В тот вечер я должна была быть в другом месте.

В детском центре, на празднике осени, среди картонных листьев, бумажных грибов и родителей, которые снимали каждое движение своих детей на телефоны. Соня собиралась читать стихотворение про дождь, а Миша должен был изображать ёжика. Утром он заявил, что настоящий ёжик не станет носить коричневые колготки, и полчаса убеждал меня разрешить ему надеть серые спортивные штаны.

Но праздник перенесли.

У воспитательницы поднялась температура, заведующая позвонила после обеда, и я вдруг получила свободный вечер. Мама согласилась забрать близнецов к себе, потому что они уже настроились ночевать у бабушки, есть блины прямо в постели и смотреть мультфильмы дольше положенного.

Я могла вернуться домой.

Могла принять ванну, заказать еду и впервые за несколько месяцев лечь спать до полуночи.

Вместо этого я решила сделать мужу сюрприз.

Сейчас, вспоминая тот вечер, я часто думаю, что судьба не толкала меня к правде. Она оставляла мне десятки возможностей пройти мимо.

Я могла не увидеть сообщение от его секретаря, случайно пришедшее на домашнюю электронную почту:

«Роман Сергеевич, встречу в „Гранд-Плазе“ перенесли в номер 1408. Документы у водителя».

Могла решить, что речь идёт о деловой встрече.

Собственно, так я и решила.

Роман часто встречался с партнёрами в гостиницах. В его мире мужчины в дорогих костюмах обсуждали контракты в ресторанах, закрытых клубах и президентских номерах. Он управлял строительной компанией, привык решать вопросы быстро и не любил, когда его отвлекали во время переговоров.

Я купила по дороге его любимый кофе без сахара и маленькую коробку миндального печенья.

Оставила машину на подземной парковке.

В лифте посмотрела на своё отражение и впервые за весь день заметила, что не накрасила губы. Волосы были собраны в небрежный хвост, на светлом пальто виднелось крошечное пятнышко от детского яблочного сока.

Мне было двадцать семь.

Роману — сорок три.

Когда мы познакомились, он сказал, что ему нравится моя естественность. Смеялся, когда я пыталась выглядеть старше рядом с его деловыми партнёрами. Снимал с меня туфли после приёмов и целовал натёртые пятки.

— Никогда не становись одной из них, — говорил он о женщинах, которые приходили на благотворительные вечера с идеальными причёсками и неподвижными лицами. — Мне нужна живая.

Я была живой.

Уставшей, растрёпанной, пахнущей детским шампунем и кофе, который несла ему в картонном стакане.

Коридор четырнадцатого этажа оказался почти беззвучным. Толстый ковёр глушил шаги, настенные лампы давали мягкий золотистый свет.

Я дошла до номера 1408 и уже подняла руку, чтобы постучать, когда услышала женский смех.

Тихий.

Ленивый.

Не тот смех, которым смеются над шуткой делового партнёра.

Я замерла.

Внутри что-то шевельнулось, но ещё не страх. Скорее недоумение. Мне захотелось проверить номер на табличке, убедиться, что я ошиблась этажом или дверью.

Из номера снова донёсся голос женщины.

— Ты обещал, что сегодня останешься.

Ответа Романа я не услышала.

Моя рука сама нажала на звонок.

За дверью стало тихо.

Несколько секунд не происходило ничего. Потом щёлкнул замок.

Роман открыл не сразу, будто предварительно посмотрел в глазок.

На нём были тёмные брюки и белая рубашка. Верхние пуговицы расстёгнуты, рукава закатаны до локтей. Волосы чуть влажные.

Я знала это лицо лучше собственного.

Знала складку между бровей, появлявшуюся, когда он раздражался. Знала, как напрягалась его челюсть перед неприятным разговором. Знала тонкую светлую полоску над правой бровью — след от рассечения, полученного на боксёрской тренировке.

Но никогда прежде не видела на его лице такого выражения.

Не вины.

Не испуга.

Досады.

Словно я пришла не вовремя и нарушила важную встречу.

— Вера?

Он не спросил, что я здесь делаю. Просто произнёс моё имя.

Я протянула ему стакан.

— Принесла кофе.

Роман посмотрел на мою руку, но кофе не взял.

За его спиной на ковре лежало чёрное женское платье.

Не висело на спинке кресла.

Не было аккуратно сложено.

Лежало.

Рядом стояли туфли на тонких каблуках. Одна прямо, другая на боку.

Воздух в номере пах цветочными духами и чем-то ещё — тёплым, интимным, от чего у меня свело живот.

— Кто там? — спросила женщина.

Она появилась в глубине комнаты.

Высокая, стройная, с прямыми светлыми волосами. На ней была рубашка Романа. Та самая белая рубашка, которую я утром достала из шкафа и погладила, пока дети спорили из-за последнего шоколадного шарика в тарелке.

Рубашка едва прикрывала её бёдра.

Женщина остановилась, увидев меня.

Мы смотрели друг на друга несколько мучительных секунд.

Потом она перевела взгляд на Романа.

— Это она?

Она.

Не жена.

Не Вера.

Не мать его детей.

Она.

Стакан выскользнул из моих пальцев. Крышка слетела, кофе разлился по светлому ковру, брызнул на брюки Романа.

Он отступил.

— Чёрт.

Первым его словом было не «прости».

Он выругался из-за испорченного ковра.

Я посмотрела на него и вдруг перестала слышать звуки. Губы Романа двигались, женщина что-то сказала, в коридоре вдалеке закрылась дверь, но всё это происходило словно под водой.

Я думала о том, что утром он поцеловал Соню в макушку.

Что Миша попросил его вечером собрать железную дорогу.

Что я написала ему: «Не задерживайся, дети скучают».

Он ответил:

«Постараюсь».

— Вера, зайди, — произнёс Роман. — Не нужно устраивать сцену в коридоре.

Я посмотрела на женщину в его рубашке.

— Выйдите.

Она приподняла брови.

— Это не твой номер, — сказала я. — И не твоя рубашка. Выйдите.

— Лера, оставь нас, — негромко приказал Роман.

Она не стала спорить. Прошла к креслу, подняла платье и скрылась в ванной.

Роман взял меня за локоть, намереваясь завести внутрь.

Я отдёрнула руку.

— Не трогай меня.

Он оглянулся на пустой коридор.

Даже сейчас ему было важно, чтобы нас никто не увидел.

Я вошла сама.

На столике стояла бутылка шампанского. В ведёрке таял лёд. Рядом лежали часы Романа и два телефона. Его обручальное кольцо было снято и аккуратно положено поверх кожаного бумажника.

Я подошла ближе.

Кольцо выглядело чужим.

— Давно? — спросила я.

— Давай не здесь.

— Давно?

Роман закрыл дверь.

Ему понадобилось несколько секунд, чтобы решить, какую версию правды мне предложить.

Я видела этот процесс. Он всегда так делал на переговорах: молчал, оценивал собеседника, выбирал слова, которые принесут наименьшие потери.

— Несколько месяцев.

Пять лет нашего брака уместились в два слова.

— Сколько?

— Вера.

— Два месяца? Полгода? Год?

— Около восьми.

Восемь месяцев.

Я вспомнила зимний отпуск, который он отменил из-за срочного проекта. Мой день рождения, на который прислал цветы, потому что якобы застрял в другом городе. Все вечера, когда я укладывала близнецов одна и убеждала их, что папа работает, чтобы у нас всё было.

— Кто она?

— Это сейчас не имеет значения.

— Для меня имеет.

— Валерия. Мы работаем вместе.

— Она твоя сотрудница?

— Консультант по маркетингу.

— Ты платишь ей зарплату?

Роман устало провёл ладонью по лицу.

— Не начинай.

Я рассмеялась.

Звук вышел неправильным, почти болезненным.

— Я ещё ничего не начала, Рома.

Из ванной донёсся шум воды.

Он посмотрел в ту сторону, и этого короткого взгляда оказалось достаточно.

Он волновался о ней.

О том, удобно ли ей ждать.

Не плачет ли она.

Не испорчен ли её вечер.

— Ты её любишь? — спросила я.

Роман не ответил сразу.

Я поняла раньше, чем он произнёс:

— Да.

Мне казалось, что после измены самым страшным будет представить их вместе. Его руки на её теле. Его губы. Слова, которые он говорил ей в темноте.

Но самым страшным оказалось это спокойное «да».

Не страсть.

Не случайность.

Не слабость, о которой он будет жалеть.

Он уже сделал выбор.

И пришёл в этот номер не только изменять мне.

Он пришёл жить своей новой жизнью.

— А меня? — спросила я, хотя не хотела задавать этот вопрос.

Роман отвёл глаза.

Мужчина, который никогда не боялся смотреть людям в лицо, не смог посмотреть на меня.

— Я очень благодарен тебе за всё.

Благодарен.

Так говорят няне, которая хорошо смотрела за детьми.

Сотруднице, уходящей из компании.

Женщине, с которой больше не собираются делить постель.

— Понятно.

Я повернулась к двери.

— Вера, подожди.

— Зачем?

— Нам нужно спокойно обсудить, что делать дальше.

— Ты уже решил, что делать дальше.

— У нас дети.

Я резко обернулась.

— Не произноси это так, будто только сейчас о них вспомнил.

— Я о них не забывал.

— Миша ждал тебя сегодня. Ты обещал собрать с ним железную дорогу.

— У меня была встреча.

Я посмотрела на дверь ванной.

— Вижу.

Роман стиснул зубы.

— Не унижайся.

Это слово ударило сильнее, чем признание.

— Я унижаюсь?

— Ты стоишь в гостиничном номере и требуешь подробностей, которые сделают тебе только больнее.

— Нет, Роман. Унижалась я восемь месяцев. Когда верила каждому твоему опозданию. Когда оправдывала тебя перед детьми. Когда думала, что проблема во мне, потому что ты перестал ко мне прикасаться.

Он молчал.

— Я ходила к врачу, — продолжила я. — Думала, что после родов со мной что-то не так. Покупала бельё, которое ты даже не заметил. Пыталась стать спокойнее, веселее, удобнее. А ты приходил домой после неё и позволял мне думать, что я недостаточно хорошая.

— Я не хотел причинять тебе боль.

— Ты просто хотел, чтобы я не мешала.

Он снова попытался приблизиться.

Я отступила.

— Сегодня домой не приходи.

— Вера, квартира принадлежит мне.

— Тогда подай на меня в суд.

На его лице мелькнуло удивление.

Прежде я редко говорила с ним таким тоном. За годы рядом с Романом я научилась сглаживать углы. Не потому, что он кричал или поднимал руку. Он никогда не опускался до грубости.

Он умел наказывать иначе.

Молчанием.

Холодом.

Деньгами.

Спокойной уверенностью в том, что его решение разумнее любого моего чувства.

— Не превращай это в войну, — сказал он.

— Войну начал ты.

Я вышла в коридор и услышала, как дверь за моей спиной закрылась.

Он не побежал за мной.

Не назвал моего имени.

Не попросил остановиться.

Лифт спускался медленно. Я смотрела на цифры над дверями и пыталась вспомнить, как дышать.

На парковке меня вырвало между двумя дорогими машинами.

Потом я долго сидела за рулём, прижав ладони к животу.

В телефоне было семь пропущенных от мамы и фотография, которую она прислала час назад.

Соня и Миша лежали на её диване под одним пледом. У Сони на щеке была нарисована бабочка, у Миши — зелёный динозавр. Оба улыбались.

Под фотографией мама написала:

«Завтра не отдам. Они теперь мои».

Я закрыла рот ладонью, чтобы не закричать.

У наших детей ещё был отец.

Просто сегодня он выбрал не нас.

Домой я вернулась около полуночи.

Квартира встретила меня запахом ванили и детской зубной пасты. На полу в гостиной лежали детали железной дороги, которую Миша не стал убирать, потому что ждал отца.

На столе стояли две кружки с засохшим какао.

Я сняла пальто и увидела пятно от кофе на рукаве.

В ванной долго тёрла его холодной водой, пока ткань не стала почти прозрачной.

Потом села на край ванны и посмотрела на себя в зеркало.

Лицо казалось чужим.

Я ждала, что начну плакать.

Но слёз не было.

Внутри словно выключили свет.

Роман позвонил в половине первого.

Я смотрела на его имя, пока телефон не замолчал.

Через минуту пришло сообщение:

«Переночую в гостинице. Утром поговорим».

Он написал это так, будто оказывал мне услугу.

Я выключила телефон.

Ночью спала на стороне Романа. Его подушка ещё пахла лосьоном после бритья. Я уткнулась в неё лицом, и тогда слёзы всё-таки пришли.

Я плакала не только из-за измены.

Я оплакивала человека, которого, возможно, никогда не существовало.

Мужчину, который держал меня за руку во время операции, когда врачи экстренно доставали близнецов.

Мужчину, ночами носившего Мишу по комнате, когда у того резались зубы.

Мужчину, который однажды прилетел из другого города только потому, что я сказала по телефону: «Мне страшно».

Теперь я не понимала, были ли эти воспоминания настоящими.

Можно ли любить человека, а потом восемь месяцев лгать ему в лицо?

Можно ли гладить дочь по волосам, целовать сына и через час снимать обручальное кольцо перед другой женщиной?

Утром я поехала к маме.

Она открыла дверь в халате, с мукой на щеке.

— Ты рано.

Потом увидела моё лицо.

— Что случилось?

Я не успела ответить.

Из комнаты выбежал Миша в пижаме с ракетами.

— Мамочка!

За ним появилась Соня, прижимая к груди куклу.

Они обхватили меня с двух сторон, и я едва удержалась на ногах.

— Вы уже завтракали? — спросила я.

— Бабушка сделала блинчики, — сообщила Соня. — Но Миша съел мой с клубникой.

— Он был на моей тарелке.

— Ты его переложил!

Они начали спорить, перебивая друг друга.

Я слушала их голоса и думала, что теперь должна научиться быть целым миром сразу для двоих.

— Идите умываться, — сказала мама. — Я поговорю с мамой.

— А папа приедет? — спросил Миша.

Я замерла.

Мама внимательно посмотрела на меня.

— Папа работает, — ответила она.

Это была первая ложь, которой мы прикрыли его отсутствие.

Не последняя.

Когда дети ушли, мама закрыла дверь кухни.

— Говори.

Я рассказала.

Не всё. Не смогла произнести вслух, что та женщина была в его рубашке. Не смогла описать шампанское, платье на полу и снятое кольцо.

Мама стояла у раковины, сжимая полотенце.

— Я его убью.

— Не надо.

— Тогда покалечу.

— Мам.

— Восемь месяцев?

Я кивнула.

Она села напротив.

Моя мать никогда не любила Романа.

Не потому, что он был старше. И не из-за денег.

— Он смотрит на людей так, будто заранее знает, сколько каждый стоит, — сказала она после нашего первого знакомства.

Я обиделась.

Тогда мне казалось, что мама просто не понимает, насколько он сильный и надёжный. Рядом с Романом я впервые почувствовала себя защищённой. После смерти отца мы с мамой долго жили от зарплаты до зарплаты. Я привыкла считать деньги в магазине и откладывать покупку обуви до следующего месяца.

Роман появился в моей жизни как человек, для которого не существовало слова «невозможно».

Он решал всё.

Нашёл врача, когда мама заболела.

Оплатил операцию.

Купил квартиру.

Заставил меня поверить, что больше никогда не придётся бояться будущего.

Я не заметила, как вместе со страхом отдала ему право принимать решения за меня.

— Что ты будешь делать? — спросила мама.

— Не знаю.

— Ты вернёшься к нему?

— Нет.

Ответ прозвучал сразу.

Без раздумий.

Возможно, потому что я всё ещё видела его кольцо на бумажнике. Небрежно снятое, как вещь, которая мешала.

Мама протянула руку через стол.

— Тогда готовься.

— К чему?

— К тому, что он не отпустит тебя спокойно.

— Он сам ушёл.

— Мужчины вроде Романа уходят не потому, что перестают считать женщину своей. Они уходят, потому что уверены: оставленное будет ждать на прежнем месте.

Я хотела возразить.

Сказать, что Роман не станет мстить. Что мы взрослые люди. Что он любит детей и не причинит им вреда.

Но вспомнила его фразу:

«Квартира принадлежит мне».

Он произнёс её через несколько минут после того, как я узнала об измене.

Не «прости».

Не «как дети».

Квартира.

Собственность.

Я вернулась домой ближе к обеду. Близнецы остались у мамы ещё на одну ночь.

Машина Романа стояла у подъезда.

Он был в спальне и складывал вещи в чемодан.

Синие джинсы, рубашки, спортивная форма. Всё аккуратно, как перед командировкой.

Я остановилась в дверях.

— Быстро ты.

— Нам обоим нужно пространство.

— Тебе оно понадобилось восемь месяцев назад.

Роман застегнул внутреннее отделение чемодана.

Он успел переодеться. На нём была тёмно-серая водолазка, подчёркивающая широкие плечи. В свои сорок три он выглядел моложе многих тридцатилетних мужчин. Тренировался четыре раза в неделю, не курил, почти не пил и относился к собственному телу как к ещё одному активу, который обязан приносить прибыль.

Когда-то я любила смотреть, как он собирается утром.

Теперь его красота казалась частью обмана.

— Я понимаю, что ты злишься, — сказал он.

— Правда?

— Сарказм ничего не изменит.

— Как и восемь месяцев лжи.

Он выпрямился.

— Я не собираюсь оправдываться.

— Очень удобно.

— Я поступил неправильно. Нужно было сказать тебе раньше.

— До того, как начать спать с другой женщиной?

— До того, как наши отношения окончательно разрушились.

Я медленно вошла в спальню.

— Наши отношения разрушились не сами. Ты их разрушил.

— Они закончились раньше.

— Для кого?

— Для нас обоих.

— Не решай за меня.

— Вера, мы давно жили только ради детей.

— Я этого не знала.

— Потому что не хотела замечать.

Я смотрела на него, не веря, что он действительно произносит эти слова.

— То есть виновата я?

— Я не говорю о вине.

— Нет, именно это ты и делаешь. Хочешь превратить свою измену в неизбежный итог моего невнимания.

Роман вздохнул.

— После рождения близнецов всё изменилось.

— Конечно изменилось. У нас появилось двое детей.

— Ты полностью растворилась в них.

— Им было два месяца, Рома. Потом четыре. Потом год. Они болели по очереди, не спали ночами, а ты уезжал в шесть утра и возвращался после десяти.

— Я работал.

— Я тоже. Просто моя работа не заканчивалась вечером.

— Я предлагал нанять няню.

— Ты предлагал нанять человека, чтобы я могла сопровождать тебя на приёмах и улыбаться твоим партнёрам.

Его лицо стало жёстче.

— Я хотел вернуть жену.

— А я хотела мужа. Не человека, который приходит домой переодеться.

Роман закрыл чемодан.

— Этот разговор ни к чему не приведёт.

— Потому что ты уже выбрал удобную версию. В ней ты несчастный мужчина, которого жена перестала замечать, а Валерия вернула к жизни.

Он взял чемодан за ручку.

— Не впутывай её.

— Она спала с женатым мужчиной.

— Я не скрывал от неё, что женат.

— Тогда это многое меняет.

— Она не давала тебе никаких обещаний. Я давал.

На секунду мне стало нечем дышать.

Он защищал её.

Даже передо мной.

Особенно передо мной.

— Ты будешь жить с ней?

— Пока сниму квартиру.

— Ответь.

— Да. Возможно.

— Дети уже знакомы с ней?

— Нет.

— Ты приводил её сюда?

Он промолчал.

Я подошла ближе.

— В нашу квартиру?

— Один раз.

— Когда?

— Вера, не надо.

— Когда?

— Летом. Вы были у твоей матери.

Летом.

Мама забрала нас с близнецами на дачу. Роман обещал приехать на выходные, но сказал, что заболел один из заместителей и ему пришлось работать.

Я вспомнила спальню после возвращения.

Свежая постель.

Открытое окно.

Чужой длинный волос на сливе ванной, который я приняла за свой.

Меня снова затошнило.

— Уходи.

— Мы должны обсудить деньги.

— Потом.

— Я переведу тебе сумму на месяц. Карта останется у тебя.

— Моя карта?

— Дополнительная.

— То есть ты можешь заблокировать её в любой момент.

— Зачем мне это делать?

Я посмотрела ему в глаза.

— Потому что теперь я не знаю, на что ты способен.

Роман взял чемодан.

— Я не оставлю детей без денег.

— Детей. Не меня.

— Ты взрослый человек.

— Пять лет я работала на тебя и твою семью.

— Ты не работала на меня.

— Я бросила студию, когда забеременела. Переехала в другой район, потому что тебе было удобнее ездить в офис. Организовывала ужины для твоих партнёров, выбирала подарки их жёнам, сопровождала тебя на мероприятиях. Я растила наших детей, пока ты строил компанию.

— Я всё это ценю.

— Ты только что назвал меня взрослым человеком, который должен сам решить свои проблемы.

— Я обеспечу тебе нормальные условия.

— Как великодушно.

— Что ты хочешь услышать?

Я могла сказать: «Что ты передумал».

Могла потребовать, чтобы он остался.

Чтобы удалил номер Валерии, встал на колени, умолял о прощении.

Какая-то часть меня всё ещё ждала этого. Не потому, что была готова простить, а потому, что хотела доказательства: наша жизнь значила для него хоть что-то.

Но Роман стоял с чемоданом у двери.

Он уже собрал вещи.

— Ничего, — ответила я. — Я больше ничего не хочу от тебя слышать.

В прихожей повернулся ключ.

— Мама! — раздался голос Сони.

Я вздрогнула.

Мама решила привезти детей раньше.

Близнецы вбежали в спальню почти одновременно. Миша держал рюкзак с игрушечным динозавром, Соня прижимала к себе куклу.

— Папа!

Они бросились к Роману.

Он отпустил ручку чемодана и присел, обняв обоих.

На его лице появилось выражение, которого я ждала в гостинице.

Боль.

Настоящая или очень убедительная.

— Мои маленькие, — сказал он.

Соня заметила чемодан.

— Ты куда?

Роман посмотрел на меня.

— Папа уезжает поработать, — ответил он.

Я почувствовала, как внутри поднимается ярость.

Он снова выбрал ложь.

Потому что она была удобнее для него.

— Нет, — сказала я.

Роман медленно выпрямился.

— Вера.

— Папа будет жить в другом месте.

Миша нахмурился.

— Почему?

Я присела перед ними.

Мне хотелось подобрать правильные слова. Такие, которые не разрушат их детский мир, но и не заставят ждать отца каждую ночь.

— Иногда взрослые решают жить отдельно.

— Вы поссорились? — спросила Соня.

— Да.

— Из-за меня?

У меня сжалось сердце.

— Никогда. Ни из-за тебя, ни из-за Миши. Вы ни в чём не виноваты.

— Я могу быть хорошей, — прошептала она. — Я больше не буду брать твои помады.

Я прижала её к себе.

— Ты уже хорошая. Самая хорошая. И папа уходит не из-за тебя.

Миша смотрел на Романа.

— Когда ты вернёшься?

Роман опустился перед сыном.

— Я буду приезжать. Мы станем видеться постоянно.

— Каждый день?

— Часто.

— Сегодня ты соберёшь железную дорогу?

Роман взглянул на часы.

Это движение увидели все.

Даже пятилетний ребёнок.

— Сегодня не получится, чемпион. Но в субботу мы обязательно проведём весь день вместе.

Миша опустил голову.

— Ты вчера тоже обещал.

Мама стояла в коридоре. Она ничего не сказала, но её взгляд мог бы прожечь стену.

Роман снова поднялся.

— Я позвоню завтра.

Он взял чемодан.

Соня побежала за ним.

— Папочка, не уезжай!

Он остановился у входной двери.

На мгновение я поверила, что не сможет уйти. Что поставит чемодан, вернётся, подхватит дочь на руки.

Но Роман только погладил её по волосам.

— Я скоро приеду, принцесса.

— Когда?

— Очень скоро.

Он вышел.

Соня прижалась лицом к двери и заплакала.

Миша стоял посреди прихожей, сжимая игрушечного динозавра.

— Папа нас больше не любит?

Я закрыла глаза.

Ложь могла бы облегчить эту минуту.

Правда была слишком тяжёлой для ребёнка.

— Папа вас любит, — сказала я.

Это было второе обещание, которое я дала за Романа.

И первое, в котором уже не была уверена.

Первые две недели Роман звонил детям каждый вечер.

Ровно в восемь.

Не в семь пятьдесят девять и не в восемь десять.

Он спрашивал, что они ели, как прошёл день в садике, не кашляет ли Миша, выучила ли Соня стихотворение. Разговор длился от четырёх до семи минут. Затем он желал им спокойной ночи и просил передать телефон мне.

Я каждый раз отвечала, что занята.

На третий день он прислал сообщение:

«Нам всё равно придётся общаться».

Я написала:

«По вопросам детей — сообщениями».

«Это незрело».

«Измена была зрелым поступком?»

Он не ответил.

В субботу Роман приехал за близнецами на новом автомобиле.

Прежний чёрный внедорожник он оставил водителю. За рулём серебристого купе выглядел не как отец двоих детей, а как мужчина, который наконец освободился от необходимости возить детские кресла, пакеты с одеждой и самокаты.

Миша обошёл машину кругом.

— А где наши кресла?

— Мы купим новые.

— Они же у тебя были.

— Те остались в другой машине.

Соня держалась за мою руку.

— Ты поедешь с нами?

— Нет, солнышко. Сегодня вы будете с папой.

— А куда?

Роман снял солнцезащитные очки.

— Это сюрприз.

— Во сколько вернёшь их? — спросила я.

— Вечером.

— Во сколько?

— Не знаю. Как получится.

— В семь.

Он посмотрел на меня поверх крыши машины.

— Вера, я способен провести день с собственными детьми без твоего расписания.

— В семь они ужинают. В восемь тридцать ложатся.

— Один вечер ничего не изменит.

— В семь.

— Хорошо.

Он произнёс это слишком легко.

В семь его не было.

В половине восьмого Роман не отвечал.

В восемь прислал фотографию: близнецы сидели за столом в ресторане, перед каждым стояло огромное мороженое с шоколадом и разноцветными конфетами.

«Дети счастливы. Не драматизируй».

Я позвонила.

Он сбросил вызов.

Вернул их в десять двадцать.

Миша спал у него на руках, Соня капризничала и тёрла глаза. На детях была новая одежда: дорогие куртки, одинаковые белые кроссовки, брендовые джинсы.

— Они не ужинали, — сказала я, сняв с Миши обувь.

— Они ели в ресторане.

— Мороженое.

— До него была паста.

— У Сони непереносимость сливок.

Роман нахмурился.

— С каких пор?

— С трёх лет.

— Она постоянно ест молочные продукты.

— Безлактозные.

Он перевёл взгляд на дочь.

У Сони уже покраснели щёки.

— Я не знал.

— Ты никогда не знаешь.

— Не начинай.

— У неё ночью будет болеть живот.

— Я дам телефон своего врача.

— Ей не нужен твой врач. Ей нужен отец, который помнит, что ей нельзя есть.

Соня захныкала.

— Не ругайтесь.

Я замолчала.

Роман опустил Мишу на диван и снял с него куртку.

— Я привёз их. Они целы, довольны, получили подарки. Что ещё тебе нужно?

— Чтобы ты выполнял договорённости.

— Мы не заключали договор.

— Пока нет.

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Что это значит?

— То и значит. Нам придётся официально определить порядок общения с детьми.

— Ты собираешься ограничить мои встречи?

— Я собираюсь защитить их режим.

— От собственного отца?

— От человека, который обещал привезти их в семь и исчез на три часа.

Роман выпрямился.

— Осторожнее, Вера.

Я почувствовала привычный холод.

Раньше мне хватало этих двух слов, чтобы отступить. Они означали: ты подходишь к границе, за которой я перестану быть добрым.

Теперь отступать было некуда.

— Это угроза?

— Совет.

— Оставь его себе.

Он подошёл ближе.

— Не используй детей, чтобы наказать меня.

— Ты слишком высокого мнения о своей значимости. Я думаю не о тебе.

— Конечно.

— Ты ушёл, Роман. Ты выбрал другую женщину. Не притворяйся, что я обязана сделать последствия твоего выбора удобными.

Его взгляд скользнул по моему лицу.

— Ты плохо выглядишь.

Я почти рассмеялась.

Он всегда умел находить нужную точку.

После родов мне было трудно принять своё тело. Роман знал, как болезненно я реагирую на синеву под глазами, лишние килограммы, след от операции на животе.

— А ты прекрасно, — ответила я. — Измена тебе к лицу.

Он усмехнулся.

— Вот теперь узнаю тебя.

— Какую?

— Ту девочку, которая бросила в меня бокал на нашей второй встрече.

— Ты заслужил.

— Я сказал, что твоё платье ужасно.

— Ты сказал, что оно дешёвое.

— Оно действительно было дешёвым.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга.

Воспоминание возникло слишком ярко.

Мне было двадцать один. Я работала помощницей декоратора и пришла на корпоратив в платье, которое сама переделала из маминого старого наряда. Роман уже тогда был известным предпринимателем. Он решил, что я официантка, попросил принести воду, а потом небрежно прокомментировал мой внешний вид.

Я выплеснула ему в лицо шампанское.

Через неделю он нашёл меня.

Через полгода сделал предложение.

Когда-то моя дерзость его восхищала.

После свадьбы он методично учил меня быть удобнее.

Миша застонал во сне.

Я отвернулась от Романа.

— Уходи.

— Я заберу их в следующие выходные.

— Обсудим позже.

— Я не спрашивал разрешения.

— А я не давала согласия.

— Они мои дети.

— И мои.

— Я имею такие же права.

— Вместе с обязанностями.

Он надел пальто.

— Ты получала перевод?

— Да.

На карту пришла сумма, которая раньше покрывала половину ежемесячных расходов семьи. Теперь на неё предстояло оплатить продукты, садик, лекарства, одежду и всё остальное.

— Этого недостаточно, — сказала я.

— На детей более чем.

— За садик только…

— Я видел счета.

— Тогда знаешь, сколько мы тратим.

— Мы тратили слишком много.

— Мы?

— Теперь обстоятельства изменились.

Я почувствовала, как пальцы сами сжимаются в кулаки.

— Ты переехал в квартиру за полмиллиона в месяц.

— Это не имеет отношения к детям.

— А их привычный уровень жизни имеет?

— Не манипулируй.

— Я спрашиваю.

Роман застегнул пальто.

— Тебе придётся научиться распоряжаться деньгами.

— То есть это наказание.

— Это реальность.

— Твоя секретарша получает больше, чем ты оставил двоим детям.

— Не считай мои деньги.

— Ты сам пять лет говорил, что они наши.

— Мы разводимся.

Вот оно.

Не «возможно».

Не «нам нужно подумать».

Разводимся.

Слово прозвучало буднично, как название деловой процедуры.

— Когда ты собирался сообщить?

— Адвокат готовит документы.

— Конечно. Твой адвокат.

— Я хочу решить всё цивилизованно. Квартира останется вам до совершеннолетия детей. Я буду переводить установленную сумму. Машину можешь оставить.

— Как щедро.

— Большинство женщин на твоём месте были бы благодарны.

— Большинство женщин на моём месте не стояли вчера в гостиничном коридоре с кофе для мужа.

Его лицо снова стало непроницаемым.

— Лера здесь ни при чём.

— Перестань защищать её в моём доме.

— Это мой дом.

Тишина после этих слов оказалась абсолютной.

Даже Соня перестала хныкать.

Роман понял, что сказал, но не попытался исправить.

Я кивнула.

— Тогда я съеду.

— Не говори глупостей.

— Ты только что напомнил, кому всё принадлежит.

— Я сказал в юридическом смысле.

— А в каком смысле мне должно быть легче?

— Детям здесь комфортно. Я не позволю таскать их по съёмным квартирам.

— Не позволишь?

— Не усложняй им жизнь из-за своей гордости.

Он говорил спокойно. Разумно. Почти заботливо.

Но я впервые услышала в его словах то, что раньше принимала за надёжность.

Право решать.

Где я буду жить.

Сколько денег мне достаточно.

Когда он заберёт детей.

Как именно я должна переживать его предательство.

— Уходи, Роман.

Он задержался у двери.

— Я не враг тебе, Вера.

— Враги хотя бы не клянутся любить.

Дверь закрылась.

В ту ночь Соня действительно заболела.

Она плакала, прижимая колени к животу. Миша проснулся и тоже заплакал, потому что сестре было больно. Я сидела на полу между их кроватями, по очереди гладила обоих и звонила в круглосуточную детскую клинику.

Роман прислал сообщение в два часа ночи:

«Как она?»

Я ответила:

«Плохо».

Он прочитал сразу.

Через минуту пришло:

«Вызвать врача?»

Я набрала:

«Я уже вызвала».

Долго смотрела на экран.

Хотелось написать: «Приезжай».

Не потому, что нуждалась в нём.

Потому что Соня звала папу.

Но я не отправила.

Врач приехал через сорок минут. Осмотрел дочь, дал лекарство и успокоил, что ничего опасного нет.

Роман больше не написал.

Утром на фотографии Валерии в социальной сети появился завтрак на двоих.

Две чашки кофе.

Мужская рука с часами, которые я подарила Роману на сорокалетие.

Подпись:

«Идеальное утро начинается с правильного человека».

Я смотрела на фотографию, пока изображение не расплылось.

Потом заблокировала её страницу.

Открыла ноутбук.

Нашла старую папку со своими проектами.

До рождения детей я занималась дизайном интерьеров. Не была известной, не получала больших заказов, но у меня были клиенты, портфолио и мечта открыть собственную студию.

После появления близнецов я продолжала иногда рисовать.

Для себя.

Для друзей.

Для тех, кто соглашался ждать, пока я уложу детей и смогу работать ночью.

Роман называл это увлечением.

— Ты же понимаешь, что на этих картинках невозможно заработать? — сказал он однажды.

Я поверила.

Теперь мне пришлось проверить, прав ли он.

Я написала пятерым бывшим клиентам.

Трое не ответили.

Один сообщил, что уже работает с другим дизайнером.

Пятая, хозяйка небольшого салона красоты, перезвонила через час.

— Верочка, ты снова берёшь заказы?

Я посмотрела на спящую Соню.

На Мишу, который устроился рядом с сестрой и держал её за руку.

— Да, — ответила я. — Теперь беру.

Это была неправда.

Я ещё ничего не знала.

Не понимала, как совмещать работу и детей. Не представляла, где найду деньги на программы, рекламу и материалы.

Но впервые после гостиницы почувствовала под ногами что-то твёрдое.

Совсем небольшое.

Размером с одно слово.

«Да».

Продолжение выходит ежедневно в 20:00! Если вам нравится история, обязательно подпишитесь и поставьте лайк!

Через месяц я заработала свои первые семьдесят тысяч.

Почти половину пришлось отдать няне, которую мама нашла через знакомых. Остальное ушло на новый компьютер в рассрочку, лекарства и оплату занятий Миши с логопедом.

Но эти деньги были моими.

Не переводом от Романа.

Не суммой, которую он мог уменьшить, если я вела себя неправильно.

Я заработала их ночью, сидя на кухне в старом свитере, пока дети спали за стеной.

Первый проект оказался небольшим: обновление салона красоты без капитального ремонта. Мне пришлось сохранить почти всю мебель, придумать, как спрятать старые стены, и сделать помещение привлекательным при минимальном бюджете.

Когда хозяйка увидела эскизы, она обняла меня.

— Ты вернула мне надежду.

Я улыбнулась.

Потому что в каком-то смысле вернула её и себе.

Роман узнал о моей работе случайно.

Он приехал за детьми в пятницу и увидел образцы тканей на обеденном столе.

— Что это?

— Материалы для проекта.

— Какого проекта?

— Моего.

Он взял в руки папку.

— Ты снова решила поиграть в дизайнера?

Раньше я бы промолчала.

Теперь забрала папку.

— Я не играю.

— Кто сидит с детьми?

— Няня.

Его взгляд стал холоднее.

— Какая няня?

— Обычная.

— Имя.

— Тебе зачем?

— Я имею право знать, с кем находятся мои дети.

— Алла Викторовна. Пятьдесят шесть лет, двадцать лет работала воспитателем. Рекомендации есть.

— Я хочу с ней познакомиться.

— Хорошо.

— Почему ты не сказала заранее?

— Потому что ты не спрашиваешь, как проходит наш день. Ты спрашиваешь, здоровы ли они, и присылаешь подарки.

— Я вижу их каждые выходные.

— Дважды за месяц.

— У меня работа.

— У меня тоже.

Роман нахмурился.

Ему не понравилось это равенство.

— Я перевёл деньги.

— Видела.

На этот раз сумма была ещё меньше.

— Ты не поблагодарила.

— За алименты?

— Мы пока не разводились.

— Но ты уже ведёшь себя так, будто сделал одолжение.

Он открыл рот, но в прихожую выбежали дети.

Миша был в костюме пирата, Соня — в блестящей юбке и короне.

— Папа! Мы идём на корабль?

— На настоящий, — сказал Роман.

Они закричали от восторга.

Я посмотрела на него.

— Куда вы едете?

— Друг пригласил на яхту.

— В ноябре?

— Она закрытая и отапливаемая.

— У Миши насморк.

— Вера.

— Что?

— Не начинай.

— Я сообщаю тебе, что ребёнок простужен.

— Я справлюсь.

— Как с непереносимостью Сони?

Он сжал губы.

— Мы вернёмся завтра вечером.

— Мы договаривались на один день.

— Планы изменились.

— Чьи?

— Мои.

— Тогда измени их обратно.

Дети замолчали.

Роман понизил голос:

— Не устраивай сцену при них.

— Никакой ночёвки не будет.

— Почему?

Я посмотрела ему в глаза.

— Потому что не знаю, где и с кем они будут спать.

— На яхте есть каюты.

— Валерия будет там?

Пауза длилась меньше секунды.

Но этого хватило.

— Будет несколько человек, — ответил он.

— Дети не поедут.

— Ты не можешь запрещать им знакомиться с моей женщиной.

Моей женщиной.

Слова обожгли, хотя я должна была привыкнуть.

— Могу запрещать ночёвки рядом с женщиной, которую они никогда не видели.

— Они должны постепенно привыкать.

— К чему? К тому, что ты заменил их мать?

— Не говори ерунды.

— Валерия не будет ночевать рядом с моими детьми.

Роман подошёл ближе.

— Нашими.

— Тогда веди себя как их отец. Предупреждай заранее. Учитывай здоровье и режим. Не ставь меня перед фактом.

— Ты просто ревнуешь.

Я едва удержалась, чтобы не ударить его.

— К женщине, которая получила мужчину, способного оставить пятилетних детей ради гостиничного номера?

— Следи за словами.

— Забирай их до восьми. Без яхты и без ночёвки.

— Мы поедем, как планировали.

Он взял Мишу за руку.

Я встала между ним и дверью.

Роман посмотрел на меня сверху вниз.

Разница в росте всегда заставляла меня чувствовать себя маленькой рядом с ним. Когда-то мне это нравилось. Я любила, как он закрывал меня собой от ветра, как легко поднимал на руки.

Теперь его сила выглядела угрозой.

— Отойди, — сказал он.

— Нет.

— Не позорься.

— Ты не заберёшь детей на ночь без моего согласия.

— У меня такое же право на них, как у тебя.

— Тогда вызывай полицию.

Его глаза сузились.

— Ты уверена, что хочешь этого?

Мне стало страшно.

Не из-за полиции.

Из-за того, насколько спокойно он произнёс вопрос.

Роман не делал пустых угроз. Он привык просчитывать последствия раньше других.

— Уверена.

Мы смотрели друг на друга, пока Соня не потянула отца за рукав.

— Папа, мы никуда не поедем?

Его лицо мгновенно изменилось.

Он присел перед ней.

— Сегодня нет, принцесса.

— Почему?

Роман посмотрел на меня.

