Он уже был в моей квартире.

Я поняла это ещё до того, как открыла глаза. Интуитивно, кожей, по звенящему воздуху в моей съёмной халупе. По ощущению, будто кто-то стоит рядом и пристально смотрит.

Я лежала на диване, укрывшись пледом, прямо в одежде. Так и уснула: с телефоном в руке, с включённым светом на кухне, с колодой таро на столе, разложенной и забытой.

Голоса я услышала сразу. Низкие, мужские, приглушённые.

— Она здесь?

— А где ей ещё быть?

Сердце ухнуло вниз так резко, будто оборвалась верёвка. Я села и замерла, боясь даже вдохнуть.

Секунда. Две.

В прихожей кто-то прошёлся. Медленно. Без суеты. Так ходят люди, которые знают, что им ничего не будет, которые не сомневаются, не торопятся, потому что даже время работает на них.

Я встала. Плед соскользнул на пол. Ноги были ледяные, будто я босиком стояла в сугробе, хотя в квартире было тепло. Колени дрожали, поэтому я с трудом сделала шаг.

И в этот момент дверь в комнату открылась.

Он вошёл первым.

Кулясов.

В жизни он оказался хуже, чем в моих самых мрачных фантазиях. Не громкий, не грубый, не демонстративно опасный. Нет. Он был спокойным. Собранным. В дорогом пальто, с аккуратной щетиной и взглядом человека, который привык, что мир вертится вокруг него.

За ним — двое. Плотные, одинаковые, как будто их отпечатали на ксероксе. Они остались у двери, не заходя полностью, но их присутствие ощущалось, как давление, как прижатый к горлу нож.

— Добрый вечер, Юленька, — сказал Кулясов мягко. Слишком мягко. — Или у тебя только утро? Любишь поспать, да?

— Вы… как вы вошли? — выдавила я, тяжело сглотнув.

— У тебя замок старый. И привычка оставлять свет, — он оглядел комнату, оценивая интерьер. — Ёб твою мать, ну и жопа. А в интернете ты выглядишь вполне себе успешной дамочкой. Мальдивы, Дубаи, лакшери чил.

В интернете все блогеры выглядят богачами, а на деле все такие же нищеброды как и я — тоже мне открытие.

Я инстинктивно отступила на шаг, и Кулясов это заметил, улыбнулся краем губ.

— Не бойся, — сказал он почти ласково. — Мы ненадолго. Я не люблю тратить время без пользы. Просто хотел напомнить, что одна неделя прошла. Осталась ещё одна.

Меня накрыло волной паники. Не истеричной, а ледяной, от которой немеют пальцы.

— Я ни в чём не виновата, — голос сорвался, стал тонким, жалким. — Я сказала вашей жене не вкладывать деньги.

— Да ты что? — он чуть приподнял бровь. — А она взяла и вложила?

Он прошёл дальше и сел в кресло. Моё кресло. Откинулся, положил руки на подлокотники, будто дома.

— Знаешь, в чём проблема, Юля? — спросил он спокойно. — Мне неважно, кто виноват. Мне важно, кто закроет вопрос.

— У меня нет таких денег…

— Я знаю, — кивнул он. — Ты мне уже это говорила.

Он посмотрел на меня внимательно, оценивающе.

— Но ты живая, молодая и красивая тёлка, — продолжил он без эмоций. — А это уже актив.

Актив.

Я вдруг отчётливо поняла, что он имеет в виду. На панель меня хочет отправить? В секс-рабство?

Господи...

Да мне за три жизни столько не заработать своей звездой. Я не настолько красивая.

— Что вы хотите? — спросила я, заранее зная ответ на свой вопрос.

— Пятьсот тысяч долларов, — ответил он так же спокойно, как если бы говорил о погоде. — У тебя в запасе целая неделя.

— Это невозможно…

Бандит наклонился вперёд и в этот момент маска сползла. Взгляд стал жёстким, тяжёлым, подавляющим.

— Слушай сюда, пизда тупая, — сказал он тихо, зловеще. — Ты, наверное, не догоняешь? Я не торгуюсь. И я не люблю, когда меня наёбывают. — Он встал. Подошёл почти вплотную. Я почувствовала запах его парфюма: холодный, дорогой, чужой. Он давил, как бетонная плита. — Ты вернёшь мне деньги, — продолжил он, глядя прямо в глаза, — или я начну искать другие способы компенсации.

У меня потемнело в глазах.

— Какие?.. — прошептала я.

— Это зависит от твоего поведения. — Он развернулся, пошёл к выходу, но у двери остановился. — У тебя семь суток, Юленька, — ещё раз напомнил он. — Не делай глупостей и не пытайся сбежать. Я тебя найду в любом случае. Но мне не хочется портить себе предновогоднее настроение. Карты свои спроси, где денег взять.

Он заржал. Громко. Мерзко.

Его головорезы поддержали. Смех прокатился по квартире так, что стёкла задрожали.

Дверь захлопнулась. Звук был такой же резкий и окончательный, как щелчок затвора, словно меня заперли в камере.

Сначала ничего. Просто пустота. Тишина, которая звенит в ушах после этого их мерзкого, бандитского хохота.

Потом ноги сами подкосились. Я опустилась на пол, на колени, будто перед иконой, но икон не было, был только паркет.

Дыхание спёрлось где-то в горле, комком, который нельзя ни проглотить, ни выдохнуть. Тело тряслось мелкой, неконтролируемой дрожью. От страха. От бессилия.

Я плакала не красиво, не тихо. Я задыхалась, скулила, как загнанное животное, прижавшись лбом к полу. Слёзы смешивались с пылью на паркете, оставляя тёмные пятна. Я плакала за эту квартиру, которая вдруг стала клеткой, за своё будущее, которое сократилось до этих семи дней, за своё красивое, молодое тело, на которое Кулясов смотрел как на вещь, на компенсацию.

Я собиралась встретить Новый год в Таиланде, а придётся в борделе, куда меня продаст Кулясов.

Господи, я клянусь, что больше к картам не прикоснусь, только помоги мне что-нибудь придумать, чтобы спасти свою задницу и всё остальное.

Я вспоминала тот сеанс снова и снова.

Не обрывками — целиком, до мелочей. Это была обычная работа.

Декабрь только начинался, сырой, серый, с мокрым снегом, который тут же превращался в грязь. Я сидела за столом, зажгла свечу. Не для антуража, а потому что так лучше концентрироваться. Карты лежали передо мной ровной стопкой. Колода была спокойная. Ничего не предвещало беды.

Ирина вошла уверенно. Слишком уверенно для человека, который пришёл «спросить судьбу». Она не суетилась, не озиралась, не сомневалась. Такие приходят не за советом. Такие приходят за разрешением.

Женщина была слишком ухоженной, чтобы быть просто красивой.

Такая красота не от природы, она вылеплена временем, деньгами и уверенностью, что мир обязан подстраиваться под неё. Она входила в помещение не спеша, будто давала пространству привыкнуть к ней.

Высокая. Стройная. С той тонкой, дорогой худобой, которую не спутаешь с усталостью или диетами. Это было тело женщины, которая никогда не тащит пакеты сама и не стоит в очередях. Плечи расправлены, осанка, идеальная не потому что следит за ней, а потому что привыкла быть сверху.

— У меня вопрос по сделке, — сказала она, садясь за стол. — Крупной.

— На что именно хотите посмотреть? — спросила я.

— На результат.

Я попросила её назвать имена. Она назвала своё, мужа, каких-то посредников.

Передо мной был идеальный, хрустально чистый расклад. Такое нечасто выпадает.

Первая — Туз Пентаклей. Деньги. Возможность. Реальный, материальный шанс.

Вторая — Король Пентаклей. Влияние. Власть. Мужчина, который умеет зарабатывать и контролировать процессы.

Третья — Тройка Пентаклей. Совместный проект. Слаженная работа. Рост.

Я помню, как на секунду замерла. Такие расклады не выпадают случайно. Это не «может быть». Это «да».

— Сделка прибыльная, — сказала я тогда. Уверенно, чётко. — Деньги будут. Причём не разово, а с перспективой.

Ирина чуть наклонила голову. Не удивилась. Не обрадовалась. Она ждала именно этого.

— Риски есть? — спросила она.

Я сделала дополнительный расклад. Уже на уточнение.

Карты снова были спокойны.

— Минимальные, — сказала я. — Если действовать честно и не пытаться ускорить процесс.

Она улыбнулась. Тонко. Едва заметно.

— Понятно, — сказала она. — Значит, можно.

Я тогда почувствовала лёгкий укол тревоги. Не от карт, а от неё. От того, как она сказала «можно». Будто решение уже принято, а я просто поставила подпись.

— Карты показывают путь, — уточнила я. — Но важно, кто по нему идёт.

— Это уже не ваша забота, — сказала Ирина.

Её интересовал только результат.

Я взяла оплату. Она ушла.

А дальше началось какая-то фигня. Через несколько дней мне позвонила разъярённая Ирина с претензиями, что я её обманула.

Женщина была пьяна, судя по голосу, поэтому я не придала значения её сумбурным обвинениям.

А потом мне позвонил её муж Фёдор, и я поняла, что дело плохо. Но тогда ещё не понимала насколько.

Ошибка была не в картах. Ошибка была в Ирине.

Эта глупая курица сама что-то там начудила, а платить за это теперь должна была я.

Потому что в мире Кулясова виноват не тот, кто сделал ошибку, а тот, на кого удобно указать.

Если бы я тогда знала, чья она жена… Если бы отказалась… Если бы сказала «нет»…

Но прошлое не переписывают.

Я сидела на полу, прижав колени к груди, и судорожно перебирала в голове варианты, куда бежать.

Физически, по-настоящему, так, чтобы перестать быть доступной. Чтобы дверь больше не открывалась сама собой. Чтобы воздух не звенел от чужого присутствия.

Вариант первый — друзья. Смешно. Кулясов узнает быстрее, чем я сниму обувь в прихожей.

Вариант второй — другой район. Ещё смешнее.

Вариант третий — за границу. Тоже не подходит. Паспорт есть, денег нет, виз нет, мозгов, видимо, тоже.

Я обхватила голову руками.

Думай, Пономарёва. Думай, пока можешь.

Моя квартира больше не была безопасной. Стены давили, потолок нависал, каждая тень пугала. Я ловила себя на том, что прислушиваюсь к подъезду: не идёт ли снова Кулясов.

Страх больше не был вспышкой. Он стал фоном. Как гул трансформатора, который не слышишь, пока не останешься в тишине.

И вдруг…

Тётя Таня.

Мысль возникла не сразу. Сначала — ощущение. Запах морозного воздуха. Скрип снега под сапогами. Деревянный дом, который всегда был прохладным утром и тёплым вечером. Кухня, где пахнет тестом и луком. И тётя Таня в старом свитере, с закатанными рукавами и добрыми глазами.

Тара.

Слово всплыло в голове, как спасательный круг.

Тара — это не просто город. Это край географии. Дальше только тайга, мороз и люди, которым до чужих проблем нет никакого дела. Это далеко за Уралом. Это почти другая вселенная.

Я закрыла глаза.

В детстве я уезжала туда каникулы. Тогда это казалось ссылкой. Долгая дорога, автобус, который идёт полжизни, пыль, потом бесконечная зелень, комары, волки, змеи, а зимой лютый мороз.

Мне было лет двенадцать, и я плакала в первый же день, потому что «там нет ничего». Ни огромных торговых центров, ни моих подруг, ни нормального интернета.

Тётя Таня тогда посмотрела на меня спокойно и сказала:

— Ничего — это когда тебя не ждут. А здесь тебя ждут.

И ведь правда ждала.

Я вспомнила, как спала на узкой кровати под лоскутным одеялом. Как утром замерзала, потому что дом ещё не прогрелся. Как летом мы ходили с тётей по ягоды и грибы.

Тогда мне казалось, что это временно. Что я вырасту и больше никогда туда не поеду. Как же я ненавидела эту Тару тогда.

А сейчас…

Сейчас Тара была единственным местом, где меня не будут искать.

Москва для Кулясова — открытая карта. Питер тоже.

А Тара?

Туда не летают бизнес-классом. Туда не ездят «по делам». Туда едут либо потому что там родились, либо потому что больше некуда.

Я резко встала, прошлась по комнате, как зверь по клетке.

Напрямую в Тару из Москвы не попасть. Сначала поездом или самолётом до Омска, и потом от Омска на автобусе пять часов.

Да. Только автобус. Долго. Мучительно. Неудобно.

То что надо.

Я не строила иллюзий. Не думала, что исчезну навсегда. Но мне нужно было время. Несколько недель, месяцев, полгода. Чтобы понять, что делать дальше. Чтобы не жить с ощущением, что дверь вот-вот откроется и мне наступит пипец.

Телефон тёти Тани я нашла не сразу.

Мы почти не общались. После того как мама умерла, а папа растворился в своей новой семье, тётя Таня осталась на периферии моей жизни. Редкие звонки на праздники. Сухие, но обязательные. Она никогда не лезла в душу, не навязывалась. Она просто… была.

Где-то там, за тысячи километров, в своём деревянном доме на краю таёжного городка. Тётя Таня рано овдовела, и замуж больше не выходила. Детей у неё не было.

Я набрала номер. Не раздумывая. Потому что, если бы начала думать, не решилась бы.

Гудки прозвучали протяжно и пусто, будто сигнал пробивался сквозь толщу снегов и время. Шесть. Семь. Я уже собралась положить трубку с облегчением и разочарованием, когда услышала:

— Алло?

Голос был тёплым, чуть грубоватым, таким же, каким я его помнила. В нём не было ничего от московской гладкости. Только сибирская прочность, будто бы ей не впервой принимать звонки посреди ночи от растерянных родственников.

Чёрт, я напрочь забыла про разницу во времени. У Тёти Тани ночь уже.

— Тётя Таня… — сорвалось у меня, и я тут же испугалась. Потому что голос предательски задрожал, выдавая всё: страх, безнадёгу, эту щемящую пустоту под рёбрами.

— Юлька? — наконец откликнулась она. И тут же, без лишних вступлений: — Что стряслось-то?

— Ничего, — соврала я. — Просто… соскучилась.

— Так в гости приезжай, раз соскучилась.

— А я как раз и собиралась спросить: можно?

— Нужно, Юленька! Ты правда приедешь? — с недоверием спросила тётя Таня. — А... Когда?

— Ещё билеты не брала. Я хотела спросить… У вас там… на Новый год снег есть?

— Как же без снега, — фыркнула тётя Таня. — Ты мне позвони, Юленька, когда встречать тебя. Ты одна приедешь или с мужем?

— Я не замужем, тёть Тань.

— Ну, это ничего. Ты же ещё совсем молоденькая.

Так-то двадцать пять мне, почти тридцатник. Но, да, до замужества ещё не созрела. Не нашла своего олигарха да такого, чтобы подписчикам не стыдно было показать.

— Я вам завтра позвоню ещё, тётя Таня. Простите, что разбудила.

— Спокойной ночи, моя хорошая. И вещи! Вещи потеплее бери. У нас тут климат!

— Хорошо возьму.

Я положила трубку и вздохнула с облегчением.

Осталось собрать чемодан.

Я делала это быстро. Не потому, что была смелой и решительной, а потому, что если остановлюсь, начну выть.

Чемодан стоял раскрытый посреди комнаты, и в него влезало удивительно мало жизни. Документы, деньги, зарядки, тёплый свитер, джинсы, бельё — всё, что можно было унести в руках. Всё остальное придётся оставить. Навсегда.

Я прошлась по съёмной квартире, как по чужой. Хотя ещё вчера она была моей.

На кухне осталась кофеварка. Глупо, да? Я любила этот утренний гул, запах свежемолотых зёрен, будто у меня есть утро, будущее, планы. Любимая кружка с отколотым краем, которую я покупала «на первое время», а пила из неё три года. Я провела по ней пальцем и поставила обратно. Пусть будет здесь. Пусть кто-нибудь другой тоже будет думать, что это временно.

В шкафу останутся дизайнерские наряды, которые не смогут поехать со мной.

Книги, которые я даже не успела прочесть. В ванной адова куча косметики. И ВСЁ нужное!

На подоконнике цветок. Я купила его случайно, потому что он был уценённый и уже почти засохший. Мы выжили вдвоём. Я поливала его, разговаривала с ним, когда не с кем было говорить. Я не могла взять его с собой. Он не пережил бы дорогу.

И вот здесь меня накрыло. Не от потерь. От сожалений.

Я сожалела не о вещах. Я сожалела о том, что верила. Что обживалась. Что позволила себе думать, будто это место — дом.

А теперь мне придётся начинать всё заново. И всё из-за этой идиотки Ирины Кулясовой. Чтоб она провалилась, сука тупая! Чтоб они с Фёдором обанкротились вообще! Наглухо! А потом их Камаз переехал два раза!

Больше всего мне было жалко мой блог успешного таролога в соцсетях. Его придётся снести. Если начну туда что-то выкладывать, Кулясов меня сразу вычислит на раз.

Ни имущества, ни денег, ни образования, ни семьи...

В Москве у меня была хотя бы иллюзия успешности, а теперь меня словно в Сибирь сослали с голой жопой.

Я была готова.

Чемодан стоял у двери. Слишком тяжёлый для человека, который собирается исчезнуть. В ней уместилась вся моя жизнь, если не считать страхов, которые в чемоданы не кладут. Куртка накинута. Шарф затянут так, что трудно дышать. Документы во внутреннем кармане, деньги в носке, карты таро на самом дне, как тайный амулет.

Я выключила свет. Постояла секунду в темноте. Прислушалась.

Ничего.

Я медленно открыла дверь и вышла в подъезд. Лампочка под потолком мигнула, будто предупреждая об опасности. Я спустилась на пролёт, выглянула в окно на площадке между этажами и замерла.

У подъезда стояли двое.

Не курили, не разговаривали, просто стояли.

Один прислонился к капоту тёмной машины. Второй смотрел в телефон, но так, что я сразу поняла, что он видит всё. Подъезд. Окна. Дверь.

Люди Кулясова.

Сердце упало прямо в трусы. Я резко отступила назад, прижалась к стене и закрыла глаза.

Спокойно. Не паникуй. Паника — это для тех, кого уже схватили.

Я вернулась в квартиру и закрыла дверь. Тихо. Аккуратно. Будто они с улицы могли услышать, как щёлкает замок.

Меня трясло. Фёдор не шутил. Он действительно следил за мной.

Я прошлась по комнате. Варианты закончились быстрее, чем начались.

Через окно? Третий этаж. Снега толком нет. Вдруг я сорвусь прямо на асфальт? Камеры к тому же. Слишком заметно.

Ждать? Но чего?

Я села на край дивана и уставилась на телефон, будто он мог подсказать выход. И он подсказал. Приложение о доставке пиццы.

Я заказала пиццу в ближайшей круглосуточной. Самую обычную. Самую банальную. С оплатой наличными на всякий случай. Адрес ввела дрожащими пальцами и несколько секунд смотрела на экран, пока не появилась надпись: Курьер выехал.

Сорок минут. Самые длинные сорок минут в моей жизни.

Я сидела у двери, не раздеваясь, слушала каждый звук с улицы, каждый хлопок двери в подъезде.

Когда раздался звонок в дверь, я вздрогнула так, будто меня ударили током.

— Кто там? — на всякий случай спросила я, хотя прекрасно видела в глазок парня в жёлтой униформе.

— Доставка! — раздался бодрый голос.

Я выдохнула и открыла.

На пороге стоял парень лет двадцати. Шапка, куртка, огромный термокороб за спиной. Лицо обычное. Усталое. Ничего подозрительного. Самый нормальный человек из всех, кого я видела сегодня.

— Ваш заказ, — сказал он и протянул коробку.

Я посмотрела на него и поняла, что сейчас скажу самую странную фразу в своей жизни.

— Спасибо. Слушай, — начала я тихо. — Это будет звучать… странно.

Парнишка насторожился.

— Если у вас нет денег…

— Деньги есть, — быстро сказала я. — Мне нужна помощь. Срочно.

Он замялся.

— Какая помощь?

Я открыла дверь шире, впустила его на шаг и прошептала:

— Меня караулят. У подъезда. Мне нужно выйти так, чтобы они подумали, что это ты.

Он моргнул.

— Чего?

— Я серьёзно, — сказала я, чувствуя, как голос начинает дрожать. — Мне реально угрожают. Я не сумасшедшая. Я просто… не могу выйти.

Он посмотрел на меня. Потом на чемодан у двери. Потом на лестницу.

Мы стояли так несколько секунд. Я видела, как в нём борются здравый смысл и обычное человеческое любопытство.

— Ладно, — сказал он наконец. — Что вы хотите?

У меня подкосились ноги от облегчения.

— Может, ты просто вынесешь меня в своей сумке?

Он посмотрел на свою сумку, потом на меня, потом снова на сумку.

— Девушка, — сказал он осторожно. — Вы туда не влезете. Даже если очень захотите.

— Я уже поняла, — кивнула я. — Тогда так. Ты дашь мне свою куртку и сумку. А я отдам тебе свою. И чемодан. Я выйду как ты. В твоей одежде, с твоей сумкой. Они решат, что ты просто уезжаешь, отработав заказ.

— А я?

— А ты выйдешь следом. С моими вещами. И мы встретимся за углом дома. Там поменяемся обратно.

Он долго смотрел на меня. Потом медленно произнёс:

— Вы ебанутая?

— Пусть будет так, но я ещё и очень благодарная.

Купюра в пять тысяч рублей заставила курьера пересмотреть свои взгляды на мой план. Мы действовали быстро.

Он снял куртку. Отдал мне шапку. Его сумка пахла пиццей и свободой. Я натянула куртку, опустила голову, спрятала волосы под головной убор.

— Сутультесь, — посоветовал он. — Вы слишком… аккуратная.

Я попыталась сгорбиться. Получилось плохо, но лучше, чем ничего.

Я вышла первой.

Сердце колотилось где-то в ушах. Я шла, опустив голову, стараясь не смотреть по сторонам. Куртка была велика, рукава мешали, но я старалась выглядеть непринуждённо.

Когда я вышла из подъезда, холод ударил в лицо. Я краем глаза увидела их.

Они смотрели, но не на меня. Один скользнул взглядом и тут же отвернулся. Второй даже не поднял головы.

Я шла. Медленно. Уверенно. Как курьер, который просто отработал смену и хочет домой.

За спиной хлопнула дверь. Парень из доставки вышел следом с моим чемоданом.

Я дошла до угла дома и свернула. Спряталась за мусорные баки и только там позволила себе вдохнуть.

Руки тряслись так, что я едва не уронила сумку.

Через минуту он появился.

— Всё? — спросил он.

— Да, — выдохнула я. — Спасибо.

Мы быстро поменялись вещами.

— С наступающим, — сказала я.

— Вам бы в разведку, — усмехнулся он.

Мы разошлись в разные стороны.

Я шла по двору, не оборачиваясь, чувствуя, как адреналин медленно отпускает, оставляя после себя пустоту и дрожь.

Теперь в аэропорт.

Я всю жизнь любил одну женщину.

Звучит как фраза, которую принято говорить с улыбкой, будто это про верность, про красивую легенду. Но в моей истории нет ничего красивого. Есть только привычка жить так, будто где-то за горизонтом всё ещё ждёт тот самый день, когда она скажет: «Прости. Я была дурой. Я выбрала не того».

Я и сам не заметил, как превратил свою любовь в оправдание всему.

Не женился, потому что «не встретил такую». Не завёл детей, потому что «сначала надо встать на ноги». Не пустил никого ближе, потому что «не хочу обманывать».

А правда проще и стыднее: я боялся, что если впущу другую женщину, то предам ту, которую придумал себе двадцатилетним и таскал внутри уже пятнадцать лет.

Я называл её Ласточкой. Тогда, в общаге, когда она выходила из аудитории, закутанная в тонкий шарф, и смеялась так, будто смех был ей выдан самим богом, я думал, что у меня всё получится. Что я буду работать, пахать, таскать мешки, читать ночами, но однажды обязательно стану человеком, с которым ей не будет стыдно.

Потом она нашла себе папика.

Я помню тот разговор до мелочей.

— Ты хороший, Ванечка, но… ты же понимаешь.

Я понимал.

Она не сказала «бедный». Она сказала «нестабильный», «перспективы», «мне нужно другое». Но смысл был один — меня не выбрали, потому что я не тянул по бюджету.

И вот теперь, спустя столько лет, она едет ко мне.

Можно было бы сказать: «судьба». Но я просто остался тем двадцатилетним в одном и том же моменте, только стены меняются и морщины добавляются.

Она сказала, что её муж скончался, и ей очень плохо. Произнесла это так, будто не могла дышать. Будто поднимается по лестнице, а воздуха не хватает. И я поверил. Конечно, поверил. Потому что во мне до сих пор живёт тот студент, который готов был на всё ради неё.

— Мне нужна… поддержка, — сказала Ласточка. — Я не могу быть одна.

Я не спросил, почему именно я. Не спросил, где её подруги, родственники, мир, который она выбрала тогда вместо меня. Я только выдавил:

— Приезжай. Я жду.

С тех пор я жил как на пороховой бочке, готовясь к её приезду. Мне всё казалось, что мой дом недостаточно идеален для этой особенной гостьи. Я даже строил его с мыслями о Ласточке, надеялся, что он ей понравится, и это не будет выглядеть как провинциальная попытка соответствовать.

Я открыл шкаф. Достал плед, который покупал ещё «на потом» — тёплый, мягкий, серый. Тот самый «на случай, если…». Вся моя жизнь была «на случай, если».

К дому подъехала машина. Мой друг Саня. Он всегда заходил так, будто это его дом тоже. Может, так и было: кроме Сашки и его бывшей жены тут особо никто и не бывал.

— Ну что, жених, — сказал он вместо приветствия, стаскивая шапку. — Смотри-ка, у тебя тут прям… подготовка.

— Не начинай, — буркнул я и улыбнулся.

Не потому, что радостно, а скорее от нервов. Саня прошёлся взглядом по кухне, по ровным стопкам тарелок, по идеально расставленным стульям.

— Ты знаешь, что меня больше всего пугает? — спросил он. — Что мужик так отпидоривает хату, будто к нему царица едет.

Саша мог говорить что угодно — ему позволено. Он видел меня разным. Даже таким, каким я себя не хотел видеть.

— Сам знаешь, что она и есть для меня царица.

— Она привыкла к другой жизни, Вань, — продолжил он уже мягче. — Ты сам понимаешь. Если хочешь, чтобы ей было… комфортно, подумай о помощнице.

— О ком?

— Домработница. Горничная. Да хоть баба из соседнего переулка, которая раз в два дня полы помоет. Не потому что ты не можешь, а потому что… ну, ты же знаешь. Женщина из московской роскоши и в наш колхоз — это пиздец.

Я поставил чайник, потому что руки надо было чем-то занять.

— Я справлюсь, — сказал я и услышал, как это звучит. Как обещание, которое я даю не Саше, а себе. Как будто от этого зависят её чувства ко мне. Её «спасибо». Её «ты мне нужен, Ванечка».

— Ты справишься. Только не надо на себе всё тащить. И ещё… — он замялся, и это было уже серьёзно. — Ты уверен, что она…

— Уверен, — перебил я слишком резко.

Уверен в чём? В том, что она овдовела? В том, что она едет ко мне потому что ей плохо? В том, что я ей нужен?

Я был уверен только в одном — в своей любви. Она у меня вечная, как асфальт, который я выпускаю на своём заводе.

Саня уехал, и я проверил гостевую комнату ещё раз. Шторы ровные. Лампа работает. Ваза пустая — цветы куплю в день приезда, свежие. Дурацкая мелочь, но мне хотелось, чтобы её встречало что-то живое, а не только мой вылизанный порядок.

Потом пошёл проверить свою живность. Пса по кличке Угрюмый и медвежонка Яшу, которого я подобрал раненого летом на охоте. Привёз домой, выходил, но отпустить пока не решился. Боялся, что опять с ним что-нибудь случится.

— Ну что, Яшка, — говорю я, открывая защёлку на двери в его клетке. — Опять не спишь? — Он фыркает. Прямо по-человечески. Как будто отвечает: А ты сам чего не спишь? — Ты понимаешь, что ты неправильный медведь? — спрашиваю я и накладываю ему в миску еду. — Все спят, а ты тут спектакль устраиваешь.

Яша встаёт на задние лапы, опирается мне на спину и тянет морду ко мне. Большой уже. Тяжёлый. Лижет мне шею, лицо.

— Эй! Я не еда! — усмехаюсь я, и Яшка переключается на миску. — Она скоро приедет, — говорю Яше тихо, сам не знаю зачем. — Говорит, ей плохо. А я… я вроде как должен быть рядом.

Яша жует, слушает. Не перебивает. Лучший собеседник из всех.

— Я без неё живу всю жизнь, как ты без спячки.

Сбоку, у вольера, сидит Угрюмый.

Пёс у меня соответствующий имени: морда суровая, уши полуприжатые, взгляд такой, будто он пережил три жизни и ни одна ему не зашла. Он не лает просто так. Он вообще редко лает. Обычно просто смотрит и этого хватает.

Угрюмый не любит Яшу. Это он его и нашёл на охоте. Не ненавидит — именно не любит. Считает его подозрительным типом. Медведь, а в клетке. Не по правилам. Разве для этого он его находил?

— Не смотри так, — говорю псу. — Яша не виноват. Он ещё маленький.

Угрюмый переводит взгляд на меня, медленно моргает. Яша, заметив внимание, перестаёт есть и садится. Нос вверх. Глаза на пса.

— Только без глупостей, — предупреждаю я обоих. — Вы мне тут ещё подеритесь.

Яша чихает. Угрюмый фыркает. Мир установлен.

Я присаживаюсь на корточки возле клетки. Снег под ногами скрипит, холод пробирается через штаны, но уходить не хочется. Тут как-то… спокойно. Проще, чем в доме.

Я выхожу со двора и думаю, что странно это всё: медведь, который не спит, пёс, который слишком много понимает, и я — мужик, который всю жизнь ждал одну женщину.

Может, и правда стоит разбавить нашу компанию горничной?

Я сняла с карты всё. До копейки.

Банкомат в аэропорту глотал карту, выплёвывал наличку и снова глотал, а у меня дрожали пальцы так, будто я не деньги вытаскиваю, а собственное сердце из грудной клетки. За спиной кто-то кашлянул, прошаркал чемоданом, и я дёрнулась, как от выстрела. Повернулась — обычный мужик в пуховике, скучающие глаза, телефон в руке.

Не он. Не те.

Наличные были единственным, что не оставляет следов. По крайней мере, таких, к которым привык Кулясов.

Я сунула пачку в внутренний карман куртки, застегнула молнию до горла и поймала своё отражение в стекле: бледная, глаза слишком большие, губы пересохшие. Лицо человека, который не бежит, а выживает.

Самолёт в Омск взлетел тяжело, будто тоже сомневался, надо ли. Когда колёса оторвались от земли, мне на секунду стало легче. Не потому, что я в небе, а потому не в Москве, не в его городе, не в его власти.

Я уткнулась лбом в иллюминатор и попыталась не думать. Не вспоминать, как Фёдор смотрел на меня.

«Не делай глупостей и не пытайся сбежать. Я тебя найду в любом случае. Но мне не хочется портить себе предновогоднее настроение».

В Омске пахло холодом и провинцией. Я боялась, что меня схватят по прилёту, но этого не случилось.

Я купила билет до Тары наличными. Автобус Кулясов не отследит. Вот теперь можно было расслабиться по-настоящему. Только дорога, хруст снега под колёсами и чужие разговоры.

Пожилая женщина рядом всю дорогу обсуждала с кем-то по телефону, как у них «всё подорожало, а пенсия — как была». Молодой парень в наушниках смотрел в одну точку и явно переживал свою личную драму.

Нормальная жизнь.

Тётя Таня стояла у машины, в тёплой шапке, с руками в карманах. Она стала старше, конечно. Но глаза те же. Живые. Смешливые, даже когда сердятся.

— Господи… — она обняла меня так крепко, что я на секунду перестала быть взрослой и снова стала той девчонкой, которую привозили летом в сюда и кормили до треска пуговицы на поясе джинсов.

— Ты чего такая худющая? — она отстранила меня, оглядела с головы до ног. — И бледная. Случилось что?

— Да так, — я улыбнулась, и улыбка вышла кривой. — Москва утомила.

— Поехали домой. Там тепло. Юль, ну я же просила потеплее одеваться, а не вот это вот всё! — показала она на мою коротенькую курточку.

Дом тёти Тани стоял на том же месте. Тот же забор. Те же ступеньки. Даже коврик у двери, кажется, не менялся лет сто. Ничего не изменилось, кроме кошек.

Они были везде. На спинке дивана рыжий комок с наглой мордой. На подоконнике чёрная, как ночь, тень с янтарными глазами. Под столом полосатый, который делал вид, что ему всё равно, но хвост выдавал интерес.

— Знакомься, — сказала тётя Таня, снимая шубу. — Это Фрося. Это Пират. Это… ну, это просто Кот. Я устала придумывать имена.

Кошки подошли ко мне без страха, как будто давно знали. Тёрлись о ноги, нюхали чемодан, прыгали на колени. Я опустилась на диван, и они тут же облепили меня тёплыми боками.

И всё.

Словно кто-то выключил внутри меня сигнализацию.

Я лежала три дня. Реально лежала: в пледе, обложившись кошками, которые сменяли друг друга, как караул. Спала, просыпалась, снова спала. Ела, потому что тётя Таня ставила тарелку прямо на табуретку рядом с кроватью и говорила своим привычным тоном:

— Ешь. Потом будешь страдать.

Иногда я ловила себя на том, что прислушиваюсь к телефону. Я ждала, что он завибрирует. Что появится неизвестный номер. Что голос скажет: «Ну что, доигралась, тупая пизда?»

Телефон молчал. Не знаю, хорошо это или плохо.

На третий день тётя Таня села рядом, положила мне на ноги тёплого кота и вздохнула так, будто собиралась закрывать годовую отчётность.

— Юль, — начала она спокойно. — Ты у меня тут сколько собираешься лежать?

— До весны, — пробормотала я, зевая.

— Ты отдохни, конечно, но жить-то надо. Ты работать собираешься?

— После Нового года, — ответила я и сама услышала, как это звучит: как отговорка. Детская, жалкая.

— Образование у тебя какое?

— Школа, — сказала я тихо. — Ну… девять классов. Потом… один курс поварского колледжа. Потом...

«Потом» у меня было богатое. Потом я гадала на картах. Потом убеждала людей, что «энергии сходятся», и брала деньги за то, что слушала их боли. Потом встретила Кулясову Ирину...

Тётя Таня не осудила, не закатила глаза.

— Понятно, — сказала она. — Тогда слушай. Есть вариант. — Кот на моих ногах заурчал, будто тоже прислушался. — У меня начальник, — продолжила тётя Таня. — На асфальтном заводе. Нормальный мужик, строгий, но справедливый. Дом у него большой, поэтому ему нужна горничная. Ты бы пошла? Он просил меня помочь подыскать кого-нибудь ответственного. Ну, чтоб не воровала, нос в его дела не совала, без вредных привычек...

Я сначала даже не поняла, что она реально это говорит. Горничной. Мне? Юле Пономарёвой, которая в Москве ходила с ресницами, как крылья, и строила из себя лакшери тёлочку, которой всё можно?

Я поднялась на локте, глядя на тётю Таню, будто она предложила мне лечь на рельсы.

— Тёть Тань… Вы серьёзно?

— Абсолютно, — она пожала плечами. — А что? Работа как работа. Деньги платят хорошие. Иван Петрович тебя не обидит. Зря ты что ли год на повара училась?

Господи боже. Как объяснить тёте Тане, что это ниже моего достоинства?

Я отвернулась, чтобы она не увидела, как у меня дрожит подбородок. Правда была простая и мерзкая: кроме как гадать на картах, я ни хрена не умею. Я умею красиво говорить. Умею смотреть так, чтобы человек поверил. Умею обещать судьбу. Умею выёбываться в соцсетях перед своими подписчиками.

Но я совершенно не умею жить как обычные люди.

Кем я ещё могу работать со своими девятью классами? Меня даже в "Шестёрочку" на кассу не возьмут, только полы мыть. Лучше уж у этого дедули Ивана Петровича полы намывать, чем за сотней покупателей. И никто не увидит меня за этим унизительным занятием, кроме него.

— Я согласна, — сказала я наконец и почувствовала, как внутри что-то ломается и одновременно выпрямляется.

— Вот и умница. Завтра отвезу тебя. Поговоришь. Посмотришь. Не понравится — уйдёшь.

Идти было пока что некуда. Не стояла ко мне очередь из вакансий.

Нравится, не нравится — терпи, моя красавица.

Коттедж Маркова я сначала даже не приняла всерьёз.

Подумала: ну, дом и дом. Откуда в Таре олигархи? Ну и что, что директор асфальтного завода? Забор просто повыше поставил, чтобы все думали, что за ним что-то крутое. А там поди избушка на курьих ножках.

Но когда тётя Таня свернула с дороги, и я увидела коттедж, мне стало неловко за свои мысли.

— Охренеть... — выдохнула я и тут же прикусила язык, чтобы не добавить чего-нибудь матерного или просто позорного.

Дом стоял чуть в стороне от других, будто ему было в падлу общаться с соседями. Большой, строгий, без вычурности — не дворец, но и не дача. Тёплый гараж на две машины, расчищенный подъезд, аккуратный двор. Даже снег здесь лежал как-то организованно.

Дверь открылась, и из дома вышел мужчина. Не вышел — возник.

Мой мозг на секунду отключился, оставив только животное, примитивное восприятие. Высокий. Причём капец какой высокий — ростом во всю дверь. И шириной такой же.

Куртка простая, но явно не из «Смешных цен». Лицо спокойное, взгляд прямой.

Красивый. Очень даже. Правильные черты лица, но не смазливый, скорее жёсткий. Скулы, будто высеченные топором, твёрдый подбородок с ямочкой, как я люблю.

И глаза. Серые, холодные, как снежная туча. Они остановились на мне, и меня будто окунули в тёплую ванну, а затем ударили током. В животе ёкнуло что-то и сладко заныло. По спине пробежали мурашки от от этой немой, подавляющей мужской силы, которая от него исходила.

Вот это мужик! Чей это, интересно туз из колоды выпал? Этот красавчик тоже тут работает? Вот было бы круто!

— Иван Петрович, — засуетилась тётя Таня, — знакомься. Юля, племянница моя.

Мать честная! Так это ОН? А где дедуля?

Поняв, что никаких пенсионеров не предвидится и в помине, я улыбнулась и протянула руку своему будущему рабовладельцу. Не заискивающе, нет. Ровно настолько, чтобы не выглядеть испуганной мышью.

— Здравствуйте, — сказала я. — Очень приятно.

Его ладонь была большой, шершавой, с мозолями. Пожал не сильно, но так, что я почувствовала каждую выпуклость, каждую прожилку. Тепло от его кожи приятно разлилось от пальцев по всей руке.

— Иван, — сказал он коротко. Голос низкий, грудной, с лёгкой хрипотцой. — Петрович, — добавил он, не намекая на субординацию, а будто по лбу мне ею дал. — Заходите.

Дом внутри оказался идеальным. Нет, не люксовым, а именноидеальным. Чисто. Просторно. Светло. Ничего лишнего. Кухня — как из журнала, но без ощущения, что тут когда-то готовили для фотосессии. Всё настоящее. Рабочее.

И... Та-да-ам! Чисто!

Я машинально огляделась, ожидая увидеть хоть что-то, за что можно зацепиться взглядом горничной: пыль, разводы, забытая кружка. Ничего.

— У вас тут… — начала я осторожно. — Порядок.

— Я не люблю бардак, — ответил Иван. — И людей, которые его создают тоже.

Ну, спасибо, сука, сразу обозначил правила игры.

Тётя Таня суетилась, рассказывала что-то про мои «заботливые руки» и «ответственность», а я тем временем понимала одну простую вещь: работать мне тут будет почти нечего.

Он один, хоть и педант. И он явно не из тех, кто разбрасывает носки и оставляет посуду в раковине «до завтра».

Мне подходит. Надо хвататься за этого Петровича обеими руками.

Плевать на зарплату. Если он мне ещё и жить здесь разрешит, я с ума сойду от счастья.

И тут я сделала единственное, что умела делать хорошо — включила Москву.

— Знаете, Иван Петрович, — сказала я, проходя на кухню и будто между делом поправляя вазу, — чистота — это прекрасно, но уют — это немного другое. Дом должен дышать, а не только сверкать.

Он приподнял бровь.

— И чем же ему дышать?

— Ну, — я огляделась, — текстилем, светом, запахами. У вас всё правильно, но… как в отеле. А в отелях не живут. В них просто ночуют.

Тишина повисла такая, что я на секунду пожалела о своём длинном языке. Тётя Таня кашлянула.

Иван посмотрел на меня как на недоразумение.

— Вы всегда так разговариваете с работодателем? — спросил он.

