончил. Я бы убил за то, чтобы мой ангел довела меня до оргазма... но вместо этого я облажался, сделав то единственное, что поклялся не делать.

У меня есть сердце. Я не дурак. Я знаю, что единственная причина, по которой я так далеко продвинулся с ней, это то, что она верила, что может мне доверять. Если бы я снова проверил её прямо сейчас, она бы исчезла в мгновение ока, даже зная, что рискует моим гневом и наказанием. Я мог видеть это по тому, как её глаза стали холодными.

Лежать рядом с ней, как я делал? Даже я знаю, что сейчас это невозможно.

Поэтому, оставив её одну в подвале, я иду в свою спальню. Эта мысль зацикленно крутится в моей голове, я открываю ноутбук. Одна кнопка — и подвал заполняет экран. Я должен убедиться, что Анджела всё ещё там. Хотя я знаю, что она не может сбежать от меня, я не успокоюсь, пока не увижу это своими глазами.

На одно ужасное мгновение я думаю, что она исчезла. Невозможно, но это не значит, что я сейчас ясно мыслю. Когда я нигде не могу её найти, мой пульс начинает колотиться, успокаиваясь только тогда, когда открывается дверь ванной и она появляется, вытирая руки о полотенце.

У меня в животе образуется комок. У меня нет права злиться на то, что она смыла мою сперму с рук, но, чёрт возьми, я злюсь. Даже если я перегнул палку, примитивная часть моей мужественности гордилась тем, что она носит запах моего семени на себе. Я бы втёр его в неё, если бы думал, что смогу избежать последствий и не сломать её.

А она, блядь, смыла его.

Моя челюсть сжимается. Я почти хочу снова спуститься туда и сделать это заново. Я знаю, что не могу, но собственнический позыв — тот, с которым я боролся с той секунды, как она так невинно протянула мне маргаритку.

Глубоко вдохнув через нос, я продолжаю смотреть на экран.

У меня пять разных камер, спрятанных в подвале. Пролистывая каждый канал, я останавливаюсь на том, который даёт мне лучший ракурс, когда она возвращается к койке и ложится. Как будто она знает, где они находятся, она поворачивается спиной к объективу. Это нормально. Комната оборудована и звуком. Если она думает, что сможет снова плакать, а я не узнаю, она ошибается.

И если она будет плакать? Я, блядь, заслуживаю это слышать, потому что, чёрт возьми, это всё моя вина.

Анджела засыпает задолго до того, как я чувствую себя достаточно уставшим, чтобы попытаться.

Как я делал каждую ночь в течение недель, я нахожу покой, наблюдая за тем, как она отдыхает. Только потому, что я больше не проникаю в её квартиру, чтобы смотреть на неё, это не значит, что я собираюсь лишать себя того единственного, что сдерживает мою тёмную сторону.

Есть только одна вещь, которая её триггерит. Когда я пытался держать свою одержимость хорошенькой цветочницей в секрете, я ничего не мог сделать, когда Анджела страдала от кошмаров.

Сегодня ночью? Когда у неё первый кошмар с тех пор, как я привёз её в свой домик, ничто не может меня остановить.

Она всхлипывает, и это не тот хороший звук. Не как тогда, когда она впервые проснулась и поняла, что я забрал её домой. Тот всхлип был обещанием того, как будет выглядеть вечность с Анджелой.

Этот всхлип — от страха, и я отбрасываю ноутбук в ноги кровати, прежде чем встать и броситься к двери в подвал.

Сначала слёзы, затем кошмары...

Возможно, я вызвал слёзы. И хотя мои действия могли вернуть кошмары, по крайней мере, они не из-за меня.

Я знаю, почему они у неё. Я знаю всё — кроме одной вещи.

Её глаза закрыты, всхлипы доносятся до меня, даже когда я стою наверху лестницы. Я спускаюсь через две ступеньки, чуть не споткнувшись в спешке, чтобы добраться до неё. Мне не нужно быть гладким образом офицера Бернса, который у неё в голове. Я могу быть мужчиной, которого она хочет — мужчиной, который ей нужен, — и единственным, кто у неё когда-либо будет.

Я опускаюсь на колени у края кровати. Её всхлипы превращаются в испуганный стон, от которого я сжимаю кулак в ярости, прежде чем разжать пальцы и погладить её по волосам.

Она вздрагивает.

— Ангел, — шепчу я. — Всё в порядке. Я здесь. Я рядом.

Её ресницы трепещут. Наполовину проснувшись и, скорее всего, всё ещё в ловушке своего сна, она дёргает головой в сторону от меня.

— Нет. Не трогай меня.

Если бы я думал, что она имеет в виду меня, я бы послушался.

— Анджела...

Она моргает. Медленно приходя в себя, морщинка на лбу, которую я отчаянно хочу поцеловать. Наконец она кривит лицо, ища меня в темноте.

— Бернс? — Её голос хриплый. — Что ты... я думала, ты... о Боже.

Бог не может ей помочь, но Мейсон Бернс может.

Я сажусь на койку рядом с ней. Она отодвигается от меня. Мне это не нравится. Схватив её за руку, я притягиваю её так, чтобы она оказалась прямо рядом со мной.

— Кто сделал тебя такой? — тихо спрашиваю я. — Кто сделал это с тобой?

С тех пор как я узнал, что с ней случилось, я пытался получить ответ на этот вопрос. Одна проблема: только два человека в мире знают, кто напал на Анджелу пять лет назад, и я не мог спросить их. Я бы раскрыл свои карты задолго до этого, если бы приказал моему ангелу рассказать мне, и единственный другой человек, который знал, — это ублюдок, который над ней надругался.

— Зачем? Какая разница? Тебе-то что?

Знаешь что? Мне разрывает сердце от того, что она искренне озадачена. Как будто она никогда не думала, что кто-то захочет отомстить за то, что с ней случилось.

Я бы сказал, что она всё ещё застряла в кошмаре, если бы не знал лучше.

И снова я говорю ей одну правду.

— Я единственный, кому позволено заставлять тебя кричать, ангел... и, клянусь тебе, тебе будет нравиться каждый раз, когда я это делаю. Так что скажи мне. Кто это сделал? Кто причинил тебе боль?

На мгновение я думаю, что она откажется. Она не должна, особенно потому что я был достаточно умён, чтобы не добавлять того, что я действительно хотел сказать: кого мне убить? Если бы она знала, что я планирую... мой ангел никогда бы не назвала имя.

Но она называет. Сбивчиво дыша, с закрытыми глазами, она шепчет:

— Картер. Его зовут Картер Санторино.

Я работаю с двадцати одного года. За двенадцать лет у меня накопилось много отпускных. Я не подал заявку сразу после того, как привёз Анджелу домой, потому что знал, что они мне понадобятся рано или поздно.

Похоже, раньше.

Я беру свой последний запланированный выходной, чтобы съездить в ближайший крупный магазин у Холмов и купить телевизор для моего ангела, как и обещал. Я должен верить, что она будет просто использовать беспроводную трансляцию на устройстве, чтобы развлекать себя, так как кабеля нет.

Я нарушил её доверие прошлой ночью. Чтобы искупить это, я должен дать немного своего собственного доверия ей в качестве невысказанного извинения.

Кроме того, она права. Я не могу ожидать, что завоюю её, если продолжу относиться к ней как к пленнице. Я знаю, что она этого хочет, но даже с моей тёмной стороной, похоже, у меня тоже есть пределы.

Блядь. Я никогда больше не хочу видеть её слёзы. И хотя я могу сделать всё, чтобы поклоняться моему ангелу и показать ей, что я правильный мужчина для неё, я не единственный, кто причинил ей боль.

Она хочет меня. Но ублюдок, который попытался взять то, что никогда не было его? Пять лет спустя он всё ещё преследует Анджелу.

В таком случае, пришло время, блядь, сделать его призраком.

Мой сержант знает, что я хорошо работаю. Если мне нужно две недели отпуска по чрезвычайным обстоятельствам, он не задавал вопросов. Было больно, блядь, убедиться, что патрули покрыты, но я предложил взять сверхурочные, когда вернусь, для некоторых из моих братьев, поэтому мой отпуск был одобрен без проблем.

Добраться до Картера Санторино? Это оказалось немного сложнее.

В отличие от Брика, у Санторино есть деньги. Ну, у его отца. В двадцать пять он того же возраста, что и Анджела, и его обстоятельства совершенно иные. Он закончил УФ, получил диплом, хотя так и не оставил свою жизнь в стиле братства. У парня послужной список длиной в мою руку. Мелкие кражи в молодости, затем множество обвинений в сексуальных домогательствах, которые, похоже, все заметаются под ковёр. В Фэрвью есть пара продажных копов, которым нравятся деньги Санторино-старшего.

Неудивительно, что Анджела никогда не получила справедливости за то, как он напал на неё, а затем угрожал ей. Он разрушил её жизнь, а затем пошёл своей весёлой, блядь, дорогой.

Ну, не больше. Как только я доберусь до него.

Мне потребовалось три поездки в Фэрвью, прежде чем я поймал его одного. Судя по его виду и по тому, как он пялится на женщину, проходящую мимо него по улице, он ищет следующую цель. Хочет женщина этого или нет, ему плевать — или мне. Наблюдение за тем, как он облизывает губы, а затем улыбается им пластиковой улыбкой на своём слишком красивом лице, заставляет мою кожу ползти.

Он прикасался к моему ангелу. Он пытался заставить её делать то, чего она не хотела.

Он не любил её. Он просто использовал её.

И теперь он должен заплатить.

Слишком занятый поиском киски, чтобы засунуть в неё свой член, он не замечает, что я слежу за ним, пока не становится слишком поздно. Он не понимает, что моя форма — это форма ПДС Спрингфилда, а не Фэрвью.

Но он видит, что я полицейский, хотя только когда я готов приблизиться к нему.

Он смотрит на длинноногую темноволосую женщину, цокающую каблуками по тротуару, когда я подхожу слева, перекрывая ему обзор.

Гнусная гримаса появляется на его лице. Он едва утруждает себя скрыть это.

Хорошо.

— Вечер, офицер. У вас проблемы или что?

Ах. Звук нервов, скрытых за бравадой, которая приходит с мыслью, что ты неприкасаемый. Я часто слышу это как полицейский. Мне это нравится, особенно когда я собираюсь доказать, что никто, блядь, не неприкасаемый при правильной мотивации.

Он — ходячий мертвец. Он понятия не имеет, но задница этой женщины была последней, на которую он будет пялиться, и мир станет лучше, когда я закончу.

Месть принадлежит моему ангелу. Я мог бы убить его прямо здесь и сейчас, избавившись от тела так, чтобы никто никогда не связал это со мной. Насколько бы это ни было удовлетворяющим для меня, Анджеле нужно завершение. Более того, он должен знать, зачем смерть пришла к нему.

Поэтому вместо быстрой смерти я дарю ему свою самую обаятельную улыбку. Я приподнимаю фуражку, скрывая хищный взгляд, и качаю головой.

— Вовсе нет.

Он фыркает и начинает проходить мимо меня. Когда он проходит, я хлопаю его по плечу. Со стороны это дружеский жест.

По крайней мере, пока я не показываю инжектор, спрятанный у меня в ладони. Один быстрый укол, и я ввожу всю дозу седативного в эту мразь, прежде чем он даже чувствует укол иглы.

Он действует на него так же быстро, как и на моего ангела. Я рассчитал дозу по его размеру и весу, и хотя его первая реакция — выругаться на меня, затем оттолкнуть, не проходит много времени, как он начинает спотыкаться по тротуару.

Я тут как тут, добрый полицейский, готовый предложить плечо, на которое можно опереться. И когда его ноги отказывают, бессознательное овладевает им, я тащу его остаток пути к своему грузовику.

Любой, кто наблюдает, может подумать, что пьяному дают подвезти домой. Как я и планировал.

Санторино валится вперёд в кабине, голова вдавлена в приборную панель. У него будет адская кривошея, когда он проснётся. Конечно, это будет наименьшей из его проблем, особенно потому, что я заехал в цветочный магазин по пути в Фэрвью.

Это четырёхчасовая дорога обратно. Он спит, совершенно не подозревая, на протяжении всего пути. Более одного раза я должен сдерживать желание открыть дверь и вытолкнуть его. За то, что воспользовался моим ангелом до того, как я был там, чтобы защитить её, он заслужил это.

Мне удаётся воздержаться от того, чтобы прикоснуться к нему, только когда я паркую грузовик и вытаскиваю его бесчувственное тело из кабины. Поскольку мне наплевать, что это с ним сделает, я бросаю его на землю, волоча по грязи к задней двери.

И поскольку мне всё равно придётся ждать, пока он проснётся, как только я затаскиваю его внутрь, я решаю наконец выместить часть своего разочарования на этом никчёмном куске дерьма.

Я переношу его в ванную. Там гораздо легче отмывать кровь.

Анджела

Когда дверь в подвал наконец открывается, я удивлена, как сильно я жду встречи с Бернсом.

После тех двух дней выходных, которые мы провели вместе, возвращаться к долгим часам в одиночестве было тяжело. Телевизор, который Бернс мне принёс, немного помог, но это просто ещё одно напоминание о том, что я одна. Это не должно иметь значения. Я была практически одна столько, сколько себя помню. И всё же... я думаю, я могу подсесть на то, как его внимание ко мне поглощает меня целиком. Как будто я имею значение.

Как будто я единственная, кто имеет.

