Кощей, бессмертный советник царя, принес в жертву целую деревню. Марена, единственная выжившая, но судьба приготовила ей очередное испытание и страшный секрет, о котором не должна узнать ни одна живая душа... и мертвая тоже. Однако Кощей уже знает ее тайну и составляет список своих желаний.
Марена жила на болоте сколько себя помнила.
А помнила она себя чуть больше двух вёсен — с того дня, как внезапно очнулась в старой хижине от гомона птиц и кваканья лягушек. Грязная и избитая. В вырубленное окно на неё смотрела полусгнившая человеческая голова, нанизанная на острый тын.
Седмицу маялась без еды, без помощи, на одной воде и чуть не стала кормом болотным тварям. Нашли её жители Веси, что жили за болотом. Накормили, вылечили и назвали Мареной, как царицу Зимы, что сгинула много столетий назад.
Пугали людей её глаза, необычайно яркие и внимательные, будто не девушка смотрит ими вокруг, а древняя старуха. Пугал водопад чёрных, как смоль, волос, что спадал до самой поясницы, как у дикой мавки. Пугала бледная кожа — сколько бы Марена ни гуляла под солнцем, ни румянец, ни загар не трогали её щёки. И то, как держит голову, словно царица.
Да и нелюдимой она была — слова доброго не услышишь. Но добро помнила, и когда обнаружила в себе дар — помогала по мере сил.
Они её кликали ведьмой, боялись до обморока, но румяный хлеб с печи носили, тощих уток и курей, парное молоко и яйца, складывали у тына, как на алтарь древней богине.
***
Утром Марену разбудили детские голоса за дверью. Она затянула пояс поверх поневы и выглянула в окно. Возле двери толпились грязные и мокрые мальчишки.
Один подзуживал другого постучать.
— Да не превратит же она тебя в лягушку? — злился светленький.
— А сам-то чего? — огрызнулся конопатый.
— А я стучу тихо. Вот как мышка, тук-тук — она не услышит.
— А ты громко стучи!
— Сам стучи!
Марена одёрнула рубаху и крикнула из окна:
— Ну и долго вы у меня под дверью топтаться будете, камышата?
— А ты сказал — она в бородавках! — светленький ткнул рыжего локтем. — А она вон какая… как сеструха моя, красивая.
— И злая с утра пораньше, — бросила Марена. — Ну?
— Батя послал, — сказал светленький. — Сосед на охоту ходил, да в овраг и рухнул, тётя ведьма. Нога его — хрясь. Маманя моя и дощечки привязала, и гусиным жиром мазала, а сегодня глядим — совсем раздулась и почернела.
— Почему раньше не пришли? — разозлилась Марена, понимая, что сосед уже не жилец скорее всего, а только лишняя головная боль, измазанная гусиным жиром. — А что от меня теперь хотите? Дорогу что ли к предкам сам не найдёт?
— Боится тебя сосед, вот и не позвал.
— Что ж я страшнее смерти, что ли?
— Нет, тётя ведьма, ты красивая, только бледная очень.
Марена фыркнула и, ворча, стала собирать сумку. Кидала в неё прокипячённые тряпочки и настойки, что долго заговаривала на живом огне.
— Пухнут, синеют, гниют месяцами, а потом ждут от меня чуда. А я что, бессмертная? У меня две руки, две ноги, и сумка с травами.
— А чья эта башка у тебя на тыне висит? — полюбопытствовал рыжий, когда Марена вышла из избы.
— Не знаю, он имя не сказал, когда ему башку рубила, — спокойно ответила она, — тряс тут какими-то деревяшками.
Марена привыкла, что каждый местный непременно да задаст этот вопрос. Ответы у неё уже заканчивались. Говорить, как на самом деле, было скучно. Реакция же на её ехидную выдумку всегда была презабавной.
Вот и мальчишки подпрыгнули.
Марена поклонилась сушёной голове и повесила на тын вязанку из лакомств. По правде говоря, она не знала, чья смерть каждый день смотрит ей в окно, и на всякий случай задабривала.
***
Через болото Марена шла босиком.
Понёва заткнута за пояс, рубаха простая, без вышитых петухов, завязана узлом, чтобы не замочить. В тёмных, толщиной с кулак, косах — красные ленты. Под мышкой сумка из старого платка, в руках кривая, но длинная ветка. Такой и убить можно!
Мальчишки шли следом и благоговейно разглядывали её всю: голые до колен ноги, что легко пружинили на танцующем мху или утопали в бурой воде. И меж собой сравнивали её с русалкой.
Марена слышала и молчала. Внимательно вглядывалась в обманчиво знакомую топь.
Жили тут и её родные, близкие твари — Озерка, кикимора, подруженька. За две весны сдружились: Марена едой делилась, Озерка — сплетнями из соседних поселков и даже из самого Навийграда. Но могли и злые, нелюдимые, из трясины выскочить. Однако всё выглядело вроде привычно… Или нет? Что-то не так. Или уже мерещится?
Куски мха, ветки, листья и трухлявые обломки деревьев плавали там, где кончалась опора под ногами и открывалась чёрная вода. Дальше, куда ни глянь, туман цеплялся за извивы корневищ, за кривые берёзы. Там, куда разлилось болото, лес умирал. Падали под ветром вековые гиганты, с лёгким щелчком переламывались тонкие стволы, и кругом — только трухлявые мертвецы.
Из-под ног Марены тучами вздымался гнус — злее и кровожаднее, чем неделю назад. Жить ему остались считанные дни, потому и злой. Но Марену не трогал: дымчатый запах можжевельника, что она втёрла в кожу, отпугивал насекомых.
— Тётка ведьма, а я женюсь на тебе, когда вырасту, — бросил светленький. — Ты только подожди меня, не ходи за кузнеца. Он пьёт и жрёт как боров.
— Почему за кузнеца? — удивилась Марена.
— Так за него все собираются. И сеструха моя. А у него борода капустой воняет.
— Она уже старая будет, пока ты вырастешь, — буркнул рыжий. — Как мамка твоя.
— Ничего моя мамка не старая! — возмутился мальчишка.
Марена повернулась и бросила:
— А ну цыц! Слышите…
Как только мальчишки замолчали, она отчётливо расслышала перезвон бубенчиков.
Рыженький и светленький испуганно переглянулись.
— Слышим, тётка ведьма.
Что-то шевельнулось в кустарнике — то ли человек в дурацком колпаке, то ли коряга, то ли болотная тварь. Из-за тумана Марена не разглядела, а когда подошла ближе — уже никого, только острые колючки веток.
— Так это болото, — светленький, укушенный комаром, потёр зад. — Оно морок наводит.
— Действительно, — могильным голосом поведала Марена. — А особенно любит говорливых камышат, тех, кто под ноги не смотрит. Хватает за голые пятки, чтобы голод утолить. А потом… хлоп… И полноги нет!
Она пробила шестом слой торфа и вытащить назад не смогла. Дёрнула раз, другой, нарочито громко охнув. Мальчишки притихли, как воробышки. А когда шест она всё-таки вырвала «из цепких лап», то был переломан пополам.
До самой деревни мальчишки молчали, хоть и были не из пугливых. Марена этому радовалась — детскую болтовню она любила не больше прокисших щей. Да и шест она сломала нарочно — просто их болтовня ей надоела.
Но что же такое она видела в тумане? Ведь правда видела. И не морок это был. Морок таких звуков не издаёт.
***
Весь утонула в сизой дымке тумана — такой плотной, что печных труб не видно. Марена шла по тропинке, мокрый подол рубахи бил по щиколоткам.
Мальчишки бежали впереди, указывая дорогу.
Вдруг в тумане проступили очертания фигуры: не то человека, не то духа, с острой шапкой на голове. Марена не успела окликнуть, а мальчишки не заметили — просочились сквозь силуэт.
Послышался перезвон колокольчиков, будто вода капает на железо. Мерзко хохотнув, кто-то тихо запел:
— Трынки, трынки, три полтинки! Сколько браженьки ни пити — всем вам мёртвенькими быти!
Марена сжала обломок ветки обеими руками и, замахнувшись, крикнула:
— Эй! А ну выходи!
Эхо её голоса раскатилось над Весью. Где-то громко заголосил петух — истерично и надрывно, точно испугался, что проспал.
Мальчишки остановились, тоже впились глазами в туман, но, кажется, ничего не видели.
Марена опустила ветку, нашарила одной рукой в кармане кулёк, шагнула ближе. Прислушалась… Куда ветер дует? А потом, резко развернув кулёк на уровне лица, дунула.
В тумане закашляли. Ей навстречу шагнул тучный староста и шапкой утёр покрасневшее лицо.
— С ума сошла, ведьма? Чем ты в меня дунула? Всё лицо горит и чешется.
— Порошочек у меня есть. Вот им и дунула. Чего ты там лазаешь, Еремей Игнатыч? Пугаешь людей?
— А я что виноват, что туман такой — рук не видно? Я по делам шёл… С харей-то теперь что делать?
— Жить будешь. Пройдёт. Особенно если ко мне со спины больше не будешь подкрадываться… И петь. Ты чего такие странные песни поёшь, Еремей Игнатыч? Весёленький уже с утра?
— С вечера ещё! — рявкнул староста. — Ты что, ведьма, совсем уже? Какие песни? У меня вон кто-то с утра пораньше двух поросей разорвал. Плохо ты границы наши стережёшь.
— Так я же лекарка, а не чучело огородное, чтобы хищников от вас отпугивать.
— А лучше бы хищников отпугивала. Тропинник мы и сами к ране приложить можем.
— Что ж ты прошлым летом меня к себе звал, потому что седмицу в портки…
— А ну цыц, раскудахталась!
Староста махнул на Марену рукой и пошёл прочь, костеря наглую ведьму, но уважительно и вполголоса. Туман тут же проглотил его.
— Камышата, а вы песню тоже не слышали?
— Не, не слышали. Может собаки выли? А что это за порошочек у тебя такой? — поинтересовался светленький, сбив Марену с мысли.
— Толчёные кости мертвецов, помёт трёхголовой жабы, сушёные жуки… — начала было Марена.
— Ух ты! — в два голоса вскрикнули мальчишки, обратив к ней жадные взгляды.
Всю дорогу Марена пыталась объяснить мальчишкам, почему им такой порошочек не нужен, и пришла к тому, что нос у них позеленеет и непременно отвалится. Они ей поверили и сильно огорчились.
***
Дом выглядел богато: высокие стены из брёвен, тесовая крыша и даже окошко — одно, зато стеклянное. Стекло, верно, из Маршайской империи, привезли контрабандой люди, похожие на саранчу.
Марена плохо помнила жителей Веси по именам, будто никогда не собиралась здесь задерживаться. Знала только: здесь живёт торговец с женой. Вторые по важности после старосты.
В хижине пахло хлебом и смертью.
Марена ещё не вошла, а уже поняла: сосед нежилец. Но виду не подала, поклонилась хозяевам, они — ей. Мальчишки остались на улице — хозяйка выпроводила, сунув по сладкой плюшке.
Сама хозяйка, румяная, полная, в косынке, задвинула в печь подушку белого теста и кивнула на стол:
— Откушай с нами, Марена. А потом к Захару пойдёшь. Уже седмицу колодой лежит, ещё полежит.
— Благодарствую, хозяйка. Не голодна. Но с дороги умоюсь.
Хозяйка сердито вытерла руки о передник — отказ под одной крышей звучал оскорблением. Но какой спрос с ведьмы?
Хозяин сидел за столом — красномордый, хмурый, недобро глядел на Марену.
Пока она умывалась, хозяйка заговорила:
— Ты не гляди, что Никифор насупился, он так беспокоится… Захар у нас живёт, помогает. Его жена умерла, вот мы к себе и взяли — не чужие ведь, один забор делим. Ты уж помоги, знахарка, не обидим. Есть тёлочка годовалая. Хочешь — живой бери, хочешь — мясом.
Щедро для маленькой Веси! Хозяин не простой: в столицу ездит, шкурами торгует — соболя, куницы, медведи, ягоды, шишки.
Марена вытерла руки рушником и положила на скамейку. Подумала.
Если бы она не жила с ними бок о бок, если бы не была им обязана жизнью и, возможно, рассудком — трудно представить, как бы она сохранила разум в одиночку среди болот, — то забрала бы их щедрый дар. А там — да гори оно синим пламенем, бежала бы с коровой куда глаза глядят. Где-нибудь да нашла бы приют.
Но кого она обманывает? Это пока только в мечтах! Ей и шагу страшно дальше Веси сделать.
И куда она побежит от людской обиды, когда сосед умрёт и весчане придут за ней? Некуда ей бежать. Дальше болот она ничего не видела.
Подождать надобно. Всему своё время. Корове — тоже. Лучше пусть парное молоко приносят. А ещё лучше — шишек мешок. Как раз настойку делать.
— Если вылечу — отплатите за добро. А нет… Мне ничего не надо.
— Если? — хозяин стукнул кулаком по столу. — Лечи, ведьма! Лучшего охотника за сто вёрст не сыскать. Проси что хочешь, но помоги!
Марена молча прошла в дальнюю горницу.
Увиденное не удивило. Захар лежал на лавке, укрытый тулупом до подбородка. Борода свалялась в колтуны, на губах запеклась слюна. Едва дышит. Нога — буро-сизая — на подушке, и взгляда хватило, чтобы понять: раздавлена и отмирает.
Мужчина застонал, когда Марена коснулась его пылающего лба.
Не жар… Кипяток!
Она снова посмотрела на его ногу, нахмурилась. Поздно. Слишком поздно. В воздухе уже витал этот сладковатый душок смерти.
Марена медленно распустила волосы, убрала ленты в сумку. Достала две заветные склянки — выпросила у старосты, когда тот в порт за товаром ездил. Бережно открыла, влила половину в пересохший рот. Сначала одну, потом другую…
Он закряхтел, кадык скользнул под кожей.
Она вытащила можжевельник, полоснула лезвием выше запястья — там белело с десяток заживших порезов. Окропила иглы кровью, подожгла. Горница наполнилась смолистым дымом, что стремительно окутывал больного.
Хозяева застыли в дверях — заворожённые.
Мужчина метался, стонал.
Марена размахивала ветками, звала предков:
— Ушедшие, на одной земле жившие, обращаюсь к вам… Духи-родичи, покровители семьи, придите! Восстаньте, защитите от смерти! Как луна и солнце следуют друг за другом, как звёзды наполняют ночь, как зима укрывает осеннюю грязь — так и ты, родич, обереги своё дитя. Да будет так!