— Только если хочу, чтобы он был доволен, — пожала я плечами. — И его гости тоже.

Он хмыкнул. Еле заметно.

Один-ноль в мою пользу.

Мы прошли по дому. Гостевая спальня. Кабинет. Ванная как в дорогом спа, где ты боишься что-то тронуть, чтобы не сломать атмосферу.

И вот тут я заметила странность.

Свежая постель. Новые полотенца. Пустая ваза явно под цветы. И бутылка вина на комоде. Закрытая. Ждущая.

Ага. Петрович кого-то ждёт. Не «когда-нибудь». Не абстрактно. Скоро.

Женщину...

Я почувствовала, как что-то неприятно кольнуло под рёбрами. Глупо. Нелогично. Я здесь вообще по работе. Мне должно быть всё равно.

— У вас гости ожидаются? — спросила я нарочито легко.

— Да, — ответил Иван, не глядя на меня. — Особенная гостья. Из столицы.

Вот теперь стало смешно.

Особенная. Ага, конечно.

И тут я, не успев подумать, ляпнула:

— Тогда вам повезло.

Он повернулся.

— В чём?

— Я готовлю просто потрясающе! — сказала я с самым серьёзным видом. — Особенно… сложные вещи. Московская кухня, авторские блюда, подача.

Юля, остановись.

Но было поздно. И мне нужна была эта непыльная работёнка.

— Да? — в его голосе появилась заинтересованность. — А Татьяна Сергеевна говорила, у вас один курс поварского колледжа.

— Целый курс! — подчеркнула я. — Лучше один раз попробовать мои кулинарные шедевры, чем сто раз спросить о моём образовании.

— В Москве все такие самоуверенные?

— Я...

— Я вас возьму, — не дал мне договорить Иван. — Но только на испытательный срок и только потому, что вы племянница Татьяны Сергеевны.

О, боги! Какая честь!

С виду красавчик, а характер — говно. Теперь понятно, почему он до сих пор не женат.

— Спасибо, Иван Петрович, — с улыбкой выдавила я.

Когда мы вышли обратно в коридор, тётя Таня сияла, как будто устроила меня на работу в Кремль.

— Ну что, — сказала она. — Берёшь?

Иван посмотрел на меня в последний раз. Долго. Взвешивая свое решение.

— Беру, — сказал он. — Попробуем.

Попробуем? Я улыбнулась.

А ты даже не представляешь, что именно мы попробуем.

Юля влетела в мою жизнь с ноги.

Я увидел её, и мозг сделал отметку, которую потом пришлось выцарапывать ногтями: красивая пиздец!

Зелёные глаза. Наглые, я бы даже сказал: бесстыжие. Смотрит так, будто это я к ней пришёл на работу устраиваться, а не наоборот.

Фигурка ладная. Не худышка и не кукла, а живая, женственная, длинноногая, с сочной задницей, в которую хочется вцепиться обеими клешнями. Волосы длинные, каштановые, будто специально для того, чтобы их наматывать на ладонь в моменты, когда теряешь контроль, засаживая сзади.

Я ненавидел себя за эти мысли. У меня есть уже любимая женщина. Я, конечно, монахом не жил все эти годы, но сейчас на других смотреть права не имел.

Тут же начал убеждать себя, что Юля меня просто раздражает. И даже местами бесит.

Наглая, ушлая, бесцеремонная. Слишком много болтает. Слишком много двигается.

Татьяна Сергеевна уехала быстро. Как всегда, сказала пару фраз по делу, уточнила пару моментов и, не оглядываясь, вышла, оставив нас наедине.

Я даже проводил её взглядом с неожиданной тоской, потому что с ней было понятно: бухгалтер, правила, отчёты, порядок.

А с Юлей…

С Юлей не было ничего понятного.

Она уже сняла куртку, потом и свитер, оставшись в одной майке. Видать жарко ей стало. Это было странно, потому что под майкой у неё не было даже лифчика.

У меня задёргался глаз. Я поспешно отвернулся, чтобы так явно не таращиться на женскую грудь. Пышную, упругую, почти неприкрытую...

Господи, о чём я?

Я кашлянул. Не потому, что закашлялся. Потому что нужно было хоть что-то сделать с ощущением, что эта девчонка развязала у меня в голове узел, который я долго держал затянутым.

— От вас требуется порядок, — сказал я. — И тишина.

— Ой, — Юля распахнула глаза. — С тишиной будет сложнее.

Я уже, блять, понял. Она улыбнулась. Широко, уверенно, как будто это мы с ней давно знакомы, и меня немного отпустило.

Юля огляделась, будто хозяйка, и вдруг сказала:

— Слушайте, а у вас Новый год как будет? Никак?

Я моргнул.

— В смысле?

— В прямом, — она махнула рукой, показывая на пространство. — Ёлка, гирлянды, мишура, свечи, настроение. Вы же гостью ждёте?

Я напрягся.

— Это не ваше дело.

— Моё, — спокойно возразила она. — Потому что, если она приедет, а тут… ну… стерильно, как в операционной, ей будет неуютно. А если ей будет неуютно, вы будете нервничать. А если вы будете нервничать, то, скорее всего, меня уволите. Мне оно надо?

Я открыл рот, чтобы ответить что-нибудь грубое, осадить эту нахальную сучку, но не нашёлся что возразить.

Потому что она была права, и это бесило ещё сильнее.

Я не любил суету. Не любил украшательства. Не любил «давай повесим снежинки на окна, а потом будем фотографироваться».

Для меня Новый год всегда был просто датой. Да, праздник. Да, застолье. Но без этой всей хуеты.

А тут… я действительно ждал гостью.

Особенную.

Ласточку.

Чёрт, даже от мысли о ней у меня внутри всё становилось мягче и хуже одновременно.

Я столько лет жил в ожидании этого чуда. Всё как должно быть, чтобы она увидела: я состоялся, я смог, я не тот студент с дырявыми кедами.

А тут появляется какая-то Юля и сразу говорит, что я выгляжу провинциальным лохом, потому что у меня нет мишуры и гирлянды.

— Я не планировал что-то украшать, — сказал я.

— Ну, и зря, — весело ответила она. — Женщины любят, когда ради них стараются.

Если бы она только знала, как я старался ради своей женщины, расплакалась бы, наверное. Я почувствовал, как уши начинают гореть.

— Вы слишком много болтаете, — заметил я и снова нечаянно посмотрел на её грудь.

Да что со мной такое?

— Я пытаюсь вам помочь, — невозмутимо ответила Юля. — Это моя работа. Создать уют. Понимаете?

Она подошла ближе, встала напротив и сложила руки на груди.

— Завтра пройдёмся по магазинам вместе, — сказала она деловито. — Купим гирлянды, игрушки, что-нибудь стильное и красивое, то, что сейчас в тренде.

В тренде...

Как бы ни бесила меня Юля, я был в ней заинтересован как в специалисте. Кто, как не она, знает, как живут в Москве, то там в моде, что пьют, едят, носят? Я вдруг поймал себя на мысли, что не хочу выглядеть колхозником.

Не перед Юлей. Мне всё равно, что там думает зеленоглазая домработница. Мне важно, что подумает Ласточка.

И если Юля права… если Ласточка действительно обратит внимание…

— Хорошо, — сдался я. — Завтра утром съездим. Купите, что считаете нужным.

Юля просияла так, будто я только что подарил ей ключи от дома.

— Ура! — захлопала она в ладоши, и её грудь заколыхалась в такт. — Я сразу поняла, что вы умный мужчина.

Слишком много болтает. Я поднял палец, чтобы поставить границу.

— А сейчас, — сказал я, — идите готовить ужин.

Её улыбка стала хитрой.

— Проверяете?

— Оцениваю, — ответил я сухо. — Мне нужна помощница в доме, а не артистка разговорного жанра.

— Ой, как обидно, — вздохнула она, но глаза смеялись. — Ладно, шеф. Что готовить?

Я задумался. Сказать «макароны» — значит признать, что я действительно лох. Сказать «что-нибудь сложное» — значит дать ей повод выпендриться.

Я выбрал середину.

— Что-нибудь нормальное, — буркнул я. — Чтобы можно было понять, умеете вы готовить или просто трепаться.

— Ну, ОК, — ответила девушка и пошла на кухню, виляя жопой.

Я смотрел ей вслед и думал о том, что мне нужно срочно, немедленно, прямо в эту секунду почистить снег.

Когда Иван ушёл чистить снег, я впервые за весь день выдохнула.

Не потому, что стало легче. А потому что он перестал стоять рядом и смотреть так, будто оценивает меня на пригодность: к работе, к жизни, к существованию в его идеально вылизанном доме. От этого взгляда у меня внутри одновременно включались два режима: «соберись, Юля, ты взрослая» и «господи, какой же он…».

Я сама не знала, какой.

Мрачный. Красивый. Холодный. Брутальный.

Я прошлась по кухне и на секунду зависла.

Блин.

Кухня была такая, что здесь хотелось не готовить, а сниматься. Белые фасады, техника встроенная, столешница такая гладкая, что по ней можно кататься на коньках. И главное, тут не было ни одного лишнего предмета. Ни пакета с пакетами, ни баночки «для всего», ни старой деревянной лопатки, которой мешают всё подряд.

А мне тут надо сыграть шеф-повара.

Врать Ивану было не страшно. Страшно было вратьтакому Ивану. У него лицо человека, который сразу чувствует фальшь. И он точно не поверит в мою историю про «авторскую кухню», если я подам ему макароны с кетчупом.

Я открыла холодильник.

И на секунду подумала, что меня сейчас выгонят из дома просто за то, что я не умею готовить из того, что там лежало.

Потому что внутри было из чего выбрать: мясо, рыба, сыры, овощи, яйца, молоко. Даже ананас.

Я закрыла холодильник и посмотрела в окно.

На улице Иван Петрович сгребал снег лопатой. Двигался спокойно, уверенно, как будто даже погода была обязана ему подчиняться. Куртка на нём сидела так, что я залипла на его сильных руках и широких плечах. Он работал без суеты, но в каждом движении было что-то такое хозяйское, властное.

Я тряхнула головой. Так, Пономарёва! Ты сюда работать приехала. А не мечтать, как тебя в сугробе…

Всё. Собралась.

Я открыла телефон и вбила в поиск:

ужин для мужчины который строгий и богатый быстрый рецепт

Гугл выдал мне варианты от «паста карбонара» до «утка в апельсинах» и почему-то «салат цезарь как в ресторане».

Я быстро переключилась на что-то попроще.

Окей. Паста карбонара. Ну это же просто, да?

Я открыла рецепт, начала читать и сразу увидела слово: гуанчиале.

— Гуан… что? — прошептала я и посмотрела в холодильник как в лицо судьбы.

Гуанчиале у него, конечно, не было. Он же не итальянец. Дальше в рецепте было ещё лучше: сыр пекорино Романо.

Я снова посмотрела в холодильник. Сыр "Российский" и сало.

Ладно, будет карбонара по-сибирски. Импровизация. Авторская кухня. Именно так и рождаются легенды.

Я достала сало. Ну, почти гуанчиале. Достала яйца. Это точно нужно. Достала сыр. Выглядел он дорого и очень аппетитно. И пофиг, что не итальянский.

Я включила плиту, налила воду, бросила соль, как видела у шефов в тиктоке уверенно, с видом «я так делаю каждый день».

И тут произошло первое, что должно было произойти.

Я уронила пачку пасты.

Она высыпалась на пол веером, как мои иллюзии о спокойной жизни в Таре.

— Да, бля... — я замолчала на полуслове, потому что в доме были камеры? Или Иван? Или бог?

Я присела и начала быстро-быстро собирать макароны, которые разлетелись по плитке. Правило трёх секунд здесь тоже должно было сработать.

В этот момент я услышала, как дверь на террасу открылась. Я застыла, а потом резко бросилась к плите.

Иван вошёл на кухню, стряхивая снег с рукавов.

— Как успехи? — спросил он ровно.

— Отлично, — сказала я. — Всё замечательно.

Он посмотрел на пол. Там валялась одна-единственная макаронина.

— Надеюсь, вы потом приберёте всё здесь? — сказал так, будто я всю кухню ему засвинячила.

— Само собой, — заверила я его.

Он хмыкнул и вышел. Я включила сковородку, положила кусочки сала.

И тут случилось второе. Сало начало стрелять.

Не просто шипеть. Оно устроило на сковородке настоящее сибирское восстание и брызнуло мне на руку.

— Ай! — я подпрыгнула и выронила лопатку.

Лопатка ударилась об пол и отскочила под шкаф. Еле выцарапала её из-под шкафа, будто вытаскивала собственное достоинство.

Пока сало жарилось, я взяла яйца. Отделила желтки. Один упал в миску, второй на стол. Третий… третий решил уйти из этого рецепта и скользнул по пальцам на пол.

Я закрыла глаза.

— Господи, — прошептала я. — Я обещаю, я больше никогда не буду врать про кулинарию.

Снаружи снова хлопнула дверь.

Иван Петрович, видимо, продолжил чистить снег. А я продолжила чистить свою карму.

Через двадцать минут кухня выглядела так, будто здесь не готовили ужин, а проводили обряд изгнания бесов.

Но запах… Запах был потрясающий!

Я как раз поставила тарелку на стол и посыпала сыром, когда в кухню снова вошёл Иван. Я подняла голову и улыбнулась так, будто всё это время у меня ничего не падало, не брызгало и не убегало.

— Ужин готов, Иван Петрович, — сказала я торжественно. — Авторская карбонара.

Он подошёл. Посмотрел на тарелку. Потом на меня.

— Авторская? — уточнил он.

— Угу. В Москве это блюдо сейчас на пике популярности.

Он молча взял вилку. Я стояла рядом и понимала: сейчас решается моя судьба.

Если он скажет «невкусно», я пойду домой, точнее, к тёте Тане. Но сначала придётся драить его кухню, поливая её своими слезами неудачницы.

Он попробовал.

Секунда.

Вторая.

Его лицо не изменилось. Но глаза… Глаза чуть смягчились.

— Сойдёт, — сказал он.

Я чуть не села прямо на пол от облегчения.

— Сойдёт? — переспросила я, делая вид, что это меня оскорбляет. — Иван Петрович, в Москве от сойдёт шефы плачут.

— Мы не в Москве, — заметил он и схватил тарелку со стола. — Я поем в гостиной.

Я посмотрела на него, и вдруг мне показалось, что он смотрит на меня иначе. Не как на горничную. Не как на проблему. А как на…

Нет, Юля. Не надо.

Я отвела взгляд, взяла вторую тарелку и поставила себе.

— Приятного аппетита, — сказала я слишком бодро вслед Ивану.

Пономарёва, ты только не влюбись. У тебя и так проблем хватает.

Макароны оказались вкусными, и это выбесило меня больше всего.

Я честно ожидал провала. Переварено, пересолено, какая-нибудь московская хрень с претензией на «авторство», от которой потом вежливо отодвигают тарелку и говорят: интересно. Я уже был готов к этому морально.

Но они были нормальные. Даже больше — превосходными.

Я ел с аппетитом, не торопясь, и ловил себя на том, что вилка сама тянется за очередной порцией. Соус был правильный, паста не разлезлась, вкус замечательным.

Я бы, конечно, предпочёл макароны по-флотски. С фаршем и поджаркой, чтоб просто и без выкрутасов.

Но я не стал умничать. Потому что умничать — это выдать в себе колхозника.

Когда я принёс пустую тарелку на кухню, Юля с усердием драила её, врубив на своём телефоне какую-то попсу. Я в принципе не против музыки, но девушка слушала что-то такое, отчего мне зубы свело.

Модное, наверное? Только я вот был совсем не модным.

— Я сейчас закончу с уборкой и поеду, — сказала она, не оборачиваясь, прежде чем я начал нудить по поводу "потише".

Ладно, потерплю. Это же ненадолго?

Я положил грязную посуду в раковину и завис.

Потому что Юля стояла, наклонившись вперёд, опираясь руками о столешницу. Простая поза. Рабочая. Ничего такого.

Но у меня в голове Юля делала совсем другое. Точнее, она ничего не делала. Это я делал, пристроившись сзади. Я поймал себя на том, что смотрю дольше, чем нужно. Слишком пристально. И думаю совсем не о чистоте кухни.

Стоп.

Я резко отвёл взгляд, будто обжёгся и ушёл в кабинет. Дел было по горло: бумаги, графики, расчёты. Год закрывался, завод жил своей жизнью, и мне нужно было держать всё под контролем. Я нырнул в работу так глубоко, что уже не слышал бесячей музыки, да и вообще забыл про Юлю.

Почти.

Когда через пару часов я вышел из кабинета, в доме было тихо. Слишком тихо.

Наверное, Юля ушла домой? Вот и прекрасно. Можно расслабиться без посторонних в доме.

Я прошёл в гостиную, чтобы выключить свет, и застыл на пороге.

Девчонка спала. На моём широком кожаном диване свернулась калачиком, подложив согнутую руку под щёку. Вторая рука бессильно свисала с края, пальцы почти касались пола. Волосы рассыпались тёмным водопадом по подушке, несколько прядей прилипли ко лбу и к уголку чуть приоткрытого рта. Она дышала глубоко, ровно, с едва слышным прерывистым всхлипом на вдохе — как очень уставшие дети.

Умаялась, бедняжка?

Вся её дневная наглая энергия, этот бронебойный взгляд и острый язык испарились. Осталась только уязвимость. Хрупкость изгиба шеи, синева прожилок на тонких запястьях, тень от длинных ресниц на щеке.

Я подошёл ближе, встал над ней. Раздражение, которое клокотало во мне всё это время, вдруг сникло, сменившись чем-то щемящим и неловким. Я смотрел на её губы — мягкие, слегка приоткрытые во сне, и представил, каково это — прижать к ним свои?

Нежно, чтобы не разбудить? Или резко, грубо, чтобы она проснулась от этого и увидела меня над собой? Чтобы в её зелёных глазах мелькнул сначала испуг, а потом вызов? Подчинение?

Я протянул руку, чтобы толкнуть её за плечо. Мои пальцы почти коснулись обнажённой кожи, но я остановился. Вместо этого я провёл пальцами по её щеке, убирая с неё прядки волос. Кожа оказалась невероятно мягкой, как лепесток. Внутри всё перевернулось.

— Юля! — громко прошептал я.

Она не проснулась. Только пошевелилась, устраиваясь удобнее, и мне показалось, что её грудь вот-вот вывалится из выреза тонкой майки.

Блять! Блять! Блять!

Я отшатнулся, будто от огня. Мне нужно было уйти. Сейчас. Но ноги не слушались. Я стоял, пьяный от этого зрелища, от её беззащитности, от той власти, которую она мне сейчас, сама того не зная, отдала. Было бы так просто наклониться, прижать её к дивану своим весом, завладеть её ртом.

Господи, боже! Я веду себя как маньяк.

Сдавленно выругавшись, я повернулся и почти побежал в спальню, схватил первый попавшийся плед. Вернулся в гостиную, стараясь не думать ни о чём. Наклонился над Юлей, стараясь дышать ровно. Аккуратно, с почти болезненной нежностью, укрыл её с ног до головы.

Я выпрямился. Постоял, глядя, как под пледом ритмично поднимается и опускается её грудь. В голове пронеслись обрывки мыслей, все о ней. Как она улыбалась днём. Как её глаза блестели, когда она спорила. Как будет выглядеть завтра утром, сонная и растрёпанная, на моей кухне.

Эта ведьма мне что-то в макароны подсыпала, иначе с чего я так на неё запал?

И с чего это в животе поднимается буря?

— Ур-р-р... — заурчало так громко, что я побоялся разбудить свою гостью.

Погасив свет, я ломанулся в туалет. И просидел там до полуночи как проклятый. Дристал так, что хоть замок на жопу вешай.

Я сидел на белом троне и мечтал уже не о том, как я трахаю Юлю, а как её душу. В голове крутились злые мысли, живот крутило, настроение было паршивое.

Авторская кухня, ёб твою мать!

Юля спала, и даже не подозревала, что я делаю с ней в своих фантазиях: душу и трахаю, трахаю и душу...

Спать я лёг поздно и абсолютно уверенный в одном: девчонку надо увольнять. Не буду ждать, пока она меня соблазнит или отравит.

Уволить московскую диверсантку Юлю — это первое, о чём я подумал, открыв глаза.

Утро я встретил злым, как человек, который половину ночи провёл на унитазе и теперь считает, что весь мир должен извиниться перед ним за своё существование. Голова тяжёлая, тело ватное, настроение — полное говно.

Я встал, умылся ледяной водой, посмотрел на своё отражение. Я взрослый мужик, директор завода, а не мальчик для экспериментов. Сейчас пойду и выставлю её вон.

План был простой как три копейки.

Найти Юлю, разбудить, если ещё дрыхнет. Сказать коротко: «Спасибо. Вы мне не подошли». Рассчитать её за вчерашний день. Попросить Татьяну Сергеевну найти кого-то другого. Желательно предпенсионного возраста и без гастрономических экспериментов.

Я спустился на первый этаж и замер. Потому что охеренно пахло блинами.

Не просто едой. Не просто «кто-то что-то жарит». Нет. Это был запах, который выстреливает в тебя, как воспоминание. Тёплый, густой, сливочный, такой, от которого мгновенно хочется жить и быть хорошим человеком.

Запах детства, уюта, когда у тебя вся жизнь впереди.

Я сглотнул. Желудок, который ещё ночью устраивал мне революцию, вдруг голодно заурчал, начав со мной переговоры.

Я прошёл на кухню. Юля хлопотала у плиты. И она выглядела так, будто не в доме чужого мужика ночевала, а у себя на кухне готовит завтрак мужчине, которого давно захомутала.

Ей бы подошла сейчас моя футболка или сорочка. И чтобы под ней ничего больше. Чтобы можно было усадить девушку на стол, вклиниться между длинных, стройных ног бёдрами, запустить руки под рубашку и...

Ну вот опять. Эти греховные мыслишки. Скорее бы Крещение. Надо смыть с себя всю эту дурь, да поскорее.

Или просто подрочить в конце концов.

Я замер в дверях, наблюдая, как Юля ловко переворачивает блин, как у неё чуть подпрыгивает локон, как она напевает что-то себе под нос. Лёгкая, живая, до боли домашняя. Такого на моей кухне ещё не бывало.

Девушка заметила меня не сразу. Потом обернулась, и на секунду её лицо стало таким виноватым, что у меня внутри что-то неприятно дёрнулось.

— Доброе утро, Иван Петрович, — сказала она осторожно.

— Доброе, — буркнул я и сразу вспомнил, зачем пришёл.

Уволить.

Но блины…

Она быстро вытерла руки полотенцем и смущённо добавила:

— Простите… я вчера уснула нечаянно. Я вообще не планировала. Просто… ноги уже перестали держать. Я глаза закрыла на минутку, а открыла — уже утро. Вы блинчики любите?

— Тоже по авторскому рецепту?

— Эм... Нет. На этот раз обычные. В интернете нашла.

— Ясно… — я подошёл ближе, увидел на столе миску с тестом, стопку уже готовых блинов, сметану, банку варенья. Выглядело шикарно, сука! — А то я подумал, что вы решили меня окончательно добить.

Юля моргнула.

— В смысле?

Я скривился.

— После вашей карбонары я… — я замолчал, потому что взрослый мужик не должен произносить вслух слова вроде "меня пронесло", "чуть не обосрался", "пережил жопный апокалипсис", "мой внутренний мир вышел наружу". Но с Юлей почему-то хотелось быть честным. — Мне было нехорошо.

Она на секунду застыла. Потом на лице мелькнуло удивление, и она нагло улыбнулась.

— Это очень странно, — сказала она. — Потому что со мной всё в порядке. Ваш желудок, видимо, не приспособлен к такой изысканной пище. Вы просто не понимаете высокую кухню.

Я фыркнул. Изысканной? Это были, блять, макароны!

— От вашей высокой кухни я полночи провёл на низком старте, если вы понимаете, о чём я. Поэтому я решил...

Юля прыснула. Закрыла рот ладонью, но смех всё равно вырвался.

— Ну простите, Иван Петрович. Значит, сегодня готовим попроще. Без гуанчиале.

— Без чего? — я посмотрел на неё, как на сумасшедшую.

— Неважно, — махнула она. — Вам нельзя такие слова. Вы нервничать начинаете. Садитесь уже завтракать. Обычные русские блины вам ничем не угрожают.

Я снова посмотрел на блины. Ладно, поем сначала, а потом уволю. Пусть и она тоже поест. Не выгонять же девушку голодную?

Юля поставила передо мной тарелку с блинами: горячими, тонкими, в дырочках. Я попробовал и понял, что мой план увольнения трещит по швам.

Небо не упало, земля не разверзлась, но что-то внутри щёлкнуло. Я молча съел один блин. Потом второй. На третьем уже мазал мёд щедро, сворачивал трубочкой и отправлял в рот, чувствуя, как по телу разливается блаженное, животное тепло. Злость, недосып, обида на собственный кишечник — всё это растворялось в моей сытости. Я доел последний блин, вытер рот салфеткой и отодвинул тарелку. Чувствовал себя сытым, спокойным и проигравшим.

Юля делала вид, что моет плиту, а сама поглядывала на меня — ем я или не ем? А я поглядывал на её колышущуюся в такт движениям грудь. Красивая она всё-таки, зараза такая!

— А что на обед, Юленька?

— Что пожелаете, босс. Давайте вы как-то сами определитесь и поконкретней?

Босс? Мне нравится "босс". Похоже, увольнение откладывается. Изысканную кухню оставим для гостей, а я пока перебьюсь обычной человеческой едой.

Я, Иван Петрович Марков, человек, которого боялись деловые партнёры и уважал весь город, только что был куплен. Куплен за стопку блинов, тарелку сметаны, ложку мёда и пару классных сисек.

Вот такая я дешёвка бесхребетная.

Слава богу, меня не уволили.

Понятия не имею, что там стряслось у Петровича, я тоже ела пасту, и мне было норм.

По-моему, он просто решил до меня докопаться, вот и всё. Блины он слупил за считанные минуты не опасаясь за свой животик. Сметану выскреб до дна, мёд слизал с ложки. Когда отодвинул пустую тарелку и вытер салфеткой рот, я аж вздохнула с таким облегчением, что, кажется три пота с меня сошло.

Хороший рецепт. Если мой рабовладелец не обдрищется, можно брать на заметку.

— Спасибо, Юленька, было вкусно, — сказал Иван и поднялся из-за стола. — Пойду машину погрею пока. Мы собирались за ёлкой, — напомнил он.

— Да-да, Иван Петрович, всё в силе. Едем!

Я домывала посуду в тишине и одиночестве, только на душе птички пели.

Мой вчерашний план "спящей красавицы" сработал. Я боялась, что Иван меня разбудит и отправит домой, но он оказался милашкой. Будить не стал, ещё и пледиком укрыл.

Сегодня нужно повторить, и можно спокойно переезжать.

Потому что жить с престарелой тёткой — это, конечно, надёжно, но не перспективно. Там кошки, вязание, разговоры про давление и погоду. А тут простор, тишина, камин, мужик, который не задаёт лишних вопросов.

В доме Маркова было достаточно всего. Места. Воздуха. Возможностей. И я очень не хотела возвращаться обратно к тёте Тане.

Раз вчера не выгнал, то и сегодня не выгонит. Я же вижу: он не злой. Он просто строгий и зануда немного, но точно не тиран.

Я оделась, вышла из дома и охренела.

Не удивилась, не обратила внимание, на заценила, а именно охренела, потому что возле забора стоял ОН.

Джип Ивана.

Не просто машина, а, сука, аппарат! Чёрный. Блестящий. Огромный. С высоким клиренсом, широкими колёсами и таким видом, будто он может спокойно переехать любого и даже не заметить.

Я зависла на крыльце.

Вот это да…

В Москве такие машины либо у бандитов, либо у мужиков, которые слишком много зарабатывают и слишком мало объясняют. И судя по Ивану — он был из второй категории. Хотя иногда казалось, что и из первой тоже. И вообще, что я о нём знаю? Только то, что ему макароны с салом не подходят, и больше ничего.

Металл блестел холодно, без показухи. Никакой вычурности типа: смотрите, я богатый. Всё строго, сдержанно, дорого. Как он сам. Машина стояла уверенно, будто знала, что её хозяин никому ничего доказывать не собирается.

Я спустилась по ступенькам медленно. Не потому что спешить было некуда. А потому что хотелось растянуть момент. Посмотреть. Осознать. Привыкнуть к мысли, что я сейчас сяду в это, а не в маршрутку с тётками и пакетами.

Иван вышел из-за машины и открыл для меня дверь. Теперь я охренела ещё больше.

— Садитесь, — поторопил он меня, подавая мне руку.

Дверь распахнулась мягко, без скрипа, без усилий. Внутри — кожа, простор, запах дорогого салона, богатой жизни и мужского спокойствия.

Рука Ивана была тёплой, большой, надёжной.

Господи…

Я почувствовала себя королевой. Села, утонула в кресле и на секунду просто перестала дышать.

Он закрыл дверь, обошёл машину, сел за руль. Джип мягко завёлся, как большой хищник. Я уставилась на Ивана, как будто видела его впервые. Надо признать, ему очень шла эта машина.

— Вам удобно? — спросил он, глядя не на меня, а на отъезжающую в сторону воротину.

— Очень, — честно ответила я и тут же добавила, не удержавшись: — Вы в курсе, что у вас машина выглядит так, будто на ней можно ехать прямо в светлое будущее?

Он хмыкнул.

— Главное, чтобы до магазина доехала, — сухо сказал он.

Мы поехали в ближайший строительно-хозяйственный, где зимой всё завалено гирляндами и шарами. Зашли, и я сразу поняла: тут моё царство, потому что Иван засунул руки в карманы и смотрел на эти стеллажи с блёстками, как на инопланетную технологию.

Я начала методично снимать с полок всё, что радовало глаз. Гирлянду тёплого белого света, длинную-предлинную. Набор матовых шаров: бордовых, золотых, синих. Мишуру серебристую. Стеклянные сосульки. Потом увидела игрушку — стеклянную, в виде медвежонка с крошечной ёлочкой в лапах.

— Ой, смотрите, какая прелесть! — не удержалась я.

— М-да, — сказал Иван, взяв её в руку. Медвежонок выглядел совсем крошечным в его большой ладони. — Ну, ладно. Берём.

И тут до меня дошло. Он не сказал ни слова про деньги. Ни «это дорого», ни «зачем столько», ни «хватит уже». Просто шёл рядом с тележкой, которая потихоньку превращалась в гору праздничного хлама, и молча кивал. Как телохранитель.

— Я схожу за батарейками, — предупредил меня Иван и отошёл в другой конец магазина.

Я зависла возле пластмассовых снежинок, когда сбоку раздалось:

— Юлька? Пономарёва?

Я вздрогнула и повернулась на голос. Рядом со мной стояла пухленькая девушка в яркой вязаной шапке с помпоном.

— Машка? — удивлённо протянула я.

Не сразу, но я узнала в ней подружку детства. Мы дружили, когда мне было лет четырнадцать. Машка была старше меня года на два и жила через два дома от тёти Тани.

— Вот это встреча! — воскликнула Машка, взмахнув наращенными ресницами. — А ты что тут делаешь? Ты же вроде в Москве живёшь? Крутая вся такая... Я на твой блог подписана.

— Да я... Эм...

Господи, что соврать? Что? Слава богу, Машка не дала мне договорить.

— Слушай, а погадаешь мне на картах? Ну, пожалуйста!

— С удовольствием, — ответила я и достала свой мобильник, чтобы обменяться с девушкой номерами телефонов.

— Блин, я так рада тебя видеть! — Машка смотрела на меня как на кинозвезду. — А можно сфоткаться?

— Давай потом? — отмахнулась я, побоявшись, что Маша выложит фото в сеть, и Кулясов меня по нему и вычислит. — А то я с башкой немытой.

— К Новому году готовишься? — кивнула она на полную тележку барахла.

— Типа того... Со своим приехала по мелочи докупить кое-что, — врала я на ходу, чтобы придать себе значимости и успешности. — Всё, я побежала, потом потрещим при встрече, всё подробно расскажу.

— Алёнка охренеет ваще, что ты приехала! — сказала мне на прощание Машка, вспомнив ещё одну нашу общую подружку из местных. Видимо, они до сих пор дружили.

Я рванула с тележкой искать Ивана. К счастью, Маша от меня отстала, и мы спокойно продолжили шопинг. Я так увлеклась, как будто и правда "со своим" пришла в магазин.

На кассе девушка-продавец начала пробивать покупки. Пикала сканером раз, другой, десятый. Иван с каменным лицом просто складывал все в пакеты, как будто не ему предстояло за всё это расплачиваться.

Когда окончательная сумма всплыла на экране, я сама чуть не ахнула, а он просто достал карту.

Сделал "пип" и всё.

Он затолкал пакеты в багажник и снова открыл для меня дверь и подал руку, чтобы помочь сесть в машину.

Повезёт же той бабе, которую он ждёт, — с завистью подумала я, садясь в машину.

Повезло же Юльке Пономарёвой, — думала Машка, курившая возле магазина.

Я сделала вид, что её не заметила, но она прекрасно видела, как мы с Иваном Петровичем уезжаем из супермаркета.

Ой, ну, подумаешь, приврала немного. Зато какой мужчина! Какая разница, чей он?

Ёлку мы купили быстро. Ряды с пушистыми красавицами стояли прямо на снегу, и продавец в тулупе, похожий на былинного богатыря, с ходу определил нас как солидных клиентов.

— Эту берите, — ткнул он ручищей в высокую, пышную ель. — Вчерашняя, свежайшая. Для хорошего дома — самое то.

Я встала рядом, задрала голову, и она показалась мне размером с космический корабль.

— Она… огромная, — сказала я неуверенно.

— Нормальная, — парировал Иван, обходя дерево кругом и придирчиво щупая ветки. — Дом большой. Маленькая будет смотреться сироткой. Мне убожество даром не надо.

Продавец одобрительно хмыкнул: «Мужик понимает!». Цена, которую он назвал, заставила мой внутренний таро-блогерский счётчик аж взвыть. Иван даже не моргнул. Просто кивнул: «Беру».

Пока они крепили ель на крышу джипа, я смотрела, на неё и думала: «Вот это бюджет на Новый год. Я бы на эти деньги месяца три жила».

Потом был магазин. Не огромный бездушный супермаркет, а уютное сельпо, пахнущее свежим хлебом.

— Возьмём ещё кое-что к обеду, — сказал он, останавливаясь у мясного отдела. — Хочу пюре с котлетами. И рассольник.

Я чуть не расцеловала витрину с мясом. СЕРЬЁЗНО? После вчерашней итальянской экзекуции, такое простое, родное, славянское меню? Это был не заказ. Это был подарок судьбы.

— Без проблем, босс, — ответила я, стараясь, чтобы голос не выдавал ликования. — Пюре будет пушистое, как облака, котлеты — пальчики оближете, а рассольник можно на два дня сразу сварить, он на второй день ещё вкуснее.

Он кивнул, взял всё, что нужно, и сделал "пип".

По дороге обратно, я решилась напрячь Петровича.

— А можно, пожалуйста, я к тёте Тане на минуту заскочу?

— Зачем? — спросил он, но без подозрительности, скорее из вежливости.

— Зарядку на телефон очень надо.

Зарядка и правда была нужна как воздух. Сейчас айфон сядет, я потом как рецепты смотреть буду?

— Ага, — он хмыкнул. — Ну давайте, заедем, конечно.

У тёти Тани я действовала быстро и без сантиментов. Сообщила любимой родственнице, что переезжаю, нашла небольшой пакет и методично, без суеты, сложила туда самое необходимое. Чёрную шёлковую ночнушку на всякий случай, бельишко, минимальный набор косметики, тёплые носки. Одну футболку. Одни удобные штаны. И любимый, почти пустой флакон дорогих духов, последнее напоминание о московской жизни. Ровно столько, чтобы Иван не подумал: «Ага! Она въезжает на ПМЖ».

Дома я сразу надела фартук и пошла в атаку на кухню. Картошку чистила, лук крошила, огурцы резала соломкой. Работала быстро, уверенно, почти медитативно. Это была моя территория теперь. Аромат зажаренного лука и моркови, заполнил дом, вытесняя стерильный запах чистоты. Пюре я взбивала миксером, добавляя тёплое молоко и сливочное масло без скупости. Котлеты обжарила до румяной корочки, а потом потомила под крышкой, чтобы стали сочными.

Когда Иван сел за стол, на лице его было привычное каменное выражение. Но я уже знала — надо смотреть на глаза. Он взял ложку рассольника, попробовал. Пауза. Потом отправил в рот котлету с пюре. И тут… да, точно. Глаза смягчились. Едва заметно. Почти по-кошачьи.

— Нормально, — произнёс он наконец.

Мне тоже нормально, если ему нормально. Мне хватило и этой похвалы. Главное — барин решил отужинать тем же самым, так что кашеварить мне больше сегодня не придётся, слава тебе господи. Я эту кухню заколебалась драить уже.

После обеда он уехал по делам, а я осталась одна в этом огромном, теперь уже немного «моём» доме. Вымыла посуду, прошлась по комнатам. В гостиной постояла перед пустой ёлкой, представила, как она засияет. Потом достала свои духи и брызнула одним облачком в воздух. Чувственный, тёплый, чуть пряный аромат смешался с запахом ёлки.

Хорошо. Пусть пахнет мною тоже.

Вечером Петрович вернулся, и мы приступили к главному — украшению. Он хотел свалить всё на меня, но я сказала, что без мужчины я ни за что не справлюсь с такой огромной ёлкой, а ещё я высоты боюсь и электричества немного.

Иван разрешил мне включить музыку и вообще был душкой. В домашней одежде он выглядел не страшным боссом, а обычным мужиком. Симпатичным и обаятельным. Лёд между нами немного подтаял. Совместная деятельность сближает, знаете ли.

Он залез на стремянку, я подавала игрушки.

— Левее… Нет, правее! Ой, дайте я сама!

— Нет уж, я сам, Юленька! Куда вешать-то эту вашу стеклянную ху... Украшение это?

— На ту ветку, саму толстую!

На мишуре мы немного закусились. Я хотела повесить её свободными петлями, он настаивал на строгой спирали. В итоге сделали и то, и другое, и стало похоже на абстрактное искусство. Когда дело дошло до звезды, я полезла наверх сама.

— Держите, — сказал он, подавая её. Я тянулась, стремянка качнулась.

— Мамочки! — заверещала я, инстинктивно хватаясь за его плечо.

Вот теперь надо орать: "мамочки". Вот это плечо! Камень, а не мускулы.

— Поймал! — его рука легла мне на поясницу, крепко, уверенно, удерживая равновесие. На секунду стало тихо. Слишком близко. Слишком тепло. Я быстро поправила звезду и спустилась вниз.

— Готово, — выдохнула я. — Включайте.

Он щёлкнул выключателем. И гостиная погрузилась в волшебный полумрак, разорванный сотнями разноцветных огоньков. Они отражались в шарах, в стекле окон, в его глазах. Ёлка получилась неидеальной, немного асимметричной, но живой и очень красивой.

— Нормально, — произнёс Иван, и в его голосе звучало настоящее, неприкрытое удовлетворение.

— Да, — согласилась я. — Очень красиво, а главное — стильно.

После такой эпопеи усталость накатила сама собой, честная, без наигрыша. Я повалилась на диван в гостиной, зевнула во всю глотку.

— Ой, всё, кажется, я труп. Так устала, сил никаких нет.

— Сейчас я отнесу коробки в подвал и отвезу вас, — сказал Иван, подхватывая самую большую.

Я проводила взглядом его мощную, широкоплечую фигуру и быстро приняла позу спящей. Лежала, стараясь дышать ровно, чувствуя, как он ходит по комнате, шуршит целлофаном.

Потом шаги приблизились. Остановились. Я сквозь ресницы увидела его силуэт на фоне мерцающей ёлки. Он постоял так, кажется, целую вечность. У меня аж нос зачесался от напряжения, но я доиграла спящую до конца.

Потом раздался знакомый шорох — Иван накрыл меня тем же тяжёлым пледом. В этот раз его рука, поправляя край, снова на мгновение коснулась моей щеки. Лёгкое, почти случайное прикосновение, от которого по спине пробежали мурашки.

Он не стал меня будить. Просто ушёл, оставив дверь приоткрытой.

Я лежала в разноцветных бликах, укутанная в его плед, и тихо-тихо улыбалась.

План «закрепиться на плацдарме» выполнялся строго по графику.

Утром я проснулся с мыслью о Юле. Как работодатель, конечно же. Мне показалось логичным предложить Юле жить здесь, у меня. Это было удобней и проще.

Я повторял это про себя, как мантру, пока брился. Пока выбирал рубашку. Пока спускался по лестнице, слыша, как на кухне приятно звенит посудой моя помощница.

Проще жить здесь. Не мотаться туда-сюда. Дом большой. Комнат много. Рационально.

Ра-ци-о-наль-но.