— Потому что мама не разрешает.

— Не смей, — прошептала я.

— Что?

— Делать меня виноватой.

Миша снял пиратскую шляпу.

— Мама всегда всё запрещает.

Я почувствовала, как слова ребёнка входят под рёбра.

Роман погладил сына по плечу.

— Мама просто волнуется.

Он произнёс это мягко, но я услышала скрытое послание.

Мама тревожная.

Мама мешает.

С папой было бы весело, если бы не она.

— Вы можете поехать в игровой центр, — сказала я. — Или в парк. К восьми домой.

— Я никуда не поеду, — заявил Роман. — Настроение испорчено.

Он надел пальто.

— Ты уходишь? — спросила Соня.

— Да.

— А мы?

— Остаётесь с мамой.

Дочь посмотрела на меня так, будто я отняла у неё праздник.

— Я тебя не люблю!

Она убежала в комнату и хлопнула дверью.

Миша побежал за ней.

Я осталась напротив Романа.

— Доволен?

— Это ты сделала.

— Ты специально сказал им, что я запретила.

— Это правда.

— Ты мог остаться. Провести с ними день без Валерии.

— Я не позволю тебе управлять моей жизнью.

— А я не позволю использовать детей, чтобы узаконить твою новую жизнь.

Он взялся за ручку двери.

— Ты совершаешь ошибку.

— Возможно.

— Я терпеливый человек, Вера. Но у моего терпения есть предел.

— А у моего уже нет.

Роман ушёл.

Через десять минут мне позвонила его мать.

Лидия Сергеевна не интересовалась внуками почти три недели. До этого она видела их только в присутствии сына и относилась ко мне с вежливостью, за которой всегда чувствовалось превосходство.

— Вера, что ты устроила?

Я закрыла дверь кухни, чтобы дети не слышали.

— Добрый вечер, Лидия Сергеевна.

— Роман отменил поездку. Дети расстроены.

— Он собирался оставить их ночевать на яхте с незнакомыми людьми.

— Валерия не чужой человек.

— Для моих детей — чужой.

— Тебе придётся принять, что у Ромы новая жизнь.

— Я приняла. Он ушёл.

— По твоему голосу не похоже.

— Что именно вы хотите?

— Чтобы ты перестала манипулировать внуками.

— Ваш сын видел их дважды за месяц.

— Он занят.

— Я тоже.

Она помолчала.

— Рома сказал, ты снова рисуешь какие-то комнаты.

— Я работаю дизайнером.

— В твоём положении разумнее сосредоточиться на детях.

— В каком положении?

— Ты одна. Без образования, без стабильного дохода.

Я окончила институт, но спорить не стала.

— Роман будет обеспечивать детей.

— Сегодня он уменьшил перевод на треть.

— Значит, у него были причины.

— Конечно.

— Не язви. Ты получила от нашей семьи больше, чем могла бы получить сама.

Я почувствовала, как спокойствие покидает меня.

— От вашей семьи я получила мужа, который привёл любовницу в нашу постель.

— Мужчины иногда ошибаются.

— Восемь месяцев подряд?

— Умная женщина не разрушила бы семью из-за одной связи.

— Семью разрушил ваш сын.

— Он запутался. А ты вместо того, чтобы проявить мудрость, выставила его из дома.

— Он пришёл за чемоданом.

— Потому что ты не оставила ему выбора.

Я рассмеялась.

— Теперь понятно, откуда у него этот талант.

— Какой?

— Всегда делать виноватыми других.

Я отключилась первой.

Руки дрожали.

Через минуту пришло сообщение от Романа:

«Не груби моей матери».

Я ответила:

«Попроси её не звонить мне».

«Она переживает за детей».

«Пусть приезжает и видится с ними».

Он долго ничего не писал.

Потом на экране появились слова:

«Я предупредил тебя. Не превращай развод в конфликт».

Через три дня мне позвонил владелец квартиры.

Точнее, человек, которого я считала владельцем.

— Вера Андреевна, добрый день. Роман Сергеевич попросил подготовить документы.

— Какие документы?

— О прекращении безвозмездного пользования помещением.

Я не сразу поняла.

— Что это значит?

Мужчина замялся.

— Вам необходимо освободить квартиру в течение тридцати дней.

Я села.

— Но Роман сказал, что квартира останется детям.

— По документам недвижимость принадлежит холдингу. Я выполняю распоряжение руководства.

— Руководство — мой муж.

— Формально решение принято советом директоров.

Я закрыла глаза.

Роман не выставлял нас из дома.

Это делал совет директоров.

Совершенно независимо.

По деловым причинам.

— Я поняла.

— Мне жаль.

— Нет, — сказала я. — Вам не жаль.

После разговора я сидела неподвижно, пока Алла Викторовна играла с детьми в соседней комнате.

Тридцать дней.

За это время нужно было найти квартиру, оплатить залог, переехать, объяснить близнецам, почему они лишились не только отца, но и дома.

Телефон снова зазвонил.

На этот раз незнакомый номер.

— Вера Андреевна? Меня зовут Павел Громов. Я представляю интересы Романа Сергеевича Воронцова.

— Уже?

— Прошу прощения?

— Ничего. Говорите.

— Мы подготовили проект соглашения о расторжении брака. Роман Сергеевич хотел бы избежать суда.

— Пусть пришлёт документы.

— Есть один вопрос, который желательно обсудить заранее.

— Какой?

— Место проживания детей.

У меня похолодели пальцы.

— Дети живут со мной.

— В настоящий момент — да.

— Что значит «в настоящий момент»?

— Роман Сергеевич предлагает гибкий график. Неделя с матерью, неделя с отцом.

— Нет.

— Советую сначала ознакомиться с предложением.

— Мои дети не чемоданы, чтобы перевозить их каждые семь дней.

— У родителей равные права.

— Он ушёл месяц назад.

— Это не лишает его отцовских прав.

— Я этого и не утверждала.

— Тогда надеюсь, мы договоримся.

— Передайте Роману, что дети будут жить со мной.

Павел помолчал.

— Вера Андреевна, не воспринимайте это как угрозу. Однако в судебном порядке будет оцениваться способность каждого родителя обеспечить детям стабильные условия.

Я посмотрела на папку с уведомлением о выселении, которое только что пришло на электронную почту.

— Он отнимает у нас квартиру, а потом собирается доказать, что у меня нет стабильных условий?

— Я не располагаю информацией о квартире.

— Конечно.

— Моя задача — помочь вам прийти к соглашению.

— Ваша задача — сделать так, чтобы я испугалась.

— Вы ошибаетесь.

— Нет, господин Громов. Впервые за пять лет я начинаю видеть всё правильно.

Я отключила звонок.

Через стеклянную дверь кухни увидела Соню и Мишу. Они строили дом из разноцветных кубиков. Миша возводил стену, Соня ставила на крышу маленькую пластиковую фигурку.

— Это мама, — объяснила она няне. — Она будет жить наверху.

— А папа? — спросила Алла Викторовна.

Соня задумалась.

Потом поставила мужскую фигурку далеко от дома.

— Папа работает.

Я прижала ладонь ко рту.

Мне хотелось закрыться в ванной и плакать, пока не останется сил.

Вместо этого я открыла ноутбук.

Нашла контакты семейных адвокатов.

Позвонила первому.

Он запросил сумму, которой у меня не было.

Второй отказался, услышав фамилию Романа.

— Я не могу представлять вас из-за конфликта интересов.

— Вы работаете с ним?

— С одной из компаний группы.

Третий сказал, что дело будет сложным.

— У вашего мужа хорошие позиции. Доход, жильё, характеристики, возможности обеспечить образование и медицинское обслуживание.

— А то, что он изменил и ушёл?

— Для определения места проживания детей супружеская неверность почти не имеет значения.

— Он не знает, что дочери нельзя сливки.

— Этого недостаточно.

— Что тогда достаточно?

— Доказательства, что проживание с отцом причинит детям вред.

Я посмотрела на близнецов.

Роман не бил их.

Не кричал.

Не приходил пьяным.

Он мог купить им лучших врачей, водителя, няню, школу.

Он умел выглядеть идеальным.

— Сколько у меня шансов? — спросила я.

Адвокат замолчал.

— Пока никто не подал иск, рано говорить о шансах.

— А неофициально?

— Не оставайтесь без жилья. Найдите официальный доход. Фиксируйте все договорённости и нарушения. Не препятствуйте общению с детьми без серьёзных оснований.

— Он уже всё подготовил?

— Судя по тому, что вы рассказали, ваш муж действует не спонтанно.

После разговора я получила сообщение от Романа:

«Надеюсь, теперь ты готова обсуждать всё спокойно».

Я смотрела на эти слова и впервые ясно поняла его замысел.

Он не хотел детей.

Не тогда.

Не по-настоящему.

Он хотел, чтобы я согласилась на его условия.

Чтобы не спорила из-за денег.

Не возражала против Валерии.

Не требовала справедливости.

Дети были не любовью.

Они были рычагом.

Я набрала ответ:

«Ты выставляешь их из дома».

Сообщение было прочитано сразу.

«Я предлагаю им дом со мной».

Я перечитала фразу несколько раз.

Потом написала:

«Они останутся со мной».

Ответ пришёл через минуту:

«Посмотрим».

В детской с грохотом рухнул дом из кубиков.

Соня вскрикнула.

Миша начал смеяться и тут же строить заново.

Я смотрела на них и думала, что Роман совершил одну ошибку.

Все годы нашего брака он считал мою мягкость слабостью.

Считал, что я уступала, потому что не могла сопротивляться.

Но я уступала, потому что любила его.

Теперь любви не осталось.

А значит, не осталось и причины бояться.

Я сохранила переписку.

Сделала снимки экрана.

Переслала их на новую электронную почту, пароль от которой Роман не мог знать.

Потом открыла уведомление о выселении и распечатала его в двух экземплярах.

Он хотел войны без громких слов.

С документами, деньгами и вежливыми адвокатами.

Хорошо.

Я тоже научусь воевать тихо.

Только Роман пока не знал одного.

Когда мужчина предаёт женщину, он может забрать у неё доверие, дом и прежнюю жизнь.

Но если он попытается забрать её детей, она перестаёт быть той женщиной, которую когда-то оставил.

Она становится матерью, которой больше нечего терять.

На следующий день я опоздала на встречу с клиенткой на двадцать минут.

Соня отказалась идти в сад без старого плюшевого зайца, которого мы не могли найти. Миша спрятал её игрушку под своей кроватью, потому что сестра назвала его рисунок глупым. Когда обман раскрылся, оба плакали: Соня — из-за предательства, Миша — потому что его теперь никто не любит.

Я стояла на коленях посреди детской, обнимала сразу двоих и думала, что ещё месяц назад считала утренние ссоры близнецов самой сложной частью своей жизни.

— Мы опоздаем, — сказала я, когда слёзы закончились. — И я потеряю работу.

Миша вытер нос рукавом.

— Тогда папа даст нам деньги.

Я замерла.

— Почему ты так решил?

— Он всегда даёт деньги.

— Кто тебе сказал?

— Папа. Он сказал, что ты не умеешь зарабатывать, поэтому он нам всё покупает.

Соня кивнула:

— А ещё он сказал, что скоро у нас будет большой дом.

— У вас уже есть дом.

— Этот не наш, — возразил Миша. — Это папин.

Я медленно поднялась.

Роман провёл с детьми несколько часов в воскресенье. Они ездили в развлекательный центр, ели пиццу и вернулись с двумя пакетами игрушек.

При мне он не произнёс ни слова о квартире.

Зато успел объяснить пятилетним детям, кто в нашей семье владеет деньгами, а кто живёт из милости.

— Папа иногда говорит вещи, которые дети понимают не совсем правильно, — сказала я.

— Значит, он обманул? — спросила Соня.

Я не хотела учить их считать отца лжецом.

Но ещё меньше хотела, чтобы они считали меня беспомощной.

— Нет. Просто взрослые вопросы сложнее, чем кажутся. Я работаю. И зарабатываю деньги. Мы найдём новый дом, в котором нам будет хорошо.

— А папа будет там жить? — спросила она.

— Нет.

Соня снова прижала к груди зайца.

— Тогда он будет ненастоящий.

До садика мы ехали молча.

Перед тем как выйти из машины, Миша спросил:

— Мам, а папа может купить нас?

Я резко повернула голову.

— Что?

— Ну, если у него много денег.

— Людей нельзя покупать.

— Даже детей?

— Особенно детей.

Он задумался, а затем удовлетворённо кивнул.

Для него вопрос был решён.

Для меня — только начинался.

Клиентка встретила моё опоздание без восторга. Её звали Инга Борисовна, и она владела сетью стоматологических клиник. Мы должны были обсудить дизайн нового филиала, но первые десять минут она демонстративно отвечала на сообщения, заставляя меня ждать.

Я не могла позволить себе потерять заказ.

Поэтому сидела спокойно, хотя внутри всё дрожало.

Наконец Инга Борисовна положила телефон экраном вниз.

— У вас дети?

— Да. Близнецы.

— Маленькие?

— Пять лет.

— Тогда сразу предупреждаю: мне не нужен дизайнер, который будет пропадать из-за утренников и насморка.

— Я не пропаду.

— Все так говорят.

— Предлагаю оценивать меня по работе.

Она посмотрела на меня внимательнее.

— Вы всегда такая дерзкая?

— Только когда очень нуждаюсь в заказе.

Инга Борисовна неожиданно улыбнулась.

— Показывайте.

Я разложила эскизы.

Через сорок минут мы подписали договор.

Сумма была не огромной, но позволяла внести залог за съёмную квартиру. При условии, что я найду недорогой вариант, буду экономить на всём и не заболеет никто из детей.

У выхода Инга Борисовна остановила меня.

— Вера, вы ведь жена Воронцова?

Я сжала папку.

— Пока да.

— Я видела вас на открытии его медицинского центра.

— Возможно.

— Вы разводитесь?

Мне не понравилось, что об этом уже говорят люди, с которыми я едва знакома.

— Это повлияет на нашу работу?

— На работу — нет. Но у меня есть сестра. Семейный адвокат.

Я посмотрела на неё.

— Хороший?

— Она отвратительный человек.

— Тогда зачем рекомендуете?

— Потому что в суде приятные люди обычно проигрывают. Запишите номер.

Адвоката звали Тамара Леонидовна Кравцова.

Она принимала в старом доме недалеко от центра. Офис находился на третьем этаже без лифта, за тяжёлой деревянной дверью с потёртой латунной ручкой.

Я ожидала увидеть женщину моего возраста или чуть старше.

Тамаре Леонидовне оказалось около шестидесяти. Короткие седые волосы, тонкие очки, тёмный костюм без единого украшения. На столе не было ни фотографий, ни цветов, ни бесполезных папок — только ноутбук, диктофон и стакан воды.

Она не предложила мне кофе.

— Рассказывайте с самого начала, — сказала она. — Без оценок. Только факты.

Я рассказала о гостинице.

О переезде Романа.

О деньгах, яхте, разговоре с адвокатом и уведомлении о выселении.

Тамара Леонидовна не перебивала. Иногда задавала уточняющие вопросы и записывала даты.

— Он когда-нибудь применял к вам физическую силу?

— Нет.

— Угрожал прямо?

— Нет.

— Злоупотребляет алкоголем?

— Нет.

— Состоит на учёте у психиатра?

— Насколько знаю, нет.

— Судимости?

— Нет.

— Дети его боятся?

— Нет. Они скучают.

— Прекрасно.

Я не поняла.

— Что прекрасного?

— Вы не пытаетесь выдумать из него чудовище только потому, что он вам изменил. Судьи слышат подобные истории каждый день. Оскорблённая жена часто уверена, что неверный муж автоматически становится плохим отцом. Это не так.

— Он использует детей, чтобы давить на меня.

— Это предстоит доказать.

— У меня есть переписка.

Она прочитала сообщения.

— Неприятно. Но недостаточно.

— Он выселяет нас.

— Формально выселяет компания.

— Которая принадлежит ему.

— Это предстоит связать документально.

Я почувствовала раздражение.

— Вы тоже собираетесь объяснять мне, что у него всё законно?

— Я объясняю, что ваши чувства не являются доказательствами.

— Значит, у меня нет шансов?

— Я этого не говорила.

Тамара Леонидовна сняла очки.

— Ваш муж привык контролировать среду. Он не бьёт вас, не угрожает, не отнимает детей открыто. Он создаёт обстоятельства, в которых нужное ему решение выглядит единственно разумным.

Я выпрямилась.

Впервые кто-то описал происходящее именно так, как я его ощущала.

— Он сократил содержание, — продолжила она. — Лишает вас жилья. Одновременно предлагает детям дом у себя. Скорее всего, его адвокаты собирают сведения о вашем нестабильном доходе и занятости.

— Какой у него план?

— Вероятно, получить выгодное соглашение. Возможно, закрепить широкое участие в воспитании. Возможно, оставить за собой возможность потребовать место проживания детей позднее.

— Почему позднее?

— Потому что сейчас дети привязаны к вам, а он недавно ушёл из семьи. Но через полгода картина может измениться. У него будет подходящий дом, оборудованные комнаты, постоянная няня. У вас — аренда, работа по ночам и жалобы на перегрузку.

— Я не жалуюсь.

— Неважно. Достаточно, чтобы кто-то это зафиксировал.

Я вспомнила Аллу Викторовну, воспитателей, соседей, клиентов.

— Он будет следить за мной?

— Состоятельные люди предпочитают называть это сбором информации.

— Что мне делать?

— Первое: найдите жильё. Не комнату и не временный угол у матери. Квартиру, где у детей будет отдельная спальня или хотя бы постоянные спальные места.

— У меня мало денег.

— Тогда зарабатывайте больше или ищите дешевле.

Её прямота почти оскорбляла, но в ней не было презрения.

— Второе: оформляйте все доходы официально. Договоры, налоги, счета. Третье: общение с отцом только письменно. Четвёртое: не препятствуйте его встречам, если нет реальной опасности. Предлагайте конкретное время и место. Если он отказывается — сохраняйте переписку.

— А Валерия?

— Суду безразлично, нравится ли вам новая женщина вашего мужа.

— Я не хочу, чтобы дети оставались с ней на ночь.

— Пока брак не расторгнут и порядок общения не установлен, вы можете на этом настаивать. Но абсолютного запрета не будет.

Мне хотелось возразить, однако я понимала: Тамара Леонидовна не обязана утешать меня.

— И последнее, — сказала она. — Не пишите ему ничего в гневе. Не звоните любовнице. Не оскорбляйте его мать. Не угрожайте отнять детей.

— Я не угрожала.

— Хорошо. Продолжайте.

— Сколько стоят ваши услуги?

Она назвала сумму.

У меня вырвался нервный смешок.

— Значит, сначала мне нужно продать почку.

— Не советую. Одинокая мать после незаконной продажи органов произведёт на суд не лучшее впечатление.

Я посмотрела на неё.

Уголок её рта едва заметно дрогнул.

— Можно частями, — добавила она. — Инга сказала, что вы не безнадёжны.

— Для неё это комплимент?

— Высшая похвала.

Я подписала договор.

Когда собралась уходить, Тамара Леонидовна спросила:

— Вы хотите вернуть мужа?

— Нет.

— Подумайте прежде, чем ответить.

— Я думала.

— Некоторые женщины нанимают адвоката, чтобы напугать мужчину и заставить вернуться. С такими я не работаю.

Перед глазами возникла гостиничная комната.

Валерия в его рубашке.

Роман, защищающий её передо мной.

Соня у двери, просившая папу не уходить.

— Даже если он приползёт на коленях, я не приму его обратно.

— Хорошо.

— Вы мне верите?

— Нет. Но мне не обязательно вам верить. Важно, чтобы вы поверили себе.

На улице шёл мокрый снег.

Я спустилась с крыльца и увидела сообщение от Романа:

«Дети сегодня будут со мной. Заберу из сада».

Я остановилась под козырьком.

«Мы не договаривались».

Ответ пришёл сразу:

«Теперь договариваемся».

Я позвонила Тамаре Леонидовне.

— Он хочет забрать детей сегодня.

— Есть причины отказать?

— Он ставит меня перед фактом.

— Это не причина. Предложите время возвращения и попросите сообщить адрес, где они будут находиться.

— Он не скажет.

— Тогда зафиксируйте отказ.

Я написала:

«Можешь забрать их до восьми вечера. Сообщи, куда вы едете и кто будет с детьми».

Роман ответил:

«Не обязан отчитываться о каждом шаге».

Я переслала сообщение адвокату.

Она прислала одно слово:

«Хорошо».

Мне оно не показалось хорошим.

В семь сорок пять Роман написал, что задержится.

В восемь тридцать — что дети поужинали.

В девять он перестал отвечать.

Когда часы показали половину десятого, я уже стояла у окна в пальто и держала ключи от машины.

Телефон зазвонил.

Номер был незнакомым.

— Вера Андреевна? — спросил мужской голос. — Это охрана жилого комплекса «Кленовый берег». У нас здесь ваши дети.

Сердце ударилось о рёбра.

— Что с ними?

— Ничего серьёзного. Но девочка плачет и просит вас приехать.

— Где их отец?

На том конце возникла пауза.

— Роман Сергеевич уехал.

До «Кленового берега» я доехала за двадцать семь минут.

Потом ещё семь простояла у шлагбаума, потому что охранник не находил мою фамилию в списке гостей.

— Меня вызвали из вашего комплекса. Там мои дети.

— Адрес дома?

Я не знала.

— Роман Воронцов.

Охранник посмотрел в монитор.

Его выражение изменилось.

— Одну минуту.

Он кому-то позвонил, несколько раз произнёс «да» и наконец поднял шлагбаум.

Комплекс состоял из одинаковых светлых особняков, стоявших вдоль заснеженной дороги. Огромные окна, ровные живые изгороди, мягкая подсветка. Мир, в котором не было места случайности, дешёвым машинам и женщинам в пальто поверх домашней футболки.

У одного из домов стояла машина охраны.

Я затормозила рядом и почти выбежала наружу.

Соня сидела на руках у пожилой женщины в форме сотрудницы домашнего персонала. Лицо дочери было красным от слёз. Миша стоял возле ворот и смотрел на дорогу.

Увидев меня, он бросился навстречу.

— Мама!

Я присела, обняла его и протянула руку к Соне.

— Что случилось?

Дочь вцепилась в мою шею.

— Папа ушёл.

— Куда?

— К Лере.

Я посмотрела на женщину.

— Объясните.

— Меня зовут Нина Петровна. Я домработница. Роман Сергеевич привёз детей около шести. Сказал, что вернётся через час.

— А потом?

— Позвонил и попросил уложить их. Девочка расстроилась.

— Вы знакомы с моими детьми?

— Сегодня увидела впервые.

Меня затрясло.

Роман оставил пятилетних детей с незнакомой женщиной в доме, адрес которого отказался мне сообщить.

— Почему вы позвонили охране, а не мне?

— У меня не было вашего номера. Сонечка его не помнит. Она сказала, что мама приедет, если попросить охранника.

Соня всхлипнула у меня на плече.

— Я знала, что ты найдёшь.

Я закрыла глаза.

— Конечно найду.

— Папа сказал, что мы будем спать здесь. Там наши комнаты.

— Покажи, — попросила я.

Домработница замялась.

— Не уверена, что могу вас впустить.

— Тогда я вызову полицию и объясню, что моих детей без согласия оставили у постороннего человека.

Она открыла ворота.

Внутри дом выглядел безупречно.

Белый камень, тёмное дерево, длинная лестница с прозрачными перилами. В гостиной горел камин. На столике лежали журналы, в вазе стояли свежие орхидеи.

Не было ни одного следа реальной жизни.

Ни чашки.

Ни брошенной вещи.

Ни детского рисунка.

Соня повела меня по лестнице.

— Вот моя.

Комната была розовой. Не нежной, а такой, какой взрослый мужчина представляет себе мечту маленькой девочки: кровать с балдахином, кукольный дом высотой до потолка, пушистый ковёр, шкаф с платьями.

На двери висела деревянная табличка:

«СОФИЯ».

У Миши была синяя комната с картой мира, спортивным уголком и огромной моделью гоночной трассы.

Тоже с именем на двери.

Роман не собирался познакомить детей со своей новой жизнью постепенно.

Он готовил для них место.

Заранее.

Возможно, ещё до того, как ушёл.

— Папа сказал, что мы можем жить здесь, — сообщил Миша. — И у меня будет настоящая машина.

— Детская, — уточнила Соня.

— Но с мотором.

Я посмотрела в шкаф.

Одежда была подобрана по размеру. Куртки, пижамы, бельё, обувь.

На полке стояли семейные фотографии.

Роман с близнецами в парке.

Роман держит Мишу на плечах.

Роман и Соня на море.

Я присутствовала в оригиналах почти каждого снимка.

Здесь меня не было ни на одном.

Меня вырезали.

Или выбрали кадры, в которых я стояла за камерой.

— Собирайтесь, — сказала я.

— Можно взять машину? — спросил Миша.

— Нет.

— Но она моя.

— Это подарок папы. Оставим её здесь.

Он нахмурился.

— Ты опять всё запрещаешь.

Я присела перед ним.

— Папа должен был вернуть вас домой в восемь. Вместо этого он оставил вас с женщиной, которую вы не знали. Вы испугались.

— Я не испугался.

— Соня испугалась.

— Она маленькая.

— Вы родились с разницей в семь минут.

— Всё равно.

Я поцеловала его в лоб.

— Мы едем домой.

В прихожей открылась дверь.

Вошла Валерия.

На ней было длинное бежевое пальто, волосы собраны в низкий хвост. Она остановилась, увидев меня, но быстро вернула лицу спокойное выражение.

— Что ты здесь делаешь?

Я медленно поставила Соню на пол.

— Забираю детей.

— Рома сказал, они останутся на ночь.

— Рома здесь?

— Он задержался на встрече.

— Ты была с ним?

Её взгляд дрогнул.

— Это не твоё дело.

— Если он бросил детей и поехал к тебе, моё.

— Он никого не бросал. Здесь Нина Петровна.

— Которую они сегодня впервые увидели.

Валерия сняла перчатки.

— Вера, не устраивай спектакль.

Удивительно, как быстро любовница переняла его интонации.

Или, может быть, именно поэтому они нашли друг друга.

— Ты звонила ему? — спросила она.

— Он не отвечает.

— Значит, занят.

— Тогда передай, что дети уехали со мной.

— Ты не можешь просто ворваться в наш дом и забрать их.

Наш дом.

Боль пришла, но уже не оглушающая.

Острая, чистая. Как порез.

— Мои дети не останутся ночевать в доме любовницы их отца.

— Я его будущая жена.

Слова повисли между нами.

Соня смотрела на неё широко раскрытыми глазами.

— Жена? — переспросила она.

Валерия поняла, что сказала лишнее.

— Рома хотел объяснить сам.

— Когда? После того как ты уложишь их в кровати, купленные вместо матери?

— Не говори так при детях.

— Это ты только что сообщила пятилетней девочке, что станешь женой её отца.

— Потому что ты устроила допрос.

Я подошла ближе.

— Послушай меня внимательно. Ты можешь жить с Романом. Спать в моих бывших простынях. Носить его рубашки и радоваться, что он выбрал тебя. Но решения о моих детях принимаю не ты.

— Не только ты.

— Ты — никогда.

Валерия побледнела.

— Думаешь, он вернётся к тебе?

— Нет.

— Тогда почему ведёшь себя так, будто я что-то у тебя украла?

Я посмотрела ей в лицо.

Она действительно хотела знать.

— Мужчину украсть невозможно. Он ушёл сам. Но ты вошла в жизнь двух детей, пока их мать ещё не успела собрать осколки. И вместо того чтобы хотя бы проявить осторожность, называешь этот дом своим и позволяешь им думать, что теперь они будут жить здесь.

— Потому что, возможно, будут.

Тишина стала тяжёлой.

— Что ты сказала?

Валерия отвела взгляд.

Слишком поздно.

Я уже услышала.

— Роман считает, что детям будет лучше с ним, — произнесла она. — У него есть возможности.

— А у меня есть дети.

— Пока.

Я не помню, как сделала шаг.

Не помню, в какой момент ладонь поднялась.

Я только почувствовала, как пальцы сжались в кулак.

И остановилась.

Не из-за неё.

Из-за Тамары Леонидовны.

«Не давайте им ничего, что можно использовать против вас».

Я опустила руку.

— Ты очень уверена в мужчине, который восемь месяцев лгал жене.

— Он не любит тебя.

— Дело не во мне. Он умеет лгать женщине, с которой спит. Это уже привычка.

На лице Валерии мелькнул страх.

Совсем короткий.

Но я увидела.

— Уходим, — сказала я детям.

Она не попыталась нас остановить.

Когда мы сели в машину, Миша спросил:

— Лера будет нашей новой мамой?

Я крепче сжала руль.

— Нет. Мама у вас одна.

— Но она будет папиной женой.

— Возможно.

— Тогда кем она будет нам?

Я не знала, как ответить так, чтобы не передать детям собственную ненависть.

— Взрослым человеком, который живёт с папой.

— Она красивая, — сказала Соня.

— Да.

— Красивее тебя?

У меня перехватило дыхание.

— Красоту не измеряют, как рост.

— Папа сказал, что она молодая.

Мне было двадцать семь.

Валерии, насколько я знала, тридцать один.

— И ты молодая, — добавил Миша. — Просто уставшая.

Я завела двигатель.

Телефон зазвонил, когда мы выезжали из комплекса.

Роман.

— Где дети? — спросил он без приветствия.

— Со мной.

— Почему?

— Потому что ты оставил их с домработницей и исчез.

— У меня возникло срочное дело.

— Ты обещал вернуть их в восемь.

— Я написал, что они останутся.

— Ты сообщил после того, как привёз их в дом.

— Это мой дом. У них там комнаты.

— Ты готовил их заранее?

Пауза.

— Я хотел, чтобы детям было комфортно.

— Пока выставлял их из прежнего дома?

— Не начинай.

— Валерия сказала, что ты собираешься забрать их у меня.

— Лера не должна была это обсуждать.

Не «это неправда».

Не «она ошиблась».

Не «я не собираюсь».

Он рассердился только потому, что любовница раскрыла его планы.

— Значит, это правда.

— Мы поговорим завтра.

— Нет. Говори сейчас.

— Ты за рулём. Дети рядом.

— Ты поэтому звонишь? Чтобы я не могла кричать?

— Я звоню, потому что ты самовольно забрала их.

Я чуть не рассмеялась.

— Самовольно? Я их мать.

— А я отец. Они должны были ночевать у меня.

— Тебя не было.

— Это ничего не меняет.

— Меняет всё.

— Верни их.

— Нет.

— Вера.

В его голосе появилась та низкая нота, которой он прежде останавливал любые споры.

— Они едут домой.

— У тебя скоро не будет дома.

Я нажала на тормоз так резко, что машина позади просигналила.

Соня вскрикнула.

— Мам!

Я съехала к обочине.

— Повтори, — сказала я.

Роман молчал.

— Ты только что угрожал оставить детей без дома.

— Я констатировал факт.

— Нет. Ты напомнил мне, что контролируешь жильё.

— Подпиши соглашение, и квартира останется вам.

Вот оно.

Настоящая цена.

— Какое соглашение?

— Павел пришлёт окончательный вариант.

— Там будет место проживания детей?

— Совместное воспитание.

— Неделя через неделю?

— Это справедливо.

— Для кого?

— Для меня.

Он впервые сказал правду.

— Дети не останутся без матери на семь дней.

— Они останутся с отцом.

— Который бросил их сегодня с незнакомой женщиной.

— Не преувеличивай.

— Соня плакала.

— Потому что ты приучила её бояться всего без тебя.

Я закрыла глаза.

— Ты хочешь превратить мою любовь к ним в болезнь.

— Я хочу, чтобы они росли самостоятельными.

— Им пять лет.

— И ты душишь их.

Миша тихо спросил с заднего сиденья:

— Папа ругается?

Я посмотрела на его отражение в зеркале.

— Заканчиваю разговор, — сказала я.

— Завтра в десять приезжай к Павлу.

— Мой адвокат свяжется с ним.

— У тебя появился адвокат?

В его голосе впервые прозвучало удивление.

— Да.

— Кто?

— Узнаешь.

Я отключилась.

Через несколько секунд пришло сообщение:

«Не делай глупостей. Я всё ещё предлагаю решить вопрос по-хорошему».

Я переслала запись разговора Тамаре Леонидовне.

Она перезвонила через две минуты.

— Вы записывали?

— Да.

— Молодец.

Это было первое одобрение, которое я от неё услышала.

— Он предложил оставить квартиру в обмен на соглашение.

— Не соглашайтесь ни на что без меня.

— Он хочет детей.

— Пока он хочет, чтобы вы так думали.

— Валерия сказала, что они могут жить с ним.

— Любовницы часто знают ровно столько, сколько мужчинам выгодно им рассказать.

— А если он действительно попытается?

Тамара Леонидовна помолчала.

— Тогда ему придётся доказать, что с ним детям лучше.

— У него уже готовы комнаты.

— Комнаты не воспитывают детей.

Я посмотрела на Мишу и Соню.

Дочь снова обнимала зайца. Сын делал вид, что смотрит в окно, но я видела, как напряжены его плечи.

— Иногда мне кажется, что у него получится убедить всех.

— Всех — возможно.

— А суд?

— Суд тоже состоит из людей.

Это был не тот ответ, который я хотела услышать.

— Что теперь?

— Завтра найдите жильё. Послезавтра подадим заявление о взыскании алиментов и определении места проживания детей с вами.

— Первыми?

— Всегда лучше первой назвать происходящее своим именем.

Я убрала телефон.

— Мы едем домой? — спросила Соня.

— Да.

— В настоящий?

Я посмотрела на тёмную дорогу впереди.

— В наш.

Пусть ещё на несколько недель.

Пусть стены принадлежали компании Романа.

Домом его делали не документы.

Домом его делали ночники в форме звёзд, следы карандаша на дверном косяке и две детские кровати, между которыми я просидела сотни ночей.

Но Роман был прав в одном.

Скоро этого дома у нас не будет.

И пока он строил комнаты, где меня не существовало, мне предстояло создать место, из которого нас больше никто не сможет выгнать.

Подходящую квартиру я нашла на двенадцатом просмотре.

Первые одиннадцать научили меня многому.

Например, «уютная двухкомнатная квартира после косметического ремонта» могла означать, что стены покрасили поверх плесени.

«Двадцать минут до центра» — сорок пять без пробок и полтора часа утром.

«Можно с детьми» иногда заканчивалось вопросом:

— Они у вас спокойные?

Я всякий раз отвечала:

— Им пять лет.

После этого собственники часто обещали перезвонить.

Двенадцатая квартира находилась в старом кирпичном доме рядом с небольшим парком. На первом этаже располагалась булочная, во дворе — детская площадка с облупившейся горкой.

Подъезд был чистым, но тесным.

Входная дверь квартиры оказалась жёлтой.

— Это временно, — сказал риелтор. — Хозяйка собиралась перекрасить.

— Не надо, — ответила я.

Мне понравилась эта дверь.

Она выглядела упрямо живой среди одинаковых коричневых соседних дверей.

Внутри было две небольшие комнаты, кухня с окном и длинный коридор. Пол скрипел. В ванной стояла старая чугунная ванна. Обои в детской были покрыты бледными облаками.

— Мебель можно убрать, — сказал риелтор. — Но тогда дороже.

— Оставим.

В гостиной стоял раскладной диван. Я могла спать там, отдав детям спальню.

— Хозяйка просит залог за два месяца.

Я посчитала в уме.

Деньги за проект клиники должны были поступить через три недели. Сейчас у меня хватало только на первый месяц и половину залога.

— Можно разбить вторую часть?

Риелтор покачал головой.

— На эту квартиру ещё двое претендентов.

Я обошла комнаты ещё раз.

Представила две кровати у стены с облаками.

Стол у окна.

Детские рисунки на холодильнике.

Это был не особняк с камином.

Не дом, в котором на дверях висели именные таблички.

Но здесь не было Романа.

— Я беру.

— Тогда нужно оплатить сегодня.

Я вышла на лестничную площадку и позвонила маме.

Она выслушала и сказала:

— Я дам.

— Нет.

— Вера, не начинай.

— У тебя нет таких денег.

— Есть накопления.

Я знала, на что она копила.

— Ты хотела поменять окна.

— Окна подождут.

— Мам.

— Ты вернёшь, когда сможешь.

Я прислонилась к стене.

— Мне двадцать семь лет. Двое детей. Я должна помогать тебе, а не забирать последние деньги.

— Тебя муж выставляет из дома. Сейчас не время доказывать, какая ты самостоятельная.

— Я найду другой вариант.

— Более дешёвый? Где? В комнате с тараканами?

— Не знаю.

— Зато я знаю. Бери квартиру.

Я закрыла глаза.

Принимать помощь оказалось почти так же трудно, как просить.

Роман приучил меня к деньгам, но не к поддержке. Его помощь всегда имела форму решения, которое он уже принял.

Мама не решала за меня.

Она просто подставляла ладонь.

— Я верну, — сказала я.

— Конечно.

— Каждый рубль.

— И проценты. Я женщина деловая.

Я рассмеялась сквозь слёзы.

Когда вернулась в квартиру, у окна стоял мужчина.

Высокий, в тёмной куртке и джинсах. Он водил пальцами по деревянной раме, проверяя щель.

— Простите, — сказала я. — Вы кто?

Мужчина обернулся.

Ему было около тридцати пяти. Тёмные волосы, серые глаза, тонкий шрам у подбородка. Не красавец в привычном смысле, но лицо хотелось рассматривать.

— Артём Лавров. Внук хозяйки.

Риелтор торопливо добавил:

— Артём отвечает за ремонт.

— Здесь будет ремонт? — спросила я.

— Небольшой, — ответил мужчина. — Окно на кухне продувает, кран течёт, одна розетка искрит.

— Когда?

— До вашего переезда.

— Я переезжаю через десять дней.

— Значит, за десять.

Он говорил спокойно, без желания понравиться.

— Дверь не перекрашивайте, — попросила я.

Артём посмотрел в коридор.

— Бабушка будет счастлива. Она сама выбрала этот цвет, а потом все вокруг убедили её, что он безумный.

— Он хороший.

— Он жёлтый.

— Это не противоречие.

В его глазах появилось что-то похожее на улыбку.

Риелтор передал мне договор.

Пока я читала, Артём осматривал квартиру. Проверил батареи, включил воду, открыл шкаф под мойкой.

На третьей странице договора я нашла пункт о досрочном выселении.

— Здесь написано, что собственник может расторгнуть договор в любое время.

— Стандартная формулировка, — сказал риелтор.

— Уберите.

— Хозяйка не согласится.

— Тогда я не подпишу.

— Но вы же сказали, что берёте.

— После того как прочитаю.

Риелтор вздохнул.

— У вас маленькие дети. Естественно, собственник хочет подстраховаться.

— Я тоже хочу. Мне уже дали тридцать дней на освобождение дома. Второй раз я не подпишу документ, позволяющий выставить нас на улицу без причины.

Артём перестал проверять кран.

— Что предлагаете?

— Расторжение только при просрочке оплаты или нарушении условий. Предупреждение минимум за два месяца.

— Разумно, — сказал он.

Риелтор посмотрел на него с недовольством.

— Решает ваша бабушка.

— Она согласится.

— Вы уверены?

— Это её квартира. Я знаю свою бабушку.

Пункт изменили.

Я подписала договор и перевела деньги.

Когда риелтор ушёл, Артём остался у окна.

— Детей двое? — спросил он.

— Да.

— Тогда розеток придётся проверить больше.

— Они уже не младенцы.

— Дети не обязаны быть младенцами, чтобы найти способ проверить электричество пальцем.

Я улыбнулась.

— У вас есть дети?

— Нет.

Ответ прозвучал резко.

Он сразу отвернулся к окну.

Я не стала спрашивать.

— Я дизайнер интерьеров, — сказала я. — Могу сама составить список работ.