Дым заполнил комнату. Голос Марены звучал высоко и властно. Хозяева полуприсели, держась за стены, в потустороннем ужасе взирая на неё.
Она так старалась их впечатлить — лишь бы оставили на болотах, не прогнали.
Босоногая бесовка, окутанная чёрным водопадом волос, парила по комнате. Тень изгибалась на стенах, горький туман заполнял каждую щель между брёвнами. И что-то отозвалось где-то на леднике, там лежало нечто холодное, мёртвое.
Туша оленя.
Марена буквально вкусила холод мёртвых жил, застывшую кровь, тронутую инеем шкуру и потянулась.
Зачем?
Захар всхлипнул.
Вдруг что-то грохнуло. Да так, что хозяйка вскрикнула. Марена замерла. Сердце трепетало, как воробей в силках. Волоски на руках встали дыбом.
Пузырёк, что стоял на колченогом стуле, упал и хрястнул, как детские косточки об пол.
Марена бросила второй пузырёк в сумку и прижала к себе. Ценнее у неё ничего не было.
Снова загрохотало, и снаружи послышался истошный девичий крик.
Двери распахнулись. В горницу вошли трое в каких-то костяных доспехах. Бледные, с чёрными провалами вместо глазниц, точно трупы, поднятые из могилы.
Все в избе оцепенели.
— Ты кого призвала, ведьма? — надтреснуто бросил хозяин. — Верни назад!
Марена не ответила. Она даже не дышала, судорожно комкая свой узелок с баночками. Подобную нечисть она ещё не встречала. Огромные, в доспехах… В доспехах!
Один из монстров ухватил хозяйку за волосы и выволок из дома, не обращая внимания на вопли. Хозяин очнулся, рванул меч со стены, но размахнуться не смог — упырь перехватил руку, другой сшиб с ног. Перешагнул, приблизился к Марене.
Она судорожно сунулась в сумку за порошком, хоть за чем-то, чтобы плеснуть в эту жуткую морду, — упырь вырвал сумку, бросил на пол, наступил — стекло хрустнуло. Сумка мгновенно промокла.
Марена вскрикнула:
— Тварь! Не тобой наговорено — не тебе топтать! — и заколотила кулаками по доспехам.
Упырь не заметил, но сгрёб её за волосы, как обычную бабу.
В этот момент Захар вскинул неожиданно просветлевший взгляд, приподнялся. Ухватил упыря за руку, глядя ему в глаза, крикнул:
— Не тронь, паскуда!
Упырь посмотрел на него чёрными, жуткими глазницами — ни жизни, ни смерти, лишь тлен. Ухватил костлявыми пальцами за шею и переломил, как цыплёнку.
Хруст. Вскрик.
Это завизжала Марена.
Голова Захара повисла набок. И только тогда Марена поняла: её покою и безопасности пришёл конец. А может, и жизни тоже.
Тварь потащила Марену за волосы по дубовым доскам, как мешок картошки.
Марена кричала, визжала и брыкалась, втыкая пятки в пол.
Не помогало! Ничего не помогало!
Тварь не ощущала сопротивления. Марена для нее была легче пуха. Она протащила ее мимо Никифора. Тот только глаза пучил, точно оглушенный. Да постанывал от боли и страха.
Возле печи под руку попало полено. Марена била по ногам в доспехах, они гремели и лязгали, как пустое ведро. Существо не чувствовало боли. Эта тварь вошла в избу уже мертвой и теперь нисколько не изменилась. Ни искры жизни не появилось в ее глазах — только голодное, тупое упрямство.
Марена задыхалась от злости. Никогда еще она не чувствовала такой ярости и такой силы. Она могла убить это существо, если бы оно могло умереть. Она бы дубасила поленом по лысой черепушке, пока та не лопнула бы, как орех.
А снаружи — толпа вооруженных мужиков…
Людей!
Да не просто разбойники: все обряжены в кольчугу, как девы в платье, на головах — острые шлемы, на ногах — добротные сапоги, у кого за спиной плащи, подбитые медвежьим мехом, а у кого — соболем.
И среди живых людей стоят мертвецы.
Сначала Марена их не разглядела. Они не двигались. Стояли, как деревянные истуканы в доспехах. У кого-то в прорезях шлемов угадывалось очертание голого черепа. В провалах глазниц, в бездонной черноте светился синий огонек нави.
Скелеты посреди дня…
Утром, когда петухи уже отогнали своим криком болотную нечисть!
Когда по всем законам мироздания мертвое не должно мешать живым жить!
Какая же невероятная сила удерживает их под лучами солнца?
Женщины плакали. Светленький и рыжий жались к хозяйке дома, а рядом белокурая красавица-дочь. Старики держали головы высоко и готовились к смерти, словно не впервые им вот так стоять средь утра под хищными взглядами стервятников. В другую кучу сбились хмурые мужики — у кого взгляды злые, затравленные, а кто-то выглядит обескураженно.
Упырь бросил Марену к ногам бородатого здоровяка в соболях.
Тот окинул ее взглядом светлых, водянистых глаз и спросил:
— Ты что ли на болотах жила? А муж твой где?
— Нет у меня мужа, — Марена зыркнула на бородача сквозь спутанные волосы.
— А что ж ты вырядилась так? Вдова, что ли?
— Как хочу, так и хожу!
По правде говоря, Марена не помнила. Муж, наверное, был, а может, и не было — пес его знает, но в поневу она была одета, когда очнулась, и волосы в две косы заплетены. «Что это значит?» — ей рассказали старухи в Веси, и то после того, как она поймала их на том, что шушукались за спиной: дескать, муж ее избил и на болотах выбросил. А за что? Да поди за то, что ведьма? Марена не знала, как объяснить этот наряд — сердце ни о ком не болело.
— Ты смотри какая, — бородач осклабился. — Вот как задеру сейчас тебе юбку, да у всех на глазах…
— Дух леса ее муж! — поспешно крикнул весчанин. — Это ведьма. Такую трогать — только грязью мараться.
Марена лишь истерично рассмеялась — и благодарная, и униженная одновременно. Бородач сплюнул и кивнул на баб:
— Иди давай. А полено брось!
Марена бросила полено — толку от него все равно было мало — и прохромала по тропинке, как можно ровнее удерживая спину. Женщины и девки неожиданно вцепились в нее, как в мужика, и заслонились ею. Бородач жадно разглядывал ее всю от макушки до ног, другие головорезы тоже пялились.
— Тебя как зовут, бесовка?
Марена не стала испытывать их терпение, ответила.
Бородач заулыбался, его люди — тоже.
— Марена, говоришь? Как богиню зимы и смерти?
— Я и сама смерть.
— И кого ты убьешь? Меня, что ли? Чем?
— Зубами тебе глотку перегрызу, сучий ты выродок!
Глупо, но она не могла удержаться. Возмущение переполняло ее. Как эти черви имеют право так обращаться с ней? С Весью! Чтоб им всем пропасть!
Мужичье засмеялось.
Бородач с размаху влепил ей пощечину — да такую, что чуть свет в глазах не потух.
Марена качнулась. Качнулся и мир перед глазами, а женщины до боли вцепились в ее руки и плечи и удержали на ногах.
— Что, сука, поумнела или тебя дальше воспитывать?
Марена плечом утерла окровавленный рот и промолчала, зыркая исподлобья.
— Это она! Она их позвала! — кричал Никифор, которого только что выволокли из избы. — Ведьма эта! Упырей вызвала… Захар мертв. Нету его! Захара!
Весчане ахнули, женщины отпустили руки Марены, отступили от нее в ужасе. Она даже не оглянулась — острая обида пронзила, как нож.
Какие дураки! Разве она могла их вызвать? Ах, если бы она была ведьмой! Разметала бы сейчас и головорезов, и упырей, и весчан… этих безмозглых дураков!
Неожиданно стало как-то прохладно. А потом и вовсе изо рта вырвались клубы пара. Из тумана бесшумно выехал всадник на черном жеребце, за его спиной развивался плащ.
А за ним вприпляску бежал горбатый мужичок в скоморошьем колпаке: один глаз у него затянуло изуродованной кожей, другой — черный, зыркал по сторонам.
Всадник подъехал и заслонил собой солнце. За спиной Марены все дружно ахнули.
На коне восседал не человек — статуя. Весь в черном — кафтан, плащ, сапоги, даже волосы, лишь кое-где на одежде была вышивка золотом. Да золотые привески на поясе, то ли обереги. Бледное, худое лицо выделялось сквозь пряди волос, как осколок луны в темноте. И на этом бледном, точно неживом лице темнели глаза, как глубокие проталины на белом снегу.
— Ваше бессмертие, — заискивающе протянул горбун.
Марена поняла, что ей ничего не мерещилось. Это он пел ту дурацкую песенку. И хуже всего — тот, к кому обращается горбун…
Один из рода бессмертных. За океаном их прозвали пожирателями. Они поглощают любую живую силу и невероятно могущественны.
Двенадцать бессмертных существ проживают в Навийском царстве: Вий, Чума, Яга, Баюн, Гарафена, Лихо Одноглазое, Владыка Морской, Семаргл, Яг Морт, Змей, Черт и Кощей. Тринадцатая — Марена — погибла пару столетий назад.
Кто стоит перед ними? Черноволосый, бледный, на черном коне, какой-то костлявый… настолько, что об его скулы можно порезаться, как о бритву.
Кощей…
Хуже не придумаешь. Советник государя и страшный сон всех его врагов.
— Не угодно ли вам выбрать девицу — постель погреть ночью?
Кощей растянул тонкие, бескровные губы в улыбке, приблизил коня, что двигался будто неживой — ни ухом не шевельнет, ни глазом не моргнет. Грива и хвост клубились каким-то дымчатыми лоскутами нави.
Какая-то женщина вскрикнула, прижимая грудного ребенка:
— Насильники!
— Не тебя, старая, — бросил всадник слегка раздраженно.
Марена, что так и стояла впереди всех, голову не подняла, ощущая нарастающую, как снежный ком, опасность.
Он поймал ее подбородок кнутовищем, и она лишь зыркнула на него сквозь спутанные волосы. Всадник едва взглянул, как отпустил — его заинтересовала дочь хозяйки. Он запрокинул ей голову, пока та стояла ни жива ни мертва.
— Эта.
Хозяйка завыла уже в голос, кинулась к Кощею, схватила за сапог:
— Не губи ты ее, Кощей! Ребенок же совсем!
— Отстань, женщина!
— Да что ж ты, душегуб проклятый! Сердца у тебя, что ли, нет?
Кощей зло усмехнулся и стегнул ее хлыстом поперек лица — от левого глаза до правого уха упала багровая полоса, сочащаяся кровью. Хозяйка закричала от боли. Ее дочка пошатнулась и едва не упала в обморок, но женщины ее поймали.
Кощея, кажется, это только позабавило.
Он подъехал к девице и, накрутив ее косу на кулак, заставил влезть на коня. Одной рукой держал за талию, другой управлял поводьями. Девушка была мертвее куклы, точно во сне — вот-вот потеряет сознание.
— Сладкая, как мед. Ваш вкус необычайно тонок. Не девушка, а цветочек. Все устроим, ваше темнейшество, ваше злодейшество, — причитал горбун, пока всадник не разозлился и не пнул его острым сапогом по голове.
— Пшел вон.
Горбун упал на колени и театрально заголосил:
— Пятушка — дурак! Пятушка — глупец! Простите, простите вашего преданного до костей слугу, ваше бессмертие!
— Встань, придурок, — лениво бросил Кощей, презрительно морщась, точно в дерьмо наступил, и бросил взгляд на бородача:
— Ну? Подтвердилось?
— Подтвердилось, ваше бессмертие. — Тот подошел к всаднику, на руках удерживая щит с гербом в виде ястреба. — Чуть ли не в каждом доме такой. А что им? Если мать Ярослава из их Веси. Ждут нового царя, твари окаянные.
— Вот я и нашел сорняк, что пророс в Навийском царстве, — сказал Кощей, поглаживая девушку по щеке заостренным камнем перстня на указательном пальце.
Она зажмурилась и сделала тщетную попытку отвернуться, тогда он ухватил ее за подбородок — не рукой, а предплечьем, точно побрезговал коснуться. Из его рукава выползла черная змея, скользнула по шее девушки. Глаза той широко распахнулись от страха, дыхание участилось. Змея, точно насладившись ее страхом, уползла обратно, обвив запястье Кощея, как обруч.
Застыла, точно окостенела, будто неживая.
— А что с сорняками надо делать, дурак? — сказал он, глядя девушке в глаза.
— Вырывать с корнем, ваше бессмертие, — как эхо ответил горбун.
— Это ж от гордости за своего земельца, — бросил кто-то. — Мы батюшку никогда не предавали, в ноги ему упадем и прощения просить будем, если что не так. Мы же не со зла. От глупости ошибок наделали.
— Глупость тоже наказуема, — продолжал Кощей. — Чей щит?
Кузнец шагнул из толпы, поднял на Кощея мрачный и тяжелый взгляд.
— Мой! — гаркнул он. — Руби мне голову, а остальных не тронь!
Кощей вскинул черные, угольные брови от удивления, словно не ожидал, что что-то такое незначительное и ничтожное способно огрызаться.
— Как скажешь…
Кощей развернул кнут и захлестнул шею кузнеца. Черный извив смял бороду и врезался в кожу. Потянул. Марена вздрогнула. Под крики и женский плач кузнец рухнул на колени, вены вздулись на его шее, глаза покраснели. Он взрыл сырую землю руками и зарычал, утыкаясь лбом в траву, тяжело захрипел. Несколько мучительных мгновений — и огромный бородатый мужчина, с виду способный кулаком забивать гвозди, вытянулся на траве. Абсолютно мертвый, с жутко перекошенным лицом.
Весчане оцепенели от ужаса. Молчали.
— Будет вам прощение… — сказал Кощей. — Девки пусть дух моим воинам поднимают этой ночью, остальных — к пустой земле. Она насытится и даст нам покоя еще на пару весен.
Весчане вскричали от ужаса, все бросились было в разные стороны, но ратники расчехлили мечи и взяли толпу в круг. В голове Марены поднялся звон от нарастающей паники.
К пустой земле? Что же это? Они собираются убить всю деревню?