Мне уже не терпелось узнать, что сегодня будет на завтрак. Всё же правду говорят, что путь к сердцу мужчины лежит через его желудок. Словами не передать, как приятно, когда тебе женщина готовит, а не ты сам. И пусть модные блюда Юли мой организм не принимал, остальное готовила она вполне сносно.

Вот и сейчас было страсть как любопытно, чем меня будет удивлять девушка.

Зашёл на кухню, и рациональность дала трещину.

Юля стояла у окна в спортивных штанах, которые облегали её так, будто были нарисованы прямо на ней, и в растянутой футболке, выбившейся из-под пояса. Волосы собраны в небрежный хвост, несколько прядей выпали и касались шеи.

Лицо без косметики оттого живое, утреннее. Она тянулась к карнизу, пытаясь прицепить какую-то тканевую ленту к шторе, и футболка задиралась, открывая полоску гладкой, бледной кожи на пояснице.

Я замер в дверях, как школьник, застуканный за подглядыванием.

— Что это вы делаете? — спросил я, и голос прозвучал сипло, как будто прокаркала ворона.

Она обернулась. Улыбнулась так легко, будто мы живём вместе лет десять и это обычное утро обычных людей. Я от её улыбки забыл, зачем пришёл.

— Доброе утро, — пропела она. — Делаю уют.

— У меня и так уют, — буркнул я, проходя к столу.

Сегодня она постелила на него скатерть? Когда успела? И где взяла? Светлую, с едва заметным геометричным рисунком. На середине маленькая стеклянная вазочка с еловой веткой. Ветка пахла так, что сразу захотелось в лес.

Вспомнил. Кажется, соседка скатерть мне подарила. Лет десять назад. Я и забыл про неё.

Я, вообще-то, пожрать пришёл, а не тряпками любоваться.

— А что у нас на завтрак, Юленька? — с нажимом спросил я, намекая самой интонацией, что я дико голоден.

— Овсяная каша. Садитесь, Иван Петрович, уже всё готово.

Блядская овсянка. С детства её ненавижу всей душой.

— А ничего другого нет? — с надеждой спросил я. — Я овсянку не люблю.

— Мы как-то меню с вами подробно не обсуждали, — пожала плечами Юля. — Могу яичницу поджарить на скорую руку.

— Поджарьте, будьте любезны.

— И куда мне теперь кашу девать прикажете?

Сама ешь свою овсянку, раз наварила — хотел сказать я, но сказал совсем другое.

— Собаке отдайте. Она с удовольствием поест.

— Ладно, — согласилась Юля и поставила сковородку на плиту. — Как зовут собаку?

— Угрюмый. Только кормите его возле парадной двери. На задний двор лучше без меня не ходить.

Позавтракав, я стал добрее и приветливей.

— Спасибо, Юленька, — поблагодарил я девушку, когда она убирала со стола, стараясь не смотреть на её аппетитную попку, ладно обтянутую штанами.

Может, ей униформу какую-то купить, чтобы она меня с мыслей своими формами не сбивала? Но на ум приходила только одна униформа — из фильмов для взрослых. И сразу захотелось пойти почистить снег.

Так. Стоп. Я собирался с ней поговорить.

— Я хотел вам предложить жить со мной, — Юля вскинула на меня удивлённо свои зелёные глазищи. Господи, что я несу? — То есть, я имел в виду, что вам нет необходимости мотаться к тётке. Дом большой, для вас найдётся спальня.

— Ой, я даже не знаю, — смутилась девушка. — Удобно ли это?

— Это рационально.

— Такое неожиданное предложение. Я подумаю, конечно, — пообещала девушка.

— Я поехал на работу, а вы выберите себе любую свободную спальню.

Я поспешил на завод, потому что напряжение в доме было уже невыносимым. Юля была везде. Её запах на кухне, где она работала в данный момент. Её голос в гостиной, где она напевала вчера песни под свой мобильник. Её присутствие в каждом углу, куда бы я ни пошёл.

Мне нужно было срочно переключиться на другую женщину. Кое-как выждав разницу во времени с Москвой, я закрылся в кабинете и набрал заветный номер.

Сердце так и заходилось от счастья и трепета.

— Ванечка… — голос в трубке был мягким, родным, знакомым до оттенков интонации. — Как ты?

— Нормально, — ответил я. — Ёлку вчера поставил. Большую. Чтобы тебя порадовать.

— Правда? — в её голосе зазвенела радость. — Ой, я так хочу уже приехать! Представляешь, сижу здесь, смотрю на чемодан, и мне кажется, что я уже почти у тебя дома.

— Скоро будешь, — сказал я. — Я тебя очень жду.

— Я знаю, — она вздохнула. — Ты всегда меня ждёшь. Это так… трогательно. С тобой я чувствую себя в безопасности.

Неделя...

Ещё неделя, и мы будем вместе!

Вечером я поймал себя на мысли, что с нетерпением поглядываю на часы в ожидании окончания рабочего дня. Никогда такого не было, никогда я не рвался домой.

И сейчас не рвался, просто было интересно, что там делала Юля весь день? И что на ужин. Я представлял, как приеду сейчас домой. Там она, ёлка, и пахнет вкусно.

Суеты от неё, конечно, дохера и болтает она много, но можно потерпеть. Ради Ласточки.

Я загнал машину в гараж, заглушил двигатель. Усталость после рабочего дня давила на плечи, мысли о звонке Ласточке всё ещё роились в голове приятным роем.

Сквозь бетонные стены, сквозь вой ветра снаружи пробился звук. Тонкий, высокий, отчаянный.

— Помогите!..

Я замер. Рука, уже тянувшаяся к дверной ручке, остановилась в воздухе. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, тяжёлое, горячее, не в такт.

Юля.

Я вылетел из машины, ключи выпали из рук, звякнули о бетонный пол, я их даже не поднял. Ноги сами несли к выходу из гаража, в снежное месиво двора, за угол дома — на задний двор.

Мысли разлетались осколками. Что случилось? Упала с этой дурацкой стремянки? Поранилась? Кто-то чужой? Здесь, в моём дворе? Мозг лихорадочно перебирал варианты, рисуя кровавые, страшные картинки, от которых внутри всё сворачивалось в тугой ледяной узел.

Я свернул за угол и замер, тяжело дыша, готовый к самому худшему.

За углом было не то, что я ожидал.

Не кровь на снегу, не сломанные кости, не чужой силуэт с ножом.

Юля стояла по колено в сугробе, в расстёгнутой куртке, из-под которой выбилась футболка, волосы растрепались, лицо белое как мел, глаза огромные, безумные, полные животного ужаса. Она пятилась спиной к стене дома, выставив перед собой кастрюлю, словно ею можно было прикрыться от медведя, и пар вырывался из её рта частыми облачками.

А перед ней Яша.

Он стоял на задних лапах, возвышаясь над Юлей, как мохнатая гора, и тянул к ней морду, любопытно принюхиваясь. Его чёрный нос двигался, втягивая запахи, уши настороженно торчали. Яша выглядел заинтересованным, но для человека, который видит медведя впервые в жизни, это зрелище — хуже любого кошмара.

— Не подходите! — заорала Юля, заметив меня. — Стойте там! Он меня сейчас сожрёт! У него пасть! И когти! И он рычит!

Яша не рычал. Он фыркал, пытаясь понять, что за странное существо вторглось на его территорию, да ещё и с гостинцами. В кастрюле у девчонки явно что-то было.

Я застыл на секунду. Потом до меня дошёл весь абсурд ситуации.

— Юля, — сказал я, делая шаг вперёд. — Это Яша. Мой медведь.

— Я вижу, что это не хомяк! — она отступила ещё на шаг, поскользнулась на утрамбованном снегу и, взмахнув руками, плюхнулась прямо в сугроб. Кастрюля отлетела в сторону. — Он сейчас кинется! Уберите его! Иван Петрович, уберите! Пиздец! А-а-а!

Юля завизжала так, что, наверное, в соседней деревне собаки залаяли.

Яша, обрадовавшись тому, что кастрюля теперь бесхозная, рванул к ней и сунул в неё морду.

Я подошёл, перехватил Яшу за загривок, как нашкодившего щенка, и оттащил назад вместе с кастрюлей. Медведь не сопротивлялся, только обиженно фыркнул и посмотрел на меня с укоризной: мол, ну чего ты, я же играю.

— Сидеть, — скомандовал я.

Яша послушно плюхнулся в сугроб, сложил передние лапы и уставился на Юлю с любопытством, склонив голову набок. Медвежий взгляд говорил: «Ну чего орёшь, глупая? Я же хороший».

Я повернулся к Юле.

Она всё ещё валялась в снегу, вся мокрая, волосы растрепались, щёки были уже не белыми, а красными. То ли от мороза, то ли от адреналина. Губёшки дрожали, зелёные глазюки всё ещё распахнуты, но в них уже появлялось что-то другое — осознание, что её не съели.

— Ты какого ху... Чёрта здесь делаешь? — спросил я, внезапно перейдя на ты. Голос прозвучал резче, чем я хотел, потому что меня самого всё ещё потряхивало от адреналина.

— Я… Я вынесла вашей собаке кашу, а потом... Я просто хотела посмотреть, откуда звук… — она тяжело дышала, грудь вздымалась под тонкой футболкой. — Там за домом кто-то сопел, я думала, может, собака… или лось… А тут ЭТО!

— Яша не лось, — сказал я, протягивая ей руку.

— Да неужели? — огрызнулась она, но вцепилась в мою ладонь мёртвой хваткой.

Я потянул её вверх. Она поднялась, поскользнулась, и я придержал её за талию, чтобы не упала снова. Мы оказались лицом к лицу, слишком близко. Её грудь касалась моей куртки.

— Ты орала так, будто тебя режут, — сказал я тихо. — Я думал, случилось что.

— Ну извините, — выдохнула она. — У вас тут медведь по двору гуляет! Нормальные люди кроликов заводят! Или котов! Или хомячков! А вы… медведя!

— Это и есть почти собака, — буркнул я. — Ты наху... Зачем его выпустила?

— Я не знаю, как так получилось. Вы меня за это не уволите?

Я невольно улыбнулся. Она выглядела одновременно испуганной, возмущённой и невероятно забавной. Снег в волосах, мокрые джинсы, это возмущение пополам с облегчением.

Она замерла. Подняла на меня глаза. Зелёные, огромные.

— Вы такой смелый… — прошептала она.

И обмякла в моих руках.

— Юля! — вырвалось из меня.

Я едва успел подхватить её, чтобы она не рухнула в снег. Лёгкая, как пушинка.

Вся её неиссякаемая энергия, этот вечный двигатель, этот фонтан как ветром сдуло. Осталась только хрупкость, беззащитность, тонкие запястья, посиневшие губы.

— Юль, — позвал я резко, встряхнул её. — Юленька! Юля!

Никакой реакции.

Я подхватил её на руки, даже не думая. Куртка распахнулась, волосы рассыпались по моему плечу, щека холодная, прижатая к моей шее. Сердце колотилось где-то в горле от злости на себя, на этого дурацкого медведя, на весь этот день.

— Только этого мне не хватало, — пробормотал я и быстрым шагом понёс её в дом.

Не разуваясь, протопал в гостиную. Опустил Юлю на диван, подложил подушку под голову. Обморок у неё, что ли? Ресницы длинные, тёмные, неподвижные. Губы чуть приоткрыты.

Я опустился рядом на колени, провёл ладонью по её щеке.

Нашатырь. Где у меня нашатырь? В аптечке? А где аптечка? В ванной? В шкафу?

Из головы всё вылетело, потому что мне никогда не приходилось никого спасать. Я всегда спасал только самого себя.

Я наклонился ближе.

— Юля, очнись! Ну, пожалуйста!

Никакой реакции. По щекам её хлестать? Девушку? Я не могу, у меня рука не поднимается. Я только могу по попе девушек ладошкой шлёпать. Ну, вы понимаете.

Паника поднималась где-то в груди, холодная, липкая. Я наклонился ещё ближе, почти касаясь ухом её рта, чтобы проверить, дышит ли.

А потом случилось страшное. Наши губы встретились.

Я застыл, потому что это было неправильно. Это было не вовремя. Это было безумием.

Но её губы — тёплые, несмотря на мороз, мягкие, несмотря на всю её дерзость, — прижимались к моим так отчаянно, так жадно, что внутри меня что-то рухнуло.

Я не знаю, кто из нас сделал следующий шаг. Может, она. Может, я. Но внезапно мои ладони уже держали её лицо, пальцы запутались в её волосах, и я целовал её так, будто от этого зависела моя жизнь.

Юля ответила сразу. Её руки обвили мою шею, притягивая ближе, не оставляя пространства для сомнений. Она целовала меня неистово, горячо, будто ждала этого момента всю жизнь.

Я чувствовал её дыхание, сбивчивое, горячее. Слышал, как она выдыхает мне в рот что-то неразборчивое, похожее на моё имя. Её пальцы гладили мою шею, зарывались в волосы на затылке, дёргали пряди.

Придавив её к дивану, я чувствовал её тело под собой — молодое, упругое, манящее, дрожащее уже не от холода. Талия, которую мои ладони обхватили сами собой. Изгиб бёдер. Тонкие ключицы под тканью футболки.

Юля выгнулась навстречу, застонала, и у меня потемнело в глазах.

Я должен был остановиться.

Где-то далеко, в замерзающем уголке сознания, билась мысль о Ласточке. О том, что скоро мы будем вместе. О том, что я ждал её много лет.

Но здесь, сейчас, была только Юля. Её вкус. Её тепло. Её руки, которые не отпускали.

— Что вы делаете, Иван Петрович? — возмущённо пропищала Юля, и это прозвучало, как пощёчина.

Я? Это разве я к ней присосался? Разве это не она первая начала?

Блять, да какая уже разница?

Я резко выпрямился, сел на край дивана, провёл ладонями по лицу. Сердце колотилось как бешеное. В штанах было тесно, и это бесило ещё больше. Потому что я не мальчишка. Потому что я должен контролировать себя.

— Я делал тебе искусственное дыхание, — нашёлся я. — Как видишь, помогло. Ты как вообще? Может, скорую?

— Не надо скорую. Мне гораздо лучше. Вы меня спасли. Два раза!

— Ладно, ты это... Полежи немного, — я помог Юле снять куртку, сапоги и укрыл её пледом. — А я пойду... Мне нужно... Снег почистить.

— И медведя заприте, — напомнила она, и в голосе снова появилась эта её дурацкая лёгкость. — А то я не переживу второго раза.

— Я быстро, — пообещал я и ушёл, не оборачиваясь.

Каменные яйца звенели на всю улицу, но на морозе я начал приходить в себя. Яша сидел на том же месте, вылизывал кастрюлю.

— Пошли, хулиган, — буркнул я. — Запру тебя.

Медведь нехотя поднялся, отряхнулся, обдав меня снежной пылью, и потрусил к вольеру.

Я закрывал за ним дверцу и думал об одном: вкус её губ. Запах волос. Тепло тела под моими руками.

Я не смелый. Я трус.

Потому что боюсь признаться самому себе, что Юля мне шибко нравится.

После того вечера я думала, что всё изменится. Что Петрович сломается, подойдёт, скажет что-то важное, что этот поцелуй станет точкой невозврата.

Но мой рабовладелец был не из тех, кто ломается.

Вместо того, чтобы пасть к моим ногам, он включил режим «директор завода» на полную мощность.

— Юля, свечи днём не жгут.

Я молча задувала фитиль и убирала подсвечники в шкаф.

— Юля, ковёр в гостиной лежал ровно. Зачем ты его сдвинула?

Я возвращала ковёр на место, хотя он смотрелся лучше под другим углом.

— Юля, зачем ты переставила вазу?

Я кивала. Спокойно. Без улыбки. Без дерзости. Без того самого огонька, который, кажется, его и бесил больше всего. Хотя бы он начал звать меня на ты. Это уже прогресс.

Наверное...

Я решила больше с ним не заигрывать, не провоцировать на поцелуи. Я отошла в тень и ждала, пока Иван сам высунет нос проверить, не охладела ли я совсем.

Я стала идеальной горничной. Профессиональной. Невидимой. Чёткой, как армейский распорядок.

Но я видела всё.

Как он входит на кухню и сначала смотрит не на стол, а туда, где я стою. Как отводит взгляд, если я случайно оборачиваюсь. Как он следит за мной краем глаза. В отражении тёмного окна. В зеркале прихожей. Через приоткрытую дверь кабинета, когда я прохожу мимо.

Я чувствовала этот взгляд кожей. Затылком. Спиной. Каждой клеткой.

Но не оборачивалась.

Утром, когда собралась на улицу без шапки, он окликнул меня у двери.

— Юля.

— Что?

— Шапку надень.

— Да мне не холодно, Иван Петрович.

Он не стал спорить. Просто подошёл. Взял с крючка у двери мою вязаную шапку и натянул мне на голову.

Движения были грубоватыми, но я чувствовала, как осторожно он поправил её, чтобы не зацепить волосы. Пальцы задержались на висках на секунду дольше необходимого. Провели по щеке.

Может, опять поцелует?

От этой мысли сердце заколотилось, как бешеное. Я боялась спугнуть его, поэтому стояла, не шевелясь, не поднимая глаз, глядя в его грудь, чувствуя тепло его рук и запах — дерева, мороза и того самого геля для душа, которым он пользовался каждое утро.

— Не хочу, чтобы ты заболела, — сообщил Марков и отступил на шаг.

— Спасибо, — сказала я тихо.

И ушла.

А внутри всё горело, хотя на улице было минус двадцать.

Он избегал разговоров. Уходил в кабинет сразу после ужина. Возвращался с завода позже обычного. Работал допоздна. Я слышала, как скрипит его кресло за закрытой дверью.

Потом он принялся контролировать моё питание.

— Ты поела?

— Да, Иван Петрович.

— Что именно?

Я перечисляла. Он кивал и уходил, будто проверял, не уморила ли я себя голодом. Наверное, боялся, что я снова в обморок упаду?

Однажды Иван позвал меня на задний двор. Я вышла, натянув куртку поверх футболки. Шапку надела сама, чтобы не провоцировать его. Яша сидел в вольере, ворочая носом снег, и при моём появлении поднял голову.

— Иди сюда, — сказал мужчина.

Я подошла. Медведь смотрел на меня своими тёмными, немигающими глазами. Ближе, чем в прошлый раз, он казался ещё огромнее.

— Пока меня не будет, его нужно будет покормить.

Я удивилась так, что даже не сразу нашлась с ответом.

— Вы хотите, чтобы я это делала? — переспросила на всякий случай.

— Да. Клетку не открывай, если боишься. Вот здесь у него специальное отверстие для миски, — показал он мне квадратную дырку внизу решётки. — Меня не будет всего сутки.

— А если он меня всё-таки сожрёт? — спросила я, и в голосе против воли проскользнула прежняя игривость.

— Он уже тебя запомнил. По запаху. По голосу, — Иван даже не улыбнулся. — Он же малыш совсем. Погладь его, не бойся.

Яша ткнулся носом в решётку. Морда у него была огромная, но глаза почти человеческие. Внимательные. Изучающие.

Я осторожно просунула руку через решётку и погладила его морду, жалея, что у меня нет с собой никакого угощения для него.

— Он чувствует людей, — тихо сказал Иван. — Если человек врёт, боится, хочет сделать плохо, Яша это видит сразу. А если он к тебе спокойно, значит, ты хороший человек и тебе можно доверять.

Я замерла. Эти слова упали в тишину, как камни в глубокий колодец.

И вдруг стало так больно, что я физически почувствовала спазм в груди.

Потому что я не хороший человек.

Я здесь не просто работаю. Я здесь потому, что прячусь от бандита, я здесь потому, что мне нравится жить в этом доме больше, чем в тёткином, я здесь потому, что хочу соблазнить своего работодателя.

Но у Ивана уже есть какая-то мымра. И завтра он едет в Омск встречать её.

— Я справлюсь, не переживайте, Иван Петрович, — сказала ровно.

Какая она? Красивая? Умная? Добрая?

Та, ради которой он ставил эту дурацкую ёлку, наряжал дом, создавал идеальный порядок.

Я здесь просто прислуга, а она королева.

После ужина я убрала со стола, помыла посуду, протёрла поверхности. Всё как обычно. Руки делали своё дело, а мысли крутились по замкнутому кругу: она, она, она.

Смогу ли я смотреть, как они будут вместе? Здесь, в этом доме, который я уже почти считала своим?

Я зашла в прачечную, где лежали стопки выглаженного белья. Его рубашки. Белые, идеально ровные.

Я взяла одну, провела пальцами по ткани. Хлопок. Чистый. Наглаженный до хруста. Моими руками.

Я поставила утюг, включила пар. Гладила медленно, тщательно, хотя там не было ни складочки. Руки дрожали, едва заметно. Я смотрела на эту рубашку и представляла, как он наденет её завтра. Как сядет в машину. Как поедет через всю область. Как встретит её в аэропорту. Как обнимет. Как привезёт сюда.

В наш дом.

Я поправила штору, которую Иван ругал за асимметрию, выключила свет и пошла в свою комнату.

Спать. Завтра будет новый день.

И он приедет с ней. А я буду улыбаться и подавать ужин. Потому что для этого меня и наняли.

Дорога до Омска заняла больше времени, чем обычно. Дело было не в погоде и не в дороге, дело было во мне.

Я ехал и думал. Слишком много думал.

Сжимал руль, смотрел на серую ленту трассы и прокручивал в голове одно и то же.

Она приедет. Увидит дом. Увидит меня. Увидит, как я изменился.

Я больше не тот студент, который жил в общаге и мечтал о ней по ночам. Теперь у меня есть всё, чтобы её удержать. Дом. Деньги. Стабильность.

Я стабильный.

Это слово должно было звучать как достоинство. Как гарантия. Как обещание.

Но почему-то сегодня оно отдавало чем-то пресным. Скучным.

— Да хватит уже! — сказал я вслух. Голос в пустой машине прозвучал глухо.

Я включил радио. Какой-то рок. Гитары. Барабаны. Заглушило мысли.

Цветы я купил заранее. Заехал в знакомый магазин, где знают мой вкус. Белые розы. Крупные, плотные бутоны. Никакой вычурности. Никакой пошлости. Зелень свежая, сочная, контрастная.

Продавщица улыбнулась:

— Для особенной женщины?

Я кивнул.

Для особенной. Самой особенной.

В аэропорту было людно. Там всегда людно. Я нашёл место у выхода из зоны прилёта, встал чуть в стороне, чтобы не мешать толпе с табличками и шарами. Букет держал в руке, и вдруг он показался мне тяжёлым. Не физически, а морально.

Табло мигнуло. Рейс прибыл.

Сердце пропустило удар. Потом забилось чаще. Глубже. Гулко, как молот по наковальне. Я сжал букет крепче и поймал себя на том, что дышу через раз.

Поток пассажиров хлынул из дверей.

Я вглядывался в каждое лицо. Женщины с чемоданами, мужчины в деловых костюмах, дети, старики. Мелькали, текли, исчезали в объятиях встречающих.

И вдруг я увидел её.

Сердце остановилось. Потом рвануло с новой силой.

Она шла не спеша, чуть замедленно, будто знала, что её ждут и никуда не торопятся. Длинное, светлое, идеально сидящее пальто. Волосы уложены так, будто она только что вышла из салона, а не провела несколько часов в самолёте. Шея открыта, подбородок приподнят. Взгляд скользит по толпе, ищет.

Я сделал шаг. Потом другой. Ноги двигались сами, я почти не чувствовал их. Букет протянул автоматически, но руки дрожали. Чуть-чуть. Почти незаметно.

— Здравствуй, Ира, — сказал я, и голос прозвучал ниже, глубже, чем обычно.

Она подошла вплотную. Обняла.

Её запах. Боже, этот запах. Дорогой парфюм, лёгкий, сладковатый, с нотками чего-то цитрусового. Я помнил его. Помнил с той самой аудитории, с того самого вечера, когда мы впервые остались наедине. Он въелся в память намертво.

Её губы коснулись моей щеки. Коротко. Целомудренно.

— Ванечка, я так скучала, — прошептала она.

И я поверил. Поверил, потому что хотел верить. Потому что ждал этого момента много лет. Потому что она здесь. Живая. Настоящая.

— Я тоже, — ответил я.

Я отстранился, чтобы посмотреть на неё. Вблизи она была всё такой же красивой. Те же глаза, чуть раскосые, с поволокой. Та же точёная линия скул. Тот же изгиб губ, который когда-то сводил меня с ума.

Это была она. Моя Ласточка.

— Дорога тяжёлая? — спросил я, забирая у неё чемодан. Тяжёлый, чёрт. Что она туда наложила?

— Просто ужас! Но я её пережила, — улыбнулась она, беря меня под руку. — Ради тебя.

Ради меня.

Слова упали в душу, как капли воска. Горячие. Липкие. Обещающие.

Мы пошли к выходу. Она держалась за мой локоть, чуть касаясь пальцами ткани куртки. Я чувствовал это прикосновение каждой клеткой. Вёл её через толпу, расчищая путь.

— Ты такой… — сказала она, когда мы вышли на улицу. Мороз ударил в лицо, ветер рванул полы её пальто. Она поёжилась, прижалась ко мне сильнее. — Повзрослел.

— Много времени прошло, — ответил я, открывая дверь машины.

— И ты стал другим, — добавила она, садясь в салон. Движения плавные, выверенные. Ничего лишнего. Всё с достоинством.

Я закинул её чемодан в багажник, обошёл машину, сел за руль. Завёл двигатель. В машине запахло её духами и моим внезапным, почти паническим желанием быть тем, кого она выберет.

— Каким другим? — спросил я, выруливая с парковки.

— Уверенным, — она повернулась ко мне, положила руку на моё плечо. — Сильным. Таким... настоящим мужиком.

Я усмехнулся. Невесело.

— Раньше я был ненастоящим?

— Раньше ты был мальчиком, — она убрала руку, откинулась на сиденье. — Милым. Смешным. Влюблённым. А теперь... теперь ты мужчина. За таким хочется быть за каменной стеной.

Каменная стена.

Я смотрел на дорогу и думал о том, что стены иногда трескаются. От холода. От времени. От того, что кто-то зажигает свечи и переставляет вазы без спроса.

— Как долго ехать? — спросила она, рассматривая проплывающие за окном омские пейзажи.

— Часа четыре, если без пробок.

— Так долго... — вздохнула она. — Но я готова. Я так хочу поскорее увидеть твой дом.

Дорога тянулась бесконечно. Она говорила. О работе, о Москве, о подругах, о перелёте. Я слушал вполуха, кивал, вставлял "угу" и "да" в нужных местах.

А сам думал о другом.

О том, как она войдёт в дом. Как увидит ёлку. Как я покажу ей комнату. Как мы будем сидеть вечером у камина.

И о том, что в этом доме теперь есть Юля.

Юля, которая, наверное, уже всё приготовила. Которая наверняка надраила полы до блеска и переставила стулья обратно, потому что я просил. Которая будет подавать ужин с идеально спокойным лицом.

Я сжал руль.

Не думать.

Не сейчас.

— Вань, а что ты приготовишь на ужин? — спросила Ира, вырывая меня из мыслей.

— Я... — я запнулся. — У меня есть помощница. Домработница. Хорошо готовит.

— Ой, даже так? — она улыбнулась. — Бизнесмен, дом, прислуга. Прямо аристократ.

— Не прислуга, — ответил я резче, чем хотел. — Помощница по дому.

Она удивлённо посмотрела на меня.

— Ну, помощница. Какая разница?

Я не ответил какая разница. Большая, Ласточка. Очень большая.

Остаток пути прошёл в молчании. Она устала и задремала, откинув голову на подголовник. Я поглядывал на неё время от времени. Красивая. Ухоженная. Чужая.

Может быть, что-то изменится со временем, но пока что я чувствовал от неё холод и больше ничего. И вдруг поймал себя на мысли, что не знаю, о чём с ней говорить.

Раньше, в юности, мы могли болтать часами. Обо всём. О музыке, о книгах, о дурацких студенческих историях. А теперь... теперь у неё Москва, карьера, подруги, рестораны. У меня завод, снег, медведь по кличке Яша и домработница с зелёными глазами.

Мы слишком разные.

Но я отогнал эту мысль. Просто устал. Просто перенервничал. Просто дорога длинная.

Всё будет хорошо. Всё просто обязано быть хорошо.

Когда мы свернули к посёлку, она проснулась. Села ровно, поправила волосы, посмотрела в окно.

— Красиво, — сказала она. — Настоящая Сибирь. Снег, лес... Прямо как в кино.

— Ага, — ответил я.

Вот сейчас.

Сейчас мы въедем во двор.

Сейчас она увидит.

Я вырулил к воротам, нажал кнопку на пульте. Ворота медленно поползли в сторону.

— Ого, — сказала она. — Какой большой дом!

Мы въехали во двор. Я заглушил двигатель.

Приехали.

Когда Иван уехал, дом стал слишком большим. Я не в первый раз оставалась дома одна, но впервые мне было жутковато. Я ходила по комнатам кругами, наматывая километры по паркету, и в сотый раз проверяла одно и то же, хотя всё было идеально.

Ёлка стоит ровно. Гирлянда горит. Все лампочки. Я перебрала их вчера, заменила две перегоревшие.

Свечи на месте. Пледы сложены. Идеальными треугольниками, как в журналах по дизайну интерьеров.

Подушки ровные. Я взбивала их до тех пор, пока они не начали смотреть на меня с укоризной.

Кухня чистая. До скрипа. До стерильности. До состояния «можно проводить хирургическую операцию».

Пол блестит так, что в нём можно увидеть своё лицо и стыд за то, что ты взрослая девушка, а ведёшь себя как девочка после первого свидания, у которой гормоны затмили разум.

Я поправила бантик на ветке, который и так висел нормально, и выдохнула.

Ну вот. Едет ОНА.

Я даже не знаю, как её зовут. Для меня она была просто «гостья», идеальная женщина, ради которой Петрович ставил эту ёлку, наряжал дом, создавал порядок.

Смешно. Я ни разу в жизни не ревновала мужчину к женщине, которую даже не видела. Обычно всё было проще: или он мой, или не мой. Или я беру, или ухожу. Я всегда уходила первой, чтобы не было больно.

А тут — ревную мужика, который не мой муж, даже не мой любовник, а просто… мой в голове.

В моей глупой, влюблённой, окончательно свихнувшейся голове.

Потому что был поцелуй. Потому что он спасал меня, когда я «упала в обморок», и я до сих пор не могу решить, это было хитро или позорно. Потому что он надел мне шапку. Потому что смотрел на меня, когда думал, что я не вижу.

Иван настоящий. Не выдуманный. Не идеальный. Не картонный принц из моих девичьих фантазий. А живой — с морщинами, с тяжёлым характером, с этой его медвежьей угловатостью и неожиданной нежностью в грубых пальцах.

И поэтому так стрёмно.

Я пошла к Яше.

Если уж кому-то и жаловаться на жизнь, то медведю. У него вряд ли бывают вопросы вроде «а он тебе что-то обещал?» или «а вы спите уже?». Медведь просто слушает и жуёт. И взгляд у него понимающий. Или просто сонный?

Я насыпала корм в миску, сунула её в отверстие внизу, которое показал Иван. Оно было довольно большим, поэтому Яша тут же сунул нос мне в ладонь, обнюхал, фыркнул довольно. От него пахло снегом, сеном и чем-то тёплым, звериным, уютным.

— Ну что? — сказала я ему, присаживаясь на корточки. — Хозяин твой уехал за своей зазнобой. А я тут, как дура, сижу и жду, будто мне за это кто-то медаль даст.

Яша чихнул. Судя по выражению морды, ему было плевать на мои душевные терзания. Главное, чтобы корм был.

— Вот и я о том же, — вздохнула я. — Мы ничего не делали, понимаешь? Ничего. И вроде бы я должна быть спокойной. Гордость у меня вообще-то есть, а у меня как будто кошки изнутри скребут.

Я погладила Яшу по голове. Шерсть жёсткая, тёплая. В отличие от моей гордости, которая где-то там уже замёрзла насмерть на сибирском морозе.

— Он такой… — я замолчала, потому что даже произносить это вслух было стыдно. — Он хороший, Яш. Мрачный, да. Ворчит, как старый дед. Но у него руки… — я снова остановилась, сморщилась, чувствуя, как щиплет в носу. — Ладно, неважно. Просто он не играет. Он не строит из себя. Он… как есть. И от этого с ним невозможно врать.

Яша жевал и смотрел на меня так, будто понимал.

Яша доел, подошёл ближе и ткнулся мордой мне в плечо. Сильно, но не больно. Смешной. Огромный. И в этот момент я неожиданно почувствовала, как внутри поднимается злость. Не на Ивана, не на его бабу, а на себя.

Соберись, Пономарёва!

Я закрыла вольер, пошла в дом, проверила всё ещё раз, хотя и так было идеально до одури.

Потом началось ожидание.

К вечеру у меня уже были натёрты нервы до состояния оголённого провода. Я реагировала на любой звук: скрип ветки за окном, щелчок отопления, шум ветра в трубе. Несколько раз подходила к окну, вглядывалась в темноту, вслушивалась в тишину. Потом уходила. Потом возвращалась.

В голове крутились дурацкие мысли: вдруг они не доедут? Вдруг снегопад? Вдруг она передумала? Вдруг самолёт разбился? Вдруг...

Я оборвала себя.

Не надейся. Не смей надеяться.

И вот наконец — фары.

Джип въехал во двор, разрезая темноту жёлтым светом, как всегда уверенно. Двигатель заурчал и стих. Хлопнула дверца.

Сердце у меня дёрнулось и понеслось вскачь, как сумасшедшее.

Я вытерла вспотевшие ладони о джинсы и вышла в прихожую. Ноги ватные, в горле пересохло.

Дверь открылась. Сначала увидела Ивана, как всегда, строгого и собранного.

А потом она...

Я увидела её и на секунду реально перестала дышать.

Потому что это была Ирина.

Ирина Кулясова.

Моя клиентка. Та самая роскошная, ухоженная, холодная женщина, которая пришла ко мне в начале декабря за «разрешением» на сделку. Та, из-за которой ко мне заявился её муж-бандит и решил продать меня в рабство. Та, из-за которой я сейчас здесь, в Сибири, а не в Москве.

Я моргнула. Ещё раз.

Нет. Не может быть. Это ошибка. Совпадение. Почему из всех женщин мира, Иван привёз именно эту суку?

Она тоже меня увидела.

И в её глазах на долю секунды мелькнуло узнавание — острое, хищное, как блеск лезвия в темноте. Мгновенная вспышка: «А, это ты?».

Но она тут же спрятала это под улыбкой. Под королевской маской. Под видом женщины, которая впервые видит прислугу в доме своего мужчины.

— Это… горничная? — спросила она у Ивана, даже не обращаясь ко мне. Голос мягкий, но в нём уже была оценка. Взвешивание.

Я почувствовала, как у меня внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел.

Иван кивнул.

— Юля. Она помогает по дому. Хорошо готовит, — добавил он, и я не поняла, зачем он это сказал. То ли похвалить меня, то ли оправдать моё присутствие. — Юля, это Ирина — моя... Подруга.

"Подруга" посмотрела на меня так, будто я грязь под её идеальными ногтями. Скользнула взглядом по моим джинсам, по футболке, по лицу. Оценила. Взвесила. Отметила про себя.

— Юля, — повторила она медленно, словно пробуя имя на вкус. — Хорошо.

Потом повернулась к Ивану, и голос её сразу потеплел, стал другим — ласковым, усталым, почти домашним:

— Ванечка, мне нужен чай. С лимоном. И чтобы в комнате было тепло, я замёрзла в дороге. И вообще, я ужасно устала. — И снова взгляд на меня, уже другой — хозяйский, приказной. — Поставь цветы в вазу и забери мои вещи. Осторожно только. Там косметика в хрупкой упаковке, ты понимаешь, сколько она стоит?

Ты. Не «вы». Ты.

Она играла.

Делала вид, что мы не знакомы. Что видит меня впервые. Что я — просто прислуга, которой можно приказывать.

Но мы знакомы. И я знаю, чья она жена.

Я взяла её чемодан. Иван что-то говорил ей про дорогу, про дом, про ёлку, про то, как он рад, что она наконец приехала. Она улыбалась ему, касалась его локтя, смотрела на гирлянды и делала вид, что счастлива.

А я шла следом, неся её тяжёлый чемодан, и думала только одно:

Это как она приехала при живом-то муже?

В голове вспыхнуло продолжение, страшнее первого:

А вдруг и Фёдор сюда заявится? Вдруг он уже всё знает? Вдруг это ловушка? Вдруг они из-за меня всё построили?

Я остановилась на секунду в коридоре, глядя на их спины. Иван помогал ей снять пальто, она смеялась чему-то, касалась его груди ладонью.

Петрович вообще в курсе, с кем связался? Он знает, что его "подруга" замужем? Знает, что её муж — бандит, который чуть не убил меня? Знает, что она ему изменяет? Или она ему наврала с три короба?

У меня разрывалось сердце.

Он не знает. Он хороший. Он честный. Он верит ей.

А она…

Ирина обернулась через плечо, будто услышала мои мысли и улыбнулась мне — медленно, сладко, ядовито, как змея перед броском.

Мне хотелось заорать на весь дом о том, что я знаю эту женщину, знаю, что она подлая, лицемерная гадина, но я не могла, потому что мне никто бы не поверил. Иван так ждал её, а тут я со своими бредовыми обвинениями.

Можно было собрать вещи и валить отсюда, пока ветер без камней, но разве я могла бросить Ивана на съедение этой твари?

И вот тут я поняла: дальше будет не про ёлку и не про Новый год.

Дальше будет война.

Иван отправил меня к себе.

Спокойно. Почти официально. Голос ровный, взгляд прямой, никаких лишних эмоций. Будто он действительно просто работодатель, а я просто горничная, и между нами никогда ничего не было.

— Юленька, можешь идти отдыхать. Мы поужинаем сами.

Мы.

Это слово ударило под дых, как кувалда. Короткое. Ёмкое. Разделяющее.

Мы — это он и она. Двое. Пара. Те, кому моё присутствие будет только мешать.

Я кивнула. Улыбнулась даже.

— Конечно, Иван Петрович, — сказала я ровно. — Спокойной ночи.

Поднялась к себе в комнату, закрыла дверь и только тогда позволила лицу стать настоящим.

Я стояла посреди комнаты, прижавшись лопатками к двери, и смотрела в одну точку. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. В ушах звенела тишина, такая громкая, что хотелось зажать их ладонями.

Наверное, сейчас они поедят.

Она будет говорить мягко, тянуть слова, касаться его руки, смотреть так, как умеют смотреть женщины, которые привыкли брать. Она будет красивой, уставшей после дороги, чуть капризной и очень трогательной. Идеальная картинка «женщины, которую ждали».

Он будет слушать, подавать ей вино, улыбаться той редкой улыбкой, которую я видела всего пару раз.

А потом?

Потом они пойдут в его спальню.

В ту самую спальню, где он спит. Где пахнет им. Где стоит его кресло, где на тумбочке лежат часы, где в шкафу висят его рубашки те, которые я гладила.

Они пойдут туда. И дверь закроется.

Я села на кровать, поджала ноги и уставилась в телевизор. Нажала кнопку пульта, просто чтобы заполнить тишину. Там кто-то кричал, смеялись закадрово, шёл какой-то дурацкий сериал про любовь. Я ничего не слышала. Звук был просто фоном, белым шумом, за которым можно прятаться от собственных мыслей.

В груди было ощущение, будто кто-то медленно закручивает болт. Глухо, методично, виток за витком. Не больно, просто тяжело. Давяще. Невыносимо.

Я знала, что так будет. Знала. С самого начала знала.

Я легла, повернулась к стене. Потом перевернулась на спину. Потом села. Встала. Подошла к окну. За окном ночь, снег, бесконечная темнота. Где-то там, в этой темноте, мой страх. Кулясов и его угрозы.

Но сейчас мне было страшнее здесь.

В дверь постучали.

Я вздрогнула так, что сердце упало в пятки, а потом подскочило к горлу.

— Да? — голос получился нормальным. Даже удивительно.

Дверь открылась. Иван.

Без пиджака. Рукава рубашки закатаны до локтей, открывая сильные предплечья с тёмными волосами. Ворот расстёгнут, видна ключица, ямочка у основания шеи. Усталый. И какой-то… напряжённый. Будто он не ужинал, а фуру разгружал.

— Не спишь? — спросил он тихо.

— Нет.

Он вошёл, прикрыл дверь за собой. И вдруг в комнате стало слишком тесно. Воздух кончился. Стены сдвинулись. Остались только он, я и полтора метра между нами.

— Как ты? — спросил он.

Как я? Мне хотелось рассмеяться ему в лицо. Истерично, громко, до слёз. Как я? Я замечательно. Я просто сижу здесь и представляю, как ты там, внизу, с ней. А её муженёк уже едет следом, чтобы меня схватить.