С тех пор как начались кошмары, я почти не видела его. Он уходит сразу после завтрака и возвращается в домик далеко за полночь. Он не говорит мне точно, где я нахожусь — он просто говорит, что это Холмы, но я заставила его сказать, что это час езды от Спрингфилда. Судя по тому, сколько часов его нет, либо он берёт сверхурочные на работе — либо что-то другое отвлекает его.

Может быть, даже кто-то другой...

Совершенно безумно ревновать к тому, что мой похититель проводит время где-то ещё. Я это знаю.

Останавливает ли это меня?

Нет. Ни капли.

Я вскакиваю, собираясь пересечь комнату к лестнице...

— Зачем ты это делаешь? Я никогда тебе ничего не делал.

— Заткнись, — рычит Бернс, — или я сброшу тебя с лестницы. Понял меня?

— Что? Ты бы не посмел!

Это Мейсон Бернс. Конечно, посмел бы.

Как только эта мысль проносится у меня в голове, я слышу короткий крик, затем стук и бум-бум-бум. Тело соскальзывает на спине, сворачиваясь в клубок, как только ударяется о цементный пол.

Бернс легко спускается по лестнице, качая головой.

— Не могу сказать, что я его, блядь, не предупреждал. А, ангел?

Я... я не знаю, что сказать. В его тоне слышится намёк на юмор, когда он спускается, перешагивая через стонущую массу мужчины на полу. Я рада, что Бернс находит это забавным.

Я? Я сейчас упаду в обморок.

Бормоча проклятия под нос, мужчина перекатывается с бока на спину. Я вижу светлые волосы, слипшиеся от того, что превращает их в необычно тёмные. Когда-то красивое лицо выглядит так, будто его разбили. Он покрыт травмами, слишком обширными для толчка и падения с лестницы.

И всё же, под кровью и синяками, я мгновенно узнаю Картера Санторино. Как я могла не узнать? Он был главным героем каждого моего кошмара с тех пор, как надругался надо мной.

Картер Санторино был самым популярным парнем, когда я училась на бакалавриате в Университете Фэрвью. Красивый и богатый, он менял девушек как перчатки. Мои три года в университете, я знала, кто он. Я знала его репутацию. Я хотела, чтобы он заметил меня...

...и затем он заметил.

Это было на вечеринке в братстве. Иногда я думаю, что меня пригласили из жалости — тихая студентка-ботаник, которая могла позволить себе учиться в УФ только благодаря стипендии и кредитам. Быть хорошенькой могло открыть для меня некоторые двери, но те, что вели в дом братства Пси Омикрон, не были среди них до той судьбоносной ночи, когда одна из моих однокурсниц сказала мне, что я должна пойти.

Я пошла. Мне было весело, пока Картер Санторино не загнал меня в угол на выходе из туалета.

Когда я впервые попыталась рассказать кому-то, что печально известный Картер напал на меня, нашлось множество свидетелей на вечеринке, которые говорили мне, что я сама напросилась. Что я сама этого хотела. Что я привлекла его внимание в самом начале, независимо от того, кто я была, и то, как я обращала на него внимание, пока он флиртовал со мной, было моим сигналом ему, что я просто жду, когда он сделает ход.

И он сделал.

В моих кошмарах я переживаю его нападение. Как он обхватил одной рукой мою талию, приковав меня к себе, затем засунул другую руку под мой свитер, схватив мою грудь в пустом коридоре. Когда я ничего не сделала, кроме как стояла в шоке от того, что у него хватило наглости просто схватить меня, он сжал хватку, силой затащив меня в пустую спальню.

Я помню, как его руки шарили по моим джинсам, дыхание пахло пивом и сигаретами, пока он тяжело дышал от возбуждения. Я продолжала говорить ему «нет», что я не хочу этого, а ублюдок засунул свой язык мне в рот, затем укусил мою нижнюю губу, прежде чем рассмеяться и сказать: «Мне плевать, чего ты хочешь. Я собираюсь трахнуть кого-то, и твоя киска подойдёт как любая другая».

Смех. Воспоминание о смехе, который последовал за этим, пробегает дрожью по моему позвоночнику даже сейчас, пять лет спустя. Он думал, что это смешно. Он думал, что это так, блядь, забавно, что моя ценность сводилась к тому, что у меня между ног. Весь флирт на вечеринке... ничего не значил. Я была просто лёгкой мишенью, которую он подцепил раньше во время вечеринки, а затем ждал, пока не сможет перехватить меня на выходе из туалета. В спальне всё было только о том, как он кончит.

Мне удалось сбежать от него, прежде чем всё зашло слишком далеко. В ту ночь удача была на моей стороне. Он был слишком пьян, чтобы встать, хотя он использовал свою хватку, чтобы сбить меня с колен, затем засунул свой вялый член мне между губ. Он решил, что минет поможет ему достаточно встать, чтобы трахнуть меня, и когда мои испуганные облизывания ничего не дали, он ударил меня по лицу.

Даже синяк на щеке не стал достаточным доказательством для полиции, что он напал на меня. Мне потребовалось всё мужество, которое у меня тогда было, чтобы пойти к ним, и полиция Фэрвью наплевала.

Имя Санторино что-то значило в этом университетском городке.

Хейверс — нет.

Он вышел сухим из воды, что он подтвердил, когда выследил меня через два дня после моего провалившегося заявления в полицию. Затащив меня в тёмный угол общежития, он предупредил меня, чтобы я прекратила, иначе он закончит то, что начал в той спальне.

Я поверила ему. И я изменила весь свой жизненный план, чтобы сбежать от него.

Я никогда не думала, что снова увижу Картера. Я сделала это своей целью. Бросив университет, сбежав из Фэрвью, когда стало очевидно, что никто — ни мои друзья, ни мои однокурсники, ни декан, ни полиция... даже моя собственная мать — не поверила мне, когда я сказала, что он насильно принудил меня.

И это не совсем так. Одна девушка поверила. Молли Джейкобс, милая блондинка, которая была в моей группе по латыни. Она поверила мне, потому что Картер сделал то же самое с ней за семестр до этого.

Только он убедил её, что она хотела этого, и только после того, как она переспала с ним, она поняла, насколько он её принуждал. Даже когда она шёпотом, сбивчиво и лихорадочно рассказывала мне о том, что случилось с ней, я могла сказать, что она всё ещё думала, что заслужила это. Что Картер убедил её, что ей повезло, что он обратил на неё внимание.

Моим единственным большим сожалением в жизни было то, что он был свободен и мог пойти за следующей жертвой, как только я облегчила ему жизнь, сбежав. Из Фэрвью в Беллпорт, в Плейнсборо, в Спрингфилд — я провела пять лет, пытаясь сбежать от призрака Картера Санторино.

И мне до сих пор это не удалось.

— Что... что он здесь делает?

Я сосредотачиваюсь на Бернсе, затем еще раз бросаю взгляд. Это он. Я узнала бы эту дьявольскую ухмылку где угодно.

Я просто... я никогда не видела его ни в чём, кроме формы раньше.

На нём простая чёрная футболка, которая, вероятно, на размер меньше; либо это, либо она специально создана, чтобы подчеркнуть его мускулистый торс. Мои глаза сразу же притягиваются к его предплечьям, выискивая нежную маргаритку на таком суровом мужчине. На нём джинсы. Я даже не думала, что у него есть такие.

И кроссовки. Усеянные грязью и чем-то подозрительно похожим на кровь, на Бернсе белые кроссовки.

В одной руке у него висит чёрная сумка. Внутри, кажется, ничего слишком тяжёлого, и что-то похожее на карандаш упирается в верхнюю часть пластика, рядом с ручкой.

— Подожди секунду, и увидишь.

Подойдя к Картеру, Бернс пинает его.

Картер стонет.

Я смотрю.

Бернс пинает его снова.

— Ты встанешь? Или мне снова тебя тащить?

— Пошёл ты, — выплёвывает Картер. — Это из-за тебя моя рука чувствует себя так, будто её вырвали из сустава.

Бернс пожимает плечами.

— Тогда буду тащить. — Он бросает сумку мне. — Держи, ангел. Лови.

Идеальная дуга, я ловлю сумку за дно, прежде чем она падает на пол. По знакомому ощущению чего-то мягкого я точно знаю, что внутри.

Цветы.

Какого...

Картер взвизгивает. Используя обе руки, Бернс хватает одну из рук Картера, буквально волоча его спину по шершавому полу. Когда он оказывается напротив койки, он швыряет бывшего члена братства с достаточной силой, чтобы тот закрутился, приземлившись лицом вниз.

Издавая стоны, он быстро приходит в себя. Оттолкнувшись от пола, он встаёт на колени, как будто собирается подняться.

У Бернса на него другие планы.

Носком кроссовка он переворачивает Картера на спину. Как только тот падает, Бернс делает то, чего я никогда не ожидала.

Он быстро стягивает с Картера штаны, снимая и испачканные джинсы, и боксеры под ними. Я понятия не имею, что случилось с обувью Картера, но через несколько секунд он остаётся в одних белых носках и рубашке, залитой кровью.

Сколько бы боли он ни испытывал, он быстро прикрывает свой член.

Забавно. В прошлый раз он был более чем счастлив его показать.

— Какого хрена, мужик? Что ты делаешь? Я трахаю только девчонок, не парней.

Смешок Бернса делает что-то с моим нутром.

— Когда я закончу с тобой, ты никого, блядь, не будешь трахать, красавчик. — Он поворачивается ко мне, делая хватательное движение рукой. — Ангел? Сумку, пожалуйста.

Я понятия не имею, куда он клонит. Я бросаю ему сумку.

Как только она у него, он указывает на меня.

— Ты узнаёшь её? — Когда он не отвечает достаточно быстро, Бернс хватает Картера за волосы, дёргая его голову, чтобы он не мог пропустить меня. — Ответь на вопрос, Санторино.

Глаза Картера опухшие. Как только он понимает, что нет способа сбежать от хватки Бернса, он медленно моргает, пытаясь понять, кто я. Я знаю в ту секунду, когда он понимает.

Избитый и окровавленный, ублюдок всё ещё может ухмыляться.

— Да. Знаю её. Трахнул один раз, и она прибежала ко мне с плачем. Чёрт. Это из-за этого? Я не дал ей больше члена?

Лжец. Он лжёт.

И Бернс знает.

Он цокает.

— Если бы только это было так. Если бы она хотела тебя, возможно, я мог бы простить, что ты сделал с ней. Но ты не тот, кто видит её кошмары. Кто слышит её всхлипы. И это, — говорит Бернс, засовывая руку в задний карман джинсов и доставая блестящие наручники, — вот что это такое.

Встав позади Картера, Бернс заводит его руку за спину, защёлкивая браслет на запястье. Как бы мне ни хотелось снова не видеть член Картера, у меня нет выбора, когда Бернс заводит другую руку ещё сильнее. Через несколько секунд его руки скованы за спиной.

Он не понял, что произошло, пока не стало слишком поздно.

— Эй! — Он дёргается, его вялый член болтается. Фу. — Что ты делаешь?

В ответ Бернс засовывает руку в чёрную сумку.

— Второй вопрос, Санторино. Ты знаешь, что это? — спрашивает Бернс у Картера.

— Я, блядь, не знаю. — Взвывая, когда Бернс выворачивает ему руку, он выдыхает: — Цветок, хорошо? Это цветок.

Это не просто цветок. Это роза Кифтсгейт.

Наверное, на первый взгляд любой непосвящённый подумает, что это какой-то простой цветок. Знаете, такие, как рисуют дети? Жёлтый кружок в центре, затем пять кривых лепестков вокруг него в форме звезды? Один сверху, два по бокам и два снизу? Именно так выглядят розы Кифтсгейт. Это упорные маленькие монстры, известные как вьющиеся розы, потому что они могут виться по беседкам и перголам. Большинство цветов растут гроздьями, создавая злые барьеры, которые становятся ещё более опасными из-за их острых шипов.

Шипов, которые Бернс использует, чтобы проткнуть член Картера.

Серьёзно.

Наклонившись, он сжимает один из стеблей в руке, вдавливая его в обнажённый пах Картера.

С руками, скованными за спиной, всё, что он может сделать, — откинуть голову назад и снова завыть, дёргая ногами, пока Бернс сжимает.

Шипы вонзаются в его член. Без сомнений. Разрывая кожу, оставляя дыры там, где Бернс вдавливает их в нежную плоть Картера. В то же время, нет никаких сомнений, что они делают то же самое с ладонью Бернса. Когда кровь начинает стекать по его руке, по запястью, капая на цементный пол, я могу только представить ущерб, который он наносит.

Его выражение лица — каменное. Пока Картер выкрикивает ругательства, которые никто, кроме нас троих, никогда не услышит, Бернс держит одну руку на плече Картера, а другой удерживает тернистый стебель на месте.

Это пытка. Для обоих мужчин это чистая пытка — и я с удивлением понимаю, что Бернс делает это всё ради меня.

Картер перестаёт кричать задолго до того, как Бернс перестаёт использовать против него розу Кифтсгейт. Только когда он, кажется, удовлетворён тем, что вырвал последний крик у человека, который напал на меня, он убирает окровавленную руку. Оставив Картера тихо всхлипывать, опустив голову и издавая задыхающиеся, животные звуки, Бернс засовывает руку в другой задний карман.

В том был его пистолет.

На его лице выражение гордости — и той знакомой дерзкой улыбки, когда он подходит ко мне и протягивает оружие.

— Давай, малышка. Даже ангелы могут немного грешить.

Боже.

— Я? Ты хочешь, чтобы я сделала это?