Ее безопасное убежище рушилось, уничтожалось грязными сапогами чужаков. Бились в руках грязных собак девчонки, что бегали к ней на болото за травами для красоты волос и кожи! Еще седмицу назад она делала настойку от кашля той бабуле, что сейчас так голосит, как дикая, потому что только что потеряла и сына, и дочь. Дочь увел ратник, а брат рухнул, пронзенный мечом, спасая сестру. Староста бестолково мял шапку, багровый от унижения. Светленький ревел, прижимая платок к окровавленному лицу матери.
Марена бросилась к ним, забрала у него платок, крепко прижала к ране.
— Тетя ведьма, ты спасешь маму? — спросил он.
Марена прикусила губу и отрицательно замотала головой.
Ратники продолжали коршунами налетать на молодых девок, отделяя их из толпы. Бородач взглянул на Марену, пробежался по ее телу плотоядным взглядом. Шагнул. Светленький встал у него на пути, дрожа до пят, и разбойник с размаху отбросил его пощечиной в траву. Марена показала в оскале окровавленные зубы:
— Давай! Я тебе стручок по самый корень откушу.
Бородач вскинул кнут.
***
Рывок резкий, как подсечка.
Марена упала.
Холодная грязь втянула ее руки и колени. Алой кровью разливался закат над остывающей землей. Мимо шли и шли люди — вернее, их вели, как скот, умирать.
— Что за дикарка? — Ратник ухватил Марену за волосы. Он уже, должно быть, пожалел, что не выбрал добычу попроще. — Ты не можешь вести себя как женщина?
— Не можешь справиться с бабой, Опар?
Над головой Марены раздался голос сухой и хриплый, как воронье карканье.
— Говорят — она ведьма, — ответил бородач. — Племени чуждого. Я еще таких не встречал. Уже от самой Веси с ней мучаюсь: то бранится, как сапожник, то кидается, как гадюка. Лучше я на кобылу залезу, а то и правда что-нибудь откусит. Отдам земле. Мне еще жить… Что ж я буду обрубком ходить после такой змеи?
— Дай я посмотрю на твою змею.
Опар схватил Марену за волосы и заставил запрокинуть голову. Кощей смотрел. Он изучал, а конь стоял под ним, как статуя. Дочери хозяйки уже с ним не было.
Брови Кощея слегка приподнялись, едва заметно приоткрылись губы, и затаенная улыбка тронула их. Он был доволен увиденным. Более чем доволен.
— С какого ты рода, женщина?
— Не знаю.
— Как это так?
— Тебе ли не все равно, бессмертный?
— Я хочу знать, как такая, как ты, оказалась в Весях.
— Пришла.
— Пришла? Это ты зря. Если не пойдешь сама, я привяжу тебя к хвосту своего жеребца, — пообещал Кощей. — Встанешь?
— Нет. Все равно убьете.
— Но тебе выбирать. Умирать, как собака в грязи, или легко и быстро, как птичка. Ты птичка или собака?
— Птица тоже может умирать мучительной смертью, как жалкое создание, а собака — умереть в бою, смертью, достойной великого зверя, — ответила Марена.
— И какой же смерти достойна ты?
— Я достойна жизни.
Он вскинул угольные брови и низко склонился с крупа коня. Ближе не бывает!
Марена стиснула кулаки.
— Только я здесь решаю, кто достоин жизни, а кто — смерти.
Она взвилась с земли, как дикая кошка — грациозная и стремительная, ухватила его за ворот плаща грязными руками.
Вгрызлась зубами в шею.
Кожа его — ледяная и соленая. Сам он высок и костляв, и неимоверно тяжел — из-за костей или доспеха, — и пахнет стужей. Она повисла на нем, маленьким камушком утягивая к земле.
Возмущение и ярость зажглись в черных глазах, он поддался и наполовину сполз с коня, но не упал.
Ухватил за волосы.
Марена наконец-то осознала, что она не собака и порвать кому-то шею намного сложнее, чем казалось. Но кажется, кусок кожи она все же откусила.
Кощей оторвал ее от себя и коснулся рукой рваной раны на шее. Кровь лилась рекой. Человек уже корчился бы от боли, задыхался, умирал, а этот лишь удивленно смотрел на свою обидчицу.
А потом больно запрокинул ее голову, так что напряглись мышцы шеи. Марена всем весом упала на его руку.
— Сумасшедшая! — ужаснулся Опар. — Ты на кого руку подняла? На самого советника царя! На самого Кощея! На бессмертного!
Кощей склонился ниже, раздув узкие ноздри. Грязь и кровь пачкали его алебастровую кожу. Марена никогда не встречала такой уродливой красоты. Она плюнула ему в лицо — его же плотью и кровью.
— Свой выбор ты сделала. Будешь умирать, как жалкое существо, — сказал он глухим, свистящим шепотом. — Опар, привяжи ее к хвосту моего коня! И пусть тащится по земле, если не может идти ногами.
***
Пятушка приплясывал от нетерпения, затягивая узел на руках Марены, и пел:
— Как девицу приласкаю, ее кости разбросаю. Кости буду собирать, чтобы милую собрать. Руки — волки утащили, хорошо, что ноги есть. Ничего не помешает мне опять любить ее.
Бородач загоготал, хлопая себя по бедру, так что борода подпрыгивала. Кощей презрительно скривил губы. На его шею ратники уже наложили повязку, промыв водой да прижгли каленым на огне ножом.
— Ты скоро, придурок?
— Все готово, ваше темнейшество. — Пятушка низко поклонился. — Это самые прекрасные на свете узлы…
Кощей снова неодобрительно скривил губы.
— Это самые никчемные на свете узлы, — поправился Пятушка, — но, уверяю вас, ваше мрачнейшество, они всё выдержат! Вы еще на них эту бестию повесите!
Марена будто их не слышала. И не понимала, что происходит.
Живое ли существо Кощей? Дышал ли он, когда склонился над ней? Билось ли его сердце?
Не помнила. Не слышала.
Кощей дернул поводья, и конь пошел. Веревка зазмеилась по траве и потянула Марену. Ей пришлось передвигать ноги. Весчане отводили глаза, понимая, какой ужасной будет смерть ведьмы.
Конь двигался, как льдина в темных водах, все ближе и ближе подбираясь к ускоряющемуся течению.
Босые ноги путались и заплетались в траве, мышцы горели.
Сначала получалось идти и не падать.
А потом нет…
Падала, вставала и шла, но конь двигался еще быстрее.
И тогда Марена побежала. Далеко позади оставались весчане.
Все было ради нее: этот быстрый и ускоряющийся бег, эти черные волосы, космами разметавшиеся по ветру, и его спина, вылитая из стали.
Зачем она огрызалась? Еще не поздно молить о пощаде?
— Но! — бросил Кощей.
Марена снова упала. И больше не смогла встать.
Земля пахла осенью, твердая и грязная одновременно. Грубая, потрескавшаяся, изрытая копытами лошадей и колесами телег.
Трава обожгла лицо, как пламя, когда Марена поехала по медленно раскаляющейся почве.
Все быстрее и быстрее.
Рубаха задралась, колени и живот вспыхнули огнем, а потом — пожарищем.
Марена вскрикнула, ударившись плечом о корягу. Руки ее завернуло так, что Марена завизжала. Хрустнуло запястье, и на мгновение сознание кануло в спасительную темноту. А потом пробудилась, чтобы тут же обжечься болью.
Хрустнуло колено, хрустнуло бедро. Какая-то коряга снова ударила, теперь в лицо, и рассекла лоб и щеку. Глаза и ноздри заливало кровью.
Нечем было дышать.
Марена уже охрипла от крика.
Мир летел — леса, поля, горы и небо. Мир переворачивался вверх дном, а боль преследовала ее, как дикое животное, и отрывала от тела по кусочку.
Боль выросла на ее пути очередной острой веткой. С душераздирающим воплем воткнулась в тело, как нож, и, кажется, застряла где-то внутри — острая боль раздирала внутренности при каждом столкновении с землей.
Ее тело горело. Пылало от чудовищной боли.
Трава полосовала кожу, как тысяча лезвий.
Почему она еще не умерла?
Земля уже слизала с нее одежду и кожу. Она мясом вспахивала землю. Голая. Красная от крови. Одна сплошная рана подлетала на кочках, билась о коряги — и уже умерла, но все еще чувствовала…
Ослепляющие вспышки боли.
Корни.
Ветки.
Камни.
Траву.
Свои ребра, что проткнули легкие, и она хрипела сквозь полный рот крови.
А потом всё остановилось. Замерло небо над ней, и легкий ветерок коснулся ее полыхающей кожи, слезящихся глаз.
Прошла вечность, когда кто-то — кажется, горбун — перерезал веревки. К кистям рук прилили жар и боль, но Марена не смогла ни закричать, ни подняться, только захрипела.
Все ее тело — одна сплошная кровоточащая рана. Где-то до мяса, где-то до кости. Из живота торчат ветки, что пронзили ее насквозь.
После такого не выживают.
Бородач поджал губы, глядя на то, во что превратилась эта дерзкая чужачка, и тяжко вздохнул. Кощей спрыгнул на землю и склонился над ней.
Марена вздохнула, почувствовала, как рот наполняется кровью, выплеснула ее на подбородок вместе с сухим кашлем и улыбнулась через боль.
— Ты любопытная находка, ведьма, — сказал Кощей. — К несчастью, уже мертвая.
Он вытер слезу с ее щеки, и только в этот момент она поняла, что плачет. И не хочет умирать.
— Я вернусь за тобой, — едва слышно пообещала Марена, хоть и сама в это не верила. — Вернусь и убью.
Он слегка склонил голову набок и кивнул, с брезгливостью вытер руку о поданную ему горбуном ветошь и бросил грязную тряпку на живот Марене.
— Буду ждать. — Он поднялся, кивнул своим ратникам: — Отдайте ее пустоте. Может, хоть на пару глотков там осталось.
***
Даже в полусьеденной рыбе, что торчит из медвежьей пасти, еще теплится надежда на спасение.
Маленькая, глупая, но теплится.
Когда Марену толкнули, она попыталась ухватиться за сапог. Сапог пнул по пальцам, и она полетела вниз.
Сначала была темнота и холод. Она кувыркалась, билась о скользкие камни, как та самая рыбешка, пока не шлепнулась во что-то мягкое, студенистое. Оно колыхнулось под ней, приняло, обняло.
Где-то здесь она уже должна была умереть.
Но жила.
Лежала в странной позе — руки раскинуты, голова свернута набок, будто глиняную куклу сбросили с лавки. Над головой — черная пустота. Вокруг — та же пустота. Только тени плавали в ней, как старые рваные тряпки, что замочили в корыте отстирываться.
Они уже пировали. Там, чуть поодаль, чавкали, возились, пожирали того, кто упал раньше.
Марена зашарила рукой по скользкому, холодному, липкому. Пальцы наткнулись на ладонь. Сухая, грубая, маленькая. Женская? Детская? Она переплела свои пальцы с чужими.
И чужие пальцы сдавили ее с нечеловеческой силой.
Дрожь перетекала от них к Марене, как вода по камням. Человек дрожал, обвитый тенями, — кусок мяса, брошенный малькам в пруд. Она чувствовала чужой страх, чужую жизнь, что уходила из тела.
Рука начала таять, усыхать прямо в ее ладони.
Человек захрипел. Мальчик. По голосу — мальчик.
Он дернулся в последний раз — и кожа сошла с его руки, как варежка, осталась у Марены в кулаке.
Она сжала пальцы. Кожа растерлась в пепел.
Марена закрыла глаза и попыталась выдохнуть тяжесть из груди. Не получилось. В легкие хлынула ледяная горечь, обожгла, но не дала воздуха.
Это место не для живых.
Но почему она еще жива?
Тени кружили рядом, задевали ее, обжигали холодом. Но не трогали.
Марена лежала неподвижно. Сверху всё падали и падали тела. Тени накидывались на них, опутывали, присасывались.
А потом стало тихо.
Сколько времени прошло? Мгновение? Седмица? Век?
И смерть пришла — не палачом, а спасением.
Она окутала ее в грязную, пахнущую тленом парчу, стягивая остатки с мертвых тел, чтобы завернуть Марену, как в кокон.
Марена вбирала в себя гниль, как мох вбирает болотную воду.
Смерть вползала в ее кости, в вены, в сердце, в легкие.
Она должна была умереть.
Но вместо этого — оживала.
Последнее время Опару необычайно везло.
Еще не минуло и двух весен, как батюшка пристроил его ратником к самому государю. А уж мечом Опар махал отменно — да так, что самые умелые мечники лишались кистей и пальцев рук. Там его заприметил советник царя и назначил десятником. И вот он уже сватается к пригожей дочке столичного купца Матфея, Вешане, и конечно же очень скоро обзаведется наследником.
Вот только сегодня день не заладился.
Сначала он встретил эту строптивую дуру, что крыла его оскорблениями, как сапожник. А потом ее бросили в раскол. Когда все ратники вдоволь потешались над селянками, сожаление не покидало Опара. Он не чувствовал удовлетворения, даже когда слез уже со второй унылой девицы. Словно голодный пес, у которого из пасти вырвали шмат жирного мяса — вот полакал он молока с блюдца, но запах мяса всё еще сводил его с ума.
Кощей слишком крут норовом, не мог подождать? Когда еще им такая красотка повстречается?
А косы эти сверкающие, мягкие, шелковые…
То-то Кощей и сам в них вцепился!
А руки?
Таких белых, тонких пальцев ни у одной бабы не увидишь! Ноги стройные, словно нарисованные. Сама вся будто из меда сделана, а губы были, как дикие ягоды…
Что ему, Кощею? Он вкуса баб не различает. Эту белобрысую уже в овраг кинул, и лучину с ним не побыла. Уже дохлая. И что он там с ними делает? Даже стонов и криков не слышно.
Может, и не трахает их вовсе? А жрёт? Выпивает, как квас из кружки?
Опара передернуло от осознания, какая жуткая, нечеловечья тварь этот советник.
Найдя самую пушистую березу, он развязал тесемки штанов и пустил тонкую, сверкающую в лунном свете, струю. Насвистывая, прислушивался к треску костра, как вдруг за спиной раздался шорох.
Чтобы за спиной ни происходило, а встречать свою судьбу надо в штанах!
Опар резко натянул штаны — по бедру растеклось теплое пятно — выругался, нащупал кинжал на поясе.