— Всё хорошо, — соврала я.

— Не принимай близко к сердцу поведение Иры. Ей тяжело сейчас.

— Ой, а что случилось?

— Её муж умер, оставив её вдовой.

Моё сердце на секунду замерло от ликования. Неужели Кулясова больше нет? Неужели я свободна? Нехорошо радоваться чужой смерти, но всё же...

— А давно её муж умер? — как бы между прочим поинтересовалась я.

— Полгода назад.

Что-то уже не сходится. Я-то его видела не так давно, и был он живее всех живых.

Иван немного помолчал, думая о чём-то своём.

— Спасибо тебе.

Я замерла. Это было неожиданно.

— За что?

— За дом. За то, что всё идеально. За ужин. За ёлку. За то, что… — он замолчал, подбирая слова. Я видела, как ходят желваки на его скулах. — Я не ошибся, когда взял тебя на работу.

Сердце сжалось в тугой, болезненный комок.

Это звучало как комплимент. И как прощание одновременно. Как будто он подводил черту. Подводил итог. Говорил: ты была хорошей работницей, спасибо, дальше я сам.

— Я старалась, — ответила я.

— Отдыхай, — тихо бросил он и вышел.

Дверь закрылась с мягким щелчком.

Я осталась одна.

И вот теперь стало по-настоящему тревожно. Потому что в его голосе не было счастья. Было напряжение. Была борьба. Будто он сам не знал, радоваться или нет.

Ночь опустилась быстро. Дом стих. Я лежала, прислушиваясь к шагам, к скрипам, к тишине, которая звенела в ушах. Снизу не доносилось ни звука. Ни голосов, ни музыки, ни смеха.

В какой-то момент стало невыносимо. Воздух в комнате закончился, стены давили, мысли разъедали мозг. Я встала, накинула халат поверх футболки и бесшумно спустилась на кухню.

Свет горел.

Ирина стояла у стола в тонком шёлковом халате цвета слоновой кости, наливая себе воду из графина. Халат струился, обтекал фигуру, подчёркивал каждый изгиб. Волосы распущены, падают на плечи мягкими волнами. Без макияжа она выглядела старше, но не менее красивой. Усталой, но очень опасной.

Она обернулась на звук моих шагов медленно, как кошка, которую потревожили.

И улыбнулась.

Без Ивана её лицо стало другим. Жёстче. Хищнее. В глазах — холодный расчёт.

— Что ты здесь делаешь, шарлатанка? — прошипела она.

Слово ударило точно в цель, как пощёчина. Я физически почувствовала его вес, но я выпрямилась, подняла подбородок.

— Шарлатанка? — усмехнулась я. — Кто бы говорил. Твой муж в курсе, что он умер?

Она шагнула ближе. Халат колыхнулся, открывая стройные ноги.

— Убирайся из этого дома, — голос тихий, но в нём звенела сталь. — Это не твоё место.

Я усмехнулась. Хотя внутри всё дрожало.

— Твоё, что ли?

Она прищурилась. Оценила. Взвесила.

— Ты забыла, кто я?

— Нет, — ответила я спокойно, глядя ей прямо в глаза. — Я прекрасно помню, кто ты. Жена Фёдора Кулясова. Сука, которая из-за своей жадности просадила деньги мужа, а теперь сбежала к другому.

Её улыбка дрогнула едва заметно, но я увидела.

— Осторожнее, милочка, — прошипела она.

— Это ты будь осторожнее, — я сделала шаг навстречу. Мы оказались почти вплотную, так что я почувствовала запах её духов. — Твой муж в курсе, где ты? Знает, что ты здесь, с другим? Или ты сбежала, как крыса с тонущего корабля, пока он разбирается с твоими долгами?

Лицо её стало ледяным. Глаза сузились, превратившись в щёлочки.

— Ты не посмеешь. Стоит мне только позвонить Феде...

— Ты же посмела приехать сюда при живом-то муже? — я повысила голос всего на полтона. — Звони, кому хочешь. Ты хоть представляешь, что будет, если Фёдор реально приедет? Если он заявится сюда со своими людьми?

Ирина молчала. Смотрела на меня, и я видела, как в её голове крутятся шестерёнки, просчитывая варианты.

— Давай заключим сделку, — сказала она вдруг. Голос стал спокойным, деловым.

Я рассмеялась. Коротко, зло.

— Ты серьёзно?

— Более чем.

Она поставила стакан на стол, опёрлась ладонями о столешницу, подалась вперёд. Халат распахнулся ещё больше, но ей было плевать.

Шаги в коридоре.

Мы обе замерли, как мышки, почуявшие кота. Нет, я мышка, а она — крыса.

Иван приближался. Я слышала его тяжёлую поступь, скрип половиц.

Ирина мгновенно изменилась. Лицо стало мягким, расслабленным, губы тронула улыбка. Халат она поправила одним лёгким движением, превратившись из хищницы в уставшую женщину, которая просто вышла попить воды.

— Бога ради, помалкивай, — сквозь зубы прошипела она. — Поговорим позже.

Я ждал этого вечера столько лет, что сам себе уже казался идиотом.

Нет, правда. Взрослый мужик, директор завода. Дом, бизнес, счета, люди, которые ждут от тебя решений, а не вздохов у окна. А внутри — всё тот же двадцатилетний парень, который когда-то смотрел на одну женщину так, будто она и есть его судьба. Который провожал её взглядом в университетском коридоре и думал: «Вот она. Та самая. Ради такой стоит горы свернуть».

Я сворачивал. Пятнадцать лет. Почти полжизни.

И вот теперь эта судьба сидела у меня за столом, ела запечённую рыбу, заботливо приготовленную Юлей, пила вино, держала спину слишком прямо и улыбалась ровно настолько, насколько было нужно. Ни граммом больше.

А мне почему-то было… не так.

Не плохо. Нет. Просто не так.

Я всё подготовил. Каждую мелочь. Терпел всю эту суету ради этого вечера, потому что думал: вот она войдёт, сядет напротив, улыбнётся, и внутри всё встанет на свои места. Всё станет понятным, правильным, вся эта многолетняя пустота заполнится её присутствием.

Но нихуя. Что-то было не так.

Ира была красивой. Очень. Всё такой же. Даже, наверное, ещё эффектнее, чем в молодости. Тридцать пять — прекрасный возраст для женщины, которая умеет за собой следить. Ухоженная, спокойная, безупречная. Ни одного лишнего движения. Ни одного неверного слова. Волосы уложены идеальными волнами, макияж ненавязчивый, подчёркивающий достоинства. Платье тёмно-синее, облегающее, но без вульгарности. Всё при ней.

Она говорила мягко, смотрела внимательно, даже коснулась моей руки за ужином — легко, почти невесомо, кончиками пальцев. Интимно. Доверительно. Как касаются того, кого считают своим.

И я должен был в этот момент вспыхнуть, должен был почувствовать то самое, ради чего столько лет ждал. Трепет. Волнение. Желание схватить её в охапку и унести в спальню, не дожидаясь десерта.

А я не вспыхнул. Вместо эрекции я почувствовал, что заебался.

Вот что было самым мерзким. Не разочарование даже. Даже не обида на себя. А просто глухая, тяжёлая усталость. И тупая, ноющая головная боль, которая появилась ещё где-то на середине ужина и всё нарастала, будто кто-то медленно, методично вкручивал мне в висок ржавый, тупой шуруп.

Мы поговорили. Конечно, поговорили. О чём говорят люди, которые не виделись пятнадцать лет? О дороге — перелёт тяжёлый, в Омске холодно, в Москве слякоть. О жизни — Ира устала, хочет перемен, ищет себя. О том, как ей тяжело дался этот год, как она устала от одиночества, как рада, что приехала именно ко мне. И я слушал. Кивал. Отвечал. Даже, кажется, улыбался в нужных местах.

Всё было логично, правильно, всё было так, как должно быть, но между нами не было искры.

Той самой, о которой пишут женщины в романах и из-за которой взрослые мужики делают глупости. Не было ни дрожи в пальцах, ни этой чёртовой тяги, когда хочется встать, подойти, прижать к стене и забыть собственное имя.

Ничего. Пустота.

А с Юлей была — вот в чём пиздец.

С девчонкой, которую я взял на работу. С зеленоглазой, наглой, слишком живой горничной, которая вечно болтает, переставляет мне вещи и суёт нос туда, куда её не просили. Которая падает в обморок от медведя, а потом целует так, что у меня крышу сносит к чертям собачьим.

С ней у меня искрило так, что я сам себя боялся.

Я налил Ласточке ещё вина. Красное, сухое, выдержанное. Она пила маленькими глотками, глядя на меня поверх бокала. Красиво. Картинно. Как в кино про богатых и счастливых.

А сам я поймал себя на том, что слушаю не её голос, а думаю, чем сейчас Юля занимается. И от этой мысли меня самого передёрнуло.

Что за бред? Что за детский сад?

Ирина улыбнулась мне через стол. Той самой улыбкой, от которой двадцатилетний Ванька из трусов выпрыгивал, улыбкой, которую я помнил все эти годы.

— Ты стал таким... надёжным, — сказала Ира.

Надёжный.

Это слово раньше грело. Раньше я хотел быть для неё надёжным. Хотел, чтобы она знала: я есть, я здесь, я никуда не денусь.

Сейчас оно прозвучало как будто про мебель. Про хороший, добротный шкаф из массива дуба. Про крепкую стену, за которую удобно спрятаться, если собственная жизнь трещит по швам. Но никак не про мужика, от которого сердце бьётся быстрее.

После ужина мы разошлись по разным углам. Ира ушла в свою комнату, а я остался в гостиной.

С полупустым бокалом, запахом хвои и ощущением, что меня наебали.

Не она даже. Я сам.

Своими ожиданиями. Своей памятью. Своими пятнадцатью годами, которые я носил внутри, как святыню. Как икону. Как единственный свет в окне.

Я провёл ладонью по лицу. Голова разболелась сильнее. Глаза резало от света гирлянд, которые казались теперь не уютными, а назойливыми. Как будто весь дом кричал: «Смотри, я старался! Смотри, как я ждал! А ты…»

Нужно было принять таблетку.

На кухне горел свет.

Я ещё на подходе услышал голоса. Женские. Приглушённые. Напряжённые. Будто кошки шипят друг на друга, но пока не кидаются.

Я вошёл и замер на пороге.

Юля и Ирина стояли напротив друг друга у стола. Слишком близко. Слишком напряжённо. У обеих лица спокойные, но только на первый взгляд. На самом деле у Юли глаза горели таким огнём, что, казалось, ещё секунда, и искры полетят. А у Ласточки улыбка была такой тонкой, такой острой, что ею можно было порезаться, просто посмотрев.

Стоило мне появиться, как они обе замолчали. Одновременно. Будто по команде. И уставились на меня.

Я перевёл взгляд с одной на другую.

Юля — босая, в мягких домашних штанах, в растянутой футболке, волосы собраны кое-как. Домашняя. Настоящая.

Ирина — в шёлковом халате цвета слоновой кости, идеальная даже в час ночи, даже без макияжа, даже после перелёта.

— Что-то случилось? — спросил я.

— Нет, — ответили они одновременно и как-то уж слишком быстро.

Я нахмурился.

Юля смотрела куда-то в сторону, Ира, наоборот, смотрела прямо на меня, улыбалась, но в глазах было что-то хищное, оценивающее.

— Мы просто обсуждали… — начала Юля, но голос у неё сорвался.

— Тару, — закончила Ирина спокойно. — Я спросила, где здесь можно гулять, не замёрзнув насмерть. Юля любезно просвещала меня.

Я посмотрел на них ещё раз.

Странно, конечно. Но не настолько, чтобы копать глубже. Женщины. Познакомились. Поговорили. Может, и правда о городе? О чём им ещё говорить в час ночи на кухне?

Я открыл шкафчик, достал таблетку, налил воды из фильтра. Пока пил, чувствовал спиной их взгляды. Оба. Разные. Один колючий, изучающий. Другой тревожный, быстрый, будто Юля боялась, что я что-то увижу.

Когда я повернулся, обе уже выглядели нормально. И чего я до них докопался?

Как хорошо, что они подружились — эта мысль пришла так естественно, так по-дурацки оптимистично, что я сам почти поверил в неё.

Почти.

Я проснулся с ощущением, что сегодня будет тяжёлый день.

Не потому что дел много, не потому что на заводе проблемы, а потому что в моём доме поселилось напряжение, которое с каждым часом становилось всё гуще.

Я полежал немного, глядя в потолок. Вспомнил вчерашний вечер: тухлый ужин, потом Иру с Юлей на кухне, их странный разговор, который они так быстро закончили, стоило мне появиться.

И это ощущение, что я чего-то не знаю. Чего-то важного.

Ладно. Разберёмся.

Я встал, умылся, оделся и спустился вниз. На кухню.

Там уже вовсю кипела жизнь.

Пахло жареной картошкой, чесноком, свежим хлебом и чем-то ещё — тёплым, домашним, отчего желудок сразу требовал еды. Юля стояла у плиты в светлом свитере, который я уже видел много раз, и джинсах. Волосы собраны наверх, открывают шею. Несколько прядей выбились, касаются висков. Она двигалась быстро, уверенно, как будто кухня всегда была её территорией, её королевством, и она здесь главная.

В эту же секунду появилась Ира. Идеальная, как с обложки глянцевого журнала. Светлый джемпер, тонкие серьги, волосы уложены так, будто она не только что встала, а провела час у стилиста. Лицо спокойное, умиротворённое. Только глаза — холодные, сканирующие. Она смотрела на Юлю так, словно хотела вцепиться ей в волосы.

Может, ревнует меня к Юле? Так я вроде повода не давал.

— Доброе утро, девчата, — сказал я, входя.

— Доброе, — ответили они почти одновременно.

И я сразу понял: сегодня будет весело.

Юля поставила на стол две тарелки.

— Так, — сказала она деловито, вытирая руки о полотенце. — Сегодня у нас брускетты с ветчиной и хашбраун.

По мне, так это были обычные бутерброды и драники. Но выглядело красиво. Хрустящий хлеб, поджаренный до золотистой корочки, сверху тонкий ломтик ветчины, расплавленный сыр, свежая зелень. Рядом эти её хашбрауны — румяные, ровные, с хрустящей корочкой, выложенные горкой.

Ирина посмотрела на еду внимательно. Потом перевела взгляд на Юлю.

— Брускетты? — переспросила она. С лёгкой усмешкой в голосе.

— Да, — спокойно ответила Юля.

— Понятно.

Это было сказано с тем выражением лица, которым обычно говорят: «Ну ладно, называй драник хашбрауном, если тебе так легче жить». Тонкая, едва заметная издёвка. Но я её уловил.

Я сел за стол. Взял вилку. Попробовал.

Вкусно. Очень даже. Хлеб хрустит, сыр тянется, ветчина солёная, в самый раз. Хашбрауны — драники то есть — с пылу с жару, с золотистой корочкой, внутри мягкие.

— А диетического ничего нет? — высокомерно спросила Ира, присаживаясь рядом со мной. — Всё такое жирное...

— Ну, не ешьте тогда, — фыркнула Юля.

Я почувствовал неловкость. Готовился-готовился, меню тут у нас, понимаешь ли, ресторанное, а Ласточке не угодил.

— Я буду кофе, — натянуто улыбнулась Ира. — Чёрный без сахара мне сделай.

Ни "пожалуйста", ни "будь добра". Теперь мне стало неловко перед Юлей за свою гостью. Может, Ира привыкла к такой повелительной манере общения у себя в Москве, мне не нравился её тон.

— Юля, садись, — сказал я, когда она поставила кофе перед моей гостьей. Она подняла на меня удивлённые глаза. — Позавтракай с нами.

Она села. Напротив нас. Взяла свою тарелку.

Ирина взяла в руки чашку с кофе и брезгливо понюхала напиток, прежде чем отпить.

— А что, у вас тут принято есть вместе со слугами? — спросила она небрежно.

Вот тут меня неприятно кольнуло. Не за себя. За Юлю.

Юля замерла. Совсем чуть-чуть. На миллисекунду. Но я заметил. Рука с вилкой остановилась в воздухе, потом продолжила движение.

— Юля не служанка, — сказал я спокойно. Ровно. Но твёрдо. — Она скорее помощница. И вообще, у нас тут демократия.

Ира посмотрела на меня. Медленно. С интересом. Взгляд — рентген.

— Вот как.

— Именно так.

Юля ничего не сказала и сделала вид, что её вообще это не касается.

И вдруг мне стало не по себе.

Вот именно это и было самым странным. Не то, что я вступился. Это как раз нормально, я бы за любого вступился, если бы несправедливо. А то, что мне было приятно видеть, как Ирина… что? Ревнует? Раздражается? Теряет почву под ногами?

Я слишком хорошо знал этот женский тон. Мягкий, красивый, но с ядом под кожей. Такие разговоры я слышал много раз на переговорах, когда одна компания пыталась проглотить другую.

— Юля у тебя давно? — спросила Ирина, отпивая кофе. Маленькими глотками. Аккуратно. Она так спросила, как будто Юли тут не было и в помине.

— Недавно.

— И уже помощница? А чем вы, Юлечка, в Москве занимались? Неужели тоже картошку тёрли?

Юля посмотрела на неё. Прямо. Спокойно.

— Надеюсь, ваш муж умер не от картошки? Интересно, как долго вы на голом кофе продержитесь? В Сибири нужно питаться хорошо, а то можно ноги протянуть.

— Приготовь мне на обед куриный суп и салат из авокадо. Последую твоим рекомендациям.

— Как вам будет угодно, госпожа Кулясова.

Они разговаривали вежливо. Почти ласково. Интонации — мёд. Но это был не разговор. Это был теннис ножами. Каждая фраза — подача. Каждый ответ — удар.

Я ел и чувствовал себя дураком.

Как будто две женщины реально объявили войну друг другу и, чёрт побери, из-за меня. Из-за мужика, который ещё вчера был уверен, что любит одну, а сегодня уже не понимает, что чувствует.

Неловкость росла с каждой минутой. Воздух на кухне становился плотнее, тяжелее. Я жевал и думал: какого чёрта я вообще в это ввязался?

Пару секунд мы ели молча. Слышно было только, как вилки звякают о тарелки, да за окном ветер швыряет снег в стекло.

Потом Юля встала, забрала свою тарелку и подошла к раковине. Включила воду. Спина прямая, плечи расправлены. Не убежала. Не спряталась. Просто отошла, чтобы не участвовать в этом цирке.

Я посмотрел ей вслед и поймал себя на мысли, что этот раунд остался за ней.

Потому что Ирина пыталась её укусить. Пробить. Задеть. А Юля выворачивала всё, не давая зацепить себя. Как кошка, которая гуляет сама по себе, и плевать ей на чужих собак.

Ирина это тоже понимала.

Я видел по её лицу. По тому, как она сжала губы, когда Юля отвернулась. По тому, как пальцы сильнее сжали чашку с кофе.

Мне стало жаль её.

Нет, не как женщину, которую я когда-то любил. Не как ту, ради которой строил планы. А просто… по-человечески. Ей было некомфортно. Она приехала в чужой дом. В чужой город. В чужую жизнь, которая почему-то не спешила прогибаться под неё. Которая жила своей жизнью: с запахом жареной картошки, с горничной, которая не лебезит, с мужчиной, который смотрит не туда.

— Ира, — сказал я после паузы. — Давай после завтрака съездим в город. Покажу тебе Тару.

— А тут есть что смотреть? — спросила она и тут же усмехнулась, будто это шутка. Но в голосе сквозила горечь.

Юля у раковины на секунду замерла и послала мне сочувствующий взгляд. Я сделал вид, что не заметил.

— Есть, — ответил я. — Если знать, куда ехать. Не Москва, но своя атмосфера.

Ирина кивнула. Улыбнулась уже более искренне.

— Хорошо. Съездим. Развеемся.

Ирина спустилась на прогулку идеальная. Пальто, шарф, сапоги на каблуках — для неё, похоже, даже поездка в сибирский городок была поводом выглядеть как с обложки. Волосы уложены, макияж сдержанный, но красивый. От неё пахло теми самыми духами, от которых раньше у меня голова шла кругом.

— Готова? — спросил я.

— Да, Ванечка, поехали.

Юля, услышав наши голоса, вышла в прихожую.

— Хорошего дня, — сказала она просто.

— Спасибо, — ответил я.

Ирина улыбнулась вежливой улыбкой, которая ничего не значила.

Мы вышли во двор. Машина завелась с пол-оборота. Я прогрел двигатель, стряхнул снег с крыши, открыл Ире дверь. Она села, поправила пальто, посмотрела в окно.

— Холодно у вас, — сказала она.

— Это с непривычки.

— Наверное.

Я вырулил со двора. Снег лежал чистый, плотный. Мороз не злой, но такой, который держит в тонусе. Машина шла мягко, улицы были светлые, тихие, и мне вдруг стало по-мальчишески важно, чтобы Ласточке понравилось.

— Ну что, — сказал я, выруливая на центральную улицу, — покажу тебе Тару?

Ирина улыбнулась, глядя в окно.

— Показывай, Ванечка.

Я начал с того, что знал лучше всего. С центра. С тех мест, куда сам иногда заезжал без всякой надобности просто потому, что хотелось пройтись и проветрить голову.

Сначала проехали мимо Пушкинского сквера. После недавнего снега он выглядел особенно аккуратным, как открытка: дорожки прочищены, фонтан молчал по сезону, памятник Пушкину припорошён белым. Дети строили крепость, бабушки следили за внуками, укутанные в платки.

— Тут летом хорошо, — сказал я. — Люди гуляют, дети носятся. Вечером красиво, когда всё подсвечено. Фонтан работает, цветы кругом.

— Угу, — кивнула Ирина.

Она смотрела, но как-то на отъебись, без интереса, как смотрят на дорогу из такси — просто чтобы не сидеть, уткнувшись в телефон. Взгляд пробежал по скверу, по детям, по памятнику и упёрся в стекло.

Потом я показал ей театр. Наш северный драматический имени Ульянова. Здание сталинского ампира, колонны, широкие окна. Я сам не театрал, но театр в Таре — место важное.

— Здесь, если хорошие гастроли или премьера, зал полный, — сказал я. — Народ ходит. Актёры у нас хорошие. Приезжие часто удивляются — думают, в провинции ширпотреб, а тут уровень.

— Мило, — отозвалась Ирина. — Такой… провинциальный шарм.

Меня это слово царапнуло.

Провинциальный.

Я сделал вид, что не заметил.

Потом мы остановились возле фрагмента крепостной стены. Я вышел первым, обошёл машину, открыл ей дверь. Мороз сразу взял за лицо, снег хрустел под ногами. Ирина запахнула пальто, поёжилась и посмотрела на деревянные укрепления без всякого выражения.

— Это реконструкция той самой крепости, — сказал я. — Тару ведь в шестнадцатом веке основали. Тут история настоящая. Не придуманный старый город, а реальный. Купцы здесь жили, ссыльных держали, декабристы проезжали.

— Холодно, — сказала Ирина, не глядя на стену. — Вань, давай в машину. Я замёрзла.

Мы вернулись в салон, и я почувствовал лёгкую усталость. Не физическую. Внутреннюю.

Я хотел показать Ласточке город, а она, кажется, хотела, чтобы город просто быстрее кончился.

Мы доехали до историко-краеведческого музея. Я не потащил её внутрь — понимал, что с её настроением это будет пытка и для неё, и для меня. Просто рассказал по пути, что там есть макет старой крепости, тайга, промыслы, купеческий быт. Чучела зверей, старинное оружие, монеты.

— Ты так много всего знаешь, Ванечка. Видно, что ты очень любишь свой город.

Я посмотрел на неё.

— Я здесь всю жизнь прожил.

— Я понимаю, — кивнула она. — Просто ты рассказываешь так… как будто хочешь, чтобы я влюбилась в Тару.

Я усмехнулся без радости.

— А вдруг?

— В город? — она засмеялась. — Ваня, ну ты серьёзно?

Нет. Не в город. Я хотел, чтобы она влюбилась в мою жизнь. В дом. В мой порядок. В меня нынешнего. Не в того парня из общаги, которого она когда-то сочла недостаточно перспективным, а в мужчину, который сам построил себе всё это. Который вырос из студента в хозяина жизни.

Но вслух я этого не сказал.

Мы проехали мимо дома-музея Ульянова, потом я показал ей Спасский кафедральный собор — зимой, на фоне белого неба, с этим своим сибирским барокко он всегда выглядел особенно красиво, строго и будто старше самого времени. Золотые купола, белые стены, тишина вокруг.

— Тут красиво, — сказал я уже скорее для себя.

— Да, — отозвалась Ирина. — Красиво.

И снова тем же тоном. Как будто ей всё равно, собор это, магазин или автобусная остановка.

Я вёл машину дальше. Показал памятник основателям города, сказал пару слов про Ермака, про старые купеческие дома, про Самсоновский мост. Рассказал, что многие дома в центре дореволюционные, с резными наличниками, с историей.

На мосту я даже притормозил.

— Тут часто предложения делают, — сказал я. — Место такое… с репутацией. Мол, если на этом мосту предложить руку и сердце — брак будет крепким. Суеверие, но местные верят.

Ирина повернулась ко мне. В глазах мелькнуло что-то живое.

— Правда?

— Да.

— А ты бы сделал?

Вопрос прозвучал легко, почти игриво. Но у меня внутри что-то дрогнуло. Я посмотрел на дорогу. На снег. На мост впереди.

— Если бы был уверен — да.

— Ты всегда был серьёзным, — сказала она и тихо вздохнула. — Иногда даже слишком.

Слишком.

Я сжал руль.

Всю дорогу я вкладывал душу в этот чёртов день. Рассказывал. Показывал. Вспоминал истории. Даже сам удивлялся, сколько у меня, оказывается, в голове любви к этому городу. Сколько всего я про него знаю. Сколько помню.

А Ирина сидела рядом, красивая, ухоженная, рассеянная, и думала о чём-то своём или о ком-то своём.

То, что Ире до фонаря на мою экскурсию я понял не сразу. Постепенно. По мелочам. По вопросам, которые она задавала между моими рассказами.

— А Юля давно у тебя работает?

— Пару недель.

— Ты ей полностью доверяешь?

— Да, доверяю. А что?

— А жить у тебя в доме — это обязательно?

— Так удобнее.

— Она вообще надолго?

— Не знаю. Не думал об этом.

Сначала я отвечал спокойно. Но внутри что-то неприятно копилось. Как будто она не город смотрела, а меня сканировала. Мои слабые места. Мои связи.

Я увёз Ласточку из дома, чтобы побыть с ней наедине, но даже здесь, какого-то хера, Юля незримо присутствовала с нами.

— Юля тебе нравится? — спросила Ира вдруг, когда мы проезжали мимо ледовой арены.

Я даже не сразу понял, что услышал.

— В смысле?

— В прямом. Она молодая, красивая. Всё время рядом. Мне просто интересно.

Я усмехнулся коротко.

— Это ревность?

— А тебе приятно? — спросила она с полуулыбкой.

Я не ответил. Потому что да. Было приятно.

Только не так, как должно быть приятно мужчине от ревности любимой женщины. А как подтверждение, что я ещё в игре. Что меня можно ревновать. Что между нами вообще есть хоть что-то живое, кроме вежливых разговоров.

Но вот парадокс: её ревность не грела, не задевала за живое.

А мысли о Юле — да. Задевали. Постоянно.

Я начал злиться. На себя. На холод. На этот день, который я так ждал и который сейчас рассыпался на глазах, как снег под ногами.

Ирина провела пальцем по стеклу, стирая запотевшую полоску.

— Она слишком самоуверенная для прислуги, — сказала она. — И наглая.

Мне снова не понравилось слово "прислуга".

— Она не прислуга, я же уже говорил.

— Помощница, да, я помню, — кивнула Ирина. — Но всё равно. Иногда таких лучше держать на расстоянии. Молодые девушки любят путать работу и… перспективы.

Я резко посмотрел на неё.

— О чём ты сейчас?

Она пожала плечами.

— Ни о чём. Просто говорю.

Нет. Не просто.

Юля ей мешала. Я это чувствовал уже безошибочно. И дело было не в том, что Юля что-то делала. А как раз в том, что она есть. В доме. В воздухе.

Мне стало душно в машине, хотя печка работала ровно. Я приоткрыл окно, впустил морозный воздух. Он обжёг лицо, но не помог.

Мы проехали ещё немного молча. Я уже думал, что на этом день можно заканчивать. Что хватит. Что и мне, и ей достаточно этой экскурсии, в которую я зачем-то вложил больше, чем следовало. Что пора возвращаться в дом, где тепло и где…

Где Юля.

И тут Ирина оживилась.

Впервые за весь день по-настоящему.

Повернулась ко мне, глаза стали внимательными, живыми, заинтересованными.

— А давай посмотрим твой завод, Ванечка?

Я даже не сразу ответил.

Потому что это был первый вопрос за день, в котором прозвучал реальный интерес.

Не к Таре, не к соборам, не к музеям, не к истории.

К заводу.

К тому, что у меня есть. К тому, что я построил. К деньгам. К масштабу. К будущему.

Я перевёл взгляд с дороги на неё и вдруг очень ясно понял: ей скучно было не потому, что город плохой. Ей скучно было, потому что всё это не про деньги. Не про масштаб. Не про силу. Не про будущее, которое можно пощупать руками, оценить, прикинуть в голове.

А завод — это уже другое.

Это актив. Это ресурс. Это то, что можно измерить и использовать.

Я почувствовал, как внутри медленно поднимается что-то тяжёлое. Очень похожее на разочарование.

Но улыбнулся.

Почти так же спокойно, как она улыбалась весь день.

— Давай, — сказал я. — Посмотрим.

И свернул к промзоне.

Всю дорогу до завода я молчал. Ирина тоже. Но её молчание было другим — предвкушающим. Она смотрела в окно с настоящим интересом, разглядывала цистерны, трубы, заборы, въездные ворота.

Я припарковался на стоянке для руководства. Вышел, открыл ей дверь.

Ирина вышла, поправила пальто, огляделась. В глазах горел огонёк.

— Внушительно, — сказала она.

— Пойдём, покажу.

Мы прошли на территорию. Я показывал территорию, рассказывал про мощности, про объёмы, про то, сколько тонн смеси выпускаем за сезон. Про новое оборудование, которое поставили в прошлом году. Про людей. Про заказы.

Ирина слушала. Внимательно. Не перебивая.

Задавала вопросы по делу, толковые, про рентабельность, про поставки, про конкурентов, и с каждым её вопросом я чувствовал, как внутри меня что-то тяжелеет.

Не гордость, не радость, что ей интересно.

А что-то другое. Холодное. Трезвое.

Она не меня слушала. Она слушала презентацию моего бизнеса.

Не мужика, который построил всё с нуля, а актив, который можно прибрать к рукам.

Я вспомнил, как она спрашивала про Юлю. Про доверие. Про то, надолго ли она. И теперь это всё складывалось в одну картину.

Мы вернулись к машине, Ирина взяла меня под руку, прижалась.

— Ты молодец, Ваня, — сказала она тихо. — Я даже не думала, что у тебя тут такое...

— Спасибо.

— Правда. Ты построил империю.

Её пальцы скользнули по моему предплечью вверх, к плечу, к шее. Остановились на затылке, чуть поглаживая кожу под волосами.

Я смотрел на неё и чувствовал… ничего.

Пустоту.

Но тело реагировало само. Оно помнило её. Помнило те годы, когда она была единственной мыслью в голове. Помнило, как я представлял этот момент: её рядом, её губы, её руки.

Она придвинулась ещё ближе, почти касаясь губами моего подбородка.

— Ванечка…

И поцеловала.

Мягко. Нежно. И мороз ей был сейчас не помеха.

Её губы были тёплыми, умелыми, она целовала так, как целуют женщины, которые знают себе цену. Не торопясь. Со вкусом. С обещанием.

Я ответил.

Просто потому, что так было правильно. Потому что я ждал этого. Потому что она здесь, рядом, в моём городе, на моём заводе.

Но внутри ничего не дрогнуло. Никакой искры. Никакого огня. Никакого желания смять её в охапку, прижать к себе, забыть про всё на свете.

Пусто.

Как в хорошо отлаженном механизме, который работает, но не греет.

Она углубила поцелуй, приоткрыла губы, скользнула языком. Её рука на затылке сжалась сильнее, притягивая меня ближе.

Я чувствовал запах её духов. Слышал её дыхание. Ощущал хрупкость её тела через пальто.

И думал о другом, точнее, о другой.

О том, как целовал Юлю. Вот там искра была. Там был огонь. Пожарище!

Там я забыл, кто я и где нахожусь. Там у меня внутри всё горело и рвалось наружу.

А здесь…

Чистить снег совершенно не хотелось.

Я аккуратно отстранился.

Ирина посмотрела на меня с лёгким удивлением.

— Что-то не так?

— Всё так, — ответил я. — Просто… пошли в машину. Замёрзнешь.

Она улыбнулась. Той самой улыбкой, которая когда-то сводила меня с ума.

— Ты всё такой же заботливый.

— Поехали домой, — сказал я. — Пора обедать.

Она кивнула.

— Да, конечно. Ты сегодня столько всего показал. Спасибо тебе.

Мы сели в машину, я завёл двигатель и всю дорогу обратно думал об одном.

О том, как по-разному мы смотрели на один и тот же день.

Я показывал Ире свою жизнь, но она оценила только её финансовую составляющую.

Первые несколько дней после приезда Ласточки я убеждал себя, что мне просто нужно время.

Ну правда. Не может же человек ждать женщину пятнадцать лет, потом встретить её, привезти к себе домой и сразу почувствовать себя как в кино.

Нам не по двадцать лет, мы взрослые люди. Усталые, поломанные, со своими историями, страхами, привычками. Всё должно было лечь как-то мягче. Спокойнее. Без этой дурацкой, юношеской вспышки в крови. Всё должно было прийти с возрастом, с пониманием, с этой самой пресловутой зрелостью.

Я так себе и говорил. Каждое утро, когда спускался на кухню. Каждый вечер, когда оставался с ней в гостиной. Каждую ночь, когда лежал в своей огромной кровати, смотрел в потолок и чувствовал, как где-то рядом, за стеной, спит женщина, которую я ждал, и ничего не происходило. Ни сердцебиения, ни эрекции, ни желания встать, подойти, открыть дверь в её комнату. Ворваться сначала в её спальню, а потом и в тело.

Нихуя подобного. Ничего. Пустота.

Я списывал это на усталость. На её дорогу, на недавнюю смерть её мужа. На напряжение, которое неизбежно возникает, когда два человека, столько лет не видевших друг друга, вдруг оказываются под одной крышей. Я списывал это на то, что я привык к одиночеству, к порядку, к тишине. Что мне просто нужно перестроиться. Привыкнуть. Впустить.

Пока Ирина не начала наступление.

Сначала это было почти незаметно. Новое платье к ужину — мягкое, обтягивающее, не пошлое, но такое, в котором любая мужская шея сама собой поворачивается. Тёмно-синий шёлк, струящийся по фигуре, вырез, открывающий ключицы, рукава, облегающие тонкие запястья. Потом — волосы распущены. До этого она ходила с идеальной укладкой, всё при ней, всё прибрано. А тут распустила, и они упали на плечи мягкими волнами, делая её моложе, доступнее, ближе.

Потом она села рядом на диване чуть ближе, чем надо. Не вплотную, нет. Но так, что я чувствовал тепло её тела через ткань рубашки. Рука на моём плече, пальцы бегут по запястью. Голос мягче обычного, с лёгкой хрипотцой, как будто она только что проснулась, хотя вечер был в самом разгаре.

— Ты же меня ждал, Ваня, — сказала она вечером, когда мы остались вдвоём в гостиной.

Сказала тихо, как в дешёвом сериале, как факт, который и так между нами висел все эти годы.

В свете камина шёлк отливал тёплым, живым блеском. Свечи, которые зачем-то притащила в этот дом Юля, горели на каминной полке, и от этого весь вечер становился каким-то чересчур камерным, слишком интимным, как будто она специально создавала атмосферу, в которой я должен был сдаться.

Я должен был смотреть на Ирину. На её губы, на шею, на руку у себя на плече. Должен был чувствовать то самое, что чувствовал в двадцать лет, когда один её взгляд мог свести с ума.

А думал о другом.

О том, что Юля наверху, наверное, ещё не легла. Или уже легла? Или опять ходит босиком по дому, несмотря на мои предупреждения. Или сидит у себя, смотрит телевизор, кусает губы и делает вид, что ей плевать? Я слышал её шаги час назад — лёгкие, быстрые, по коридору второго этажа. Потом хлопнула дверь в ванную. Потом всё затихло.

И вот теперь я сидел в кресле с Ириной и чувствовал себя каким-то ебланом.

— Конечно, ждал, — ответил я.

Ирина улыбнулась. Но улыбка вышла чуть напряжённой, как будто она ждала большего. Как будто ей нужно было не это. Не спокойное подтверждение, а огонь, дрожь, жадность, дикая страсть. Тот самый взгляд, который она, наверное, помнила по нашей молодости: животный, голодный, непрошеный.

У меня не было ничего из этого. Была усталость, и какое-то неприятное раздвоение внутри, когда ты сидишь с одной женщиной, а голова повёрнута туда, где другая. Когда слушаешь один голос, а внутри звучит совсем другой. Когда смотришь в карие глаза, а видишь зелёные.

Ира провела пальцами по моему запястью, лёгкими, почти невесомыми движениями.

— А я боялась, что ты уже не захочешь меня видеть.

— Почему?

— Люди меняются, Ваня. Я изменилась. Ты изменился. Я боялась, что между нами уже ничего нет. Что ты посмотришь на меня и подумаешь: «А зачем она приехала?»

Меняются, да.

Я посмотрел на неё. Она была всё такой же красивой. Даже красивее, чем раньше. Ухоженная, дорогая, выверенная. Всё на месте. Всё правильно. Но где-то внутри меня вместо того самого долгожданного щелчка, которого я ждал пятнадцать лет, было глухое раздражение.

На неё? На себя? Я не понимал. На то, что я не чувствую того, что должен чувствовать. На то, что всё идёт не по сценарию, который я написал в своей голове. На то, что вместо радости и облегчения я чувствую пустоту, вину и дискомфорт.

— Вань? — тихо позвала она.

— М?

— Ты где сейчас?

Хороший вопрос.

Я усмехнулся краем рта. Невесело.

— Здесь.

— Нет, — она покачала головой, и волосы скользнули по её плечам, блеснули в свете свечей. — Ты всё время куда-то проваливаешься. Я с тобой говорю, а ты… не здесь. Ты всегда не здесь.

Я уже открыл рот, чтобы что-то ответить, сказать что-то тёплое, успокаивающее, как делают мужчины, когда не знают правды, и в этот момент сверху хлопнула дверь. Совсем тихо, но я услышал. Ирина тоже услышала, потому что её пальцы на моём запястье замерли. Напряглись. Стали жёсткими.

— Это Юля? — спросила она.

— А кто же ещё?

— Она всегда так поздно ходит? Разве ей не нужно рано вставать?

— Не знаю. Дом большой. Я не слежу.

Соврал. Слежу. Ещё как. За шагами. За голосом. За тем, в шапке она или опять без неё. За тем, когда ложится и когда встаёт. За тем, сколько времени проводит на кухне и сколько в своей комнате. Я знал её распорядок лучше, чем свой собственный. И это было страшно.

Ирина убрала руку, и впервые за вечер я почувствовал что-то похожее на неловкость.

— Поздно уже, — сказал я, поднимаясь. — Иди отдыхай.

Ирина посмотрела на меня. Долго. Пристально.

— Да, — сказала она. — Поздно.

Она ушла, и я остался один в гостиной, среди свечей, которые зажгла Юля.

Следующим вечером Ирина попробовала снова.

Вино. Тишина. Разговоры «помнишь, как было тогда». Истории из молодости, которые я, честно говоря, уже и не помнил. А она помнила. Или делала вид, что помнит. Рассказывала про лекции, про вечеринки в общаге, про то, как я однажды принёс ей полевые цветы, хотя был октябрь, и всё уже замёрзло.

— Ты тогда всё время смотрел на меня так, будто я луна, — сказала она с улыбкой, глядя на меня поверх бокала.

— Глупый был, — ответил я. — Наивный.

Она тихо засмеялась.

— Нет. Хороший. Самый хороший.

Мы сидели на кухне. Вечер уже сползал к ночи. Юля давно ушла наверх, я слышал, как скрипнула дверь её комнаты, как щёлкнул замок. Дом был тихий, снег за окном блестел в свете фонаря, вино в бокале пахло сухо, терпко, оставляя на языке привкус горечи.

Ирина подалась ближе.

— А сейчас? — спросила она. — Как ты смотришь на меня сейчас?

Я посмотрел. И ничего не сказал.

Потому что не знал, что сказать. Правду? Что я сам не понимаю, где мы с ней стоим и почему всё не так, как я себе нафантазировал? Что вместо желания я чувствую только усталость и раздражение? Что я сравниваю её с девчонкой, которая спит на втором этаже?