— Составляйте.

— И проверить результат.

— Проверяйте.

— Вы не очень дружелюбный арендодатель.

— Я не арендодатель.

— А кто?

— Человек, который чинит окно.

Он снял перчатку и провёл ладонью вдоль рамы.

— Здесь придётся менять уплотнитель. И откос повреждён.

— Сколько будет стоить?

— Вам — ничего. Это обязанность собственника.

Я невольно насторожилась.

— Совсем ничего?

Он посмотрел на меня.

— Вы привыкли, что за всё выставляют скрытый счёт?

Я не ответила.

Артём кивнул, будто и без ответа понял достаточно.

— Дверь оставлю жёлтой, — сказал он. — Въезжайте в субботу.

Вечером я рассказала детям о переезде.

Соня заплакала.

Миша потребовал, чтобы у него была отдельная комната.

— В папином доме есть.

— У нас будет одна детская на двоих.

— Я не хочу с ней.

— Я тоже не хочу с ним! — крикнула Соня.

Через минуту они уже дрались из-за того, чья кровать будет стоять ближе к окну.

Я позволила им спорить.

Это было лучше, чем молчание.

Позже, когда дети уснули, я получила от адвоката Романа проект соглашения.

Сорок две страницы.

Я прочитала всё.

Квартира оставалась в моём пользовании до совершеннолетия близнецов.

Ежемесячное содержание было почти в три раза больше нынешнего.

Роман оплачивал сад, врачей, кружки и будущую школу.

Взамен дети должны были проводить с ним каждую вторую неделю, половину каникул и все праздничные дни по чётным годам.

Ни один из родителей не мог менять место жительства детей без письменного согласия второго.

В случае нарушения графика сторона выплачивала огромный штраф.

А ещё я должна была отказаться от претензий на имущество, доли в компании и любых выплат супруге.

С точки зрения денег предложение выглядело щедрым.

С точки зрения материнства — как покупка половины детства моих детей.

Я отправила документ Тамаре Леонидовне.

Она позвонила ближе к полуночи.

— Не подписывайте.

— Я не собиралась.

— Хорошо.

— Он правда может потребовать неделю через неделю?

— Потребовать может всё, что угодно.

— А получить?

— Российские суды редко устанавливают равное чередование, если родители конфликтуют и живут отдельно. Но ваш муж может добиваться расширенного графика.

— Он предлагает квартиру.

— Он предлагает вам добровольно отдать то, чего может не получить через суд.

Я посмотрела на чемоданы, которые начала собирать.

— Я уже сняла другую.

— Отлично.

— Он не знает.

— Пока не сообщайте адрес без необходимости.

— Разве я могу скрывать?

— Не скрывать. Не спешить предоставлять информацию человеку, который использует жильё как средство давления.

Я помолчала.

— Здесь есть пункт, запрещающий менять место жительства детей без его согласия.

— Потому что он хочет контролировать не только детей. Он хочет контролировать вас.

— Зачем? У него Валерия.

— Новая женщина не отменяет старых привычек.

После разговора я долго смотрела в потолок.

Роман выбрал другую.

Но всё ещё считал, что имеет право определять пределы моей свободы.

Утром он приехал без предупреждения.

Я открыла дверь и увидела у подъезда грузовую машину.

— Что это?

— Заберу часть вещей.

— Каких?

— Мебель из кабинета. Тренажёр. Несколько картин.

— Ты мог предупредить.

— Это имущество компании.

Он прошёл мимо меня.

Двое рабочих вошли следом.

Дети выбежали из комнаты.

— Папа!

Роман обнял их, а затем заметил коробки.

— Что происходит?

— Мы переезжаем.

Он медленно выпрямился.

— Куда?

— В квартиру.

— Какую квартиру?

— Съёмную.

— Я сказал, что дети могут остаться здесь.

— В обмен на соглашение.

— Я предложил нормальные условия.

— Ты предложил купить моё согласие.

— Не драматизируй.

Он прошёл в кухню. Я последовала за ним.

— Адрес.

— После переезда.

— Назови сейчас.

— Нет.

Роман посмотрел на меня так, будто не узнал.

— Я должен знать, где будут жить мои дети.

— Будешь.

— Тогда говори.

— Когда мы переедем.

— Ты стала очень смелой.

— Нет. Я просто перестала спрашивать разрешения.

Он приблизился.

Мы стояли почти вплотную.

Я почувствовала знакомый запах его парфюма и ненавидела себя за то, что тело узнало его раньше разума. За память о руках, которые когда-то скользили по моей спине. За ночи, когда я верила, что принадлежать друг другу — значит быть в безопасности.

Роман тоже почувствовал это.

Я увидела по его взгляду.

— Ты похудела, — тихо сказал он.

— Не твоё дело.

— Тебе идёт.

— Не смей.

— Что?

— Смотреть на меня так.

Он едва заметно улыбнулся.

— Как?

— Будто всё ещё можешь.

— Могу что?

Я отступила.

— Уходи.

— Рабочие заберут вещи.

— Пусть забирают.

Роман взял меня за запястье.

Не сильно.

Но достаточно, чтобы напомнить, насколько он физически сильнее.

— Скажи адрес.

— Отпусти.

— Вера.

— Ты делаешь мне больно.

Он разжал пальцы.

На коже остались красные следы.

Роман посмотрел на них, и на мгновение в его лице появилось что-то похожее на стыд.

— Я не хотел.

— Ты никогда не хочешь. Просто каждый раз делаешь.

Из коридора донёсся голос Миши:

— Папа, а мой компьютер заберут?

Роман сразу отступил.

— Нет, чемпион.

Я спрятала руку за спиной.

Рабочие вынесли тренажёр, кожаное кресло и две картины. Одну из них я выбирала для кабинета сама. Роман тогда сказал, что не понимает современную живопись, но доверяет моему вкусу.

Теперь полотно уносили как имущество компании.

Перед уходом он задержался в прихожей.

— Ты совершаешь ошибку.

— Ты часто это повторяешь.

— Потому что ты не понимаешь последствий.

— Объясни.

— Съёмная квартира, нестабильный доход, няня. Ты сама создаёшь доказательства, что не справляешься.

Я почувствовала холод, но не позволила ему увидеть.

— А ты создаёшь комнаты и покупаешь игрушки. Значит, готовился заранее.

— Я готовился к тому, что ты будешь неразумной.

— Тогда тебе придётся привыкать. Я теперь совершенно неразумная женщина.

Он наклонился чуть ближе.

— Я могу забрать их, Вера.

Это было сказано почти шёпотом.

Так, чтобы дети не услышали.

Так, чтобы нельзя было доказать.

— Попробуй, — ответила я.

Наши взгляды встретились.

Впервые он понял, что я не блефую.

Но и я поняла другое.

Он тоже.

Переезд занял одиннадцать часов.

Мама упаковала кухню.

Алла Викторовна следила за детьми.

Грузчики дважды перепутали коробки и один раз попытались оставить комод в старой квартире, потому что решили, что он не войдёт в лифт.

Артём встретил нас у жёлтой двери.

Кран больше не тёк. Окно не продувало. В детской стояли две узкие деревянные кровати, хотя в договоре мебель не упоминалась.

— Это откуда? — спросила я.

— Бабушка нашла на даче.

— Они новые.

— Бабушка умеет находить новые вещи на даче.

Я провела ладонью по светлому дереву.

— Сколько я должна?

— Нисколько.

— Я не принимаю дорогие подарки от незнакомых мужчин.

— Отлично. Это дешёвые кровати от знакомой пожилой женщины.

Мама, проходившая мимо с коробкой, посмотрела на него с явным одобрением.

— Вы Артём?

— Да.

— Я мать Веры.

— Уже понял.

— Почему?

— Вы смотрите на меня так, будто решаете, можно ли доверить мне ремонт розетки.

— И можно?

— Пока проверка не закончена.

Я закатила глаза.

Мама улыбнулась ему.

Дети ворвались в комнату.

Соня выбрала кровать у окна. Миша тут же заявил, что хотел именно её. Начался спор, завершившийся тем, что они решили каждую неделю меняться местами.

К вечеру квартира стала похожа на дом.

Не красивый.

Не законченный.

Но наш.

На холодильнике появились рисунки. В ванной — три зубные щётки. На подоконнике — Соня с куклой и Миша с динозавром.

Я стояла в коридоре и смотрела на жёлтую дверь изнутри.

Никто не мог открыть её своим ключом без моего согласия.

Никто не мог войти и заявить, что стены принадлежат ему.

Это чувство стоило каждой потраченной монеты.

Роман узнал адрес через два дня.

Я сообщила его официально, по совету Тамары Леонидовны.

Через час он приехал.

Осмотрел двор, подъезд, квартиру.

Не снял обувь, пока я не попросила.

Прошёл в детскую, проверил окна, заглянул в ванную.

— Это неприемлемо.

— Что именно?

— Дом старый. Двор неохраняемый. Комната одна на двоих.

— Они всю жизнь жили в одной комнате.

— Потому что были маленькими.

— Они и сейчас маленькие.

— Здесь нет консьержа.

— Зато есть замок.

Он посмотрел на жёлтую дверь.

— Ты выбрала это из упрямства.

— Я выбрала то, что могу оплачивать сама.

— Я предлагал нормальный дом.

— При условии, что отдам тебе детей на половину времени.

— Не мне. Их отцу.

— Который оставил их с домработницей.

Его челюсть напряглась.

— Я извинился.

— Нет.

— Я сказал, что возникла срочная встреча.

— Это не извинение.

Роман прошёл на кухню.

Там на столе лежали планы клиники.

— Ты действительно работаешь?

— Как видишь.

Он перелистнул несколько страниц.

— Кто заказчик?

— Тебя не касается.

— Я могу помочь с подрядчиками.

— Не надо.

— У тебя нет опыта серьёзных объектов.

— Появится.

— Заказчик рискует деньгами.

Я выхватила у него папку.

— Уходи.

— Я пытаюсь помочь.

— Ты пытаешься напомнить, что без тебя я никто.

— Это ты сказала.

— Потому что ты повторял это годами другими словами.

Дети были в садике. Мы могли говорить громче, но оба по привычке держали голоса ровными.

— В субботу я заберу их с ночёвкой, — сказал он.

— На день.

— Вера.

— Пока суд не установил порядок, ночёвки обсуждаются заранее.

— Мы обсуждаем.

— Я не согласна.

— Потому что там Лера?

— Потому что в прошлый раз ты исчез.

— Этого больше не будет.

— Тогда проведи с ними день и верни к восьми.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Ты думаешь, что выиграла, потому что сняла эту дыру и наняла адвоката?

— Я не думаю, что выиграла.

— Хорошо.

— Но я хотя бы снова участвую в собственной жизни.

На несколько секунд его лицо изменилось.

Как будто он услышал не спор, а что-то другое.

— Ты могла участвовать и раньше.

— Пока мои решения совпадали с твоими.

Он подошёл к двери.

— В субботу в десять.

— До восьми.

— Посмотрим.

— Нет. В восемь.

Роман ничего не ответил.

В субботу он вернул детей в семь пятьдесят.

Вежливо.

Трезвый.

Без Валерии.

Рассказал, что они были в зоопарке и обедали в ресторане, где заранее заказали для Сони безлактозное меню.

Я почти поверила, что он услышал меня.

На следующей неделе повторилось то же самое.

Потом ещё раз.

Он присылал адрес, сообщал о задержках, возвращал детей вовремя.

Тамара Леонидовна сказала:

— Не расслабляйтесь.

— Может, он понял, что я не мешаю встречам?

— Такие люди редко меняют стратегию. Они меняют способ.

Я хотела верить, что она ошибается.

Мне было легче, когда дети возвращались от отца счастливыми. Когда Миша рассказывал о картинге, а Соня показывала новую книгу. Когда они перестали спрашивать, почему папа не живёт с нами.

Возможно, мы могли стать нормальными разведёнными родителями.

Не друзьями.

Не семьёй.

Просто двумя взрослыми, которые одинаково любят детей.

Эта надежда прожила двенадцать дней.

В четверг я должна была представить Инге Борисовне финальную концепцию клиники. Накануне работала до трёх ночи, утром отвезла близнецов в сад и поехала в офис заказчика.

Встреча прошла лучше, чем я ожидала.

Инга одобрила проект без значительных исправлений.

— Вижу, почему вы так держались за этот заказ, — сказала она. — У вас действительно есть талант.

Я вышла на улицу с ощущением, что впервые за несколько месяцев могу вдохнуть полной грудью.

И тут позвонила воспитательница.

— Вера Андреевна, вы сегодня забираете детей раньше?

— Нет.

— Их отец приехал.

Я остановилась.

— Он сейчас там?

— Был десять минут назад. Соня и Миша уехали с ним.

Мир вокруг продолжал двигаться.

Проезжали машины.

Кто-то смеялся у кофейни.

Мужчина в синей куртке разговаривал по телефону.

А я не могла понять слова.

— Почему вы их отдали?

— Роман Сергеевич отец. Он раньше забирал детей.

— Только по согласованным дням.

— У нас нет запрета.

— Вы должны были позвонить мне.

— Он сказал, что вы знаете.

Я отключилась и набрала Романа.

Телефон был вне зоны доступа.

Написала:

«Куда ты увёз детей?»

Сообщение не доставилось.

Я позвонила водителю, который иногда возил их.

Он ответил после пятого гудка.

— Дмитрий, дети с вами?

— Нет, Вера Андреевна.

— Роман сам за рулём?

— Не знаю.

— Где он?

— Мне не сообщали.

Я набрала Валерию.

Номер нашла в старой детализации звонков, которую когда-то сохранила, ещё не понимая, зачем.

Она ответила сразу.

— Да?

— Где мои дети?

— Не знаю.

— Они с Романом.

— Тогда спроси у него.

— Он не отвечает.

— Значит, занят.

— Валерия, речь не обо мне. Соня и Миша уехали с ним из садика без предупреждения.

На том конце стало тихо.

— Он говорил, что хочет отвезти их за город.

— Куда?

— Не знаю.

— Ты врёшь.

— Я действительно не знаю.

— Он с тобой?

— Нет.

Я услышала в её голосе беспокойство.

Не за детей.

За то, что Роман не посвятил её в свои планы.

Я позвонила Тамаре Леонидовне.

— Сколько времени он не отвечает?

— Около пятнадцати минут.

— Пока этого недостаточно для заявления о пропаже. Пишите ему. Звоните. Узнайте у охраны его дома, приезжал ли он.

— Он не имел права забирать их.

— Он отец. Пока нет судебного определения, формально имел.

— Значит, я ничего не могу сделать?

— Можете не паниковать и собирать информацию.

— Это мои дети!

— Именно поэтому вы сейчас не имеете права потерять голову.

Я села в машину.

Руки не слушались.

Я звонила Роману снова и снова.

Вне зоны доступа.

До «Кленового берега» доехала за двадцать минут.

Охранник сообщил, что машина Романа утром выехала и не возвращалась.

— Дети были с ним?

— Не видел.

— А Валерия?

— Её машина на территории.

Я написала Роману ещё раз:

«Ты не сообщил, куда повёз детей. Немедленно свяжись со мной».

Сообщение не доставлялось.

Прошёл час.

Потом второй.

Я позвонила в полицию.

Дежурный выслушал и сказал:

— Отец забрал собственных детей?

— Без моего согласия.

— Вы в разводе?

— Документы поданы.

— Место проживания определено судом?

— Пока нет.

— Тогда состава преступления не усматривается.

— Он не отвечает. Я не знаю, где они.

— Возможно, за рулём.

— Два часа?

— Подождите.

— Сколько?

— До вечера. Потом перезвоните.

Я бросила телефон на пассажирское сиденье и закричала.

Один раз.

Громко, до боли в горле.

Потом прижалась лбом к рулю.

Перед глазами возникали картины одна страшнее другой.

Авария.

Больница.

Аэропорт.

Частный самолёт, который мог принадлежать одному из партнёров Романа.

Дом за границей.

Новые паспорта.

Я понимала, что мысли становятся безумными, но не могла их остановить.

В четыре часа телефон подал сигнал.

Сообщение доставлено.

Потом появилось второе:

«Дети со мной. Всё в порядке».

Я сразу позвонила.

На этот раз Роман ответил.

— Где вы?

— За городом.

— Адрес.

— Вера, успокойся.

— Адрес!

— Дети слышат.

— Тогда отойди от них.

Он помолчал.

Я услышала смех Миши на заднем плане.

Живой.

Обычный.

Колени стали слабыми.

— Я забрал их на несколько дней, — сказал Роман.

— Нет.

— У нас поездка.

— Какая поездка?

— В Сочи.

Я не сразу поняла.

— Что?

— Самолёт через полтора часа.

— Ты никуда их не повезёшь.

— Почему?

— Потому что я не давала согласия.

— Для поездки внутри страны оно не требуется.

Он всё проверил.

Заранее.

— Верни детей.

— В воскресенье.

— Сегодня четверг.

— Они пропустят один день сада.

— Я сказала нет.

— Ты запрещала ночёвки три недели. Теперь они проведут время со мной.

— Ты специально забрал их без предупреждения.

— Потому что с тобой невозможно договориться.

— Мы договаривались на дневные встречи.

— Это был временный компромисс.

— Роман, послушай меня. Если ты сядешь с ними в самолёт, я подам заявление.

— На что?

Он говорил спокойно.

Он знал ответ.

Ни на что.

Пока не было судебного решения, отец мог путешествовать с детьми по стране.

Я могла кричать.

Умолять.

Но формально он не похищал их.

Он просто воспользовался тем, что успел первым.

— Дай им телефон.

— Они заняты.

— Дай мне поговорить с детьми.

— В самолёте перезвонят.

— Роман!

Он отключился.

Через минуту пришла фотография.

Соня и Миша сидели в салоне автомобиля. На коленях у каждого лежал новый рюкзак. Они улыбались.

Позади, между детскими креслами, виднелась женская рука с тонким золотым браслетом.

Валерия солгала.

Она была с ними.

Я увеличила снимок.

На руке было кольцо.

Не обручальное.

Но с крупным прозрачным камнем.

Под фотографией Роман написал:

«Им хорошо. Не порти детям отдых».

Я переслала всё Тамаре Леонидовне.

Она позвонила сама.

— Они ещё не улетели?

— Самолёт через полтора часа.

— Езжайте в аэропорт.

— Я успею?

— Не знаю.

— Что я там сделаю?

— Зафиксируете, что возражали. Попробуете забрать детей. Вызовете полицию. Главное — не прикасайтесь к нему и к его женщине.

— А если он не отдаст?

— Тогда мы подадим заявление об обеспечительных мерах и ускорим рассмотрение места проживания детей.

— То есть он всё равно улетит?

— Вера, я не буду обещать то, чего не могу обеспечить.

Я завела машину.

До аэропорта навигатор показывал час десять.

До вылета оставалось восемьдесят семь минут.

Я выехала на шоссе.

Телефон лежал рядом, на экране всё ещё была фотография близнецов.

Они улыбались.

Потому что не знали, что их отец только что использовал их как оружие.

Потому что для них это была поездка к морю.

Потому что они верили: мама знает, мама разрешила, мама ждёт.

Я давила на педаль и повторяла про себя одно:

«Успеть».

Успеть до регистрации.

До контроля.

До того, как самолёт оторвётся от земли.

В пяти километрах от аэропорта движение остановилось.

Впереди мигали аварийные огни. Навигатор покраснел и прибавил двадцать шесть минут.

Я ударила ладонью по рулю.

— Нет. Нет, нет, нет.

Машины не двигались.

Я открыла дверь и вышла прямо на проезжую часть.

Водитель соседней машины опустил стекло.

— Девушка, вы куда?

Я схватила сумку.

До аэропорта было слишком далеко, чтобы бежать.

Слишком близко, чтобы сдаться.

Я подняла руку, пытаясь остановить машину в соседнем, ещё двигавшемся ряду.

Один автомобиль проехал мимо.

Второй.

Третий резко затормозил.

Дверь открылась.

За рулём сидел Артём.

Он посмотрел на меня, на брошенную машину, на моё лицо.

— Что случилось?

— Роман увозит детей.

— Куда?

— В Сочи. Самолёт через час.

Артём разблокировал пассажирскую дверь.

— Садись.

— Моя машина…

— Потом заберём.

Я села.

Он перестроился в крайний ряд, свернул на служебную дорогу и поехал в направлении, которого не было на моём навигаторе.

— Откуда ты здесь?

— Вёз материалы на объект.

— Ты знаешь другую дорогу?

— Знаю.

— Мы успеем?

Артём посмотрел на часы.

— Пристегнись.

В его голосе не было обещания.

Но скорость выросла.

За окном мелькали ограждения, склады и заснеженные поля.

Я держала телефон двумя руками.

В пять сорок семь пришло сообщение от Романа:

«Регистрация закончена».

Я показала экран Артёму.

— Сколько осталось?

— Двенадцать минут.

Самолёт должен был вылететь в шесть.

Я набрала номер аэропорта, потом полицию, потом снова Романа.

Никто не давал ответа, который мог бы остановить происходящее.

В пять пятьдесят шесть мы подъехали к терминалу.

Я выпрыгнула из машины раньше, чем Артём успел остановиться.

Побежала к входу.

Охранник потребовал открыть сумку.

Я высыпала содержимое на ленту.

Телефон зазвонил.

Роман.

— Где вы? — закричала я.

— Уже в самолёте.

— Дай детям телефон.

— Вера, перестань.

— Я приехала. Выходите.

— Посадка окончена.

В динамиках объявили рейс до Сочи.

Последняя фраза утонула в шуме крови.

— Ты не имел права.

— Я их отец.

— Отец не делает так.

— В воскресенье они будут дома.

— Я этого не забуду.

— Это угроза?

— Обещание.

На заднем плане прозвучал голос Сони:

— Папа, это мама?

— Дай ей телефон!

Несколько секунд был слышен шорох.

Потом дочь сказала:

— Мамочка, мы летим к морю!

Я прижала телефон к уху.

— Я знаю, солнышко.

— Ты приедешь?

Я закрыла глаза.

— Нет.

— Почему?

— Потому что папа не предупредил меня.

Возникла пауза.

— Ты сердишься?

— Не на тебя.

— Я буду скучать.

— Я тоже. Дай Мише.

Сын взял телефон.

— Мам, у нас места возле окна!

— Здорово.

Голос сломался.

— Ты плачешь?

— Нет.

— Папа сказал, что ты опять всё запрещала.

Я услышала тихое:

— Миша, не надо.

Роман.

Он был рядом.

Слушал каждое слово.

— Я не запрещала вам отдыхать, — сказала я. — Я просто должна знать, где вы.

— Теперь знаешь.

— Да.

— Мы привезём ракушки.

— Обязательно.

— Мам?

— Что?

— Ты нас заберёшь, если мы захотим домой?

Я перестала дышать.

— Всегда.

— Даже ночью?

— Даже ночью.

— Хорошо.

Связь оборвалась.

Самолёт ещё не взлетел.

Но они уже были за стеклом, за контролем, за дверью, которую я не могла открыть.

Я стояла посреди терминала, пока люди обходили меня.

Артём подошёл через несколько минут. Поднял с пола мою сумку, которую я уронила.

— Улетели?

Я кивнула.

— Когда вернутся?

— В воскресенье.

— Значит, вернутся.

Я повернулась к нему.

— Ты не понимаешь.

— Нет. Не понимаю. Но вижу, что ты сейчас упадёшь.

Он взял меня за локоть и подвёл к скамье.

Я села.

— Он хотел показать, что может забрать их в любое время.

— Теперь показал.

— И что мне делать?

— Не знаю.

— Тогда зачем ты говоришь так спокойно?

— Потому что один из нас должен.

Я посмотрела на него.

— Ты всегда такой?

— Какой?

— Холодный.

— Нет.

Он сел рядом, оставив между нами расстояние.

— Просто сейчас тебе не нужен ещё один человек, который начнёт паниковать.

На табло рядом с рейсом до Сочи появилось слово:

«Вылетел».

Я смотрела на него, пока буквы не поплыли.

— Я не успела.

— Ты сделала всё, что могла.

— Этого недостаточно.

— Сегодня — да.

— Он победил.

Артём покачал головой.

— Он увёз детей на три дня. Это не победа.

— Для него — победа. Я просила. Кричала. Приехала сюда, а он всё равно сделал по-своему.

— Тогда дело не в поездке.

— А в чём?

— В том, что он хотел снова заставить тебя почувствовать себя бессильной.

Я посмотрела на взлётную полосу за панорамным стеклом.

Самолёт уже исчез в тёмном небе.

Телефон завибрировал.

Сообщение от Тамары Леонидовны:

«Завтра в девять подаём ходатайство. Сохраните всё. Не пишите ему больше».

Следом пришло сообщение от Романа:

«Не устраивай истерику. В воскресенье поговорим спокойно».

Я сделала снимок экрана.

Переслала адвокату.

А потом впервые не ответила ему ничего.

Роман решил, что этот вечер доказал его силу.

Он ещё не понимал, что сделал гораздо больше.

До этого дня я защищалась.

С этого дня я начала собирать против него дело.

Первую ночь без близнецов я провела на полу в их комнате.

Не потому, что не могла уснуть на диване. Я вообще не собиралась спать. Сидела между пустыми кроватями, прижимая к груди Сониного зайца, которого она забыла взять, и следила за телефоном.

Роман написал, когда самолёт приземлился.

«Долетели нормально».

Через полчаса прислал фотографию гостиничного номера. Две большие кровати, корзина фруктов, воздушные шарики и панорамное окно, за которым чернело море.

На следующем снимке Миша стоял на балконе в толстовке, а Соня показывала пальцами знак победы.

Я увеличивала каждую фотографию, проверяя лица детей.

Не устали ли.

Не плакали ли.

Не было ли рядом чего-то опасного.

На третьем снимке в зеркальной двери шкафа отражалась Валерия. Она держала телефон и улыбалась.

Роман прислал фотографию не случайно.

Он хотел, чтобы я увидела её.

Хотел напомнить, что пока я сижу в съёмной квартире среди коробок, они вчетвером изображают семью у моря.

Я ничего не ответила.

В половине первого позвонила мама.

— Ты одна?

— Артём привёз меня домой.

— Кто такой Артём?

— Внук хозяйки квартиры.

— Красивый?

Я закрыла глаза.

— Мам.

— Что? Мне нужно понимать, кто возит мою дочь ночью.

— Он просто помог.

— Роман знает?

— При чём здесь Роман?

— Ни при чём. Поэтому я и спрашиваю с удовольствием.

Я невольно улыбнулась, но тут же почувствовала вину.

Дети были неизвестно где, а я улыбалась.

— Они в гостинице, — сказала я. — Роман прислал фотографии.

— Значит, всё хорошо.

— Ничего не хорошо.

— С детьми всё хорошо. Остальное будем решать.

— Я позволила ему их увезти.

— Ты не позволяла.

— Но не остановила.

— Ты должна была броситься под самолёт?

— Не знаю.

Мама помолчала.

— Вера, послушай меня. В детстве ты однажды потерялась в магазине. Тебе было четыре года. Я увидела пустое место рядом с собой и за несколько секунд успела представить всё самое страшное. Потом нашла тебя возле витрины с игрушками. Ты даже не поняла, что потерялась.

— К чему ты это?

— К тому, что материнский страх всегда больше события. Это не значит, что ты преувеличиваешь. Это значит, что сейчас тебе нельзя оставаться внутри этого страха одной.

— Я не одна.

Я посмотрела на жёлтую полоску света под входной дверью.

Артём ушёл десять минут назад. Перед тем как уйти, проверил, закрывается ли замок, поставил мою машину во дворе и оставил на кухне бумажный стакан с горячим чаем.

Он не пытался меня утешать.

Не говорил, что всё будет хорошо.

Просто был рядом до тех пор, пока я не перестала дрожать.

— Ты уверена? — спросила мама.

— Да.

— Тогда постарайся поспать. Завтра тебе к адвокату.

В девять утра я сидела напротив Тамары Леонидовны.

На столе лежала распечатанная переписка, справка из детского сада и заявление, которое я подписала в трёх местах.

— Мы просим определить место проживания детей с вами до окончания рассмотрения дела, — объяснила она. — Кроме того, потребуем установить временный порядок общения.

— Суд запретит ему увозить их без согласования?

— Может обязать соблюдать график и заранее сообщать о поездках.

— Может?

— Я не управляю судом, Вера.

— А запрет на выезд?

— За границу — отдельная процедура. Внутри страны запретить отцу путешествовать с детьми без серьёзных оснований сложно.

— Разве того, что он сделал, недостаточно?

— Для характеристики поведения — полезно. Для полного запрета — нет.

Слово «полезно» резануло слух.

Мой страх, пустые кровати, голос сына в самолёте превращались в полезный материал.

— Он всё рассчитал, — сказала я.

— Конечно.

— Вы говорите так, будто восхищаетесь им.

— Я уважаю подготовленного противника. Недооценивать его было бы опасно для вас.

Она пролистнула документы.

— Он забрал детей накануне подачи нашего заявления. Возможно, его предупредили.

— Кто?

— Вы кому-нибудь говорили, что нашли адвоката?

Я вспомнила Романа в новой квартире.

«У тебя появился адвокат? Кто?»

— Только ему.

— Назвали мою фамилию?

— Нет.

— Инге?

— Она и дала ваш номер.

— Инга не работает с Воронцовым?

— Не знаю.

Тамара Леонидовна сняла очки.

— Узнайте. И никому не сообщайте детали стратегии. Ни няне, ни воспитателям, ни друзьям.

— Даже маме?

— Матери можно. Если она умеет молчать.

— Умеет.

— Тогда только ей.

Я посмотрела на фотографию детей, случайно выглядывавшую из прозрачного кармана моей папки.

— А если он не вернёт их в воскресенье?

— Тогда у нас будет другая ситуация.

— Какая?

— Та, в которой его действия начнут выглядеть не как поездка, а как самовольная смена места проживания детей.

— И что вы сделаете?

— Всё необходимое.

— Вы снова не обещаете.

— Нет.

— Почему?

— Потому что обещания дают люди, которым не приходится отвечать за результат.

Она вернула мне папку.

— Сегодня дети должны вам позвонить. Не обсуждайте с ними спор. Не спрашивайте, с кем они спят, что говорит Валерия и где находится отец. Спросите, ели ли они, как себя чувствуют, нужны ли лекарства.

— Но мне нужно знать, что происходит.

— Роман ждёт, что вы начнёте допрашивать детей. Возможно, записывает звонки.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось.

— Зачем?

— Чтобы показать, что вы создаёте у детей тревогу и настраиваете против отца.

— Я их не настраиваю.

— Тогда не помогайте ему утверждать обратное.

Перед выходом я спросила:

— Тамара Леонидовна, у вас есть дети?

Она посмотрела на меня поверх очков.

— Сын.

— Вы бы смогли говорить спокойно, если бы его увезли без разрешения?

— Нет.

— Тогда почему требуете этого от меня?

— Потому что вы платите мне не за сочувствие. Вы платите, чтобы я помогла вам сделать то, чего вы сейчас не можете.

На улице я долго стояла под снегом.

Потом поехала на объект.

Работа была единственным местом, где мир подчинялся понятным правилам.

Если стена была слишком тёмной, её можно перекрасить.

Если пространство казалось тесным, находилось другое решение.

Если подрядчик нарушал размеры, я показывала чертёж и требовала исправить.

Люди и любовь не подчинялись чертежам.

Инга Борисовна встретила меня у входа в клинику.

— Выглядите ужасно.

— Спасибо.

— Что случилось?

Я хотела ответить привычное «ничего», но вспомнила вопрос Тамары Леонидовны.

— Вы или ваша сестра работаете с компаниями Романа?

Инга прищурилась.

— Нет.

— Совсем?

— Моя клиника арендует помещение в бизнес-центре, который принадлежит его холдингу. Но договор подписан два года назад.

— Вы рассказывали кому-нибудь, что дали мне номер Тамары Леонидовны?

— Нет.

— Уверены?

— Вера, я могу быть неприятной, но не глупой.

— Простите.

— Роман что-то сделал?

— Увёз детей на три дня, не предупредив.

Инга долго смотрела на меня.

— Он знает, что вы работаете со мной?

— Видел название компании в договоре.

— Значит, скоро узнаем, насколько он мелочный.

— В каком смысле?

— В прямом. Владельцы здания иногда внезапно находят причины усложнить жизнь арендаторам.

Я почувствовала вину.

— Я могу отказаться от проекта.

— Не можете.

— Из-за меня у вас могут быть проблемы.

— Проблемы у меня будут из-за мужчины, который решил использовать бизнес против бывшей жены. Не присваивайте чужую вину.

Эта фраза заставила меня замолчать.

Инга протянула каску.

— Идёмте. Подрядчик снова решил, что ваши размеры приблизительные.

Я работала до вечера.

В шесть позвонил Роман.

Я вышла в пустой коридор и включила запись.

— Дети хотят поговорить, — сказал он.

— Дай им телефон.

Первой была Соня.

Она рассказывала про бассейн, завтрак и большую белую собаку, которую увидела на набережной. Говорила быстро, захлёбываясь впечатлениями.

— А Лера купила мне платье, — добавила она.

— Какое?

— Голубое. Как у принцессы.

— Тебе нравится?

— Очень.

Я заставила себя улыбнуться, хотя она меня не видела.

— Тогда будешь носить.

— А ты не сердишься?

— На платье? Нет.

— На Леру.

Я прислонилась к стене.

— Почему ты спрашиваешь?

— Папа сказал, что ты её не любишь.

Внутри поднялась волна.

Тамара Леонидовна предупреждала.

Роман записывал разговор.

Ждал ответа.

— Взрослые не всегда нравятся друг другу, — сказала я. — Но это не должно мешать тебе радоваться подарку.

— А Лера может стать моей второй мамой?

Я закрыла глаза.

— Нет, солнышко. Мама у тебя одна. Но она может стать женой папы.

— Она сказала, что будет меня любить.

— Хорошо, когда рядом с тобой люди, которые относятся к тебе доброжелательно.

— Ты тоже её полюбишь?

— Давай не будем сейчас об этом.

Соня помолчала.

— Я хочу домой.

Сердце сжалось.

— Что случилось?

— Ничего. Я просто хочу к зайцу.

— В воскресенье ты его увидишь.

— А ты не можешь приехать?

— Сейчас нет.

— Почему?

Я услышала мужской голос рядом с ней:

— Соня, мама работает.

— Папа сказал, что тебе важнее работа, — продолжила дочь.

Роман не просто записывал.

Он подсказывал ей.

— Мне важнее всего вы, — сказала я. — Но иногда взрослым нужно работать, чтобы заботиться о детях.

— Папа тоже работает, но он с нами.

Боль была почти физической.

— Потому что сейчас у него отпуск.

— У него нет отпуска, — вмешался Миша. — Он по компьютеру разговаривает.

— Дайте мне поговорить с мамой, — сказал Роман.

Телефон перешёл к нему.

— Ты зачем пугаешь Соню?

Я не сразу нашла слова.

— Я?

— Она теперь думает, что Лера хочет занять твоё место.

— Ты сам сказал ребёнку, что она станет второй мамой?

— Я такого не говорил.

— Тогда откуда вопрос?

— Дети пытаются понять новую ситуацию.

— Не надо было знакомить их с любовницей через месяц после ухода.

— Не называй её так.

— Как? Женщиной, с которой ты изменял?

— Дети могут услышать.

— Поэтому ты звонишь при них?

Он понизил голос:

— Ты провоцируешь конфликт в каждом разговоре.

Я посмотрела на мигающую отметку записи.

— Я спросила детей, как они себя чувствуют.

— И дала Соне понять, что Лера никогда не станет для неё близким человеком.

— Я сказала, что мать у неё одна.

— Тебе обязательно всё превращать в соревнование?

— Это ты построил дом, в котором на семейных фотографиях нет меня.

Молчание.

Я попала в цель.

— Ты была там без разрешения, — сказал он.

— Я приехала за детьми, которых ты бросил.

— Я не бросал их.

— Ты оставил их с незнакомым человеком.

— Сотрудница работает у меня больше десяти лет.

— Для детей она была незнакомой.

Роман выдохнул.

— Я не собираюсь снова это обсуждать.

— Тогда не обвиняй меня в тревоге, которую создал сам.

— В воскресенье дети вернутся в шесть.

— Я буду ждать.

— И ещё. Не приезжай в аэропорт.

— Почему?

— Я не хочу сцен.

— Отдай их у выхода, и сцены не будет.

— Их привезёт водитель.

— Нет. Ты забрал — ты вернёшь.

— Я занят.

— Воскресенье. Шесть вечера. Аэропорт.

Я отключилась первой.

Тамара Леонидовна попросила прислать запись.

Через двадцать минут ответила:

«Разговор провели хорошо».

Я перечитала сообщение.

Не «вам было тяжело».

Не «он поступил подло».

Хорошо.

В юридическом смысле.

Я вернулась домой около девяти.

На лестничной площадке сидел Артём. Рядом стоял металлический ящик с инструментами.

— Что ты здесь делаешь?

— Соседка снизу сообщила бабушке, что у вас течёт труба.

— У нас ничего не течёт.

— Теперь уже нет.

Он поднялся.

— Я заменил соединение под ванной.

— Ты вошёл без меня?

— Позвонил вашей матери. Она дала запасной ключ.

Я нахмурилась.

— Мама не должна была.

— Согласен.

— Тогда зачем взял?

— Потому что вода уже была у соседей на потолке.

Я открыла дверь.

— В следующий раз звони мне.

— Звонил четыре раза.

Телефон всё это время лежал в сумке на беззвучном режиме.

На экране действительно были пропущенные вызовы.

— Простите.

— Ничего.

Артём собрался уходить, но я заметила на кухонном столе две тарелки под крышками.

— Это тоже ремонт?

— Бабушка передала пирог.

— Твоя бабушка знает, что я существую всего несколько дней.

— Ей достаточно, что у вас двое детей и пустой холодильник.

Я открыла холодильник.

Там были молоко, яйца, сыр, яблоки и кастрюля с супом.

— Это ты купил?

— Нет.

— Артём.

Он молчал.

— Я верну деньги.

— Конечно.

— Не говори так, будто знаешь, что не верну.

— Я говорю так, будто мне всё равно.

Он направился к двери.

— Подожди.

Артём остановился.

Я не знала, зачем его задержала.

Наверное, потому что не хотела снова оставаться в тишине.

— Чай будешь?

— Буду.

Мы сидели на кухне, разделённые маленьким столом.

Я рассказала, что дети позвонили. Не всё. Только что они в порядке и вернутся в воскресенье.

— Значит, сегодня лучше, чем вчера, — сказал он.

— Ты всегда разбиваешь жизнь на маленькие отрезки?

— Иначе она становится слишком большой.

— Философ?

— Инженер.

— Это не ответ.

— Для инженера — ответ.

Я впервые внимательно посмотрела на его руки.

Сильные, с коротко подстриженными ногтями и тонким белым шрамом поперёк ладони. На безымянном пальце не было кольца, но осталась едва заметная светлая полоса.

Он заметил мой взгляд и убрал руку со стола.

— Ты был женат? — спросила я.

— Был.

— Развёлся?

— Нет.

Внутри что-то неприятно кольнуло.

— Тогда где твоя жена?

Артём посмотрел в чашку.

— Умерла.

Мне стало стыдно.

— Прости.

— Ты не могла знать.

— Давно?

— Четыре года.

— И у вас…

Я остановилась.

Он понял вопрос.

— Была дочь.

Слово прозвучало тихо.

Была.

Не есть.

Я не смогла спросить дальше.

Артём сам продолжил:

— Они погибли вместе. Авария.

Кухня вдруг стала слишком маленькой.

— Мне очень жаль.

— Не надо.

— Что не надо?

— Жалеть меня так, будто я сейчас рассыплюсь.

Я вспомнила, как злилась на Тамару Леонидовну за её спокойствие.

— Хорошо.

Он посмотрел на меня.