— Нет. — Он вдавливает рукоятку в мою ладонь, сгибая мои пальцы вокруг неё, чтобы я не уронила пистолет. — Ты хочешь это сделать.

Знаешь что? Он прав.

Когда кошмары становились слишком сильными, я заменяла их фантазиями о том, что бы я сделала, если бы у меня был шанс встретиться с Картером снова. Если бы я не была такой напуганной, если бы такие мелочи, как правильно и неправильно, не имели значения... я хотела убить его.

Я хотела, чтобы он был мёртв.

Это мой шанс. Даже не думая дважды, я поднимаю пистолет. Он тяжелее, чем я думала. Отличается от того, который Бернс всегда носит в кобуре. Личное оружие, держу пари, а не его стандартный служебный.

Конечно. Насколько бы безумным ни был Бернс, даже он не стал бы использовать своё служебное оружие для совершения убийства... верно?

Потому что именно это произойдёт. Если я нажму на спусковой крючок, если я застрелю Картера Санторино, это будет убийством.

И я начинаю думать, что я такая же чокнутая, как и Бернс, потому что мне, блядь, всё равно.

Я нажимаю на спусковой крючок.

Голова Картера резко поднимается.

— Блядь! Блядь, дерьмо, блядь! Ты застрелила меня! Сука застрелила меня!

Я... я промахнулась. Я промахнулась.

Всё ещё в наручниках, Картер не может ничего сделать, кроме как корчиться, пока кровь хлещет из дыры, которую я только что прострелила в его плече.

О, подождите. Он может.

Между всхлипами он проклинает меня, как дьявола. Ни разу он не использует моё имя, что только укрепляет моё подозрение, что он солгал Бернсу. Он понятия не имеет, кто я. Я просто ещё одна в длинной череде девушек, которых он пытался трахнуть.

Что касается меня, я не знаю, что ещё делать, кроме как стоять и принимать это. Идея снова поднять пистолет даже не приходит мне в голову.

Это приходит Бернсу. Вынув пистолет из моей ослабшей хватки, он прицеливается и стреляет, попадая Картеру прямо в грудь. В сердце, скорее всего, потому что он падает мгновенно.

И он заткнулся.

— Не надо было называть её «сукой», — бормочет Бернс, подходя к телу и давая ему последний пинок для убедительности.

Проверив предохранитель на своём пистолете, он снова убирает его в карман и поворачивается ко мне.

Единственная мысль, которая у меня есть, пойти к нему.

Только когда Бернс притягивает меня в свои объятия, поглаживая по спине, пока я зажмуриваюсь, я понимаю, что мне даже не пришло в голову направить пистолет на него, когда у меня был шанс.

Анджела

Бернс занимается телом.

Он ждёт, пока я достаточно приду в себя, чтобы вырваться из его объятий, прежде чем говорит мне сесть. Молча я подчиняюсь. Опустив голову на руки, я подглядываю сквозь щели между пальцами, как он взваливает тело Картера на плечо и исчезает с ним наверху.

Я не знаю, как долго его нет. Кажется, что прошло всего мгновение, хотя я уверена, что прошёл как минимум час или больше. Я заняла себя тем, что собрала разбросанные по полу лепестки роз и попыталась спасти то, что осталось от цветка. Больная часть меня хочет засушить его между страниц моей книги по ботанике, как память об этой тёмной ночи.

Поскольку мне слишком нравится эта идея, я заставляю себя выбросить его в мусорное ведро. Кровавые брызги, покрывающие пол, тоже нужно убрать, решаю я.

Я возвращаюсь на койку, когда слышу, как дверь в подвал снова открывается. Как только я плюхаюсь обратно, я понимаю, что слишком взвинчена, чтобы сидеть, так что я снова встаю, когда появляется Бернс.

На его руках, на футболке, на его некогда белых кроссовках — кровавая мешанина. Грязь тоже. Грязное пятно покрывает его щёку, подчёркивая, насколько опасным он выглядит сейчас.

Или, возможно, это пистолет, который он снова держит в руке.

Я проглатываю комок в горле. Сделав шаг к нему, я останавливаюсь, когда он замирает у основания лестницы.

— Всё в порядке...

Смотрите на меня. Я не могу заставить себя произнести это.

Мне и не нужно.

— Всё улажено. Ты в порядке, ангел?

Я киваю.

— А ты?

В Бернсе что-то изменилось. Как бочка с порохом, готовая взорваться, я чувствую, как он вибрирует на месте, будто одна искра может подорвать его. Обычно он не такой. Это одно можно сказать. Что вижу, то и получаю с ним. Если он что-то скрывает, на то есть причина.

И я не уверена, что хочу знать, что это.

Очевидно, он не хочет обсуждать только что произошедшее. Возможно, потому что он оценивает мою реакцию, ожидая, что я развалюсь на части, потому что я только что стала свидетелем того, как он пытал и казнил Картера Санторино прямо передо мной.

Да. Наверное, это оно.

Только... я не разваливаюсь. Я не лгала. Когда я сказала, что я в порядке, я имела это в виду. Конечно, могло быть и лучше, но я должна смотреть на светлую сторону: Картер мёртв. Его больше нет. Бернс убил его, и мне больше никогда не придётся беспокоиться, что он придёт за мной.

Я должна принять, что он, вероятно, и не пришёл бы. Боже, он даже не узнал меня.

Меняет ли это что-то в том, как я себя чувствую сейчас? Должно... но не меняет.

Однако Бернс внимательно смотрит на меня, ожидая, что я буду вести себя совершенно иначе. Мне стоит дать ему хоть что-то.

Неопределённо указывая на него, я спрашиваю:

— Не стоило бы тебе... не знаю... помыться?

Честно говоря, кровь заставляет мой желудок сжиматься. Но не по той причине, по которой я хочу, чтобы он думал...

Потому что настоящая правда в том, что с тех пор, как я здесь, с Бернсом, я изменилась. Я меняюсь. Я... я рада, что Картер мёртв. Всё, чего я когда-либо хотела, чтобы кто-то отнёсся к его нападению на меня серьёзно и заставил его заплатить. Полицейские в Фэрвью ничего не сделали.

А Бернс... он дал мне шанс отомстить самой. Когда я не смогла, он сделал это за меня.

Кровь не тревожит меня. Она... она возбуждает меня. И поскольку этот факт тревожит меня, мне нужно, чтобы он дал мне пространство. Прежде чем я сделаю что-то, о чём пожалею. Прежде чем он взорвётся. Прежде чем я слишком близко задумаюсь о событиях сегодняшней ночи... мне нужно пространство.

Только... я не думаю, что получу его.

Всё ещё сжимая пистолет, он хватает край своей залитой кровью футболки, стягивая её через голову и бросая на пол.

— Так лучше, ангел?

О. Эм. Столкнуться лицом к лицу с обнажённой грудью Бернса впервые... я этого не ожидала. Это больше, чем я когда-либо видела, и невольно я снова смотрю. Я, возможно, мельком видела его грудь однажды, когда он спускался в подвал с наполовину расстёгнутой форменной рубашкой. Это, однако? Это представление о том, как он будет выглядеть, когда наконец возьмёт меня в свою постель.

Когда...

Если. Я имею в виду если.

Я не знаю.

— Я... — Я трясу головой, прогоняя наваждение. Заставляя себя отвести взгляд от его голой груди и великолепных мышц, я опускаю глаза на его ладони. — У тебя кровь на руках, — говорю я без необходимости.

— Я знаю.

— Ты не собираешься их мыть?

— Собираюсь, — отрезает он, его голос краток, а глаза... взглянув вверх, стальной голубой оттенок его глаз темнее, чем я когда-либо видела. — Как только получу свою награду.

Свою что?

Я наконец встречаю дерзкий взгляд на его мрачно красивом лице.

— О чём ты говоришь?

— Ты должна мне.

Услуга за услугу.

Пока я смотрю на него снизу вверх, он говорит почти обыденно:

— Тебя испугает, если я скажу, что уже убивал ради тебя раньше? Что этот ублюдок был не первым?

Нет. И это меня не удивит.

— Бернс...

— Меня зовут Мейс.

Я знаю. И поскольку он настаивает на том, чтобы называть меня «ангел» вместо моего имени, он для меня «Бернс».

— Что ты хочешь сказать?

— Что есть причина, по которой ты больше ничего не слышала о своём деле. Об ограблении.

Брик.

— Ты убил его?

— Убил. Хотел убить и того ублюдка, который пытался украсть тебя у меня. Если бы я не добрался до тебя раньше, чем он, я бы, возможно, сделал это.

Дин.

— Зачем ты говоришь мне это?

— Потому что ты должна знать, что за человек тебя любит. Ты не испугалась раньше, но когда я упомянул этого ублюдка... тебе понравится, если я его пощажу?

Пощажу? Я не... это было одно свидание. Одно глупое свидание. Но Бернс... он серьёзен. Он ищет причину пойти за Дином. Я дала ему одну с Картером, и он использовал ограбление, чтобы пойти за Бриком, но Дин?

— Он ничего плохого не сделал.

— Не сделал? Я говорил тебе раньше, я не позволю никому встать между нами. Он пытался раньше. Что, если он попытается снова? Что тогда, Анджела? — Когда я не отвечаю ему, его голубые глаза заметно темнеют. — Что ты сделаешь для меня, если я пощажу его?

Я молчу.

Ему это не нравится.

— Встань на колени.

Мне надоело.

— Почему ты так себя ведёшь? Бернс...

Мускул дёргается у него на челюсти.

— Я не заставляю тебя ничего делать. Это твой выбор, ангел. Что-то должно попасть в этот хорошенький рот. Либо мой пистолет, либо я.

Он такой холодный. Такой расчётливый. Нежная эмоция, которую он показал, когда держал меня перед этим, исчезла. Он говорит, что не принуждает меня, но с тем же пистолетом, который застрелил Картера в одной руке, и другой рукой, расстёгивающей молнию, достающей уже твёрдый член... какой, блядь, у меня выбор?

Но, возможно... возможно, дело не в моём выборе. Я думаю о том, как он упомянул «награду», и в голове загорается лампочка.

Вот как это работает? Как только я начинаю думать, что Бернс не такой уж монстр, что он на самом деле — по-своему — заботится обо мне, он сводит то, что между нами, к очередной сделке. Очередному обмену.

Он дал мне Картера, он щадит Дина, так что теперь я должна сделать ему минет? Вот и всё, да?

Ладно. Хорошо.

По крайней мере, если это всё, что он хочет за то, что избавил меня от Картера, я сделаю это.

Когда я приближаюсь к нему, я стараюсь не поворачивать голову в сторону того места, где умер Картер. Это не так сложно. Абсолютно уверенный, что он добьётся своего, Бернс начинает снимать штаны. Пока он стягивает джинсы мимо задницы, я вижу, что он без нижнего белья. Понятия не имею, делает он это обычно или он был без трусов, потому что это всегда был его план. Это не важно. Важно только то, как быстро его эрекция выскакивает наружу, головка направлена в потолок, как только ей позволено покинуть теснину джинсов.

Капелька предсемени уже ждёт меня на кончике.

Я не понимаю, что перестала двигаться и уставилась на его член, пока Бернс не говорит хрипло:

— Иди сюда, ангел. Подойди ближе.

Я переступаю остаток пути. Когда он оказывается в пределах досягаемости, я опускаюсь перед ним на колени. Оказавшись прямо на коленях, его член на уровне моих глаз, я почти... жажду поклоняться ему ртом.

Особенно когда он уже дразнит себя, касаясь себя.

Я почти уверена, что он использовал левую руку, чтобы пытать Картера шипами розы. Ту же самую он использует, чтобы ласкать себя. Признаю, что-то в том, чтобы видеть, как его большая рука обхватывает его твёрдый член, медленно накачивая его, как взводимый курок.

Это была не моя идея. Быть близкой с Бернсом в комнате, где умер Картер... за миллион лет я бы не подумала, что меня заведёт идея сделать минет парню, особенно после того, что я пережила сегодня вечером.

Но Бернс не просто какой-то парень, да? Он мой полицейский, и со мной что-то действительно не так, если мне почти хочется попробовать его на вкус.

Мой язык высовывается, облизывая нижнюю губу. Я чувствую, как мои глаза становятся тяжёлыми, незнакомая похоть овладевает мной.

Бернс отпускает свой член. Хриплым голосом, полным неверия, он спрашивает:

— Ты действительно сделаешь это?

Почему бы и нет?

— Ты сказал мне.

— Сказал. Я хочу, чтобы ты сделала это. — Он делает паузу, мускул дёргается на его челюсти. — Ты хочешь.

Он всегда, кажется, так думает.

Я пожимаю плечами. Отбросив волосы за плечо, я тянусь к нему. Может, покончим с этим. Мне нужен сон, и я уже надеюсь, что со смертью Картера мои кошмары умерли вместе с ним.

Прежде чем я успеваю взять его член в руку, Бернс отводит бёдра ровно настолько, чтобы я промахнулась.

— Скажи, что любишь меня, — выдавливает он.

Какое отношение любовь имеет к тому, что я делаю ему минет?

— Зачем, Бернс? Это просто минет. Твоя награда, помнишь?

Тень проходит по его лицу.

— Это не так, ангел. Не с тобой. Теперь скажи мне, что любишь меня.

Я сжимаю губы.

— Чёрт, Анджела. — Бернс поднимает руку. Пистолет направлен прямо в мой лоб. — Я убивал за тебя. Я умру за тебя. Ты — мой грёбаный мир, единственное, что чего-то стоит в этой жизни. Я люблю тебя. Ты любишь меня. Теперь, блядь, скажи это.