Или соврать? Сказать что-то тёплое, мужское, красивое, что она хочет услышать? Что я всё ещё жду, всё ещё надеюсь, всё ещё готов?

Она сама потянулась ближе. Совсем немного. Не поцеловала ещё, но уже почти. Я чувствовал её дыхание на своей щеке — тёплое, с вишнёвым оттенком вина. Видел, как блестят её глаза в полумраке. Как дрожат ресницы. Как она ждёт.

Момент, за который я готов был когда-то отдать жизнь, а теперь не знал, куда себя деть.

Блять...

И вот в этот самый момент на кухню вошла Юля.

— Иван Петрович, у вас телефон звонит, — сказала она и только потом увидела нас. Или сделала вид, что только сейчас увидела.

Момент разлетелся вдребезги, как стекло, как лёд под ногами.

Ирина медленно откинулась на спинку стула. Улыбнулась. Спокойно. Красиво. Но я видел, как у неё потяжелел взгляд. Как сжались пальцы на бокале.

— Спасибо, Юля, — сказал я.

— Пожалуйста.

Она вышла так же тихо, как вошла. Босиком. Я заметил. Опять босиком. Ступает бесшумно, но я всегда слышу. Почему-то всегда слышу.

Я посмотрел ей вслед. На секунду. Не дольше.

Ирина этот взгляд не пропустила. Конечно, не пропустила.

— Какая заботливая у тебя помощница, — сказала она.

— Она просто сказала про телефон.

— Ну да.

Она взяла бокал, отпила вино и больше к поцелую не возвращалась. Разговор свернулся сам собой, потёк по руслу «как дела на заводе».

А я впервые совершенно ясно понял: Юля теперь для неё — не просто прислуга и не просто раздражающий фактор.

Помеха.

Наутро началась уже открытая травля. Не в лоб. Ирина была слишком умной для грубости. Слишком хорошо воспитана. Слишком хорошо знала, как добиваться своего, не пачкая рук. Она действовала тоньше, осторожнее, но я видел каждую царапину, которую она оставляла на Юлиной коже. Каждый укол. Каждый укус.

— Юля, а у тебя всегда такие простые блюда? — спросила она за завтраком, ковыряя вилкой омлет. В голосе лёгкое удивление, почти сочувствие. — Я понимаю, конечно, провинция, продукты не те, но можно же было что-то поинтереснее придумать?

— Вы едите всегда с аппетитом, не вижу смысла что-то менять, — спокойно ответила Юля. Она стояла у раковины, вытирала руки, не оборачивалась.

— Просто я привыкла к другому уровню. В Москве завтраки — это искусство. А здесь… ну, выживают как могут.

— Тогда вам, наверное, здесь тяжело, — так же спокойно ответила Юля.

Я едва не поперхнулся кофе. Сжал зубы, чтобы не рассмеяться.

Ирина посмотрела на неё, потом на меня. Улыбнулась. Та самая улыбка, которая не доходит до глаз.

— Тара вообще… очень специфическое место, — сказала она. — Тихо. Пусто. Скучновато. Я не понимаю, как здесь можно жить.

— Так вся Россия живёт, Ира, — сказал я жёстче, чем собирался. Голос прозвучал резко, металлически. — За пределами МКАДа.

— Я не спорю, Вань, — мягко отозвалась она, и в этой мягкости было больше яда, чем в любой грубости. — Просто не моё.

И вот это «не моё» почему-то зацепило. Вцепилось в рёбра и не отпускало.

Потому что Тара — моё. Дом — мой. Завод — мой. Жизнь — моя. Я всё это построил сам, из ничего, из долгов, из страхов, из ночей без сна. А она приехала, посмотрела и сказала: «не моё».

А Юля в этой жизни почему-то смотрелась естественнее, чем Ирина, которую я, по идее, столько лет сюда мысленно приводил. Строил планы. Отводил место. Думал: вот она войдёт, и дом станет настоящим домом. А она вошла, и дом стал меньше, теснее, беднее, холоднее.

Так мне хотелось ответить Ирине: "Пиздуй-ка ты домой, милая!"

Но разве я мог? Я же мужчина, джентльмен, хозяин дома. Я сам её в гости пригласил на все новогодние праздники.

Что я, дикарь какой-то? Грубиян?

Дальше было только хуже.

Ирине не нравилась еда. Не нравился город. Не нравилось, что в доме жарко. Не нравилось, что полы скрипят в коридоре второго этажа. Не нравилось даже то, что снег во дворе «лежит как-то дико, безо всякой эстетики».

— Вань, а нельзя его убрать? — спросила она, глядя в окно. — Ну, хотя бы перед крыльцом? Чтобы было аккуратно.

— Я уже и так убрал. Чищу каждый день, да не по одному разу. Просто снег идёт каждый день.

— Ужас, — вздохнула она. — Как вы здесь живёте?

А потом она увидела Яшу и чуть не завизжала.

— Это что?!

Мы как раз вышли на задний двор. Яша возился в вольере, фыркал, ткнулся носом в решётку, ожидая, когда ему насыплют корм. Он был в хорошем настроении — ворочался, переваливался с боку на бок, как огромный лохматый шар.

— Это Яша, — сказал я.

— Медведь? У тебя во дворе медведь?

— Почти, — хмыкнула Юля. Она вышла за нами, в старой куртке, в шапке, съехавшей набок, и с миской в руках. — Он ещё медвежонок.

Ирина отступила на шаг. Потом ещё на шаг. Лицо её побелело.

— Ваня, это ненормально. Дикое животное. Оно может напасть.

— Яша ручной, — ответил я. — Он никого не тронет. Тем более, что я содержу его в клетке.

— Это же зверь! Он может убить! Его шкура прекрасно бы смотрелась возле моей кровати.

Угрюмый гавкнул на неё осуждающе и ушёл прочь от греха подальше, пока на его шкуру тоже не позарились.

Пока я пребывал в ахуе, Юля спокойно подошла к вольеру, сунула миску в специальное отверстие, Яша тут же высунул морду, ткнулся носом в её ладонь, фыркнул довольно.

— Привет, толстый, — сказала она. — Голодный? Конечно, голодный.

Она запустила руку в миску, достала кусок, протянула Яше прямо в пасть. Он взял аккуратно, почти нежно, огромными губами, и тут же потянулся за следующим.

— Не жадничай, — ворчала она. — Всё твоё, никто не отнимет.

Яша тёрся о её рукав, фыркал, лез мордой в ладонь, требовал добавки. Она смеялась, отталкивала его, ворчала, как на большого глупого пса:

— Ну не лезь ты так, обжора. Ах, ты… засранец бессовестный.

Ирина стояла в стороне, поджав губы, и выглядела рядом с ними абсолютно чужой.

Это было так заметно, так очевидно, что мне самому стало не по себе. Контраст бил по глазам, резал, как ножом.

Одна женщина в дорогом пальто, красивая, холодная, отступившая от медведя, как от грязи. Которая смотрит на мою жизнь и не видит в ней ничего, кроме скуки и дикости.

Другая в обычной куртке, в шапке набекрень, с миской в руках, спокойная, живая, своя. Которая смеётся над медведем и называет его обжорой. Которая не боится ни зверя, ни холода, ни меня.

— Ты ей доверяешь? — спросила Ирина тихо, когда мы возвращались в дом.

— Кому?

— Юле.

— Да.

— Зря.

Я остановился.

— Почему?

Она пожала плечами.

— Не знаю. У меня от неё странное ощущение. Слишком уверенная. Слишком быстро освоилась. Такие девушки обычно не просто так оказываются в чужих домах.

— Она приехала к тёте. В гости. Я предложил работу.

— И она согласилась? Сразу?

— Да.

— И ты не видишь в этом ничего странного?

Я посмотрел на неё долго. Внимательно.

— А что ты видишь?

Она улыбнулась.

— Ничего. Просто говорю.

Но я видел. Она видела в Юле угрозу. И пыталась её устранить. Аккуратно. Красиво. Женскими методами.

— Ты сейчас говоришь о человеке, который мне помогает, — сказал я.

— А я говорю о том, что ты слишком добрый, Ваня. И слишком доверчивый. Тебя могут использовать.

Добрый. Я усмехнулся. Может, и добрый. А может, просто слишком долго жил один, чтобы не заметить, как рядом с одной женщиной в доме становится пусто, а рядом с другой — тесно, шумно и почему-то хорошо.

Ирина шла рядом, красивая, раздражённая, явно ревнующая. Её пальцы сжимали мою руку, она держалась за меня, как за якорь, как за доказательство того, что она здесь главная. Что это её место. Что она хозяйка.

И где-то глубоко внутри мне было приятно от этой ревности. Приятно, что она борется за меня. Что ей не всё равно.

Но ещё глубже — росло другое чувство. Намного опаснее. Намного честнее.

Потому что за эту неделю я всё яснее понимал одну вещь:

Ирина пытается вернуть себе место, которое считает своим по праву.

А Юля, сама того не зная, уже заняла его.

И я, кажется, начал выбирать.

Сам того не желая. Не замечая. Против собственной воли. И от этого выбора мне становилось страшно.

Я понимал, что развёл у себя в доме гарем, но не думал, что это чревато пиздецом.

А он медленно подкрадывался.

Сначала были мелочи. Такие незначительные, что я списывал их на женскую сущность. Я думал: привыкнут, утрясётся, найдётся какое-то равновесие.

Идиотина.

Я видел, что мои женщины вот-вот сцепятся, чувствовал кожей. Но убеждал себя, что мне кажется.

Мы сидели с Ирой за столом. Обычный вечер. Юля принесла ужин. Запечённую рыбу с овощами, которую она, как обычно, обозвала каким-то мудрёным названием, поставила тарелки, поправила салфетки. Собралась уже уйти из поля нашего зрения, как делала всегда в последние дни. Не потому, что я просил оставлять нас с гостьей наедине, а потому что Ирина каждый раз умудрялась сделать так, чтобы Юле было неуютно оставаться.

— Юля, ты же раньше гадала людям на картах таро?

Я даже не сразу понял, что именно меня в этом вопросе зацепило. Может, интонация. Может, момент. Может, то, как она сказала «раньше», будто выкапывает что-то постыдное, давно забытое, то, что нормальный человек скрывает.

Юля замерла. Это было заметно. Рука с салфеткой остановилась на секунду, плечи чуть напряглись. Но я это увидел, потому что уже привык за ней наблюдать. Потому что за это время выучил каждое её движение, каждый вздох, каждую паузу.

— Что? — спокойно спросила она.

Ира вежливо улыбнулась.

— Ты сама рассказывала. Про карты, про клиентов, про то, как люди приходят к тебе за ответами. Мне показалось это интересным.

Я перевёл взгляд с одной на другую. Внутри что-то неприятно кольнуло.

— Это правда?

Юля посмотрела на меня.

И вот этот взгляд… Испуганный, виноватый, затравленный, немного раздражённый. Как будто её разоблачили, поймали на лжи, вытащили наружу что-то личное, что она не собиралась выносить на общий свет.

— Да, — сказала она. — Гадала.

— Серьёзно? — я нахмурился. — Типа… предсказывала людям будущее?

— Типа того, — пожала плечами она. — Люди сами хотят верить. Я просто давала им картинку, за которую можно зацепиться.

— А мне? Мне погадаешь? — заинтересовался я.

— Нет. Я больше этим не занимаюсь.

Ирина тихо вздохнула. Вздох был такой… сочувственный. Как у взрослого, который смотрит на наивного ребёнка.

— И слава богу, что ты этим не занимаешься. Я просто подумала… — она повернулась ко мне, — тебя это устраивает? Человек, который… ну… зарабатывал на доверии людей таким образом? Всё-таки это… не самая честная профессия.

Вот теперь стало неприятно по-настоящему. Не из-за того, что Юля гадала. Чёрт с ним. У каждого свои способы выживать. Я видел в своей жизни такое, что карты Таро кажутся детской игрой. А из-за того, как Ирина это подала.

Аккуратно. Красиво. С улыбкой, которая должна была означать «я беспокоюсь о тебе, Ваня». Но в воздухе сразу повисло слово. Не произнесённое, но такое отчётливое, будто она его прокричала.

Мошенница.

— Юля работает очень хорошо, — сказал я, и мой голос прозвучал жёстко.

— Я не спорю, — мягко ответила Ирина. — Просто… странно, что ты не знал. Живёте в одном доме, а она скрывала.

Юля усмехнулась. Коротко. Сухо.

— А вы всё про меня знаете?

— Нет, — спокойно сказала Ирина. — Но я не скрываю, чем зарабатывала.

— Да ну? — тихо бросила Юля. И в этом «да ну» было столько невысказанного, что воздух между ними снова натянулся, как струна.

Я почувствовал это. Физически. Как напряжение перед грозой. Как запах озона в воздухе.

— Хватит, — сказал я. — Мы не на допросе.

Юля посмотрела на меня.

И в её взгляде мелькнуло что-то новое. Не обида. Не злость. Разочарование. Такое тихое, глубокое, от которого становится стыдно, даже если ты не понимаешь, в чём виноват.

Она кивнула.

— Как скажете.

Развернулась и вышла. Бесшумно. Даже половицы не скрипнули.

Я проводил её взглядом. Дольше, чем следовало. И внутри осталось неприятное, липкое ощущение. Как будто что-то треснуло. Не сломалось, но уже не было цельным. Как будто я предал Юлю.

Ира взяла меня за руку.

— Я просто волнуюсь за тебя, Ваня. Ты слишком доверчивый.

Я кивнул. Не глядя на неё.

Тогда она решила зайти с другой стороны.

— Вань… — тихо сказала она.

Я посмотрел на неё.

— Что?

Она опустила глаза. Долго молчала. Потом заговорила, и голос у неё дрожал — не притворно, нет. По-настоящему.

— Мне очень тяжело сейчас. Ты даже не представляешь, как тяжело.

Я ничего не ответил. Ждал.

— После смерти Фёдора всё рухнуло, — продолжила она. — Я даже не представляла, сколько у него долгов. Кредиты, какие-то вложения, сделки, о которых я ничего не знала. Люди приходят, требуют деньги, показывают бумаги, угрожают… Я в этом ничего не понимаю. Он всегда всё сам решал.

Я напрягся.

— Долгов? Угрожают?

— Да, — она кивнула, и в уголках глаз блеснули слёзы. — Я не хотела тебе говорить. Не хотела, чтобы ты думал, что я приехала… ну, знаешь. Ради денег.

Она замолчала. Вытерла глаза тыльной стороной ладони. Жест был совсем не её — не аристократичный, не ухоженный, не выверенный. Просто женский.

— Мне просто некуда идти, Ванечка. Я приехала к тебе, потому что ты… ты единственный, кому я могу доверять. Единственный, кто меня не бросит.

Вот теперь это было серьёзно.

Я смотрел на неё и видел не ту девушку из общаги, не ту женщину, которую я идеализировал столько лет. Я видел человека, который оказался в жопе по самые уши. Который потерял всё. Который приехал ко мне, потому что больше некуда. Потому что я — последняя надежда.

И просит помощи.

— Ты могла сказать раньше, — сказал я. Голос прозвучал глухо.

— Я не хотела тебя грузить. Ты столько для меня сделал уже. Дом, забота… Я боялась, что если скажу, ты подумаешь, что я приехала только за этим.

Она поднялась из-за стола и приблизилась. Очень осторожно. Положила руку мне на плечо. Пальцы у неё были холодные.

— Я не прошу многого, Вань. Просто… чуть-чуть времени. Чтобы встать на ноги. Разобраться с долгами. Найти работу. Я не хочу сидеть у тебя на шее, честно. Просто дай мне немного времени.

Я выдохнул. Долго. Тяжело.

— Я помогу, конечно.

Она подняла глаза. В них был свет. Не тот, который бывает у женщин, когда они счастливы. А тот, который бывает, когда они знают, что не утонут. Что есть берег. Что кто-то держит.

— Правда?

— Да. Разберёмся с твоими долгами. Не всё сразу, но помогу.

Ирина улыбнулась.

И вот эта улыбка была настоящей. Не той, которой она улыбалась раньше, а тёплой, живой, такой, какой я её помнил.

Она обняла меня. Прижалась. Я чувствовал её тепло, её запах, её руки, обхватившие мою шею.

И в этот момент я осознал, что мною манипулируют сразу две женщины, а я не в состоянии оказывать сопротивление.

На следующий день Ира стала другой.

Мягче. Тише. Чаще оказывалась рядом. Чаще касалась.

— Ты устал? — спрашивала она, когда я выходил из кабинета. — Может, чай? Я принесу.

— Ты опять без шапки ходил, — качала головой, когда я возвращался со двора. — Простудишься.

— Вань, ты сегодня мало ел, — ставила передо мной тарелку, даже когда я не просил.

Любой мужик сказал бы: забота, внимание, любовь.

Я чувствовал: стратегия.

И всё равно… это работало. Потому что она знала, что мне нужно. Знала мои слабые места. Знала, что я не умею быть грубым с тем, кто ко мне тянется. Знала, что я всегда был хорошим. Слишком хорошим.

Но работало это не так, как она хотела.

Потому что я всё равно отвлекался. На Юлю.

Она смеялась с Яшей, когда он пытался стащить у неё миску с кормом. Стояла в своей старой куртке, шапка набекрень, лицо раскраснелось от мороза, и она была такая живая, такая настоящая, что я замирал в дверях и смотрел.

Волосы девчонки развевались на ветру, щёки горели, она запрокидывала голову, смотрела на падающий снег, и в её глазах было что-то детское, восторженное, такое, чего я никогда не видел у Ирины.

Я смотрел украдкой на Юлю и злился.

На себя. На неё. На то, что не могу перестать. На то, что чем больше Ирина давила, тем сильнее меня тянуло туда, где Юля. На то, что я, взрослый мужик, который всё в этой жизни построил сам, не могу справиться с собственными чувствами.

Позвонил мой дружбан Саня.

— Ну что, — заржал он в трубку. — Когда ты меня познакомишь со своей Ласточкой? Я уже заждался.

Я замялся, не зная, что и говорить.

— Вань? Ты там? Чего молчишь?

— Да не знаю пока.

— В смысле не знаешь? Ты же её привёз уже? Живёт у тебя?

— Привёз. Живёт.

— И? Какая она? Красивая, поди? Вся из себя столичная?

Я заглянул на кухню. Юля стояла у плиты, что-то помешивала. Ирина сидела за столом, пила кофе, смотрела в телефон. Две разные жизни в одном помещении. Две женщины. Одна — моё прошлое. Другая — моё настоящее.

— Потом, — сказал я. — Позже.

— Ты чё, прячешь её? — засмеялся Саша. — Боишься, отобью?

— Перезвоню, Сань. Обсудим позже.

Я сбросил.

И понял одну неприятную, холодную вещь: я не хочу никому показывать Ирину. Потому что сам не понимаю, кто она для меня сейчас. Потому что если я назову её «своей женщиной», то придётся объяснять, почему я с ней не сплю. Если «гостьей», то почему она ведёт себя как хозяйка. Если «никем» — какого хуя я до сих пор не отправил её обратно в Москву.

И ещё хуже — я понимаю, кто для меня Юля.

И это понимание пугало больше, чем любые долги Иры.

Вечером я подкараулил Юлю на кухне, когда она готовила что-то к завтрашнему утру.

— Что-то хотели, Иван Петрович? — спросила она, не оборачиваясь.

Я подошёл ближе. Так близко, что почувствовал её запах: аромат цветов, ванили и хлеба. У меня внутри всё замерло, а потом перевернулось, проваливаясь в ширинку.

— Ты злишься?

Она хмыкнула. Коротко. Невесело.

— С чего бы?

— Из-за вчерашнего.

Она подняла на меня глаза, и вот тут меня окончательно накрыло.

Зелёные. Живые. Без игры. Без масок. Без той вежливой холодности, которой она отгораживалась от Ирины. Только усталость. Только боль. Только она. Настоящая.

— Я не злюсь, — сказала она. — Просто не люблю, когда меня выставляют клоуном.

— Я тебя не выставлял.

— Вы промолчали.

— Я не знал, как реагировать.

— Теперь знаете?

Мне так стыдно стало, что я теперь жалел, что промолчал вчера и не заступился за Юлю. Хозяин я в этом доме, или хуй собачий?

— Что ты хочешь на Новый год? — сменил я тему. — Не знаю, что тебе подарить.

В глазах Юли мелькнуло удивление. Я думал, она скажет, что ей ничего от меня не нужно, как делают все обиженные женщины, но девушка меня удивила в свою очередь.

— Коньки, — сказала она тихо.

— Коньки?

— Я в детстве каталась, — она пожала плечами, будто извинялась. — Давно. Ещё до того, как в Москву переехала.

Я кивнул. Это было так неожиданно — не духи, не украшения, не фены там модные.

Она стояла напротив. Я видел, как она дышит. Как двигается её грудь под тонкой тканью футболки. Как пульсирует жилка на шее. Как она смотрит — прямо, открыто, без страха.

Я не помню, кто сделал первый шаг. Может, я. Может, она. Мы просто оказались слишком близко, и воздух между нами исчез. Я чувствовал её дыхание, тёплое, прерывистое, чувствовал, как дрожат её ресницы, касаясь моих скул. Её пальцы легли мне на затылок, запутались в волосах, притягивая ближе. И я сдался.

Обхватил её лицо ладонями и впился в сладкие губы. Юля ответила не робко, а так, будто тоже ждала этого, будто всё, что было до этого, не имело значения.

Я чувствовал её вкус. Её запах. Её дыхание, смешавшееся с моим. Мои руки скользнули по её спине, прижимая к себе, и я почувствовал, как она выгнулась навстречу, как её пальцы вцепились в мою рубашку, сминая ткань.

Поцелуй был короткий. Резкий. Как вспышка. Как удар.

— Юля, — выдохнул я в её губы. И это было всё, что я мог сказать.

Она ответила стоном — тихим, сдавленным, от которого у меня всё внутри завязалось в тугой, болезненный узел.

Я хотел её. Так, что темнело в глазах. Так, что забыл, где мы, кто мы, что между нами есть что-то ещё, кроме этого поцелуя.

И в этот момент за спиной скрипнула дверь.

Мы отпрянули одновременно.

Я обернулся.

Ирина стояла в дверях. Смотрела. Молча.

И всё было понятно без слов. Её лицо было белым. Губы сжаты в тонкую линию.

Слишком близко. Слишком очевидно.

Она повернулась и ушла. Не сказав ни слова. Не хлопнув дверью. Просто исчезла в коридоре, растворилась в полумраке дома.

Я стоял, тяжело дыша, чувствуя на губах вкус Юли, чувствуя, как бьётся сердце, как кровь шумит в ушах.

Юля отошла к окну. Спина прямая, плечи напряжены. Не оборачивается.

— Идите к ней, — сказала она тихо.

— Юля…

— Идите. Она ждёт.

Я посмотрел на неё. На её затылок, на руки, которые она сцепила на груди, на то, как она вся сжалась, будто защищаясь.

Мало было у меня проблем? Я создал ещё одну. Да такую, из которой просто так не выйти. Потому что я не хочу идти к Ирине. Потому что я хочу остаться здесь. Потому что единственная женщина, которую я хочу сейчас, стоит у окна и делает вид, что ей всё равно.

Я сделал шаг к ней.

— Юля…

— Иван Петрович, — голос её был тихим, но твёрдым. — Не надо. Вам нужно поговорить с ней, — сказала она. — А мне… мне пора.

— Куда?

— В свою комнату. Где мне и положено быть.

В её голосе не было злости. Только усталость. И какая-то горькая, взрослая мудрость, от которой у меня заныло в груди.

Она вышла.

Я остался один. В кухне, где пахло хлебом и её духами.

Где-то наверху, в своей комнате, Ирина ждала объяснений. Где-то в гостевой спальне Юля, наверное, сидела на кровати, смотрела в стену и думала, что я чмошник, который ничего не может решить.

И была права, потому что я стоял здесь и не знал, куда идти.

После поцелуя я не спала почти всю ночь.

Сначала лежала, уставившись в потолок, и пыталась убедить себя, что ничего особенного не случилось. Ну подумаешь, поцеловались. С кем не бывает? Взрослые люди.

У меня в Москве были клиентки, которые так успокаивали себя после того, как спали с мужьями подруг. «Это просто секс», «ничего не значит», «мы просто расслабились». Я всегда знала, что они врут. И сейчас я врала так же бездарно.

Потом перевернулась на бок и поняла, что вру сама себе так же убедительно, как Ирина врала Ивану про своё вдовство. Ничего случайного там не было. Ничего простого. Ничего такого, что можно было бы выбросить из головы утром.

Я до сих пор чувствовала его руки. Широкие, сильные, с этими мозолями на ладонях, которые так странно и правильно контрастировали с нежностью его прикосновений. Чувствовала его дыхание на своей шее — горячее, сбивчивое, не такое, каким он дышит, когда спокоен. Чувствовала, как его пальцы запутались в моих волосах, как он притянул меня к себе.

Я провела рукой по губам. Они всё ещё помнили вкус Ивана. Горечь кофе и чего-то чисто мужского, острого, такого, от чего у меня внутри до сих пор всё переворачивалось, стоило только закрыть глаза.

А потом — как он резко отшатнулся. Будто испугался самого себя. И вот это пугало уже меня. Потому что, если бы он просто хотел меня, всё было бы проще. Грязнее, циничнее, но проще. Можно было бы списать на похоть, на то, что он мужик, у него гормоны, у него эта его "подруга" не даёт, а я под рукой.

Но он отшатнулся. Испуганно. Словно впервые в жизни потерял контроль. И это значило, что всё серьёзно. Что он не просто хочет меня, что он что-то чувствует.

Я села на кровати, обхватила колени руками. В комнате было темно, только луна светила в окно, разливая по полу холодный, синеватый свет. Дом спал. Ирина спала где-то там, за стеной, в своей идеальной спальне, с идеальным лицом и идеальной ложью на губах. Иван спал — или не спал, страдая, как и я — в своей огромной кровати, где, наверное, пахнет деревом и им.

А я сидела и думала о том, что меня как будто разорвало на две части. Одна хотела утром сделать вид, что ничего не было. Улыбнуться вежливо, налить всем кофе, спросить, как спалось, и делать вид, что моё сердце не разбито вдребезги его молчанием.

Вторая — схватить его за грудки, тряхнуть как следует и сказать: «Ты вообще понимаешь, кто у тебя под боком? Ты хоть знаешь, что эта твоя Ирина — не несчастная вдова, а хитрая тварь, у которой муж жив, здоров и вполне способен приехать сюда со своими отморозками? Ты хоть понимаешь, что я здесь не случайно, что я сбежала от её мужа, который меня убить обещал? И что ты, чёрт возьми, должен сделать выбор, потому что я больше не могу делить тебя с прошлым, которое тебя не стоит?»

К рассвету победила вторая.

Не из благородства, не потому что я вдруг решила спасти Ивана ценой собственного сердца. Нет. Просто я слишком хорошо знала таких, как Ирина. Я раскладывала карты для таких женщин. Я смотрела в их холодные, расчётливые глаза и видела, как они строят свои маленькие империи на чужих слабостях. Сегодня она улыбается. Завтра подставит. Послезавтра сделает вид, что тебя никогда не было. И если я сейчас промолчу, если позволю страху и гордости заткнуть мне рот, Иван потом будет смотреть на меня так, будто я его тоже обманывала.

А я не хотела, чтобы он когда-нибудь ставил меня с ней в один ряд. Я не идеальна. Я гадалка, я беглянка, я никто в этом городе. Но я честна с ним, даже когда больно, даже когда страшно, даже когда каждое слово стоит мне кусочка души.

Я встала рано. Голова тяжёлая, глаза щиплет, внутри всё как после затяжной температуры — ломает, но уже не так сильно. Накинула халат поверх футболки, в которой спала, собрала волосы в высокий хвост, чтобы не лезли в лицо. Умылась ледяной водой. Она обожгла щёки, заставила кровь бежать быстрее. Посмотрела в зеркало. Лицо бледное, под глазами круги, губы сухие.

Всё. Сейчас пойду и скажу Ивану правду, а дальше хоть трава не расти.

Я спустилась на кухню и включила чайник. Красная кнопка загорелась, вода внутри загудела, зашевелилась. Я достала одну кружку, потом передумала и достала сразу две. Потому что знала: он придёт. Не потому, что я гадалка, не потому что у меня открылся дар экстрасенса, а потому что чувствовала. Потому что между нами уже была какая-то странная, немая связь, которая работала без слов.

Иван вошёл через пару минут. Как будто я его вызвала мысленно. В домашней одежде. Волосы растрёпаны, глаза красные, лицо помятое, с тенью щетины. Тяжёлое лицо человека, который тоже толком не спал, который тоже ворочался и думал — было приятно осознавать, что ему тоже не всё равно на наши зарождающиеся отношения.

Мы замерли оба. На секунду. Будто вернулись во вчерашний момент. Слишком близко, слишком поздно, слишком не вовремя. Только сейчас между нами было не напряжение поцелуя, а что-то другое.

Ожидание. Страх. Надежда.

— Доброе утро, Иван Петрович, — сказала я первая. Голос прозвучал ровно. Молодец.

— Доброе, Юленька.

Он прошёл к столу, сел на своё место — то, где всегда завтракал. Провёл ладонью по лицу, размазывая остатки сна. Я поставила перед ним кружку. Кофе заварила крепкий, как он любит, с горчинкой.

Он кивнул.

И снова эта дурацкая пауза. Тишина, в которой можно было услышать, как снежинки бьются в стекло.

Кажется, мы оба собирались начать одновременно.

— Иван Петрович, я хотела… — сказала я.

— Юля, я хотел… — сказал он.

Мы замолчали и одновременно посмотрели друг на друга. В его глазах я увидела то же, что чувствовала сама: неуверенность, сомнение, страх сделать не тот шаг. Я бы, наверное, даже рассмеялась, если бы внутри не было так паршиво.

— Говорите, — сказала я.

— Нет, ты.

Я поставила ладони на столешницу, чтобы не выдать дрожь в пальцах. Вдохнула глубоко, как перед прыжком в воду.

— Я хотела рассказать вам кое-что про Ирину.

Его лицо сразу изменилось. Не сильно, но я заметила. Мышцы напряглись, скулы заострились, взгляд стал жёстче, внимательнее. Он собрался. Насторожился. Как будто знал, что сейчас услышит что-то, что перевернёт всё.

— Я тоже хотел кое-что сказать тебе про Ирину, — ответил он после короткой паузы. Голос низкий, глухой.

У меня сердце ухнуло вниз. Забилось где-то в горле, мешая дышать.

— Что именно?

Он не отвёл взгляда. Серые глаза смотрели прямо, открыто, без привычной маски директора завода.

— Это касается не только тебя. Нас троих. Поэтому надо, чтобы она тоже была здесь. Пора кое-что прояснить. Дальше так жить невозможно. Я хочу сделать важное объявление, расставить все точки над i.

У меня внутри всё похолодело.

Нас троих?

Что он хочет сказать? Что они решили? Что он выбрал её и теперь мне красиво объяснят, где моё место? «Юля, ты хорошая девушка, но…» Я это «но» слышала уже миллион раз. Или наоборот — он сам что-то понял? Что-то раскусил? Связал факты, которые я ему по кусочкам подбрасывала?

Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

— Иван, послушайте…

— Юля, я…

Он тоже не знал, с чего начать. И это было видно. Для человека, который обычно говорит коротко и по делу, Иван Петрович сейчас выглядел почти растерянным. Слова застревали у него в горле, он сжимал кружку так, что костяшки побелели.

Я впервые подумала: может, не всё так плохо? Может, он и сам что-то почувствовал? Что-то понял? Что-то связал?

Может, он не слепой? Может, он видел, как Ирина косилась на меня? Как она говорила со мной свысока? Как её фальшивая улыбка отравляла всё вокруг?

Я уже набрала воздух, чтобы сказать всё сразу: про гадание, про Фёдора, про то, как Ирина пришла ко мне в Москве, как потом её муж явился с угрозами, как я бежала сюда, думая, что Тара — единственный город, в котором я могу затеяться, и в этот момент в коридоре послышались быстрые шаги.

Не просто шаги — топот. Так бегут, когда что-то случилось. Когда в доме пожар. Когда умирает кто-то близкий.

Через секунду на кухню влетела Ирина.

Не вошла, именно влетела. В светлом шёлковом халате, который струился за ней, как флаг на ветру. Волосы распущены, лицо бледное, глаза огромные, испуганные. Она выглядела как женщина, у которой случилась катастрофа.

И это было сыграно так талантливо, что меня охватило беспокойство за женщину. Что могло у неё случится?

— Ваня! — сказала она резко. Голос сорвался на высокой ноте. — У меня пропали вещи!

Я ожидала услышать что угодно: Яша выбрался из клетки, и она увидела его в окно, мышь пробралась в спальню к Ирине или она увидела паука, но ей удалось меня шокировать.

Иван поднялся со стула. Медленно, тяжело, как человек, который уже устал от этого дня, хотя он только начался.

— Что?

Она перевела дыхание. Прижала ладонь к груди — красиво, почти театрально, но не настолько, чтобы это выглядело ненатурально, если не знать её, если не видеть тот холодный, расчётливый блеск в глазах, который она прятала за ресницами.

— Что слышал. Меня бессовестно обокрали! Нужно срочно вызвать полицию!

Я даже не сразу понял, что происходит. Слова ударили по ушам, но мозг отказывался их обрабатывать. Только что было обычное утро. И вдруг — вот это.

Я обернулся на Ирину. Лицо бледное, глаза расширены, голос дрожит. Не истерика, нет. Она не из тех, кто орёт. У неё всё по-другому. Точнее. Тише. Но от этого сильнее.

— Какие вещи? — спросил я, уже чувствуя, как внутри поднимается напряжение. Где-то под рёбрами заворочалось что-то тяжёлое, липкое.

— Колье. Моё колье с сапфирами. И духи. Я привезла их из Парижа. Я точно помню, что оставляла их в спальне на столике. Вчера вечером ещё видела.

Я автоматически перевёл взгляд на Юлю. Она стояла у стола. Слишком спокойная. Руки не дрожат, лицо ничего не выдаёт, только глаза чуть шире обычного.

— Может, вы просто… — начала она.

— Я не просто! — перебила Ирина. Голос сорвался на высокой ноте, но тут же вернулся в норму. Контроль. Она всегда держит контроль. — Я дура какая-то, по-твоему?

Я поморщился. Мне не нравился этот тон. Не нравилось, как всё это развивается. Но я уже чувствовал — сейчас не получится просто закрыть тему, хоть бы без полиции разобраться, вот было бы уже хорошо.

— В доме кроме нас кто был? — тихо спросила Ира.

Я сжал челюсть. Никого. Только мы трое. И это было хуже всего. Потому что вариантов вообще не оставалось. Либо она сама переложила вещи и забыла, либо… либо действительно кто-то взял.

— Ира, подожди…

— Чего подожди? — она повернулась ко мне. В глазах блестели слёзы, выдававшие степень её расстройства. — У меня пропали вещи, Ваня. Это нормально? Ты предлагаешь мне просто закрыть на это глаза?

Я провёл рукой по лицу. В голове шумело. Не нормально. Но и делать выводы вот так — тоже не нормально.

Я посмотрел на Юлю. Она смотрела прямо, не отводя глаз. В них горел какой-то странный огонь — не страх, не вина. Что-то другое. Решимость?

— Вы хотите сказать, что это я? — спросила она.

Ирина не сказала «да». Она вообще ничего прямо не сказала. Только опустила глаза. Вздохнула. Тяжело, с сожалением.

— Мне очень не хочется так думать…

И вот это было хуже прямого обвинения. Я это видел и понимал. Она не выдвигала обвинений, она просто намекала, оставляя пространство для сомнений. А сомнения — это самое страшное. Они разъедают доверие быстрее любой лжи.

— Но вы именно это и говорите, — Юля уже не сдерживалась. В голосе появились металлические нотки.

— Я говорю, что вещи не могли исчезнуть сами.

Я чувствовал, как у меня начинает гудеть в голове. Они обе говорили правду или обе врали. И я стоял между ними, как последний мудак, и не мог понять, где правда, где ложь, где моя вина, а где чужая.

— Давайте без истерик, девочки? — сказал я. И сам понял, что сказал плохо. Не так. Слишком резко.

Ирина тут же зацепилась:

— Без истерик? У нас в доме вор, Ваня!

Я сжал зубы. Она давила. Тонко. Точно. Я это видел, но и игнорировать это не мог. Потому что, если женщина говорит, что у неё пропали вещи, а в доме три человека, ты не можешь просто отмахнуться.

— И вы не придумали ничего лучше, чем обвинить сразу меня? — Юля шагнула вперёд. Её голос окреп. — Как вы смеете? Вы...

— Надо проверить всех, — перебила её Ира.

Я уже знал, что это будет точка. Та самая, после которой ничего не останется прежним.

Юля посмотрела на меня. Долго. Внимательно. И в её взгляде я прочитал всё: и надежду, и страх, и какой-то немой вопрос: «Ты со мной? Или с ней?»

— Вы серьёзно? — спросила она.

Я молчал. Потому что, если скажу «нет», я автоматически становлюсь на её сторону. Если скажу «да» — предаю её.

— Юля… если ты ничего не брала, это легко выяснить, — сказал я. — Ты же не против, если мы осмотрим твою комнату?

И в этот момент понял, что уже сделал выбор. Не в её пользу.

Она рассмеялась. Коротко. Горько. Так, что у меня внутри всё перевернулось.

— Всё понятно.

И пошла. Быстро. К двери. Даже не взглянула на меня.

Я сразу понял — всё плохо. Очень хуёво. Внутри всё оборвалось.

— Юля…

Но она уже ушла в свою комнату. Мы пошли за ней. Я — последним. И всё время думал: только бы ничего не нашли. Только бы это была ошибка. Только бы…

Дверь в её комнату была открыта. Юля стояла у стены, вжавшись спиной в обои.

— Ищите, — сказала она.

И в этот момент мне очень захотелось остановить всё это. Сказать: «Хватит, ёб вашу мать! Закрыли тему. Не надо ничего искать!». Но я не сказал, потому что Ирина уже открывала шкаф.

Она перебирала вещи Юли. Медленно. Аккуратно. Будто не хотела, но была вынуждена это делать. Я смотрел на её руки и чувствовал, как стыд обжигает всё нутро.

Потом она открыла сумку, потом — ящик комода.

И когда она замерла, я всё понял. По тому, как напряглась её спина, по тому, как она медленно, будто нехотя, запустила руку внутрь.

Она вытащила колье, потом духи.

Юля смотрела на эти вещи, как на змей.

— Я этого не брала. Я впервые вижу эти вещи.

Я ей верил. И не верил одновременно. Потому что вещи были у неё. Потому что это факт. Потому что против факта не попрёшь. Но внутри, где-то глубоко, что-то кричало: «Она не воровка. Не может быть».

— Объясни тогда, как это оказалось в твоей комнате, — потребовал я. И услышал, как у меня голос стал чужим. Холодным. Таким, каким я говорю с провинившимися рабочими.

Она сорвалась. По-настоящему. Вся её сдержанность, маска спокойствия — всё полетело к чертям.

— Хотите правду, Иван Петрович? Давайте правду! — Её голос звенел, ломался, но она говорила. — Эта женщина— мошенница. Она приходила ко мне в Москве гадать! На сделку! На деньги! Я ей сказала одно, а она переврала всё своему мужу! Фёдор Кулясов жив! Он не умер! Он бандит! Он мне угрожал! Он пришёл ко мне домой с людьми! Поэтому я здесь! Поэтому я сбежала из Москвы!

Я слушал и не верил. Не потому что не хотел ей верить. А потому что это звучало… нереально. Слишком нелепо, как плохой сериал. Бандит? Угрозы? Гадалка, которая сбегает от мужа клиентки, который умер полгода назад?

Надо же такое придумать!

Я смотрел на неё — на её раскрасневшееся лицо, на слёзы, которые она не вытирала, на дрожащие губы, — и не мог сложить это с той Юлей, которую видел каждый день. Которая варит мне суп. Которая смеётся с Яшей. Которая засыпает на диване от усталости. Которая с такой душой выполняла свои обязанности домработницы.

Или это тоже была игра?

Ирина тихо сказала:

— Это бред… У неё истерика. Она пытается выкрутиться. Ваня, ты же видишь — она запуталась. Теперь выдумывает какие-то кошмары про моего покойного Феденьку...

Я перевёл взгляд на Ирину. Её лицо было бледным, испуганным.

Я стоял и чувствовал, как меня разрывает. С одной стороны — факты. Железные, неопровержимые. Вещи нашли у неё. Она не смогла объяснить, как они там оказались. С другой — она. Живая. Настоящая. Та, от которой у меня внутри всё переворачивалось, стоило только о ней подумать.

И я не выдержал.

— Я не знаю, кому верить, — признался я.