— И всё?

— Ты попросил не жалеть.

— Обычно люди после этого всё равно начинают говорить правильные слова.

— Я не знаю правильных.

— Вот поэтому и рассказал.

Мы замолчали.

В тишине шумел холодильник, за стеной кто-то включил воду, по окну скользил мокрый снег.

Я подумала, что четыре года назад Артём тоже, возможно, сидел в пустой комнате и ждал звонка, который ничего уже не мог изменить.

Мои дети были живы.

Они вернутся через два дня.

Впервые эта мысль принесла не страх, а благодарность.

— Пирог вкусный? — спросил он.

Я попробовала.

— Очень.

— Значит, бабушка разрешит вам остаться.

— А до этого вопрос был открыт?

— Дверь ей понравилась больше, чем вам.

Я улыбнулась.

Артём ушёл около одиннадцати.

Перед дверью обернулся.

— В воскресенье могу отвезти тебя в аэропорт.

— Не нужно.

— Хорошо.

— Ты так легко соглашаешься?

— Ты сказала, что не нужно.

— Большинство мужчин начинают убеждать.

— У тебя уже есть мужчина, который не слышит слово «нет». Второй не требуется.

Дверь закрылась.

Я ещё долго смотрела на неё.

Впервые за много недель рядом с мужчиной мне не пришлось защищать границу.

Он просто увидел её.

И остановился.

В воскресенье я приехала в аэропорт за сорок минут до посадки.

Роман всё-таки сообщил номер рейса. Не из уважения к моей просьбе — Тамара Леонидовна направила его адвокату официальное уведомление, что я буду встречать детей лично.

В зале прилёта было душно.

Люди толпились у ограждения с цветами, шариками и табличками. Рядом со мной мужчина держал огромного плюшевого медведя. Маленькая девочка в красной шапке каждые несколько секунд спрашивала мать:

— Уже?

Я тоже хотела спросить у кого-нибудь: уже?

Самолёт приземлился вовремя.

Но пассажиры не выходили ещё двадцать минут.

Потом двери открылись.

Поток людей хлынул в зал.

Я увидела Валерию первой.

На ней было белое пальто, в руке — дорогая сумка. Она шла впереди, не оглядываясь.

За ней появился Роман.

Он вёз два чемодана и держал Мишу за руку. Соня сидела у него на плечах и смеялась.

Увидев меня, она закричала:

— Мама!

Роман снял её.

Дети бросились ко мне.

Я опустилась на колени и обняла обоих так крепко, что Миша засмеялся:

— Ты нас раздавишь!

Я целовала их волосы, щёки, холодные носы.

— Как вы?

— Хорошо!

— Мы плавали!

— И ели креветки!

— А папа упал с доски!

— Я не упал, — возразил Роман. — Я сошёл неудачно.

На несколько секунд мы выглядели обычной семьёй, встретившейся после короткой поездки.

Потом Валерия подошла и положила ладонь ему на спину.

Иллюзия исчезла.

— Вещи детей здесь, — сказал Роман. — Ещё один чемодан у водителя.

— Зачем столько?

— Одежда и подарки.

— Нам некуда их складывать.

— Тогда выброси свои старые вещи.

— Роман.

— Что?

— Не сейчас.

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Ты спокойнее, чем я ожидал.

— Разочарован?

— Наоборот.

Соня потянула меня за рукав.

— Мам, у Леры кольцо.

Я посмотрела на её руку.

Тот самый камень с фотографии.

Только теперь Валерия носила его на безымянном пальце.

— Мы решили не скрывать, — сказал Роман.

— Что именно?

— Помолвку.

Дети смотрели на меня.

Он выбрал этот момент намеренно.

Зал прилёта.

Свидетели.

Счастливые близнецы.

Место, где я не могла закричать или позволить себе слёзы.

— Поздравляю, — сказала я.

Улыбка Валерии дрогнула.

Роман ожидал другого.

— Спасибо, — ответила она.

— Когда свадьба? — спросила Соня.

— Летом, — сказала Валерия. — Ты будешь в красивом платье и понесёшь цветы.

Моя дочь просияла.

— А Миша?

— Он будет помогать папе.

— Я не хочу цветы, — заявил сын. — Я хочу меч.

Роман рассмеялся.

— Договорились.

Они обсуждали свадьбу, в которой мои дети уже получили роли.

Я стояла рядом и чувствовала, как внутри меня медленно рвётся что-то ещё живое.

Не любовь к Роману.

Она умерла в гостинице.

Боль причиняло другое: он забрал часть будущего, которое когда-то обещал мне, и теперь разыгрывал его с другой женщиной на глазах у наших детей.

— Нам пора, — сказала я.

Роман передал мне ручку детского чемодана.

— Завтра в одиннадцать заседание.

Я знала.

Временный порядок общения должны были рассматривать в районном суде.

— Я буду.

— Ещё можешь подписать соглашение.

— Нет.

— После поездки дети сказали, что хотят проводить со мной больше времени.

Я посмотрела на Мишу.

Он рассматривал игрушечный самолёт и не слышал нас.

— Ты спрашивал их?

— Они сами сказали.

— При Валерии?

— Неважно.

— Очень важно.

— Они счастливы со мной.

— Я рада.

— Правда?

— Да. Я не хочу, чтобы они страдали рядом с отцом.

Его глаза сузились.

— Ты научилась отвечать правильно.

— Я научилась не отвечать так, как тебе удобно.

Валерия взяла Романа под руку.

— Ром, поехали.

Он не двинулся.

— Вера, суд увидит, что ты живёшь в плохих условиях.

— Пусть увидит.

— Суд увидит, что ты работаешь допоздна.

— Я зарабатываю.

— Суд увидит, что детей воспитывает няня.

— Няня находится с ними несколько часов, пока я работаю.

— А когда ты сидишь на объектах ночью?

Я замерла.

— Откуда ты знаешь?

— Я знаю, что происходит с моими детьми.

— Ты следишь за мной?

— Не льсти себе.

Он улыбнулся и поцеловал Соню в макушку.

— До завтра, принцесса.

Когда они ушли, я заметила мужчину у кофейни.

Он стоял ко мне боком и делал вид, что рассматривает меню. Тёмная куртка, короткая стрижка, телефон в руке.

Я видела его раньше.

У клиники Инги.

Тогда решила, что он кого-то ждал.

Теперь он вышел из аэропорта через несколько секунд после Романа.

— Мам, мы поедем домой? — спросил Миша.

— Да.

Я достала телефон и сфотографировала мужчину со спины.

Он обернулся.

Наши взгляды встретились.

Мужчина сразу пошёл быстрее.

Я позвонила Тамаре Леонидовне.

— Кажется, за мной следят.

— Почему вы так решили?

— Один и тот же человек был у объекта и сейчас в аэропорту.

— Есть фотография?

— Да.

— Пришлите. Не подходите к нему.

— Кто это может быть?

— Частный детектив. Сотрудник службы безопасности. Просто случайный человек.

— Если он от Романа?

— Значит, ищет материал.

— Какой?

— Любой. Плохие условия, оставленные без присмотра дети, ваше неадекватное поведение, мужчина, ночующий у вас.

Я вспомнила Артёма на кухне.

— Никто у меня не ночует.

— Это хорошо. Но фотография мужчины, выходящего утром из вашего подъезда, может быть истолкована творчески.

— Я не обязана оставаться одна всю жизнь.

— Не обязаны. Но сейчас разумнее не давать противнику лишних сюжетов.

Слово «противник» всё ещё казалось неправильным рядом с именем человека, от которого я родила детей.

Но выбора уже не было.

Ночью Соня пришла ко мне на диван.

Она легла рядом и положила голову мне на плечо.

— В папином доме кровать большая, — прошептала она.

— Понравилась?

— Да. Но ночью страшно.

— Почему?

— Там всё незнакомое.

— Ты звала папу?

— Он спал с Лерой.

У меня напряглось тело.

— А Нина Петровна?

— Я не хотела её.

— Что ты сделала?

— Пошла к Мише.

Соня помолчала.

— У папы весело. Но дома лучше.

Я поцеловала её в лоб.

— Можно любить несколько мест.

— И людей?

— Конечно.

— Даже если они друг друга не любят?

— Да.

Она задумалась.

— Ты любишь папу?

В темноте было легче говорить правду.

— Раньше любила.

— А теперь?

— Теперь нет.

Соня приподнялась.

— Совсем?

— Совсем.

— Тогда почему ты плакала, когда он уехал?

Потому что дети видят даже то, что взрослые пытаются спрятать.

— Иногда мы плачем не потому, что хотим вернуть человека. А потому, что прощаемся с тем, каким его считали.

Она, конечно, не поняла.

Просто снова положила голову мне на плечо.

— А папа любит Леру?

— Наверное.

— Тогда почему он в самолёте смотрел на твою фотографию?

Я перестала дышать.

— Какую фотографию?

— Где ты в белом платье.

— У него была такая фотография?

— В телефоне. Он думал, что я сплю.

Внутри появилась странная, почти болезненная надежда.

Я тут же раздавила её.

Не любовь.

Контроль.

Память о собственности.

Люди вроде Романа могут скучать не по человеку, а по власти над ним.

— Спи, — сказала я.

Утром Тамара Леонидовна ждала меня у здания суда.

— Дети с матерью?

— Да.

— Хорошо. Вы будете говорить только тогда, когда спросят. Не перебивайте. Не реагируйте на ложь.

— Как не реагировать?

— Молча.

— Это невозможно.

— Тогда представьте, что каждое ваше слово стоит сто тысяч рублей.

— Почему сто?

— За меньшую сумму вы, судя по всему, не умеете себя сдерживать.

Роман приехал с Павлом Громовым.

Без Валерии.

В тёмно-синем костюме он выглядел так, будто прибыл не в суд за право распоряжаться детьми, а на встречу с инвесторами.

Мы не поздоровались.

Павел передал Тамаре Леонидовне папку.

— Дополнительные материалы.

Она открыла первую страницу.

Её лицо не изменилось, но движения стали медленнее.

— Что там? — спросила я.

— Потом.

— Тамара Леонидовна.

Она повернула папку ко мне.

На первой фотографии я выходила из машины Артёма у аэропорта.

На второй он держал меня за локоть.

На третьей мы сидели рядом на скамье.

Под снимками стояла дата.

День, когда Роман увёз детей.

— Они утверждают, что вы состоите в отношениях? — спросила я.

— Пока утверждают, что на фоне эмоциональной нестабильности вы проводите время с неизвестным мужчиной.

— Он помог мне добраться до аэропорта.

— Я знаю.

Я перевернула страницу.

Артём выходил из моего подъезда в одиннадцать двадцать вечера.

Снимок был сделан в тот день, когда он ремонтировал трубу.

Другая фотография — он входил с пакетами.

Ещё одна — моя мать передавала ему ключи.

— Они следили за домом, — прошептала я.

— Не смотрите на Романа.

Я всё равно посмотрела.

Он стоял у окна и разговаривал с адвокатом.

Спокойный.

Уверенный.

Почувствовав мой взгляд, обернулся.

И едва заметно улыбнулся.

Не Валерия.

Не любовница.

Не развод.

Его настоящей страстью была победа.

Началось заседание.

Судья, женщина лет пятидесяти, читала документы быстро и без выражения. Выслушала Тамару Леонидовну, потом Павла.

Он говорил мягко.

Почти сочувственно.

— Мой доверитель не стремится разлучить детей с матерью. Напротив, он предлагает равное участие обоих родителей. Однако Вера Андреевна систематически препятствует общению, формирует у детей негативный образ отца и принимает необдуманные решения, ухудшающие условия их проживания.

Он перечислял.

Я не разрешила ночёвку на яхте.

Самостоятельно переехала из просторной квартиры.

Наняла няню без согласования.

Работаю вечерами.

Отказалась от финансово выгодного соглашения.

В аэропорту находилась с неизвестным мужчиной, который регулярно посещает мой дом.

Каждый факт был настоящим.

И каждый был вывернут так, что я едва узнавала собственную жизнь.

— Кроме того, — продолжил Павел, — после развода супругов мать детей находится в эмоционально нестабильном состоянии.

— На каком основании вы это утверждаете? — спросила судья.

Павел передал ещё один документ.

— Аудиозапись телефонного разговора.

У меня похолодело внутри.

В зале прозвучал мой голос.

«Если ты сядешь с ними в самолёт, я подам заявление».

Потом:

«Я этого не забуду».

И:

«Это обещание».

Запись была обрезана.

Не было слов Романа о том, что он забрал детей без предупреждения.

Не было его отказа сообщить адрес.

Только мой страх, превращённый в угрозу.

— Представлена полная запись? — спросила Тамара Леонидовна.

— Это существенная часть, — ответил Павел.

— Я спрашиваю о полной записи.

— Мой доверитель не обязан хранить весь разговор.

— Зато мы сохранили его целиком.

Она подключила телефон.

Теперь зал услышал всё.

Слова Романа:

«Для поездки внутри страны оно не требуется».

«Потому что с тобой невозможно договориться».

«Не устраивай истерику».

Я сидела неподвижно.

Павел больше не улыбался.

Судья выслушала запись до конца.

— Роман Сергеевич, почему вы не уведомили мать заранее?

Он встал.

— Я пытался договориться о ночёвках, но постоянно получал отказ. Дети хотели поехать. Я понимал, что Вера станет возражать по личным причинам, не связанным с их интересами.

— То есть сознательно поставили её перед фактом?

— Я сообщил, как только мы выехали.

— После того как забрали детей из дошкольного учреждения?

— Да.

— Почему выключили телефон?

— В дороге не было связи.

Ложь была безупречной.

Почти.

— Вы находились вне зоны доступа более двух часов, — сказала Тамара Леонидовна. — При этом ваша спутница отвечала на звонки.

— Я был за рулём.

— А после прибытия в аэропорт?

— Занимался детьми.

Судья подняла руку, останавливая спор.

— Стороны не слышат друг друга. На период рассмотрения дела дети проживают с матерью. Отец вправе забирать их два раза в неделю после дошкольного учреждения до двадцати часов и каждые вторые выходные с десяти утра субботы до восемнадцати часов воскресенья.

Сердце провалилось.

— С ночёвкой? — спросила я раньше, чем успела остановиться.

Судья посмотрела на меня.

— Вера Андреевна, у отца имеются необходимые условия.

— Но он…

Тамара Леонидовна сжала мою руку под столом.

— Поездки за пределы региона, — продолжила судья, — согласовывать не менее чем за пять дней. Сторонам воздержаться от обсуждения конфликта при детях и препятствования общению со вторым родителем.

Это не была победа.

Но дети оставались со мной.

Роман получил ночёвки.

Мы вышли в коридор.

— Почему она разрешила? — спросила я.

— Потому что он отец и у него нет оснований для ограничений.

— Он использовал их.

— Суд не рассматривает ваши отношения. Суд смотрит, опасен ли он детям.

— А он опасен.

— Пока у нас нет таких доказательств.

Роман подошёл.

— Разумное решение.

Я посмотрела на него.

— Ты всё равно не получил неделю через неделю.

— Пока.

Тамара Леонидовна встала между нами.

— Все дальнейшие вопросы через представителей.

— Разумеется, — сказал он.

Но смотрел только на меня.

— В пятницу заберу детей с ночёвкой.

— По решению суда — в субботу.

— Я перепутал.

Он не путал ничего.

— В субботу в десять, — сказала я.

— Ты можешь приехать в дом заранее. Посмотреть, где они будут спать.

— Я уже видела.

— Тогда знаешь, что им там лучше.

— Дорогая кровать не заменяет мать.

Его лицо стало жёстким.

— А новый мужчина заменяет отца?

Вот зачем были фотографии.

Не судье.

Мне.

Чтобы показать, что он знает.

— В моей жизни нет мужчины.

— Пока.

— Даже если появится, это не твоё дело.

Он подошёл ближе.

— Пока рядом с ним мои дети — моё.

— Ты привёл их к женщине, с которой изменял мне.

— Лера станет моей женой.

— И что это меняет?

Роман наклонился к моему уху.

— То, что она умеет быть благодарной.

Я отступила.

— За что?

— За всё, что я ей даю.

Смысл был очевиден.

Я оказалась неблагодарной.

Не оценила дом.

Деньги.

Его выбор.

— Тогда вы нашли друг друга.

Я повернулась к выходу.

— Вера.

Я остановилась.

— Твой дизайнерский проект закроют, — сказал он.

В коридоре было слишком шумно. Возможно, никто, кроме меня, не услышал.

— Что?

— Инга получит уведомление о прекращении аренды.

Внутри всё похолодело.

— Ты уничтожишь чужой бизнес, чтобы наказать меня?

— Она нарушила условия договора.

— Ложь.

— Это решат юристы.

— Ты чудовище.

— Нет. Я предупреждал не превращать развод в войну.

Он улыбнулся.

— Ты не послушала.

Инга Борисовна позвонила через два часа.

— Вера, вы сейчас можете приехать?

По голосу я поняла всё.

В её кабинете сидели финансовый директор и юрист. На столе лежало уведомление от управляющей компании.

Арендатор обязан освободить помещение в течение шестидесяти дней в связи с плановой реконструкцией здания.

— Реконструкции не будет, — сказала Инга. — Они просто нашли способ расторгнуть договор.

— Мне очень жаль.

Она посмотрела на меня холодно.

— От вашего сожаления я не найду помещение для клиники.

— Я возмещу расходы на проект.

— Каким образом?

Я не знала.

У меня не было даже всей суммы за следующий месяц аренды квартиры.

— Частями.

Финансовый директор недовольно усмехнулся.

Инга подняла руку, останавливая его.

— Оставьте нас.

Когда дверь закрылась, я сказала:

— Роман предупредил меня в суде.

— Признался?

— Не прямо. Сказал, что проект закроют.

— Запись есть?

— Нет.

Я снова совершила ошибку.

После заседания была настолько потрясена, что выключила диктофон.

— Значит, в суде это ничего не стоит, — сказала Инга.

— Я понимаю.

— Нет, не понимаете. Я вложила в этот филиал двадцать миллионов. Подписала договоры с врачами. Заказала оборудование. Теперь должна искать другое место, переделывать проект и платить штрафы за задержку.

— Я сделаю новый проект бесплатно.

— Аренду вы тоже найдёте?

— Постараюсь.

— Где? В здании другого мужчины, которого разозлит ваше присутствие?

Я опустила голову.

— Простите.

Инга встала и подошла к окну.

— Когда сестра сказала, что согласилась представлять вас, я предупредила: Воронцов не станет играть честно.

— Почему тогда дали её номер?

— Потому что такие мужчины побеждают не только деньгами. Они побеждают тем, что все вокруг заранее отступают.

Она повернулась.

— Я не хочу отступать.

— Но это ваш бизнес.

— Именно. Мой. Не его.

— Что вы собираетесь делать?

— Найду другое помещение.

— За два месяца?

— За один.

— А проект?

— Переделаете.

— Бесплатно.

— Нет.

Я растерялась.

— Но из-за меня…

— Из-за него. Хватит повторять, что вы виноваты во всём, чего касается его рука.

Инга подошла к столу и протянула мне уведомление.

— Сделайте копию для адвоката. Возможно, однажды пригодится для доказательства системного давления.

— Вы продолжите работать со мной?

— Я же сказала: проект переделаете.

— Почему?

Она посмотрела на меня почти сердито.

— Потому что вы хороший дизайнер. И потому что я не позволю мужчине решать, с кем мне работать.

Я вышла из клиники со слезами на глазах.

Не от слабости.

От того, что человек, которому я принесла проблемы, не отказался от меня.

Роман позвонил вечером.

Я не ответила.

Он позвонил снова.

Потом пришло сообщение:

«Нам нужно обсудить выходные».

Я написала:

«В субботу забираешь в десять, возвращаешь в воскресенье в шесть. По решению суда».

«Я хочу забрать в пятницу».

«Нет».

«У Сони в субботу спектакль».

Я посмотрела на календарь.

Спектакль был в детском центре возле его дома. Соня рассказывала, что Валерия купила билеты.

«Решение суда действует с субботы».

«Не будь мелочной».

Я сохранила переписку.

«В субботу в десять».

Ответа не было.

Через минуту позвонил домашний номер.

Соня взяла трубку раньше меня.

— Папа!

Я вошла на кухню.

— Да, мы хотим на спектакль! А мама сказала, что нельзя?

Она посмотрела на меня.

Роман специально позвонил детям.

— Дай мне телефон, — сказала я.

Соня прижала трубку к груди.

— Папа говорит, что ты опять не разрешаешь.

— Дай телефон.

— Почему нельзя?

— Можно. В субботу.

— Но он хочет в пятницу!

— Соня.

Дочь заплакала.

— Я хочу к папе!

Миша прибежал из комнаты.

— Что случилось?

— Мама не пускает нас!

Я взяла трубку.

— Ты что делаешь?

— Разговариваю с детьми.

— Не обсуждай с ними график.

— Они имеют право знать.

— Они не должны выбирать между родителями.

— Это ты заставляешь их выбирать.

— Ты звонишь и сообщаешь, что мама что-то запретила.

— Потому что ты запретила.

— Решение суда начинается с субботы.

— Я прошу несколько дополнительных часов.

— Ты не просишь. Ты давишь через детей.

— У тебя паранойя.

Я отключила телефон от розетки.

Соня закричала:

— Я тебя ненавижу!

Она выбежала из кухни.

Миша посмотрел на меня с обвинением.

— Почему папе всё можно, а нам нельзя?

Я опустилась перед ним.

— Папе не всё можно.

— Он сказал, что ты специально нас не отдаёшь.

— Папа иногда сердится на меня и говорит лишнее.

— Он сказал, что ты хочешь найти нам другого папу.

Я застыла.

— Когда?

— В Сочи.

— Что именно он сказал?

— Что скоро у тебя будет новый мужчина и ты забудешь про нас.

— Я никогда про вас не забуду.

— А новый папа будет?

— Нет.

— Совсем?

— У вас уже есть отец.

Миша внимательно смотрел мне в глаза.

— А тот дядя, который чинил ванну?

Вот оно.

Фотографии были не только у суда.

Роман говорил об Артёме детям.

— Артём не мой мужчина.

— Папа сказал, он ночует у нас.

— Он не ночевал.

— Значит, папа врёт?

Я закрыла глаза.

Любой ответ делал одного из нас плохим.

Роман создал вопрос, в котором ребёнок не мог сохранить доверие к обоим родителям.

— Папа мог ошибиться.

— Он никогда не ошибается.

Так Роман учил сына.

Отец всегда знает.

Отец всё может.

Отец не ошибается.

Я обняла Мишу, но он остался напряжённым.

— Мы поедем в пятницу? — спросил он.

Я понимала, что уступка вознаградит давление.

Покажет Роману, что достаточно заставить детей плакать — и я отступлю.

Но цена принципа была в их слезах.

— Да, — сказала я. — Поедете.

Он сразу улыбнулся и убежал рассказывать сестре.

Я подключила телефон.

Написала Роману:

«Забирай в пятницу после сада. Больше никогда не обсуждай график с детьми».

Он ответил:

«Видишь, мы можем договариваться».

Я смотрела на сообщение и чувствовала поражение.

Через несколько минут в дверь позвонили.

На площадке стоял Артём с рулоном чертежей.

— Не вовремя?

— Почему?

Он посмотрел на моё лицо.

— Потому что ты плакала.

— Я не плакала.

— Хорошо.

Он не стал спорить.

— Бабушка хочет застеклить балкон. Просила измерить.

— Сейчас?

— Могу уйти.

Мне следовало попросить его уйти.

За домом могли следить.

Роман уже использовал фотографии.

Но я устала строить жизнь вокруг того, как он истолкует каждое моё движение.

— Измеряй.

Артём прошёл на балкон.

Дети выбежали в коридор.

— Дядя Артём! — обрадовалась Соня.

Он присел.

— Привет.

— Ты будешь нашим новым папой? — спросил Миша.

Я почувствовала, как кровь приливает к лицу.

Артём не удивился.

Только посмотрел на меня.

— Нет, — ответил он сыну. — У вас уже есть папа.

— А мама может выйти за тебя?

— Миша! — воскликнула я.

— Что? Папа сказал, что может.

Артём перевёл взгляд на меня.

— Я измерю балкон в другой раз.

— Нет. Останься.

Слова вырвались слишком быстро.

Он помолчал.

— Хорошо.

Дети убежали.

— Прости, — сказала я. — Роман говорил им о тебе.

— Откуда он знает?

— За нами следят.

Артём медленно положил рулетку на подоконник.

— В каком смысле?

Я рассказала о фотографиях.

Его лицо становилось всё жёстче.

— Почему ты не сказала раньше?

— Это не твоя проблема.

— На снимках я.

— Из-за меня.

— Неважно.

— Очень важно. Он может попытаться использовать тебя.

— Пусть пытается.

— Ты не понимаешь, кто он.

— А ты понимаешь?

— Пять лет прожила с ним.

— И всё равно не ожидала, что он сделает это.

Фраза ранила.

Артём сразу заметил.

— Я не обвиняю тебя.

— Звучало именно так.

— Я говорю, что ты тоже не знаешь предела.

Он был прав.

Это пугало больше всего.

Каждый раз, когда я думала, что Роман дошёл до границы, он делал ещё один шаг.

— Тебе лучше не приходить некоторое время, — сказала я.

Артём кивнул.

Слишком быстро.

Я почувствовала нелепое разочарование.

— Хорошо.

— И всё?

— Ты сама просишь держаться подальше.

— Потому что не хочу, чтобы у тебя были проблемы.

— Это решение за меня.

— Я пытаюсь защитить тебя.

— Знакомая формулировка.

Я вздрогнула.

— Не сравнивай меня с Романом.

— Тогда не делай то же самое.

Мы стояли напротив друг друга в тесной комнате.

— Что ты предлагаешь? — спросила я.

— Дать мне самому решить, боюсь ли я твоего мужа.

— И?

— Не боюсь.

— Он может уничтожить твой бизнес.

— У меня нет бизнеса, который он может уничтожить.

— Работу.

— Найду другую.

— Он может…

— Вера.

Артём подошёл ближе.

Не вплотную.

Оставив пространство.

— Я потерял жену и дочь за один вечер. Ты правда думаешь, что меня напугает богатый мужчина с фотографом?

Я не знала, что ответить.

В его глазах не было бравады.

Только усталость человека, который уже пережил самое страшное.

— Я не хочу, чтобы кто-то страдал из-за меня.

— Это не из-за тебя.

Слова Инги.

Почти те же.

Я отвернулась к окну.

— Сегодня дети сказали, что ненавидят меня.

— Дети говорят такое.

— Потому что Роман сделал меня виноватой.

— Тогда не помогай ему, делая себя виноватой сама.

— Вы все сегодня сговорились?

— Кто все?

— Неважно.

Артём снова взял рулетку.

— Где начинается трещина?

Я показала.

Он измерял стену, а я стояла рядом и смотрела на его профиль.

В комнате было тихо.

Не тяжело.

Просто тихо.

Когда он закончил, дети уже уснули.

Я проводила его до двери.

— Спасибо.

— За балкон?

— За то, что не ушёл.

Он задержал руку на дверной ручке.

— Ты сама попросила.

— В следующий раз можешь остаться и без просьбы.

Наши взгляды встретились.

Фраза прозвучала не так, как я хотела.

Или именно так.

Артём медленно повернулся ко мне.

Между нами оставался один шаг.

Я почувствовала запах холода от его куртки, увидела тёмную щетину на подбородке и едва заметный шрам возле губ.

Он мог коснуться меня.

Я могла позволить.

Внутри возникло забытое ощущение — не любовь, даже не желание, а память о том, что я женщина, а не только мать, которую защищают или обвиняют.

Артём поднял руку.

Пальцы почти коснулись моей щеки.

Потом он остановился.

— Ты сейчас слишком уязвима, — сказал он.

Жар сменился стыдом.

— Я не просила меня жалеть.

— Я не жалею.

— Тогда в чём дело?

— В том, что завтра ты можешь решить, что это было бегство от боли.

— А если не решу?

— Тогда ничего не исчезнет.

Он опустил руку.

— Спокойной ночи, Вера.

Дверь закрылась.

Я осталась в прихожей одна.

Мне хотелось рассердиться.

Назвать его самоуверенным.

Сказать себе, что я вообще не собиралась его целовать.

Но тело помнило расстояние между нами.

Один шаг.

И впервые этот шаг не сделал мужчина.

Он оставил его мне.

В пятницу Роман приехал за детьми лично.

Раньше он почти всегда присылал водителя, но теперь вошёл во двор сам, в спортивной куртке и тёмных очках. Женщины на площадке оборачивались ему вслед.

Роман умел занимать пространство.

Рядом с ним любой подъезд казался декорацией, а люди — массовкой.

Дети ждали у окна.

— Папа приехал! — крикнул Миша.

Они выбежали в прихожую.

Я проверила сумки: пижамы, лекарства, сменная одежда, Сонин заяц.

— У неё снова иногда болит живот, — сказала я Роману. — Никаких обычных сливок.

— Я помню.

— Миша кашлял утром. Сироп в боковом кармане.

— Хорошо.

— Вернёшь в воскресенье до шести.

— Да.

Он был подозрительно покладистым.

— Где вы будете?

— Дома.

— На спектакле?

— В субботу.

— Кто ещё будет?

— Лера. Нина Петровна.

Я кивнула.

— Телефон не отключай.

— Не отключу.

Соня натягивала сапоги, Миша искал перчатку. Роман наблюдал за мной.

— Ты хорошо выглядишь.

— Не начинай.

— Я просто сказал.

На мне были джинсы и свободный свитер. Волосы я собрала в хвост. Ничего особенного.

— Тебе кто-то помогает? — спросил он.

— Няня.

— Я не о детях.

— Не твоё дело.

— Значит, помогает.

Он улыбнулся так, будто получил подтверждение.

— Роман, в моей личной жизни никого нет.

— Зачем оправдываешься?

— Чтобы ты перестал говорить детям о новом папе.

Его улыбка исчезла.

— Я сказал, что когда-нибудь у тебя может появиться другой мужчина.

— Ты сказал, что я забуду детей.

— Миша неправильно понял.

— Они постоянно неправильно понимают только то, что говоришь ты.

— Не начинай при них.

— Тогда не начинай вообще.

Миша нашёл перчатку.

Дети обняли меня и убежали к машине.

Роман задержался.

— В воскресенье мы с Лерой объявим им дату свадьбы.

— Зачем сообщаешь мне?

— Чтобы ты подготовилась.

— К чему?

— Не знаю. Ты любишь неожиданно появляться в гостиницах и аэропортах.

Я почувствовала укол, но не позволила ему увидеть.

— Передай Валерии мои поздравления.

Он не ушёл.

— Она думает, что ты всё ещё хочешь меня вернуть.

Я рассмеялась.

— Ты так ей сказал?

— Нет.

— Значит, она сама сомневается.

— В чём?

— В тебе.

На лице Романа возникло раздражение.

— Не пытайся влезть между нами.

— Я ничего не делаю. Но женщина, которая получила мужчину через измену, всегда будет знать, что он способен повторить маршрут.

— Я никогда ей не изменю.

— Мне ты тоже так говорил.

За его спиной просигналила машина.

Миша махал из окна.

Роман вышел.

Я поднялась в квартиру, закрыла дверь и впервые за несколько дней осталась одна.

Не считая ночь в аэропорту, это были мои первые свободные выходные за пять лет.

Я могла спать.

Работать.

Сходить в кино.

Принять ванну, не слушая, не дерутся ли дети.

Вместо этого ходила по пустой квартире и не знала, куда деть руки.

На столе лежали чертежи новой клиники. Инга нашла помещение — бывший офис страховой компании в здании на другом конце города. Нужно было за неделю полностью изменить концепцию.

Я открыла ноутбук.

Через сорок минут поняла, что перечитываю одну и ту же строку.

Телефон молчал.

Роман обещал позвонить после приезда.

Прошло два часа.

Я написала:

«Вы добрались?»

Ответа не было.

Тревога сразу вернулась.

В три часа пришла фотография детей в гостиной.

«Всё нормально».

Я выдохнула.

Потом увидела на заднем плане Валерию.

Она стояла у камина с бокалом в руке и смотрела не на детей, а на Романа.

В её лице было напряжение.

Я увеличила снимок.

Глупость.

Меня не должно было заботить, ссорятся ли они.

В четыре позвонил Артём.

— Ты дома?

— Да.

— Могу привезти расчёт по балкону.

Я посмотрела на пустую квартиру.

— Приезжай.

Он пришёл через двадцать минут с папкой и пакетом продуктов.

— Это что?

— Бабушка.

— Она решила меня усыновить?

— Думаю, сначала откормить.

В пакете были пирожки, банка варенья и контейнер с котлетами.

— Передай, что я благодарна.

— Передам.

Артём разложил чертежи.

Мы обсудили балкон за десять минут.

Потом он заметил планы клиники.

— Новый объект?

— Старый проект на новом месте.

— Покажи.

Я развернула эскизы.

Артём изучал их молча.

— Здесь несущая стена, — сказал он.

— Откуда знаешь?

— Судя по толщине.

— Я хотела расширить проход.

— Не получится.

— Подрядчик сказал, что можно.

— Подрядчик хочет деньги за демонтаж, а потом ещё деньги за восстановление.

— Ты всегда считаешь всех мошенниками?

— Только строителей.

— Ты сам строитель.

— Поэтому и считаю.

Мы работали вместе до вечера.

Он пересчитал размеры, нашёл ошибку в плане и предложил перенести стерилизационную зону так, чтобы сохранить коммуникации. Решение экономило Инге значительную сумму.

— Ты мог бы работать архитектором, — сказала я.

— Я и работал.

— Почему перестал?

— После аварии.

Он не объяснил.

Я не спросила.

Около десяти отключился свет.

Квартира погрузилась в темноту.

— Автомат выбило, — сказал Артём.

— Щиток в коридоре.

Он включил фонарик на телефоне.

Мы вышли на площадку.

Света не было во всём подъезде.

— Значит, авария на линии.

Вернувшись, я зажгла свечи.

В их свете кухня стала почти уютной.

— Вино есть? — спросил Артём.

— Нет.

— Хорошо.

— Почему хорошо?

— Потому что тогда я не смогу списать на него плохое решение.

Я поняла, о чём он.

Внутри стало жарко.

Он стоял у окна, наполовину скрытый тенью.

— А решение уже принято? — спросила я.

— Нет.

— Почему?

— Жду твоего.

Сердце билось слишком сильно.

Я подошла ближе.

На этот раз он не отступил.

— Я не знаю, готова ли к отношениям, — сказала я.

— Я не предлагаю отношения.

Это задело.

— Понятно.

Артём увидел мою реакцию.

— Не потому, что не хочу.

— А почему?

— Потому что ты сейчас выбираешься из чужой власти. Последнее, что тебе нужно, — сразу войти в новую зависимость.

— Один поцелуй не зависимость.

— Иногда начинается с него.

— Боишься?

— Да.

Честность обезоружила.

— Чего?

Он посмотрел на меня так, что исчезли кухня, свечи и весь город за окном.

— Что мне понравится сильнее, чем я могу себе позволить.

Я сделала последний шаг.

Коснулась ладонью его щеки.

Артём закрыл глаза на мгновение.

Он не схватил меня.

Не притянул.

Ждал.

И я поцеловала его сама.

Сначала осторожно, почти вопросом.

Его губы были тёплыми. Рука легла мне на талию, но не сжала, а только удержала, будто он оставлял мне возможность отойти в любую секунду.

Я не отошла.

Поцелуй стал глубже.

Внутри открылось что-то давно запертое. Не воспоминание о Романе — наоборот, освобождение от него. Моё тело не принадлежало прошлому. Оно всё ещё могло чувствовать, отвечать, хотеть.

Артём провёл пальцами по моей шее.

Я прижалась ближе.

В этот момент включился свет.

Мы резко отстранились.

На кухне ярко загорелась лампа, беспощадно возвращая реальность.

Артём тихо рассмеялся.

— Очень своевременно.

Я тоже улыбнулась.

Потом зазвонил телефон.

На экране было имя Романа.

Улыбка исчезла.

Я ответила.

— Что случилось?

Вместо него заговорила Валерия.

— Вера, приезжай.

Её голос дрожал.

— Где дети?

— Здесь.

— Что произошло?

— Роман… Он разбил телефон. Потом ушёл.

— Почему?

На том конце послышался плач Сони.

Я сжала аппарат.

— Дай ей трубку.

— Подожди. Ты должна кое-что знать.

— Что?

Валерия понизила голос:

— Он думает, что ты спишь с тем мужчиной.

Я посмотрела на Артёма.

— Это не его дело.

— Для него — дело. Он был в бешенстве.

— Где он сейчас?

— Не знаю. Уехал на машине.

— Он пил?

— Немного.

— Дети с тобой?

— Да.

— Я еду.

— Вера…

— Что ещё?

Она долго молчала.

— Он сказал, что скорее уничтожит тебя, чем позволит другому мужчине воспитывать его детей.

Связь оборвалась.

Я стояла с телефоном в руке.

Артём уже надевал куртку.

— Поехали.

— Это может быть ловушка.

— Может.

— Он хочет, чтобы нас увидели вместе.

— Возможно.

— Тогда тебе нельзя ехать.

Артём открыл дверь.

— Твои дети сейчас в доме с испуганной женщиной, а их отец неизвестно где.

— Я вызову такси.

— Вера.

Он посмотрел на меня спокойно.

— Сейчас не время позволять Роману решать, кто может находиться рядом с тобой.

Мы вышли из квартиры.

В лифте я написала Валерии, чтобы она не оставляла детей одних и заперла двери.

Ответ пришёл сразу:

«Он забрал ключи».

Через секунду появилось ещё одно сообщение:

«Кажется, он возвращается».

До «Кленового берега» мы ехали молча.

Артём не задавал вопросов. Только один раз посмотрел на меня, когда я в третий раз попыталась дозвониться Валерии.

Телефон был недоступен.

— Быстрее нельзя? — спросила я.

Стрелка спидометра уже стояла выше разрешённой скорости.

— Можно, — ответил Артём. — Но тогда мы рискуем вообще не доехать.

Я отвернулась к окну.

За стеклом тянулись тёмные улицы, редкие фонари и грязные полосы снега. Внутри меня билось одно и то же слово:

«Дети».

Не Роман.

Не Валерия.

Не то, что он узнал о поцелуе.

Только дети.

Я снова набрала номер.

На этот раз пошёл вызов.

— Да? — прошептала Валерия.

— Он вернулся?

— Машина во дворе.

— Где он?

— В кабинете.

— А дети?

— Я закрылась с ними в комнате Сони.

— Почему ты шепчешь?

— Потому что не хочу, чтобы он услышал.

Я сжала телефон сильнее.

— Он угрожал вам?

— Нет.

— Тогда чего ты боишься?

Она не ответила.

На заднем плане тихо плакал Миша.

Не Соня.

Миша почти никогда не плакал от страха. Даже когда разбивал колено или просыпался после кошмара, он сжимал губы и говорил, что всё нормально.

— Дай ему трубку.

— Сейчас нельзя.

— Валерия.

— Он услышит.

— Пусть слышит. Я еду.

— Не приезжай с тем мужчиной.

Я посмотрела на Артёма.

— Откуда ты знаешь, что он со мной?

— Роман сказал.

— Он сейчас следит за моей машиной?

— Не знаю. Он знает всё.

В её голосе было не восхищение.

Ужас.

— Через десять минут мы будем у ворот, — сказала я. — Откройте.

— Охрана вас не пропустит.

— Тогда приведи детей к въезду.

— Я не могу выйти из комнаты.

В трубке что-то грохнуло.

Валерия резко вдохнула.

— Что это?

— Он идёт.

Связь оборвалась.

— Звони в полицию, — сказал Артём.

— Что я скажу? Что отец вернулся в собственный дом?

— Скажешь, что дети заперты в комнате, а взрослый мужчина ведёт себя агрессивно.