Я замираю, глядя на него снизу вверх. Я едва замечаю дуло пистолета. Я просто смотрю на Бернса.

Это то, чего он хочет от меня? Заставить меня встать на колени перед ним — это одно. Но требовать, чтобы я сказала ему то, что, я не думаю, я когда-либо смогу почувствовать по-настоящему?

Я дам ему свой рот. После того, что он сделал для меня с Картером, он, возможно, даже заслужил мою верность.

До любви ему ещё далеко.

Поэтому, не отрывая взгляда, я выпячиваю подбородок.

— Ты не застрелишь меня.

Я никогда не была так уверена ни в чём в своей жизни и Бернс тоже это знает.

— Ты права. — Он переставляет пистолет, дуло касается его виска. — Но что, если я застрелю себя? Я говорил тебе, ангел. Я умру за тебя. Хочешь, чтобы я доказал это?

Моё дыхание перехватывает.

Нет.

Ладно. Бернс безумен. Во многих смыслах он доказывал это снова и снова с тех пор, как взял меня в плен. Он безумен, если думает, что может заставить меня любить его только потому, что он этого хочет, и он безумен, если думает, что близость, которую мы разделили, имеет какое-то отношение к тому, что я к нему чувствую. Это была услуга за услугу. Это был обмен.

Я думала, он это понимает.

Но когда он продолжает держать пистолет у головы, его палец скользит по спусковому крючку, я абсолютно уверена, что мой похититель скорее застрелится в этот момент, чем продолжит жить с мыслью, что я его не люблю.

Что я сделаю, если Бернс умрёт? Эта мысль настолько непостижима, что я делаю единственное, что могу.

Вцепившись в его ближайшее бедро, вонзив ногти в мышцу, я кричу:

— Я люблю тебя! — именно так, как он хочет.

Он продолжает держать пистолет на месте, палец завис над спусковым крючком.

— Тогда отсоси мне так, как будто ты серьёзно.

Ради нас обоих, я делаю это.

Я сразу хватаю член Бернса за основание, всасывая головку между губ, прежде чем он успевает сделать что-то, о чём мы оба пожалеем. Когда он двигает бёдрами, пытаясь отстраниться, я отказываюсь позволить ему. Он хочет, чтобы я сосала? Я буду, и мы оба разберёмся с последствиями его приказа позже.

Даже после того, как он опускает руку, позволяя пистолету упасть на пол с лязгом, бормоча, что я призвала его блеф, что мне не нужно делать это, если я не хочу, я не останавливаюсь, пока он не начинает толкаться в мой рот, наполняя его своей спермой.

Я никогда раньше не глотала. С Картером всё никогда не заходило так далеко. Я брала в рот пару своих бывших парней, всегда выплёвывая, потому что идея добровольно проглотить их сперму вызывала у меня отвращение.

С Бернсом? Я глотаю каждую, блядь, каплю и надеюсь, что теперь он доволен.

Анджела

Как только он кончил, Бернс исчезает в ванной, возвращаясь через несколько секунд с чашкой воды из-под крана.

Он протягивает её мне.

— Пей.

Я беру её, делая ровно столько глотков, чтобы прополоскать рот, затем выплёвываю на пол. Немного попадает на его грязные кроссовки.

Хорошо.

Бернс издаёт забавный звук в горле.

— Наверное, если уж выбирать между тем, что ты выплёвываешь, мою сперму или воду, меня радует, что ты проглотила прямо с моего члена.

Должен ли он выражаться так? Так и было. В пылу момента я высосала каждую каплю, которую могла получить, как будто могла заставить его убрать пистолет силой своего рта на его члене.

Бернс смотрит на моё лицо, и его веселье мгновенно исчезает. Как по щелчку, он переключается с одного настроения на другое. Вместо того чтобы дразнить, он вдруг становится серьёзным, глядя на меня сверху вниз с выражением, совершенно отличным от того холодного взгляда, которым он одарил меня, приказывая встать на колени.

Я ненавижу это. Я, блядь, ненавижу это. Я не знаю, какой из них — настоящий Бернс. Защитный герой, который сделал то, что не смогли другие полицейские, наконец привлёк Картера к справедливости, или ненасытный любовник, который, очевидно, знает мою историю как пережившей нападение и всё равно толкает меня дальше, чем кто-либо когда-либо толкал? А что насчёт доброго полицейского? Злого похитителя? Сломленного, одержимого человека, который увидел во мне что-то, что захотел, и взял меня из-за этого?

Я не знаю. Я не уверена, что когда-нибудь узнаю.

Он убил Картера ради меня, а затем решил, что его наградой будет то, что я встану на колени. Чем это отличается от того, что Картер сделал со мной? До сих пор я умудрялась убеждать себя, что позволять ему прикасаться ко мне, целовать меня, пробовать меня на вкус... это то, чего Картер бы не сделал. Он просто хотел засунуть в меня свой член, хочу я этого или нет. Не Бернс... это никогда не было о том, чтобы он кончил, до сегодняшней ночи. Я, возможно, доводила его рукой один раз, но я сделала этот выбор. Я взяла на себя ответственность в тот момент.

Был ли у меня выбор сегодня вечером? Я хочу верить, что если бы я твёрдо отказалась, он бы отступил. Он поклялся, что никогда не принудит меня, но он никогда не говорил, что не будет манипулировать обстоятельствами так, чтобы я сказала «да», потому что сказать «нет» было не совсем вариантом.

Например, когда он приставил пистолет к своей голове...

Я до сих пор не могу поверить, что он так поступил. Угроза Дину — это то, чего я ожидала от Бернса. Моё свидание с ним — вот что спровоцировало моего полицейского. Он думал, что я выбираю другого мужчину, и решил забрать у меня выбор, сделав меня своей личной пленницей.

Я ни на секунду не сомневалась, что он может направить на меня пистолет хоть на целый день и никогда не выстрелить. Но когда он направил его на себя? Я не хочу слишком пристально разбираться почему, но это... это что-то со мной сделало.

И почему? Потому что он хотел, чтобы я наконец встала перед ним на колени?

Не встречаясь с ним взглядом, я возвращаю полупустую чашку с водой Бернсу. Он берёт её, и я молча поворачиваюсь к нему спиной. Я пыталась убрать кровавые пятна с цементного пола, пока Бернс занимался телом Картера, но без отбеливателя я могла сделать лишь немного. Я специально избегаю смотреть на ту часть подвала, вместо этого направляясь прямо к койке.

Я ложусь на бок. Через секунду койка прогибается, Бернс вытягивается позади меня.

Конечно.

Он вздыхает.

— Хорошо. Злись на меня сколько хочешь. Главное, чтобы ты не злилась на себя.

Из всех эмоций, бурлящих во мне прямо сейчас, злость на себя — не одна из них.

— Почему я должна?

— Потому что тот ублюдок, который напал на тебя, заслужил всё, что получил сегодня вечером, и ты заслужила стать свидетелем этого. Он больше не может причинить тебе боль.

— Не может, — отвечаю я. — Но что насчёт тебя?

Бернс целует меня в затылок.

— Я не причиню. Клянусь.

Как он может честно думать, что я ему верю? После того, что он только что сделал?

И я говорю не о том, как он требовал минет. Транзакционная сторона наших... отношений... делает так, что у нас есть какой-то баланс между нами. Технически он контролирует ситуацию. Конечно. У него есть наручники, пистолет, значок и замок на двери. Он держит мою свободу в своих руках. Но он играет со мной, позволяя мне думать, что у меня есть немного власти.

Картеру было плевать, чего я хочу. Бернс настаивает на том, что я хочу всего, что он со мной делает, — и, возможно, то, что случилось пять лет назад, действительно испортило меня, потому что, чёрт возьми, я хочу. Что-то в том, как он забирает выбор из моих рук, одновременно убеждаясь, что я получаю удовольствие... что меня не просто используют... так отличается от моего нападения, что, за исключением последнего раза, когда Бернс хотел, чтобы я сделала ему минет, я могла держать эти две вещи раздельно.

До сегодняшнего вечера. До того, как он зашёл слишком далеко с пистолетом.

Откровение о том, что Бернс — убийца, не было сюрпризом. Ни то, что он был причиной исчезновения Брика. Но как он может клясться, что никогда не причинит мне вреда, после того, что он только что выкинул?

— Бернс... ты наставил на меня пистолет. Ты сказал, что никогда не причинишь мне вреда, и ты угрожал застрелить меня.

— Нет.

Я напрягаюсь. Если есть одна вещь, которую я ненавижу больше всего на свете, так это то, что меня газлайтят. Я была там. Я знаю, что он сделал. Он не может сказать мне, что не делал этого, когда я, блядь, была там.

Я не успеваю поспорить. Прежде чем я успеваю, Бернс замечает мою реакцию и говорит:

— Поверь мне, ангел. Я бы никогда не направил на тебя заряженный пистолет.

Его вес на кровати смещается. Я не вижу, что он делает позади меня — и я достаточно упряма, чтобы не смотреть, — когда он вдруг возвращается. Должно быть, он протянул руку за край койки, чтобы достать пистолет, потому что он наклоняется надо мной, показывая оружие.

Он прав. Патронник пуст.

Успел ли он достаточно быстро убрать патроны, прежде чем показать мне пистолет? Возможно.

Я должна спросить.

— А что насчёт тебя? Что насчёт того, как ты приставил пистолет к своему виску?

Бернс убирает пистолет. Я не знаю, куда он его дел, потому что я полностью отвлечена торжественностью, вибрирующей в его тоне, когда он признаётся:

— Если бы я думал, что потеряю тебя, я бы ни секунды не колебался.

О.

Я позволяю этому осознанию улечься. Если он говорит правду, это значит, что Бернс скорее вынесет себе мозги, чем будет жить без меня, и... да.

Я не знаю, что на это сказать.

Всю свою жизнь у меня никогда не было никого, кто заботился бы обо мне настолько. Я всё ещё не знаю, что я сделала, чтобы Бернс так относился ко мне. Единственное, что он сказал, с того момента, как я дала ему ту первую маргаритку, я была его, даже если я ещё не знала об этом. Он выбрал меня, потому что я была добра к нему, так же как я восхищалась им издалека, потому что он был красив, казался сильным и спас меня от Брика, то, чего не сделал ни один полицейский в Фэрвью.

В тот момент, когда Бернс направил пистолет на себя... это был первый раз, когда я почувствовала страх — настоящий страх — с тех пор, как очнулась в подвале и поняла, что я в ловушке. Каким-то образом, за это время, я перестала бояться его. Он обещал, что не заставит меня делать ничего, чего я не хочу. Я держала его за это.

Но когда я поверила, что он застрелится, я испугалась. И, возможно, большая часть этого была из-за того, что я застряла бы в подвале с телом мёртвого полицейского, но крошечная часть меня была в ужасе при мысли о том, что Бернс вынесет себе мозги.

Действительно ли я думала, что он сделает это? Нет. Мыслила ли я рационально? Даже близко.

И услышать, как он признаётся, что это то, что он бы сделал без колебаний при определённых обстоятельствах... я не знаю, как на это реагировать.

Поэтому я не реагирую. Вместо этого я спрашиваю:

— Если пистолет был не заряжен, зачем вообще это делать?

— Потому что я знаю тебя, ангел. Ты умирала от желания попробовать мой член на вкус, но ты слишком хорошая. Ты бы не встала на колени по своей воле, но если бы я дал тебе причину? Если бы я дал тебе оправдание? Я бы проник в тебя так или иначе, и ты сможешь продолжать считать меня плохим парнем.

— Ты и есть плохой парень, Бернс.

Ещё один поцелуй в затылок.

— Я знаю. И тебе это нравится. — Его рука сжимает моё бедро. — Ты любишь меня.

Я люблю тебя!

— Не строй иллюзий. Я сказала это только из-за пистолета, — бормочу я в подушку.

Мне следовало знать, что Бернс не позволит мне оставить за собой последнее слово, особенно сейчас. Приподнявшись на локте, он наклоняется надо мной, сжимая мой подбородок и поворачивая моё лицо так, чтобы я не продолжала прятаться от него. Как только он застаёт меня в нужном положении, он целует меня. Глубокий поцелуй, от которого я поворачиваюсь к нему, вцепившись пальцами в его голую грудь.

Когда он наконец прерывает поцелуй, его губы изгибаются в знающей усмешке.

— Лги сколько хочешь. Я знаю лучше, и они всё равно на вкус, блядь, восхитительны.

Я не лгу.

Я не лгу.

Правда?

Я теряю счёт времени, сколько мы так лежим. С одной рукой Бернса подо мной, другой, перекинутой через меня, притягивающей меня к его голой груди, мне слишком удобно, чтобы двигаться. Кроме того, даже если я отвернусь от него, он просто прижмётся ко мне сзади. Я не могу от него сбежать, и через несколько часов после того, как Картер Санторино умер на моих глазах, я понимаю, что не хочу сбегать.

Значит ли это, что я хочу остаться в этом подвале

Я... нет.

Это не то, что я верю в призраков. Дело не в этом. Я всё жду, когда меня настигнет раскаяние от того, что из-за меня умер человек. Я стреляла в кого-то, и я смотрела, как его пытали перед смертью.

И всё, что я чувствую, это больное чувство, что справедливость наконец восторжествовала.

Сколько будущих жертв я спасла? Именно так я продолжаю на это смотреть. Если число хотя бы одно, я не могу заставить себя чувствовать себя плохо из-за того, что с ним случилось.