И сразу пожалел. Потому что по лицу Юли всё стало понятно. Будто я ударил её, будто выключил свет.

Я её потерял.

Она не стала спорить. Не стала доказывать. Не стала кричать, что я дурак, что она ничего не брала, что я должен ей верить.

— Всё понятно, — сказала она и начала собирать вещи.

Спокойно. Методично. Сложила косметику, свитер, телефон в пакет.

Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри всё опускается. Как будто земля уходит из-под ног.

— Юля, не делай глупостей…

— Это ты сейчас сделал глупость. Ни на минуту здесь больше не останусь!

Она даже не смотрела на меня. Смотрела в пакет, проверяла, ничего ли не забыла.

Я подошёл к Юле. Взял её за плечи. Осторожно, боясь сделать ещё хуже.

— Я тебя никуда не отпущу!

Она сбросила мои руки. Спокойно. Без злости. Без истерики.

— Ой, давай без этого? — брезгливо скривилась она. — Не надо. Оставайся с ЭТОЙ, которая делает из тебя Иванушку Дурачка!

Она пошла к двери. Я — за ней. В голове была каша из мыслей, но одна билась сильнее остальных: «Останови! Скажи что-нибудь! Не дай ей уйти».

Но слова не шли.

Она уже надела куртку, ботинки, шапку. Потянулась к ручке двери.

— Юля… Я тебя отвезу! Подожди!

И в этот момент за спиной раздался звук. Резкий. Глухой.

Я обернулся. Ирина стояла у стены, прижавшись к ней плечом. Лицо белое, глаза закатились, рука тянется к виску.

— Ваня… — прошептала она и осела на пол.

— Чёрт!

Я рванул к ней. Упал на колени, подхватил её голову, приподнял.

— Ира! Эй! Смотри на меня!

Она почти не реагировала. Дыхание сбитое, поверхностное. Пульс слабый, но есть. Веки дрожат, но глаза не открывает.

Я оглянулся на дверь — Юли уже не было.

Блять!

Я подхватил Иру на руки, отнёс в гостиную, уложил на диван. Она схватила меня за руку.

— Не уходи… Посиди со мной, Ванечка...

Я сел на край дивана, держал её за руку, смотрел в одну точку и чувствовал, как внутри всё рушится.

Это пиздец, товарищи!

Вернулась я к тёте Тане ровно с тем, с чем ушла — с пакетиком, блять.

А ещё с разбитым сердцем, помятой гордостью и пустотой внутри. Так было пусто, что эхо гуляло по всем закоулкам души и не находило ни одной живой опоры.

Тётя Таня, слава богу, ещё не ушла на работу, поэтому открыла дверь почти сразу. Увидела меня, и только брови вверх дёрнулись.

— Юлька?

Я шагнула в дом, поставила пакет на пол и вдруг осознала, что если она сейчас начнёт что-то спрашивать, я либо разревусь, либо скажу что-нибудь такое, после чего мне самой станет противно. Про Маркова, про Ирину, про это дурацкое колье, которое я в глаза не видела, про то, как он смотрел на меня с сомнением. И сомнение это убило всё.

Но тётя Таня ничего не спросила. Она только посмотрела на меня внимательно и тихонько вздохнула.

— Разувайся, — сказала она спокойно. — Щас чай поставлю.

И всё.

Ни «что случилось». Ни «почему вернулась».

Просто чай. Просто тепло. Просто крыша над головой, которая не требует платы.

Я села за стол поближе к печке, чтобы погреться, но вдруг поняла, что замёрзла не снаружи, а внутри. Мороз ушёл, а холод остался.

Про зарплату я даже думать не стала.

Спрашивать? Заикаться? Напоминать, что я там вообще-то работала? Готовила, убирала, дом ему оживила, ёлку нарядила, медведя кормила, свечи зажигала, терпела эту курицу Кулясову, а он...

Нет. Не смогу.

Гордость, конечно, вещь дурацкая. Её не поешь, ею за квартиру не заплатишь. Но именно она сейчас держала меня в вертикальном положении. Скажи я хоть слово про деньги, и будто сама признаю, что была там просто прислугой. Что всё, что между нами было, — поцелуи, взгляды, его руки на моей талии, — ничего не стоит. Просто работа. Профессиональные услуги.

А я была не только этим. Я была живой девушкой, настоящей, влюблённой. И от этого ещё больнее. Потому что влюблённость не закроешь в табеле учёта рабочего времени и не пришьёшь к зарплате.

Тётя Таня поставила передо мной тарелку с омлетом — пышным, жёлтым, с зеленью. Рядом — кусок тёплого хлеба. Чай в большой кружке с кошками.

— Ешь, милая, — сказала коротко.

Я кивнула.

Отломила кусочек хлеба. Прожевала. С трудом. Будто во рту не еда, а трава. Омлет пах аппетитно, но вкуса я не чувствовала. Только горечь где-то в горле, которая не давала глотать.

Тётя сидела напротив, не лезла. Только иногда бросала на меня короткие взгляды.

— Я на работу, — сказала она, застёгивая тёплый жилет. Серый, вязаный, с большими пуговицами. — Ты полежи. Кошек корми. И не накручивай себя раньше времени.

Я усмехнулась. Криво. Горько.

— А позже времени можно?

— Позже — пожалуйста. После шести вечера, когда я приду. Вместе покрутим.

И ушла. Топнула валенками на крыльце, хлопнула дверью, и дом сразу стал тихим. Как будто даже кошки поняли: не время сегодня устраивать скачки по подоконникам и драть диван.

Я сидела на кухне и смотрела на телефон. Чёрный, плоский, холодный.

Он молчал. Конечно, молчал.

А я всё равно ждала. Каждую секунду, каждый вздох. Вот сейчас завибрирует. Вот сейчас появится его имя. Вот сейчас он скажет своим низким, хмурым голосом, от которого у меня внутри всё переворачивалось: «Юля, вернись. Я ошибся». Или хотя бы: «Юля, нам надо поговорить». Или даже так: «Я всё узнал. Прости».

Но телефон лежал на столе чёрной, равнодушной плиткой. Ни одного уведомления. Ни одного пропущенного. Ни одного намёка на то, что он вообще вспоминает о моём существовании.

Время шло к Новому году, но для меня оно будто остановилось. У тёти Тани тоже была маленькая ёлочка, и дом украшен, но настроение было совершенно непраздничным.

Мы лепили с ней манты, а я думала только о нём.

Об Иване. О том, как он стоял в дверях моей комнаты, сжав челюсти, с побелевшими костяшками, и смотрел на меня так, будто сам себе противен. О том, как сказал это своё мерзкое, трусливое, убийственное: «Я не знаю, кому верить».

Не знает он.

Конечно.

Очень удобно.

Одна — красивая аферистка в шёлковом халате, с глазами бедной сиротки и голосом, который умеет плакать по заказу. Вторая — бывшая гадалка, бездомная беглянка, у которой в ящике комода нашли чужое колье. Логика, мать её. Железобетонная.

Только сердце, видимо, у него тоже железобетонное.

Трус. И дурак.

Они — идеальная пара. Она мошенница, он идиот. Пусть живут долго и счастливо. Пусть она обведёт его вокруг пальца, вытянет у него все деньги, а потом уедет обратно в Москву, к мужу. А он останется один. В своём идеальном доме. (Если Ирка ему дом оставит, конечно). С ёлкой. С медведем.

Сейчас Яша у него живёт, потом он будет жить у Яши. Берлогу вместе выкопают. Иван любит лопатой махать.

После ужина я легла на диван, подтянула ноги, укрылась пледом, который пах нафталином и тётиной любовью. Полежала минут десять. Встала. Снова посмотрела на телефон. Ничего. Чёрный экран, как бездна.

Наверняка Ирина уже присосалась к нему своими губищами? Сидит у него на коленях в этом своём шёлковом халате, шепчет своим сахарным голосом, что она бедная, одинокая, раненая, что никто её не понимает, кроме него. А он гладит её по волосам и думает, какой он благородный мужчина! Какой надёжный! Какой правильный и опупенный!

Меня аж передёрнуло. В груди заныло. Ревность — гадкое, липкое чувство. Оно не делает больно. Оно разъедает изнутри, как кислота.

— Да подавитесь вы друг другом, — прошипела я в пустоту.

Кошки как по команде спрыгнули с дивана и ушли, гордо задрав хвост. Видимо, даже им было неловко слушать мои приступы великодушия.

Телефон зазвонил так резко, что я чуть не уронила его на пол. Сердце подскочило в горло, забилось где-то в висках. Я схватила трубку, даже не глядя на экран, прижала к уху, не дыша.

— Да?

— Юлька, ты чего такая бодрая? — весело спросила Машка.

Я медленно закрыла глаза, выдохнула.

Господи, конечно, это не он. Он никогда не позвонит. Он будет молчать, переваривать, убеждать себя, что поступил правильно. Он — мужик. У них так принято: не звонить, не писать, делать вид, что ничего не случилось, что всё под контролем.

— Маш, привет.

— Ну чё, когда уже? — затараторила она, не замечая моего грустного голоса. — Мы с Алёнкой тебя ждём, вообще-то. Она уже третий день ноет, что ей надо срочно погадать на этого своего нового, а я хочу на мужика своего ещё раз расклад сделать. Ты нас когда примешь, звезда?

У меня на секунду всё внутри как-то даже опало. Не от злости на Машку. От контраста. Вот у людей жизнь простая: подруга, расклад, мужик, сплетни, сериалы. А у меня тут бандиты, предательства и дом, из которого меня выставили как воровку.

— Маш, я… — сказала я и замялась.

Куда я их позову? К тёте Тане, что ли? В этот маленький деревянный дом, где всё в кошках?

Нет уж.

— Я заболела, — соврала я быстро. — Температура, горло, всё как положено. Как оклемаюсь, позову вас обязательно.

— Ой, блин, серьёзно? — Машка сразу посерьёзнела. — Сильно прям болеешь?

— Да не, жить буду. Меня не так просто уложить.

— Ну ты это… Юльчик, лечись давай. Чай с малиной, секс с мужчиной, всё такое. И не пропадай, ладно?

Мы попрощались. Я положила телефон и долго смотрела в одну точку — на потолок, где медленно ползла тень от пролетевшей за окном вороны.

Мужики все тупые. Вот и всё, наверное. Простая формула, которая объясняет очень многое. Иван тупой. Трус. Дурак. Предатель. Я повторяла это про себя, как заклинание, надеясь, что если повторить достаточно раз — раз десять, двадцать, сто, — то станет легче. Что боль уйдёт, обида рассосётся, и я смогу дышать полной грудью.

Не становилось. Потому что за всеми этими словами стояло другое. Я скучала. По тому, как он входил на кухню утром, ещё сонный, мрачный, тёплый. По его «шапку надень» и «ты поела?». По тому, как он смотрел, когда думал, что я не вижу — долго, внимательно, так, что у меня внутри всё замирало. По его рукам — широким, сильным, с мозолями, которые так странно и правильно контрастировали с нежностью его прикосновений. По его голосу — низкому, хрипловатому, от которого у меня подкашивались ноги.

И от этого самой себе хотелось врезать. Хорошенько так, чтобы в глазах потемнело. Чтобы проснулась. Потому что любить мужика, который тебя не защитил, не поверил, вышвырнул — это диагноз.

— Ну и дура ты, Пономарёва, — сказала я уже себе.

Телефон снова молчал. И чем дольше он молчал, тем яснее становилось: Марков не позвонит. Не сегодня. Не завтра. Может, вообще никогда. Он будет жить свою жизнь — с ёлкой, с Ириной, с заводом, со своей снежной лопатой, а я останусь здесь, у тёти Тани, с кошками, с омлетом на завтрак и с этим бесконечным, тягучим чувством, что красивое мне только померещилось.

Что не было ни поцелуя, ни взглядов, ни его пальцев в моих волосах. Была работа. Была горничная. Был удобный вариант, который вышвырнули, когда он перестал быть удобным.

Я свернулась на диване, подтянула колени к животу, укуталась в плед с головой. И впервые за этот день позволила себе не держать спину прямо. Не улыбаться. Не делать вид, что я сильная. Просто лежать в темноте, слушать, как тикают часы на стене, и чувствовать, как слёзы текут по щекам — тихо, беззвучно, без истерики.

Потому что тётя Таня права — накручивать себя раньше времени не надо.

Я и так всё уже потеряла, что мне этот Петрович?

К Юлиному присутствию я привыкал тяжело.

Сначала она меня раздражала. Своей манерой всё трогать, переставлять, комментировать. Своими дурацкими названиями для обычной еды. Своим «доброе утро, Иван Петрович», от которого у меня внутри что-то дёргалось, но я убеждал себя, что это просто непривычка.

Потом утомляла. Своей вечной энергией, своим смехом на кухне, своими разговорами с медведем, как с человеком. Я думал: ну когда она уже угомонится? Когда перестанет мельтешить перед глазами и тараторить? Когда даст мне спокойно пожить в моём собственном доме?

Потом я начал замечать, что в доме стало слишком много её. Не вещей — нет, вещей у неё почти не было. А её самой. В голосе, который звучал даже тогда, когда она молчала. В кухне, которая перестала быть просто помещением для готовки и стала чем-то тёплым, живым, родным. В запахе кофе по утрам, который она варила так, как никто до неё. В дурацких свечах, которые она везде понаставила, и я, ворчун старый, сначала их убирал, а потом перестал, потому что без них камин выглядел сиротливо. В пледе на диване, который валялся как попало, потому что она им укрывалась, когда смотрела телевизор.

А потом она ушла.

И оказалось, что к её отсутствию я привыкнуть вообще не могу.

Я просыпался утром, вспоминал, что Юли нет, и мне хотелось сдохнуть.

На кухне было тихо. Пустая столешница. Холодная плита. Молчащий чайник.

И от этой тишины хотелось материться. Громко, со вкусом, с чувством. Орать так, чтобы стены дрожали. Чтобы дом понял, что я тоже это чувствую, эту дыру, которую никто не закроет.

Но злиться нормально не получалось. Потому что злость — это хоть что-то. Это энергия. Это сила. А тут было другое. Ломка. Самая настоящая, мерзкая, взрослая ломка по человеку, которого ты ещё неделю назад пытался отодвинуть от себя подальше. Держал дистанцию. Охлаждал. Говорил себе: она просто работница, просто помощница, не смей, не лезь, не втягивай.

А теперь чувствовал себя так, будто из меня вынули часть души.

С зарплатой Юли я тянул два дня.

Не потому, что жадный и не потому, что забыл. Просто не мог решить, как это сделать, чтобы не выглядеть полным козлом. Хотя, честно говоря, я и так уже выглядел. Ещё как.

Привезти самому? Ага, конечно. Чтобы она посмотрела на меня своими зелёными глазами — спокойно, без злости, без ненависти, — и швырнула мне деньги обратно в харю. Или, что хуже, молча взяла и закрыла дверь перед носом.

Просто закрыла. И всё. Точка. Финал.

Я этого не выдержу. У меня гордости, конечно, поменьше, чем у неё, но на такое меня не хватит.

Поэтому я пошёл по пути труса. По пути, который ненавижу в других. Но для себя любимого сделал исключение.

Через Татьяну Сергеевну.

Она пришла с документами, как обычно, села в кабинете, открыла папку, поправила очки.

Я молча достал конверт из ящика стола. Положил перед ней. Потом подарочную коробку рядом.

Татьяна Сергеевна посмотрела на одно, на другое. Потом на меня.

— Что это?

— Зарплата Юли. За отработанное время. И… подарок.

— Подарок? — брови у неё поползли вверх.

— От завода. Коньки, как она хотела, — сказал я, чувствуя себя последним идиотом.

Она сняла очки, протёрла их подолом кофты, надела обратно.

— А чего сами не отдадите?

— Некогда мне.

Она открыла коробку, заглянула внутрь. Коньки лежали на белой бумаге, блестели новыми лезвиями.

— Красивые, — похвалила их Татьяна Сергеевна. — Надеюсь, мне завод премию деньгами выдаст? Или вы, Иван Петрович, всех коньками премировать решили?

— Только избранных, — успокоил я бухгалтера.

Татьяна Сергеевна кивнула. Взяла конверт, взяла коробку. Когда она ушла, я ещё долго сидел и смотрел на пустое место на столе, где стояла коробка. Как школьник, честное слово. Не мужик под сорок, который заводом управляет, десятками людей, миллионными контрактами. А пацан, который боится, что девочка не примет подарок.

Что эти бабы со мной сделали?

И ведь дело не в коньках. Дело в том, что я вообще не знал, есть ли у меня теперь право что-то дарить Юле.

Яша тоже не знал, как без неё жить, вот это было особенно издевательски.

Я и раньше подозревал, что у медведя характер лучше, чем у половины людей вокруг меня. Он не врёт, не притворяется, не строит из себя того, кем не является. Если Яша кого-то невзлюбил — это навсегда. Если полюбил — тоже.

Теперь он перестал нормально есть.

Сначала я решил — капризничает. Медведи вообще существа с характером. Потом подумал — может, приболел. Позвал ветеринара, хорошего, из Омска. Тот приехал, посмотрел, пощупал, послушал. Сказал:

— Да всё с ним нормально. Здоров, как… ну, как медведь. Он тоскует.

— Кто? Медведь?

— А ты думал, они железные? — ветеринар посмотрел на меня с таким видом, будто я спросил, а дышит ли рыба под водой. — У них тоже душа есть. И память. И привязанность.

Я стоял у вольера, смотрел, как Яша нюхает миску, поворачивается ко мне, снова нюхает и отворачивается. Он искал её. Ту, которая смеялась, разговаривала с ним, чесала за ухом и называла «толстым».

Он искал её.

— Жри давай, — сказал я Яше, подсунув миску ближе.

Он лизнул мою руку. Шершавым, тёплым языком. Но есть всё равно не стал.

— Ну и дурак.

Он посмотрел на меня так, будто хотел ответить: на себя посмотри. Вполне возможно, что именно это он и имел в виду.

С Ирой было… сложно.

Нет, не в том смысле, что она устраивала сцены или ревела по углам. Наоборот. Она после Юлиного ухода как будто даже расслабилась. Стала мягче, спокойнее. Как будто почувствовала себя хозяйкой дома.

Вот только на деле не срасталось.

Она пару раз пыталась готовить. Я честно пытался это есть.

Первый раз это была рыба. Какая-то очень нежная, по её словам, с белым соусом и зеленью. На деле она разваливалась под вилкой и пахла так, будто умерла два раза.

— Ну как? — спросила Ирина, когда я проглотил первый кусок.

— Нормально, — сказал я.

— Точно?

— Точно.

Она улыбнулась. Облегчённо. Довольно.

А я вдруг вспомнил Юлю. Её голос, когда она ставила передо мной тарелку:

— Сегодня у нас домашние медальоны в деревенском стиле, — так она называла котлеты. Или: — Это не суп. Это сибирская версия гастрономического оптимизма. Попробуйте, не пожалеете.

Чушь несусветная. Полная, откровенная чушь. Но я бы сейчас многое отдал, чтобы снова услышать эту чушь. Чтобы она стояла у плиты, напевала что-то под нос, а на плите шипела сковорода, и дом пах домом.

Второй раз Ирина сварганила пасту. С морепродуктами. Креветки были резиновые, соус жидкий, и всё вместе выглядело так, будто она нашла рецепт в глянцевом журнале и решила, что это просто.

Глядя на эту тарелку, я с тоской подумал, что Юлина авторская карбонара, после которой я чуть на унитазе не взлетел, была просто шедевром. Шедевром высокой кухни, к которому мой сибирский желудок оказался не готов.

После этого я начал либо готовить сам, либо заказывать доставку. Простую еду. Без претензий. Картошка. Мясо. Суп. Хлеб. Всё, что можно съесть и не заплакать.

И каждый раз, когда ставил тарелку на стол, думал, что с Юлей это выглядело иначе. Живее. С ней даже еда была с характером. Даже хлорку бы съел из её рук.

И я скучал по этому. Сильнее, чем хотел признавать.

Иногда мне казалось, что я схожу с ума. Потому что логика говорила одно. А влюблённое сердце — другое.

Логика говорила: ты сделал, что должен, Марков. У Юли нашли чужие вещи. Доказательства. Улики. Ласточка — женщина, которой ты обещал помочь, которую знаешь пятнадцать лет. Юля — человек с мутной историей, бывшая гадалка, которая могла и соврать, и выкрутиться, и подставить.

Всё правильно?

Только почему тогда ночью я лежу и вспоминаю не Ирину, а зелёные глаза? Почему думаю не о том, как помочь «бедной вдове», а о том, как Юля стояла в дверях с пакетом и не обернулась?

Не хлопнула дверью. Не сказала напоследок гадость. Просто вышла. И всё.

Почему, чёрт возьми, я каждый день жду звонка от Татьяны Сергеевны не из-за отчётов, а потому что она могла поговорить с племянницей рассказать, взяла та коньки или нет?

На третий день я не выдержал и позвонил сам.

— Ну? — спросил, едва она взяла трубку.

— Что «ну»? — невозмутимо ответила женщина.

— Вы передали Юле то, что я просил?

— Ну конечно, передала.

У меня внутри всё сжалось.

— И?

— Она всё взяла.

— Ничего не сказала?

— Сказала.

— Что?

— «Спасибо».

Одно слово. Простое. Вежливое. Чужое.

И почему-то от этого стало хуёво. Лучше бы Юля меня обматерила, выкинула коньки, лучше бы послала меня подальше. Вот прям к чёртовой матери.

Ирина, конечно, пыталась заполнить мою пустоту.

После Юлиного ухода она вела себя почти образцово. Тихая. Поникшая. Красивая, как всегда, но уже без этой своей холодной царственности. Волосы собраны в низкий пучок, лицо бледное, глаза чуть припухшие — то ли плакала, то ли делала вид, что плакала. Подошла ко мне вечером в гостиной, когда я сидел с ноутбуком, который не видел уже минут двадцать, потому что просто смотрел в одну точку. На стену. На камин. На свечи, которые наставила Юля в первый день и которые я так и не убрал.

— Вань, — сказала она тихо.

Я поднял голову. Она стояла в мягком светлом свитере, без яркой помады, с собранными волосами. Почти домашняя. Почти настоящая. Почти та, кого я ждал пятнадцать лет.

— Что?

Она села рядом, не слишком близко. Как будто боялась, что я дёрнусь. Или что я отодвинусь.

— Я не хотела, чтобы так получилось.

Я промолчал. Не потому, что не знал, что сказать. Наоборот, слишком хорошо знал. Слишком много чувствовал. И всё это комкалось в горле, не находя выхода.

Она опустила глаза. Провела пальцем по краю дивана.

— Мне самой неприятно. Честно. Я ведь видела, что она тебе нравится… — тут Ирина запнулась и быстро поправилась: — Ну, в смысле как человек. Как помощница. Я же не слепая.

Я усмехнулся. Криво. Горько.

— И?

— И я всё равно не хотела такого скандала. Но я тебя предупреждала насчёт неё.

Вот тут я посмотрел на неё внимательнее. В её глазах мелькнуло что-то — торжество? Удовлетворение? Я не успел поймать.

— Насчёт чего именно?

— Что она непростая. — Ирина пожала плечами. — Слишком быстро влезла в дом. В тебя. В этот твой… уклад.

"В тебя" — эти слова я услышал очень отчётливо. Они повисли в воздухе, как запах гари после пожара.

— Ты сейчас о чём вообще? — спросил я.

Она вздохнула. Долго. Тяжело.

— Я сейчас о том, что мне неприятно быть правой, Вань. Правда. Я не радуюсь.

Но радость всё-таки где-то была. Не в словах — между ними. Я это чувствовал. В том, как она сидела чуть прямее, чем обычно. В том, как дышала глубже, свободнее. В том, как смотрела на меня с каким-то новым, хозяйским спокойствием.

И вот это раздражало.

Потому что я страдал. Реально. Как идиот. А Ирина пыталась объяснить мне, что так и надо. Что я всё сделал правильно. Что Юля — плохая. Что она предупреждала. Что у неё, Ирины, чутьё на таких.

Я кивал. Иногда отвечал. Потому что да — я обещал Ире помочь. Сам сказал. Сам пригласил в гости, сам привёз в дом. Сам дал понять, что не брошу. И теперь не мог просто встать и сказать: «Извини, я передумал, потому что люблю другую».

Так нормальные мужики не делают.

Хотя, может, именно так и надо было, потому что через несколько дней разговоры стали страннее.

Мы сидели на кухне. Я пил кофе, Ира ковыряла ложкой йогурт, который не ела. Просто водила ложкой по кругу, создавая белые разводы.

— Вань, — сказала она вдруг. — А ты никогда не думал продать завод?

Я даже не сразу понял вопрос. Он прозвучал так буднично, так обыденно, будто она спросила, не хочу ли я пойти прогуляться.

— Что?

— Ну… продать. — Она подняла на меня глаза. В них был интерес. Настоящий, деловой. — Ты же сам говорил, что устаёшь. Что всё на тебе. Может, тебе стоит уже подумать о другом ритме жизни?

— С чего ты вообще это спросила?

— Просто. — Она улыбнулась. — Я же вижу, как ты живёшь. Ты весь в работе. В бумагах. В людях. В проблемах. А если бы продал — мог бы уехать. В Москву. Или куда-нибудь в тепло, где пальмы, море, солнышко. Начать жизнь по-другому.

Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри начинает подниматься что-то тяжёлое и неприятное. Оно поднималось из живота к груди, сжимало рёбра, мешало дышать.

— Я ничего продавать не собирался.

Она помолчала. Её пальцы замерли на ложке.

— Я не настаиваю.

— Хорошо, потому что настаивать тут бесполезно.

Сказал жёстко, и она сразу это уловила.

— Прости. Я просто подумала… мало ли.

Мало ли.

Я откинулся на спинку стула и впервые за всё это время ощутил не просто усталость рядом с ней, а раздражение. Настоящее, глухое, мужское раздражение, когда хочется встать и уйти. Потому что крыша над головой, которую я ей дал — это хорошо. Деньги на жизнь — тоже можно понять. Помощь — ладно.

Но, блять, завод? Это уже не про поддержку. Это про другое. Это про то, что она смотрит на мою жизнь и видит не меня, а актив. Не мужчину, а кошелёк. И при этом думает, что может распоряжаться моей жизнью и кошельком.

— У тебя всё настолько плохо? — спросил я прямо.

Она долго молчала. Потом опустила ложку. Она звякнула о край чашки, и этот звук прозвучал как выстрел.

— Да.

Я ничего не сказал.

— Даже хуже, чем ты думаешь, — добавила она тише. — У меня катастрофические долги, Вань.

— Насколько катастрофические?

— После Феди… — она запнулась, будто ей тяжело даже произносить имя. — После него остались обязательства. Документы. Люди. Банки. Я не вывожу.

— Так насколько большие?

— Большие.

— Конкретней.

— Не могу. Потому что мне стыдно. Я не прошу тебя прямо сейчас решить всё за меня. Но когда банки откроются после праздников… может, ты смог бы взять кредит? Временно. Пока я не разберусь.

Вот тут меня реально перекосоёбило. Не снаружи. Внутри. Как будто кто-то ударил под дых. Кредит? На себя? Чтобы закрыть её долги? Долги её мужа, которого, по её словам, нет в живых?

— Подожди, — сказал я. — Ты сейчас предлагаешь мне взять кредит, чтобы закрыть твои долги?

Она резко обернулась.

— Не разговаривай со мной в таком тоне, пожалуйста.

— А в каком, Ира?

— Я не чужой человек тебе, Ваня! Я в безвыходной ситуации!

— А я здесь при чём?

Слова вылетели жёстче, чем надо было. Но уже было поздно. Они повисли в воздухе, холодные, острые. Она побледнела. По-настоящему. Даже губы потеряли цвет.

— Понятно, — сказала она тихо.

Я провёл ладонью по лицу. Чёрт. Опять всё не так.

— Я не это имел в виду.

— Нет, именно это, — Ира всхлипнула. — Ты считаешь, что я приехала тебя использовать. Ты же сам сказал, что поможешь. Зачем ты дал мне надежду?

— Помогу — не значит, что подпишусь на всё подряд.

— Я не прошу всё подряд. Я прошу спасти меня.

Спасти? И я вдруг очень отчётливо понял, как хитро всё устроено. Если я отказываюсь — я не мужик, который не хочет влезать в чужую финансовую яму. Я подлец, который бросает женщину в беде.

Красиво. Почти безупречно.

Я встал.

— Мне надо подумать.

— Конечно, — тихо сказала она. — Подумай.

Я вышел из кухни и только в коридоре понял, что у меня дрожат руки. Не от нежности. Не от жалости. От злости. И от страха. Потому что мне стало по-настоящему тревожно не за Иру, а за то, что она рядом со мной.

В тот же вечер она попыталась с другой стороны.

Я сидел в кабинете, листал бумаги, которые не видел, когда дверь открылась без стука. Ирина вошла в коротком халате, с распущенными волосами. Шёлк струился по её телу, подчёркивая каждую линию. Она выглядела как мечта — та самая, которую я носил в себе пятнадцать лет.

— Вань, — сказала она мягко, садясь на край стола. — Ты слишком много работаешь.

Я поднял голову. Она смотрела на меня. Ждала.

— Иди сюда, — она протянула руку. — Тебе надо расслабиться.

Я смотрел на её пальцы — тонкие, ухоженные, с идеальным маникюром. На её лицо — красивое, спокойное, уверенное. На её тело, которое когда-то снилось мне по ночам.

И ничего. Пустота.

Блять...

— Ира, — сказал я. — Иди спать.

Она не двинулась.

— Ваня…

— Иди.

Она встала. Медленно. Поправила халат.

— Ты всё ещё думаешь о ней? — спросила она. Я промолчал. — Она тебя использовала, Ваня. Ты же понимаешь?

Я поднял на неё глаза.

— А ты?

— Я тебя люблю, — сказала она тихо. — Всегда любила.

Я кивнул.

— Спокойной ночи, Ир.

Она вышла, а я остался сидеть, сжимая в руке ручку, которая ничего не писала. И думал о том, что любовь — это когда не можешь дышать без человека. Когда ищешь его глазами в каждой комнате. Когда просыпаешься и первая мысль о нём. Когда даже зная, что он, возможно, воровка, даже подозревая, что он врёт, ты всё равно хочешь быть рядом.

И я хотел. И это было отвратительно. Потому что она ушла. Потому что я сам не остановил. Потому что я выбрал не её.

В тот же вечер я позвонил знакомому менту Пашке.

Он ответил со второго раза. На фоне пищали дети, кто-то орал: «Пап, он мою лопатку забрал!», играла музыка, и сам Пашка явно был уже не в служебном настроении. Где-то звенели бокалы, пахло мандаринами и счастьем.

— Ну чего тебе, Марков? Если ты по работе, то иди в жопу!

— Не по работе. Личное.

— Ещё хуже. Давай.

— Надо по базе кое-кого пробить.

Он на секунду замолчал. Я услышал, как он отошёл от шумной компании, как закрыл за собой дверь.

— Кого?

— Женщину одну и её мужа.

— Без вопросов. Сделаю.

Я продиктовал ему данные и выдохнул с облегчением. Впервые за несколько дней.

— А... Когда?

— После праздников.

— Что значит после праздников?

— То и значит. Я в отпуске, Вань. С семьёй. Меня жена убьёт. Тёща проклянёт. Дети обидятся.

— Да я просто…

— После праздников, — повторил он уже мягче. — Сразу. Как выйду. Пробью всё, что смогу. Только напомни. А то у меня тут дети, бухло, тёща и вообще я человек временно гражданский.

— Ладно, Паша.

— Но ты мне хоть намекни: там криминал, любовь или полный комплект?

— Кажется, всё сразу.

Пашка заржал.

— Тогда точно после праздников. На трезвую голову такое лучше узнавать.

Я сбросил звонок и долго стоял молча.

После праздников. То есть пока — всё то же самое.

Ждать. Снова ждать.

Я уже ненавидел это состояние. Эту беспомощность. Эту кашу в голове, где правда и ложь перемешались так, что не разобрать.

Тётя Таня принесла конверт и коробку вечером.

Я сидела на кухне, делала вид, что режу хлеб, хотя на самом деле уже минут пять просто водила ножом по одному и тому же месту. Хлеб крошился, кошка Фрося, сидевшая на подоконнике, смотрела на меня с осуждением.

Нож тупой? Или руки из жопы? Или просто внутри такая каша, что даже хлеб не поддаётся.

— Юль, — сказала тётя Таня с порога, стряхивая снег с валенок. — Тут тебе подарок передали.

Я подняла голову. Внутри что-то ёкнуло ещё до того, как я увидела конверт.

— Кто?

Тётя Таня посмотрела на меня так, что я сразу поняла. Всё поняла. До того, как она открыла рот.

Марков.

Сердце дёрнулось. Глупое, предательское. Ему бы лежать спокойно, обиженным, гордым, закалённым московскими передрягами и Кулясовым с его семью сутками. А оно как собака на звук ключей: он? Он? Он вспомнил? Он заморочился? Он понял?

— Не смотри на меня так, — буркнула тётя, вешая пальто на крючок. — Я не почтальон Печкин, мне тоже не по себе.

Она положила на стол конверт — плотный, белый, без подписи — и коробку. Аккуратную. Не от них, явно переупаковывали, чтобы было красивее.

Я посмотрела сначала на конверт. Потом на коробку.

— А что там?

— Зарплата. И подарок.

Я взяла конверт. Внутри были деньги. Нормально так. Не копейки, не подачка. За эти дни, за работу, за мои нервы, за то, что меня выставили воровкой — конечно, мало. Никакие деньги не компенсируют того, как он на меня смотрел. С сомнением. С недоверием. Как на чужую.

Но для жизни — очень кстати. Сидеть на шее у тёти Тани мне не хотелось. Она и так меня приняла без вопросов, без лекций, без этого мерзкого взрослого: «А я же говорила».

Но одно дело пожить пару дней, прийти в себя, перевести дух. Другое — стать очередной кошкой в её доме. Только без шерсти и с чемоданом проблем.

— Деньги бери, — сказала тётя Таня, садясь напротив и подперев щёку рукой. — Это честно заработанное.

— Я и не спорю, тёть Тань.

Хотя внутри спорила. Всё во мне спорило. Деньги от него брать не хотелось. Хотелось швырнуть обратно. Желательно ему в лицо. Желательно при Ирине. Желательно так, чтобы колье с сапфирами само выпрыгнуло из её кармана и призналось: «Меня подбросили, простите, я не виновато, это всё она».

Но я взяла. Потому что гордость гордостью, а жрать что-то надо. Вдруг снова уехать куда-то придётся?

В коробке я обнаружила коньки.

Белые. Красивые. Аккуратные. С мягкой меховой отделкой внутри. Не дешёвые, не «лишь бы было».

Я даже дышать перестала на секунду. Воздух застрял где-то в горле, не выходил, не входил. Только стук сердца в ушах.

— Вот гад, — сказала я тихо.

— Почему гад?

— Потому что они красивые, — я провела пальцем по блестящему лезвию. — Рука не поднимется выбросить.

Я положила конёк обратно в коробку. Закрыла крышку.

— Юль, — осторожно сказала тётя Таня. — Ты как?

— Нормально.

— А если честно?

— Если честно, хочется этими коньками ему по голове дать, — я усмехнулась криво. — Сильно. Несколько раз. С размаху.

— Понятно. Мужчины иногда долго доходят.

— Он директор завода, тёть Тань, а не улитка.

Она пожала плечами.

— Заводом управлять легче, чем с чувствами разбираться. Там — цифры, планы, отчёты. А тут — дела сердечные.

В ту ночь я поставила коробку у кровати. Не спрятала. Не задвинула подальше, в самый тёмный угол, где я прятала свои надежды. Поставила так, чтобы видеть.

— Не радуйся, Пономарёва, — мысленно говорила я сама себе. — Это просто вещь. Просто подарок. Может, он так вину откупает. Может, ему совестно. Может, Ирина подсуетилась: подари ей какой-нибудь пустячок, Ванечка, чтоб не мучиться.

А потом другая мысль, тихая, крадущаяся:

— Но он помнил размер.

И всё. Снова по кругу. Снова надежда. Снова боль.

Новый год мы встретили вдвоём с тётей.

Салат, курица, мандарины, телевизор с голубыми огоньками. Кошки, которые пытались украсть всё, что не было приколочено.

— За Новый год, — сказала она, поднимая бокал. — Чтобы старое дерьмо осталось в прошлом году.

— Хороший тост, — кивнула я.

— Я старалась.

Мы чокнулись. Я улыбалась. Честно старалась. Ела мандарин, смотрела на экран, где все были блестящие и радостные, обнимались, целовались, загадывали желания. Думала только об одном.

Позвонит? Ну хотя бы в двенадцать. Ну хотя бы сообщение пришлёт «С Новым годом». Два слова. Можно даже без смайлика.

Ничего.

В двенадцать начали орать фейерверки. За окном кто-то радостно матерился, поздравлял соседей, хлопала петарда, кошки дружно исчезли под диваном. Я стояла у окна, смотрела на разноцветные вспышки и думала: он сейчас там, в своём доме. С ёлкой. С камином. С Ириной. Может, они тоже шампанское пьют. Может, он смотрит на неё и думает, что всё правильно. А может, он тоже смотрит в окно и думает обо мне.

Но это уже неважно. Потому что он не позвонил. Не написал. Не приехал. Значит, не думает.

— С Новым годом, моя хорошая, — сказала тётя Таня и обняла меня.

Я прижалась к ней и вдруг чуть не разревелась. В последний момент сдержалась — только скулы свело и в носу защипало.

— С Новым годом.

Новый, ага. Только сердце почему-то осталось в старом. В чужом доме, возле ёлки, которую я сама наряжала. Возле пледов, которые я раскладывала. Возле свечей, которые я зажигала. Возле мужчины, который смотрел на меня так, будто я была единственной на свете. А потом выключил тот самый свет.

Прошёл день. Потом второй. Потом третий.

От Маркова — ни слуха, ни духа. Ни звонка. Ни сообщения. Ни «Юля, прости». Ни «Юля, вернись». Ни даже «ты забыла у меня свою дурацкую резинку для волос».

Ни-ху-я.

Я сначала ждала красиво. С достоинством. Типа мне всё равно, просто телефон рядом на всякий случай. Мало ли, экстренный случай.

Потом злилась. Ходила по кухне, гремела кастрюлями, ругалась с кошками, доказывала тёте Тане, что «он мне вообще никто, просто придурок с деньгами».

Потом снова ждала. Сидела у окна, смотрела на дорогу. Слушала, как заводится у соседей «буханка», как лает чья-то собака где-то вдалеке. Всё ждала — не свернут ли к дому знакомые фары.

Потом убеждала себя, что Марков занят. Что праздники. Что у него там Ирина с её трагедиями. Что ему нужно время.

А потом поняла: если мужчине нужна женщина — он найдёт время. Он не появился, значит, не хотел.

Вот и всё.

Машка меня всё-таки добила.

Она звонила несколько раз. Сначала справлялась о здоровье. «Ну что, больная наша, жива?» — «Почти». — «Температура есть?» — «Есть желание умереть, считается?» — «Считается, но не уважительная причина. Лечись». Потом поздравила с Новым годом. Голос у неё был бодрый, звенящий, такой, от которого сразу хочется или веселиться, или убиться об стену. Потом снова позвонила. Потом написала. Потом опять позвонила.

И всё аккуратно, вежливо, но с одной и той же мыслью, которая торчала из каждого сообщения, как гвоздь из доски: «Когда гадать будем?»

Приближались Святки, а Святки для Машки были не просто датами в календаре. Это было святое. Это как Новый год, день рождения и распродажа косметики в одном флаконе. Ей нужно было знать будущее. Срочно. Прямо сейчас.

Водить её за нос стало уже некрасиво.

Я сидела на тётиной кухне, смотрела на телефон и понимала: хватит. Нельзя вечно делать вид, что у меня тут дела поважнее. Нельзя вечно врать, что болею. Нельзя вечно прятаться за чужими спинами, надеясь, что всё само рассосётся.

И главное — нельзя вечно делать вид, что у меня есть богатый мужик. Потому что его нет.

Я написала: «Приезжайте перед Рождеством. Погадаю. И расскажу всё».

Машка ответила через секунду: «ОГО. Алёнке пишу. Вино брать?»

Я посмотрела на сообщение и усмехнулась. «Брать».

Тётя Таня, когда узнала, что я пригласила подруг, как-то тоже оживилась.

— Я тогда к Зинаиде схожу. Давно звала.

— Тёть Тань, не надо, мы не будем мешать. Мы тихо посидим на кухне, погадаем, выпьем чуть-чуть…

— Юль, — она посмотрела на меня поверх очков. — Вы будете пить вино, гадать на мужиков и обсуждать, какой Иван Петрович козёл. Зачем вам лишние уши?

Я подавилась чаем. Горячим, с мятой, который она заварила по своему рецепту.

— Я не говорила, что он козёл.

— Просто не озвучивала.