Повернулся.
Остолбенел.
Из раскола, прямо из объятий нави, поднимался чей-то силуэт.
Река темных волос, нагая от макушки до пят.
Баба! Голая, летающая баба!
Ее вытянутые ступни, точно она стояла на носочках, касались воздуха, а тело, изогнутое в талии, грудью смотрело в небо. И вот она поднималась, словно неживая, раскинув руки, откинув голову назад, будто лежала на чьей-то невидимой ладони, а потом медленно выпрямилась, будто кто-то потянул за веревочку.
Она держалась над расколом, парила, пока не взлетела выше края обрыва и босой ногой не коснулась земли.
Глаза ее открылись и вспыхнули.
Опар вскрикнул и выхватил кинжал, а потом узнал ее…
Ведьма!
Ей-богу, ведьма!
Она шагнула босыми ногами по траве, луна подсвечивала изгибы ее обнаженного тела, глаза светились призрачной синевой нави, пока она шла к Опару.
— Выбралась, — раздался недалеко сухой шепот Кощея.
Опар вздрогнул. Он не услышал, когда этот бессмертный хрен подошел.
Кощей стоял у края обрыва, скрестив на груди руки, точно ждал её, и выглядел приятно удивленным.
Его и Опара разделяла только яма, полная клубящейся мглы.
— Опар, приведи её ко мне.
— Я? — ужаснулся десятник. — Живой?
— Если будет сопротивляться, можешь отрубить ей ноги. Хотя постой… Не будем портить такое прекрасное тело. Достаточно снять шкурку с пятки. С освежеванной пяткой она не убежит.
Тем временем Марена подняла руку — Опара точно скрутило невидимыми силками, и со страшной силой потащило к ней, как пса на веревке. Он задрожал и побелел от страха, покорно переставляя ноги — и вдруг ведьма странно пошатнулась.
Путы мгновенно отпустили его.
Опар застыл, тяжело дыша, а Марена запустила пальцы в волосы и мутным, невидящим взглядом обвела поляну.
И увидела его…
Кощей изогнул бледные губы в улыбке, не сводя с нее темных, как проталины, глаз.
— Я в восхищении! — прошептал он. — Поймай мне ее, Опар. Живо!
Марена была слаба, как выжатая тряпка. Руки и ноги не слушаются. Ей едва хватило сил оглянуться, все вокруг танцевало в мутной дымке: лысая земля, источающая едкий пар, где-то вдали деревья, пики шатров, горы у горизонта.
Перед глазами замельтешила темная фигура, которая превратилась в бегущего на нее бородача.
Марена отшатнулась, заскользила босыми ногами и упала голым задом в грязь.
Что происходит?
Неужели она…
Жива?
Мертва?
Как это случилось? Еще мгновение назад она умирала, и вот лежит на земле, и этот бородатый боров бежит ее... убивать!?
Ратник взревел, занося палку над ее головой, словно хотел огреть по голове, как дубинкой, но Марена успела откатиться. Палка с чавкающим звуком воткнулась в землю.
— Да как ты выбралась оттуда?! Что ты такое? — крикнул он, выдергивая ее.
Тут же пятерня клещами вцепилась Марене в волосы, пытаясь отодрать ее от земли.
— А ну вставай, сука!
Не получишь! Не возьмешь! Больше не позволю! Никому!
Марена пальцами нашарила на земле что-то колкое, вытянутое и тонкое.
Не глядя, куда — ударила.
Ратник рухнул навзничь. Из его глаза торчала длинная ветка, глубоко посаженная в глазницу. Он потянулся к ветке, и Марена схватилась за нее с другой стороны. Опар больно сдавил ее запястье — кости затрещали. Зарычал, как зверь. Марена закричала и надавила на ветку сильнее, погружая ее в теплую, податливую мякоть. Кровь перелилась через край глазницы, заливая щеку. Открытый рот Опара уже не закрылся, белые, крепкие зубы блестели сквозь усы, запачканные кровью, а пальцы на запястье медленно ослабли.
Марена посмотрела туда, откуда за ней следили темные глаза.
Кощей раскинул руки, точно ждал, что она бросится ему в объятия, и тонкая улыбка застыла на его губах.
Словно говорил: «Вот он я, иди и возьми».
— Чтоб ты провалился! — крикнула она, вскакивая.
Он запрокинул голову и захохотал — хрипло, каркающе, точно ворон на ветке.
— Думаешь, что сможешь убежать от меня? — крикнул ей в спину Кощей.
Марена, шатаясь, бросилась прочь, не разбирая дороги. На ходу вытирала липкие, дрожащие руки о голые бедра.
Черные глаза провожали ее, горя хищным, затаенным азартом.
Она вылетела прямо в свет костра. Ратники, сидевшие на спиленных бревнах и потягивающие что-то из щербатых кружек, уставились на нее. Она — на них. Глаза их полезли на лоб, мокрые от медовухи губы приоткрылись от изумления.
— Вся в крови и голая… — прошептал кто-то. — Баба голая посреди пустых земель. Вот чудо-то. Сама пришла — и раздевать не надо.
Искры костра плясали на металлических пряжках их поясов. Сердце грохотало в ушах так, что Марена, казалось, сейчас оглохнет от собственного ужаса. Кто-то попытался встать, и она, не помня себя, выхватила из костра пылающую ветку.
— Не подходи! — заорала она, размахивая ею, как факелом.
Искры жалили ей руки и лицо. Она пятилась, ветка раскалилась и обжигала пальцы. Дым ел ноздри и глаза.
Ратники смотрели на нее уже не с возмущением, а с удивлением. Они начали подниматься и хвататься за оружие, несмотря на ее крики и вопли.
— Кажется, сама судьба послала нам подарок, — усмехнулся один, обнажая кривой нож.
Надо бежать!
И Марена побежала. Не понимая куда. Не понимая зачем. Прочь. Лишь бы подальше от этого проклятого места, как можно дальше!
Она бежала, вцепившись в обугленную ветку, которая все еще плевалась в лицо горячими искрами.
Навь открывала голодные рты ям под ногами, в воздух поднимались едкие испарения. Глаза ело черной горечью. Голые кости втыкались в ноги, разлетались на куски серой пылью гнилые черепа.
Тени преследователей метались по земле, воздух наполнился шумом — точно сотни крыльев били за спиной. Стена погони двигалась по пятам, а впереди всех летел Кощей на вороном скакуне.
Марена бежала и спотыкалась, сердце колотилось так, что дышать было нечем.
Черные, выжженные навью земли закончились внезапно, и живая земля встретила ее жуткими колдобинами и сухой травой.
Она запнулась, упала и покатилась по склону, больно ударяясь ребрами, локтями, спиной. Она падала и падала — земля и небо бешено вращались перед глазами, пока все резко не остановилось. Марена вскочила в сухой траве, не чувствуя боли, судорожно сжимая в руке обгоревшую ветку.
Зачем она в нее вцепилась?
Шум надвигался, нарастал, точно море выходило из берегов.
Марена оглянулась. Времени думать у нее не было, она сунула уже потухшую, но раскаленную ветку в сухую траву.
И побежала.
За спиной раздался треск.
Что-то плюнуло ей в спину раскаленной иглой.
Марена бежала.
Огонь оказался быстрее. Он распускался алыми лепестками, превращаясь в огромный, чадящий цветок. Спину лизал жар, волосы на затылке затрещали. Крики преследователей — ругань, брань, проклятия в ее адрес — смешались с ревом пламени. Ее спина и грудь, липкие от засохшей крови, покрылись едким потом.
Воздух стал горьким и едким.
За спиной кричало мужичье, бранило ее так, что у любой девицы завянут уши.
— Эта трава ядовита! — донеслось из-за спины.
Марена зажала рот и нос рукой, продолжая бежать.
Голова противно закружилась, во рту появился привкус горечи, ноги стали ватными и тяжелыми.
Она вылетела на тропу и замерла.
Прямо на нее стремительно неслась повозка, запряженная лошадью. Раздалась отборная брань извозчика, женщина на облучке что-то крикнула, и лошадь взвилась на дыбы, застыв в последнее мгновение перед тем, как растоптать Марену. Серые, тугие бока ходили ходуном, из горячих ноздрей вырывался пар, а на повозке сидел почерневший от загара мужик с перекошенным от изумления ртом. Руки его так и застыли с натянутыми поводьями.
— Здрав будь, дева… — выдохнул он, хлопая глазами. — Ты чего это бегаешь тут? Голая, вся в крови…
Марена хотела ответить ему, но во рту пересохло так, что она просто хрипло каркнула что-то и рухнула от слабости на колени, точно их подрубили мечом, прямо на землю. И поняла, что сил встать у нее больше нет.
С повозки спрыгнул не то молодой парень, не то девушка.
Одетый так чудн
На глазу повязка, да волосы всклокочены так, будто гребнем против шерсти драли. На плечах — нечто, напоминающее мешок из-под зерна.
Незнакомец щербато улыбнулся, торопливо поднял Марену с земли и затараторил тонким голосом:
— Скорее, скорее, скорее!
Марена еле переставляла ноги, но шла. Боязно было даже глянуть вдаль. И всё же она пересилила себя и едва не вскрикнула.
Чёрный силуэт Кощея на коне стоял посреди поля.
Зловещий, пугающий…
Пламя уже взвилось выше его головы. Огненно-красное море разлилось по полю, подбрасывая ввысь жёлтые и чёрные всполохи, густой и едкий дым застилал небо. Он надвигался, плыл, пах едкой гарью. Жар чувствовался даже здесь.
А Кощей стоял посреди этого моря — цел и невредим!
Огонь ему не страшен! Но почему он её больше не преследует? Ждёт? Едва ли его остановит пламя, а значит, времени немного. Возможно, его нет совсем.
Извозчик старательно отводил взгляд от голой женщины. Странная незнакомка что-то лопотала, пока усаживала Марену в повозку под откидной навес. Внутри сидела старуха в истлевшей шали. Одежды её были рыхлые и неопрятные, зато на руках — золотые обручи. Длинноносая, седовласая, как старая ворона под дождём.
Пока Марена садилась, Кощей не двигался, только наблюдал.
Сложив морщинистые руки на коленях, старуха с интересом приглядывалась то к Марене, то к Кощею. Глаза у неё были настолько светлыми, что казались прозрачными, ледяными.
Старуха кивнула. Её помощница похлопала кучера по спине, и повозка покатилась. Потянулись деревья вдоль тропы, глубокие овраги, длинная линия гор у горизонта.
Марена до боли в пальцах сжала борт телеги. Сердце стучало в висках.
— Бежишь от бессмертного? — спокойно спросила старуха.
Марена хотела ответить, но в горле першило, и она закашлялась. Одноглазая помощница дала ей бурдюк, снова щербато улыбнувшись. Марена жадно присосалась к горлышку. Ледяная вода холодом заломила зубы, мягко легла на язык, размочила пересохшее горло и холодком упала куда-то в пустой желудок.
Голова кружилась, дышать от страха по-прежнему было нечем, но мысли прояснились настолько, что пришло страшное осознание случившегося.
Она заглянула за повозку и увидела, как Кощей раскинул руки, точно позволяя огню пожирать его заживо. Но в этих жарких объятьях он не сгорал. Пламя вокруг него гасло, а стволы стройных берёз уже заслоняли его своими пожелтевшими шапками.
Конь неторопливо тащил повозку, размеренно постукивая по укатанной телегами дороге.
— Он сейчас погонится! Быстрее! — не выдержала Марена.
— Ах, моя ты хорошая, — старуха погладила её по руке и приторно-ласково улыбнулась. — Не бойся.
Она дала Марене шаль:
— На, вот, прикрой стыдобу.
— Не бойся, прикройся, прикройся! — повторила одноглазая, как скороговорку.
— Кто вы? — насторожилась Марена, набросив шаль на плечи. Стыдобы было куда больше, и едва ли это что-то прикрыло.
Она вдруг с ужасом осознала, что ни одна, ни другая не испугались Кощея.
— Старуха да дочь. Едем далеко-далеко, куда глаза глядят, туда и едем. А если помощь наша кому нужна, то мы услышим и поможем, — ответила старуха. — Большего тебе знать не нужно. Да и узнаешь — куда это девать будешь?
— Приложу к своему спокойствию.
— Тут тебе всяко безопаснее, чем там, — старуха кивнула на дорогу. — От Кощея бежала, вижу. Хотел чего?
Старуха чуть изогнула мятый рот и приподняла бровь.
— Убить, очевидно, — ответила Марена.
— Кому очевидно? — старуха вздёрнула бровь. — Такая красивая — и убить хотел? А может, жениться, а? Ну, не делай глаза такие страшные… Жизнь меня пугала, да не запугала. Говорят, он на красоту падкий, а вот сам только гадкий. А куда бежала?
— Не знаю…
— Зачем ты мне помогла? — удивилась Марена. — Разве не боишься? Он и тебя убьёт.
— Ещё как убьёт! Растерзает тебя, сиротинку, — пробормотала девица, заламывая пальцы.
— Не обращай внимание, моя дочка — дурочка, с детства такой уродилась.
— Дурочка, дурочка, дурочка, — повторила девушка, снова щербато улыбнувшись.
— А за нас не переживай, милая… Пока он на дорогу выберется, мы уже и с пути свернём, а как с пути свернём, так и с памяти его уйдём.
Марена натянуто улыбнулась, понимая, что старуха над ней либо потешается, либо это не старуха вовсе, а чёрт знает кто.
— Однако ты не похожа на здешних женщин… Бледная, как из-под земли выпрыгнула. А с глазами такими лиха хлебнёшь. Ой, не любят навийцы белоглазых.
— Я не белоглазая, — нервно ответила Марена.
— На меня смотри. Вот такие у тебя глаза, если зеркала нет…
Марена заглянула в пустые и прозрачные глаза старухи, холодные, льдисто-синие. Голова потяжелела, а на душу обрушилось ледяное спокойствие — такое страшное, что Марена хотела было расплакаться, да слёз не было. Только глухое безразличие.
— Меня все ведьмой называют, — ответила она.
— Это хорошо, значит, бояться, — старуха коснулась щеки Марены и прошептала: — А теперь спи. Долгий тебя путь ждёт. Только постарайся не встречаться больше со мной. Не всегда я такая добрая. Но если он зло рядом творит, должна я сделать что-то хорошее. Однако не всегда он рядом.