Но в этом вся суть. Знание того, на какие крайности готов пойти Бернс, чтобы сделать меня счастливой? Потому что для моего полицейского именно это он и делал, когда пошёл за Картером... что-то изменилось между нами. Даже если я не была так уверена, то, как он манипулировал мной, чтобы я сделала ему минет, доказывает это.

Потому что он был прав. Глубоко внутри я хотела сделать это. Он просто дал мне оправдание.

Он сделал себя плохим парнем, и хотя нельзя отрицать, что он такой, я не жертва. Больше нет.

И я готова выбраться из этого подвала.

Бернс не читает мысли. Иногда я боюсь, что он их читает. Он знает обо мне так много. Мои мысли. Мои воспоминания. Мои мотивы.

Я имею в виду, он знал о Картере. Я никогда никому не рассказывала о нём, но Бернс знал, что кто-то причинил мне боль, до того, как я назвала его имя, невольно подписав смертный приговор моему нападавшему.

Так же как и Брик. Он мёртв из-за меня, и я... мне всё равно. Если бы Бернс пошёл за Дином, мне было бы не всё равно. Он невиновен во всём этом, пешка, которая даже не знала, что находится на доске. Теперь он всего лишь пешка, которую используют против моего похитителя — только Бернс использовал Дина против меня.

Я думала, что знаю его. Офицера Бернса. Я думала, что знаю.

Я понимаю, что он совсем не тот, кем я его считала... и это может означать для меня проблемы.

Я не могу уснуть. Не от страха, что кошмары найдут меня, а потому что я не думаю, что смогу провести ещё одну ночь в качестве его пленницы. С этого момента я считаю себя его сообщницей.

Пришло время начать действовать соответственно.

Он тоже не спит. Несмотря на то, что моя голова прижата к нему, я слышу его ровное сердцебиение и мягкое, прерывистое дыхание, я знаю, что он так же не спит, как и я.

Затем он шепчет:

— Ты в порядке, ангел? — и я знаю, что права.

Раньше, когда он спрашивал меня об этом, это было тем бесстрастным голосом, который он иногда использует, когда не уверен, какую реакцию получит от меня. Теперь? Этот соблазнительный, тёплый, тот же уговаривающий тон, который он использует, когда хочет, чтобы я развалилась в его объятиях... он вернулся.

Бернс вернулся. Мой Бернс.

— Настолько хорошо, насколько это возможно.

— Ты ещё не спала. Тебе нужно отдохнуть.

— Я знаю. Я пытаюсь.

— Так в чём дело? — Он делает паузу, затем шепчет в темноту: — Ты жалеешь о том, что мы сделали?

Мы. Видите? Сообщники, как я и сказала.

Я думаю о том, что он сказал. Я могла бы солгать ему, но он узнает. Затем Бернс, вероятно, воспользуется этим как предлогом, чтобы снова поцеловать меня, уличить в том, что я думала, что могу его обмануть. Почему бы просто не перейти к делу и не сказать ему правду на этот раз?

— Я жалею, что промахнулась. Я жалею, что тебе пришлось добить его, потому что я не смогла.

— Ты сделала более чем достаточно...

Я качаю головой, зарываясь лицом в грудь Бернса. Он так хорошо пахнет, это нечестно. Извращённая часть меня думает, что это кровь — кровь Картера, которая так манит, хотя, возможно, это врождённый запах Бернса: что-то лесное, что-то мускусное и что-то просто опасное.

— Тебе не следовало убивать ради меня.

— Это был не первый раз.

Верно. И это ещё кое-что, что я пытаюсь переварить.

— Картер был моей проблемой.

— Был. Но твои проблемы — мои проблемы, ангел. Разве ты ещё не поняла? Ты моя, и я забочусь о том, что моё. Я всё ещё чертовски впечатлён твоим выстрелом, кстати. Для первого раза, когда ты стреляешь из пистолета, ты отлично справилась, малышка. — Он гладит меня по затылку, пальцы скользят по моим волосам. — Я всегда знал, что в тебе есть доля дьявола. Ровно столько, чтобы сделать тебя моей идеальной парой. Моей идеальной родственной душой.

Моё сердце пропускает удар. Когда я впервые узнала о глубине одержимости Бернса, подобное заявление испугало бы меня. Теперь я просто растеряна, потому что мне совсем не страшно. Я не знаю, что это, но это не страх.

Неудивительно, что он знает.

— Есть кое-что ещё. Что-то, что ты мне не говоришь.

Я киваю, мой лоб ударяется о его грудь.

— Я хочу выбраться из подвала.

— Я не могу отпустить тебя. Я бы и так не отпустил, но после сегодняшней ночи...

Верно. Сегодняшней ночи, когда Бернс сделал себя уязвимым, совершив убийство прямо на моих глазах. И если он не уязвим, то я — чёртова мишень. Ни за что он не рискнёт, чтобы я сбежала и рассказала всем, что видела.

Конечно, учитывая мою историю с заявлениями в полицию, мне никогда не поверят. Это не значит, что я не слабое звено, которое ему, возможно, придётся когда-нибудь прикончить. Кроме того, если я застряла в его подвале навсегда...

— Ты неправильно поняла. Я не хочу уходить из домика. — Чёрт. Я не хочу уходить от него. — Но я не могу больше оставаться в подвале.

— О. В таком случае... да. Если ты этого хочешь, ангел, мы можем пойти в мою постель.

Бернс, к которому я привыкла, воспользовался бы возможностью, чтобы превознести мою просьбу. Он бы указал на то, что всегда знал, что добьётся своего. Что моё добровольное согласие пойти в его постель — это один шаг к тому, чего он всегда добивался: трахнуть меня и сделать своей.

В тишине поздней ночи он не делает этого. Он просто прижимает меня к себе, ожидая сигнала, что я готова идти.

И до меня доходит. Что-то изменилось... но это не только я.

На случай, если я это придумываю, я отстраняюсь достаточно, чтобы посмотреть ему в глаза.

— Разве ты не хочешь, чтобы я умоляла?

Я никогда не забуду свой первый день здесь. Когда Бернс сказал мне, что это моя комната, пока я не буду умолять его пустить меня в свою. С тех пор как он проводит каждую ночь с тех пор, как вернулись кошмары, подвал фактически превратился в его комнату, но я знаю, что у него есть настоящая спальня где-то в домике.

— Будет много случаев, когда я захочу. Не отрицаю. Но иногда... слышать, как ты просишь меня так сладко, даже лучше, чем когда ты умоляешь.

Ах. Вот тот Бернс, которого я знаю и...

Знаю.

Анджела

Кровать в комнате Бернса — королевского размера. По сравнению с койкой, на которой я спала последнюю неделю или около того, она огромная. Здесь достаточно места для нас обоих.

Так почему же я просыпаюсь прижавшись к Бернсу?

То, что он рядом, необычно. Кроме моей первой ночи здесь, он находил повод присоединиться ко мне каждый раз, когда я ложилась спать. Даже когда он дал мне пространство после всей той истории с минетом, он вернулся, когда кошмары нашли меня. С тех пор он даже не притворяется, что не планирует проводить каждую свободную минуту рядом со мной.

Его полицейский график довольно регулярен. Я поняла это, когда он патрулировал возле цветочного магазина, где я работала. У него пять рабочих дней, два выходных в одну неделю, затем четыре рабочих, три выходных в следующую. Его смены варьируются от восьми до десяти часов в зависимости от недели, хотя если он отстаёт с бумагами или берёт сверхурочные, то дольше.

У него были выходные на прошлой неделе. Я думала, что он работает всю эту неделю, хотя это разбилось вдребезги, когда он признался, что провёл несколько дней, выслеживая Картера, прежде чем привести его ко мне, чтобы мы отомстили ему. Из-за этого я была уверена, что сегодня он возвращается на работу, и ждала, чтобы увидеть, каким будет его следующий шаг.

Мне разрешили спать в его комнате. Без сомнения, он нашёл способ запереть нас, но если он сегодня вернётся на работу, что тогда? Мы вернёмся к тому, как было? Или Бернс понимает, что после прошлой ночи всё действительно изменилось?

Так я узнаю о его отпуске. Он начался три дня назад. Он не был уверен, сколько времени ему понадобится, чтобы добраться до Картера, и он подал заявку на две недели отпуска на случай, если это займёт больше времени, чем он ожидал. Что означает, что ещё полторы недели у меня есть Мейсон Бернс весь для меня.

Вскоре я понимаю, что да, Бернс чувствует разницу. Впервые с тех пор, как он схватил меня, он не относится ко мне как к пленнице. Я его любовница. Его сообщница.

И если он добьётся своего, я буду его женой.

Он не отказался от этой идеи. Когда он наконец сдался и позволил мне позвонить маме, он взял телефон из моих рук и представился как мой жених. Умный Бернс не дал ей никакой другой информации. Ни своего имени. Ни рода занятий. Только то, что я его.

Он знал, что делал. Мои отношения с родителями стали натянутыми после моего нападения. Отчасти из-за меня, винившей родителей в том, что они не смогли исправить ситуацию, и отчасти из-за них, поверивших полиции, когда они сказали, что я не жертва. Я звоню им дважды в год: на день рождения и на Рождество. Это предел отношений, которые я хочу, так что мой внезапный звонок с новостью о помолвке не был бы чем-то невероятным.

Конечно, я не могу отрицать заявление Бернса, не объясняя реальную ситуацию. Я никогда этого не сделаю. Одним махом он гарантирует, что мои родители знают, что я в безопасности, верят, что я в любящих отношениях, и я никогда больше не захочу им звонить из страха, что они спросят о деталях свадьбы, которая, я не уверена, состоится ли когда-нибудь.

Назвав меня своей «хорошей девочкой», когда я неохотно говорю матери, что он мой партнёр — что, ладно, по крайней мере, отчасти правда... и это лучше, чем говорить, что он мой любовник, Бернс решает, что пришло время для новой награды.

И, вау. Эта награда — нечто.

За исключением моей попытки побега, я не покидала домик Бернса с того дня, как вошла в него. Поэтому я так удивлена, когда через пару дней после того, как я переехала в его спальню, он приносит то откровенное красное платье из подвала.

Повесив его на дверь, он отправляет меня в главную ванную. Весь домик сам по себе супер-деревенский. Мужественный так же. Оттенки коричневого заполняют пространство, и когда я шутливо заметила, что ему не хватает женской руки, Бернс взял мою руку, поцеловал её и сказал, что я могу сделать с ним всё, что, блядь, захочу.

Это наш дом, в конце концов.

Он купил его много лет назад, я узнала о нем. Не по какой-то конкретной причине. Никто никогда не ступал внутрь, кроме меня и Картера. Никаких других женщин. Я ненавижу, как меня обрадовало это услышать. Как и я, Бернс не был в серьёзных отношениях по крайней мере пять лет, как и я, это были просто интрижки, которые никогда не заходили слишком далеко. Ещё одна причина, почему он убеждён, что я создана для него. Он клянётся, что с того момента, как я дала ему маргаритку, он знал, что я единственная женщина, которую он когда-либо захочет.

Я не так уверена в этом. Но через две недели после того, как меня взяли в личную пленницу Бернса, я решила перестать сомневаться в нём. Бесполезно, и я получаю холодную сторону моего горячего полицейского каждый раз, когда это делаю.

Так же, как не стоит спорить о его одержимости мной, то же самое касается и времени в душе. Главная ванная в три раза больше крошечной комнаты, построенной в подвале. Я не могу сказать ему, что мне будет слишком тесно в душе, когда ещё два таких же Бернса могли бы поместиться там со мной без проблем.

Несмотря на его дразнилки и подначки, он сдержал слово. К этому моменту он, наверное, попробовал каждый дюйм меня на вкус — и я сделала то же самое с ним, но секс... проникающий секс... всё ещё не случился.

Мне нравится, когда он контролирует. Мне нравится, как легко он отдаёт мне контроль, когда я хочу, но что-то во мне заставляет хотеть, чтобы он его забирал. Ему не нужен его пистолет, и я не пыталась сбежать с той самой ночи под дождём, но теперь, когда я сплю в его постели, Бернс воспринимает это как знак того, что я сдаюсь ему.

Я отказываюсь. Пока я на сто процентов не поверю, что он не использует меня и не выбросит, как все в моей жизни, я не могу.

Трахнуть его — последнее, что осталось у меня против него, и хотя моё тело жаждет, чтобы он доминировал надо мной, я этого не делаю.

Я не знаю, как долго ещё смогу. Странно, но то, что началось как одержимость, плен и секс, превратилось в нечто другое.

В нечто большее.

Несколько недель назад я бы никогда не подумала, что это возможно, но у нас двоих сложился домашний распорядок здесь, в Холмах. Я могу часами не думать о своей старой жизни в Спрингфилде. Побег? Иногда я задаюсь вопросом, к чему мне вообще бежать. Стоит ли оно того? Возвращение на тупиковую работу? В мою паршивую квартиру?

Прошлой ночью Бернс упомянул, что купит мне компьютер. Я никогда больше не захочу возвращаться в университетский кампус. Мы оба это знаем, хотя причина похоронена где-то за домиком Бернса. Но я продержалась три года в УФ, прежде чем бросила. У меня есть кредиты. Я могла бы получить диплом в конце концов, если буду учиться онлайн.

Это не всё. Как последнее «пошёл ты» Картеру, Бернс пообещал, что весной я смогу разбить свой собственный сад на заднем дворе. Я смогу посадить любые цветы — включая розы Кифтсгейт — и использовать труп Картера для их удобрения.