И ушла в гости с таким видом, будто дала нам официальный пропуск в женский шабаш.

Девчонки приехали вечером.

Машка — шумная, раскрасневшаяся от мороза, в огромном пуховике до пят. Из сумки у неё торчали бутылки. Я насчитала три. И коробка конфет, и сыр в вакуумной упаковке, и ещё что-то шуршащее.

Алёна — тише, аккуратнее, в длинном пальто и вязаном шарфе, с любопытством в глазах. Любопытство у неё было такое жгучее, что можно было печку топить. Она всегда была скромной, но любопытной. Ей хотелось всё знать, но она не лезла. Ждала, пока сама расскажешь.

— Юлька! — Машка обняла меня с порога, чуть не сбив с ног. От неё пахло духами и морозом. — Ты похудела! Это что, Сибирь так работает?

— Это нервы так работают.

— Отлично, — сказала она, хлопнув меня по плечу. — Мне тоже надо. Начинай рассказывать, я вся внимание.

— Маш, дай раздеться сначала.

Алёна сняла шапку, оглядела кухню. Маленькую, уютную, с полосатыми занавесками, с кошками на подоконнике, с тётиными вязаными салфетками.

— Уютно у вас.

— Это у тёти. Я тут временно.

Слово «временно» прозвучало как-то жалко. Я сама это услышала, и все сразу поняли, что ничего временного в моей жизни нет. Есть только перманентное чувство, что я опоздала на свой поезд.

Машка тоже услышала, но ничего не сказала. Просто достала вино, сыр, какие-то конфеты и торжественно поставила всё на стол. Жест у неё был такой, будто она приносит жертву богам.

— Так, — заявила она. — Сначала празднуем нашу встречу. Потом гадаем. Потом ты рассказываешь, почему у тебя лицо женщины, которую переехал снегоуборочный трактор.

Через час стало теплее.

Не только от вина, а оттого, что рядом сидели девочки, которые знали меня с детства, и впервые за много дней мне стало не то чтобы хорошо, но хотя бы не так одиноко.

Я разложила карты Машке.

— Ну? — она наклонилась над столом, чуть не сдув свечу, которую мы зажгли для антуража. — Что там с моим недоделанным Ромео?

Я посмотрела на карты. Они легли ровно, без особых драм.

— Ромео у тебя недоделанный, это правда.

— Я знала.

— Но он не плохой. Просто… тормоз. Как все они.

— Мужик, короче.

— Типа того.

Алёна прыснула в бокал.

Потом гадала Алёне. У неё всё было сложнее: работа, мужчина из прошлого, страхи, которые она прикрывала нормальностью. Ей хотелось стабильности, но она боялась признаться себе в том, что её текущая стабильность — это просто болото.

— Так, — Машка вдруг хлопнула ладонью по столу. Чайная ложка подпрыгнула. — Теперь ты.

— Что я?

— Рассказывай. Всё как есть. Без «ой, девочки, потом».

Алёна кивнула. Серьёзно, без улыбки.

— Да, Юль. Мы же видим, что у тебя что-то случилось. Ты не просто так приехала.

Я хотела отшутиться. Сказать что-то вроде «ну, жизнь, знаете ли, она такая» или «не всё сразу, девочки, у меня ещё есть вино».

Но сил не осталось.

Я выпила глоток вина. Потом ещё один. Поставила бокал на стол, обвела взглядом подруг — Машку, которая смотрела не мигая, и Алёну, которая зачем-то взяла меня за руку.

И начала рассказывать.

Сначала про Ирину. Про расклад. Про деньги. Про то, как она пришла, как смотрела на карты, как спросила «значит, можно?». Про то, как я тогда не поняла, что она уже всё решила. Просто искала подтверждение.

Машка слушала молча. Для неё это вообще было редкое состояние.

Потом про Кулясова. Про Фёдора. Про то, как он пришёл ко мне домой. Как его люди стояли в прихожей. Как он сказал: «Слушай сюда, пизда тупая».

Алёна ахнула. Машка даже не вздрогнула. Только зубы сжала.

Потом про Тару. Про тётю. Про то, как планировала просто отсидеться, переждать, спрятаться.

Потом про дом Маркова.

— Богатый мужик, — вставила Машка.

— Богатый, — кивнула я.

— Директор завода, коттедж, джип?

— И медведь.

Она подавилась вином.

— Чиво?

— Медведь. Его зовут Яша. Он ручной.

— То есть подожди. Ты сбежала от бандита. Приехала в Сибирь. Устроилась к директору завода. Который держит во дворе живого медведя. И он подарил тебе коньки?

— Всё так.

— Я… — Машка замялась. — Я пока не поняла, мы завидуем или плачем?

— Ещё не решила, — честно ответила я. — Сама пока не поняла.

А потом я рассказала про колье. Про обыск. Про его слова: «Я не знаю, кому верить».

Алёна побледнела. Машка долго молчала. Для неё это вообще было редкое состояние — больше нескольких секунд не выдерживала. А тут молчала.

— Он дурак? — сказала наконец.

Я кивнула.

— Да.

— Но не совсем конченый.

— Маш.

— Что? Коньки же передал. Это... Романтично. Ну-ка покажи коньки!

Я принесла коробку. Белую, аккуратную, перевязанную бечёвкой. Каждый раз, когда я её видела, у меня внутри что-то ныло.

— Может, это прощальный подарок? Может, он так вину откупает? Может, ему совестно?

— А может, это мужик, который не умеет словами свои чувства выражать? — упрямо сказала Машка. — Поэтому передал через коньки. И сидит теперь там, грызёт ногти и ждёт, когда ты позвонишь и спасибо скажешь.

Алёна осторожно добавила:

— Но прийти-то мог.

— Мог, — согласилась я. — Не пришёл.

Мы выпили ещё. Потом ещё чуть-чуть. Вино согревало, делало боль острее — или, наоборот, притупляло. Я уже не разбиралась.

Девочкам удалось поднять мне настроение, а может, я просто напилась? Да и какая разница? Нам было так весело, что расходится никто не торопился.

Машка откинулась на спинку стула, глядя в потолок, и изрекла:

— На Святках надо гадать по-нормальному. Не вот это всё «карты-карты», а по-настоящему. По-народному. Как бабки делали.

— Маш, ты в своём уме? — спросила я.

— А что такого? В традициях сила. У тебя есть валенки?

— У меня нет валенок. У тёти Тани есть.

— Чужая обувь не подойдёт.

— А вам зачем, девочки?

— Бросать будем за ворота.

Я смотрела на коньки — белые, красивые, в коробке, где они лежали с того самого дня — и вдруг сказала:

— А коньки подойдут?

— А что? Он тоже обувь. Почти. Вот пусть и покажет, откуда жених. Разберёмся.

Девчонки обулись в галоши и валенки тёти Тани, а свою обувь взяли с собой. Я прихватила коньки. Мы вышли во двор.

Мороз ударил в лицо — сухой, злой, сибирский. После тёплой кухни он казался особенно резким. Звёзды висели низко, огромные, холодные, будто кто-то рассыпал ледяные блёстки по бархату. Снег под ногами скрипел, как битое стекло. Алёна поёжилась, запахнула пальто.

Машка первой бросила сапог. Он перелетел через ворота, глухо шлёпнулся с той стороны.

Потом Алёна бросила свой ботинок. Он тоже благополучно улетел в неизвестность.

Мы ржали так, что у меня заболели щёки. Настала моя очередь.

Я взяла конёк. Белый, красивый, тяжёлый. Лезвие блестело в свете уличного фонаря. Я повертела его в руках. Я размахнулась и бросила.

Конёк красиво перелетел через ворота. Я проводила его взглядом.

Раздался глухой удар, потом мужской стон.

— Блять... Твою мать!

Мы втроём замерли.

Секунда. Две. Тишина, только ветер.

Я кого-то зашибла? Мамочки...

Самый ужасный Новый год в моей жизни.

С каждым днём мне становилось всё хуже и хуже. Уже и жизнь была не мила.

И раздражение. На всё, блять!

Особенно на Иру. Она сидела, закутавшись в мой плед, как будто он теперь её. Держала чашку с чаем двумя руками, как актриса на кастинге на роль «бедной, но гордой женщины, которая много страдала, но не сломалась». Я смотрел на неё и не понимал: как я мог ждать этого человека пятнадцать лет? Как я мог носить её образ в своей голове, лелеять его, как святыню?

Она же разве что только прямым текстом не сказала, что ей от меня нужны только бабки. Почему тогда она до сих пор ещё здесь? Она, а не Юля.

— У тебя холодно, — сказала Ира, морщась.

Я посмотрел на термометр.

— Двадцать три.

— Я привыкла к другому уровню комфорта. В Москве было теплее.

Я хмыкнул. Коротко. Безрадостно.

— Мы не в Москве.

Она подняла на меня обиженно глаза.

— Ты изменился, Ваня.

Я усмехнулся. Криво.

— Ты только сейчас заметила?

— Нет, я серьёзно. Ты стал какой-то… жёсткий. Раньше ты был мягче.

— Раньше я был дураком.

Она отставила чашку. Звякнула фарфором по столу. За окном завыл ветер, швырнув в стекло горсть снега.

— Ты злишься на меня?

— Нет.

— Тогда что?

Я провёл рукой по лицу. Кожа горела. Глаза щипало от недосыпа. Я не спал нормально с того вечера, когда за Юлей закрылась дверь.

— Я злюсь на себя.

Ира чуть подалась вперёд. Заинтересованно. Внимательно. Как змея, которая замерла перед броском.

— Из-за той девочки?

Я посмотрел на неё. И вот в этот момент что-то щёлкнуло. Навсегда. Внутри что-то оборвалось, перевернулось, встало на место и обратно уже не сдвинется.

— Её зовут Юля.

— Ну да, — Ирина пожала плечами. — Юля. Служанка, которая украла мои вещи.

— Я люблю её, Ира.

Тишина. Она смотрела на меня. Сначала не поняла. Потом поняла.

— Ты сейчас шутишь? — тихо спросила она.

— Нет.

— Она же воровка!

— Плевать.

— И шарлатанка.

— Похрен.

— А как же я?

Я посмотрел на неё. В упор. И сказал то, о чём молчал все эти дни.

— Ты сделала свой выбор. Пятнадцать лет назад. И даже сейчас, когда я малость разбогател, я тебе на хрен не нужен. Тебе нужна лишь моя помощь.

— Я… — начала она.

— Не надо, Ир, — перебил я. — Давай без этого?

— И что теперь?

— Я сниму тебе номер в гостинице. Нормальной. Не переживай, не в какой-нибудь забегаловке. С завтраками и обслуживанием номеров.

— Ты меня выгоняешь? Мне плохо, Ваня, — сказала она тихо, и голос снова стал мягким, вязким, гипнотическим. — У меня давление. Я еле держусь. Ты хочешь, чтобы я сейчас переехала в гостиницу? Одна? В чужом городе?

Я закрыл глаза.

Вот оно. Опять. Та же схема. Сначала жертва. Потом давление. Потом долги. Потом, если не сработает — слёзы. Я видел это всё насквозь. Почему не видел раньше?

— Когда станет лучше — съедешь, — сказал я.

Она смотрела. Оценивающе. Просчитывала варианты. Я почти слышал, как в её голове щёлкают костяшки счёт.

— Хорошо, — кивнула она. Красиво. С достоинством. — Но с долгами надо что-то решать. Ты же обещал помочь?

— Помогу, — ответил я.

— Когда?

— Когда пойму, во что я ввязываюсь.

— Ты мне не веришь?

Я усмехнулся. Невесело.

— Я теперь вообще никому не верю.

И вышел.

Яша не ел. Вообще. Сидел у миски, нюхал и отворачивался.

— Ты серьёзно? — спросил я, присев рядом с вольером. — Я тебе мясо принёс. Свежее. Вырезку.

Он только фыркнул. Я провёл рукой по его голове. Шерсть жёсткая, колючая. Но под ней — живое тепло.

— Я понял, — тихо сказал. — Я тоже по ней скучаю.

Пёс, который обычно рычал на всё живое, что приближалось к воротам, сейчас просто лежал рядом и не поднимал головы. Даже хвостом не вилял. Лежал, положив морду на лапы, и смотрел на меня грустными, почти человеческими глазами.

Хватит!

Ждать. Думать. Крутить. Сомневаться. Взвешивать. Я и так уже достаточно всего просрал: время и любимую женщину.

Надо ехать и падать в ноги. Пока она обратно в Москву не укатила, пока её кто-то другой не охмурил. Может, удастся хотя бы увидеть её?

Цветы выбирал как идиот. Стоял в этом цветочном, смотрел на букеты и не понимал, что вообще брать. Красные — пошло. Белые — пресные. Розовые — слишком нежно для этой фурии.

— Девушке? — спросила продавщица. Молодая, с яркими губами, смотрит с любопытством.

— Да.

— Извиняться будете?

Я хмыкнул. Криво.

— Ещё как буду.

Она улыбнулась. Достала с верхней полки букет — алые розы вперемежку с белыми, с веточками эвкалипта.

— Тогда вот эти. Они говорят: «Я был дураком, но люблю тебя».

— Это они говорят? — я поднял бровь.

— Я вам перевожу.

Я взял. Не думая. Потому что хуже уже не будет.

У дома Татьяны Сергеевны было тихо. Снег скрипел под ногами. Луна висела низко, огромная, желтая, такая бывает в сибирские морозы. Свет горел в окне. Одно окно. Кухонное.

Она там. Сердцем чуял.

Я стоял у ворот. Секунду. Две. Три. Сердце билось как перед дракой. Где-то там, внутри, колотилось, выстукивало по рёбрам: сейчас, сейчас, сейчас.

За воротами послышался звонкий девичий смех. Я выдохнул. И пошёл.

И тут…

В меня полетел сапог. Я дёрнулся в сторону. Кинул взгляд — женский. Откуда? Следом ботинок. Увернулся чудом. Он пролетел мимо, шлёпнулся в снег.

Что там, нахрен, происходит?

И тут третий. Я даже не понял, что это. Поймал взглядом в последний момент — белое, блестящее, летит прямо в лицо. Поздно.

Еблысь!

В лоб. Тяжело. Звонко. Будто молотком.

Искры из глаз посыпались. Я зажмурился. Мир на секунду поплыл, рассыпался на радужные круги. Я схватился за лоб. По лицу потекла горячая, липкая жидкость.

Сугроб возле палисадника закружился у меня перед глазами. Я выругался и провалился в темноту.

— Там кто-то есть! — пискнула Машка и, не дожидаясь реакции, рванула к воротам.

Я даже не успела её остановить. Только и осталось, что рвануть следом. Потому что я уже знала, кто там. Просто знала. По тому, как защемило под ложечкой. По тому, как сердце сначала ухнуло вниз, а потом забилось где-то в горле, мешая дышать. По тому, как в ушах зашумело, будто я на секунду нырнула под воду.

Мы вылетели за калитку все втроём. Я, Машка, Алёна. И замерли как вкопанные.

На снегу лежал Иван.

Рядом валялся букет. Красивый. Дорогой. Бордовые розы вперемежку с белыми, в зелени, в какой-то нежной дымке — я такие только в глянцевых журналах видела. Совсем не к месту. Не к этому снегу. Не к этой ночи. Не к этой крови.

Кровь на его лбу. Тёмная, почти чёрная при луне.

Я присела рядом. Резко. Коленями прямо в снег. Холод прошиб до костей, но я не почувствовала. Я смотрела на него — бледного, без сознания, живого ли? — и не верила своим глазам.

— Ты что натворила, Пономарёва… Пиздец... — прошептала сама себе.

— Это он? — тихо спросила Алёна, выглядывая из-за Машкиного плеча.

— Он, — кивнула я.

Машка присвистнула. Долго. Протяжно.

— Красивый, — сказала она.

Пауза.

— И тяжёлый, — добавила она, когда мы попытались его приподнять.

Ничего не получилось. Вообще. Он был как бетонная плита в пуховике. Тяжелее, чем казался. Или это у меня руки тряслись и не слушались.

— Да он килограмм сто! — пыхтела Машка, пытаясь поддеть его под плечо.

— Замолчи! — огрызнулась я, чувствуя, как внутри поднимается паника, липкая, холодная, как этот снег. — Он сейчас замёрзнет!

Я посмотрела на его лицо. Бледное. Слишком бледное. Губы синеватые. Даже в свете уличного фонаря видно — дело плохо. И вдруг меня накрыло. Настоящим страхом. Тем самым, от которого в груди становится пусто. От которого забываешь, кто ты, где ты, зачем ты здесь.

— Ваня… — выдохнула я, сама не заметив, как назвала его так. Не «Иван Петрович», не «Марков». Просто — Ваня. Как будто всегда так было. Как будто имею право.

Он не шевелился.

Я сжала кулаки, а потом со всей силы залепила ему пощёчину.

Звук вышел звонкий — среди ночной тишины, среди снега, среди нашего общего ужаса. Машка даже вздрогнула.

— Ты его добить решила? — прошипела она.

Иван застонал. Скривился. И резко вдохнул — так глубоко, будто вынырнул из ледяной воды.

— Блять…

Я выдохнула:

— Слава богу.

Он открыл глаза. Мутные, несфокусированные. Поморгал. Посмотрел на меня и тут же нахмурился, хотя, кажется, ему было больно даже двигать бровями. Сел, озираясь по сторонам.

— Тебе коньки не понравились?

— Понравились.

— Тогда зачем...

— Не спрашивай. Просто в следующий раз надевай каску.

Пауза. Мы смотрели друг на друга. В его глазах — усталость, боль, надежда. В моих — чёрт знает что. Слишком много всего. Слишком быстро. Слишком неожиданно.

И вот тут девчонки резко «вспомнили», что у них есть ещё дела.

— Так, — сказала Машка, поднимая свой сапог. — Юль, мы поехали.

— Куда поехали?! — я обернулась к ней, не веря своим ушам.

— Домой.

— Сейчас?!

— Нам завтра… рано… — она старательно отводила глаза. — Дела, короче, важные.

И они свалили. Молниеносно. Как будто их ветром сдуло. Предательницы.

Я осталась с ним. В темноте. В снегу. С его кровью на руках.

— Пойдём, — сказала я, помогая Ивану подняться. — Пока ты себе ничего не отморозил.

— Бить больше не будешь? Я и так уже получил, — буркнул он, но встал, не забыв про цветы.

Мы зашли в дом. Тепло ударило в лицо — после мороза оно показалось почти обжигающим. Я сразу потащила его на кухню.

— Садись, — кивнула на табуретку, стаскивая с него пуховик. — Живее!

— Ещё и раскомандовалась!

Я достала аптечку из шкафчика — тётина, старая, с облезшим крестом. Перекись, вата, бинт, пластырь. Всё вывалила на стол. Руки дрожали. Чёрт.

— Не дёргайся, — сказала я, наклоняясь к нему с ваткой, смоченной в перекиси.

— Я и не дёргаюсь. Ты такая красивая...

Нашёл время, господи!

Я приложила ватку к его лбу. Перекись зашипела, затекла в рану. Он тихо зашипел, но не дёрнулся. Только пальцы сжал на коленях.

— Больно?

— Нормально.

Пауза. Тишина. Только наше дыхание. И вот это расстояние между нами. Слишком маленькое. Я чувствовала тепло его тела, запах — мороз, железо, кровь, и тот самый его запах, от которого у меня всё внутри переворачивалось. Я видела каждую морщинку у его глаз, каждую щетинку на его подбородке.

— Юля, — тихо сказал он.

Я не подняла глаза. Боялась.

— Мм?

— Прости меня. Я приехал, чтобы извиниться. Я был идиотом.

Рука застыла на месте, и я вся застыла. Потом, наконец, посмотрела на него. Он смотрел прямо. Без привычной жёсткости. Без этой своей стены, которую я так долго пыталась пробить. Без маски «директора завода» и «хозяина жизни». Просто он. Усталый. Подбитый. Виноватый. Настоящий.

И от этого стало ещё хуже.

— Я не должен был… — начал он. — Прости.

Я резко отвернулась.

— Сиди спокойно, — пробормотала я, наматывая бинт на его лоб. Пальцы скользили, не слушались.

Но он вдруг схватил меня за запястье. Резко. Крепко. Я вздрогнула.

Он встал во весь рост, возвышаясь надо мной, как гора.

Я хотела что-то сказать. Съязвить. Оттолкнуть. Спрятаться за очередной колкостью, за привычной бронёй, назвать его снова «Иваном Петровичем». Но он наклонился. И всё.

Я пропала.

Его губы. Горячие. Жёсткие. Живые. Я на секунду замерла. А потом… ответила. Чёрт. Опять. Пальцы сами вцепились в его свитер. Дыхание сбилось. Сердце колотилось так, что, казалось, сейчас выскочит.

И я перестала сопротивляться. Потому что уже не могла. Потому что ждала. Потому что боялась, что если сейчас оттолкну — он уйдёт навсегда. И я этого не переживу.

Мы задели стол. Стул. Что-то грохнулось на пол. Я даже не поняла, что именно.

Я не знаю, как мы оказались в моей комнате. Наверное, он нёс меня. Наверное, я вцепилась в него так, что пальцы занемели. Наверное, где-то по пути мы задели дверь, и она хлопнула, но я ничего не слышала. Только его дыхание. Только своё сердце, которое колотилось где-то в горле, мешая дышать.

Ваня опустил меня на кровать, и пружины жалобно скрипнули. Кошки, спавшие на ней, бросились врассыпную. Я не успела испугаться, что кровать старая, не успела подумать, что тётя Таня нас может застукать, потому что его руки уже скользили по моим бокам, обжигая кожу сквозь тонкую футболку. Футболку, которую он уже стаскивал, нетерпеливо, почти грубо.

— Юля, — выдохнул он. Имя прозвучало как молитва. Как просьба. Как приговор. — Я так по тебе скучал, — прошептал он, и его голос, низкий, хриплый, с этой его сибирской хрипотцой, заставил меня содрогнуться. — Что ты мне даже во сне снилась. Каждую ночь.

Я хотела сказать что-то колкое. Про Ирину. Про то, как он смотрел на неё. Про то, как мне было обидно, но его губы снова нашли мои — горячие, настойчивые, жадные — и я забыла все слова.

Его пальцы скользнули под футболку, коснулись живота. Шершавые, мозолистые, рабочие руки. Руки, которые управляли заводом, держали лопату, гладили медведя. А теперь гладили меня. И от этого контраста у меня внутри всё переворачивалось.

Я вцепилась в его плечи, чувствуя, как напряжены мышцы под моими пальцами. Он пах морозом, снегом, чем-то ещё — мускусным, мужским, таким, от которого кругом шла голова.

Он стянул с меня футболку, и прохладный воздух коснулся груди. Я инстинктивно прикрылась, но он убрал мои руки.

— Не смей, — хрипло сказал он. — Ты красивая. Самая красивая.

Почему я ему всё это позволяю? Я всё ещё обижена.

Он смотрел на меня. В его глазах было что-то такое, от чего я забыла, как дышать. Не просто похоть. Не просто желание. Обожание. Жадность. Словно он хотел запомнить каждую родинку, каждый изгиб, каждую линию моего тела.

Некоторое время я наблюдала за тем, как он раздевается. Сначала свитер, потом рубашка — пуговицы летели в стороны, он не стал их расстёгивать, просто рванул. Обнажилась его грудь — широкая, сильная, с тёмными волосками.

Потом ремень. Пряжка звякнула, брюки упали на пол. Я смотрела, как он освобождается от них, не стесняясь, не торопясь. И когда его боксеры полетели следом, я увидела его.

Иван везде был большим, крепким, уверенным. Я облизнула пересохшие губы, чувствуя, как внутри всё сжимается от предвкушения.

Он улыбнулся, заметив мой любопытный взгляд. Не той своей жёсткой, холодной улыбкой, а другой — тёплой, почти мальчишеской. И вернулся ко мне на кровать.

Теперь я снова чувствовала его запах. Обнажённого, возбуждённого, настоящего.

Его пальцы скользнули по моим рёбрам, по животу, выше. К груди. Когда он коснулся её, я закусила губу, чувствуя, как тело отзывается жаром. Он сжимал, ласкал, гладил большими пальцами соски, доводя до исступления.

Я выгнулась, чувствуя, как внутри все сладко и нестерпимо закипает.

Он опустился ниже, целуя живот, рёбра, оставляя влажные следы на коже. Его губы задержались на моём бедре, и он легонько укусил его. Я вскрикнула, чувствуя, как дрожь пробегает по всему телу.

— Ты такая отзывчивая, — прошептал он, и его дыхание обожгло внутреннюю часть бедра. — С тобой хочется… не останавливаться.

Я не успела ответить. Его пальцы зацепили край трусиков и медленно, дразняще стянули их. Широкая ладонь властно легла на промежность, и я застонала, впиваясь пальцами в простыни.

Он раздвинул половые губки, поласкал пальцами, чувствуя, как влажно уже там. Как горячо. Как я вся горю.

Я хотела его поторопить, но слова кончились. Остались только ощущения.

Ваня не торопился. Словно хотел запомнить каждый мой вздох, каждый стон. Его пальцы вошли в меня — медленно, глубоко. Я закинула голову назад, чувствуя, как мир сужается до этого мужчины, до его губ на моей коже, до этого сладкого, нестерпимого напряжения.

Между ног разрастался пожар. Грудь налилась тяжестью, соски заострились от мужской ласки. Низ живота тянуло, будто там закрутилась огромная пружина. Я бесстыже стонала, извиваясь на его руке, подаваясь своей зудящей, мокрой дырочкой навстречу его пальцам. Мне было плевать, как я выгляжу. Мне хотелось, чтобы он видел, как сильно я его хочу. Как сильно он мне нужен.

Он на секунду отстранился. Достал из кармана брюк бумажник. Из бумажника — презерватив.

Я смотрела, как он раскатывает латекс на своём члене, и в голове билась одна мысль: сейчас. Сейчас это произойдёт. Сейчас он будет во мне.

Он расположился между моих ног, приставил головку к моему изнывающему лону. Посмотрел на меня. Спросил глазами: можно?

Я кивнула.

Он толкнулся. Медленно. Глубоко. Сразу на всю длину.

С моих губ сорвался нетерпеливый, протяжный звук, похожий на скулёж. Я умру сейчас. Умру. Это уже невыносимо.

— А-а-а-х!

Ваня поцеловал меня в губы. Жадно, уверенно, исследуя мой рот языком. Его пальцы сжали мои соски, превращая их в твёрдые камешки. И он начал двигаться.

Чётко. Быстро. Вколачиваясь в меня, как отбойный молоток.

Я чувствовала каждый его сантиметр внутри себя. Каждое движение. Каждую пульсацию. И понимала, что долго не продержусь. Было так остро и горячо, как ни с кем. Никогда.

Я уже не стонала — орала в голос. Пусть вся Тара слышит. Мне было всё равно.

— Моя, — шептал он, тяжело дыша. — Вся моя.

Я обняла его за шею, прижимаясь всем телом. Хотелось слиться с ним каждой клеточкой, ощущать собой каждый сантиметр его каменной плоти. Он долбил меня уже с запредельной скоростью. Я не возражала, чувствуя, как приближается оргазм. Смазка стекала по бёдрам, комнату наполнили влажные, чавкающие шлепки наших тел. Я кусалась, царапалась, находясь в каком-то пьяном полузабытьи.

Всё было настолько чувственно, что эмоции и ощущения казались оголёнными проводами.

Внизу живота нарастало напряжение. С каждым толчком — сильнее. Выше. Острее. Я выгнулась дугой, вцепилась в его спину ногтями, чувствуя, как он входит в меня снова и снова.

— Ваня... — закричала я.

И взорвалась.

Громкий вскрик, рваное дыхание, судороги удовольствия, которые прокатились по всему телу. Я выгнулась ему навстречу, чувствуя, как пустота внутри заполняется чем-то огромным, тёплым, живым.

Он продолжал двигаться. Рвано, тяжело, задыхаясь от страсти. Стал больше и твёрже внутри, пульсировал. Кончил с диким рыком, ухватив меня за задницу обеими руками, вжимая в себя так сильно, будто хотел, чтобы мы стали одним целым.

Сразу вышел. Упал рядом, притягивая меня к себе на грудь.

Некоторое время молчали. Только дыхание. Только стук сердец. Только запах секса в маленькой комнате.

Никогда не чувствовала себя настолько удовлетворённой, целой и счастливой.

Он лениво поглаживал меня по плечу, и я начала проваливаться в дрёму, слушая размеренное биение его сердца.

— Юль, — сказал он вдруг. Голос сонный, но в нём чувствовалась улыбка.

— М? — не открывая глаз.

— Выходи за меня замуж?

Сон как рукой сняло. Я открыла глаза и уставилась на Маркова. Видать совсем мозги сотряслись, раз он мне уже такое предлагает.

Я рассмеялась. Тихо, по-девчоночьи, уткнувшись носом ему в грудь. Слава богу, я его насмерть не зашибла.

— Вот так сразу? — кокетничала я.

— А что? Гостья моя вот-вот съедет, так что...

— Погодите! — внезапно я перешла с ним снова на "вы". — Так вы ещё Ирину не выгнали?

— Нет, но...

— Всё понятно! — Я вскочила с кровати и принялась одеваться. — Вам пора, Иван Петрович!

— Юль, ты чего?

Марков тоже поднялся и натянул трусы.

— А ничего! Думаете, прощения попросили, и всё?

— Да я...

— Собирайтесь поскорее. Не хватало ещё, чтобы тётя Таня вас тут увидела!

Марков поджал губы и быстро оделся. Я стояла, скрестив руки на груди, и смотрела, как он собирается.

Так не хотелось, чтобы он уходил, но не у тёти же нам с ним миловаться?

Пусть валит уже, и сердце мне не рвёт.

— Я люблю тебя, Юля! Я расставил с Ириной все точки, клянусь. Когда она уедет — вопрос времени.

У меня от этого признания сердце на секунду остановилось. Может, это мне коньком прилетело, и всё это снится теперь?

— Не уехала же ещё? Вот и вали к своей Ирочке! — злобно прошипела я.

— Спокойной ночи, — буркнул Марков и ушёл.

Спрятавшись за занавеской в зале, я проводила взглядом машину Ивана и тяжело вздохнула.

Потом подобрала в прихожей его букет, слегка прихваченный морозом и закружилась с ним в танце. Бабочки запорхали в животе.

Он любит меня! Он меня тоже любит!

Домой я вернулся злой.

Не просто раздражённый, не уставший, а злой настолько, что самому от себя было тошно. Ехал от Татьяниного дома и всё ещё чувствовал на губах Юлю. Её вкус — горьковатый, с нотками вина и чего-то своего, Юлиного, от чего у меня до сих пор кружилась голова.

Всю душу перед ней вывернул, а она выгнала меня.

Зарядила в лобешник коньком, оттрахала и выставила вон.

Ощущение, что меня имеют со всех сторон, не покидало ни на секунду. И теперь собственный дом встречал меня не теплом, а ощущением ловушки. Как будто стены сдвинулись, как будто потолок стал ниже, как будто воздух пропитался чужим, враждебным запахом.

Я загнал машину в гараж, заглушил двигатель и какое-то время просто сидел, уставившись в лобовое стекло. Идти домой не хотелось. Потому что там Ирина. Глаза б мои её не видели.

Я мечтал только об одном: чтобы она собрала свои дорогие тряпки, свой шёлковый халат, свои долги, свои красивые слёзы и уехала куда угодно. Хоть на Луну. Лишь бы не здесь.

Приглашу батюшку, чтобы дом освятил, как только Ира съедет. Вопрос: когда уже?

Я вошёл в дом. В гостиной горел свет — мягкий, тёплый, такой, что раньше казался уютным, а теперь бесил. Ирина сидела на диване с бокалом вина — красного, дорогого, из моих запасов, — смотрела какой-то фильм без звука. Телевизор мигал картинками чужой жизни, а она смотрела на экран пустыми глазами, механически поднося бокал к губам.

На мне остановила взгляд не сразу. Я стоял в дверях, молчал, ждал. Она подняла голову, и тут же улыбнулась — мягко, как будто мы не разговаривали несколько часов назад о том, что ей стоит переехать в гостиницу. Как будто не было того ледяного тона. Как будто я не сказал ей, что люблю другую.

— Где ты был? Что с твоим лицом? Ты в аварию попал? Или подрался? — засыпала меня вопросами Ирина.

— Ездил по делам... Поскользнулся. Скользко на улице.

Она поднялась с дивана, подошла ближе. Запах её духов — цитрусовый, сладкий — ударил в нос, и меня чуть не стошнило. Почему раньше этот запах казался мне желанным, родным, обещающим? Почему теперь он вызывает только отвращение?

— Ты к ней ездил? — спросила она.

Прям как ревнивая жёнушка, только ревности я не почувствовал.

Ответить я не успел. В дверь позвонили.

Ирина резко ожила, как будто звонок спас её от разговора, который ей самой уже не нравился. Как будто она ждала этого звонка. Может, и правда ждала.

— Это, наверное, ужин! — сказала она бодро. — Я заказала. Решила, что сегодня готовить точно не буду. После такого твоего отношения ко мне.

— И правильно, — буркнул я.

Она сделала вид, что не услышала. Быстро поправила волосы — жест привычный, отработанный до автоматизма, — запахнула халат и пошла к двери. Я смотрел ей вслед. Плавная походка, идеальная осанка. Королева, мать её.

Я сделал шаг в коридор. Ирина открыла дверь и застыла.

Сначала я увидел её спину — напряжённую, прямую, как струна. Потом мужской голос. Низкий. Спокойный. С усмешкой, которая не предвещала ничего хорошего:

— Чё, суки, не ждали?

Я подошёл к двери, чтобы посмотреть, что там за курьер такой охуевший.

На пороге стоял мужчина почтенного возраста, я бы даже сказал преклонного. Широкий, плотный, в пальто. Лицо не бандитское даже — хуже.

За его спиной маячили ещё двое. Поменьше ростом, но такие же — плотные, молчаливые, с руками, которые явно привыкли не только карманы оттопыривать.

Ирина сделала шаг назад. Оступилась на порожке, чуть не упала.

— Федя…

И вот всё.

Прямо в этот момент всё стало на свои места. Как в калейдоскопе: одно движение, и хаос сложился в чёткую, страшную картинку.

Федя. Фёдор. Фёдор Кулясов. Живой.

Покойный муж, страшное прошлое, долги после смерти, которые нужно раздавать, испарились, стоило Ирине произнести одно лишь имя. Вот мужик на моём пороге. С людьми. С усмешкой. С правом требовать.

Кулясов перевёл взгляд с Ирины на меня. Окинул с головы до ног, как вещь на рынке.

— А ты, значит, новый благодетель?

Ирина открыла рот, но не сказала ничего. Ни звука. Впервые за всё время я увидел её настоящую. Не королеву. Не вдову. Не бедную женщину с красивыми слезами. Испуганную бабу, которую поймали на вранье. Которую накрыли с поличным. Которой некуда бежать.

— А ты что за конь в пальто? — спросил я, хотя уже знал.

Он усмехнулся. Неторопливо, смакуя.

— Законный супруг.

Слова упали в прихожей, как камни в колодец. Тяжёлые, холодные, бесповоротные.

Я медленно перевёл взгляд на Иру. Она сглотнула.

— Ваня, я всё объясню…

— Не утруждайся. Ты всё уже объяснила. Многократно. И каждый раз по-новому.

Кулясов шагнул внутрь без приглашения. Его люди вошли следом — молча, тяжело, заполонив собой прихожую. Стало тесно. Душно. Опасно.

— Хороший дом, — сказал он, оглядываясь. Взгляд скользнул по стенам, по картинам, по лестнице на второй этаж. Оценивающий, хозяйский. — А ты не дура, Ирка. Я всегда это знал.

— Федя, пожалуйста… — прошептала она.

— Что «пожалуйста»? — он повернулся к ней. Голос стал тише, но от этого — страшнее. — Ты думала, я тебя не найду? Или думала, что этот лось тебя спрячет? В тайге, за заборами высокими?

Я закрыл дверь, чтобы не дуло холодом. Спокойно. Щёлкнул замком. Звук получился громким, почти вызывающим. Кулясов заметил. Повернул ко мне голову.

— О, характер есть.

— Ты в моём доме, — сказал я, глядя ему в глаза. — Не забывай. Здесь я хозяин.

Он посмотрел на меня внимательнее. Прищурился. Оценил — не как вещь, как противника.

— А ты смелый.

— Ты смотрю, тоже не из пугливых, раз без приглашения припёрся?

Голова работала быстро. Как на переговорах, когда каждая секунда на счету. Юля сказала правду. Всё. До последнего слова. Ирина оклеветала её. Подставила. Выставила воровкой. А я поверил — не ей. Я сжал челюсть так, что свело зубы.

Вот же блядство!

Юли здесь нет, и это было хорошо. Даже не хорошо — это единственное прекрасное во всём этом вечере. Единственное, что давало мне хоть какую-то свободу. Если бы она сейчас была в доме, Кулясов пришёл бы не только за Ириной. Он пришёл бы за ней тоже.

— Где девка? — спросил он вдруг. Как бы между делом, но я услышал сталь в голосе.

— Ты о ком?

— Не тупи. Гадалка Юля. Которая карты раскладывает и вводит в заблуждение впечатлительных женщин.

Ирина вскинула голову. Я увидел, как в её глазах мелькнуло что-то вроде надежды. Животный, инстинктивный страх — и вдруг просвет, возможность перевести стрелки. Ах ты тварь!

Я как представил, что эта рожа бандитская запугивала Юлю, мою Юлю, меня аж на месте подбросило от бешенства.

— Забирай свою впечатлительную жёнушку, — сказал я. — И проваливайте.

— Слушай, мужик, не беси меня. У меня жена. У меня деньги. У меня вопросы. И, как я понял, у тебя тоже теперь вопросы.

— У меня один вопрос, — сказал я. — Вы сейчас сами уйдёте или я вам помогу, а потом в асфальт закатаю?

Ирина тихо ахнула, Кулясов улыбнулся шире. Обнажил зубы — ровные, белые, хищные.

— Я ошибся. Ты не смелый, ты ебанутый. Ну, ничего, мои парни сейчас помогут развязать тебе язык.

Ирина стояла у стены, белая как снег. Даже губы побелели. Халат сполз с плеча, но она не поправляла.

— Федя, давай спокойно…

Он резко повернулся к ней. В одно движение — и она замолчала, будто кто-то выключил звук.

— Заткнись! Иди собирайся. Я с тобой дома поговорю, гадина! — Ирина закрыла рот, и в этот момент у меня окончательно всё оборвалось. — Деньги, — сказал Кулясов, возвращаясь к своей повестке. — И жена. Вот всё, что мне нужно.

— Я на твою жену не претендую. А деньги мои ты не получишь.

Улыбка Кулясова стала уже оскалом.

— Говори, где девка, или оплачивай её долги!

Он шагнул ближе. Я напрягся, готовясь к удару. Его люди задвигались, перекрывая выход.

Я вообще никуда не собиралась. Честно-пречестно.

После того как Марков ушёл, я минут десять сидела на кровати, завернувшись в одеяло, и пыталась понять, я сейчас счастливая идиотка или просто идиотка?

Волосы ещё помнили его пальцы. Кожа — его губы. Внутри всё горело. Я была такой пьяненькой, то ли от вина, то ли от оргазма.

Я вздохнула, откинула одеяло. Ноги коснулись прохладного пола, и по телу пробежала дрожь.

Надо было прибраться. Не потому, что такая хозяйственная, а потому что, если сидеть без дела, можно начать думать, а думать мне сейчас было противопоказано.

И вообще, пошёл он в жопу. Сначала пусть разберётся со своей курицей. Своей красивой, лживой, шелковой Ириной, которая обвела его вокруг пальца, а меня выставила воровкой.

Я подняла валяющуюся у кровати футболку, нагнулась за носком и вдруг услышала вибрацию. Глухую. Низкую. Где-то совсем рядом.

Я замерла. Выпрямилась. Прислушалась.

Снова. Вибрация. Настойчивая, требовательная. Как звонок в дверь, когда не хотят ждать.

Телефон. Но не мой. Мой лежал на тумбочке и честно молчал, как порядочный. Я даже проверила — ни одного уведомления. Ни одного пропущенного. Тишина.

Вибрация повторилась. Где-то внизу.

Я опустилась на колени, заглянула в темноту под кроватью — туда, где собирается пыль и иногда теряются важные вещи. И увидела светящийся прямоугольник.

Его телефон. Как он мог потерять свой мобильник? Вечно собранный, педантичный, который всё раскладывает по полочкам, — и вдруг такая рассеянность.

Я вытащила его. Тяжёлый, в дорогом чёрном чехле. На экране высвечивалось: "Пашка мент".

Он звонил настойчиво. Уже, судя по пропущенным, не первый раз. Восемь пропущенных. Три сообщения.

Я перевела дыхание. Не собиралась отвечать. Вообще. Это не мой телефон. Не мои дела. Не мой мужик, в конце концов. Я его выгнала. Сама. Сказала: «Уходи». И он ушёл. Значит, проблемы пусть сам решает.