— Он не ударил их.

— Ждёшь, пока ударит?

Я набрала экстренный номер.

Диспетчеру пришлось дважды повторить адрес. Я объяснила, что мой муж, с которым мы разводимся, находится в возбуждённом состоянии, что дети напуганы, а его невеста закрылась с ними в комнате.

— Оружие у него есть? — спросила женщина.

Я замерла.

У Романа был сейф в старом кабинете.

Когда-то он возил меня на стрельбище и говорил, что мужчина обязан уметь защищать дом.

— Зарегистрированное, — ответила я. — Возможно, в доме есть оружие.

Артём резко посмотрел на меня.

— Он угрожал применением?

— Нет.

— Наряд направлен.

Мы подъехали к воротам.

Охранник вышел из будки прежде, чем Артём успел открыть окно.

— Проезд запрещён.

— В доме Воронцова мои дети, — сказала я. — Мне звонили и просили приехать.

— Роман Сергеевич распорядился вас не пропускать.

— Там пятилетние дети.

— Я понимаю.

— Нет, не понимаете. Его невеста заперлась с ними в комнате.

Охранник отвёл взгляд.

Он что-то знал.

— Открывайте, — сказал Артём.

— Не могу.

— Полиция уже едет, — сообщила я. — Через несколько минут вам придётся объяснить, почему вы не пропустили мать к испуганным детям.

Охранник достал рацию.

Ответа не было.

Потом он позвонил кому-то по мобильному.

— Роман Сергеевич не отвечает.

— Откройте ворота.

— У меня приказ.

Артём заглушил двигатель.

— Тогда пойдём пешком.

Мы вышли.

Охранник встал перед калиткой.

— Нельзя.

— Не прикасайтесь ко мне, — предупредила я.

— Вера Андреевна, я выполняю работу.

— А я забираю детей.

— Вы не имеете права входить на частную территорию.

Из-за ворот донёсся визг шин.

По дороге к нам неслась машина.

Чёрный внедорожник резко затормозил у въезда.

За рулём был Роман.

Один.

Он вышел и захлопнул дверь.

На нём не было пальто. Только чёрный свитер и брюки. Волосы растрёпаны, костяшки правой руки сбиты.

Я почувствовала металлический привкус во рту.

— Где дети?

Роман посмотрел сначала на меня, потом на Артёма.

— Быстро ты его привела.

— Где дети?

— В доме.

— Я их забираю.

— Нет.

— Они плачут.

— Потому что твоя подруга устроила истерику.

— Валерия звонила мне с твоего телефона и просила приехать.

Его лицо изменилось.

— Она не должна была.

— Что произошло?

— Семейный разговор.

— Мои дети не должны присутствовать при ваших семейных разговорах.

Роман шагнул ко мне.

Артём оказался между нами.

Не толкнул.

Не поднял руки.

Просто встал.

— Отойди, — сказал Роман.

— Не подходи к ней.

— Ты кто такой?

— Человек, который привёз мать к детям.

— Я не с тобой разговариваю.

Артём не сдвинулся.

Роман оглядел его с головы до ног.

Это был привычный оценивающий взгляд. Так он определял цену костюма, часов, машины, самого человека.

Артём был в старой куртке, без дорогих аксессуаров и водил обычный автомобиль.

В системе Романа он должен был стоить мало.

— Значит, это ты входишь в её дом по ночам, — произнёс он.

— Роман, прекрати, — сказала я.

— Почему? Ты боялась, что я узнаю?

— Мне нечего скрывать.

— Тогда расскажи детям, чем мама занимается, пока они у отца.

Меня затрясло.

— Мы работали.

— Конечно.

— А даже если бы нет, ты мне не муж.

— Пока муж.

— Ты живёшь с другой женщиной.

— Я хотя бы не привожу её к детям тайком.

Я рассмеялась от неверия.

— Ты познакомил их с любовницей через несколько недель после ухода.

— Лера станет моей женой.

— Это не делает начало ваших отношений порядочным.

Роман снова посмотрел на Артёма.

— Ты знаешь, с кем связался?

— Знаю достаточно.

— Она любит изображать жертву.

— Рома, — донёсся женский голос.

Валерия стояла за воротами.

На ней была тонкая домашняя кофта, поверх которой она набросила пальто. Одной рукой держала Соню, другой — Мишу.

Дети были без курток.

Увидев меня, Соня вырвалась.

— Мама!

Охранник открыл калитку.

Я бросилась к ним.

Миша первым вцепился в мою куртку.

— Забери нас.

— Я здесь.

Я присела, осматривая их лица и руки.

— Он вас трогал?

— Нет, — быстро ответила Валерия. — Роман детей не трогал.

— Что случилось?

Она посмотрела на него.

Роман стоял неподвижно.

— Мы поссорились, — сказала она.

— Из-за чего?

— Неважно.

— Для тебя, возможно.

Соня дрожала.

Я сняла куртку и набросила на дочь.

— Где их вещи?

— В доме.

— Я принесу, — сказала Валерия.

— Никуда ты не пойдёшь, — произнёс Роман.

Она застыла.

— Почему?

— Мы ещё не закончили.

— Я закончила.

В её голосе появилась неожиданная твёрдость.

Роман сделал шаг к ней.

— Валерия.

Она отступила.

Артём снова сдвинулся так, чтобы оказаться между ним и нами.

— Не подходи, — сказал он.

— Ты начинаешь меня раздражать.

— Переживу.

Роман ударил первым.

Не кулаком.

Толкнул Артёма обеими руками в грудь.

Артём качнулся, но устоял.

Я вскрикнула:

— Прекрати!

Охранник подбежал ближе, но не вмешался.

Роман снова толкнул Артёма.

— Убирайся с моей территории.

— Сначала дети уедут с матерью.

— Ты не имеешь отношения к моим детям.

— Сейчас имею. Они напуганы тобой.

Роман замахнулся.

Артём перехватил его руку.

Всё произошло за секунду.

Они оказались вплотную. Роман пытался освободиться, Артём держал его за запястье.

— Отпусти, — процедил Роман.

— Успокойся.

— Ты пожалеешь.

— Возможно.

Послышалась сирена.

У ворот остановилась полицейская машина.

Роман резко дёрнул рукой, и Артём его отпустил.

Двое сотрудников вышли из автомобиля.

— Что происходит?

Роман первым вернул себе спокойствие.

Словно переключился.

Плечи опустились. Дыхание выровнялось. Голос стал деловым.

— Семейное недоразумение. Посторонний мужчина проник на частную территорию и спровоцировал конфликт.

— Он никого не провоцировал, — сказала я. — Я попросила его привезти меня. Мои дети были заперты в комнате и плакали.

— Никто их не запирал, — возразил Роман.

— Я заперла дверь, — сказала Валерия.

Все посмотрели на неё.

— Почему? — спросил полицейский.

Она обхватила себя руками.

— Роман был очень зол. Кричал. Разбил мой телефон.

— Я уронил его.

— Ты бросил его в стену.

Роман посмотрел на неё.

Я знала этот взгляд.

Предупреждение без слов.

Валерия побледнела, но продолжила:

— Потом ты разбил стакан и сказал, что…

Она замолчала.

— Что он сказал? — спросил сотрудник.

— Ничего.

— Валерия, — произнесла я. — Говори.

Роман даже не повернул голову в мою сторону.

Он смотрел только на неё.

— Я была напугана, — сказала она. — Возможно, слишком остро отреагировала.

Он победил одним взглядом.

Я увидела момент, когда она отступила.

— Дети пострадали? — спросил второй сотрудник.

— Нет, — ответила Валерия.

— Вас ударили?

— Нет.

— Угрозы были?

Она покачала головой.

— Просто ссора.

Сотрудник повернулся ко мне.

— Вы мать детей?

— Да.

— Документы есть?

Я показала паспорт и фотографии свидетельств о рождении в телефоне.

Роман достал свои документы.

— Согласно временному порядку, дети должны находиться со мной до воскресенья.

— Они просят домой, — сказала я.

— Потому что мать приехала ночью и устроила конфликт.

— Я приехала после звонка Валерии.

— Она была расстроена нашей ссорой.

— Она сказала, что ты угрожал уничтожить меня.

— У вас есть запись?

Записи не было.

Разговор происходил по телефону.

Валерия отвернулась.

— Я ничего такого не помню, — сказала она.

Соня прижалась ко мне.

— Мам, поедем домой.

— Да.

Роман шагнул вперёд.

— Нет. Дети остаются.

Миша вцепился в мою руку.

— Я не хочу.

Роман опустился перед сыном.

— Чемпион, мы просто поссорились. Всё уже хорошо.

Миша покачал головой.

— Ты страшный.

На лице Романа что-то дрогнуло.

Он посмотрел на сына так, будто получил удар.

— Я никогда тебя не обижу.

— Ты кричал на Леру.

— Взрослые иногда ссорятся.

— Я хочу с мамой.

Сотрудники переглянулись.

— Учитывая состояние детей, — сказал один из них, — целесообразно, чтобы сегодня они уехали с матерью. Разбирательства по графику решайте через суд.

— Суд определил выходные со мной, — возразил Роман.

— Мы не исполняем решение принудительно в такой ситуации. Дети напуганы.

Роман выпрямился.

На мгновение я увидела настоящую ярость.

Она тут же исчезла.

— Хорошо, — сказал он. — Я не стану травмировать их ещё сильнее.

Он снова сделал себя разумным отцом.

Того, кто уступает ради детей.

— Вещи привезёт водитель, — добавил он.

— Заяц, — попросила Соня. — Мне нужен заяц.

Валерия пошла в дом.

Роман не остановил.

Пока мы ждали, полицейские записывали объяснения. Я рассказала о звонке, угрозах и том, что дети плакали.

Артём описал толчок.

Охранник сообщил, что драки не видел.

Хотя стоял в нескольких метрах.

— Здесь камеры, — сказал Артём.

Охранник напрягся.

— Запись хранится? — спросил сотрудник полиции.

— Нужно уточнять у руководства.

Руководством был Роман.

— Сделайте запрос, — сказала я.

— Укажите это в заявлении.

Роман усмехнулся.

Он уже знал, что к утру нужный фрагмент исчезнет.

Валерия вернулась с детскими куртками, сумками и зайцем.

Когда передавала мне игрушку, её пальцы коснулись моих.

— Прости, — прошептала она.

Я не поняла, за что именно.

За измену.

За ложь.

За то, что позвала меня, а затем отступила.

Наверное, за всё.

Мы посадили детей в машину Артёма.

Я села между креслами сзади, хотя там почти не было места.

Соня держала меня за руку.

Миша смотрел в окно.

Когда машина тронулась, я увидела Романа в зеркале.

Он стоял рядом с Валерией.

Но смотрел не на неё.

На меня.

В его взгляде не было ни раскаяния, ни стыда.

Только обещание.

Эта ночь ещё не закончилась.

Она просто перенеслась на другой день.

Дома дети отказались спать по отдельности.

Мы разложили диван в гостиной. Соня лежала с одной стороны, Миша — с другой. Я устроилась между ними.

Артём принёс воду, проверил замки и собирался уходить.

— Останься, — сказала я.

Он остановился.

— Здесь?

— На кухне. Или в коридоре. Не знаю.

Мне было стыдно признавать, что я боялась.

Не того, что Роман ворвётся.

Он не стал бы.

Он предпочитал законные двери, ключи, документы и людей, которые открывали ему сами.

Но мне нужно было знать, что сегодня рядом есть кто-то ещё.

— Хорошо, — ответил Артём.

Он не спросил, что это значит для нас.

Не напомнил о поцелуе.

Принёс из машины плед и лёг на кухонном диванчике, который был короче его почти на полметра.

Ночью Миша закричал.

Я проснулась и увидела, что он сидит, широко раскрыв глаза.

— Папа идёт!

— Это сон.

— Запри дверь.

— Она заперта.

— На два замка.

Артём уже стоял в коридоре.

Он молча повернул верхний замок, затем нижний.

Подошёл к дивану и присел на расстоянии.

— Проверить окна? — спросил Мишу.

Сын кивнул.

Артём проверил каждое окно.

Потом показал, что балкон закрыт.

— Никто не войдёт, — сказал он.

— Ты сильнее папы? — спросил Миша.

Я напряглась.

Артём ответил не сразу.

— Неважно, кто сильнее.

— А что важно?

— Что взрослые не должны пугать детей.

Миша лёг.

Через несколько минут его дыхание стало ровным.

Я проводила Артёма на кухню.

— Спасибо.

— Не за что.

— Он тебя ударил.

— Толкнул.

— У тебя губа разбита.

Я коснулась пальцами тонкой ранки у уголка его рта.

Артём перехватил мою руку.

Мягко.

— Не сейчас, — сказал он.

— Почему?

— Ты напугана.

— Я всегда теперь буду напугана?

— Нет.

— Откуда знаешь?

— Потому что сегодня ты всё равно приехала.

Я опустила руку.

— Валерия отказалась от своих слов.

— Она живёт с ним.

— Это не оправдание.

— Нет.

— Я тоже жила.

Артём посмотрел на меня.

— И тоже боялась?

Я хотела сказать «нет».

Роман никогда не бил меня.

Не запирал.

Не повышал голос так, как сегодня.

Но я вспомнила, сколько раз меняла решение после одного его взгляда.

Сколько раз отказывалась от желаний, чтобы не вызвать холод.

Как научилась заранее угадывать, какое мнение будет правильным.

— Я не называла это страхом, — сказала я.

— А теперь?

— Теперь называю.

Утром я обнаружила под дверью конверт.

Без марки.

Без имени отправителя.

Внутри лежала фотография.

Я целую Артёма на кухне.

Снимок был сделан через окно соседнего дома.

На обороте Роман написал от руки:

«Ты сама выбрала, как всё закончится».

Тамара Леонидовна изучала фотографию через увеличительное стекло.

Я сидела напротив и чувствовала себя героиней плохого детектива.

— Окно выходит во двор? — спросила она.

— Да.

— Этаж?

— Третий.

— Напротив жилой дом?

— Через узкий проезд.

— Камера или телефон?

— Я не знаю.

Она перевернула снимок.

— Почерк узнаёте?

— Романа.

— Уверены?

— Он подписывал открытки, документы, записки детям. Это его буквы.

— Нужно будет сравнение.

— Он следит за мной, фотографирует через окно и подбрасывает угрозы. Этого всё ещё недостаточно?

— Для чего?

Я ударила ладонью по столу.

— Для того, чтобы кто-нибудь наконец признал: он опасен!

Тамара Леонидовна спокойно дождалась, пока я уберу руку.

— Этого достаточно, чтобы подать заявление об угрозах и нарушении частной жизни. Недостаточно, чтобы лишить его общения с детьми.

— Он напугал их.

— У нас есть вызов полиции, ваши объяснения и слова детей. Валерия от показаний отказалась. Камеры, вероятно, ничего не покажут.

— Почему?

— Запись уже запросили. Представитель управляющей компании сообщил, что в момент конфликта система находилась на обслуживании.

Я рассмеялась.

— Конечно.

— Однако вызов всё равно важен. Мы потребуем психологическое обследование детей.

— Они не сумасшедшие.

— Психолог работает не только с сумасшедшими.

— Роман скажет, что я их настроила.

— Именно поэтому специалист должен быть независимым.

Она положила фотографию в прозрачный пакет.

— Где Артём?

— На работе.

— Полное имя?

— Лавров Артём Михайлович.

— Возраст?

— Тридцать шесть.

— Место работы?

— Не знаю точно.

Бровь Тамары Леонидовны поднялась.

— Вы целуетесь с человеком, о котором ничего не знаете?

— Я знаю достаточно.

— Ваш муж когда-то тоже показался вам человеком, о котором вы знаете достаточно.

Удар был точным.

— Артём не Роман.

— Надеюсь. Но противная сторона проверит его биографию. Мы должны знать раньше.

— Его жена и дочь погибли в аварии четыре года назад.

Тамара Леонидовна сделала пометку.

— Были уголовные дела?

— Я не спрашивала.

— Долги?

— Не знаю.

— Работа?

— Был архитектором. Сейчас занимается ремонтами и инженерными проектами.

— Алкоголь?

— Не видела.

— Агрессивное поведение?

— Он не ответил Роману даже после толчка.

— Хорошо.

— Вы говорите о нём как о кандидате на должность.

— Сейчас любой мужчина рядом с вами автоматически становится частью дела.

— Мне прекратить с ним общаться?

Она посмотрела прямо.

— Юридически удобнее было бы да.

Я почувствовала, как внутри всё опускается.

— Но?

— Но ваш муж уже контролирует деньги, жильё, график встреч и информацию вокруг вас. Если теперь он ещё определит, кого вы имеете право целовать, это будет не юридическая стратегия. Это будет капитуляция.

Я не ожидала услышать подобное от неё.

— Значит, не прекращать?

— Значит, жить разумно. Не устраивать демонстраций. Не знакомить детей с ним как с партнёром. Не оставлять на ночь в первые недели. Не обсуждать с детьми возможные отношения.

Я вспомнила Артёма, спящего на кухне.

— Он оставался вчера.

— После инцидента?

— Да. Дети боялись.

— Кто ещё знает?

— Мама.

— Роман, вероятно, тоже.

— Как?

— Человек, который снимает ваши окна, скорее всего, не ушёл после одного кадра.

От этой мысли стало холодно.

— Я должна закрыть шторы?

— Для начала да.

— Это звучит смешно.

— Безопасность редко выглядит величественно.

Она протянула мне список детских психологов.

— Выберите одного. Запишитесь как можно раньше.

— А заявление?

— Подадим сегодня.

— Роман узнает?

— Обязательно.

— И что сделает?

— Не знаю.

— Вы совсем не боитесь его?

Тамара Леонидовна сняла очки.

— Боюсь людей, которые считают себя умнее закона. Но страх полезен, пока помогает считать ходы.

Выйдя из офиса, я увидела Валерию.

Она сидела в припаркованной машине напротив.

На ней были большие тёмные очки, хотя день был пасмурным.

Я остановилась.

Она опустила стекло.

— Садись.

— Зачем?

— Мне нужно поговорить.

— Говори здесь.

— Роман может увидеть.

— Он и так видит всё.

Она вздрогнула.

Я обошла машину и села на пассажирское сиденье.

В салоне пахло её духами.

Тем самым ароматом из гостиничного номера.

Тело помнило раньше разума. Меня затошнило.

— Ты в порядке? — спросила Валерия.

— Нет. Зачем ты приехала?

Она сняла очки.

Под левым глазом был синяк, тщательно скрытый тональным кремом.

Я смотрела молча.

— Он тебя ударил?

— Нет.

— Тогда откуда это?

— Я столкнулась с дверью.

— Валерия.

— Он не бил меня.

— Толкнул?

Она отвернулась.

— Я упала.

— Это сделал он?

— Всё произошло случайно.

— Случайно ты закрылась с детьми в комнате. Случайно позвонила мне. Случайно испугалась.

— Не дави.

— Я не давлю. Я спрашиваю.

— Ты не понимаешь.

— Потому что никогда не жила с ним?

Она резко повернулась.

В её глазах вспыхнуло унижение.

— Думаешь, ты одна его знаешь?

— Нет. Думаю, я слишком долго считала, что знаю.

Валерия провела пальцем под глазом.

— Он увидел вашу фотографию.

— Какую?

— Не эту.

Она достала телефон.

На экране был снимок, где Артём обнимает меня в аэропорту. Сделанный с другого ракурса, чем тот, который предъявили в суде.

— Кто фотографировал?

— Кирилл.

— Кто он?

— Начальник внутренней безопасности одной из компаний.

— Он следит за мной по приказу Романа?

— Рома говорит, что проверяет условия жизни детей.

— Через окно спальни?

Валерия закрыла глаза.

— Я сказала, что это ненормально.

— И он разбил твой телефон?

— Телефон — позже.

— Что произошло?

Она долго молчала.

— Он спросил, знала ли я о твоём мужчине. Я сказала, что мне всё равно. Тогда он начал кричать, что ты специально выставляешь его смешным. Что сначала отказалась подписать соглашение, потом привела кого-то в квартиру, где бывают его дети.

— Это моя квартира.

— Для него нет.

— Что?

— Он считает, что всё, что у тебя есть, появилось благодаря ему. Даже съёмное жильё. Потому что ты оплачиваешь его деньгами.

— Я работаю.

— Он не верит.

— Он видел проекты.

— Роман не считает это работой.

Я почти услышала его голос:

«Ты снова решила поиграть в дизайнера?»

— Почему ты позвонила мне? — спросила я.

— Потому что дети испугались.

— А потом солгала полиции.

— Я не солгала.

— Ты сказала, что он не угрожал.

— Он не угрожал мне прямо.

— Ты сказала мне другое.

— Я была в панике.

— Он тебя запугал.

Валерия сжала руль.

— У меня нет синяка от удара.

— Какая разница, чем именно он сделал больно?

Она посмотрела на меня, и на мгновение между нами исчезла ненависть.

Остались две женщины, которые слишком хорошо знали одного мужчину.

— Ты хочешь, чтобы я дала показания? — спросила она.

— Да.

— Тогда он уничтожит меня.

— У тебя есть работа.

— В его компании.

— Уйдёшь.

— Куда? Все клиенты пришли через него. Квартира оформлена на фирму. Машина тоже. У меня нет ничего.

Слова были настолько знакомыми, что я ощутила почти жалость.

Почти.

— Ты знала, что он делает со мной, — сказала я. — И всё равно согласилась жить за его счёт.

— Он говорил, что ты получишь квартиру и большие алименты. Что вы давно чужие. Что развод — формальность.

— А гостиница?

Она опустила глаза.

— Он говорил, что ты всё понимаешь.

Я рассмеялась.

— Я принесла ему кофе.

Валерия сжалась.

— Он сказал, что ты специально пришла устроить сцену.

— Я не знала о тебе.

— Теперь знаю.

— И что изменилось?

Она посмотрела на синяк в зеркале.

— Не знаю.

— Почему пришла?

Валерия достала из сумки маленькую карту памяти.

— Здесь копии некоторых сообщений Кирилла.

— Каких?

— Отчёты. Фотографии. Адреса. Время, когда ты отвозишь детей, кто приходит, где работает няня.

У меня онемели пальцы.

— Как ты это получила?

— У Ромы два ноутбука. На одном открыта корпоративная почта. Он не думает, что я понимаю в документах.

— Почему отдаёшь?

— Потому что вчера Миша спрятался под кроватью.

Она провела рукой по лицу.

— Я пыталась его вытащить, а он спросил, убьёт ли папа маму.

Горло сжалось.

— Что ты ответила?

— Что нет.

— Ты уверена?

Валерия ничего не сказала.

Я взяла карту памяти.

— Ты подтвердишь происхождение файлов?

— Нет.

— Тогда он скажет, что они поддельные.

— Возможно.

— Мне нужна свидетельница.

— Я не могу.

— Ты боишься потерять машину и дом?

— Я боюсь его.

Признание прозвучало едва слышно.

— Тогда уходи.

— Легко говорить.

— Мне тоже было нелегко.

— У тебя была мать. Дети. Причина.

— А тебе нужна причина, кроме самой себя?

Валерия усмехнулась.

— Ты говоришь как женщина, которая уже выбралась.

— Я ещё не выбралась.

Мы сидели в машине и смотрели вперёд.

— Он когда-нибудь бил тебя? — спросила она.

— Нет.

— Кричал?

— Почти никогда.

— Тогда почему с тобой был другим?

Вопрос ранил неожиданно.

Она искала объяснение, почему его ярость досталась ей.

Возможно, была готова поверить, что я умела вести себя правильно, а она допустила ошибку.

— Он не был другим, — сказала я. — Просто ему не требовалось кричать. Я раньше отступала.

Валерия снова надела очки.

— Я должна ехать.

— Он знает, что ты здесь?

— Думает, что я у косметолога.

— Ты вернёшься к нему?

Она завела двигатель.

— Мне некуда больше.

— Теперь у тебя есть выбор.

— Нет, Вера. Выбор есть у людей, которым есть куда уйти.

— Я сняла квартиру на деньги, которые заняла у матери.

— Ты сильнее.

Я открыла дверь.

— Нет. Просто однажды поняла, что если останусь, перестану существовать.

Перед тем как выйти, я спросила:

— Он планирует что-то с детьми?

Валерия замерла.

— Не знаю.

— Не лги.

— Я слышала, как Павел говорил об экспертизе и смене сада.

— Смене сада?

— Роман хочет перевести их в частную школу при международном лицее.

— Они ещё ходят в подготовительную группу.

— Там есть дошкольное отделение.

— Без моего согласия он не сможет.

— Он считает, что сможет.

— Что ещё?

Она стиснула губы.

— В кабинете лежат копии их документов. Свидетельства, медицинские карты, фотографии для паспортов.

— Для каких паспортов?

— Не знаю.

— Валерия.

— Я правда не знаю.

Я вышла.

Она уехала слишком быстро.

Я смотрела вслед и чувствовала, как холод поднимается от живота к груди.

Фотографии для паспортов.

Копии документов.

Роман уже увозил детей без предупреждения.

Это могло ничего не значить.

Могло означать всё.

Карту памяти я отвезла Тамаре Леонидовне.

Она открыла файлы на отдельном ноутбуке.

На экране появились папки с датами.

Внутри были мои фотографии.

Я возле садика.

Я в магазине.

Я захожу в клинику.

Мама ведёт детей через двор.

Алла Викторовна забирает их с прогулки.

Артём входит в подъезд.

Артём выходит.

Мы сидим в кафе после встречи на объекте.

Снимок, сделанный через окно кухни.

Ещё один — через окно детской.

На нём я переодевала Соню после ванной.

Дочь была в трусиках.

Я захлопнула ноутбук.

— Там ребёнок.

— Я видела, — сказала Тамара Леонидовна.

— Они фотографировали мою дочь в доме.

— Да.

— Это преступление?

— Возможно. Зависит от способа съёмки, распространения и обстоятельств. Но как минимум серьёзное нарушение неприкосновенности частной жизни.

— Мы подадим заявление?

— Обязательно.

— Скажем, что карту дала Валерия?

— Без её согласия не будем.

— Тогда откуда она у нас?

— Анонимный источник.

— Этого хватит?

— Для проверки — может хватить. Для суда понадобится установить подлинность.

Она снова открыла ноутбук.

В одном из отчётов было написано:

«Объект покинула дом в 08:12. Дети переданы няне. В 21:47 прибыла в сопровождении Лаврова А. М. Мужчина находился в помещении до 23:19».

В другом:

«Контакт с заказчиком Ингой Б. подтверждён. Договор на дизайн заключён. Возможное влияние через арендодателя».

Я перечитала последнюю строку.

— Они заранее обсуждали влияние через аренду.

— Похоже.

— Значит, можно доказать, что Роман закрыл проект из-за меня?

— Можно попытаться.

В следующей папке лежали сведения об Артёме.

Адрес.

Дата рождения.

Место работы.

Смерть жены и дочери.

Копия старого протокола об аварии.

Я почувствовала тошноту.

— Они изучали его погибшую семью.

— Это стандартная проверка.

— Не называйте это стандартным.

Тамара Леонидовна закрыла файл.

— Для людей, занимающихся корпоративной безопасностью, стандартным.

— Роман прочитал всё это?

— Вероятно.

— Зачем?

— Чтобы найти слабое место.

— Там есть что-то?

Она внимательно посмотрела на меня.

— В аварии за рулём был Артём.

Мир вокруг стал тише.

— Что?

— Его автомобиль выехал на встречную полосу. Жена и ребёнок погибли. Он выжил.

— Почему?

— В материалах указано: потеря управления на обледеневшей дороге. Уголовное дело прекращено за отсутствием состава преступления.

Я вспомнила, как Артём сказал:

«Они погибли вместе. Авария».

Он не сказал, что был за рулём.

— Роман использует это.

— Почти наверняка.

— Против меня?

— Против Артёма. А через него — против вас.

Я встала.

— Мне нужно поговорить с ним.

— Вера.

— Что?

— Не обвиняйте человека в том, что он не рассказал вам всю биографию после одного поцелуя.

Я посмотрела на неё.

— Вы защищаете его?

— Я защищаю вашу способность думать, прежде чем реагировать.

— Он скрыл, что вёл машину.

— Возможно, не был готов говорить.

— А если Роман прав? Если рядом с детьми человек, который…

Я не смогла закончить.

— Который попал в аварию четыре года назад и был признан невиновным? — спросила Тамара Леонидовна. — Тогда рядом с ними находится человек, переживший трагедию. Не преступник.

Я села обратно.

— Что делать с паспортами?

— Сегодня же направим Роману и его адвокату требование сообщить, подавались ли заявления на оформление документов. Также установим запрет на выезд детей за границу без вашего согласия.

— А если паспорта уже готовы?

— Проверим.

— Он может увезти их?

— Не паникуйте раньше времени.

— Вы всё время это говорите.

— Потому что паника делает за него половину работы.

Она скопировала файлы.

— Вам сегодня нельзя оставаться одной.

— Почему?

— Потому что Роман узнает о заявлении. И потому что у него есть человек, который наблюдает за вашим домом.

— Я поеду к маме.

— С детьми?

— Конечно.

— Хорошо.

На выходе я позвонила Артёму.

Он ответил не сразу.

— Да?

— Нам нужно поговорить.

— Что случилось?

— Не по телефону.

— Где ты?

— У адвоката.

— Приеду.

— Нет. Встретимся в кафе возле моего дома.

Пауза.

— Хорошо.

Я отключилась.

Впервые его согласие не успокоило.

В папке на компьютере лежало всё, что он не рассказал.

Но сильнее меня пугала не авария.

А то, что Роман уже протянул руки к этой истории.

Он собирался превратить чужую смерть в ещё одно оружие против меня.

Артём пришёл раньше.

Он сидел за столиком у окна, положив телефон экраном вниз. Перед ним стояла нетронутая чашка кофе.

Я сняла пальто и села напротив.

Он посмотрел на моё лицо.

— Что он сделал?

— Почему ты сразу думаешь о Романе?

— Потому что после встречи с ним ты обычно смотришь так, будто тебя заставили ходить по битому стеклу.

— За мной следил сотрудник его службы безопасности.

— Я догадался.

— У меня есть отчёты.

Артём не удивился.

— Откуда?

— Неважно.

— Важно, если человек рискует.

— Валерия.

Он медленно кивнул.

— Значит, у них проблемы.

— Были ещё до меня.

Официантка подошла, но я попросила только воду.

Когда она ушла, я сказала:

— Они собрали сведения и о тебе.

Артём отвёл взгляд к окну.

Слишком быстро.

— Что именно?

— Всё.

Он понял.

Я увидела по тому, как напряглись его пальцы.

— Про аварию тоже, — добавила я.

Долгая пауза стала ответом.

— Ты был за рулём.

— Да.

— Почему не сказал?

— Ты не спрашивала.

— Я спросила, что произошло.

— Я сказал, что они погибли в аварии.

— Но не сказал, что вёл машину.

— Что бы это изменило?

— Я бы знала правду.

Артём откинулся на спинку стула.

— Правда в протоколе. Машину занесло. Я не был пьян. Не превышал скорость. Не разговаривал по телефону.

— Я не обвиняю тебя.

— Уже обвиняешь.

— Потому что ты скрыл.

— Я не скрыл. Я не рассказал женщине, которую знал несколько дней, подробности худшего вечера своей жизни.

Это было справедливо.

Но боль от этого не исчезла.

— Теперь Роман использует аварию против тебя.

— Пусть.

— Он может сказать, что детям опасно ездить с тобой.

— Я не вожу твоих детей.

— Пока.

Слово вырвалось само.

Артём посмотрел на меня.

— Пока?

Я почувствовала жар в щеках.

— Не в этом смысле.

— В каком?

— Мы не знаем, что будет дальше.

Он молчал.

Я сделала глоток воды.

— Расскажи, — попросила я.

— Зачем?

— Потому что не хочу узнавать твою жизнь из отчётов Романа.

Артём посмотрел в окно.

За стеклом люди спешили по своим делам. Мать тащила ребёнка на санках. Курьер поправлял короб за спиной. Дворник сгребал серый снег.

— Мы возвращались от родителей Лены, — начал он. — Поздно. Должны были остаться ночевать, но дочь капризничала и хотела домой. Ей было три года.

Он говорил ровно.

Так ровно, что за этим спокойствием чувствовалось усилие.

— Начался ледяной дождь. Дорогу обработали плохо. Я ехал медленно. На повороте машину вынесло на встречную полосу. Навстречу шёл грузовик.

Он замолчал.

Я не торопила.

— Очнулся в больнице через два дня. Первое, что спросил, — где они. Мать сказала, что Лена в другой палате. Я поверил. Потом увидел её лицо и понял.

Артём провёл ладонью по столу.

— Я сломал ребро, ключицу, ногу. Врачи говорили, что мне повезло.

— Тебе так не казалось.

— Мне до сих пор так не кажется.

— Следствие признало, что ты не виноват.

— Следствие — да.

— А ты?

Он посмотрел мне в глаза.

— Я сел за руль. Я решил ехать. Я не справился с машиной. Какая разница, было ли на асфальте достаточно льда для прекращения дела?

— Большая.

— Для суда.

— Для человека тоже.

— Нет.

В его голосе впервые появилась жёсткость.

— Я должен был сказать: остаёмся. Дочь устала, погода плохая. Я видел прогноз. Но хотел домой, потому что утром была встреча.

— Ты не мог знать.

— Мог.

— Ты наказываешь себя четыре года.

— Имею право.

— А жить имеешь?

Он усмехнулся без радости.

— Именно этим я и занимаюсь.

Я протянула руку через стол.

Он посмотрел на неё, но не коснулся.

— Я не боюсь тебя, — сказала я.

— А должна?

— Нет.

— Тогда зачем говоришь?

— Потому что Роман хочет, чтобы я боялась.

— Возможно, в этот раз он прав.

Я убрала руку.

— Почему?

— Я не тот человек, рядом с которым стоит начинать новую жизнь.

— Решать мне.

— У тебя дети.

— Именно поэтому я умею отличать опасность от боли.

— Не уверен.

— А я уверена.

Артём впервые взял чашку, но пить не стал.

— Когда я тебя поцеловала, ты остановился, потому что думал обо мне. Когда Роман вошёл в ярость, ты не ударил его. Ночью проверял окна для Миши, хотя мог сказать, что это глупый страх. Ты не опасен моим детям.

— Ты знаешь меня меньше месяца.

— Иногда человек показывает себя за одну минуту. Иногда за пять лет не показывает ничего настоящего.

Он опустил глаза.

— Вера, я не знаю, смогу ли…

— Что?

— Быть рядом с детьми.

— Я не прошу становиться им отцом.

— Не сейчас.

— Никогда, если не захочешь.

— Ты не понимаешь. Когда Миша закричал ночью, я на секунду услышал свою дочь.

Его голос сломался.

Совсем немного.

Но я почувствовала эту трещину.

— Я почти ушёл, — продолжил он. — Не потому, что не хотел помочь. Потому что не мог дышать.

— Но остался.

— Да.

— Почему?

Артём наконец коснулся моей руки.

— Потому что ты попросила.

Мы сидели так несколько секунд.

Не любовники.

Не спаситель и спасённая.

Два человека, каждый из которых нёс внутри комнату, куда боялся входить.

— Роман хочет оформить детям паспорта, — сказала я.

Артём сразу поднял голову.

— Для поездки?

— Не знаю. Валерия видела фотографии и документы.

— Установи запрет на выезд.

— Адвокат занимается.

— Он может увезти их до оформления запрета?

— Может попытаться.

— Тогда не оставляй детей с ним.

— Есть решение суда.

— После того, что было в доме?

— Мы будем просить изменить порядок.

Артём сжал мою руку.

— Чего ты хочешь от меня?

— Ничего.

— Неправда.

Я закрыла глаза.

— Хочу, чтобы ты не исчез.

Он молчал.

— Но не могу обещать, что рядом со мной будет безопасно, — продолжила я. — Роман уже изучает тебя. Найдёт работу, родственников, долги. Всё, что можно сломать.

— Он уже нашёл главное.

— Аварию?

— Да.

— И?

— Она и без него ломает меня каждый день.

— Тогда ему нечего у тебя отнимать.

Артём посмотрел на наши соединённые руки.

— Есть.

— Что?

— Возможность снова к кому-то привязаться.

Я почувствовала, как сердце ударилось сильнее.

— Он не может её отнять.

— Может, если причинит вред тебе или детям из-за меня.

— Это будет его выбор. Не твоя вина.

Я узнала в собственных словах то, чему меня учили последние месяцы.

Не присваивать чужую вину.

Артём встал.

Несколько секунд я думала, что он уходит.

Но он обошёл стол и остановился рядом.

— Пойдём.

— Куда?

— Заберём детей из сада. Потом поедете к своей матери.

— А ты?

— Проверю окна в её доме.

— Она живёт на четвёртом этаже.

— Значит, проверю дверь.

Я поднялась.

— Тамара Леонидовна сказала, что юридически удобнее было бы прекратить с тобой общаться.

— Умная женщина.

— А потом сказала, что это будет капитуляция.

Артём впервые за весь разговор улыбнулся.

— Ещё умнее, чем я думал.

На улице он взял меня за руку.

Не спрятал этот жест.

Не посмотрел, есть ли рядом фотограф.

Просто взял.

Я поняла, что Роман обязательно узнает.

Возможно, сегодня же.

Странно, но впервые эта мысль не заставила меня отпустить.

У детского сада стояла машина Романа.

Я увидела её сразу.

— Он не должен сегодня забирать детей, — сказала я.

Артём припарковался через дорогу.

Мы вошли в здание.

Воспитательница вышла в коридор.

— Вера Андреевна, дети уже ушли.

Я остановилась.

— С кем?

Её лицо изменилось.

— С бабушкой.

— С моей мамой?

— С Лидией Сергеевной.

Матерью Романа.

— Кто разрешил?

— У нас в анкете указано, что она может забирать детей.

Старую анкету мы заполняли два года назад.

Я забыла удалить её имя.

— Когда они ушли?

— Минут пятнадцать назад.

Я набрала Лидию Сергеевну.

Она не ответила.

Роман тоже.

— Камеры есть? — спросил Артём.

— В холле, — сказала воспитательница.

— Звоните заведующей. Никому не удалять запись.

Я выбежала на улицу.

Машина Романа всё ещё стояла на месте.

Пустая.

Телефон завибрировал.

Сообщение с неизвестного номера:

«Не волнуйся. Дети с бабушкой».

Я набрала номер.

Отключён.

— Куда она могла их повезти? — спросил Артём.

— У неё загородный дом. Квартира в центре. Может быть у Романа.

Я позвонила охране «Кленового берега».

— Машина Лидии Сергеевны въезжала?

— Не могу разглашать.

— Она привезла моих детей.

— Вера Андреевна, свяжитесь с Романом Сергеевичем.

Я отключилась.

— Едем к дому, — сказала я.

Но прежде чем мы успели сесть в машину, мне позвонила Тамара Леонидовна.

— Вы где?

— У садика. Мать Романа забрала детей.

— Срочно приезжайте ко мне.

— Я должна их найти.

— Вера, детей привезли в орган опеки.

Я перестала понимать слова.

— Зачем?

— Лидия Сергеевна подала заявление, что вы оставляете детей с посторонними, приводите в дом мужчин и создаёте угрозу их безопасности.

Я посмотрела на Артёма.

— Где они сейчас?

— В районном отделе. Роман уже там со своим адвокатом.

— Он хочет забрать их?

— Он требует временно передать детей ему до проведения проверки.

Воздух стал слишком холодным.

— Это было запланировано.

— Да.

— Он оставил машину возле садика специально.

— Вероятно.

— Чтобы я поехала к дому, пока они будут в опеке.

— Вера, слушайте внимательно. Не кричите. Не угрожайте. Не обвиняйте сотрудников. Приезжайте и говорите только правду.

— Они могут отдать ему детей?

Пауза длилась слишком долго.