Глаза Марены закрылись сами. Она почувствовала, как проваливается в темноту, и сон ласково повёл её за собой, расслабляя тело.
***
Марена потерла глаза и сладко зевнула.
Хорошо, что утро наступило. Хорошо, что сон закончился. От такого сна можно и со страху помереть.
С вечера должны были дойти травы, что повесила в котелке над остывающими углями — надо бы посмотреть, что там с ними, как бы не перекипели. А то толку от них никакого не будет. Да и на ледник заглянуть, где на уступочке оставила горшок с вчерашними щами, чтобы не прокисло.
Может, ничего еще? Так лень готовить…
И птицу последнюю доела. Попросить старосту, чтобы тушки две… нет, две много, завоняет. С жадности, как в прошлый раз. Не съела, все болотным тварям повыкидывала. Лучше муки, да орехов побольше. Орехов обязательно надо попросить и ягоды — не обеднеет. Скоро зима, и неплохо было бы поставить варенье в погребок.
Отчего-то мысли о таких хлопотах были приятными, аж до слез.
Она открыла глаза и увидела хмурое небо, пушистые зеленые ветки ели и черные глазки-бусинки.
Зверек пошевелился.
Уснула, собирая травы, конечно же. Вот почему она здесь. А не потому, что…
Марена осторожно ощупала себя. Одета. Какой-то сарафан… да нет, даже платье, домотканое, серое, неброское, в таких послушницы храмов ходят — под старыми богами. Сама на земле. А под головой — та самая шаль.
Марена запустила пальцы в волосы и простонала от нахлынувшего разочарования. Белка двинула усиками, ушками, разглядывая странную находку под деревом, и едва та пошевелилась, рыжая красавица бросилась наутек. Ветка качнулась, осыпав Марену дождем холодных брызг, окончательно пробуждая.
Марена резко села, осматривая себя. Никаких повреждений на теле, следов крови тоже нет. Вот только в волосах запеклась кровь, сбив их в жесткий колтун, да застряли сучки и ветки.
Она вспомнила, как летело над головой небо, как билось тело о землю, а кожа снималась лохмотьями, словно вареная шкура с птичьей ножки. Как лежала переломанной куклой на дне раскола, скованная холодом Нави, как думала, что умрет.
А потом…
Марена задрожала от ужаса.
Ничего в этом мире так не злило и не пугало людей и бессмертных, как Навь!
Навью называли рану земли, что разрубила ее пополам, от океана до гор. С каждым годом раскол все шире, а люди бегут все дальше: бросают дома, спасаются. Однажды ни людям, ни бессмертным, ни одной живой твари не останется места на этой земле. Ведь со всех уголков мира летят тревожные вести — жила умирает, истончается, а Навь лишь расширяет свои границы.
Ей поклонялись, ей молились, ей отдавали все самое лучшее, в честь нее нарекли царство, дочерей и реки, но ее голод был неутолим…
Если кто-то узнает, что она вошла в раскол и вышла из него живой!
Нет, об этом даже думать страшно.
Ее тут же схватят и бросят обратно, чтобы убедиться, что она снова выберется! А если выберется… Нет, нет! Ей никогда больше не жить свободной жизнью!
Шаль еще эта! Да провались оно все под землю! В самую стужу нави!
Марена со злобным криком отшвырнула шаль от себя, закрыла лицо руками и приглушенно зарычала от злости в ладони.
Проклятый Кощей!
Это все из-за него! Если бы он не приехал в деревню, если бы не решил ее истребить, если бы не бросил в раскол, Марена так бы и жила на своем болоте! В безопасности!
Марена вскочила, ломая ветки и мысленно костеря уже всех на свете: и глупых весчан, что так бестолково погибли, и старуху, что не нашла ничего лучше, как сбросить ее с повозки прямо посреди леса.
Она прорвалась сквозь заросли и вышла на прокатанную тропу. Успела, даже обрадоваться. Если по ней идти, то можно добраться до деревни или города. Сделала шаг, два… и запнулась.
На боку лежала раздавленная в щепки телега, точно кто-то смял ее огромной рукой. Кровью было залито все, что натекло из разорванного живота лошади. А чуть дальше — мертвый извозчик с обглоданным лицом и руками. Кто-то задрал ему рубаху и выжрал живот, растянув кишки по тропинке. Темнела страшная борозда по земле. Деревья погнулись и переломались, словно трехголовый змей махнул на них своими крыльями.
Ни старухи, ни ее дочери нигде не было видно.
Что тут стряслось? Это Кощей такое сотворил? И бабку? Что ему бабка-то сделала?
Марена обходила повозку вокруг, стараясь не наступать на кровь и щепки, и выискивала глазами хоть торбу, хоть сумку. Ей понадобится немного монет, а еще теплая одежда. Можно стянуть сапоги с извозчика, они ему уже не понадобятся, хоть в Ирий, хоть в пекло он ушел, там должно быть и без сапог неплохо. Ни забот, ни хлопот.
Но самой ей туда не хотелось, конечно же.
Да и поторопиться не мешает: тут дорога, мало ли кто сейчас поскачет в соседний поселок!
Она уже уцепилась руками за сапог, как под подножием пригорка на тропу вышел светловолосый мужчина в добротном кафтане, а за ним — огромный бородатый мужик, ведя лошадей под уздцы.
Первый мужчина шел босиком, сапоги на плече, штаны мокрые до колен — видать, вброд переходил, и улыбался, пока не увидел Марену и все, что случилось на дороге.
Марена так и застыла — с сапогом.
На разбойников не похожи, слишком хорошо одеты, но на деревню тоже не разбойники напали! Бежать, не убежишь — они на лошадях, только если в кусты ломануться. Но ее все равно будут искать… Надо поговорить, объяснить. Если не разбойники — услышат, а если разбойники…
Марена бросила сапог и подобрала с земли острую щепку. Спрятала ее в рукав платья. Выдохнула. Сжала ладони в кулаки.
— Ваше сиятельство, — забеспокоился могучий богатырь, — не подходите, там может быть опасно.
— Здравствуй, дева! — светловолосый взялся за рукоять меча, разглядывая поляну. — Что у тебя стряслось? Помощь нужна?
— Не видно? — удивилась Марена голодная, уставшая и злая, как сто чертей.
— Да ты знаешь с кем… — начал возмущенно здоровяк.
— Тише, Добрыня! — светловолосый улыбнулся, как может улыбаться только юноша, что знает, как он красив и любим женщинами. — Нет, не видно. Твой мужик дохлый, с кишками наружу, а ты стоишь тут целая и невредимая. Огрызаешься, как дикая кошка. Не сама его, а? С таким-то характером?
— Ну, конечно, сама! И повозку разнесла, и деревья поломала, и борозду эту выгрызла зубами. Все сама! Но сначала коня, конечно, загрызла. Живьем! — начала еще сильнее злиться Марена. — Да не мужик это мой… — она хотела соврать, что просто мимо проходила, но поняла, как выглядит в их глазах, и созналась: — Это извозчик. Я ехала на этой повозке, уснула, а когда проснулась, то увидела это. Не представляю даже, что здесь случилось. Голова только болит ужасно. Я, наверное, вылетела из повозки и ударилась.
Светловолосый нахмурился и подошел ближе. Глаза его растерянно замерли на ней и тут же просияли. Он расцвел в смущенной и мальчишеской улыбке.
Никто не смотрел на нее так бесхитростно.
Марена впитывала свою красоту с жаром его прилипающих и голодных глаз. Она читала этого мужчину, как книгу. Ей было даже немного стыдно. Тот, кого она встретила на дороге, так легко очаровался ею.
Впрочем, ее это не касалось. Не в первый раз уже при виде нее мужики потеют, краснеют и не могут связать двух слов.
Что ж поделать, если такая уродилась.
Главное, чтобы достоинство в штанах держал. Она совершенно не хотела снова отбиваться от желающего пристроить его куда-нибудь.
Марена лишь тряхнула волосами и вздернула подбородок, ожидая, что он скажет. Щепка скользнула в ладонь.
Не придется ли ей снова удирать? И отбиваться?
— А ты случайно не знахарка?
— Может быть, — осторожно ответила Марена. — И знахарка.
Светловолосый чему-то обрадовался, снова просиял, как солнце, и повернулся к богатырю, подал какой-то знак. Звучный бас огласил округу, порождая эхо:
— Перед тобой стоит Ярослав Жаров, сын покойного князя Владимира и племянник нашего государя великового Гордея Грозного, женщина!
Марена смягчила взгляд и голову опустила. Раз он князь, пусть чувствует себя князем рядом с ней.
— Ох, простите, простите мне мое невежество, — едва не задохнулась она от испуга и низко поклонилась. — Не думала князя тут встретить.
Ярослав нервно усмехнулся, обернулся за спину и вполголоса зашипел:
— Ты не мог быть повежливей? Зачем ты ее пугаешь, Добрыня? — и снова обратился к Марене: — Не пугайся, дева. Я не сержусь.
— Не мог. Ты что собираешься какой-то босячке в ноги кланяться, князь? Дай я ее палкой побью, чтобы языком не молола, когда перед ней великий муж стоит. Да заодно узнаем, что она тут учудила на дороге. Вон растянем между теми елками, да зажжем костер…
— Это же просто девица.
— Девица? Мало ли какая тварь по этим лесам ходит. Вы только поглядите: конь и мужик — в мясо, а она стоит.
Ярослав раздраженно махнул на Добрыню и поспешил к Марене.
— Славно, что ты нашлась. Мы думали, сгинула знахарка наша. Столько времени ждали и не дождались, хоть за новой гонцов отправляй.
Марена вопросительно вздернула бровь.
— Ждали… меня?
— Тебя же Весена зовут?
— Может быть, — уклончиво ответила Марена. Она чуяла какую-то выгоду, что могла вот-вот упасть ей на голову, и не торопилась ничего отрицать.
— Ты как мимо Любяток проехала, так ничего про тебя и не слышно. Местные сказали, что разбойники, поди, похитили. Я распорядился тебя искать. Мои люди уже все окрестности обошли и ни одно логово разбойников разворошили, а тебя нигде нет. Даже под пытками никто из них не признался, похищал ли знахарку. Какой уж день ищем. И вот ты… Как ты здесь очутилась?
— Я говорил: нечего по лесу какую-то знахарку искать, — проворчал Добрыня. — Где ж это видано, чтобы князья знахарок искали? Да и с чего ты взял, что это она, князь?
— Глаза же… Посмотри на нее. У кого такие, а?
— Да, у белоглазых. Чертей этих. Чтоб их Навь пожрала! Одни ведьмари да ведьмачки там живут. Ни одного приличного человека. Отродье бесовское.
— Вот! Видишь! Я же говорю: она! Все, как описывали. Ну точь-в-точь. И волосы, и… кхм. Сам видишь, какая.
Добрыня в ответ лишь смачно харкнул.
Князь вздохнул и бросил:
— Да посмотри, какая она уставшая и замученная. Ей бы отдохнуть с дороги. Потом будем разбираться.
Марена чуть вскинула брови и молча посмотрела на князя, потом на Добрыню.
— Ты ее царевне повезешь, князь! — недовольно заметил Добрыня.
— Извозчик просто заблудился, вот так долго и ехали, — торопливо соврала Марена. — А разбойников не было, местные что-то перепутали.
— Заблудился? — возмущенно гаркнул Добрыня. — Нужно ее к ополченцам везти, пусть проверяют, что за птица. Да и сюда людей надо, все это собрать, да мужика этого зарыть, пока дохлятиной не стало вонять за версту.
— Мы впервые в этих лесах, — наугад бросила Марена и задержала дыхание. — Сама не понимаю, как так получилось. Я могу доказать, что знахарка. Вот смотрите, какие у меня руки белые, а вот эта трава, — она бросила взгляд под ноги, — грач-трава называется. Если ее смешать с злотоцветом и дубовой корой, то можно промывать глубокие раны.
Добрыня лишь насупил лохматые брови. Снова харкнул под ноги.
— И что? Как отца твоего зовут?
У Марены сердце застучало, руки вспотели. Ответа у нее не было.
— Да что ты на нее напал? — не выдержал князь. — И мы тоже чуть не заблудились. Тайга кругом и болота. Тут любой сгинет. Сам же говорил, что леший любит тропы путать.
— Так она так и не ответила, что стряслось тут, — не унимался Добрыня.
— Я же сказала: не помню, добрый человек. Я, наверное, головой ударилась и все забыла. Голова-то у меня раскалывается, аж сил нет, — пожаловалась Марена, напуская на него женские чары.
Ничего не проняло этого каменного истукана. Он даже не улыбнулся ей. Видать, болезный? Отсохло у него там, что ли, все?
— Ах ты ж, лиса какая! Забыла она? — насупил брови здоровяк. — Я тебе сейчас кнутом отстегаю, так ты быстро вспомнишь!
Но вслух Марена этого не сказала. Да и сказать ей особо было нечего. Она начала очень убедительно плакать, напуганная жестокостью этого варвара.
Ярослав возмущенно посмотрел на Добрыню. Тот лишь раздраженно хмыкнул и закатил глаза.
— Ладно, ладно… Вези ее куда хочешь, князь. Можешь в свою опочивальню отвезти.
— Не плачь, красавица, — князь скинул с себя плащ и протянул Марене руку. Она боязливо подошла — что, впрочем, было куда искреннее слез. Он накинул ей плащ на плечи и подвел к лошади.
Добрыня недовольно ворчал что-то под нос, воткнув руки в пояс, изучал кровавую сцену на дороге и бросал на Марену недобрый взгляд — подозревающий, выпытывающий.
Ярослав помог Марене взобраться на лошадь и залез сам. Бросил напоследок:
— Ты, Добрыня, езжай к Малюте Скурову, пусть разберется, что тут стряслось. А деву свезу куда надо.
— Не нравится мне это, — раздраженно бросил Добрыня.
Лошадь неспешно зашагала по тропинке. Робеть князь не стал. Одной рукой сгреб Марену за талию, якобы придерживая от падения, и улыбался, как кот в сметане, от близости ее тела, а другой потянул повод.
Так они и ехали в тишине: Ярослав, наслаждавшийся близостью красавицы, и Марена, греющаяся в его объятиях, несмотря на все еще снедающее ее изнутри беспокойство.
Впрочем, сначала надо позволить ему позаботиться о себе, а потом она сбежит.
Но это потом.
Интересно, зачем им нужна была знахарка? Может, у нее подзаработать получится?