Я дерзко говорю ему, что хочу сотни маргариток, прежде чем понимаю, что сделала.

Сейчас октябрь. Я не знаю точную дату, но весна? Это примерно через шесть месяцев — и я фактически обязалась остаться до тех пор.

Теперь он стоит передо мной, кривая ухмылка на его дьявольски красивом лице, и говорит, чтобы я поторопилась и приняла душ. У нас бронь через час.

Конечно, поскольку ему тоже нужно подготовиться, мы делим душ. Мне приходится напоминать ему об этих так называемых бронях раз или два, когда он решает, что хочет вылизать мою киску, а не просто использовать мочалку, и мы оба одеты за десять минут до выхода.

Я честно думала, что это шутка. Что Бернс приготовил ужин на кухне в попытке наконец заставить меня надеть это сексуальное красное платье, которое он для меня выбрал.

Я ошибалась.

Примерно в пяти минутах езды от его уединённого домика есть небольшой город. Он не говорит его название, хотя говорит, что население меньше пятисот человек. Это деревушка. Место, где каждый знает имя каждого — и их дела. Здесь есть одна гостиница, два конкурирующих ресторана, почтовое отделение и... в общем, это всё.

В одном ресторане, говорит он, приличная итальянская кухня. В другом — стандартная американская кухня, бургеры и картошка фри. Учитывая, что он выглядит чертовски шикарно в чёрной рубашке на пуговицах, чёрных брюках и начищенных ботинках, я предполагаю, что он выбрал итальянский.

Я права.

Когда он паркует грузовик перед рестораном, я не могу не прищуриться, глядя на него.

В последнее время поведение Бернса стало расслабленным. Почти как будто его роль моего похитителя взяла с него дань, и он начал показывать свою более чувствительную сторону только после того, как я перестала так сильно с ним бороться.

Мне на самом деле нравилось знакомиться с этим новым Бернсом. Идея пойти с ним поесть заинтриговала меня.

Теперь я не так уверена.

— Это очередная проверка? — подозрительно спрашиваю я.

— Не совсем. — При моём недоверчивом взгляде он добавляет: — У меня хорошая репутация в Холмах. Даже если ты расскажешь кому-то из этих людей, что я привёз тебя в свой домик и заковал в цепи, они никогда тебе не поверят. Я знаю, что тебе больно, когда люди не верят, так что я бы даже не стал пытаться.

Это определённо не тот ответ, которого я ожидала. Он был жестоким и честным, как и Бернс, которого я узнала, но также с оттенком... защищённости, вплетённым в его внезапно небрежный тон.

— Тебе действительно не всё равно, если мне больно?

В его следующем ответе нет небрежности. Положив руку на моё голое бедро, он мягко сжимает его.

— Больше всего на свете, ангел.

Чёрт.

Я бы хотела, чтобы я ему не верила. Было бы намного проще продолжать ненавидеть Бернса, если бы он хотел использовать меня так же, как Картер. И хотя он был откровенен с самого начала, что не успокоится, пока не завладеет каждой частью меня изнутри, он сдержал своё слово. Он даже искупил то, как близко он был к тому, чтобы стать таким же, как Картер. Несмотря на слёзы, оглядываясь назад, я понимаю, что хотя оба мужчины опасны для моего здоровья, только один заботится о том, что он опасен.

Бернс.

Он безумец с чувством чести. Без совести, но он не будет лгать мне, сколько бы раз я ни лгала ему.

Только потому, что он не лжёт мне, это не значит, что он честен до глупости. Или, возможно, он честен, но он также заблуждается. После того как официантка усаживает нас за уютный столик в задней части маленького ресторана, я замечаю, что все смотрят на нас. Зал не совсем полон — здесь, наверное, около двенадцати других посетителей, но мы с Бернсом привлекли их полное внимание.

Я узнаю почему, когда к нам подходит официантка.

Она примерно одного возраста с Бернсом, может, на год-два старше. Симпатичная. Её рыжевато-русые волосы уложены в элегантный пучок, дополняющий простую чёрно-белую униформу, которую носят все официанты.

Она тепло улыбается ему. У меня в животе сжимается от неожиданной ревности.

Чёрт. Почему она ему улыбается?

— Привет, Мейс. Я видела твой грузовик в Холмах в последнее время, но ты не заходил к нам на ужин. Давно пора. Как дела?

Мейс.

Почему она называет его «Мейс»?

Да. Это его имя. Не так давно он поправлял меня, когда я называла его «Бернс», как будто он предпочёл бы, чтобы я была с ним так же фамильярна, как эта официантка.

Он улыбается в ответ. Я сжимаю кулак на коленях, чтобы сдержать желание схватить нож для масла рядом с корзинкой хлеба на столе.

Подождите-ка...

Я знаю эту улыбку. Это та фальшивая, дружелюбная улыбка, которую я видела у него сотни раз. Такая обманчиво обаятельная, которая одурачила меня в начале. Это не та тайная, кривая усмешка, которой он делится со мной.

Может быть... может быть, нет причин для ревности, Эндж. Помни, что он сказал. Никто не должен знать. Я его грязная маленькая тайна, верно?

Возможно, это всё, что я есть...

— Рад тебя видеть, Стефани. Работа не даёт расслабиться, сама знаешь, но всегда приятно подняться в Холмы на охоту. — Он переводит игривый взгляд на меня. — Это моё любимое хобби.

Я не могу понять, относится ли он ко мне или к Картеру. В любом случае я молчу.

Никто не должен знать...

— Я рада. А что насчёт твоей подруги? Не думаю, что мы имели удовольствие познакомиться раньше.

— Потому что я её прятал.

Стефани смеётся. Бернс усмехается.

Я сижу как олень в свете фар.

Он просто... он просто признался в правде. И он прав. Она бы не поверила ни одному моему слову о том, что случилось, если бы я ей рассказала. Он обвёл её вокруг пальца. Он обвёл их всех вокруг пальца.

И я начинаю задаваться вопросом: а обманута ли я тоже? Или я единственная, кто видит Мейсона Бернса таким, какой он есть на самом деле?

У меня не так много времени, чтобы думать об этом. Потому что вслед за его правдой он рассказывает одну чертовски невероятную ложь. Хуже того, я абсолютно уверена, что он верит в то, что всё ещё говорит правду.

— Стефани, это Анджела Хейверс. Моя невеста. Ты будешь видеть её здесь гораздо чаще.

— Невеста? — Её тёмно-карие глаза загораются. Я решаю не ненавидеть её на принципе, хотя бы потому, что она выглядит искренне обрадованной выдумке Бернса, а не завистливой. — Поздравляю, Мейс. Слышали, все? Мейс женится!

При её объявлении весь зал разражается аплодисментами, выкрикивая поздравления.

— Ужин за счёт заведения, — сияет Стефани, доставая свой блокнот официантки. — Заказывайте что хотите, мы принесём вам всё.

С ухмылкой, которую можно описать только как самодовольную, Бернс делает заказ за нас обоих. Равиоли для меня, баклажаны пармиджано для него и бутылку красного на двоих. Я знаю, что это его способ снова воссоздать то самое свидание с Дином. Мне сейчас всё равно.

Я немного больше озабочена тем, как он сказал целому ресторану, что его пленница — его будущая невеста.

Моя мама была одним. Это было что-то типично «Бернсовское». Тогда, наверное, и это тоже.

Он лишил меня дара речи с того момента, как провёл меня в ресторан, обняв за плечо, моё полуодетое тело прижато к его боку.

Наконец я снова обретаю голос.

— Я думала, никто не должен знать, — бросаю я ему.

В ответ Бернс поднимается со своего места. Прежде чем я понимаю, что он собирается сделать, он наклоняется через стол, протягивая руку.

Я наконец попросила у него расчёску и фен, тот факт, что их не было в домике, пока я не попросила, доказал мне, что он не врал, когда сказал, что я единственная женщина, которая там останавливалась. Времени до ужина было мало, и самое большее, что я успела, это распустить волосы мягкими волнами по спине.

С целым рестораном в качестве свидетелей Бернс запускает пальцы в мои волосы. Как только его ладонь ложится на мой затылок, он запрокидывает мою голову назад. От неожиданности я ахаю, мои губы приоткрываются. Он целует меня под редкие аплодисменты.

Запыхавшись, я смотрю на него снизу вверх, пока он отпускает мою голову. Его стальные голубые глаза мерцают в свете свечей, и он облизывает губы, затем усмехается.

— Я солгал.

Хм. Похоже, впервые в жизни всё бывает.

Анджела

«Бернс» — это не просто его фамилия, я решила. Это то, что он со мной делает. Одно прикосновение и я в огне, даже зная, что это — мы — так неправильно. Даже если он клянётся, что однажды я полюблю его, а не только то, как он мной управляет.

Он подождёт, и поскольку он держит меня в своём домике без возможности сбежать, мне ничего не остаётся, кроме как ждать вместе с ним — и надеяться, что его непоколебимая одержимость мной действительно его способ показать мне свою любовь.

Он следил за мной. Наблюдал.

Даже проникал в мою спальню, чтобы узнать больше обо мне. Он думал, что сможет использовать это, чтобы сломать меня, сделать своей.

Возможно, он бы и смог. Если бы я была прежней Анджелой... я не знаю, пережила бы я свою первую ночь в его домике. Но я не прежняя Анджела, и знание того, что Бернс одержим мной... что он выбрал меня... исполняет каждую тайную фантазию, в которой я никогда не признавалась вслух.

Я могу проследить это до ночи, когда мы убили Картера, потому что, несмотря на то, кто произвёл смертельный выстрел, мы оба приложили руку к уничтожению бугимена из моих кошмаров. Сомневаюсь, что я когда-нибудь расскажу кому-то ещё, но то, как он убил ради меня?

Это было неизбежно. Мы были неизбежны.

Я всегда думала, что кто-то из нас сломается первым.

Оказалось, что это была я.

Анджела

Это не было моим намерением. Я бы хотела сказать, что это был бокал красного вина за ужином, который ударил мне в голову, но это была бы ложь.

Я знала, что делаю. Когда я попросила Бернса расстегнуть мне молнию, а затем прошлась по спальне только в трусиках и бюстгальтере, я знала, как отреагирует его тело.

Когда я — ой — расстегнула бюстгальтер и выскользнула из трусиков, я почти ожидала, что он достанет свой член и начнёт дрочить прямо передо мной. Он делал это раньше. Он говорил мне, что мастурбировал, пока я спала.

К счастью, он убирал любой беспорядок, прежде чем уйти. Я бы тоже солгала, если бы сказала, что меня не заводило знание того, что моё спящее тело может так возбудить его.

Моё голое тело тоже.

Дразнила ли я его? Позже я признаю, что да. При всех его громких словах о том, что он владеет моей киской и хочет оттрахать меня так, что мои волосы превратятся в беспорядок, он больше не предпринимал никаких действий с тех пор, как я начала спать в его постели. До ужина я начала задаваться вопросом, не потерял ли он ко мне интерес. Демонстрация моего голого тела была верным способом убедиться, что это не так.

И, мальчик мой, это срабатывает.

Я голая. Бернс снял рубашку и обувь, сидит только в джинсах. Его рука легко лежит на его члене, подчёркивая эрекцию, которую он даже не пытается скрыть.

— Если ты продолжишь так ходить, я не ручаюсь за свои действия.

Я одариваю его озорной улыбкой.

— Ты сказал, что никогда не принудишь меня.

Он вытирает рот тыльной стороной ладони.

— Действительно говорил, не так ли?

— Ты сказал, что подождёшь, пока я не начну умолять тебя трахнуть меня, если придётся.

Он сглатывает.

— Похоже на меня.

Я наклоняюсь, убеждаясь, что мои груди касаются его голой груди.

— Ты сказал, что оттрахаешь меня так, что мои волосы превратятся в беспорядок.

— Ангел... ты играешь с огнём. Ты знаешь это, да?

— Нет, — говорю я серьёзно, хватая его член. — Я играю с Бернсом. Только я не играю. — Я сжимаю. — Я умоляю.

Так что, да. Я точно знала, что делаю. Потому что после этого? Пути назад не было.

Одно мгновение моя рука на его члене. В следующее — его штаны летят, его большое тело толкает меня на кровать.

— Как только я окажусь внутри тебя, забудь о любых мыслях о побеге. Ты моя. Ты всегда будешь моей. Понимаешь?

Он говорит это так, будто у меня есть выбор. С ним выбора нет.

Несколько недель он говорил мне, что я хочу его. Прямо сейчас, тяжело дыша под ним, его вес успокаивает меня так, что удивляет, я хочу.

Но я должна спросить сначала.

— Ты не собираешься взять презерватив?

Я, возможно, приняла тот факт, что секс с моим похитителем — с Бернсом — всегда был неизбежен, что, хотя я ещё не совсем отказалась от мысли, что однажды смогу вернуться к своей старой жизни, я не уйду, не узнав, каково это — быть полностью поглощённой Мейсоном Бернсом, хотя бы один раз... но я никогда не спала ни с кем без презерватива. Это уровень доверия, уязвимости и близости, которого у меня никогда не было ни с одной душой.

Мне следовало знать. Когда Бернс говорит, что владеет мной, он серьёзно.

— Ты проглотишь каждую каплю моей спермы, как хорошая девочка, без этого между нами. Ты поняла меня, ангел? Теперь скажи «да, сэр».