Я закусила губу. Пальцы сжались сами собой.

— Да что ж такое…

Провела по экрану. Приняла вызов. Поднесла к уху.

— Алло?

На том конце повисла короткая пауза. Тишина, в которой я услышала, как бьётся моё сердце. Потом мужской голос — незнакомый, низкий, без интонации.

— Это кто?

Вопрос был не вежливый. Не любопытный. Требовательный. Так спрашивают люди, которые привыкли получать ответы.

— А вы кто? — спросила я, почувствовав себя на полицейском допросе.

— Майор Ковальчук. Телефон Ивана где?

— У меня.

— А сам Иван?

Голос у него ещё изменился. Был — просто человек с другого конца провода. Стал как бетон, твёрдый и жёсткий.

Я невольно выпрямилась. Села на кровати ровно, будто он мог меня видеть.

— Уехал. Домой, наверное.

— Когда?

— Минут… сорок назад. А что?

Пауза. Такая, от которой у меня похолодели пальцы.

— Девушка, слушайте внимательно. Ивану может грозить опасность.

Я даже не сразу поняла смысл слов. Они просто прозвучали, и всё. А потом внутри что-то оборвалось. Ухнуло вниз. У меня земля ушла из-под ног. Я прижала свободную руку к груди — сердце колотилось как бешеное, выскакивало из рёбер.

— Что значит, опасность?

— Большего не могу сказать, уж извините.

— Я сейчас отвезу ему телефон. Я быстро...

Заметавшись по комнате, я принялась натягивать на себя остальную одежду одной рукой, другой всё ещё прижимала телефон к уху. В голосе полицейского прорезалась сталь:

— К Ивану не суйтесь, поняли? Я сейчас отправлю к нему ребят, чтобы проверили. А вы оставайтесь на месте.

Я уже подхватила куртку. Нашарила ботинки, ключи.

— Ага.

— Девушка, вы меня услышали? Это не геройство. Это опасно.

— Услышала! До свидания!

И сбросила. Потому что, если бы не сбросила, Павел продолжал бы говорить разумные вещи. А разумные вещи сейчас были не к месту. Разумные вещи говорили: сиди дома, Пономарёва. Не глупи!

Но я должна была ехать.

Потому что Иван был без телефона. Потому что, как бы я ни орала себе в голову, что Марков дурак, трус, сволочь, предатель и пусть сам разгребает, — ноги уже несли меня к двери.

Дорога до его коттеджа казалась бесконечной. За окном такси мелькали фонари, снег, дома. Я сидела на переднем сиденье, вцепившись пальцами в колени, и молилась всем богам, которых знала, всем ангелам, в которых не верила, всем случайным святым, чьи имена слышала по телевизору.

Чтобы успеть. Чтобы Ваня был жив.

И чтобы он больше никогда, никогда не говорил мне: «Я не знаю, кому верить». Потому что сейчас я знала, верить надо было мне, идиот ты асфальтный. Только мне. И никому больше.

В доме Маркова горел свет. На первом этаже горело всё. На втором — тоже.

Во дворе стояла чужая машина. Чёрный внедорожник, тонированный до черноты, боком к воротам, будто его бросили как попало, на скорую руку.

У меня внутри всё провалилось. Сердце ухнуло вниз, оставив в груди пустоту.

Ворота были сильно приоткрыты. Не заперты, не захлопнуты. Вот это и пугало сильнее всего.

У Маркова ничего не бывало приоткрытым. У него даже дверцы шкафов закрывались так, будто проходили военную подготовку. У него всё было на своих местах, всё щёлкало, всё запиралось. А тут — открыто. Нараспашку. Как после набега.

Я прошла во двор почти беззвучно. Снег скрипел, но ветер глушил шаги. Я ступала по-волчьи, стараясь не шуметь, хотя сердце колотилось так, что, казалось, его слышно за километр.

На крыльце заскулил Угрюмый и заскрёб лапами по двери, как будто ему не терпелось пробраться в дом. Я прислушалась, пытаясь услышать хоть что-то.

И тут дверь резко распахнулась. Свет из прихожей ударил в глаза, ослепил на секунду. Я не успела отскочить. Не успела спрятаться. Один из людей Кулясова — широкий, в чёрной куртке, с короткой стрижкой — вышел на крыльцо и увидел меня.

Наши взгляды встретились.

Секунда. Две.

— Эй!

Угрюмый зарычал на бандита, и я рванула в сторону. Даже не думала куда, не планировала маршрут. Просто побежала. По двору, скользя по снегу, обдирая руки о кусты, задыхаясь от холода и ужаса.

— Стоять! — рявкнули за спиной.

Я побежала ещё быстрее. Сзади топали. Двое, трое — не разобрать. Матерились. Кто-то поскользнулся, выругался громко, сочно.

Я метнулась за угол дома, туда, где был задний двор.

И увидела вольер.

Яша.

Огромная клетка из толстой проволоки и брёвен. Дверца, задвинутая на простую щеколду.

Мой мозг сначала сказал: ты с ума сошла. Потом: а варианты? Вариантов не было.

Я рванула туда, нырнула в отверстие, через которое кормили медведя. Не влезла — влетела рыбкой.

Медведь переполошился. Вскочил, уставившись на меня.

— Яша, миленький, только не ешь меня сейчас, ладно? Пожалуйста. Потом съешь, но только не сейчас.

Он фыркнул, встряхнулся, шагнул ко мне.

Через секунду на задний двор выбежал первый бандит. Потом второй. Я вжалась в стенку вольера, в самую глубь, рядом с Яшей. Зажала рот ладонью, задержала дыхание.

Медведь тяжело поднялся на задние лапы.

Господи. Он был огромный. Когда он просто ел из миски, ворочался в вольере, фыркал — казался почти милым. Домашним. Почти псом. Но сейчас, когда он стоял рядом, а за решёткой ходили бандиты, он уже не был милым. Он был стеной из шерсти, зубов и когтей.

Яша сделал шаг ко мне. Я почти перестала дышать. В голове билась одна мысль: сейчас он меня сожрёт, и это будет самый идиотский способ умереть в истории человечества.

— Яша, — прошептала я едва слышно. — Это я. Юля. Я тебя кормила. Помнишь? Кашу там, мясо. Я тебе даже печенье давала. Не время сейчас устраивать дегустацию. Давай потом. Договорились?

Он ткнулся носом мне в плечо. Тёплым. Влажным. Шершавым. И встал передо мной. Как стена. Как гора. Как живой, дышащий бастион.

Снаружи кто-то выругался. Голоса звучали ближе.

— Где девка?

— Тут была! Я видел, как она за угол свернула!

— Осмотри сарай. И подсобку. И поленницу. Где угодно ищи, она не могла далеко уйти!

Я видела их сквозь решётку. Два силуэта метались по двору, заглядывали за угол, в сарай, к поленнице. Один подошёл к вольеру.

Яша зарычал.

Низко. Страшно. Так, что у меня внутри все органы решили эвакуироваться в пятки. Звук, от которого кровь стынет в жилах.

Мужик отпрыгнул.

— Да ну нахуй!

— Что там?

— Медведь там! Живой!

— А девка?

— Какая девка, ты больной? Там медведь! Самый настоящий! Я его через сетку видел!

— И чё? Вдруг эта сучка у него прячется?

— Да и хер с ней. Я туда не полезу! Я жить хочу.

Я зажмурилась и прижалась спиной к деревянной стенке. Зажмурилась и молилась уже медведю.

Спасибо тебе, Яша. Я потом тебе ведро мёда куплю. Или два. Или целую пасеку. Или заведу тебе подружку. Что хочешь. Только не отходи от меня.

— Вылезай, Юленька. Поговорим. По-хорошему. Без шума. Без лишних свидетелей.

Яша зарычал громче. Гулко, предупреждающе.

Бандит рассмеялся:

— Вот это цирк. Девка в клетке с медведем. Надо же, как жизнь-то тебя потрепала — от Москвы до сибирского зоопарка.

Я закрыла глаза. Страх был такой, что хотелось кричать. Орать во весь голос, звать на помощь, биться в истерике. Но я молчала. Вцепилась пальцами в шерсть Яши и молчала.

— Выходи, или мы твоего Ванечку на лоскуты порежем, — пригрозили бандиты, стуча пистолетами по решётке.

Яша занервничал. Я дёрнулась к двери клетки, но он меня опередил, перекрывая дорогу. Выпускать меня из клетки он явно не собирался.

— Пусти! Я не могу тут сидеть! — прошептала я в отчаянии. — Там Иван! Он один! Они его убьют!

Но Яше было плевать на мои мольбы. Носом он затолкал меня в угол, где у него была нора из соломы и тряпок. Я уже даже пищать не могла. Казалось, сердце сейчас остановится.

Наверное, он так готовится меня сожрать?

Кулясов прошёл в гостиную и сел в моё кресло.

В моё!

Вот вроде бы дом захватили вместе со мной, а меня первым делом перекосило именно от этого, от того, как он развалился там, где даже Саня обычно спрашивал: «Можно?»

А этот — пришёл, как к себе. Любопытно, в Москве все такие наглые или это только с семейством Кулясовых мне так не повезло?

— Удобно? — спросил я.

Фёдор усмехнулся, откинулся на спинку, положил ногу на ногу.

— Нормально. Живёшь ты неплохо, для колхоза. Дом шикарный, тачку тоже во дворе имел возможность оценить. Завод у тебя, да?

— Встань.

Он приподнял бровь.

— Чего?

— С кресла встань.

Он засмеялся. Спокойно, с ленцой. Будто я его развлекаю, будто мы тут не вопросы жизни и смерти решаем, а просто два мужика за жизнь трепятся.

— Мы тебя сейчас бить будем, — пригрозил Фёдор. — Больно.

Да, блять, за что? Я им ничего не сделал. С Ириной у нас ничего не было, слава тебе Господи. Денег я у Феди не брал, имущество его не портил, не хамил, не грубил.

Обидно, вообще-то.

Я уже сегодня отхватил по башке не за что, поэтому так было похрен на угрозы Кулясова, что словами не передать.

А может, мне Юля коньками мозги стрясла, вот у меня и отбило чувство самосохранения? Главное — её тут нет, а остальное неважно. Пусть делают со мной, что хотят, хоть убивают. За любимую девушку и умереть можно.

Умирать было шибко не охота, но дела мои, если разобраться, были хуже некуда. Их трое, я один. Они все вооружены, а моё ружьё охотничье в кабинете в сейфе под семью замками.

Когда я дрался в последний раз? В седьмом классе, когда мы с пацанами на речке палку не поделили. А больше случаев подходящих не было. Ну, сложилось так, что поделать?

Позвонить бы в полицию незаметно. Но как? И мобильник мой хуй пойми где. Скорее всего, я его в машине забыл.

Рассеянный я стал совсем. Старею.

Можно попытаться бежать, и это, пожалуй, единственное, что меня может спасти.

— Может, расскажешь для начала, Фёдор Батькович, зачем приехал в такую даль? — спросил я, косясь в сторону выхода.

Нужно было тянуть время. Пока...

Пока что? Да хуй его знает. Никакого плана, как победить троих вооружённых мужиков, у меня не было, точнее, пока не придумал.

Была вероятность, что поговорив, мы проясним все непонятки, и Федя съебет с глаз моих долой вместе со своими головорезами и попрошайкой-жёнушкой.

— Посмотреть хотел, что ты за хрен с горы такой, что моя жена осмелилась МЕНЯ, — он жестом акцентировал внимание на этом слове. — Променять на какого-то колхозника.

— Посмотрел?

— Ага.

— У нас с Ирой ничего не было. Мы просто друзья. Она обратилась ко мне за помощью, сказала, что ты умер.

— Серьёзно? — искренне удивился Фёдор, а его свита синхронно хрюкнула, не сдержавшись. — Ну, можно сказать, что почти так и было. Чуть до инфаркта меня не довела, гадина. Вложила кучу бабок в какой-то МММ, и с концами. По совету Юли, между прочим. Поругались мы крепко, но я не думал, что мне придётся через полстраны пилить, чтобы жену вернуть.

Фёдор Кулясов не был похож на тех бандитов из сериалов, которые орут, машут стволом и ходят в спортивках с золотыми цепями. Вот это и напрягало сильнее всего.

Смотришь на него — дорогое пальто, спокойное лицо, аккуратная щетина, часы стоимостью с квартиру. Голос тихий, даже вежливый местами. Такой мог спокойно сидеть рядом с тобой в бизнес-классе, обсуждать нефть, стройку или инвестиции. Именно такие люди и самые страшные.

Потому что у них насилие встроено не в эмоции, а в систему.

Он не производил впечатление психа. Наоборот. Слишком собранный. Слишком контролирующий себя. Взгляд тяжёлый, цепкий, как у человека, который привык оценивать всё: кто врёт, кто боится, кого можно сломать, а кого пока не стоит.

Когда Кулясов смотрел на тебя, казалось, будто он уже заранее просчитал, сколько ты выдержишь.

Я поймал себя на том, что невольно сжимаю кулаки, представив Юлю рядом с ним.

Хрупкая, маленькая. И вот этот человек пришёл к ней домой, угрожал, запугивал.

И внутри у меня что-то медленно, страшно закипело. Ярость, такая глухая, мужская, от которой хочется не разговаривать, а ломать.

Каким бы неприятным ни был Фёдор, ему я почему-то верил. Теперь всё сходится, и Юля меня не обманывала. Наебала меня Ира.

Какое счастье, что я ей денег не успел дать. Просто чудо какое-то!

— Как ты здесь оказался? — спросил я. Нужно было тянуть время. — Как нашёл?

Кулясов, на мою удачу не дурак был попиздеть. Такие любят рассказывать, какие они умные. Любят, когда их боятся. Любят, когда им задают вопросы.

— Ирку найти было несложно, — сказал он. — Она всегда бежит туда, где деньги. Её логика простая, как три копейки. Бедная, несчастная, одинокая... — он скривился, будто лимон разжевал. — Старая песня. Я купился, даже женился. Раньше её сказочка работала лучше, потому что Ирка моложе была.

— А Юлю?

Он посмотрел на меня внимательнее. Прищурился.

— А вот Юля интереснее. Шустрая. Я думал, она дальше вокзала не уедет — психанёт, заплачет, вернётся. А она умудрилась смыться. Через курьера, прикинь? Мои ребята стояли у подъезда, а она вынесла себя в доставке. Креативная баба. Не то что моя. Слава яйцам, мы живём в эпоху технологий. Даже в вашей деревне всё утыкано видеокамерами. Распознавание лиц, сигнал с мобилы, и вот я здесь. — Кулясов хмыкнул, наклонил голову. — Запал на девку? Директор асфальтного завода и гадалка из Москвы? Романтика. Прямо слёзы наворачиваются. Давай договоримся мирно? Ты мне отписываешь завод, в счёт долга своей крали, и я забываю о вашем существовании навсегда.

— Это схуяли Юля тебе должна осталась? Она не виновата в том, что у твоей жены с мозгами туго.

— Будет ей наукой, что по ушам можно ездить не всем. Так что скажешь, Ваня?

Что тут скажешь? Надо убить их всех и закопать за баней. Только вот как?

В дверь позвонили. Я внутренне вздрогнул. Сердце пустилось вскачь, как бешеное. Только бы не Юля, только бы не она, господи.

Кулясов повернул голову к прихожей.

— Ещё гости?

— Похоже. Я открою, если ты не против?

— Тут будь. Мы сами, — он кивнул одному из своих. Тот, что стоял у стены, молчаливый, тяжёлый, двинулся к двери. — Колян, открой.

Я дышать перестал, весть превратился в слух. Молился, чтобы это была не Юля.

Колян вернулся через минуту. Он притащил за шиворот парня в красной куртке, с термосумкой в руках и лицом человека, который вообще не готов к чужой криминальной драме.

— Добрый вечер, доставка, — бодро начал он. — Заказ на Ирину…

Парень осёкся. Потому что увидел всех нас. Меня с разбитой головой. Кулясова с пистолетом в кресле. Второго амбала, который смотрел на него как на ужин.

— Я могу оставить пакет и уйти, — сказал он уже тише, пятясь к порогу. — У меня ещё много заказов.

Федя не двинулся с места. Только голос подал:

— Стоять.

Курьер застыл с пакетом в руках, как статуя. Глаза круглые, дыхание частое. Термосумка задрожала, заходила ходуном.

— Можете даже не оплачивать, — сказал он зачем-то.

— Я похож на человека, у которого нет денег на пирожки? Или что там у тебя? — ответил Кулясов.

— Курица. Я имел в виду, что...

— Заткнись! Всё! Тихо! — Кулясов махнул рукой своим. — Идите. Покурите. Двор проверьте.

Двое его людей переглянулись, молча вышли. Дверь за ними закрылась. Курьер застыл на месте, прижимая пакет к груди, как последнюю защиту.

— Мне точно нельзя уйти?

— Уйдёшь, когда я скажу! — уведомил его Фёдор и жестом подозвал к себе.

Парень отдал ему пакет с едой и присел на корточки у стены. Я смотрел, как Кулясов накрывает себе на журнальном столике поляну. Теперь он будет ещё и жрать, сидя в моём кресле. Меня интересовала не еда, а то, что он на время трапезы выпустил пистолет из рук, положив его на столик.

Нужно подгадать момент, и завладеть оружием.

В эту же минуту снаружи раздался крик. Голос одного из людей Кулясова:

— Эй! Стоять!

Потом мат, залаял Угрюмый, и второй голос:

— Девка! Сюда иди, сука!

У меня внутри всё оборвалось. Юля!

— Так-так, — Протянул Кулясов, прожевав кусок курицы. — Вот теперь все в сборе. Сейчас мои парни приволокут сюда твою кралю, и тогда ты будешь умолять меня на коленях, чтобы я согласился забрать твой завод.

Пацан у стены вообще сник. Мы с ним вдвоём молча смотрели, как Фёдор ужинал. Ел мужик с аппетитом, так что у меня у самого от куриного запаха в животе заурчало. Отчего-то вспомнились Юлины макароны с салом, когда меня прохватило потом.

Всё бы отдал, лишь бы только ещё раз поесть стряпни еёшной. Может, ну его этот завод? Пусть забирает, только оставит нас в покое уже?

Есть хочу и трахать Юлю. И чтобы все ушли отсюда к чёртовой матери.

Я открыл было рот, чтобы возобновить переговоры, но тут во двор въехала машина.

Фары полоснули по окнам гостиной. Белый свет рванул по стенам, по лицу Кулясова, по моему собственному отражению в тёмном стекле.

Хлопнула дверца машины.

— Ты смотрю гостеприимный? — усмехнулся Федя, приподнимаясь на ноги, вытягивая шею к окну. — Кто там ещё пожаловал? Надеюсь, не менты, а то у нас разговор не закончен.

И вот тогда меня переклинило.

Я даже не подумал. Всё произошло быстрее, чем мозг успел что-то решить. Быстрее, чем страх. Быстрее, чем сомнения, которые терзали меня все эти дни.

Метнулся вперёд диким кабанчиком, схватил с пола сумку курьера — тяжёлый термокороб, в котором лежал ещё чей-то ужин, и от души, со всей силы, с которой только мог, впечатал ею Кулясову по роже.

Тяжёлый термокороб глухо бахнул ему в скулу, Федя от неожиданности качнулся назад.

Вообще-то я хотел только пистолет со стола схватить. Но, если честно…

По ебалу я ему тоже давно хотел дать. Очень сильно хотел.

— Ах ты ж сука… — выдохнул он, тряся головой, разгоняя круги перед глазами.

Я не дал договорить, перевернул стол прямо на него. Пистолет скользнул по столешнице, упал на пол, закатился под диван. Я бросился к нему одновременно с Кулясовым.

Мы рухнули на пол вместе. Я врезался плечом в пол так, что в глазах вспыхнуло белым, искры посыпались, но адреналин уже залил всё к чёртовой матери.

Боли не было, только одна мысль, только одна, выстукивающая по рёбрам, как пулемёт:

Юля.

Что там, блять, происходит на улице?! Жива ли она вообще?! Что эти уроды там с ней делают, что их нет так долго.

Кулясов ударил меня первым. Кулак вошёл в челюсть жёстко, с хрустом, голова дёрнулась в сторону, в глазах уже во второй раз за сегодня потемнело, по губе потекла тёплая, солёная кровь.

Я врезал ему в живот коленом. Он выдохнул сквозь зубы — громко, со свистом, — но не отпустил. Мы сцепились на полу, как два бешеных пса.

Он снова потянулся к пистолету. Я увидел это боковым зрением, как рука тянется под диван, как пальцы скользят по паркету, пытаясь нащупать металл, и озверел.

И ударил справа в челюсть, потом слева, потом коленом в живот, потом локтем в лицо, потом ещё, ещё, ещё.

Я вообще плохо помню следующие секунд тридцать. Только смутные обрывки и ярость, от которой темнеет в глазах. Такую, что не видишь ничего вокруг. Только цель. Только враг. Только этот ублюдок, который посмел прийти в мой дом. Который посмел угрожать Юле.

— Хватит, перестаньте! — как сквозь воду услышал я голос Иры, прибежавшей на шум. — Ваня! — визжала она. — Хватит! Ты его убьёшь!

Я отшвырнул от себя обмякшего Фёдора и достал пистолет.

Всё. Я перехватил инициативу!

Кулясов сплюнул кровь на пол и вдруг засмеялся.

— Вот же чёрт. Я тебя недооценил, директор.

— Добро пожаловать в Сибирь! Вставай! Отзови своих шавок, или я тебе сейчас мозги вышибу!

С улицы снова донёсся шум. Мат. Грохот. Чей-то крик — короткий, оборванный.

И вдруг — рык.

Низкий, тяжёлый, гулкий. Такой, от которого волосы встают дыбом и холодок бежит по спине.

Яша.

Мы с Кулясовым одновременно замерли. Курьер продолжил сидеть на полу в ахуе. Ирина схватилась за сердце.

— Это ещё что за херня? — выдохнул Фёдор, с трудом поднимаясь на ноги.

А у меня сердце рухнуло куда-то вниз, провалилось сквозь пол, сквозь землю, к чёртовой матери.

Потому что я понял: клетку открыли, и Яша вышел на волю.

— Твою мать… — прошептал я.

И рванул к двери.

Яша не выпускал меня из клетки.

Вот вообще. Я сидела в углу вольера, прижавшись спиной к замёрзшим брёвнам, и сквозь шум в ушах, сквозь бешеный стук сердца, сквозь панику, которая разъедала внутренности, как кислота, понимала одну простую вещь: меня спасает медведь, который сам же держит меня в плену. Очень в моём стиле. У меня входит в привычку убегать от одних, чтобы попасть в лапы к другим.

— Яшенька, — прошептала я, стараясь говорить ласково, хотя голос предательски дрожал. — Хороший мой. Милый. Пушистый. Ну пусти. Хозяину твоему кирдык, если я не выйду. Не жалко его, а?

Яша стоял у выхода, огромный, тёмный, мохнатый, и был абсолютно несговорчив. Дверца находилась прямо за ним. Свобода, снег, мороз, возможность добежать до дома — тоже. Но между мной и свободой находилась туша, которая весила, кажется, как половина джипа Маркова. Я попыталась подняться. Ноги затекли, замёрзли, пальцы от мороза совсем онемели.

Яша тут же повернул башку и рявкнул. Не зло. Не так, будто собирался меня съесть, выпотрошить и закопать в сугроб на закуску. А как сторожевой пёс, которому дали команду: «Сидеть, охранять, ни шагу».

— Ты серьёзно? — выдохнула я, не веря своим глазам. — Я, вообще-то, человек, Яша. У меня права есть. На свободу передвижения, между прочим.

Медведь фыркнул. Права мои его не впечатлили. Он даже ухом не повёл — только переступил с лапы на лапу и снова загородил выход.

Снаружи по снегу топтались люди Кулясова.

— Яша, там Ваня, — прошептала я, уже в последней стаии паники. Голос сорвался, превратился в какой-то хриплый, молящий звук. — Понимаешь? Мне надо выйти. Если я сейчас не выйду, они его… они его убьют.

Я замолчала. Не договорила. Потому что сама прекрасно понимала: если сдамся людям Кулясова, может, они оставят Ивана в покое. Может, возьмут меня и уедут. Может, ему не придётся из-за меня драться с этим бандюганом, который привёз с собой оружие и привычку забирать чужое.

Может.

А может, убьют нас обоих. Просто так. Для порядка. Чтобы свидетелей не оставалось.

Вариантов было немного, и все мерзкие.

Я снова двинулась к выходу. Медленно, стараясь не делать резких движений. Яша перегородил дорогу грудью. Шерсть у него была жёсткая, колючая, пахло от него сеном, снегом и чем-то диким, древним, что не поддаётся дрессировке.

— Да чтоб тебя! — прошипела я. — Упрямый ты… медведь косолапый!

Он ткнулся носом мне в плечо — мокрым, шершавым, тёплым — и оттолкнул обратно к стене. Легко так, будто я не человек была, а мешок с картошкой. Я чуть не расплакалась от бессилия. Фёдор там, наверное, Ваню мучает, а я сижу здесь, в клетке, и меня охраняет медведь, который, видимо, решил, что я его личная собственность.

Снаружи бандиты тоже были не в восторге от ситуации.

— Чё делать будем, Колян? — спросил один, нервно переминаясь с ноги на ногу. Снег под ним скрипел, как битое стекло. — Шеф сказал девку найти. Если с ней что-то случится, он нам кишки через глотку вывернет.

— Надо вытаскивать её оттуда.

— Но как? Ты видел, что там внутри? Ты не ссышь?

— Хуй знает. Я медведей раньше только в цирке видел. И то издалека.

— Может, палкой его?

— Хуялкой. Ты палкой медведя собрался шугать? Ты бессмертный, что ли?

— А ты предлагаешь шефу сказать: «Извините, Фёдор Андреевич, ваша тарологиня засела с медведем, мы не полезли, потому что очко заиграло»?

— А тебе не страшно?

Пауза.

— Страшно.

— Ну вот, блять, а я о чём? Давай его застрелим?

— Жалко. Косолапый не при делах так-то.

Я сидела в углу, вжавшись в стенку, и слушала этот идиотский диалог, не зная, смеяться или молиться. Один из них подошёл ближе к решётке. Яша низко зарычал так, что у меня самой колени подогнулись.

Мужик отскочил так резво, будто его током ударило.

— Блять! Он злой!

— А ты думал, он тебе лапу даст? Он медведь, дебил!

— Тогда надо дверь открыть.

Я похолодела. Кровь отхлынула от лица, пальцы вцепились в бревно за спиной.

— Не надо! — крикнула я. — Вы тупые вообще?! Он же выйдет!

— Вот и хорошо. Ты выйдешь вместе с ним.

Я услышала, как один из них подошёл к задвижке. Металл скрипнул противно, натужно, будто сама смерть точила когти.

— Не открывайте! — заорала я. — Пожалуйста! Не надо!

Поздно. Задвижка щёлкнула. Дверца вольера приоткрылась.

Яша замер.

И вот в этот момент я поняла: всё. Медведь почуял волю. Его ноздри раздулись, шерсть на загривке встала дыбом, он перестал быть тем ленивым, сонным увальнем, которого я кормила с руки.

Секунда, и он рванул.

Не побежал даже. Взорвался с места, как мохнатая лавина. Дверца распахнулась настежь, один бандит отлетел в снег, второй попытался отпрыгнуть, но Яша задел его боком, и тот рухнул на пятую точку с таким звуком, будто мешок картошки сбросили с грузовика.

— Твою мать! — завопил он, пытаясь отползти.

— Я говорил, не открывай!

— Да я чуть-чуть! Я думал, он не заметит!

— Чуть-чуть медведя выпустил, ебанат!

Одного Яша швырнул об стену клетки. Он сполз по ней и больше не шевелился. Второго, который Колян, медведь придавил к земле лапой.

Я выскочила из клетки следом и сразу вжалась в стену сарая. Ноги не слушались, подкашивались, сердце билось где-то в горле. Я дышала рвано, часто, боясь даже моргнуть.

Яша стоял передо мной, тяжело дышал и рычал. Не нападал, но выглядел так, что нападать уже было не обязательно. Достаточно просто стоять.

— Хороший мишка… хороший… мы с тобой друзья, — заскулил Колян, боясь пошевелиться.

Яша зарычал. Громко, протяжно. У меня сердце провалилось прямо в сапог.

— Мамочки…

И тут сбоку раздался чужой мужской голос. Спокойный, даже весёлый, будто он не на криминальную разборку попал, а на корпоратив:

— Здорова, мужики! А чего это у вас тут происходит?

Из-за угла дома выскочил незнакомый мужик. Высокий, крепкий, в расстёгнутой куртке, без шапки, с румяными от мороза щеками и с таким лицом, будто он вообще-то приехал в гости, сел не в тот автобус, но быстро адаптировался к обстановке.

— Ты ещё кто нахрен такой?! — заорал один из бандитов, пытаясь встать с сугроба.

— Саня я, — рявкнул он, поднимая пистолет одного из бандитов со снега. — Лежим. Вставать не надо!

И в следующую секунду врезал ему так, что тот действительно лёг. Снова. Головой в снег.

Я даже рот открыла. И забыла закрыть.

— Вы кто такой?! — крикнула я, всё ещё прижимаясь к стене. — Вас майор Ковальчук прислал?

— А? Да не, — протянул он, отряхивая рукав. — Я сам по себе. А Ванька где? Я к нему, вообще-то.

— Юля!

Я никогда не слышала, чтобы моё имя звучало так. Не просто крик — срыв. Не просто страх — паника. То состояние, когда человек уже перестал думать, он просто действует на инстинктах, на одном дыхании.

— Ваня, — выдохнула я.

Он добежал до меня за несколько секунд, схватил за плечи, осмотрел — быстро, жадно, лихорадочно, как будто проверял, целая ли, живая ли, не укусил ли её этот чёртов медведь.

— Ты ранена?

— Нет.

— Точно?

— Э! Алё! — окликнул его Саня. — Что тут у вас случилось? Кино снимаете, что ли?

Иван резко обернулся:

— Саня?

— А кто ещё? Ты меня знакомить не хотел, я сам приехал. Правда, я думал, тут чай будет, печеньки, а тут медведь, бандиты и девчонка перепуганная.

— Потом поговорим, — сказал Иван.

— Да я уже понял, что вечер насыщенный.

Сзади послышался рёв двигателя. Потом ещё один, потом третий. В распахнутые ворота влетела полиция — две машины, мигалки, синий свет, который резал глаза. Первым выскочил мужчина в форме, злой, как чёрт, с перекошенным от злости лицом.

— Всем стоять! Руки!

— Ура! Менты! — заорал бандит, который лежал в снегу и не рисковал даже пошевелиться. — Спасите нас, пожалуйста!

Полицейский увидел Яшу. Замер. Перевёл взгляд на меня, на Ивана, снова на медведя.

— Это что, мать вашу?

— Медведь, — сказала я.

— Я вижу, что не кошка. Он чей?

Иван выдохнул. Устало. С облегчением.

— Мой. Сейчас я его уберу. Яша... Пойдём уже. Всё. Отбой.

Дальше всё смешалось. Полицейские скручивали бандитов, надевали наручники, зачитывали права. Кто-то орал, кто-то матерился, кто-то пытался договориться. Ирина стояла на крыльце. Я заметила её краем глаза. Белая, как снег, вцепившись в ручку своего чемодана, она смотрела на Фёдора, которого двое выводили из дома уже в наручниках. У него была разбита морда, разбита губа, заплывший глаз, но он всё равно пытался улыбаться. Ухмыляться. Делать вид, что это всё не всерьёз.

— Юленька, — сказал он, заметив меня. Его голос был тихим, почти ласковым. — Всё равно далеко не убежишь.

Иван шагнул вперёд так резко, что полицейский едва успел его удержать.

— Ещё слово ей скажешь — я тебе челюсть доломаю. Окончательно.

Фёдор усмехнулся. Но больше не сказал ничего.

И вот тут я почувствовала, что воздух можно вдохнуть. По-настоящему. Полной грудью. До боли в лёгких.

Саня, убедившись, что всех плохих людей упаковали и увезли, отряхнул снег с куртки, поправил воротник и подошёл к нам.

— Так, я поеду, пожалуй.

Ваня посмотрел на него.

— Ты только приехал.

— Да я уже достаточно познакомился. Юльчик — огонь. Медведь — красавчик. Ласточка — так себе. Бандиты — слабые. Полиция — быстрая. Курьера жалко.

Я не выдержала и нервно рассмеялась. Смех вышел хриплым, рваным, почти истерическим, но это было лучше, чем слёзы.

Саня улыбнулся мне — тепло, по-дружески.

— Ты давай держись, малая. И если Ванька снова начнёт тупить, звони сразу мне. Я приеду и приведу его в чувство.

— Спасибо, — сказала я.

Он хлопнул Ваню по плечу, сел в свою машину и уехал. Бампер царапнул сугроб, и хвост белого снега взметнулся в воздух.

За Ириной приехало такси, и она отчалила в неизвестном направлении.

Полиция тоже постепенно разъехалась, оставив за собой следы шин, вытоптанный снег, окурки в сугробах и ощущение, что мой организм ещё не понял, что мы выжили.

Во дворе стало тихо, только ветер шуршал сухой позёмкой. Яша прилип мордой к решётке и смотрел на нас своими чёрными, почти человеческими глазами.

— Я, пожалуй, сегодня напьюсь, — сказал Ваня, задрав голову в ночное, звёздное небо. — Если ты не против.

— Не против.

— Составишь компанию?

— С удовольствием.

— Только умоляю, покорми Яшу сначала. Он сегодня заслужил вкусненького, как никто.

Той ночью, слопав ведро каши, Яша, наконец, уснул, как и положено примерным медведям.

Даже скучно без него немного, хотя нет, с Ваней не соскучишься.

От тёти Тани я получила пиздюлей за бардак, оставленный впопыхах в её доме, но потом за меня впрягся Ваня, взяв всю вину на себя, так что я отделалась лёгким выговором. Ещё бы, теперь у меня был серьёзный защитник.

Через месяц я всё ещё не привыкла к тому, что счастье бывает не только в раздутых блогах.

Иногда утром просыпалась в доме Вани, слышала, как где-то внизу гремит посуда, как он ворчит на кофемашину, которая «опять эту чёртову капсулу не туда засунула», и первое желание было ущипнуть себя за руку. Вдруг приснилось? Вдруг я всё ещё у тёти Тани на диване, обложенная кошками, злая, несчастная и с коробкой коньков под кроватью? Вдруг сейчас открою глаза, а там потолок с трещиной, за окном рассвет, и тишина, которая убивает?

Но нет.

Я была здесь. В его доме. В его жизни. И, кажется, в его сердце тоже, хотя Марков признавался в этом редко. Зато делал кофе именно так, как я люблю — крепкий, с молоком, без сахара, — укрывал меня пледом, когда я засыпала в гостиной с ноутбуком на коленях, и каждый раз, когда выходила на улицу без шапки, смотрел так, будто собирается жениться на мне только ради того, чтобы иметь законное право командовать.

— Шапку надень, — сказал он и в этот раз.

— Вань, ты снег во дворе собираешься чистить?

С тех пор как мы помирились, Марков совершенно забил на чистку снега. А когда я интересовалась, планирует ли он расчистить двор, мы немедленно начинали заниматься любовью. Как будто Ваню возбуждал этот вопрос.

Сейчас быть оттраханной мне не грозило, потому что мы стояли в людном месте — на катке.

Лёд блестел под ногами. Дети визжали, взрослые смеялись, из динамиков доносилась старая песня про три белых коня. Я в новых белых коньках. Уже не прощальных, как выяснилось, а почти судьбоносных.

Мы только сейчас до него добрались, потому что месяц не вылезали из постели.

— Весна скоро. Сам растает, — отмахнулся Ваня. — Шапку нормально надень.

Я поправила шапку уже на автомате, а он присел на корточки, проверяя шнуровку на моих коньках. Серьёзный, сосредоточенный, как будто от этого зависела жизнь. Пальцы у него были большие, тёплые, с мозолями, но двигались они удивительно нежно, осторожно.

— Не жмёт?

— Нет.

Я улыбнулась. Пошла. Вернее, попыталась пойти. Потому что тело сразу вспомнило, что каталась я последний раз лет в тринадцать, а уверенность моя была чисто декоративной, как бантик на подарочной коробке, внутри которой — пустота.

— Ой!

Иван подхватил меня за локоть. Крепко, мгновенно, без лишних движений — как будто всю жизнь только и делал, что ловил падающих девушек.

— Осторожно.

Он держал меня крепко. Одной рукой за ладонь, второй — за талию. И это было так правильно, так спокойно, так надёжно, что я даже перестала бояться упасть. Почти.

Мы проехали круг. Потом второй. Потом я разошлась и даже начала получать удовольствие. Динамичная музыка добавляла драйва.

Иван катался уверенно. Конечно, он вообще всё делал так, будто родился с инструкцией, как правильно стоять на ногах в любой ситуации — в переговорах, на заводе, на льду, в драке. Кроме личной жизни, там инструкция явно сгорела ещё в молодости.

— О чём думаешь? — спросил он, заметив мой взгляд.

— О нас с тобой.

— И что надумала?

— Да так...

У меня внутри стало тепло. Глупо, нежно, почти больно. Как будто кто-то зажёг маленькую свечку прямо под рёбрами, и она грела, не обжигая.

Он наклонился и поцеловал меня прямо на льду. При всех.

И в этот момент я подумала: ну ладно. Пусть занудствует, пусть командует, пусть ворчит по утрам. Мне нравится. Мне всё в нём нравится.

После катка Ваня вдруг сказал:

— Поехали, кое-что покажу.

— Куда?

— Увидишь. Это сюрприз.

С некоторых пор я сюрпризы не очень любила, но все известные мне бандиты находились за решёткой, поэтому я смело доверилась Ване. Он привёз меня на Самсоновский мост. Зимой он был особенно красивый — снег по перилам, фонари с мягким жёлтым светом. Как и вся Тара, которую я уже успела полюбить за эту зиму.

— Красиво, — сказала я.

— Здесь часто делают предложения.

Я повернулась к нему, не поверив своим ушам. Неужели решился?

Мамочки...

— Ты сейчас просто рассказываешь местный фольклор? Или у тебя другая цель?

Ваня посмотрел на меня. Долго. Так, что я почувствовала, как замерло сердце.

— Нет.

Он достал из кармана маленькую коробочку. Тёмно-красный бархат, простой, без вычурностей. Такие коробочки сами говорят за себя. И у меня внутри всё остановилось.

— Вань...

— Подожди, — сказал он. — Я нормально скажу. Я репетировал. Всю неделю. Перед зеркалом. Саня сказал, что я похож на робота, но я старался.

— Ты? Репетировал?

— Да. Не перебивай.

Я закрыла рот руками. Потому что, если бы не закрыла, разревелась бы. Он выдохнул. Пар вырвался изо рта белым облаком. Впервые за весь вечер выглядел не уверенным директором завода, не мужиком, который может вырубить бандита, а просто человеком, которому страшно.

— Юля, я много чего испортил, — сказал он. — Много тупил. Сомневался. Не верил, когда должен был верить. Выбирал не тех, смотрел не туда. И если честно, я до сих пор не понимаю, почему ты вообще рядом стоишь. После всего.

— Потому что скользко, — прошептала я. — Я поскользнулась и теперь не могу отцепиться.

Он посмотрел на меня строго. По-мужски. По-своему.

И открыл коробочку.

Кольцо было красивое. Тёплое. Светлое. Просто потрясающее!

— Я не буду обещать, что всегда буду идеальным, — сказал он, глядя на кольцо в своих руках. — Но я точно знаю одно. Без тебя мой дом — просто стены. Без тебя я сам себе не нравлюсь. А с тобой… с тобой я хочу жить. Каждый день. Даже когда ты болтаешь без умолку, споришь, кормишь медведя лишним яблоком и называешь обычные драники «хашбрауном по-сибирски».

Я всхлипнула. Очень некрасиво. Шмыгнула носом, вытерла щёку тыльной стороной ладони.

Он опустился на одно колено прямо в снег.

— Юля, — сказал он. — Выходи за меня.

Я смотрела на него. На мост, на котором, говорят, сбываются самые крепкие обещания. На кольцо, которое переливалось в свете фонаря зелёными искрами. На мужчину, который когда-то не поверил мне, потом чуть не сдох из-за меня, потом сказал «я люблю тебя» в самый неподходящий момент, а потом доказывал это не словами — делом.

И поняла, что больше не злюсь. Вообще. Не на что. Не за что. Просто — всё.

— Да, — сказала я.

Он выдохнул так, будто до этого не дышал. Всю жизнь не дышал, а теперь, наконец, смог.

— Да?

— Да!

Мы стояли на мосту, смеялись, целовались, обнимались. А впереди — чистая, белая, как этот сибирский снег, жизнь.

И тарский горячий мой.