Кощей охотился на рыжего волка уже не одну сотню лет.
Старый враг обитал в охотничьих владениях Гордея Грозного, или как того государя прозвали в народе — Иван Куркуль. Смешное прозвище царь получил от большой жадности и мужицкой простоты. Любил он выпить и посмешить подданных — чем нередко вызывал у Кощея чувство стойкой брезгливости, однако нет никого удобнее глупого и бестолкового правителя.
Кощей его презирал и нагло им пользовался, как и сейчас — Гордей уже должно быть забыл, что изначально охотничьи угодья от Талой пещеры до реки Славная принадлежали его предкам.
А может помнил, да не хотел связываться с Кощеем?
Да и как ему указывать, когда его породила сама Навь, и ни одна стрела, ни нож, ни топор не берет его?
И топить его враги пробовали, и сжигать, да все ему нипочём, живее всех живых!
Черная рать Кощея уже давно отвадила от этих лесов людей государевых, что любили здесь охотиться — бояре злились, но царь их не слышал. Нередко между дружиной Ярослава и ратью Кощея случались стычки до крови.
Но сегодня у Кощея ни одна вошь не путалась под ногами и не досаждала бестолковыми нравоучениями.
И не потому, что Ярослав смирился…
Всё проще не бывает — Ярослав и его люди ищут какую-то знахарку.
Этот хитрый слизняк пытается втереться в доверие государя, ведь дочь Гордея Грозного — больна, что даже жаль. Она умна не по годам. Впрочем, от нее и хлопот много, даже девочкой путалась под ногами. Кощей хотел было на ней жениться, дабы наконец-то приструнить надоедливую девицу, хотя и был уже женат…
Впрочем, что сейчас об этом?
От Василисы он мог и избавиться, но хотел воспитать, научить уму-разуму, чтобы наконец-то осознала — без Кощея царство сгинет, а на ее батюшку не стоит рассчитывать.
Он — дурак!
Кощей уже порядком охаживал и папашу, и девицу, когда царица его опередила — эта худосочная, прыткая гадюка, мачеха, а не мать, уговорила мужа отдать дочь придворному звездочету Елисею Омелову, что был сынком боярина Омелова, очередного лизоблюда при царице.
После долгого путешествия за море он вернулся и узнал, что Василиса обвенчалась с Елисеем.
Впрочем, с тех пор царевна Кощею не мешала — хворала постоянно, что его вполне устраивало, а своя холостяцкая жизнь еще больше.
Кощей углублялся в лес. Одной неудачи на сегодня было предостаточно. Он был зол, но не слишком. Еще не вечер, и не утро завтрашнего дня. Он найдет ее, если она жива.
Но кто-то должен искупаться в гневе, который предназначался сбежавшей от него женщине.
Если бы не Яга, то она бы не убежала! Старая ведьма никогда не упустит случая напакостить ему! Верно, почуяла его добычу и, опережая время, кинулась поперек дороги, чтобы ее отнять.
Но оставила ли живой его любопытную находку?
Встретится ли он с ней снова?
Или может она уже варится в чреве старой ведьмы, мелко пережеванная и перетертая старыми зубами?
Пока Кощей был поглощен думами, Сибур, едва касаясь земли, нес его по лесу. Его грива и хвост, сотканные навью, сене-черным пламенем цеплялись за ветки — от коня тянуло могильным холодом, и даже черная рать Кощея боялась его.
Еще до того, как Кощей почуял старого врага, Сибур вынес его на поляну.
Волк ждал его.
Огромный, матерый волчища с огненной шкурой, что сгнила, свалялась и кусками слезала на землю — тысяча стрел застряли в нем, кое-где перья обломились, и наконечники глубоко вросли в мясо. Слепой и глухой от старости — он жил лишь благодаря нюху и духам леса, что нередко предупреждали его об опасности.
Пятушка подал своему господину стрелы, смоченные Кощеевой кровью, приговаривая:
— Не держите это в себе, ваше темнейшество… Дайте волю гневу!
Кощей приложил одну к тетиве, нацелился и подождал, пока старый враг почует его.
Рано.
Да начнется наша игра…
Волк повел носом, слегка вздрогнул, и припустил в лес, ломая ветви.
Сибур, не дожидаясь приказа, устремился следом.
Кощей был холоден и спокоен, как незамутненный пруд в ясную погоду. Лес расступался перед ним, будто все деревья разом научились бегать. Сибур несся, как выпущенный на волю смерч, и ничто не мешало его бегу, как дух, что способен пройти сквозь стены, плащ развивался тьмой за спиной Кощея.
Он выпускал стрелу за стрелой, что со свистом разрезали воздух, вонзаясь то в дерево, а то в толстую шкуру зверя. И видел перед собой голую женщину, что так же отчаянно бежала от него сквозь поле. Ее развивающиеся черные волосы, как река Полночь, такая темная от ила, что даже рук в воде не видно. Вот бы запутаться в них пальцами и заставить ее умолять о пощаде.
Как бы славно было поохотиться на нее!
Он бы пускал стрелы в…
Круглое плечо, мягкий изгиб талии, розовую ягодицу с родинкой, загнал бы стрелу между выступающими крыльями лопаток…
Кощей моргнул.
Волк, утыканный стрелами, продолжал бежать сквозь чащу.
Рать неслась по следам Кощея, и очень долго в лесу стоял страшный гул, точно рой птиц, ураганом летит сквозь сумрачные дебри.
Седьмая стрела пронзила бердо зверя и кровь струей хлынула в траву. Восьмая ударила в дерево, девятая глубоко в шею.
Десятая попала в грудь, когда волк прыгнул через овраг.
Но он не проронил ни звука, устремленный к единственному спасению для себя, пока наконец-то не перепрыгнул ручей и резко остановился. Оглянулся на своего преследователя. Бока в свалявшейся шерсти ходили ходуном, тяжелое, сиплое дыхание вырывалось из пасти. Сибур тут же замер под Кощеем. Он знал, что игра закончилась.
— Наша дружба длится вечно, — сказал Кощей, опуская лук.
Волк повел ушами и скрылся в чаще, унося на своей спине с десяток стрел.
А потом Сибур вынес Кощея к тропе.
Она ехала на коне с Ярославом, должно быть, верила в свою безопасность.
— Какая непостоянная женщина, — тихо прошептал Кощей и потянул повод, заставляя Сибура развернуться и скрыться в чаще.
Он уже предвкушал славную охоту.
Это был первый город, который Марена увидела с пробуждения на болотах.
Каменная столица — Навийград на реке Славной, сердце Навийского царства.
Город окружал ров с ржавыми кольями и зубчатая стена из чёрных камней. Такая тёмная и неприступная, что казалось даже муха не пролетит — ни над стражниками с копьями, ни сквозь ворота с решёткой.
Люди в красных и чёрных кафтанах, с пищалями, копьями и бердышами, вездесущи: ходят по стене, под стеной, проверяют въезжающих — ворошат сено, заглядывают в бочки. Будто каждый день ждут войны.
А по всей стене — бойницы, смотровые башни и сушёные головы, вокруг которых вьются тучи воронов. Этот город явно не ждал гостей.
— Чьи это головы, ваше сияние?
Усмешка тронула губы Ярослава, словно Марена забавляла его.
— Врагов. Кощей лично рубил их, — кажется, в его голосе послышалась зависть.
— Ах! — ужаснулась Марена.
— Как же вы женщины впечатлительны, — засмеялся Ярослав.
Он проехал мимо поклонившихся стражников. Те удивленно таращились на Марену, даже рты раззявили. А она на них. Хоть и была на коне с князем, но вдруг им что-то не понравится?
На всякий случай вздернула подбородок повыше — вот как Ярослав и презрительно на них посмотрела.
Но если им что-то и не понравилось, они предпочли оставить это при себе.
Конь въехал в подстенный сумрак.
— Не бойся, Весена. Мы, навийцы, — мирные люди, только врагов нужно держать в узде, — продолжал Ярослав.
Она улыбнулась князю через плечо, но как только отвела взгляд — лицо потухло.
Долго ехали в полумраке. Слабый свет лился сверху сквозь решётку. Странно: вся стена каменная, а над головой решётка.
Марена догадывалась: наверное, это хитроумная ловушка на случай, если двери не выдержат натиска врага. Но не была уверена.
В эти дырочки можно и смолу горящую залить, и кипяток!
Кто эти хитросплетения разберёт?
Эти люди не один год учились на своих ошибках, выстраивая несокрушимую защиту. А враг тем временем учился её разрушать.
Подстенная темнота сменилась серостью и запахами осенней улицы. Копыта застучали по булыжнику.
Всё здесь кричало: царь здесь — Кощей Бессмертный. И дороги, и храмы старым богам с капищами во дворах, и дома со скалистой кладкой, и крутые крыши, и величественные строения.
Только этот паскудный пёс мог сотворить город из мёртвого камня!
Сама пришла к нему в руки! Бросилась прямо в объятья! И как теперь выпутываться? Ярослав не отпустит знахарку. Сначала нужно усыпить его бдительность, а потом бежать без оглядки.
В нос ударило мокрой птицей и навозом. По щербатой дороге мужик катил пахучую тележку. Он вскинул обескураженный взгляд на Марену, торопливо скинул шапку и низко склонился перед Ярославом.
— Это кто такая? — зашептались за спиной.
— Князь, невесту себе привёз? Эк, а патлы-то не прибраны!
Марена мысленно чертыхнулась. Надо было шаль старухину набросить. Не болото всё-таки, а город.
— Пристотушная какая-то… блудница!
— Да разве ж невесты так одеваются? Полюбовница это евонная. Как валял на сеновале, так и повёз… А глаза-то… Ведьма! Приворожила, что ли?
Марена неожиданно громко хихикнула и шёпот стих, будто траву саблей сбрили. Горожане смотрели на неё оскорблённо: почему не застыдилась? А Ярослав разозлился, дёрнулся, но она сжала его запястье:
— Тшш… Не нужно, ваше сияние.
— Ославят тебя. Они же не знают, что ты в беду попала. Хоть плащом волосы прикрой, я не подумал, в каком виде тебя везу.
— Пусть мелят за спиной. А мы дальше поедем.
Он удивлённо вскинул бровь и крикнул:
— Выстроились, господской гостье кости перемывают! Так может, у вас дел нет? Дерьмо в вёдрах носить… Кто желающие?
Люди заспешили прочь. А какой-то мальчишка чуть не угодил под копыта лошади, бежал куда глаза глядят.
— Ах ты, стервец! Куда?
Мальчишка ойкнул и бухнулся коленями в грязь.
— Не губите, ваше сиятельство!
— Вставай, обормот!
— Не встану, ваше сиятельство… В ногах у вас ползать буду, молить прощение… Замечтался, не увидел вас.
Князь одобрительно усмехнулся, глядя, как подданный пыль с дороги вытирает. Кинул ему пару медяков. Мальчишка ещё пуще прежнего расстелился по дороге, отбивая поклоны.
Марена ощутила трепет и даже приосанилась, будто это ей в ноги падают. Но тут из-под копыт с шумом брызнули пугливые куры, и она вскрикнула от неожиданности, вцепилась в Ярослава: слишком свеж был страх недавней погони!
Ярослав снова засмеялся, потешаясь над её пугливостью. Она лишь улыбнулась — так, словно солнце озарило землю, — и заметила, как глупеет взгляд князя. Марена и не знала, что может быть настолько обворожательной: в Весях одни мужики, не на ком было изучать свою женственность.
А вот князь…
С князем это делать куда приятнее, чем с деревенским мужиком!
В любом случае не к чему ему знать, что она своими руками птицам головы рубила. А вчера и вовсе убила человека.
Но то, с какой холодностью она это восприняла, как и смерть всех весчан, — ничего в груди не дрогнуло. Не затянуло её жалкими думами и печалью, хоть и жила она с ними долго. Всё это наводило Марену на мрачные мысли.
Когда они проезжали мимо шумного базара, что пах кислым сыром и луком, да зазывал на представление уличных артистов крикливыми голосами, Марена увидела мужика. Он был привязан к столбу. Больше всего ее поразило то, что он был без штанов, и насекомые роем облепили его достоинство.
— За что его? — спросила она с лёгким интересом.
— За блуд. Возлёг с женой мечника. Государь приговорил к двум дням посрамления.
— А с женой что?
— Камнями забили. А как белоглазые с распутницами поступают?
— Бело… Да… у нас то же самое, — поспешно бросила она.
— Я думал, дочь Ратибора должна выглядеть особенно… Но что ты будешь такой… даже не предполагал.
— Какой такой, ваше сияние? — улыбнулась Марена, ощущая панику.
Ратибор — ужасный человек, слухи о нём дошли даже до Веси. Вождь кровожадного племени. Говорят, что они живут в пещерах, как крысы, — оттого кожа бледна, а глаза белые, как варёные яйца. В их крови течёт сила нави, среди них полно колдунов и ведьм.
Нехорошо выдавать себя за его дочь, особенно когда та пропала бесследно. А вдруг найдётся? Или Ратибор нагрянет с визитом проведать дитя? А может, пришлёт кого?
И как вообще должна вести себя дочь вождя?
Ярослав улыбнулся в ответ и, неожиданно резко помрачнев, отвёл взгляд.
Куда ей до бед господских — со своими бы разобраться.
***
Ярослав привёз Марену не в царские палаты, а на боярский двор.
Хоромы звездочёта Елисея Омелова, каменные и белоснежные, с застеклёнными окнами — может себе позволить.
Во дворе — множество построек, особенно выделялась высокая башня — выше даже мельницы, которую Марена как-то видела у реки. Рядом с такой башней человек, что мошка.
Ярослав привёз Марену и отдал в руки сенных девок.
— Ну, прощай, красавица, — сказал он ей, спускаясь с крыльца. — Может, однажды свидимся. Главное, позаботься о царевне — государь не переживёт её смерти. Одна она у него осталась из детей.
— А плащ?
— Оставь, — хитро улыбнулся Ярослав, точно кот мышь глазами облизнул. — Грейся.
Заходя в сени, они столкнулись с молодой барышней, которая была обвешана бусами, браслетами и подвесками, как ярмарочная игрушка. Повязка из парчи с кольцами у висков украшала голову. За ней по пятам шли старые женщины.