— Могут рекомендовать временное проживание у отца.

— Нет.

— Поэтому приезжайте немедленно.

Я отключилась.

Артём уже открыл дверь машины.

— Что?

— Роман пытается забрать их через опеку.

— Я еду с тобой.

— Нельзя.

— Почему?

— Потому что заявление именно о тебе. О постороннем мужчине в доме. Если ты появишься рядом, он скажет, что был прав.

Артём застыл.

В его лице мелькнула боль.

— Хорошо.

Он отдал мне ключи.

— Бери машину.

— А ты?

— Доберусь.

— Артём…

— Езжай.

Он отступил.

Теперь расстояние между нами было не один шаг.

Целая улица.

Роман наконец нашёл способ заставить его уйти.

Я села за руль.

Телефон снова завибрировал.

На этот раз сообщение пришло от Романа:

«Ты сама впустила постороннего в жизнь детей. Теперь последствия будут твоими».

Я не ответила.

Завела двигатель.

И поняла, что впервые он не просто угрожал забрать близнецов.

Он уже начал это делать.

В районном отделе опеки пахло бумагой, старой мебелью и дешёвым кофе.

В коридоре стояли пластиковые стулья. На одном сидела Лидия Сергеевна. На другом — Павел Громов.

Роман ходил у окна.

Увидев меня, он остановился.

— Где дети?

— В кабинете со специалистом, — ответил Павел.

— Почему без меня?

— Потому что они доставлены бабушкой.

— Она не имела права.

Лидия Сергеевна поднялась.

— Я спасла внуков от того, во что ты превратила их жизнь.

— Вы забрали их из сада обманом.

— Моё имя есть в списке.

— Больше не будет.

— Вера, — вмешался Роман. — Успокойся.

Я повернулась к нему.

— Ты привёл сюда детей после ночи, когда напугал их до слёз.

— Я не приводил.

— Конечно. Это сделала твоя мать. Совершенно самостоятельно.

— Мама переживает.

— А ты случайно оказался здесь с адвокатом?

Павел поправил очки.

— Роман Сергеевич прибыл после звонка сотрудников.

— Вместе с вами?

— Я представляю его интересы.

— Вы носите его интересы в кармане круглосуточно?

— Вера Андреевна, сарказм не поможет.

— Зато вам помогает ложь.

Дверь кабинета открылась.

Вышла женщина в светлом костюме.

— Вера Андреевна?

— Да.

— Я Марина Олеговна, ведущий специалист. Пройдёмте.

— Где дети?

— Они с психологом.

— Я хочу их увидеть.

— Сначала поговорим.

Я вошла в кабинет.

Тамара Леонидовна уже была внутри.

Не знаю, как успела раньше меня.

Она встала.

— Сядьте рядом.

На столе лежало заявление Лидии Сергеевны.

Я увидела несколько строк.

«Аморальное поведение».

«Неизвестный мужчина».

«Ночные посещения».

«Психологическая нестабильность».

Марина Олеговна сложила руки.

— Вера Андреевна, поступила информация, что после расставания с супругом вы находитесь в тяжёлом эмоциональном состоянии, оставляете детей с няней до позднего времени и допускаете ночное пребывание мужчины, склонного к агрессии.

— Кто сказал, что он склонен к агрессии?

— В заявлении указано, что он напал на отца детей.

— Роман дважды толкнул его первым. Артём только остановил руку.

— Есть подтверждение?

— Вызывали полицию.

— В материалах указано, что стороны не имеют взаимных претензий.

— Я написала заявление.

Тамара Леонидовна передала копию.

— Кроме того, — сказала она, — имеются объяснения детей, что конфликт инициировал отец.

Марина Олеговна просмотрела документ.

— Нас также беспокоит ночное нахождение постороннего мужчины в квартире.

— Он остался после того, как дети испугались и Миша просил запереть двери. Спал на кухне.

— Почему не вызвали бабушку?

— Моя мать живёт на другом конце города.

— Могли поехать к ней.

— Дети только что пережили конфликт. Я не хотела везти их ночью.

— У вас отношения с Артёмом Лавровым?

Я услышала совет Тамары Леонидовны:

«Говорить только правду».

— Они начинаются.

— Он знаком с детьми?

— Как внук собственницы квартиры и человек, выполняющий ремонт.

— Он оставался у вас ночью ранее?

— Один раз. После конфликта.

— В заявлении говорится о систематических ночных посещениях.

— Это неправда.

— У заявителя есть фотографии.

Лидия Сергеевна передала снимки.

Я увидела Артёма у подъезда.

Вечером.

Утром.

Он входил с инструментами.

Выходил после ремонта.

На одном снимке время было 07:14.

— Это день после аварии с трубой, — сказала я. — Он пришёл утром проверять соединение.

— Почему у него был ключ?

— Моя мать передала для ремонта.

— То есть посторонний мужчина имеет ключ от квартиры, где живут дети?

Я поняла ловушку.

Каждый обычный факт становился угрозой.

— Ключ он вернул.

— Когда?

— В тот же день.

— Можете подтвердить?

— Мама подтвердит.

Марина Олеговна сделала пометку.

— Где вы работаете?

Я рассказала о проектах.

— До какого времени?

— По-разному.

— Кто находится с детьми?

— Няня или моя мать.

— Отец предлагал помощь?

— Он предлагал отдать ему детей на неделю через неделю.

— Это не помощь?

— Для пятилетних детей постоянная смена дома — не лучший режим.

— Вы специалист?

— Нет. Но я мать.

— Отец тоже родитель.

— Я не препятствую встречам.

— В прошлые выходные забрали детей раньше установленного срока.

— После вызова полиции. Они были напуганы.

Тамара Леонидовна положила перед специалистом документы.

— Вот подтверждение вызова и аудиозапись звонка Валерии.

Я резко повернулась.

— У нас есть запись?

— Она оставила голосовое сообщение после разговора, — тихо сказала адвокат.

На телефоне прозвучал голос Валерии:

«Вера, приезжай, пожалуйста. Он вернулся и ведёт себя ужасно. Дети боятся. Я не знаю, что делать».

Затем плач Сони.

Марина Олеговна слушала внимательно.

— Кто эта женщина?

— Невеста отца детей.

— Она готова подтвердить?

— Пока выясняем.

Дверь резко открылась.

Роман вошёл без разрешения.

— Простите, но я должен пояснить. Валерия была эмоционально возбуждена после нашей личной ссоры. Детям ничего не угрожало.

— Роман Сергеевич, вас пригласят отдельно, — сказала Марина Олеговна.

— Сейчас решается вопрос о моих детях.

— Именно поэтому соблюдаем порядок.

— Моя жена находится под влиянием мужчины с тяжёлым прошлым.

У меня похолодели руки.

— Не начинай.

— Почему? Ты не рассказала специалистам, что Лавров убил в аварии жену и трёхлетнюю дочь?

В комнате стало тихо.

Тамара Леонидовна поднялась.

— Формулировка «убил» является клеветнической. Уголовное дело прекращено за отсутствием состава преступления.

— Он был за рулём, — сказал Роман. — Это факт.

— Он не совершал преступления.

— Но моей жене удобно приводить к детям травмированного мужчину, который не справился даже с собственной семьёй.

Я встала так резко, что стул упал.

— Замолчи.

Роман посмотрел на меня.

Он ждал этой реакции.

— Что? Правда неприятна?

— Ты не имеешь права говорить о его дочери.

— Зато имею право защищать своих детей.

— От человека, который проверил для них замки? Или от мужчины, который кричал так, что сын спрятался под кроватью?

Его лицо побледнело.

— Я не кричал на детей.

— Они боялись тебя.

— Потому что Валерия устроила спектакль.

— Она закрылась от тебя.

— Не от меня. От конфликта.

— Какая разница для пятилетнего ребёнка?

Марина Олеговна повысила голос:

— Прекратите оба.

Я заставила себя сесть.

Роман остался стоять.

— Роман Сергеевич, выйдите, — потребовала она.

— Я настаиваю, чтобы дети временно проживали со мной.

— Выйдите.

Он посмотрел на меня ещё раз и ушёл.

Я подняла стул.

Руки дрожали.

— Простите.

— Подобные конфликты не должны происходить при детях, — сказала специалист.

— Они не происходят при них по моей воле.

— Но происходят.

— Что вы хотите от меня? Вернуться к нему? Подписать всё, что он требует? Отказаться от работы и не разговаривать с мужчинами?

— Я хочу понять, способны ли родители обеспечить детям спокойную среду.

— Я обеспечивала её пять лет. Пока их отец не решил, что может уйти к другой женщине и продолжать управлять каждым моим шагом.

Тамара Леонидовна коснулась моего локтя.

Я замолчала.

Марина Олеговна долго читала документы.

— Сегодня дети уедут с матерью, — сказала она наконец.

Я не сразу поверила.

— Со мной?

— Да. Оснований для немедленного изъятия нет. Однако будет проведено обследование жилищных условий обоих родителей. Также рекомендую пройти семейно-психологическую экспертизу.

— Мы согласны, — ответила Тамара Леонидовна.

— До завершения проверки ночные посещения посторонних лиц лучше исключить.

Я почувствовала унижение, но кивнула.

— Хорошо.

— Отец сохраняет право на общение согласно судебному порядку. Но ближайшие выходные, учитывая ситуацию, предлагаю провести без ночёвки. Стороны оформят это письменно.

— Спасибо.

— Не благодарите. Это не решение в вашу пользу. Это попытка снизить напряжение.

Я вышла в коридор.

Соня и Миша сидели в комнате за стеклянной дверью. Перед ними лежали листы бумаги и карандаши.

Увидев меня, они вскочили.

— Мама!

Я вошла.

Соня обхватила меня за талию.

Миша прижался с другой стороны.

На столе лежал его рисунок.

Два дома.

Один маленький, с жёлтой дверью.

Второй огромный, с чёрной крышей.

Между ними стояли две детские фигурки.

Возле большого дома был нарисован отец.

Возле маленького — я.

А посередине, между домами, чёрным карандашом была проведена толстая линия.

— Что это? — спросила я.

Миша посмотрел на рисунок.

— Забор.

— Почему?

— Чтобы папа не забрал нас, когда ты спишь.

Я прижала его к себе.

За стеклом стоял Роман.

Он услышал.

Я увидела по его лицу.

На секунду в нём появилась боль.

Настоящая.

Но затем Павел что-то сказал ему, и лицо снова закрылось.

Лидия Сергеевна отвернулась.

Мы забрали вещи и вышли.

У машины нас догнал Роман.

— Мне нужно поговорить с детьми.

— Не сейчас.

— Я их отец.

— Они устали.

— Пять минут.

Миша спрятался за меня.

Соня смотрела в землю.

— Видишь? — спросила я. — Они боятся.

— Ты заставила их.

— Нет.

— Ты постоянно говоришь, что я хочу их забрать.

— Ты только что пытался это сделать через опеку.

— Я пытался защитить их.

— От меня?

— От твоего хаоса.

Я открыла заднюю дверь.

— Садитесь.

Дети забрались внутрь.

Роман схватил дверь, не позволяя закрыть.

— Завтра я их заберу.

— Нет. Ближайшие выходные без ночёвки.

— На день.

— После письменного соглашения через адвокатов.

— Ты снова прячешься за Кравцовой.

— А ты за Павлом, матерью, деньгами, охраной и частным детективом.

Он стиснул край двери.

— Я не собираюсь отдавать своих детей чужому мужчине.

— Никто не забирает у тебя место отца. Ты сам его разрушаешь.

— Лавров не подойдёт к ним.

— Ты не решаешь.

— Решаю.

— Больше нет.

Я захлопнула дверь.

Роман успел убрать руку.

Когда машина тронулась, он остался стоять у входа.

Вечером я позвонила Артёму.

— Они со мной.

Он выдохнул.

— Хорошо.

— Роман рассказал про аварию в опеке.

Пауза.

— Понятно.

— Назвал тебя убийцей.

— Я ожидал.

— Мне жаль.

— Не твоя вина.

— Но это из-за меня.

— Вера.

— Да.

— Не начинай.

Я закрыла глаза.

— Сотрудник опеки попросил исключить ночные посещения.

— Я понял.

— Это временно.

— Конечно.

— Ты сердишься?

— Нет.

— Тогда почему голос такой?

Он молчал.

— Артём?

— Потому что Роман получил то, что хотел.

— Что?

— Я не могу быть рядом, когда ты боишься. Не могу приехать ночью. Не могу помочь с детьми, потому что любое моё появление используют против тебя.

— Это ненадолго.

— Такие люди всегда находят новую причину.

— Ты хочешь уйти?

Он слишком долго не отвечал.

— Не хочу.

— Тогда не уходи.

— Ты понимаешь, что рядом со мной ему будет проще давить?

— Он найдёт способ и без тебя.

— А если из-за меня ты потеряешь детей?

От этих слов стало больно.

— Я их не потеряю.

— Ты не можешь знать.

— И ты не можешь.

Мы оба молчали.

— Я не приду, пока идёт проверка, — сказал Артём. — Но буду на связи.

— Это звучит как прощание.

— Нет.

— Тогда скажи что-нибудь, что не звучит как прощание.

Он выдохнул.

— Закрой шторы. Проверь верхний замок. Поставь телефон на зарядку. Утром я буду возле булочной через дорогу. Ты увидишь меня, но я не войду.

Слёзы выступили на глазах.

— Зачем?

— Чтобы ты знала: я не исчез.

Утром он действительно стоял у булочной.

Держал бумажный стакан и делал вид, что читает что-то в телефоне.

Дети увидели его из окна.

— Дядя Артём! — обрадовалась Соня.

Он поднял голову и помахал.

Я помахала в ответ.

Ни один из нас не пересёк дорогу.

Между нами было всего двадцать метров.

Но Роман сумел превратить их в границу.

Телефон завибрировал.

Неизвестный номер прислал фотографию Артёма у булочной.

Снимок был сделан только что.

Под ним было написано:

«Он не понимает предупреждений».

Я сразу набрала Тамару Леонидовну.

Она не ответила.

Следом пришло второе сообщение.

Фотография детей у окна.

Моих детей.

Снятых из дома напротив.

Под ней стояли три слова:

«А ты понимаешь?»

Фотография детей была сделана не из машины.

Я поняла это почти сразу.

Угол съёмки был слишком высоким. За плечом Сони виднелась верхняя рама окна, а Миша стоял на подоконнике так, будто фотограф находился почти на одном уровне с ним.

Я посмотрела через двор.

Напротив нашего дома было шесть этажей. На третьем, прямо напротив детской, одно окно оставалось тёмным. Все остальные отражали серое утреннее небо или свет кухонных ламп.

На подоконнике тёмного окна что-то блеснуло.

Я отдёрнула штору.

— Отойдите от окна, — сказала детям.

— Почему? — спросила Соня.

— Потому что холодно.

— Здесь не дует.

— Всё равно. Идите завтракать.

Миша посмотрел на меня внимательнее.

Он уже научился чувствовать страх раньше, чем я успевала спрятать его.

— Там папа?

— Нет.

— Тогда кто?

Я опустилась перед ним.

— Не знаю. Поэтому вы сейчас пойдёте на кухню и будете рядом с бабушкой.

Мама приехала ещё до того, как я проснулась. После вчерашнего разговора она настояла, что останется у нас на несколько дней.

— Я не собираюсь ждать, пока твой психопат начнёт присылать фотографии из ванной, — заявила она.

Я тогда попросила не называть Романа психопатом при детях.

Теперь её слова перестали казаться преувеличением.

Мама вышла из кухни, вытирая руки полотенцем.

Я молча показала ей сообщение.

Она побледнела.

— Полиция?

— Уже звоню.

— А дети?

— Отвези их к себе.

— Сейчас?

— Сейчас.

— Я не хочу к бабушке, — запротестовал Миша.

— Там блинчики, — сказала мама.

— Мы только вчера были.

— Значит, сегодня будут другие.

Соня прижала к себе зайца.

— Мама тоже поедет?

— Позже.

Она посмотрела на меня.

— Ты опять останешься с плохими людьми?

Сердце сжалось.

— Нет. Я буду с полицейскими.

— Они хорошие?

— Они должны быть хорошими.

Ответ вышел не слишком убедительным.

Пока мама одевала детей, я позвонила Тамаре Леонидовне.

Она ответила после второго сигнала.

— Получили ещё одно сообщение?

— Откуда вы знаете?

— После первой угрозы редко останавливаются.

— Они сфотографировали детей из дома напротив.

— Вызвали полицию?

— Да.

— Не удаляйте ничего. Сделайте снимки экрана с номером, временем и всей перепиской. Не подходите к окну. Квартира напротив может быть пустой, а наблюдение — дистанционным.

— Там что-то блеснуло.

— Тем более не подходите.

— Я хочу узнать, кто там.

— Вы не детектив.

— Зато я мать детей, которых снимают через окно.

— Именно поэтому вы не имеете права войти в чужой подъезд и устроить драку с человеком, который, возможно, ждёт такой реакции.

Я стиснула телефон.

— Я не собиралась драться.

— Вы собирались подняться?

Я не ответила.

— Вера?

— Возможно.

— Не поднимайтесь.

— А если он уйдёт?

— Пусть. Нам важнее зафиксировать происходящее, чем поймать его собственными руками.

«Собственными руками».

Слова зацепились внутри.

Мне хотелось именно этого.

Не ждать, пока документы пройдут через кабинеты. Не слушать, что фактов недостаточно. Не просить незнакомых людей признать угрозой то, что уже стало частью каждого нашего утра.

Хотелось самой открыть дверь напротив и увидеть лицо человека, который снимал моих детей.

Возможно, потому что тогда у страха появилось бы тело.

С ним было бы проще бороться.

Мама вывела близнецов в прихожую.

— Позвони, как только всё закончится.

— Не возвращайтесь, пока я сама не скажу.

— Ты одна не останешься?

Я посмотрела через плечо.

Артём всё ещё стоял возле булочной.

Он больше не делал вид, что читает телефон. Смотрел прямо на наше окно.

— Нет, — сказала я. — Не одна.

Мама заметила его.

— Это он?

— Да.

Она быстро оценила его взглядом.

— Выше Романа.

— Мам.

— Что? В критической ситуации любая информация полезна.

Дети ушли.

Через несколько секунд Артём позвонил.

— Я видел, как они уехали.

— Напротив, третье окно слева. Кажется, там камера.

— Я понял.

— Не ходи туда.

— Почему?

— Потому что адвокат запретил.

— Тебе или мне?

— Мне. Но смысл общий.

— Уже поздно.

Я подбежала к окну, забыв приказ самой себе не подходить.

Артём пересекал двор.

— Артём!

Он поднял голову.

Я помотала головой.

Он остановился.

Постоял несколько секунд, затем вернулся к нашему подъезду.

Через минуту позвонили в дверь.

Я посмотрела в глазок.

Артём стоял один.

Открыв, я сразу сказала:

— Тебе нельзя здесь находиться.

— Я постою на лестнице.

— Это ещё глупее.

— Тогда впусти.

— И дать Роману новую фотографию?

— Он уже прислал фотографию твоих детей. Думаешь, сейчас главный вопрос — испортит ли моё присутствие его красивую историю для суда?

Он был прав.

Это раздражало.

Я впустила его и закрыла дверь на оба замка.

— Полиция едет.

— Хорошо.

— Ты не пойдёшь напротив.

— Пока нет.

— Вообще.

— Посмотрим.

— Это не ответ.

— Ты хочешь, чтобы я пообещал сидеть на кухне, пока человек складывает камеру в сумку и уходит?

— Я хочу, чтобы ты не оказался в отделении за вторжение.

Артём подошёл к окну гостиной, не приближаясь к стеклу.

— Из детской видно лучше?

— Да.

— Шторы закрыты?

— Теперь да.

Он прошёл в комнату близнецов и осмотрел стену напротив окна.

— Что ты делаешь?

— Смотрю, куда направлена камера.

— И?

— На всю комнату.

Мне стало трудно дышать.

На кровати Сони лежала ночная рубашка. На стуле — одежда Миши. В этой комнате я переодевала детей, купала их в маленькой складной ванне, когда в основной меняли трубы, укладывала спать.

Кто-то мог смотреть.

Не только фотографировать в нужный момент.

Смотреть постоянно.

— Нужно менять комнату, — сказала я.

— Сначала окна.

— Шторы недостаточно?

— Плотные — достаточно. Ещё можно поставить плёнку.

— Сегодня.

— Сегодня поставлю.

— Но тебе нельзя…

— Вера.

Я замолчала.

Через двадцать минут приехали двое полицейских.

Один был молодым, с ещё детским лицом. Второму, капитану, было около пятидесяти. Он внимательно осмотрел сообщения, записал номер и подошёл к окну.

— Уверены, что снимали оттуда?

— Угол совпадает.

— Может быть длиннофокусный объектив из другого здания.

— Там что-то блестело.

Капитан посмотрел на Артёма.

— Вы кто?

— Знакомый.

— Тот самый мужчина с предыдущих фотографий?

Артём не ответил.

Я почувствовала вспышку злости.

— Откуда вы знаете?

— Ваше заявление передали участковому. Там есть материалы.

— Значит, все видели фотографии моей кухни, но никто не остановил съёмку?

— Мы проводим проверку.

— Сколько она длится?

— В установленные сроки.

— За это время он успеет снять, как дети спят.

— Не повышайте голос.

— Моих детей фотографируют через окно.

— Я понимаю ваше беспокойство.

— Нет. Когда люди понимают, они что-то делают.

Капитан терпеливо дождался, пока я замолчу.

— Мы поднимемся в квартиру напротив. Если жильцы откроют добровольно, осмотрим помещение. Если нет, без оснований для проникновения войти не сможем.

— Угроза и фотография ребёнка — не основание?

— Для вскрытия чужой квартиры — нет.

— Я пойду с вами.

— Нет.

— Я должна увидеть…

— Нет, — повторил он. — Оставайтесь здесь.

Полицейские вышли.

Я приложила ухо к двери, словно могла услышать, как они переходят двор.

Артём стоял у окна.

— Там движение, — сказал он.

Я подбежала.

В тёмной комнате напротив на секунду появился слабый свет.

Потом исчез.

— Он там.

— Возможно.

— Нужно предупредить полицию.

Я набрала капитана.

Он не ответил.

В квартире напротив дрогнула штора.

На этот раз я ясно увидела силуэт.

Мужчина.

Высокий.

Он подошёл к окну, поднял руку и медленно помахал мне.

Я отшатнулась.

— Ты видела лицо? — спросил Артём.

— Нет.

— Одежду?

— Тёмная.

В следующую секунду окно стало пустым.

Телефон зазвонил.

Капитан.

— В квартире никто не открывает. Соседка говорит, что жильцы появляются редко. Собственник сдаёт её через агентство.

— Он был у окна только что.

— Мы позвоним собственнику.

— Пока вы будете звонить, он уйдёт.

— Подъезд контролирует сотрудник.

— Чёрный выход?

— Есть двор.

Артём уже надевал куртку.

Я схватила его за рукав.

— Не смей.

— Я выйду во двор.

— Там полиция.

— Хорошо.

— Ты делаешь вид, что согласился.

— Не делаю.

Я встала перед дверью.

— Ты не пойдёшь.

— Вера.

— Нет.

Он посмотрел на меня несколько долгих секунд.

Потом снял куртку.

— Хорошо.

Я почувствовала облегчение и одновременно вину.

Роман превращал каждую заботу в контроль. Теперь я делала то же самое с человеком, который пытался помочь.

— Прости.

— За что?

— За приказ.

— Это был не приказ.

— Был.

— Тогда плохо прозвучал.

Я почти улыбнулась.

Полиция вернулась через двадцать минут.

Квартиру открыть не удалось. Собственник сообщил, что сдал её на три месяца мужчине по имени Антон Беляев. Паспортные данные должны были проверить.

— Можно узнать его фотографию?

— После установления личности.

— А сейчас?

— Сейчас подайте ещё одно заявление с приложением сообщений.

— У вас уже два.

— Каждое новое обстоятельство фиксируется отдельно.

Мне захотелось спросить, сколько заявлений нужно, чтобы кто-то наконец остановил человека.

Но я видела: капитан не смеётся над нами. Он действительно делает то, что может в рамках правил.

Просто правила двигались медленнее страха.

Когда сотрудники ушли, Артём принёс из машины плотную плёнку.

Мы закрыли ею окна детской.

Комната сразу стала темнее.

— Соня расстроится, — сказала я. — Она любит смотреть на двор.

— Днём можно открывать шторы, если кто-то взрослый рядом.

— Я не хочу учить их, что за окном враг.

— Тогда скажем, что плёнка защищает от солнца.

— Зимой?

— Дети умнее, чем мы думаем.

— Именно поэтому они не поверят.

Артём прижал край плёнки к стеклу.

— Можно сказать правду.

— Какую?

— Что один человек нарушает границы нашей семьи и мы делаем дом безопаснее.

«Нашей семьи».

Он произнёс это автоматически.

Не своей.

Не нашей с ним.

Но от слова стало тепло.

— Ты сказал «нашей», — заметила я.

Артём замер.

— Имел в виду вашей.

— Я поняла.

Он продолжил работу.

Телефон завибрировал.

Тамара Леонидовна прислала сообщение:

«Срочно проверьте почту. Пришёл ответ на запрос по паспортам».

Я открыла письмо.

На имя Сони и Миши действительно были поданы заявления на оформление заграничных паспортов.

Подпись заявителя — Роман Воронцов.

Дата подачи — за три недели до поездки в Сочи.

— Он готовил всё заранее, — прошептала я.

Артём подошёл ближе.

— Что?

Я показала экран.

— Для чего ему паспорта?

— Он скажет, что для отдыха.

— Но мог предупредить.

— Тогда ты бы запретила выезд.

— Именно.

Я позвонила адвокату.

— Что делать?

— Запрет на выезд уже зарегистрирован. Без вашего согласия границу они не пересекут.

— Уверены?

— Официально — нет.

— А неофициально?

— У вашего мужа много ресурсов, но я пока не вижу признаков, что он собирается совершать уголовное преступление.

— Он фотографирует детей из чужого дома.

— Мы не доказали, что это он.

— На снимке его почерк.

— Предположительно.

— Вы снова говорите языком, в котором ничего нельзя назвать прямо.

— Потому что в суде каждое прямое обвинение требует подтверждения.

— А как мне жить до подтверждения?

Тамара Леонидовна помолчала.

— Максимально предсказуемо. Меняйте маршруты. Не оставляйте детей с людьми, которых нет в согласованном списке. Сообщите саду, что забирать могут только вы, ваша мать и няня. Установите камеры в квартире и возле двери.

— Я превращу дом в крепость.

— Временно.

— Роман всё равно найдёт способ.

— Возможно.

— Это должно меня успокоить?

— Нет. Это должно заставить вас перестать реагировать на каждый его ход отдельно и увидеть систему.

Я посмотрела на фотографию детей в сообщении.

— Какая система?

— Он создаёт у вас ощущение, что находится везде. Что знает всё. Что любое сопротивление бессмысленно.

— Он действительно знает всё.

— Нет. Он знает то, что ему удаётся собрать. И показывает только то, что производит нужное впечатление.

— Разница небольшая.

— Огромная. Всеведущего противника победить нельзя. Человека с людьми, деньгами и ошибками — можно.

— Какие у него ошибки?

— Он уже совершает одну.

— Какую?

— Слишком хочет, чтобы вы боялись.

После разговора я долго смотрела на тёмное окно напротив.

Если Тамара Леонидовна была права, Роман показывал не только силу.

Он показывал необходимость этой силы.

Человек, который уверен в себе, не нанимает наблюдателя, чтобы узнать, кого целует бывшая жена.

Не фотографирует детей.

Не подбрасывает угрозы.

Не строит вокруг женщины невидимую клетку после того, как сам ушёл.

Роман не отпускал меня не потому, что любил.

Он боялся потерять власть.

И страх делал его менее осторожным.

Я ещё не знала, как использовать это.

Но впервые увидела не стену.

Трещину.

Вечером мама привезла детей.

Соня сразу заметила плёнку.

— Почему окно стало мутным?

— Чтобы нас не фотографировали, — сказал Миша раньше, чем я успела придумать объяснение.

Мама посмотрела на меня.

Я опустилась перед детьми.

— Один человек нарушил правила и сделал снимок без разрешения.

— Папа? — спросила Соня.

Я не могла солгать.

Но не могла и обвинить его без доказательств.

— Мы пока не знаем.

— Папа всегда фотографирует нас, — сказал Миша. — Иногда тайно.

— Когда?

— В Сочи. Он сказал не смотреть, а сам снимал, как мы говорим про тебя.

Я почувствовала холод.

— Что именно вы говорили?

— Спрашивал, где лучше жить.

— И что вы ответили?

Соня опустила голову.

— Я сказала, что у папы больше игрушек.

— А я сказал, что у него машина быстрее, — добавил Миша.

— Это не значит, что мы хотим уйти, — быстро сказала дочь. — Он спросил только, где лучше.

Я обняла её.

— Вы можете говорить всё, что думаете. Я не рассержусь.

— Даже если у папы лучше?

— Даже тогда.

— А тебе не будет грустно?

Мне уже было.

Но ребёнок не должен отвечать за чувства матери.

— Взрослые справляются с грустью сами.

Миша подошёл к окну и прикоснулся пальцем к плёнке.

— Теперь нас не увидят?

— Нет.

— А мы их?

— Тоже нет.

Он задумался.

— Значит, мы все спрятались.

Эта фраза осталась со мной на весь вечер.

Когда дети уснули, Артём собирался уходить.

Я стояла у двери, не желая открывать её.

— Останься, — сказала я.

— Проверка ещё не закончена.

— Я знаю.

— Тогда нельзя.

— Мы всё время живём так, будто Роман уже судья.

— Не ради него. Ради детей.

— Он добился, что я боюсь пригласить человека на чай.

— Ты не только на чай приглашаешь.

Щёки вспыхнули.

— Откуда знаешь?

— По тому, как смотришь.

— Самоуверенно.

— Возможно.

Мы стояли слишком близко.

Я слышала его дыхание.

— Я устала ждать, когда мне разрешат жить, — сказала я.

— Тогда живи.

— Это не ответ.

— Ответ.

Артём провёл пальцами по моим волосам.

Осторожно, словно проверял, не отстранюсь ли.

Я не отстранилась.

— Но сегодня я уйду, — сказал он.

— Почему?

— Потому что ты просишь меня остаться из страха.

— А если не только?

— Тогда попросишь снова, когда не будешь смотреть на окно каждые десять секунд.

Он коснулся губами моего лба.

И вышел.

Я закрыла дверь.

Проверила два замка.

Потом третий раз посмотрела в глазок.

На лестнице никого не было.

Но через минуту пришло новое сообщение с неизвестного номера:

«Он ушёл. Умный мальчик».

На этот раз под сообщением не было фотографии.

Вместо неё — аудиофайл.

Я включила.

Сначала услышала шум.

Потом голос Романа.

— Когда она окончательно сорвётся, дети сами попросятся ко мне.

Второй голос принадлежал Павлу Громову.

— А если не сорвётся?

Роман тихо рассмеялся.

— Сорвётся. Я знаю, куда давить.

Запись оборвалась.

Я прослушала её ещё раз.

Потом третий.

Не потому, что не верила ушам.

Потому что впервые получила не намёк.

Не фотографию.

Не чужое толкование.

Его собственные слова.

Он не хотел доказать, что я плохая мать.

Он хотел сделать меня такой.

Тамара Леонидовна прослушала файл в наушниках.

Один раз.

Потом открыла его свойства на компьютере.

— Пересылали кому-нибудь?

— Только вам.

— Исходное сообщение сохранили?

— Да.

— Номер тот же?

— Нет. Каждый раз новый.

— Запись могла быть смонтирована.

— Голос Романа.

— Я слышу.

— И Павла.

— Похоже.

— Этого хватит?

Она сняла наушники.

— Для чего?

— Чтобы суд понял, что он делает.

— Без подтверждения подлинности и источника противная сторона назовёт файл подделкой.

Я уже ожидала этот ответ, но всё равно стиснула зубы.

— Можно провести экспертизу.

— Можно. Но сначала нужно получить оригинал, а не файл, пересланный через мессенджер.

— Значит, снова ничего?

— Не ничего. Запись подтверждает направление, в котором следует искать.

— Какое направление?

— Утечка внутри его окружения.

Я села напротив.

— Валерия?

— Она уже передала карту памяти. Но стала бы присылать запись анонимно?

— Возможно, боится.

— Тогда зачем передавала файлы лично?

— Не знаю.

— Кто ещё имеет доступ к разговорам Романа с Павлом?

— Секретарь. Водитель. Охрана.

— Кирилл?

— Начальник безопасности?

— Да.

— Он сам следил за вами. Зачем выдавать заказчика?

— Деньги. Месть. Страх.

Тамара Леонидовна сделала копию файла на защищённый носитель.

— Мы должны найти отправителя.

— Как?

— Не отвечайте на номер. Когда придёт следующее сообщение, сразу сообщите мне. И полиции.

— Они не нашли даже человека в доме напротив.

— Это не значит, что перестанем фиксировать.

Я устало закрыла лицо руками.

— Иногда мне кажется, что вся наша защита — это папки.

— Папки переживают человеческую память.

— Пока он действует.

— Он действует быстро, потому что привык решать до того, как другая сторона успеет понять правила. Мы лишаем его этого преимущества.

— Пока он снимает моих детей.

— Мы подадим ходатайство об ограничении способов сбора информации и приобщим сообщения к материалам проверки.

— Суд запретит ему следить?

— Если докажем, что следит он.

— И снова это «если».

Тамара Леонидовна посмотрела на меня.

— Вы хотите, чтобы я сказала: завтра всё закончится?

— Да.

— Не закончится.

Честность ударила, но одновременно вернула опору.

— Тогда скажите, что делать сегодня.

— Сегодня вы поедете на психологическое обследование с детьми. Будете спокойны. Не подсказывайте ответы. Не обсуждайте отца по дороге. После встречи вернётесь домой и продолжите работать.

— Как будто ничего не происходит?

— Нет. Как человек, который не отдаёт противнику всю свою жизнь.

Психолога звали Анна Сергеевна.

Ей было около сорока. Мягкий голос, тёмные волосы, собранные в пучок, кабинет с игрушками и двумя креслами, стоявшими не друг напротив друга, а под углом.

Сначала она разговаривала со мной.

— Дети знают о причине расставания?

— Нет.

— Они знают о новой партнёрше отца?

— Да. Он познакомил их почти сразу.

— Как вы к этому относитесь?

Я вспомнила совет не превращать разговор в жалобу.

— Мне кажется, переход был слишком быстрым. Но я стараюсь не передавать детям собственные чувства.

— Получается?

— Не всегда.

Она кивнула.

— Хороший ответ.

— Почему?

— Потому что родители, уверенные, что никогда не передают детям тревогу, обычно просто не замечают этого.

Анна Сергеевна записала что-то.

— Близнецы боятся отца?

— Они его любят. Но после ссоры в доме Миша сказал, что папа был страшным. Потом нарисовал забор между нашими домами.

— Вы говорили детям, что отец может их забрать?

— Я старалась не говорить. Но он сам обсуждает, где им лучше жить.

— Откуда знаете?

— Они рассказали. Он снимал их ответы.

— Видеозапись видели?

— Нет.

— Значит, это слова детей.

Я почувствовала раздражение.

— Они не придумали.

— Я не утверждаю, что придумали. Просто разделяю факты и пересказ.

Она говорила почти как Тамара Леонидовна.

В мире, где Роман превращал всё в версию, мне всё чаще приходилось учиться различать то, что я знаю, и то, что чувствую.

— Новый мужчина в вашей жизни есть? — спросила психолог.

— Да.

Слово прозвучало непривычно.

До этого я говорила: «начинаются отношения», «знакомый», «внук хозяйки».

Теперь сказала прямо.

Есть.

— Дети знают?

— Они знакомы с ним. Но не как с моим партнёром.

— Он оставался ночью?

— Один раз после конфликта. Спал на кухне.

— Отец детей возражает?

— Он следит за нами и присылает фотографии.

Анна Сергеевна подняла глаза.

— Есть подтверждение, что это отец?

— Прямого пока нет.

— Тогда сформулируем иначе: вы получаете анонимные сообщения, которые связываете с ним.

Мне стало трудно.

Каждая осторожная формулировка будто отнимала у меня часть правды.

— Да.

— Вы боитесь Романа?

Я хотела ответить «нет».

Сказать, что не дам ему такого удовлетворения даже мысленно.

Но перед глазами возникло окно напротив.

— Да.

— Он применял физическое насилие?

— Ко мне — нет.

— Угрожал убийством или причинением вреда?

— Не прямо.

— Что именно пугает?

Я задумалась.

— То, что он не признаёт моего права выйти из его решений. Он ушёл к другой женщине, но считает, что по-прежнему может определять, где я живу, с кем встречаюсь, сколько работаю и сколько времени провожу с детьми.

— А если вы не подчиняетесь?

— Он создаёт последствия.

— Какие?

Я перечислила квартиру, клинику Инги, опеку, слежку.

Анна Сергеевна слушала без комментариев.

— Иногда мне кажется, — сказала я, — что он строит вокруг меня реальность, в которой любое сопротивление подтверждает, что я нестабильна.

— А вы считаете себя нестабильной?

— Я уставшая. Злая. Испуганная. Иногда кричу в машине. Иногда не могу уснуть. Но я работаю, забочусь о детях и каждый день встаю с постели.

— Тогда почему спрашиваете?

— Потому что он слишком уверенно говорит обратное.

Она отложила ручку.

— Уверенность другого человека не является доказательством вашей неправоты.

Фраза была простой.

Но я почувствовала, как внутри что-то ослабло.

— Сейчас я поговорю с детьми отдельно, — сказала Анна Сергеевна. — Вы подождёте в коридоре.

— Вместе или по одному?

— Сначала вместе. Потом по отдельности.

— Что вы будете спрашивать?

— О доме, родителях, страхах, желаниях. Не о том, кого они выбирают.

— Роман спрашивал.

— Я не Роман.

Дети вошли в кабинет.

Соня сразу выбрала кукольный дом. Миша сел возле коробки с машинками.

Дверь закрылась.

Я осталась в коридоре.

Роман появился через десять минут.

Без адвоката.

Он сел через два стула от меня.

— Ты специально выбрала своего специалиста?

— Психолога назначили по согласованию представителей.

— Кравцова предложила кандидатуру.

— Твой адвокат согласился.

— Потому что ты отвергла троих.

— Один работал с твоей компанией. Вторая была знакома с твоей матерью. Третий проводил корпоративные тренинги у тебя в офисе.

— У успешных людей много связей.

— Особенно удобных.

Роман посмотрел на закрытую дверь.

— Как они?

— Спроси у них после обследования.

— Я спрашиваю у тебя.

— Нормально.

— Миша всё ещё просыпается?

Я повернула голову.

— Откуда знаешь?

— Он сказал.

— Когда вы разговаривали?

— Вчера.

— Ты звонил на планшет?

— Да.

Я не знала, что Роман установил на детский планшет приложение для звонков.

— Почему не через меня?

— Потому что ты контролируешь каждый разговор.

— Я должна знать, кто общается с пятилетними детьми через интернет.

— Я их отец.

— Это не отменяет правил безопасности.

— Для меня ты тоже правило придумаешь?

— Уже придумала. Не обсуждать со своими детьми суд и мою личную жизнь.

Роман повернулся ко мне всем корпусом.

— Лавров остался ночью?

— Не твоё дело.

— Дети были дома.

— Он спал на кухне после того, как они испугались тебя.

— Ты используешь их страх, чтобы ввести другого мужчину в семью.

— Не перекладывай на него последствия собственного поведения.

— Ты знаешь, что он был за рулём?

— Знаю.

На лице Романа мелькнуло разочарование.

Он ожидал, что информация разрушит нас.

— И тебя это не пугает?

— Нет.

— Он убил жену и ребёнка.