У меня половина ума — пнуть его по заднице и сбросить с себя. Но другая половина... извращённая, испорченная половина, которая фантазировала об этом моменте гораздо больше, чем следовало, берёт контроль, когда я хрипло шепчу:

— Да, сэр.

Он сказал, что я буду умолять. Он сказал, что, что бы ни случилось, он не остановится, пока не трахнет меня.

Чего он не сказал? Что всё, что для этого нужно, простое «да».

Как только я говорю это, он сжимает свой член за основание и прижимает его ко входу в мою киску. Я такая мокрая, что он скользит в сторону, но Бернс не тот, кто сдаётся. Он поправляется, толкаясь с достаточной силой, чтобы войти на пару дюймов, прежде чем я издаю мягкий вскрик.

— Ты в порядке, ангел?

Меня не трахали больше пяти лет. Пальцы Бернса, возможно, немного растянули меня, когда он трахал меня пальцами, но два пальца против его толстого члена? Да... мне нужно мгновение, чтобы привыкнуть к вторжению.

— Если хочешь подождать... или прелюдия. Дай мне отлизать тебе...

— Нет. — Он уже внутри меня. — Продолжай. Я... я выдержу.

Он выглядит не так уверенно. Но нельзя отрицать, что он ужасно этого хочет. Если только я не скажу «стоп», он не остановится.

Он дал мне шанс. Он дал мне выход. Когда я отказываюсь от него, он говорит:

— Держись крепче, — и в следующий миг он уже наполовину внутри.

— Ах, чёрт... я... хорошо. Я в порядке. Можешь... продолжать.

— Для тебя, ангел, что угодно.

Последний толчок — и я действительно надеюсь, что это всё, что у него есть, потому что я не выдержу ещё дюйма.

Знаете что, однако? Это чувствуется, блядь, прекрасно.

Мои руки взлетают сами по себе. Одна рука ложится на его великолепную грудь, поглаживая его мышцы. Другая — на его предплечье, проводя большим пальцем по татуировке маргаритки.

— О, Бернс...

Мейс

— О, Бернс...

Бернс.

Моя голова наполовину затуманена обещанием удовольствия. Мои яйца сжались. Последний раз, когда я трахался, это было три года назад, у меня был зуд, и это ничего не значило. У меня не было желания заниматься сексом с кем-то ещё с тех пор — до тех пор, пока мой ангел застенчиво не протянула мне маргаритку, и я не встал, как грёбаный камень, когда её нежная маленькая ручка коснулась моей.

Я никогда не думал, что у меня будет шанс засунуть свой член внутрь неё. Тогда она была слишком чиста, а я слишком испорчен. Я бы разрушил её ради одной ночи удовольствия и, доказывая, что я не совсем эгоистичный ублюдок, пытался держаться подальше.

Пытался.

Провалился.

Между моими почти ежедневными патрулями и тем, как часто я проскальзывал в её незапертое окно, единственное, чего я не делал, не прикасался к ней. Я фантазировал об этом всё время, дрочил на её нежную улыбку, её глаза с тенью и мягкое прикосновение.

Когда она наконец обхватила рукой мой член, я думал, что лучше уже не будет. Затем я засунул всю свою длину в её гостеприимную киску и, святой блядь, я ошибался.

С моим ангелом, пригвождённым к моему члену, этими красивыми, красивыми волосами, разбросанными по моей подушке, как я всегда хотел, я знаю, что есть только одна вещь на свете, которая сделает эту ночь лучшей в моей жизни.

Полная капитуляция Анджелы.

Бернс...

Она всегда называла меня так. До сих пор меня это не особо беспокоило. Большинство людей так делают, а те, кто нет, называют меня «Мейсом».

Не она. Мне нужно, чтобы мой ангел был другой.

Мне нужно, чтобы она была моей, да, но больше всего мне нужно, чтобы я был её.

Поэтому, когда я оказываюсь полностью внутри неё, я замираю. Пока она исследует мою грудь, шепча мою фамилию, я отказываюсь двигаться. Дрожь пробегает по моей спине, каждый инстинкт внутри моего тела призывает меня толкаться, двигаться, заявлять права, но это первый раз, когда я наконец показал ей, насколько я владею ею.

Теперь её очередь владеть мной. Заявить на меня права.

Показать мне, что всё, что я сделал, того стоило.

Наклонившись, я краду яростный поцелуй, который оставляет её сочные губы надутыми и припухшими. Мои руки зафиксированы, тело неподвижно, и когда я отстраняюсь, мой ангел извивается подо мной, как мотылёк, приколотый к доске. Наполненная моим членом, она хочет, чтобы я двигался так же сильно, как и я.

Но сначала...

— Не Бернс, — говорю я ей. Мой голос хриплый. Напряжение заметно в том, как я выплёвываю приказ. — Когда я внутри тебя, ты называешь меня по имени. Ты называешь меня Мейсон.

Когда она не отвечает достаточно быстро, я медленно вытаскиваю, убеждаясь, что она чувствует это в каждом нервном окончании.

Я наказываю себя больше, чем её — я только что намочил свой член, чёрт возьми, но это важно для меня. Я мог бы приказать ей, и она бы подчинилась. Я мог бы дрочить себе прямо сейчас, кончая ей на живот, снова ставя на ней метку... это успокоило бы бурлящую внутри потребность.

Но это больше, чем просто потребность. Я не хочу, чтобы она трахала Бернса. Я хочу, чтобы она открылась Мейсону.

Моя грудь тяжело вздымается. Она раскинулась подо мной, одна рука вытянута над головой, как будто она всё ещё прикована к одному из моих изголовий. Пальцы другой руки впиваются в простыни, сжимаясь и разжимаясь, пока её груди поднимаются и опускаются.

Моя метка на её коже дрожит. Буквы, кажется, трясутся, но это она.

Дыхание Анджелы такое же прерывистое, как и моё, её затвердевшие соски касаются моей кожи, когда я сгибаю локти достаточно, чтобы сократить расстояние между нами.

Она ахает. Но она всё ещё не произносит моё, блядь, имя.

Опираясь на левую руку, перенося на неё весь свой вес, я хватаю свой член за основание, приставляя головку туда, где ей место. Она такая чёртова горячая, такая мокрая, что я проскальзываю мимо входа в её киску. Головка ударяется о её клитор, и пока она вздрагивает от выдоха, я проглатываю свой стон.

Я втискиваю бёдра между её ног, раздвигая их шире. Она извивается, но даже если бы я был склонен позволить ей уйти, я вижу, что её сердце не в этом. Мой ангел не хочет сдаваться так легко, но мы оба знаем, что она сдастся. Именно это делает её такой хорошей девочкой. Она умоляла о моих пальцах и извивалась, пока я зарывался лицом в её киску, она ласкала меня, сосала мой член и даже позволила засунуть его полностью внутрь неё... она даст мне и это.

Я потребую этого.

Наклонив голову, прижимая свой горячий член к её нижней части живота, я провожу языком по татуировке, которую нанёс на неё, кажется, целую жизнь назад. Для меня это так. Моя вечность началась не с того момента, как мой ангел оказался здесь со мной, и я с нетерпением жду каждого дня, который последует.

Но сначала...

Я трусь о неё, пока прижимаюсь носом к её груди, уделяя особое внимание татуировке. Когда её дыхание учащается, смешиваясь с ноющим стоном, я опускаюсь ниже. Взяв её сосок в рот, я сосу, я лижу, я даже покусываю... и она всё равно упрямо отказывается дать мне то, что я хочу.

Она приподнимает бёдра, однако, отчаянно нуждаясь в облегчении. Я прячу улыбку в её соске, когда Анджела выгибает спину, пытаясь направить меня обратно внутрь себя.

Не сейчас, ангел. Не пока я не получу то, чего желаю.

— Кто, по-твоему, должен трахнуть тебя?

Она всё ещё пытается заманить головку моего члена внутрь себя. Но она не использует моё имя.

Я мог бы так легко проскользнуть обратно. Я не буду. Мне нужно это уступка от неё больше, чем мне нужно кончить.

— Скажи мне, ангел. Кто должен трахнуть тебя?

Она фыркает. Я никогда не думал, что фырканье может быть таким чертовски сексуальным, пока не услышал, как фыркает Анджела.

Это почти ломает меня. Я хочу трахнуть её так сильно. Я хочу наполнить её своей спермой, как и обещал. Я уже столько раз брал своё, может, на этот раз я позволю ей выиграть.

Я отстраняюсь, смещая бёдра так, чтобы прижаться к её жару.

Я больше не дразню. Я хочу этого от неё, но если мы будем союзом, должен быть какой-то компромисс, верно?

— Чёрт! Мейсон, хорошо? Я хочу, чтобы ты трахнул меня, Мейсон.

О. Что ж.

Я поднимаю голову, убеждаясь, что она видит мою улыбку на этот раз.

— Как скажешь, ангел, — и толкаюсь обратно внутрь неё.

Дразнить не помогло никому из нас. После первых же толчков Анджела вцепляется в мои бёдра, направляя меня в себя. Она хочет жёстко, обещая, что выдержит, и я слишком ведом похотью, чтобы перепроверять. Как я и думал, услышав, как она произносит моё полное имя, я обезумел. В моём лихорадочном мозгу она признавала то, что я знал всегда.

Что мы созданы друг для друга.

Я буду трахать её. Я оплодотворю её, если это понадобится, чтобы удержать. Когда я наполню её своей спермой, я буду знать, что достиг тех частей её, которых никто другой не касался.

Презерватив? Я предупредил её раньше. Никто не может встать между нами.

Ничто не может встать между нами.

Мы одно целое. Мы всегда будем.

И когда она откидывает голову назад, её киска сжимает меня так сильно, что у меня нет возможности не кончить внутри неё, тот факт, что она вспоминает и стонет моё имя, заставляет мой полувставший член трахать ее наполненную моей спермой.

— Каждую каплю, ангел, — говорю я хрипло. Если мне придётся использовать свой член, чтобы засунуть её как можно глубже, я сделаю это. — Такая хорошая девочка. Каждый дюйм и каждая капля.

С затуманенными ореховыми глазами, устремлёнными на меня, она кивает, затем обхватывает руками мои плечи, держась за них, пока я неторопливо двигаюсь внутри неё.

— Да, Мейсон...

И в этот момент я наконец сделал своего ангела своей.

Мейс

Я жду, чтобы увидеть, пожалеет ли она об этом. Чтобы моё заявление прав на моего ангела превратилось в очередную сделку.

Когда она не жалеет, я улыбаюсь.

Это честная ухмылка. Та, которую я приберегаю только для неё.

С этого момента она моя. Самое лучшее — она всегда была моей.

Это потребовало много времени. Интриг. Манипуляций. Я не жалею ни секунды и ни одного поступка, который я совершил, чтобы Анджела захотела меня так же сильно, как я жаждал её. С того дня, как она дала мне маргаритку, я знал, что это лишь вопрос времени, чтобы подойти к вечности с правильным ангелом.

Я всегда знал, что с правильным инструментом я смогу удержать её навсегда.

Она была рождена, чтобы бежать. Никогда не оставаясь надолго на одном месте, всегда оглядываясь через плечо. Всё, чего она когда-либо хотела, это чтобы кто-то любил её. Лелеял. Выбрал её превыше всего и дал ей ту безопасность, которую она искала всю свою взрослую жизнь.

Она хотела меня.

Я думал, что моя одержимость слишком темна для неё. Я думал, что я никуда не гожусь. Мой ангел заслуживал хорошего мужчины, а не собственнического ублюдка, который рылся в её вещах, пока она спала — или который предал её, прочитав её дневник, как только заполучил его в руки.

Я не жалею и об этом. Без дневника я бы держался на расстоянии. Всегда наблюдая, вечно вожделея, но я бы никогда не развратил её.

Не если бы она не хотела быть развращённой.

А Анджела... хотела. Более того, она хотела, чтобы офицер Бернс её развратил.

Я был счастлив услужить.

Как только я понял, какой золотой жилой был её личный дневник, любая мысль о том, что я позволю моему ангелу жить своей милой маленькой жизнью без меня, испарилась. Листая страницы при каждой возможности, я следовал за ним, как за грёбаным руководством. Даже после того, как я загрузил её в свою патрульную машину, я убедился, что забрал дневник.

Мне нужно было убедиться, что то, что я делаю, правильно. Что это то, чего она хотела.

Когда я наблюдал, как она борется, будучи моей пленницей, дневник укреплял мой план. Когда я случайно заставил её плакать, я перечитал отрывки о том, что сделал с ней этот ублюдок Санторино, и понял свою ошибку. Доставлять ей удовольствие было легко. Позволить ей дать себе разрешение прикасаться ко мне — нет.

Но это потому, что она не хотела разрешения. Она хотела, чтобы я брал, и я брал.

Всё, чего она хотела. Всё, чего она желала. Всё, что моя милая, сломленная ангел, моя хорошенькая цветочница, прятала в тёмных глубинах своего треснувшего сердца... чтобы сделать её целой — чтобы сделать её моей — я сделал всё.

Теперь у меня есть её тело. В неделю, последовавшую за первым разом, когда она позволила мне трахнуть её, всё, что мне нужно сделать, это ухмыльнуться, и она уже готова и желает меня. Я не остановлюсь, пока у меня не будет кольца на ее пальце, тогда я завладею её душой. Верность придёт со временем.

Но у меня всё ещё нет её сердца.

Завтра я возвращаюсь на дежурство. Две недели пролетели как вихрь, и если бы я думал, что увольнение с работы сделает Анджелу счастливой, я бы уволился сегодня вечером. Ей нравится, что я полицейский. Это одна из вещей, которая привлекла меня к ней в первую очередь, и я был бы грёбаным идиотом, если бы отказался от этого, пока моя жена полностью не будет закреплена.