Девки замолчали, как по щелчку пальцев. Головы попадали, глаза в пол, руки в замочек. Поклонились. Марена не знала, должна ли кланяться, однако согнулась. Но заметила, каким холодом из глаз облила её девица, как особенно внимательно изучила плащ Ярослава и недовольно посмотрела на свою свиту. Те пожали плечами: никто не знал, что за гостья пожаловала к царевне Василисе. А когда Марена выпрямилась, от процессии уже и след простыл.
Марена и сама не знала, что она за гостья в доме царевны Василисы… Дочь Ратибора, но знахарка. Где её место?
— Кто это такая?
— Елена. Дочь Куратова, — с придыханием молвила одна.
— А…
Пока они шли через сени, в окно мелькнули Ярослав с Еленой. Ладно общаются, как влюблённые голубки. Красивая, румяная, светлая коса до пояса, и глаза на Ярослава поднять не может.
Марена насмешливо улыбнулась и отвела взгляд.
— Ну, и где ваша царевна? Мы к ней идём? — поинтересовалась Марена.
Одна из девиц вдруг раскраснелась, нахохлилась, точно боевая курочка, и шагнула к Марене, перегородив путь:
— Нет, нет, нет… Ты прости, но такую лохматую и грязную мы тебя к царевне не поведём, — выпалила она на одном дыхании, пока другие девки глаза прятали. — Что с тобой стряслось?
— В беду попала.
— Бедная! Хоть не снасильничали?
— Нет.
— Да защитит нас Кощей всемогущий от напастей! — вознесла девица молитву. Марена сморщилась, как от кислого яблока. — Хорошо, что князь тебя нашёл, а то бы сгибла. Сначала в баню сведём, попарим, вымоем все эти листья и колтуны из твоих волос, да переоденем. Меня, кстати, Дуняша зовут, а это Олюшка и Варвара.
— Весена, — соврала Марена, поочерёдно останавливая взгляд на каждой. Сначала на пухленькой, приятной, в конопатках. Потом на болезненно худой, с кривыми зубами в растопырку. И наконец на ладненькой, смазливой девице с лисьим прищуром и вздёрнутым подбородком — точно хозяйкой себя тут считает.
Как и было сказано, Марену отвели в баню. Самой мыться не дали. Стащили платье, намылили голову щёлоком и тело, напарили берёзовым веником. Заплели волосы, переодели в красивый бирюзовый сарафан поверх чистой рубахи и повели к царевне.
В светлом тереме им встретился юноша. Белый с золотом кафтан стекал по нему, как вода. Ни намёка на бороду на юном лице. Шёл, как плыл.
Сенные девки низко поклонились, юноша чуть склонил голову и улыбнулся одними уголками губ. Марена тоже поклонилась, уже догадываясь, что перед ней сам хозяин.
— Кто это? — удивился Елисей Омелов, внимательно изучая гостью.
— Ой, Елисей Игнатович, — зачирикала Варвара, хлопая глазками, — не ожидали вас тут встретить, вы же всё в башне, да в башне. Это же знахарка, дочь Ратибора. Ведём её в покои государыни.
Звездочёт чуть пошевелил губами и сказал:
— Я же говорил княжичу Ярославу Владимировичу, что сам позабочусь о жене. Это так расстраивает, что меня снова никто не слышит.
Марена украдкой посмотрела на служанок — те стояли, потупив глаза в пол.
— Вот что, милые мои. Люблю её и жалею, что в это впутался. По любви мы ведь государя молили о браке. Кто ж знал, что всё так обернётся? — проговорил Елисей. — А разве дочь Ратибора не пропала?
— Князь её нашёл.
— Как же он её нашёл? — поинтересовался Елисей. — Её же разбойники похитили. Я думал, она мертва.
— Не говорил с нами о таком. Чего не знаем, того не знаем.
Елисей посмотрел на Марену и мягко улыбнулся:
— Расскажи, что с тобой случилось, дитя.
— Я в беду попала, ничего не помню, лишь как очнулась посреди леса, рядом с мёртвым извозчиком.
Елисей недовольно нахмурился, помолчал, о чём-то думая, потёр перстни на пальцах.
— Как же ты выживала в лесу?
— С детства к сложной жизни приучена. Отец со мной никогда не нянчился, растил как воина, а не женщину, — пробормотала Марена. Она с трудом справлялась с волнением и судорожно выдумывала ответы под выпытывающим взглядом серых глаз.
— И как же тебя зовут?
— Весена.
— И что же ты как знахарка делать будешь?
— Осмотрю госпожу, а потом решу, что с ней делать.
— Перед тем как что-то решишь ей дать или сделать, непременно приди ко мне. Я должен знать всё, что ты делаешь с моей женой.
— Хорошо, барин.
— Только без этой… ведьмачьей придури.
Марена кивнула и нахмурилась.
— Ну иди, посмотри госпожу и сразу же ко мне.
А потом поспешно двинулся прочь, чуть ли не бегом. Марена проводила его лёгким прищуром глаз.
***
Василиса сидела тихо и почти не двигалась.
Её тонкие пальцы бездумно перебирали вышивку — единственное развлечение царевны, особенно той, что вышла замуж. Замужняя, что в колоду одетая: из терема выходить нельзя, подружкам не поплачешься, матушке на шею не бросишься. Жизнь проходит мимо, и назад уже не воротишь.
Можно лишь выйти к храму, пасть древним истуканам на капище в ноги и оплакать свою горькую долю. Да только и они не услышат — старые боги мертвы уже тысячи лет…
Но это пока можно!
Это то, что бессмертные ещё не запретили. Хотя нет-нет да и услышишь: последователи Вия снова осквернили храм Лады и Велеса. Не любят бессмертные, когда память о мёртвых родителях заслоняет их живое величие.
Марена приостановилась в дверях, разглядывая покои. Впрочем, они не произвели на неё особого впечатления: подушки и те из соломы — что, уже в барских дворах перевелась птица? Она нашла взглядом хрупкий цветок, который, очевидно, умирал.
Снегурочка, как моль, белая. Почти прозрачная. Бесцветная. Лишь глаза синие, как васильки. И запах… ужасный запах. Она что, не моется? А служанки куда смотрят? На звук двери даже не повернулась — запах смерти уже витал в воздухе.
Марена стояла за порогом, ожидая внимание Василисы.
— Государыня, — Дуняшка тронула царевну за плечо, — знахарку вот привели. Пусть вас посмотрит.
Марена обошла Василису, как кошка мышку. Но та даже головы не повернула. С таким желанием жить — хоронить через седмицу, а то и раньше.
«
Девушки все, как одна, бессильно опустили глаза в пол.
— Что это ты вышиваешь? — поинтересовалась Марена. — Нитки уже все запутались. Разве царевны бывают такими неумехами?
Дуняшка и Олюшка аж рты открыли от возмущения, а Варвара хихикнула. Лишь Василиса осталась безучастна.
Марена бесцеремонно выхватила у неё вышивку, потянула за руку, — попутно отметив, какая сухая кожа — вынуждая встать.
Царевна ожила, выдернула руку, нехотя сказала:
— Что тебе нужно?
— Осмотреть тебя хочу, царевна. Может, у меня средство есть от твоего недуга.
— Ступай, знахарка, не трать своё время.
— А ты встань, покажись. Я погляжу и пойду.
— Смотреть здесь не на что. Я хорошо себя чувствую.
— А муж твой так не считает.
Василиса лишь нахмурилась и сжала тонкие пальцы в кулаки.
— Это он тебя привёз?
— Князь Ярослав из далёких-далёких земель, чтобы я помогла тебе, царевна.
— Вот и ступай к нему. Не нужно мне надоедать.
Марену аж потряхивало от раздражения. С ней такого ещё не случалось, чтобы она уговаривала и умасливала хворую. И как подступиться, когда её помимо болезни ещё какой-то червь точит?
— И пойду, — бросила Марена. — Спасти можно лишь того, кто сам желает. А раз ты умирать собралась — умирай.
Василиса снова не повернула головы, бесцельно перебирая пальцами пустоту.
Марена вышивку не вернула. Положила на сундук и направилась к двери. Служанки понуро поплелись следом.
Но уходить она не торопилась: заглянула в щель между дверью и косяком. Василиса тяжело поднялась со скамьи, держась за поясницу, и неуклюже дошла до сундука. Живот заметно выделялся под платьем.
Марена думала, что сказать Елисею Игнатычу. Говорить, что не собирается лечить его жену, крайне неразумно — неизвестно, как отреагирует.
Так и сделала.
Хозяина пришлось искать чуть ли не на крыше.
Он сидел в той самой высокой башне с распахнутыми окнами. Одетый гораздо проще, чем утром — в простую рубаху и штаны, словно сельский парнишка. Но осанка, то, как он держал голову — величаво и важно, точно павлин, — и как кончиками пальцев брался за пергамент, не давали усомниться, что всю жизнь Елисей спал на пуховых перинах, а зад ему прислуга подмывала.
За пояс он заткнул выпачканную чернилами тряпицу.
И всё у него ладно, аккуратно. Какой чистюля! Не каждая женщина станет так стараться!
Елисей рисовал карту звёздного неба на большом куске пергамента. У Марены дух захватило, когда она подошла ближе, — какое богатство! А на столе чего только не было… Каких только баночек и склянок! Вот бы ей все эти стекляшки — под настойки! А рукописные тексты — целая кипа! Да это же всю жизнь читать — не перечитаешь!
У неё зазудели пальцы: взять бы перо и выводить такие же закорючки!
Он опустил перо в чернила, вытер руку о тряпицу и указал на стул.
Марена села и жадно уставилась на рукописи. И странные загогулины вдруг сложились в слова.
«Н-е-б-о», — прочитала она.
Она подняла взгляд на Елисея. Его глаза снова испытывающе смотрели на неё.
— Ты обучена грамоте?
— Немножко, — не стала отрицать она, в который раз задаваясь вопросом: кто же я такая?
— И зачем женщине забивать голову глупостями? Ратибор растил тебя определённо странно.
— Так проще изучать лекарское дело, — нашлась Марена. Правды она и сама не знала: кто и зачем обучил её складывать загогулины в слова.
— Зачем же дочери вождя знахарство?
— С малых лет я любопытна, барин. Вот отец и учил меня всему помаленьку. Вернее, не запрещал.
— Если он так тебя любил, что ж избавился? Сослал во вражье логово, знахарка?
Марена искренне растерялась, моргнула, закусила губу.
Елисей вздохнул, тронул тонкой, точно девичьей, рукой перо, спросил:
— Ты осмотрела мою жену?
— Я пыталась, но она не подпустила меня к себе, — честно признала Марена. — Однако я думаю, что ей и ребёнку…
— Ребёнку?
— Она должна хорошо питаться. Я бы занялась укреплением и очищением её тела, но у меня нет совсем никаких…
— Ты сказала «ребёнку»? — неожиданно повторил Елисей.
Марена не сдержала растерянного смешка.
— Ты не знал, что твоя жена беременна, барин?
— Как ты это определила? — он облизнул нижнюю губу.
— Я видела её живот, — Марена снова усмехнулась.
— Ты считаешь, есть повод для веселья, знахарка?
— Я считаю, что только ужасный муж не заметит беременный живот своей жены. Звёзды на небе изучаешь, а живота не увидел? Что тебе прислуга не сообщила?
— Она… никого к себе не подпускает. И во мне не нуждается. Я пытался, — Елисей опустил взгляд и сцепил пальцы в замок, — быть хорошим мужем, но мы слишком разные. Лучше бы я оставил её в покое. Теперь она умирает по моей вине.
Марена цокнула языком.
— Решил поныть, пока сам сидишь тут и рисуешь? Она умирает, а ты?
Барин вскинул на неё злые, красные глаза.
— Что?
— Я знахарка, а не жрец. Грехи отпускать не умею. Лучше ступай к жене, может, простит.
Он поднялся, двинулся было к дверям, но тут же вернулся, спокойно сказал:
— Я спущусь к ней, а ты пока ступай к Дуняше — пусть выделит тебе спальное место.
Марена тихо рассмеялась, когда дверь за ним закрылась.
Но тут же ей самой захотелось это оспорить.
Её поселили прямо в сенях, в небольшом закуточке, спать постелили на лавке. Марене было всё равно — она не собиралась здесь оставаться, но всё же решила ещё раз заглянуть к Василисе.
Любопытно: может, что-то изменилось после визита мужа?
На поварне её появление встретили с удивлением. Кухарка, уже пожилая, седая, как лунь, даже разволновалась, когда Марена стала заглядывать в деревянные бочки.
— Прости, но тебе сюда нельзя.
— А кому можно? — Марена сунула нос в бочку с квашеной капустой и резко отшатнулась, закрыв лицо руками. — Фу! Ну и вонь!
— Мы ещё не убрали соленья, только сегодня закончили заготавливать, — недовольно заметила кухарка. — Никто не заставлял тебя совать туда свой нос.
Марена огляделась, скользнула взглядом по варенью в миске, по пирожкам в белой мучной пыли, украдкой облизнулась — и наконец увидела то, что искала: множество сушёных трав на верёвочке.
— Я хочу сделать царевне согревающий и расслабляющий напиток перед сном, — Марена подошла к связке и принюхалась к коричневым соцветиям. — Вот это… — она бросила пучок на стол. — Вот это… Ах, ну это можете своим мужикам запарить, если у них мужское бессилие.
Помощницы покраснели, как варёные раки. Кухарка зло нахмурилась.
— Какая бесстыдница! Это где ж такую взяли?
— Где взяли — не ведаю. Но место то рождало лишь самое прекрасное, и среди этого дивного чуда родилась я. Да и там я всех затмила красотой и статью.
— Тоже мне красавица! И покрасивей видала.
— Это когда ж ты их видала? Да поди уже состарились твои красавицы? Лучше травки завари своей государыне, чтобы сладко спала и утром тепло вам всем улыбалась.
— Это когда ж она нам тепло улыбалась? Мы её толком и не видели, как приехала сюда. Спряталась, как мышка, в покоях. Но дело хочешь хорошее сделать, хоть и бесполезное… Ну ладно, — кухарка кивнула. Помощница поставила кипяток на огонь и с интересом посмотрела на Марену.
— Ты очень наглая, ты знаешь? Могла бы с порога сказать, что хочешь, а не совать нос в каждую бочку.
Марена улыбнулась и села на лавку у печи. Зажмурилась, как кошка, потянулась. Впервые с момента встречи с Кощеем она искренне радовалась, что жива.