— Несчастный случай не убийство.

— Говоришь его словами?

— Говорю словами следствия.

— Ты всегда выбирала сломанных.

Я посмотрела на него.

— Что?

— Сначала меня. Теперь его.

— Ты не считал себя сломанным.

— Ты считала.

Воспоминание пришло неожиданно.

Наша первая совместная поездка. Роман у окна гостиничного номера. Я спросила, почему он никогда не говорит об отце. Он ответил, что отец ушёл, когда ему было девять.

Я тогда обняла его.

Подумала, что его холод — не жестокость, а броня.

Что под ней живёт мальчик, которого не выбрали.

— Я думала, что любовь делает людей мягче, — сказала я.

— А сделала?

— Меня — да.

— Слишком.

— Тебя — нет.

Он наклонился ближе.

— Ты думаешь, я ничего не чувствовал, увидев тебя с ним?

— Ты не имеешь права.

— Чувства не спрашивают права.

— У тебя Валерия.

— Это другое.

Я рассмеялась.

— Конечно.

— Лера не мать моих детей.

— Поэтому ты имеешь право ей изменять?

— Я ей не изменяю.

— Пока.

Роман сжал челюсть.

— Ты специально провоцируешь.

— Нет. Просто больше не берегу твоё представление о себе.

Он посмотрел на мою руку.

На пальце всё ещё оставалась светлая полоска от обручального кольца, хотя я сняла его больше месяца назад.

— Ты могла бы всё остановить, — сказал он.

— Каким образом?

— Вернуться домой.

Я не сразу поняла.

— Куда?

— В дом.

— К тебе и Валерии?

— Лера может уйти.

В коридоре стало тихо, хотя где-то далеко звонил телефон и хлопали двери.

— Ты сделал ей предложение.

— Я могу отменить свадьбу.

— Зачем?

— Ради детей.

— Не прикрывайся ими.

— Ради нас.

Я смотрела на него и не узнавала собственное дыхание.

Месяцы назад часть меня мечтала услышать эти слова.

Хотела, чтобы он понял.

Пожалел.

Вернулся.

Теперь они вызывали не надежду.

Отвращение.

— Ты любишь её? — спросила я.

— Это неважно.

— Для неё важно.

— Мы говорим о нашей семье.

— Ты разрушил её.

— Можно построить заново.

— На костях Валерии?

— Она знала, во что входит.

— А я?

Роман отвёл взгляд.

— Я совершил ошибку.

— Восемь месяцев?

— Я запутался.

— Ты ушёл не потому, что запутался. Ты ушёл, потому что был уверен, что сможешь сохранить всё: новую женщину, детей, деньги и власть надо мной.

— Я хочу исправить.

— Нет. Ты хочешь вернуть предмет на прежнее место.

Он резко повернулся.

— Ты не предмет.

— Тогда почему следишь?

— Я защищаю детей.

— От моего поцелуя?

Его лицо потемнело.

Я поняла, что попала в точку.

— Ты не имеешь права приводить мужчин в их дом.

— Это мой дом.

— Он оплачивается моими деньгами.

— Нет.

— Алименты.

— Я плачу аренду из доходов.

— Которые появились благодаря моим связям.

— Клиентку мне дала женщина, которую ты попытался выгнать из здания.

Он замолчал.

Я продолжила:

— Всё, что не подчиняется тебе, ты пытаешься объявить своим. Мою работу. Квартиру. Детей. Даже моё тело.

Роман посмотрел мне в глаза.

— Твоё тело помнит меня.

Слова ударили.

Не потому, что были правдой.

Потому что он знал, где ещё жила память.

Я встала.

— Не разговаривай со мной так.

Он тоже поднялся.

— Почему? Боишься, что Лавров не смог заставить тебя забыть?

Я ударила его.

Ладонь обожгло.

Звук получился громким.

Дверь кабинета психолога открылась.

На пороге стояла Анна Сергеевна.

За ней — Соня.

Дочь смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

Мир остановился.

Я опустила руку.

Роман медленно повернул лицо.

На его щеке проступил красный след.

Он не сказал ни слова.

Не нужно было.

Я сама сделала то, чего он добивался.

Сорвалась.

Перед психологом.

Перед ребёнком.

— Мама… — прошептала Соня.

Я шагнула к ней.

Она отступила.

И спряталась за Анну Сергеевну.

В этот момент Роман победил.

Не в суде.

Не документами.

В глазах моей дочери.

Анна Сергеевна отвела детей в другую комнату.

Нас с Романом рассадили по разным кабинетам.

Я сидела, прижимая ладонь ко лбу.

Тамара Леонидовна приехала через двадцать минут.

Закрыла дверь и посмотрела на меня.

— Что произошло?

Я рассказала.

Без оправданий.

Без пропусков.

Когда закончила, она спросила:

— Он касался вас?

— Нет.

— Угрожал?

— Нет.

— Вы ударили первой?

— Да.

Она села напротив.

— Почему?

— Он говорил о моём теле.

— Этого недостаточно.

— Я знаю.

— Ребёнок видел?

— Да.

— Плохо.

— Я знаю.

— Полицию вызвали?

— Нет.

— Роман написал заявление?

— Пока нет.

Я закрыла глаза.

— Он специально.

— Разумеется.

— Вы знали, что он предложит вернуться?

— Нет.

— Он сказал, что бросит Валерию.

Тамара Леонидовна не удивилась.

— А вы?

— Отказалась.

— Хорошо.

— Что хорошего? Через минуту я его ударила.

— Хорошо, что отказались до удара. Иначе он мог бы представить произошедшее как вспышку ревности.

Я посмотрела на неё.

— Вы даже это умеете раскладывать по полкам?

— Именно за это вы мне платите.

— Что теперь?

— Извинитесь перед ребёнком. Не перед ним.

— Перед психологом?

— За нарушение границ кабинета. Объясните, что не оправдываете себя.

— Экспертиза будет против меня?

— Она отразит эпизод.

— Дети могут остаться с ним?

— Один удар взрослому человеку не делает вас опасной матерью. Но в сочетании с его историей об эмоциональной нестабильности станет аргументом.

Я прижала пальцы к вискам.

— Он сказал, что я сорвусь.

— И вы помогли подтвердить.

— Я знаю.

— Тогда перестаньте повторять и запомните чувство, которое было за секунду до удара.

— Зачем?

— Чтобы в следующий раз узнать его раньше.

— Он найдёт другие слова.

— Пусть. Ваша задача не заставить его быть порядочным. Ваша задача — перестать отдавать ему управление своим телом.

Слова напомнили «Моё тело помнит меня».

Я выпрямилась.

— Он не управляет мной.

— Сегодня управлял.

Это было жестоко.

И правда.

Через полчаса Анна Сергеевна пригласила меня.

Соня сидела на ковре и расчёсывала кукле волосы.

Миша строил гараж.

Я опустилась рядом.

— Соня.

Она не посмотрела.

— Я испугала тебя.

Дочь кивнула.

— Прости.

— Ты ударила папу.

— Да.

— Потому что он плохой?

— Нет. Потому что я разозлилась и сделала то, чего делать нельзя.

— Он тебя обидел?

— Словами. Но это не значит, что можно бить.

Соня наконец посмотрела на меня.

— Он тоже тебя бил?

— Нет.

— А дядю Артёма?

— Папа толкнул его.

— Значит, папе можно?

— Нет. Никому нельзя.

— Тогда почему вы делаете?

Вопрос был детским и абсолютно точным.

— Потому что взрослые тоже ошибаются.

— А потом их сажают в угол?

Я едва не улыбнулась.

— Иногда они просят прощения и учатся больше так не делать.

— Попроси у папы.

Внутри всё сопротивлялось.

Но речь была не о Романе.

О ней.

— Хорошо.

Роман ждал в коридоре.

Павел уже приехал.

Я подошла.

— Я не имела права тебя ударить. Прости.

Он смотрел на меня слишком спокойно.

— Я принимаю извинения.

В голосе не было ни злости, ни торжества.

Только удовлетворение человека, получившего нужный документ, даже если он существовал лишь в памяти свидетелей.

— Это не меняет ничего из того, что ты сказал.

— Конечно.

— И я не вернусь.

На мгновение его лицо стало настоящим.

Жёстким.

Почти пустым.

— Посмотрим, — сказал он.

Я ушла к детям.

Уже в машине телефон завибрировал.

Неизвестный номер.

На этот раз пришло видео.

Камера стояла в кабинете психолога или в коридоре рядом.

На экране Роман наклонялся ко мне.

Звука не было.

Потом я вставала и ударяла его.

Видео обрывалось сразу после пощёчины.

Под ним была подпись:

«Теперь он получил, что хотел. Не давайте ему следующего».

Это был не Роман.

Человек, присылавший сообщения, предупреждал меня.

Он наблюдал за нами.

Но играл против него.

Оставался один вопрос.

Почему?

Через два дня Валерия пришла в мою квартиру.

Не позвонила заранее.

Просто появилась возле жёлтой двери в половине девятого утра.

На ней были джинсы, длинный пуховик и тёмная шапка. Без макияжа она выглядела моложе и одновременно старше — словно лицо, которое я видела в гостинице, было не её лицом, а тщательно собранной маской.

Обручального кольца не было.

Я заметила сразу.

— Дети дома? — спросила она.

— В саду.

— Можно войти?

Я не двигалась.

— Роман знает, что ты здесь?

— Нет.

— В прошлый раз ты тоже так сказала.

— Теперь он думает, что я уехала к сестре.

— У тебя есть сестра?

— В Казани.

— Ты уехала?

— Для него — да.

Она оглянулась на лестницу.

— Вера, пожалуйста.

Я впустила её.

Первым делом Валерия подошла к окну и закрыла штору.

— Откуда знаешь про наблюдение?

— Кирилл сказал.

— Он снимает квартиру напротив?

— Не он лично. Человек из его отдела.

— Антон Беляев?

Она удивилась.

— Ты знаешь имя?

— Полиция установила арендатора.

— Это подставной паспорт.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что человека зовут Денис Шатов. Он раньше работал водителем у Романа, потом перешёл в безопасность.

— Ты подтвердишь это полиции?

Она сняла пуховик.

Под свитером на запястье виднелся тёмный след.

— Сначала выслушай.

Я поставила чайник.

Не из гостеприимства.

Мне нужно было занять руки.

— Кольцо где?

Валерия посмотрела на голую руку.

— Вернула.

— Сама?

— Он швырнул его мне в лицо.

Я медленно повернулась.

— После чего?

— После твоей пощёчины.

— Откуда он узнал так быстро?

— Павел позвонил.

Значит, видео пришло не только мне.

Возможно, его человек снимал для отчёта, а неизвестный отправитель получил копию.

— Роман приехал домой, — продолжила Валерия. — Сначала был спокоен. Сказал, что ты окончательно доказала свою неадекватность. Потом начал пить.

— Он редко пьёт.

— Со мной — чаще.

Ещё одна трещина между версиями одного человека.

— Я спросила, зачем он предлагал тебе вернуться.

Сердце сжалось.

— Ты слышала?

— У Павла была запись. Не полная, но достаточно.

— Он записывал разговор?

— Думаю, Роман сам включил телефон.

Конечно.

Он пришёл подготовленным.

Даже предложение вернуться было частью хода.

— Что он ответил? — спросила я.

— Что говорил ради детей.

— Он сказал мне то же самое.

— Я спросила, почему тогда готов выставить меня за дверь.

Валерия усмехнулась.

— Он сказал, что я всегда знала: дети для него важнее.

— И ты вернула кольцо?

— Сняла и положила на стол. Он бросил обратно.

Она провела пальцами по запястью.

— Потом схватил меня. Не сильно. Но я поняла, что в следующий раз будет сильнее.

— Почему приехала ко мне?

— Потому что у меня остался один чемодан.

— Где остальные вещи?

— В доме.

— Машина?

— Он заблокировал доступ к ключам.

— Деньги?

— Корпоративная карта не работает.

Я посмотрела на неё.

Женщина, которая вошла в гостиничную комнату в рубашке моего мужа, теперь стояла на моей кухне без машины, кольца и дома.

Я ожидала почувствовать удовлетворение.

Не почувствовала.

Только усталость.

— Ты хочешь пожить у меня?

— Нет.

Ответ прозвучал слишком быстро.

— Тогда что?

— Мне нужна помощь твоего адвоката.

— Тамара Леонидовна представляет меня.

— Я готова дать показания.

Чайник закипел.

Я выключила его, но не налила воду.

— Какие?

— Всё.

— Про слежку?

— Да.

— Про давление на Ингу?

— Да.

— Про детей?

Она кивнула.

— И про то, что он планирует дальше.

Я медленно села.

— Что именно?

Валерия достала телефон.

Экран был разбит в углу, но работал.

Она открыла фотографию документа.

— Это проект заявления.

Я увеличила изображение.

Роман просил определить место проживания детей с ним и ограничить мои встречи до нескольких часов в неделю в присутствии психолога.

Основания:

агрессивное поведение;

нестабильная личная жизнь;

негативное влияние Артёма;

препятствование общению;

риск вывоза детей в неизвестном направлении.

Последний пункт был настолько абсурдным, что я перечитала дважды.

— Он сам оформил паспорта.

— Знаю.

— И обвиняет меня в возможном вывозе?

— Потому что так твой запрет будет выглядеть ответной мерой, а не защитой.

— Что ещё?

Валерия перелистнула фотографии.

На одной была таблица.

Даты.

Люди.

События.

«Выселение».

«Сокращение выплат».

«Новый объект — воздействие через аренду».

«Психологическое обследование».

«Фиксация агрессии».

Рядом с последней строкой стояла галочка.

У меня задрожали пальцы.

— Он планировал пощёчину?

— Не сам удар. Провокацию.

— Значит, предложение вернуться…

— Было сценарием.

Я знала.

Но увидеть это в таблице оказалось страшнее.

Мои чувства превратили в пункт плана.

Гостиница.

Дом.

Дети.

Артём.

Даже прикосновение Романа к моей старой ране было не вспышкой ревности, а способом получить нужную реакцию.

— Кто составил таблицу?

— Павел и Кирилл. Роман вносил правки.

— Где оригинал?

— На его ноутбуке.

— Ты можешь достать?

— Больше нет доступа к дому.

— Облако? Электронная почта?

— Пароли сменены.

— Тогда фотографий будет достаточно?

— Не знаю.

— Нужен оригинал.

Валерия резко встала.

— Я не вернусь туда.

— Я не прошу.

— По лицу видно, что просишь.

— Я думаю, как доказать.

— А я думаю, как пережить следующую ночь.

Я замолчала.

Она была права.

Я снова увидела в ней не человека, а источник доказательств.

Почти так же, как Роман видел людей инструментами.

— Прости.

Валерия села обратно.

— Не думала, что когда-нибудь услышу это от тебя.

— Не за всё. Только за сейчас.

— Справедливо.

Я налила чай.

Она обхватила чашку обеими руками.

— Кто присылает мне записи? — спросила я.

Валерия подняла глаза.

— Какие записи?

Я включила аудиофайл.

Она слушала внимательно.

— Это кабинет Романа.

— Уверена?

— Там часы тикают. Огромные напольные, подарок его матери. Их слышно в тишине.

— Кто мог записать?

— В кабинете есть система фиксации переговоров.

— Официальная?

— Формально — для деловых встреч. Роман сам включал её, когда хотел сохранить разговор.

— Где хранятся файлы?

— На внутреннем сервере.

— Доступ у Кирилла?

— Да. И у системного администратора.

— Кто он?

— Евгений Соколов. Но он никогда не полезет против Романа.

— Почему?

— Роман оплатил операцию его сыну.

Я почувствовала знакомую ловушку.

Помощь как повод для вечного долга.

— Кирилл мог прислать?

— Не знаю. Он выполняет самые грязные поручения.

— Может, решил подстраховаться.

— Или хочет продать тебе информацию.

— Денег у меня нет.

— Он не знает.

— Роман знает всё о моих счетах.

— Роман считает, что у Тамары Леонидовны есть финансирование от Инги.

— Финансирование?

— Он уверен, что Инга использует тебя, чтобы ударить по нему через судебный конфликт.

Я почти рассмеялась.

— Инга просто не позволила ему закрыть её клинику.

— Роман не верит, что люди делают что-то без выгоды.

— Потому что сам не делает.

Валерия отпила чай.

— Есть ещё кое-что.

— Что?

— Он не собирается ждать решения суда.

В комнате стало холоднее.

— Что это значит?

— После экспертизы он хочет забрать детей на выходные и не вернуть.

— Это нарушение временного порядка.

— Он подаст заявление, что они отказываются ехать к тебе.

— Они не откажутся.

— Он запишет нужный разговор.

— Как?

— Так же, как в Сочи. Задаст вопросы. Покажет дом, школу, подарки. Скажет, что ты опасна и ударила его. Дети ответят то, что, как им кажется, остановит взрослых от ссоры.

Я вспомнила Сонино лицо после пощёчины.

— Когда?

— Не знаю точно. Возможно, следующие выходные.

— Почему не сейчас?

— Он ждёт заключение психолога. Надеется, что там будет твоя агрессия.

— Но там будет и страх Миши.

— Он считает, что сможет объяснить его твоим внушением.

— Тамара Леонидовна должна знать.

— Да.

Валерия поставила чашку.

— Но прежде чем я дам показания, мне нужна защита.

— Какая?

— Работа. Жильё. И чтобы моё имя не появилось в документах раньше, чем я уеду.

— Куда?

— К сестре.

— Ты сможешь работать там?

— Не знаю.

— Роман может приехать.

— Может.

— Тогда это не защита.

Она усмехнулась.

— У тебя есть другой вариант?

Я подумала об Инге.

О её клинике.

О женщинах, которые оставались рядом не потому, что были добрыми, а потому, что понимали цену чужой власти.

— Возможно.

Я позвонила Инге.

Она ответила раздражённо:

— Я на совещании.

— Мне нужна помощь.

— У вас опять отнимают помещение?

— Не у меня. У Валерии.

Тишина.

— У той самой?

— Да.

— Она рядом?

— Да.

— Передайте ей, что вкус у неё отвратительный.

Валерия услышала.

— Взаимно, — сказала она.

Инга продолжила:

— Какая помощь?

— Работа в маркетинге. Временно. И, возможно, комната на несколько дней.

— Вы решили открыть приют бывших любовниц?

— Она готова свидетельствовать против Романа.

Пауза стала другой.

Деловой.

— Через час приезжайте в клинику. Обе.

Я отключилась.

Валерия смотрела на меня.

— Почему ты помогаешь?

— Не тебе.

— А кому?

— Моим детям.

Она кивнула.

Это было проще принять, чем милосердие.

Когда мы собирались выходить, телефон Валерии завибрировал.

На экране появилось имя Романа.

Она побледнела.

— Не отвечай, — сказала я.

Он позвонил снова.

Потом пришло сообщение.

«Я знаю, где ты».

Мы посмотрели на закрытую штору.

Через секунду новое:

«Выйди одна. Не заставляй меня подниматься».

Я подошла к глазку.

На лестничной площадке никого не было.

Посмотрела в окно кухни, осторожно приподняв край шторы.

Во дворе стоял чёрный внедорожник.

Роман опирался на капот.

Поднял голову точно к нашему окну.

И улыбнулся.

Валерия встала рядом.

— Он меня заберёт.

— Нет.

— Ты не знаешь его.

— Теперь знаю достаточно.

Я позвонила Тамаре Леонидовне.

Потом Артёму.

Валерия схватила меня за руку.

— Не зови его. Роман только этого ждёт.

— Тогда вызову полицию.

— Он просто стоит во дворе.

— После угрозы.

— Скажет, что приехал поговорить.

— Пусть говорит это им.

Я набрала номер.

Роман продолжал смотреть на окно.

Он не торопился.

Был уверен, что мы сами выйдем.

Но через семь минут во двор въехала полицейская машина.

Его улыбка исчезла.

Он сел за руль и уехал прежде, чем сотрудники успели подойти.

Валерия смотрела ему вслед.

— Он не простит.

— Он уже ничего тебе не прощал. Даже то, что сам делал.

Она повернулась ко мне.

— Ты действительно не вернёшься к нему?

— Никогда.

— Даже ради детей?

— Особенно ради них.

Валерия закрыла глаза.

— Тогда, возможно, у нас есть шанс.

— На что?

— Посадить его раньше, чем он заберёт их.

Это был первый раз, когда кто-то произнёс вслух то, о чём я ещё боялась думать.

Не остановить.

Не убедить.

Не выиграть очередное заседание.

Посадить.

Я посмотрела на женщину, ради которой Роман разрушил нашу семью.

И поняла: возможно, именно она поможет мне разрушить его свободу.

Инга устроила Валерию в гостинице под фамилией своей помощницы.

— На три дня, — сказала она. — Потом решим.

— Я могу заплатить, — возразила Валерия.

— Чем?

Она молчала.

— Тогда не тратьте время на достоинство, — продолжила Инга. — Оно вам понадобится позже.

Тамара Леонидовна приехала в клинику вечером.

Мы сидели в ещё не законченном кабинете. На стенах не было краски, провода свисали из потолка, между нами стоял строительный стол.

Валерия рассказывала.

О слежке.

О таблице.

О словах Романа.

О планах оставить детей у себя.

Адвокат не перебивала.

— Вы готовы дать официальные показания? — спросила она.

— После того как уеду.

— Этого недостаточно.

— Он найдёт меня.

— Возможно.

— Вы говорите так спокойно.

— Паника не изменит его возможности.

— А что изменит?

— Документы, свидетели и его собственные ошибки.

— Он не ошибается.

Мы с Тамарой Леонидовной одновременно посмотрели на неё.

— Все ошибаются, — сказала адвокат. — Вопрос в том, кто первым перестаёт считать человека непобедимым.

Валерия опустила глаза.

— Я сохранила одну переписку.

Она открыла телефон.

Сообщения Романа Кириллу.

«Проверить сад. Список лиц, имеющих право забирать».

«Лавров: найти уязвимости».

«Нужна фиксация ночного посещения».

«По Инге подготовить основания расторжения».

И последнее:

«После экспертизы дети остаются у меня. Подготовить охрану и отдельный вход. Веру не пускать».

Тамара Леонидовна сфотографировала экран специальным приложением, фиксирующим дату и метаданные.

— Оригинальный телефон не теряйте.

— Он может удалённо стереть данные.

— Отключите от сети.

Валерия выключила устройство.

— Этого хватит?

— Для немедленного изменения порядка общения — возможно. Для уголовного дела — пока нет.

— Что вам нужно? — спросила я.

— Доказательство незаконной слежки, угроз, давления на свидетеля, подделки материалов или похищения детей.

Последнее слово заставило меня вздрогнуть.

— Он ещё не похитил их.

— Именно. И лучше, чтобы не похитил.

— А если попробует?

— Тогда не играйте с ним сами. Сразу полиция.

— Они скажут, что он отец.

— После официального определения места проживания и ограничения порядка ситуация будет иной.

— Вы добьётесь ограничения?

— Подадим ходатайство завтра.

— До выходных?

— Постараемся.

Снова не обещание.

Но теперь я не требовала невозможного.

— Валерия должна где-то жить, — сказала Инга.

— У сестры, — ответила она.

— Завтра купим билет.

— По моему паспорту Роман узнает.

— Поедете поездом с пересадкой.

— Это звучит как побег.

— Так и есть, — сказала Инга. — Только не романтический.

Я посмотрела на Валерию.

— Ты уверена?

— Нет.

— Тогда почему делаешь?

Она сняла с запястья тонкий браслет.

Тот самый, который виднелся на фотографии из машины, когда Роман увозил детей в Сочи.

Положила на стол.

— Он подарил его после нашей первой ночи.

В комнате стало тихо.

— Сказал, что со мной впервые за много лет чувствует себя свободным, — продолжила она. — Теперь понимаю: свободным он чувствует себя только рядом с человеком, который ещё не знает правил.

Она сдвинула браслет от себя.

— Я больше не хочу их учить.

Мама забрала близнецов к себе.

Они считали, что ночёвка нужна потому, что у бабушки новый мультфильм и гора блинов. Я не стала говорить о Валерии, полиции и ходатайствах.

Впервые за долгое время квартира осталась совершенно пустой.

Я вернулась после встречи около десяти.

У булочной никого не было.

Артём не писал весь день.

Я сама попросила его не появляться во время проверки, но теперь отсутствие ощущалось как закрытая дверь.

В квартире было тихо.

Я включила свет, проверила окна, замки, камеры.

Открыла ноутбук.

Пыталась работать.

Через двадцать минут поняла, что рисую одну и ту же линию.

Телефон лежал рядом.

Я набрала сообщение Артёму:

«Дети у мамы».

Стерла.

Написала:

«Валерия ушла от Романа».

Стерла.

Наконец отправила:

«Я не боюсь сегодня».

Ответ пришёл через минуту:

«Хорошо».

Я смотрела на одно слово.

Потом написала:

«Но всё равно хочу, чтобы ты приехал».

Он не ответил.

Прошло пять минут.

Десять.

Я решила, что он не приедет.

Что услышал совет Тамары Леонидовны раньше меня и сделал разумный выбор.

В дверь позвонили.

Я посмотрела в глазок.

Артём.

Он стоял без инструментов, без пакетов от бабушки, без привычного предлога.

Я открыла.

— Ты быстро.

— Был рядом.

— У булочной?

— В машине на соседней улице.

— Почему не сказал?

— Ты просила не появляться.

— А теперь?

Он посмотрел на меня.

— Теперь попросила.

Я отступила, пропуская его.

Артём снял куртку.

Несколько секунд мы стояли в прихожей и не знали, что делать дальше.

Все наши прежние прикосновения происходили на фоне опасности.

Поцелуй при свечах.

Руки возле дома Романа.

Разбитая губа.

Страх, что кто-то наблюдает.

Сегодня никто не плакал.

Не звонил.

Не просил спасать.

— Я не хочу, чтобы это было из-за него, — сказала я.

— Что именно?

— Ты знаешь.

— Хочу услышать.

Мне стало жарко.

— Я хочу тебя.

Он не двинулся.

— Вера.

— Не говори, что я уязвима.

— Ты уязвима.

— И что? Люди не перестают быть живыми, когда им больно.

— Нет.

— Я не пытаюсь забыть Романа. Не мщу ему. Не доказываю, что меня можно хотеть.

— А что делаешь?

Я подошла ближе.

— Выбираю.

Это слово изменило всё.

Артём коснулся моей щеки.

Не торопясь.

Я сама потянулась к нему.

Поцелуй был другим.

Без страха, что свет включится.

Без необходимости остановиться.

Его ладони легли мне на талию, и впервые за много лет чужие руки не казались решением, принятым за меня.

Он ждал каждого движения.

Каждого ответа.

Когда я дрогнула, остановился.

— Всё хорошо? — спросил он.

Я кивнула.

Но он продолжал ждать.

— Скажи.

— Да.

Только после этого поцеловал снова.

Мы дошли до дивана, смеясь, когда задели стол и уронили подушку. Этот смех спас меня окончательно. В близости с Романом последние годы всё было слишком серьёзно — будто я сдавала экзамен на право оставаться желанной.

Здесь не было оценки.

Не было сравнения.

Когда Артём снял с меня свитер, я инстинктивно прикрыла шрам на животе.

Он заметил.

Не отвёл руку.

Не стал говорить, что я прекрасна, словно обязан был утешить.

Просто поцеловал место, которого я стеснялась.

И память о том, как Роман однажды назвал моё тело «изменившимся», потеряла часть власти.

Ночь осталась между нами.

Без подробностей, которые нужно было бы кому-то объяснять.

Только тепло.

Осторожность.

И моё собственное «да», повторённое не один раз.

Позже я лежала, положив голову Артёму на плечо.

За окном ехали машины.

Где-то в доме стучала труба.

— Жалеешь? — спросил он.

— Нет.

— Уверена?

— Да.

— Быстро ответила.

— Хочешь, чтобы я подумала?

— Нет.

Я улыбнулась.

— А ты?

Он провёл пальцами по моей руке.

— Я ждал этого с момента, когда ты потребовала не перекрашивать дверь.

— Странный вкус.

— Жёлтый цвет действует на меня разрушительно.

Я рассмеялась.

Потом стала серьёзной.

— Твоя жена…

Артём напрягся.

— Не надо сравнивать.

— Я не сравниваю.

— Тогда что?

— Ты чувствуешь, что предаёшь её?

Он долго молчал.

— Иногда.

— Сейчас?

— Сейчас я впервые понял, что память не обязана быть могилой.

Я приподнялась и посмотрела на него.

— Красиво для инженера.

— Никому не рассказывай.

Я поцеловала его.

Телефон завибрировал на столе.

Мы оба замерли.

Привычка к опасности вернулась мгновенно.

На экране было сообщение от мамы:

«Дети спят. Всё хорошо».

Я выдохнула.

— Всё хорошо, — повторила вслух.

Артём посмотрел на меня.

— Запомни этот момент.

— Зачем?

— Чтобы потом не позволить ему убедить тебя, что вся жизнь состоит из страха.

Мы уснули ближе к четырём.

Проснулась я от звука открывающейся двери.

Сначала подумала, что это сон.

Потом услышала металлический щелчок замка.

Артём сел мгновенно.

В прихожей кто-то был.

Мы не включали свет.

Он жестом велел мне оставаться на месте и бесшумно поднялся.

Я схватила телефон.

На экране было 05:37.

Дверь детской тихо скрипнула.

Я набрала полицию, не нажимая вызов.

Артём вышел в коридор.

Послышался удар.

Потом тяжёлые шаги.

Входная дверь хлопнула.

Я нажала вызов и выбежала.

Артём стоял возле детской.

На виске была кровь.

— Что случилось?

— Мужчина.

— Кто?

— В маске.

— Он тебя ударил?

— Чем-то металлическим.

Я включила свет.

Комната близнецов была перевёрнута.

Ящики открыты.

Одежда разбросана.

На полу лежала папка, в которой хранились копии медицинских документов.

Пустая.

— Он что-то забрал, — сказала я.

Мы проверили квартиру.

Ноутбук стоял на месте.

Деньги в ящике не тронули.

Украшения тоже.

Исчезли копии документов детей, старый телефон и внешний диск, на который я сохраняла переписку с Романом.

К счастью, основные материалы находились у Тамары Леонидовны.

Полиция приехала через восемь минут.

Пока сотрудник осматривал замок, Артём сидел на кухне, прижимая полотенце к виску.

— Взлома нет, — сказал капитан. Тот же, что приезжал после фотографий. — Открыли ключом или отмычкой.

— Замок новый.

— У кого ключи?

— У меня. У мамы. Один был у Артёма во время ремонта, но он вернул.

Капитан посмотрел на него.

— Когда вернули?

— В тот же день.

— Могли сделать копию?

Артём медленно убрал полотенце.

— Мог. Но тогда странно, что я сам себя ударил.

— Я задаю вопросы.

— Задавайте.

— Кто знал, что детей сегодня нет дома?

Я почувствовала холод.

Мама.

Артём.

Тамара Леонидовна.

Возможно, Валерия.

И Роман, если продолжал следить.

— Их отец мог знать, — сказала я.

— Есть доказательства?

— Он собирал информацию через службу безопасности.

— Материалы предоставите?

— Да.

Капитан осмотрел пустую папку.

— Зачем красть копии документов?

— Чтобы использовать.

— Оригиналы где?

— У адвоката и в банковской ячейке.

Я перенесла их после разговора о паспортах.

Впервые осторожность опередила Романа.

Капитан кивнул.

— Правильно сделали.

Когда сотрудники ушли с отпечатками и записями камер подъезда, было уже светло.

На видео мужчина вошёл в капюшоне и маске. Лица не видно. Он использовал ключ.

Вышел через четыре минуты.

Слишком быстро для обычного вора.

Он точно знал, где искать.

Артём лёгким движением коснулся пластыря на виске.

— Тебе нужно в больницу, — сказала я.

— Царапина.

— Тебя ударили по голове.

— Хорошо. Поеду.

Я посмотрела на перевёрнутую детскую.

— Это из-за того, что ты остался.

— Нет.

— Он хотел показать, что видел нас.

— Может быть.

— И ударили тебя.

— Потому что оказался на пути.

Меня затрясло.

— Я сказала, что не боюсь.

Артём подошёл и обнял меня.

— Ты можешь не бояться и всё равно быть в опасности.

— Какая разница?

— Огромная. Страх заставляет подчиняться. Опасность заставляет действовать.

Телефон завибрировал.

Сообщение пришло с номера Романа.

«Дети сегодня со мной. Заберу из сада в четыре».

Я смотрела на экран.

Он писал так, будто ничего не произошло.

Будто ночью никто не вошёл в мой дом.

Будто Артём не сидел с разбитым виском.

Будто папка с детскими документами не исчезла.

Я ответила:

«Сегодня встречи не будет. В квартиру проникли. Украдены документы детей. Я подала заявление».

Роман позвонил сразу.

Я включила запись.

— Что произошло?

Его голос звучал встревоженно.

Слишком правильно.

— Ты не знаешь?

— Откуда?

— За мной следят твои люди.

— Вера, не начинай. Ты цела?

— Да.

— Дети?

— У мамы.

— Лавров был у тебя?

Я закрыла глаза.

Первый вопрос после детей.

— Да.

— Он пострадал?

— Откуда ты знаешь, что кто-то пострадал?

Пауза.

Небольшая.

Но она была.

— Ты сказала, что проникли в квартиру. Я предположил конфликт.

— Я не сказала, что человек находился внутри, когда мы проснулись.

Роман молчал.

— Кто тебе сообщил? — спросила я.

— Никто.

— Тогда почему спросил про Артёма?

— Потому что он ночевал у тебя.

— Откуда знаешь?

Снова пауза.

— Мне прислали фотографию его машины.

— Кто?

— Неизвестный номер. Тот же человек, который, вероятно, пишет тебе.

— Пришли снимок.

— Удалил.

— Конечно.

Его дыхание изменилось.

Он понял, что говорит слишком много.

— Я заберу детей сегодня, — сказал он.

— Нет.

— Решение суда действует.

— В квартире было преступление. Документы детей украдены. До выяснения обстоятельств они останутся со мной.

— Ты не можешь отменять встречи.

— Могу не передавать детей человеку, который знает о нападении раньше, чем я рассказала подробности.

— Ты обвиняешь меня?

— Я задаю вопрос.

— Осторожнее, Вера.

Привычные слова.

Но теперь я не сжалась.

— Нет, Роман. Осторожнее будешь ты.

Я отключилась.

Артём смотрел на меня.

— Он проговорился?

— Возможно.

— Этого хватит?

— Не знаю.

Я переслала запись Тамаре Леонидовне.

Через минуту она ответила:

«Не общайтесь с ним без записи. Срочно приезжайте ко мне после больницы».

Следом пришло сообщение с неизвестного номера.

Только одно предложение:

«Ключ сделал Кирилл по слепку, когда дети были у него дома».

Я показала Артёму.

Он перечитал.

— Откуда у Кирилла был твой ключ?

Я вспомнила поездку в Сочи.

Детские сумки.

Ключи от квартиры, лежавшие в боковом кармане моей сумки, когда Роман забирал близнецов из сада.

В тот день я приехала в аэропорт на машине Артёма.

Моя машина осталась на дороге.

Потом её забирала служба эвакуации.

Ключи несколько часов находились у Романа.

— Он мог сделать копию ещё тогда.

Телефон снова завибрировал.

Новый файл.

Фотография мужчины в кабинете.

Кирилл.

Он передавал Роману металлический ключ.

Под снимком стояла дата.

Три недели назад.

Неизвестный отправитель не просто предупреждал.

Он собирал дело вместе со мной.

И, похоже, находился ближе к Роману, чем кто-либо из нас предполагал.

Тамара Леонидовна прослушала запись нашего разговора с Романом три раза.

В первый — не делая пометок.

Во второй — останавливая после каждого его ответа.

В третий — с закрытыми глазами.

— Он понял, что проговорился, — сказала она.

— Значит, запись полезна?

— Полезна. Но не доказывает, что именно он организовал проникновение.

— Он знал, что пострадал Артём.

— Он мог предположить.

— Слишком точно.

— Согласна.

Я сидела на краю стула, сжимая бумажный стакан с остывшим кофе. После больницы Артём отвёз меня к адвокату и остался ждать в машине. Врач диагностировал лёгкое сотрясение, наложил два шва и запретил ему садиться за руль.

Разумеется, он всё равно собирался.

Мне пришлось забрать ключи.

— А фотография Кирилла с ключом? — спросила я.

Тамара Леонидовна открыла файл.

Снимок был сделан в кабинете Романа. Кирилл стоял возле письменного стола и протягивал ему металлический ключ на раскрытой ладони. Роман смотрел не на человека, а на предмет.

Дата на изображении совпадала с неделей после поездки в Сочи.

— Если установим подлинность, это сильный материал, — сказала адвокат. — Но снова возникает вопрос об источнике.

— Почему он не называет себя?

— Боится. Или хочет управлять нами.

— Он помогает.

— Помощь тоже может быть способом управления.

Я посмотрела на фотографию.

— Вы думаете, это ловушка?

— Я думаю, что нельзя доверять неизвестному человеку только потому, что его интересы временно совпали с нашими.

— Тогда что делать?

— Предложить встречу.

— Как?

— Напишите на последний номер.

— Вы говорили не отвечать.

— Обстоятельства изменились. Пусть назовёт место и способ подтвердить личность. Не обещайте деньги. Не сообщайте, что у нас уже есть.

Я набрала:

«Мне нужно знать, кто вы. Без этого материалы нельзя использовать».

Сообщение не доставилось.

Номер уже был отключён.

— Он меняет сим-карты, — сказала я.

— Или использует сервис подмены.

— Значит, встретиться не хочет.

— Значит, пока хочет оставаться невидимым.

Тамара Леонидовна скопировала новые файлы.

— Сегодня подадим дополнительное заявление по факту проникновения, возможной незаконной слежки и хищения документов. Также направим ходатайство о временной приостановке встреч отца с ночёвками.

— Суд удовлетворит?

— У нас есть вызов полиции, испуг детей, сообщения об угрозах, факт проникновения и сведения о планируемом удержании. Шансы хорошие.

— Хорошие — это сколько?

— В вашем деле проценты бесполезны.

— Роман заберёт их завтра, если решения не будет.

— Завтра встречи не предусмотрено.

— Он может приехать в сад.

— Сад уведомлён письменно. Забирать детей вправе только вы, ваша мать и Алла Викторовна.

Я кивнула.

Мы сделали всё правильно.

Списки.

Запреты.

Письма.

Замки.

Камеры.

Но чужой человек всё равно открыл мою дверь ключом.

— Мне страшно отпускать их в сад, — призналась я.

— Тогда оставьте дома на несколько дней.

— Роман скажет, что я нарушаю режим.

— Медицинская справка после пережитого стресса решит вопрос.

— Вы предлагаете оформить справку, даже если они здоровы?

Тамара Леонидовна посмотрела строго.

— Я предлагаю обратиться к педиатру и детскому психологу. После ночного вторжения и предыдущего конфликта у детей могут быть нарушения сна и тревожность. Это не выдумка.

Миша снова кричал во сне.

Соня просила ставить стул под ручку двери, хотя замок был закрыт.

— Хорошо.

— И ещё. Вам нужно переехать.

Я уставилась на неё.

— Снова?

— Адрес скомпрометирован. Ключ скопирован. Из дома напротив велось наблюдение.

— Мы только начали привыкать.

— Я понимаю.

— Нет. Вы не понимаете. Дети уже потеряли отца, старый дом, комнату, сад скоро придётся менять. Теперь я должна сказать, что и жёлтая дверь больше не безопасна?

— Безопасность важнее привязанности к цвету двери.

— Для взрослых — возможно. Для ребёнка дом состоит как раз из таких вещей.

— Тогда замените замки, установите сигнализацию и временно живите у матери.

— У мамы одна комната.

— Несколько дней.

Я закрыла глаза.