Идея оставить её позади не даёт мне покоя. Я не могу заставить себя снова запереть её в подвале, но я знаю, что я оправдаю свою фамилию и сожгу весь мир дотла, если она отдаст мне своё тело, а затем попытается сбежать. Я хочу верить, что сделал достаточно, чтобы убедить её, что я лучший мужчина для неё.

Я хочу, но мой ангел — сложная женщина.

Слава богу за дневник.

Как бы я ни хотел проводить каждую секунду до возвращения на дежурство с Анджелой, я ускользаю за день до этого. Я пытался показать ей, что перестал думать о ней как о пленнице — не то чтобы я когда-либо действительно так думал, и она хорошо приняла свободу передвижения по всему домику.

Я оставил её в гостиной, укрытую одеялом, смотрящей какой-то хэллоуинский спецвыпуск. Поцеловав её и пообещав вернуться до следующей рекламы, я ускользнул в спальню.

Должно быть что-то, что я упустил в её дневнике. Что-то, что поможет мне понять, какой шаг сделать дальше, чтобы Анджела оставалась на крючке. Мне нравится держать её в тонусе. Если она остановится и слишком долго подумает, она может понять, что может найти кого-то лучше меня.

Может. Я не позволю ей.

Я прочитал этот дневник от корки до корки как минимум десять раз. Он охватывает всё время, которое она прожила в Спрингфилде, и я отметил страницы, где она упоминает меня в частности. Остальное просто шум. Мой темперамент становится слишком горячим, когда я читаю о других парнях или о той дерьмовой участи, которая ей выпала. Это всегда было только о нас.

Я должен сохранить это так.

— Давай, — бормочу я под нос, перелистывая страницу за страницей. — Давай...

— Бернс?

Блядь. Моя голова резко поднимается, дневник падает мне на колени. Слишком поздно. Она уже увидела, что у меня было.

Мой ангел — грёбаная богиня. Стоя там, взлохмаченные волосы спадают на плечи, моя татуировка — тёмное клеймо на её кремовой коже, я люблю видеть её во плоти. Это мой любимый вид в мире.

Но не когда она теряет всякий цвет, глядя на книгу у меня на коленях.

— Где... где ты это взял?

Блядь!

Анджела

Я голая.

В последние несколько дней, с желанием Бернса проводить как можно больше времени внутри меня и моей готовностью позволять ему... я не видела причин одеваться. Когда я не хотела отвлекать его своей киской или грудью, я натягивала его футболку ПДС — ну, мою футболку ПДС теперь — и натягивала её, зная, что это лишь вопрос времени, когда я снова сорву её.

Бернс любит играть с моей грудью во время секса, но это ничто по сравнению с его мужской гордостью, когда он видит зажившую татуировку с его именем и номером значка на моей груди.

Но хотя я сейчас полностью обнажена, я никогда не чувствовала себя более уязвимой, чем когда вхожу в спальню и вижу Бернса, роющегося в моём дневнике.

Моём дневнике.

Это терапевт, к которому я ходила после нападения, посоветовал мне прорабатывать эмоции через ведение дневника. Записывая свои чувства, я могла бы обрести покой. Случилось обратное. Вещи, которые я записывала... тайные мысли, в которых я признавалась, потому что никто не должен был их знать... я поняла, насколько я сломана.

Насколько сломанной я, кажется, всегда была.

И Бернс знает.

Я протягиваю руку. Я могу остановить это. Я могу притвориться, что этого не происходит. Если бы я только могла выхватить эту книгу из его рук...

— Отдай мне.

— Анджела...

— Отдай мне!

— Ангел, малышка... давай поговорим об этом.

— Ты сказал, что не читал его! Ты солгал мне!

Взгляд, который он на меня бросает, я знаю, что он скажет, даже прежде чем он скажет.

— Я никогда не говорил, что не читал. Но если ты хочешь поговорить о том, кто кому лгал всё это время... — Бернс стучит костяшками по обложке моего дневника. — У меня есть несколько отрывков на заметку.

— Бернс, не надо...

— Я говорил тебе с самого начала, ангел. Иногда нужно быть готовой к разочарованиям. И прежде чем ты спросишь, это не наказание. Это не награда. Это о том, чтобы быть честными. — Его взгляд встречается с моим. В любое другое время, когда я была голой рядом с ним, он не скрывал, как сильно он меня разглядывает. Сейчас? Он смотрит прямо мне в глаза.

Я бы предпочла, чтобы он разговаривал с моей грудью.

Я сглатываю.

— Что, если я попрошу?

Его губы изгибаются.

— Тебе бы только понравилось.

О Боже. Он сделал это. Он действительно прочитал его. Он не блефует.

И ублюдок не лгал. Я вижу загнутые страницы, как будто он возвращался к ним снова и снова.

Прочистив горло, он начинает читать один из них вслух.

— «Я дала офицеру Бернсу маргаритку сегодня. Я не знаю, что на меня нашло. Я просто... я хотела, чтобы он заметил меня». — Взглянув от страницы, его выражение смягчается. — О, ангел. Поверь мне, я уже заметил... но в ту секунду, когда ты дала мне маргаритку, ты решила свою судьбу. Я знал, что ты создана для меня.

Вот почему я сделала это. Почему я намеренно искала его и протянула ему цветок. Я никогда не думала, что ему будет не всё равно — и, да, я ошиблась в этом, но всё это время, когда он был просто офицером Бернсом, я умирала от желания, чтобы он заметил меня.

Он был таким сильным. Таким добрым. Чёртовски красивым. Ничего общего с полицейскими в Фэрвью, которые высмеивали меня. Которые заставляли меня чувствовать себя ничтожеством. Его улыбка могла осветить весь мой день, и я начала верить, что такой хороший полицейский, как офицер Бернс, помог бы мне, когда никто другой бы не помог.

Разве это не извращённо? Полицейские подвели меня, а я возложила все свои надежды... всю свою привязанность... на патрульного, который проходил мимо магазина, где я работала.

Поэтому я дала ему маргаритку, и я улыбнулась в ответ, а затем он спас меня от Брика...

Ах, Брик. Мне сейчас почти жаль его. Я искренне верила, что Бернс — хороший парень. Вплоть до того момента, как он арестовал меня, у меня была фантазия о том, какой он. Я дала Брику пятьдесят баксов, чтобы он притворился, что грабит меня, когда я знала, что Бернс на ночном патруле. Всё, чего я хотела, чтобы хороший полицейский спас меня, увидел меня.

А затем Бернс убил его, потому что Брик наставил на меня нож, который я дала ему, чтобы он использовал.

Упс.

Может быть, ему не стоило случайно порезать меня им, а?

С другой стороны, по крайней мере, я никогда не упоминала эту часть в своём дневнике. Я писала о том, как я была счастлива доказать, что Бернс — герой. Как он сделал то, что, как я думала, он сделает, погнавшись за Бриком и схватив его за нападение.

Конечно, Брик понятия не имел, что это был мой план. Глупый парень просто видел долларовые знаки, а не последствия. Хотя и я тоже не видела.

Но только потому, что я не записала это, не значит, что в дневнике нет сотен других тайных признаний, которые я никогда не хотела, чтобы Бернс читал.

Как это, например...

— «Иногда я думаю о том, чтобы поставить на себе тайную метку. Что-то вроде пламени... что-то, что показывает, как сильно я хочу, чтобы он был моим, без того, чтобы кто-то другой знал. Татуировку только для нас».

Он снова поднимает взгляд.

— Ты подала мне идею. Я всегда был довольно искусен с тату-пистолетом, и я сделал себе маргаритку в знак того, чего ты хотела. Затем, когда я забрал тебя домой, я поставил на тебе своё имя. Знаешь почему?

Я даже не могу говорить. Ошеломлённая и в ужасе от того, что он, кажется, нисколько не смущён тем, что читает, я качаю головой.

— Потому что я хочу, чтобы весь грёбаный мир знал, что ты моя. Я поставлю пламя, если хочешь, но Бернс... это будет и твоё имя, ангел. Можешь привыкать.

Анджела Бернс.

Анджела Бернс...

Он снова читает дневник.

— «Я хочу, чтобы кто-то защитил меня... показал мне, что я имею значение...» Это я. Это всегда буду я. — Он перелистывает вперёд на несколько страниц. — «Я просто хочу, чтобы этот ублюдок сдох. После того, что он сделал со мной... как он использовал меня... я бы убила его, если бы могла». Я дал тебе шанс. Но, позволь мне сказать тебе, если бы ты когда-нибудь использовала его имя вместо того, чтобы называть его «ублюдком», он был бы мёртв в первый же раз, когда мне пришлось читать о том, как он причинил тебе боль.

Верно. В каждой записи в дневнике, где я писала о Картере, я называла его «ублюдком», потому что, ну, он им и был. И я хотела, чтобы он был мёртв. Боже, как я хотела, чтобы я могла сделать это сама.

Но когда я промахнулась, Бернс сделал это за меня.

Мой рот открывается. Единственное, что я могу сказать:

— Прекрати.

Он смотрит поверх дневника.

— Ты действительно хочешь, чтобы я остановился? Может быть, мы могли бы поговорить о том, как ты фантазировала о том, как я вытаскиваю пистолет и заставляю тебя встать на колени. Это здесь. Также идея о том, что я сгибаю тебя на публике. Мне нравится этот.

Дождь был приятным дополнением. Как и ловушка, которая заставила меня думать, что я близка к побегу, даже когда я отчаянно хотела остаться.

— Да. Остановись. Пожалуйста.

На этот раз он захлопывает дневник.

— Если ты этого хочешь.

Это не всё, чего я хочу — и, чёрт возьми, он знает это.

Я дрожу. Когда Бернс делает шаг ко мне, я поднимаю руку. Он сразу замирает.

— Сколько?

— Сколько чего?

Я сглатываю.

— Сколько из этого... из нас... было по-настоящему?

Он сразу понимает, что я имею в виду.

— Каждая, блядь, секунда.

Я бы хотела, чтобы я могла в это поверить.

Когда я отворачиваюсь от него, даже моя рука не может удержать его на другой стороне комнаты. Бросаясь ко мне, он берёт меня за руки.

— Посмотри на меня, Анджела.

Я не могу. Я не уверена, что увижу, если посмотрю.

Отвращение? Омерзение? Или, что хуже, эта дразнящая улыбка, которая говорит, что все дураки, попавшие под обаяние Бернса?

Кто он? Мужчина, которого я воображала, мужчина, с которым я провела недели, или кто-то совсем другой?

— Посмотри на меня!

Отчаяние наполняет его голос. По этой причине я решаюсь взглянуть на него.

Облегчение наполняет его взгляд, когда он требует:

— Как я нашел твой дневник?

Я не знаю. Я пожимаю плечами.

— Ответь мне. — Когда я снова отворачиваюсь, он сжимает мои плечи, заставляя смотреть на него. — Если бы я не был уже в твоей комнате, как бы я его нашёл? Если бы я уже не был одержим, не пробирался по пожарной лестнице, чтобы смотреть, как ты спишь, желая, чтобы ты не была слишком хорошей... слишком большим ангелом для такого мужчины, как я... зачем бы я это делал?

— Я не знаю.

— Я сделал это ради тебя. Я дал тебе то, чего ты хотела, потому что я люблю тебя, и если это тот мужчина, которого ты хочешь своим, я буду им. Я буду тем, кем, блядь, ты захочешь, потому что ты никуда не уйдёшь. Я тоже. Мы — это всё. Ты понимаешь?

— Я хочу...

— Это всегда было только о том, чего ты хотела. Поверь мне. — Он прижимает меня к себе, положив подбородок на мою макушку. — Смотри, мы оба сломлены. Я родился таким. Тебя сделали такой. Но в этом красота нас, ангел. Что бы ни случилось, мы можем сделать друг друга целыми. Вечность строилась на меньшем, а у нас есть наша взаимная одержимость и жажда справедливости, чтобы держать нас вместе.

— И кровь, — шепчу я.

— Иногда это одно и то же.

Он не ошибается.

— Я хочу понять, Бернс... Я правда хочу. Ты говоришь мне, что сделал это? Взял меня в плен, напугал меня... заставил меня поверить, что в любой момент ты можешь стать одержимым кем-то другим... ты сделал это всё ради меня?

— Любовь может угаснуть. Я люблю тебя отчаянно, но иногда этого недостаточно. Но одержимость? Ты единственное, о чём я думаю. Я закрываю глаза — я вижу твоё лицо. Я облизываю губы — я чувствую твой вкус. Если бы я думал, что ты позволишь, я бы, блядь, приковал тебя к себе, чтобы у меня никогда не было момента, когда я не чувствовал бы тебя.

Он звучит так жестоко честно, так мучительно уязвимо, что моя единственная реакция — вырваться из его хватки.

Бернс издаёт болезненный звук.

— Ты не была готова к правде. Блядь. Я снова это сделал. Я зашёл слишком далеко...

— Нет.

— Не бойся меня, — умоляет он. — Только не ты, ангел. Никогда ты.

Как я могу?

Может быть, я его ангел, но он мой дьявол.

Он мой.

И теперь, когда мне не нужно скрывать, кто я, пришло время доказать это.

В этот момент наши роли меняются. Роли, которые мы играли... мы поменялись ими. Бернс умоляет?

Я беру контроль.

— Разденься.

Анджела