Роман мог разрушать наши места быстрее, чем я успевала превращать их в дом.

— Артём может установить новый замок, — сказала я.

— Не сегодня. У него сотрясение.

— Он всё равно станет.

— Тогда наймите другого мастера.

Я почти улыбнулась.

— Попробуйте ему это объяснить.

Артём сидел в машине, откинув голову на подголовник.

Когда я открыла дверь, он не пошевелился.

— Ты спал?

— Нет.

— Врач сказал отдыхать.

— Я отдыхаю.

— В припаркованной машине?

— Очень качественно.

Я села за руль.

— Поедем к маме.

— Сначала поменяем замок.

— Нет.

— Вера.

— У тебя сотрясение.

— Лёгкое.

— Это не сорт йогурта.

Он повернул голову и поморщился.

— Ключи верни.

— Нет.

— Это моя машина.

— А голова моя проблема.

— С каких пор?

— С тех пор, как по ней ударили в моей квартире.

Он смотрел на меня несколько секунд.

— Это не ответ.

Я завела двигатель.

— С сегодняшнего.

Он ничего не сказал.

Но я заметила, как изменился его взгляд.

В нём было тепло, от которого мне стало одновременно легче и страшнее.

— Тамара Леонидовна велела переехать, — сообщила я.

— Правильно.

— Ты хотя бы из вежливости мог не соглашаться.

— Вежливость не делает квартиру безопаснее.

— Я не хочу снова увозить детей.

— Временно к матери.

— Откуда ты знаешь?

— Это очевидно.

— У неё тесно.

— Зато Роман не сможет войти незаметно.

— Он знает её адрес.

— Но там соседи, домофон и консьержка, которая помнит каждого жильца с рождения.

— Ты знаком с Валентиной Павловной?

— Она однажды не пустила меня к твоей матери, потому что я не смог назвать девичью фамилию её бабушки.

Я посмотрела на него.

— Когда ты приходил к маме?

Артём отвёл глаза.

— Вчера.

— Зачем?

— Проверял дверь.

— Без меня?

— Ты была занята с адвокатом.

— И мама ничего не сказала.

— Я попросил.

— Вы уже сговорились?

— Она сказала, что пока не решила, можно ли мне доверять, но лестничную площадку показать готова.

Я покачала головой.

— Вы оба невозможные.

— Зато дверь у неё хорошая.

На светофоре я положила ладонь на его руку.

— Тебе больно?

— Терпимо.

— Не только голова.

Артём смотрел вперёд.

— Я четыре года думал, что если никого не подпущу, то больше не будет человека, которого можно потерять.

— И что изменилось?

— Появилась ты и быстро доказала, что расстояние ничего не гарантирует.

Я крепче сжала его пальцы.

— Я не собираюсь исчезать.

— Твоя жизнь сейчас зависит от человека, который открывает двери чужими ключами.

— Моя жизнь зависит от меня.

— Красиво звучит.

— Ты мне не веришь?

— Верю. Поэтому и страшно.

Светофор переключился.

Я отпустила его руку.

— Будем бояться по очереди.

— Сегодня моя очередь?

— Нет. Сегодня ты отдыхаешь.

— Это хуже.

Дети обрадовались ночёвке у бабушки ровно на один вечер.

На второй Соня спросила, когда мы вернёмся домой.

— Скоро.

— Завтра?

— Возможно.

— Ты всегда теперь говоришь «возможно».

Я замерла.

— Правда?

— Да. Папа тоже.

— Что он обещал?

— Что, возможно, мы будем жить у него.

Мама, раскладывавшая бельё на диване, резко выпрямилась.

— Когда он это сказал?

— В Сочи.

— Почему раньше не рассказывала?

Соня пожала плечами.

— Он сказал, что это сюрприз.

— Сюрпризы не должны быть страшными, — сказала я.

— Я не испугалась.

— А сейчас?

Она посмотрела на пол.

— Немножко.

Я посадила дочь на колени.

— Вы будете жить со мной.

— Всегда?

Я хотела сказать «всегда».

Но суды, графики и чужие планы уже научили меня осторожности.

Соня почувствовала паузу.

— Скажи не «возможно».

Я прижала её к себе.

— Я сделаю всё, чтобы вы жили со мной.

— Это тоже не «всегда».

Слова ребёнка были точнее юридических документов.

— Я никогда добровольно вас не отдам.

Она задумалась.

— А папа может забрать силой?

Мама отвернулась к окну.

— Нет, — сказала я.

Это была ложь.

Не потому, что Роман имел право.

Потому что сила не всегда выглядела как мужчина, хватающий ребёнка на улице.

Иногда она выглядела как подпись, охранник и автомобиль с закрытыми дверями.

— Не может, — повторила я. — И никто не имеет права.

Соня удовлетворённо кивнула.

Позже, когда дети уснули, мама поставила передо мной чай.

— Тебе нужно поесть.

— Не хочу.

— Это не вопрос.

Я отломила кусок хлеба.

— Ты правильно ответила?

— На что?

— Что он не может забрать силой.

— Я не знаю.

— Тогда почему сказала?

— Потому что ей пять.

Мама села напротив.

— А тебе двадцать семь. И ты тоже иногда нуждаешься, чтобы кто-то сказал: он не может.

— Но он может.

— Только если ты поверишь, что всё решает он.

— Мам, он организовал слежку, сделал ключ, проник в квартиру.

— Докажите и посадите.

Я посмотрела на неё.

— Ты говоришь так просто.

— А что сложного в словах? Сложным будет сделать.

— Даже Тамара Леонидовна пока не говорит об уголовном деле уверенно.

— А я не адвокат. Мне можно быть уверенной без доказательств.

Я улыбнулась.

— Ты ненормальная.

— Семейное.

Телефон завибрировал.

Новое сообщение с неизвестного номера.

На этот раз без файла.

«В 23:00 парковка у старого торгового центра “Орбита”. Приезжайте одна. Телефон оставьте дома».

Я показала маме.

— Нет, — сказала она сразу.

— Возможно, это отправитель.

— Возможно, человек Романа.

— Мне нужны оригиналы.

— Тебе нужны живые дети и целая голова.

— Я не могу бесконечно ждать анонимных сообщений.

Мама забрала телефон.

— Позвони адвокату.

Тамара Леонидовна выслушала и сказала:

— Одна не поедете.

— Он требует.

— Это его проблема.

— Тогда не выйдет.

— Значит, не выйдет.

— А если у него доказательства?

— Доказательства не стоят вашей безопасности.

— Вы сами сказали найти источник.

— Найти не означает беспрекословно выполнять требования.

— Что предлагаете?

— Поедем вместе. Я останусь в машине на расстоянии. Полицию предупредим, но без явного наряда.

— Он может заметить.

— Пусть.

— Телефон оставить?

— Возьмёте второй, выключенный. На месте включите запись.

— А Артём?

— Не сообщайте.

Я посмотрела в сторону гостиной, где он спал на раскладушке рядом с детьми. После больницы мы всё-таки привезли его к маме. Она заявила, что человек с сотрясением не должен оставаться один, а её квартира временно является нейтральной территорией.

— Он узнает.

— После.

— И рассердится.

— Переживёт.

Мне не нравилось скрывать.

Но я знала: Артём не позволил бы мне выйти из машины.

— Хорошо.

В двадцать два сорок мы с Тамарой Леонидовной подъехали к закрытому торговому центру.

Парковка была почти пустой.

Снег лежал тонкой белой коркой. Старые фонари освещали только часть пространства. За зданием темнели гаражи.

— Если через десять минут никто не появится, уезжаем, — сказала она.

— Он может наблюдать.

— Наверняка.

Я вышла.

Телефон оставила в машине, но под курткой работал маленький диктофон.

Дошла до центрального входа.

Никого.

Ветер гнал по асфальту обрывок пакета.

Прошло две минуты.

Пять.

На дальнем конце парковки вспыхнули фары.

Серый седан подъехал медленно и остановился в двадцати метрах.

Водитель не выходил.

Я пошла к машине.

Стекло опустилось.

За рулём сидел мужчина лет сорока с усталым лицом и тонкими металлическими очками.

Я видела его раньше.

На корпоративной фотографии сотрудников компании Романа.

— Евгений Соколов? — спросила я.

Он вздрогнул.

— Откуда знаете?

— Валерия сказала, что у вас есть доступ к серверу.

Мужчина оглянулся.

— Вы приехали не одна.

— Мой адвокат в машине.

— Я просил одну.

— Меня преследуют. Одной я не приезжаю.

Он хотел поднять стекло.

Я схватилась за край двери.

— Подождите.

— Вы не понимаете.

— Тогда объясните.

Евгений посмотрел на меня.

— Уберите руку.

Я убрала.

Он заглушил двигатель, но не вышел.

— Я отправлял записи, — сказал он.

— Почему?

— Потому что это зашло слишком далеко.

— Что именно?

— Сначала я думал, речь о бракоразводном процессе. Кирилл просил выгружать записи, восстанавливать переписку, давать доступ к камерам. В компании такое бывает.

— Слежка за детьми тоже бывает?

Он опустил глаза.

— Я не знал.

— Но узнали.

— После квартиры напротив.

— Вы дали доступ?

— Настроил защищённый канал для камеры. Мне сказали, что это проверка няни.

— В детской комнате?

— Камера должна была смотреть на вход.

— Она смотрела на кровати.

— Я понял позже.

— И ничего не сделали.

Евгений сжал руль.

— Роман оплатил операцию моему сыну.

— Поэтому вы обязаны помогать ему ломать чужих детей?

— Нет.

— Тогда почему продолжали?

— Потому что у него были мои подписи. Доступы. Платежи через фиктивные договоры. Если всё вскроется, я тоже сяду.

— Вы совершали преступления?

— Я закрывал глаза.

— Это не ответ.

— Иногда закрытые глаза и есть преступление.

В его голосе не было попытки оправдаться.

— Зачем позвали?

Евгений достал из внутреннего кармана небольшой внешний диск.

— Здесь копии записей с сервера. Переписка Кирилла. Приказы Романа. Данные о доступе в вашу квартиру.

Я протянула руку.

Он не отдал.

— Есть условие.

— Деньги?

— Защита.

— Я не полиция.

— Ваш адвокат может организовать передачу через следователя. Я дам показания, если получу государственную защиту и соглашение о сотрудничестве.

— Вы смотрели слишком много фильмов.

— Я видел, что Роман делает с людьми, которые перестают быть полезными.

— Что он сделал?

Евгений посмотрел на тёмные окна торгового центра.

— Кирилл исчез.

— Когда?

— Сегодня утром не вышел на работу. Телефон выключен. Дома его нет.

— Может, уехал.

— Перед исчезновением он скачал те же файлы, которые присылал вам.

Я замерла.

— Вы не один отправитель?

— Первые сообщения отправлял Кирилл.

— Почему?

— Хотел продать материалы Роману обратно.

— Что?

— Он собирал компромат на заказчика, чтобы застраховаться. Потом понял, что денег не получит. Начал отправлять вам, надеясь, что вы предложите сумму.

— Я не предлагала.

— Тогда он стал нервничать. Вчера говорил, что уйдёт в полицию.

— И исчез.

Евгений кивнул.

— Вы думаете, Роман что-то сделал?

— Не знаю.

— Зато боитесь.

— Да.

— Почему вы сами продолжали присылать?

— После исчезновения Кирилла понял, что следующий я.

Он протянул диск.

— Здесь есть запись разговора о детях.

— Какая?

— Роман сказал Павлу, что если суд ограничит встречи, он заберёт их раньше.

Кровь отхлынула от лица.

— Когда?

— Точной даты нет. Но он заказал машину на чужие номера и подготовил дом в соседнем регионе.

— Где?

— Адрес на диске.

Я взяла носитель.

— Почему вы не пошли сразу в полицию?

— Потому что половина местного отдела знакома с его службой безопасности.

— Это паранойя?

— Возможно.

— А возможно, правда.

— Да.

Вдалеке хлопнула дверца машины.

Евгений резко поднял стекло.

— Уезжайте.

— Подождите.

— Нас заметили.

В конце парковки появился чёрный автомобиль.

Фары выключились.

— Это люди Романа? — спросила я.

— Не знаю.

— Поезжайте за нами.

— Нет. Вместе нельзя.

— Они могут вас забрать.

— Поэтому я не поеду за вами.

Евгений завёл двигатель.

— Отдайте диск адвокату. Не подключайте к обычному компьютеру.

— Как с вами связаться?

— Я сам.

Он резко тронулся с места.

Чёрная машина включила фары и поехала следом.

Я побежала к Тамаре Леонидовне.

— Уезжаем!

Она завела двигатель ещё до того, как я захлопнула дверь.

— Кто это был?

— Евгений Соколов. Он дал диск.

— За нами едут?

Я посмотрела назад.

Чёрная машина свернула за серым седаном.

За нами никто не последовал.

— Нет. За ним.

Тамара Леонидовна набрала номер полиции и сообщила марку, направление и номера автомобилей.

Евгений успел сказать их перед встречей в анонимном сообщении. Теперь я поняла зачем.

Через пять минут его телефон перестал отвечать.

Через десять серый седан нашли у обочины.

Дверь водителя была открыта.

Евгения внутри не было.

На снегу остались следы нескольких человек.

И кровь.

Совсем немного.

Но достаточно, чтобы Тамара Леонидовна впервые перестала говорить спокойно.

— Теперь, — сказала она, сжимая руль, — мы идём не в районное отделение.

— Куда?

— В следственный комитет.

— А дети?

Она посмотрела на меня.

— С этой минуты вы не оставляете их ни на секунду.

Ночь прошла в кабинете следователя.

Диск у нас забрали сразу. Оформили протокол, вызвали специалиста, опечатали носитель и заставили нас подробно описать встречу.

Следователя звали Андрей Николаевич Берестов. Ему было чуть больше сорока, но усталые глаза делали его старше. Он не перебивал и не пытался успокоить.

Это мне понравилось.

— Почему раньше не сообщили об источнике? — спросил он.

— Я не знала, кто это.

— Но получали материалы.

— Передавала адвокату и полиции.

— Не все.

Тамара Леонидовна положила перед ним копии заявлений.

— Районный отдел располагал информацией о слежке, угрозах и проникновении. Реакция ограничилась проверками.

Берестов прочитал.

— У вас есть основания считать, что исчезновение Соколова связано с Воронцовым?

— Он сказал, что опасается его, — ответила я. — За автомобилем Евгения поехала неизвестная машина.

— Номера установлены?

— Зарегистрированы на фирму-однодневку, — сказал следователь. — Машину нашли брошенной.

— А Евгения?

— Пока нет.

Я почувствовала, как холодеют руки.

— Он мог быть жив?

Берестов посмотрел прямо.

— Мог.

Не «всё будет хорошо».

Не «мы найдём».

Просто мог.

— На диске запись о планируемом похищении моих детей.

— Вы её слышали?

— Нет. Евгений рассказал.

— Тогда пока мы не знаем содержание.

— Но должны защитить детей.

— Я направлю информацию в отдел по делам несовершеннолетних и прокуратуру. Ваш адвокат подаст ходатайство в суд.

— Это долго.

— Сделаем максимально быстро.

— Роман может забрать их сегодня.

— По действующему порядку у него есть право на встречи?

— Да.

— До принятия нового решения формально сохраняется.

— Значит, он может прийти в сад, показать документы и увезти?

— Сад уведомлён, что выдавать детей нельзя.

— Но он отец.

— Если сотрудники нарушат письменное распоряжение законного представителя и внутренний список, будут отвечать.

— Он может ждать на улице.

— Тогда не водите детей в сад до прояснения.

Я кивнула.

То же сказала Тамара Леонидовна.

Все дороги снова вели к тому, что мы должны исчезнуть из собственной жизни.

— Можно задержать Романа? — спросила я.

— На каком основании?

— Слежка, проникновение, исчезновение человека.

— Связь ещё не установлена.

— На диске…

— Диск исследуют.

— Сколько?

— Постараемся сегодня.

Я закрыла глаза.

Снова время.

Роман всегда выигрывал временем. Он действовал до того, как другие успевали оформить бумаги.

— Установите охрану, — сказала Тамара Леонидовна.

Берестов посмотрел на неё.

— Основания для государственной защиты пока формально слабые.

— Человек, передавший материалы, исчез через несколько минут после встречи.

— Я понимаю.

— Тогда действуйте не только формально.

Следователь не обиделся.

— Патруль будет проезжать возле адреса. Телефон прямой связи дам. Но лучше временно сменить место пребывания.

— Он знает дом моей матери, — сказала я.

— Есть другие родственники?

— Нет.

Инга могла помочь.

Но приводить опасность к её клинике или дому я не хотела.

Артём предложил квартиру своей бабушки за городом, но Тамара Леонидовна сразу отказалась.

— Слишком очевидная связь.

Оставалась гостиница.

Берестов помог оформить номер под закрытыми данными в небольшом ведомственном комплексе. Не роскошном, зато с охраной и камерами.

Близнецам я сказала, что мы едем в путешествие.

Миша посмотрел на два чемодана.

— Опять папа?

— Нет.

— Тогда почему ты боишься?

Я присела рядом.

— Потому что один взрослый нарушил правила. Пока полиция разбирается, мы поживём в другом месте.

— Это папа нарушил?

— Я пока не могу сказать.

— Ты всё время не можешь.

Он не сердился.

Просто устал.

Пятилетний ребёнок устал от неопределённости, которую взрослые называли осторожностью.

— Я скажу, когда буду знать точно.

— А если уже знаешь, но боишься сказать?

Я посмотрела на сына.

— Тогда ты имеешь право сердиться на меня.

— Я не хочу сердиться.

Он обнял меня за шею.

— Я хочу домой.

Заключение психолога пришло в тот же день.

Тамара Леонидовна читала его в номере гостиницы, пока дети смотрели мультфильм.

Я не решалась спросить.

Наконец она положила страницы на стол.

— Что?

— У детей выражена привязанность к обоим родителям.

— Это хорошо.

— Да.

— Дальше.

— Основная фигура безопасности — мать.

Я выдохнула.

— У Миши зафиксирован страх резких реакций отца и тревога, связанная с возможностью разлучения с вами.

— Значит, ночёвки отменят?

— Не обязательно.

— Тамара Леонидовна.

— Вера, заключение не является судебным решением.

— Что о пощёчине?

— Указано, что ребёнок стал свидетелем агрессивного эпизода со стороны матери, после чего вы признали недопустимость поведения и восстановили контакт.

— Это плохо?

— Это факт.

— А про Романа?

— Указано, что дети описывают конфликт в его доме, повышенный голос отца, испуг и попытку спрятаться.

— Тогда всё ясно.

— Для вас.

— Для кого неясно?

— Роман утверждает, что реакция детей сформирована вашим тревожным поведением.

— Психолог ему поверила?

— Она не устанавливает виновного. Пишет, что высокий конфликт между родителями причиняет детям вред и что любые вопросы о выборе места проживания должны быть исключены.

— Он их спрашивал.

— Это отражено со слов детей.

— Он снимал видео.

— Если найдём, будет лучше.

Я посмотрела на экран телевизора.

Соня смеялась над мультфильмом.

Миша не смеялся. Он сидел, прижав колени к груди, и иногда оглядывался на дверь.

— Ходатайство подали?

— Да. Суд назначил срочное заседание на завтра.

— Роман знает?

— Его уведомили.

Телефон адвоката зазвонил.

Она посмотрела на экран.

— Павел.

Включила громкую связь.

— Тамара Леонидовна, добрый вечер.

— Слушаю.

— Роман Сергеевич обеспокоен исчезновением детей.

Я резко повернулась.

— Они не исчезли, — сказала адвокат. — Находятся с матерью в безопасном месте. Органы уведомлены.

— Отец требует сообщить адрес.

— До завершения проверки адрес не раскрывается.

— Это незаконное ограничение общения.

— Завтра обсудим в суде.

— Роман Сергеевич считает, что Вера Андреевна может вывезти детей.

Я едва не рассмеялась.

Тамара Леонидовна осталась спокойной.

— Установлен официальный запрет на выезд. Подобные заявления бессмысленны.

— Он хочет поговорить с детьми по видеосвязи.

— Через мой телефон. В двадцать часов. Разговор будет записываться.

— Он не согласен на присутствие представителя.

— Тогда разговора не будет.

— Вы превышаете полномочия.

— До свидания, Павел.

Она отключилась.

— Он будет звонить напрямую на планшет, — сказала я.

— Планшет выключен?

— Да.

— Хорошо.

В восемь Роман позвонил.

Тамара Леонидовна включила запись и передала телефон детям.

— Привет, мои, — сказал он.

Голос был мягким.

Тёплым.

Таким, каким я когда-то слышала его в первые годы брака.

Соня сразу улыбнулась.

— Папа!

— Где вы?

Она посмотрела на меня.

— В гостинице.

Я закрыла глаза.

— В какой? — спросил Роман.

— Не знаю.

— Посмотри в окно. Что там видно?

— Роман, — вмешалась Тамара Леонидовна. — Не задавайте вопросов, направленных на установление адреса.

— Я разговариваю с дочерью.

— Тогда спросите, как она себя чувствует.

Пауза.

— Как ты себя чувствуешь, принцесса?

— Хорошо. Здесь есть омлет.

— Мама сказала, почему вы уехали?

— Плохой человек нарушил правила.

— Какой человек?

— Не знаю.

— Мама сказала, что это я?

Соня напряглась.

— Нет.

— Правда?

— Роман, прекратите, — сказала адвокат.

— Я хочу понять, настраивает ли жена детей.

— Разговор заканчивается, если продолжите.

Он выдохнул.

— Дай Мишу.

Сын взял телефон.

— Привет, чемпион.

— Привет.

— Скучаешь?

Миша пожал плечами.

— Немножко.

— Я тоже. Хочешь домой?

— Да.

— Ко мне?

Сын посмотрел на меня.

Я не шевелилась.

— В наш дом, — ответил он.

— Какой?

— С жёлтой дверью.

Роман помолчал.

— Там сейчас небезопасно.

— Пап, это ты сделал?

В комнате стало тихо.

— Что именно?

— Пришёл ночью.

— Нет.

— А ключ дал?

— Нет.

— Тогда кто?

— Не знаю, чемпион. Я тоже хочу выяснить.

Его ответ был безупречным.

Но я услышала в нём готовность.

Он ожидал вопрос.

— Когда мы увидимся? — спросил Миша.

— Очень скоро.

— Не говори «возможно».

Роман замолчал.

Я почувствовала боль.

Не за него.

За сына, который повторял просьбу сестры.

— Я обещаю, что скоро заберу вас, — сказал Роман.

Тамара Леонидовна сразу вмешалась:

— Роман Сергеевич, вы не вправе обещать детям смену места пребывания.

— Я сказал, что заберу на встречу.

— Вы этого не уточнили.

— Дети меня понимают.

— Нет, — тихо сказал Миша. — Я не понимаю.

Он вернул телефон мне и ушёл в ванную.

Разговор закончился.

Через минуту пришло сообщение Романа:

«Ты довела их до состояния, в котором они боятся собственного отца».

Я не ответила.

Тамара Леонидовна сделала снимок экрана.

— Он будет использовать разговор завтра.

— Пусть.

— Хорошо.

— Почему?

— Потому что теперь на записи есть его обещание «забрать» детей после появления угрозы похищения.

Я посмотрела на дверь ванной.

— Для него это материал. Для Миши — жизнь.

— Я знаю.

— Иногда мне кажется, что мы тоже используем их слова.

— Мы фиксируем то, что им причиняет вред.

— Разница тонкая.

— Поэтому не задаём им нужных вопросов.

Она собрала документы.

— Сегодня постарайтесь поспать.

— А диск?

— Берестов обещал результаты к утру.

— Если там действительно план?

— Тогда завтра всё изменится.

— В нашу пользу?

Тамара Леонидовна надела пальто.

— Не обязательно. Но изменится.

Ночью в гостинице сработала пожарная сигнализация.

Я проснулась от резкого звука.

В коридоре кричали.

Соня заплакала, Миша вскочил с кровати.

Я накинула халат, схватила документы и вывела детей.

Охранник направлял всех к лестнице.

— Что случилось?

— Дым на первом этаже.

Мы спустились во двор.

Люди стояли на морозе в пижамах и куртках.

Я обняла детей с двух сторон.

Через несколько минут сотрудник сообщил, что тревога ложная: кто-то активировал датчик вручную.

В этот момент я увидела автомобиль за оградой.

Чёрный.

Он стоял без света.

Когда я повернула голову, машина тронулась.

— Мам, мне холодно, — сказала Соня.

Я укутала её в свою куртку.

Телефон завибрировал.

Неизвестный номер.

«Теперь он знает гостиницу».

Я посмотрела на ограду.

Там уже никого не было.

Утром Роман не явился в суд.

Это было настолько на него не похоже, что я сразу почувствовала опасность.

Павел Громов сидел один. Перед ним лежала аккуратная папка, рядом — телефон.

— Где ваш доверитель? — спросила судья.

— Срочная деловая поездка.

— Он уведомлён о характере заявления?

— Да.

— Почему не подключился дистанционно?

— Технические сложности.

Тамара Леонидовна наклонилась ко мне.

— Он что-то делает.

Я кивнула.

В животе стало холодно.

Судья начала рассматривать ходатайство об изменении временного порядка общения. Тамара Леонидовна представила заключение психолога, сообщения, протоколы полиции, данные о незаконном наблюдении и проникновении.

Павел возражал.

— Ни один материал не подтверждает причастность отца. Напротив, мать использует каждый неизвестный эпизод, чтобы лишить детей общения с Романом Сергеевичем.

— Он знал о травме Лаврова до сообщения подробностей, — сказала Тамара Леонидовна.

— Из контекста следовало, что в квартире находился мужчина.

— Не следовало.

— Это оценочное суждение.

— Как и заявление о материнской нестабильности.

Судья попросила не спорить.

Затем представитель прокуратуры передал информацию о начале проверки по материалам исчезновения Евгения Соколова и возможной незаконной слежки.

Павел впервые потерял спокойствие.

— Как это связано с порядком общения?

— В материалах может содержаться информация о планируемом удержании детей, — ответила Тамара Леонидовна.

— «Может содержаться» не является доказательством.

— Исследование носителя продолжается.

— Тогда ходатайство преждевременно.

Судья ушла в совещательную комнату.

Я смотрела на Павла.

— Вы знаете, где Роман?

Он не повернул головы.

— На деловой встрече.

— В каком городе?

— Я не обязан сообщать.

— Он вчера был возле гостиницы?

— Не знаю, где вы проживаете.

— Но он знает.

Павел медленно закрыл папку.

— Вера Андреевна, вам следует перестать видеть мужа за каждым автомобилем.

— А вам следует перестать помогать ему преследовать мать его детей.

— Я представляю клиента в рамках закона.

— Таблицы с провокациями тоже в рамках закона?

Его лицо не изменилось.

Но пальцы замерли.

— Не понимаю, о чём вы.

— Понимаете.

Тамара Леонидовна коснулась моей руки.

— Не сейчас.

Судья вернулась через двадцать минут.

— До получения результатов проверки встречи отца с детьми проводить без ночёвок, два раза в неделю по три часа, в присутствии специалиста семейного центра.

Я выдохнула.

— Передача детей третьим лицам запрещена. Вывоз за пределы города без письменного согласия матери запрещён. Сторонам обеспечить доступ к телефонной связи без обсуждения судебного спора.

Это была первая настоящая граница, которую Роман не установил сам.

Павел поднялся.

— Мы будем обжаловать.

— Ваше право.

После заседания Тамара Леонидовна сказала:

— Теперь он не может законно забрать их.

— Незаконно может.

— Поэтому охрана.

Телефон зазвонил.

Берестов.

Я включила громкую связь.

— Диск расшифровали частично. На нём есть запись разговора Воронцова с Громовым и Кириллом Лаврентьевым.

Павел, стоявший в нескольких метрах, услышал свою фамилию.

Остановился.

— Что в разговоре? — спросила я.

— Обсуждение варианта удержания детей в загородном доме после очередной встречи. Предполагалось получить заявления от психолога и сотрудников, что дети якобы отказываются возвращаться матери.

Я посмотрела на Павла.

Он побледнел.

— Есть ваша фамилия, — продолжил Берестов. — Но пока непонятна роль каждого участника.

— Когда разговор записан?

— Девять дней назад.

— Значит, план ещё действует?

— Возможно. Мы устанавливаем местонахождение Воронцова.

— Он не пришёл в суд.

— Знаю. Его телефон отключён.

— Где дети?

— С вашей матерью?

— Да.

— Немедленно заберите. Не сообщайте адрес никому.

Я отключилась.

Павел уже шёл к выходу.

— Стойте! — крикнула я.

Он ускорился.

Тамара Леонидовна схватила меня за руку.

— Не бегите за ним.

— Он предупредит Романа.

— Наверняка уже.

— Тогда у нас нет времени.

Мы выбежали на улицу.

Машина Павла отъезжала от здания суда.

Я позвонила маме.

Она не ответила.

Ещё раз.

Тишина.

— Возьми трубку, — прошептала я.

На третий раз ответила Соня.

— Мамочка?

— Где бабушка?

— В ванной.

Я чуть не села прямо на ступени.

— Дверь закрыта?

— Да.

— Никому не открывайте.

— Почему?

— Игра. Кто дольше не откроет дверь.

— Даже тебе?

— Если я приду, позвоню.

— А папе?

Я закрыла глаза.

— Никому.

— Хорошо.

— Дай бабушку.

Мама подошла через минуту.

— Что случилось?

— Роман исчез. На диске план забрать детей.

— Я вызову Валентину Павловну.

— Нет. Собирайтесь. Через десять минут приедет машина следственного комитета.

— А ты?

— Еду к вам.

Берестов отправил двух сотрудников.

Мы с Тамарой Леонидовной помчались следом.

На полпути позвонила воспитательница из сада.

— Вера Андреевна, у нас мужчина спрашивает, почему дети не пришли.

— Какой мужчина?

— Представился новым водителем Романа Сергеевича.

— Не сообщайте ничего.

— Я уже сказала, что они дома.

Сердце провалилось.

— Он спросил адрес?

— Я не дала.

— Опишите.

— Высокий, в серой куртке. Примерно сорок лет. На щеке шрам.

Я переслала описание Берестову.

Он ответил:

«Похож на Дениса Шатова. Машина объявлена в розыск».

Человек из квартиры напротив.

Он искал детей.

К дому мамы мы подъехали одновременно с сотрудниками.

Валентина Павловна уже стояла у входа, вооружённая шваброй.

— Какой-то тип ходил вокруг подъезда, — сообщила она. — Я спросила, к кому. Сказал, сантехник. Но я всех сантехников знаю.

— Где он?

— Уехал на белой машине.

Сотрудник записал номер, который консьержка успела запомнить.

Мы поднялись.

Дети собирали пазл.

Мама стояла у окна.

— Внизу всё спокойно, — сказала она.

— Собирайтесь.

— Куда?

— В другое место.

— Опять?

Соня услышала.

— Мы снова едем?

Я присела рядом.

— Да.

— Я не хочу.

— Знаю.

— Ты всё время говоришь, что знаешь, но всё равно делаешь.

Мне нечем было ответить.

Миша встал между нами.

— Папа нас ищет?

— Возможно.

— Не говори это слово! — закричала Соня.

Она швырнула деталь пазла.

— Я ненавижу «возможно»! Ненавижу гостиницу! Ненавижу папу! Ненавижу тебя!

Дочь убежала в комнату.

Я не пошла сразу.

Сидела на полу и смотрела на разбросанные детали.

Миша поднял одну.

— Она тебя не ненавидит.

— Знаю.

— Папу, наверное, тоже.

— Наверное.

— А я не знаю, кого ненавижу.

Он положил кусочек пазла на место.

— Можно никого?

Я обняла его.

— Можно.

Через несколько минут вышла Соня.

Лицо опухло от слёз.

— Я соврала, — сказала она.

— О чём?

— Я тебя не ненавижу.

— Я знаю.

— А папу немножко.

— Ты можешь сердиться.

— Он нас любит?

Я посмотрела на неё.

Этот вопрос звучал во всех наших разговорах, даже когда дети не произносили его.

— Думаю, любит.

— Тогда почему мы от него прячемся?

Потому что любовь без уважения превращается в право владеть.

Но ей было пять.

— Потому что папа сейчас делает неправильные вещи и не слышит слово «нет».

— Как Миша, когда забирает мои игрушки?

— Только взрослые ошибки бывают опаснее.

Соня обняла зайца.

— Он станет хорошим?

Я не хотела снова обещать за Романа.

— Это зависит от него.

Мы собрали вещи.

Сотрудники должны были отвезти нас в другой охраняемый объект.

Я спустилась первой.

Во дворе стоял Артём.

Не знаю, кто ему сообщил. Возможно, мама.

Он подошёл.

— Всё нормально?

— Нет.

— Дети?

— Целы.

— Куда вас везут?

— Не могу сказать.

— Хорошо.

— Ты даже не спросишь?

— Спросил. Ты не можешь ответить.

Я посмотрела на его лицо с пластырем на виске.

— Роман исчез.

— Найдут.

— А если он рядом?

— Тогда пусть знает: ты не одна.

— Ты не можешь поехать.

— Я понимаю.

— И приходить нельзя.

— Понимаю.

— Артём…

Он прикоснулся к моим пальцам.

На виду у сотрудников, мамы, детей.

— Не прощаюсь.

Миша подбежал к нему.

— Ты будешь охранять наш дом?

Артём присел.

— Буду.

— Даже если мы не там?

— Особенно тогда.

Сын обнял его.

Я увидела, как Артём закрыл глаза.

На одно мгновение.

Будто маленькие руки причинили боль и одновременно позволили дышать.

— Пора, — сказал сотрудник.

Мы сели в микроавтобус.

Артём остался во дворе.

Когда машина выехала, телефон Тамары Леонидовны зазвонил.

Она выслушала и посмотрела на меня.

— Что?

— Евгения Соколова нашли.

— Жив?

— Да.

Я выдохнула.

— Где?

— В заброшенном гараже. Связанного. С травмой головы.

— Он сможет дать показания?

— Уже назвал Кирилла и Романа.

— Значит, его арестуют?

— Если подтвердится причастность.

Телефон зазвонил снова.

Теперь Берестов.

— Вера Андреевна, у нас новая информация. Машина Воронцова пересекла границу области два часа назад.

— Куда он поехал?

— В сторону загородного дома, указанного на диске.

— Он один?

— Неизвестно.

— Тогда дети в безопасности.

Берестов молчал.

— Что?

— В автомобиле, по данным камеры, находились два детских кресла.

У меня остановилось сердце.

— Но дети со мной.

— Знаю.

— Тогда зачем кресла?

— Возможно, он едет забирать их позже.

Соня вздрогнула от слова.

Я накрыла телефон ладонью.

— Не говорите «возможно».

Берестов не понял.

— Что?

— Ничего. Найдите его.

— Группа уже выехала.

Микроавтобус свернул на закрытую территорию.

Ворота за нами закрылись.

Я смотрела на них и думала, что впервые Роман оказался не рядом с детьми.

Но приготовил для них места.

Два пустых кресла.

Как обещание.

На охраняемом объекте не было вывески.

Трёхэтажное здание стояло за высоким забором. Внутри — коридоры, комнаты с простой мебелью, кухня и игровая, где на полках лежали чужие игрушки.

Дети, которые здесь жили до нас, тоже от кого-то прятались.

Эта мысль не успокаивала.

Она делала мир больше и страшнее.

Нам дали две смежные комнаты. Мама легла с Соней, я — с Мишей. Возле двери дежурил сотрудник.

Тамара Леонидовна уехала к следователю.

Перед уходом сказала:

— Никому не звоните с личного телефона. Адрес не сообщайте даже Артёму.

— Он не выдаст.

— Речь не о доверии. Его телефон могут отслеживать.

Я кивнула.

Вечером детям разрешили поговорить с отцом только после согласования со следователем.

Роман не отвечал.

Телефон был выключен.

Миша сидел на кровати, держа планшет.

— Он не хочет со мной говорить?

— Возможно…

Я остановилась.

Сын посмотрел на меня.

— Я больше не скажу это слово.

— Хорошо.

— Папа сейчас не отвечает. Я не знаю почему.

— Он злится?

— Не знаю.

— На меня?

— Точно не на тебя.

— А на тебя?

Я села рядом.

— Может быть.

— Потому что ты его ударила?

Дети помнили всё, что мы надеялись оставить позади.

— И поэтому тоже.

— Ты больше не будешь?

— Не буду.

— Даже если он скажет плохое?

— Даже тогда.

Миша подумал.

— А если он возьмёт Соню?

— Что?

— Тогда можно ударить?

Горло сжалось.

— Тогда нужно звать полицию и защищать её. Но лучше не драться, если можно иначе.

— А если нельзя?

Я не знала, какой ответ даст ребёнку безопасность, не научив насилию.

— Тогда взрослый делает всё, чтобы спасти ребёнка. Но ты не должен никого защищать. Это моя работа.

— Я старше Сони.

— На семь минут.

— Всё равно.

Он лёг и отвернулся к стене.

— Если папа придёт, разбуди меня.

— Зачем?

— Я буду громко кричать. Сюда прибегут люди.

План пятилетнего мальчика был разумнее многих наших документов.

Я поцеловала его в волосы.

— Хорошо. Но он сюда не придёт.

На этот раз я решила верить собственным словам.

Около полуночи позвонила Тамара Леонидовна.

— Романа в доме не нашли.

— Машина?

— Стояла в гараже.

— Детские кресла?

— Внутри.

— Где он?

— Возможно, пересел в другую машину.

Я закрыла глаза.

Даже адвокат использовала это слово.

— Евгений дал показания?

— Да. Утверждает, что приказ о проникновении в вашу квартиру дал Роман. Исполнителем был Денис Шатов. Кирилл изготовил копию ключа и передал ему.

— Этого хватит для задержания?

— Берестов готовит постановление.

— А исчезновение Евгения?

— Шатов и ещё один сотрудник удерживали его по приказу Кирилла. Роль Романа проверяется.

— Кирилла нашли?

— Нет.

— Может, он тоже скрывается.

— Может.

— Или Роман убрал его.

— Не говорите так без доказательств.

— Я говорю вам, не судье.

— Даже внутри себя старайтесь разделять страх и факт.

— Факт в том, что Роман исчез.

— Да.

— И приготовил кресла.

— Да.

— И хочет забрать детей.

— Это следует из записи.

— Тогда чего ещё ждать?

— Его ошибки.

— А если следующей ошибкой станет похищение?

Тамара Леонидовна молчала.

— Простите, — сказала я. — Я знаю, что вы делаете всё.

— Вам не за что извиняться.

— Это вы обычно говорите, что извинения не нужны.

— Не всегда.

После разговора я долго не могла уснуть.

В два часа пришло сообщение от Артёма на защищённый телефон, который передал следователь.

«Я дома. У жёлтой двери всё спокойно».

Я ответила:

«Дети спят».

«А ты?»

«Нет».

«Закрой глаза».

«Это не работает по приказу».

«Я инженер. Мы любим инструкции».

Я улыбнулась.

«Ты рядом?»

Ответ пришёл не сразу.

«Настолько, насколько мне разрешено».

Я прижала телефон к груди.

Расстояние между нами не исчезло.

Но перестало быть пустым.

Утром Соня проснулась с температурой.

Небольшой — тридцать семь и семь. Но она была вялой, жаловалась на горло и отказывалась завтракать.

Педиатра вызвали на объект.

Он осмотрел дочь и сказал:

— Вирус. Ничего опасного. Покой, питьё, наблюдение.

Соня лежала под одеялом и просила зайца, который остался у бабушки в сумке.

Мама пошла в соседнюю комнату.

В этот момент мой защищённый телефон зазвонил.

На экране высветился номер Тамары Леонидовны.

— Да?

— Вера, — сказал женский голос.

Не её.

Сначала я не узнала.

Потом сердце остановилось.

Лидия Сергеевна.