А была ли мертва? Да какая разница. Лучше и не знать вовсе, что там с ней приключилось.
Пока стряпухи отвлеклись на заготовки, Марена украдкой макнула палец в малиновое варенье и с удовольствием облизала. А потом стащила пирожок и спрятала за пазуху, и ещё один, и ещё… В этот момент она искренне понимала мужчин, что бросаются на женщин, как животные. Не одобряла, но понимала! Если так кишки крутит от запаха — рук не удержать! Подло, но так сладко.
— Эй! — крикнула стряпуха.
— А зачем они так пахнут? — возмутилась Марена, но назад ничего не вернула.
Когда напиток был готов и запах приятной горечью, она взяла глиняный сосуд и пошла к Василисе. Бегать к Елисею с каждым зельем смысла нет — здесь просто травки, решила она. Постучала прежде, чем войти, но никто не ответил. Тогда Марена снова набралась наглости.
— Государыня, я принесла целебную настойку, чтобы ночью кошмары не тревожили, — с этими словами толкнула дверь и вошла.
Василиса подняла на неё ледяной взгляд.
Марена продолжала болтать, не обращая внимания:
— Тебе будет полезно, и ребёнку…
Царевна вскочила со скамьи и с размаху влепила Марене пощёчину — неожиданно сильную и хлёсткую, словно вся накопленная злоба в этом худеньком теле обрушилась на неё. От неожиданности сосуд упал на пол и раскололся. Горячий отвар тут же впитался в дубовые доски.
— Это ты ему рассказала! Кто тебя просил?
Марена сжала ошпаренные пальцы в кулаки, с трудом подавив желание ответить тем же.
— Я думала, он знает. Разве есть причина не рассказывать мужу о его ребёнке?
— Молчи! — завизжала Василиса.
Марена сжала губы в тонкую нитку и прикусила язык.
— Я сама решу, должен или не должен мой муж знать о моём положении. Кто ты такая, чтобы вмешиваться в дела господ?
Марена собрала подолом горячие осколки, внутренне сгорая от гнева.
— Убирайся и больше не приближайся ко мне! — закричала Василиса.
Марена поклонилась и вышла. Замерла лишь на мгновение, чтобы услышать, как надрывно и горько плачет в покоях государыня.
Под взглядами Дуняши и Олюшки прошмыгнула в свой угол. Щека болела, болели обожжённые пальцы, но ещё сильнее болело уязвлённое самолюбие.
До ночи было ещё далеко — один пирожок Марена съела, два оставила на потом.
Когда все лучины погасили, она скинула покрывало и на цыпочках пробралась к задней двери для слуг.
Во дворе было тихо — все спали. Стояла тёмная-тёмная ночь, только красивые звёзды горели на небе.
Неудивительно, что звездочёт забыл о жене, любуясь этими рассыпанными по тёмному полотну золотинками.
Марена прошла мимо собак: днём она уже приласкала их, как могла. Дала хлеба и пару кусков мяса — вытащила из своей миски каши, что принесла Дуняша, да ещё вечером были блины с мёдом.
Вкуснотища!
Ела Марена хорошо — до пустой тарелки, аппетит у неё всегда был на зависть богам, и даже лохудра-царевна его не испортила.
Собаки щедрость оценили и теперь виляли хвостами, почуяв кормящую руку в темноте.
Всё шло слишком ладно, слишком легко, но Марена только радовалась. Это её первый побег. Должно же хоть в чём-то повезти?
Она вскарабкалась на забор, как кошка: держась за край и упираясь босыми ногами — эх, надо было сапоги стащить! Перекинула одну ногу, чувствуя, как бешено колотится сердце. Казалось, в любой момент в спину прилетит залп из пищали. Перекинула другую и спрыгнула на холодную сырую землю, в темноту городской улицы.
Тяжело отдышалась, вскинув взгляд на вершину забора.
Лёгкий сквозняк коснулся затылка.
Марена не успела ахнуть, как кто-то зажал ей рот рукой и резко припечатал к забору.
— Вот мы и свиделись, ведьма, — прошептал этот кто-то голосом Кощея прямо в ухо. Сердце Марены оборвалось куда-то в желудок, животный ужас парализовал её. — Я же предупреждал: убегать бесполезно. Ты заставила меня искать тебя, и за это тебя ждёт наказание.
— Ты, должно быть, меня с кем-то спутал, барин? — сказала Марена.
Кровь стучала в голову, как у зайца в силках.
Он отпустил её, чтобы через мгновение поймать, как кот мышку, прижать к забору телом и залиться тихим, хриплым смехом.
И снова отпустить. А потом поймать.
Марена пробежала немного и снова оказалась зажата между ним и забором.
Ее то обдавало лютым холодом его тела, то бросало в жар от страха.
— И куда ты собралась? — дохнул он прямо в ухо.
А ночь тёмная, улица безлюдная, и кричать нельзя! Она беглянка и обманщица!
— Ах ты, чёрт черноглазый, тебя это, должно быть, возбуждает! Что ты за мной бегаешь? Полюбилась, что ли? — она попыталась лягнуть его, как лошадь. Промахнулась. — Так вот… ты обознался!
Он развернул её лицом, взял за подбородок и обвёл линию челюсти большим пальцем и на мгновение зажмурился, точно пробовал вкуснейшее из блюд.
Это было ужасно.
Марена никогда еще такого не видела. Всяких мужчин встречала, но таких пугающих никогда.
— Та самая змея, что укусила меня. — Глаза Кощея вспыхнули, как драгоценные камни. — Хочешь знать, возбуждаешь ли ты меня? Этому вопросу мы посвятим всё оставшееся у нас время.
Он откинул свои волосы назад — они соскользнули с его шеи тёмными змеями, открыв её взору уже почти заживший шрам.
— Ты обещала меня убить, ведьма, но единственное, что ты делаешь, это бегаешь от меня как крыса.
Марена пнула его от злости, но он, кажется, не почувствовал. Она снова пнула его, и тогда Кощей пообещал:
— Оторву! Обе.
— Да что тебе нужно?!
— Ты в западне, Ве-се-на, — он издевательски протянул её ложное имя. А было ли у неё хоть одно настоящее? — ты ещё это не поняла?
— Говори, что тебе нужно? Что ты ко мне пристал?
Но как же сильно он её пугает! До трясущихся коленок. Она никогда не представляла, что может так дрожать от страха.
— Список моих желаний бесконечен, ведьма. Ты хочешь их все послушать? Моё первое желание крайне занимательно. И оно касается моего брата.
— Я хочу послушать те, которые касаются меня.
Кощей ухмыльнулся, не размыкая губ, прижал подбородок к плечу.
— Какая дура. Второй раз не предложу.
— Значит, и отказывать больше не придётся?
Снова эта неприятная улыбка, словно рот потянули за ниточки, а глаза пустые и холодные — свет гаснет в них, как в тёмной яме.
— Дерзишь? Вернее, пытаешься… Звучит очень жалко.
Марена сглотнула. Это действительно звучало жалко, но мольбы будут звучать ещё хуже.
— Не хочешь про меня — хорошо, так слушай про себя. Ты убила моего человека, но не переживай, я его уже вернул.
— Я и не переживала! Печально, что он не сдох.
— Нет, он сдох. Теперь он куда менее разговорчив, благодаря тебе. Поэтому я бы откусил тебе ухо. Это не так жестоко, как если бы я откусил нос. Я был бы милосерден, говоря тебе спасибо за то, что пополнила мою чёрную рать…
Марена заставила себя не дрожать, пока он пальцами очерчивал её ухо и нос, а смотреть в бездонные чёрные ямы его глаз. Но пот выступил на лбу и щеках, волосы прилипали к коже, и она тяжело дышала от страха.
— Мне впервые попался такой глупый зайчишка, который сам загнал себя в капкан, и я ничего не делал… Ты вошла в покои царевны, назвавшись чужим именем, и готовила для неё снадобья, а потом сбежала. Ты лгала князю Ярославу. Ты обманом проникла в столицу.
Когда он вот так всё перечислял, Марена понимала, что её положение хуже не придумаешь. Если кто-то узнает, её действительно казнят, но перед этим она пройдёт всевозможные муки и пытки…
— Я никого не обманывала. Просто не стала отрицать.
— Не стала отрицать? Эти детали мало кого волнуют, ведьма. Единственное, на чём держится твоя жизнь, — это тонкий волосок моего любопытства… Я буду краток. Начнём с того момента, как ты полуживая упала в раскол и выбралась целая и невредимая. Ни одной царапинки. В этот момент мне стало любопытно. И это худшая из твоих проблем. Бессмертные нервничают, когда кто-то пытается стать одним из них.
— Я не пытаюсь!
— Как у тебя это получилось? — Кощей не спрашивал, он требовал ответа.
— Получилось что?
— Выбраться из раскола живой. Это не по силам никому из бессмертных!
— Тебя же породила навь! — удивилась Марена. — Ты что, не можешь войти в раскол?
— Я могу войти! Конечно же… — отчего-то разозлился Кощей, и голос его странно осел, чуть-чуть, но Марена заметила: точно задела эту мёртвую холодную глыбу за живое. — Ты не знаешь мою историю? Я вышел из раскола, естественно, я могу войти обратно.
— Что же ты не войдёшь обратно? Войди и сдохни там! — выкрикнула она.
— Будешь ли ты такой же смелой, если снова протащу тебя по дороге? — Кощей перешёл на злобный шёпот.
— Отцепись! — Марена дёрнула плечом, но он только сильнее впечатал её в забор, так что даже воздуха между ними не осталось.
Кощей холодно улыбнулся и принялся накручивать её волосы на кулак.
— Ты расскажешь мне всё… — он резко дёрнул за волосы, ударил головой о забор и закричал: — Кто ты такая?!
— Я не знаю!
— Не лги, ведьма. — Он сжал её шею рукой и сдавил. — Давай проверим, сможешь ли ты снова очнуться…
Сильная рука держала крепко. Марена не слышала ничего, кроме своего тяжёлого дыхания. Она вцепилась в его пальцы, ощущая, как загорается лицо от крови, что ударила в голову. В глазах потемнело. Отчаянно хотелось вздохнуть. В горле было сухо-сухо.
— Нечем дышать… — прошептала она.
— Я знаю, ведьма. Потерпи немного… Вернёшься с того света и расскажешь мне, каким образом у тебя это вышло.
Марена вцепилась ногтями в его руку, очень сомневаясь, что сможет очнуться. Ноги уже не держали, и она поползла по забору вниз.
— Не притворяйся! — он стукнул её головой о забор. — Не притворяйся!
Но её сознание резко помутилось, и его пальцы разжались.
Воздух хлынул в грудь как огонь. Марена закашлялась, рухнув на колени. Пирожки упали в грязь, и она раздавила один рукой. Слёзы текли из глаз. Она дышала, но воздух не приносил облегчения. Ей казалось: ещё немного, и её вывернет внутренностями наружу.
Кощей схватил её за плечи и грубо поставил на ноги. Через мгновение острая боль обожгла плечо. Марена вскрикнула и зажала рукой распоротый рукав, глядя, как он намокает кровью. Кощей жадно смотрел на рану, раздувая ноздри.
— Почему она не заживает?
— Я не знаю!
— Ты что-то делаешь?
— Нет! — закричала она.
Кощей надавил на рану, и Марена зашипела сквозь зубы. Он слизнул её кровь с пальца и удивлённо распахнул глаза.
— Вот значит как…
— Пусти меня! — она нашла силы оттолкнуть его. Заговорила сухо и безжизненно, признавая его победу: — Я очнулась на болотах, едва живая, но весчане меня выходили. Я не помню, кто я такая, как меня зовут, как я оказалась там… Я ничего не помню! Можешь меня убить или запытать, но я действительно не знаю, почему выжила.
— Едва живая? Израненная?
— Да! Я бы сдохла там, если бы они меня не нашли. Я не знаю, почему не сдохла в расколе!
Кощей снова подтащил её к себе и всмотрелся в кровоточащую рану.
— Не заживает, — повторил он задумчиво. — Либо ты очень хитрая, либо очень глупая.
— Пусти меня!
— Это невозможно, ведьма. Ты так сильно возбуждаешь моё любопытство, что придётся брать на себя ответственность.
— Я не собираюсь…
— Ты ещё не поняла, что тебе некуда бежать? Я могу пообещать, что умирать ты будешь самой мучительной и страшной смертью. А я подожду, когда ты очнёшься, и снова обращу твою жизнь в бесконечные пытки. Если ты очнёшься.
— Что же ты медлишь?
— А вот с этого момента начинается самое интересное…
Через реку Камышовку переброшен Янтарный мост.
Говорят, если пройти по нему, то можно оказаться на краю мира или войти в мир мёртвых, в саму навь.
Марена заглянула в глаза Кощея и поняла: она стоит даже не посередине — она обеими ногами в мире мёртвых, попала в самое сердце стужи, и назад ей придётся выгрызать дорогу зубами. Иначе он запрет её в клеть из унижений и боли, и всю оставшуюся жизнь, а она будет короткой, ей придётся жить по воле его прихотей.
Как же ей выбраться из этой петли? Если она не хочет удушиться сама, ей нужно заманить в неё самого охотника. Кощея. И как это сделать?
Должно быть, он прожил не сотни, а тысячи лет… Если с таким мерзким характером его ещё никто не убил, то это не так-то просто.
— Говори! — бросила Марена.
— В моих руках — твоё будущее, а ты продолжаешь мне дерзить? Смело, но глупо. Я быстро теряю интерес к разгаданным загадкам. Постарайся меня не разочаровывать, иначе я возьму плату за каждое твоё дерзкое слово.
— Зато я делаю это искренне, ваше бессмертие.
— Мне не интересна твоя искренность… Она мне неудобна. Я хочу видеть твою покорность, ведь с этого мгновения твоя жизнь — моя жизнь, и я решаю, куда тебе идти и чем дышать.
— Что я тебе такого сделала? — ужаснулась Марена. — Оставь меня в покое, и я забуду о своём обещании!
— О том самом, где ты решила, что сможешь меня убить?
— Хотя бы попытаюсь.
— В следующий раз ломай зубами гортань. — Он взял её за руку и положил её пальцы себе на горло. Марена ощутила ребристые косточки. — Чувствуешь, что моя жизнь в твоей власти?
Марену не нужно было просить дважды: она сжала пальцы на гортани аж до хруста, но Кощей лишь засмеялся.
— Это не так-то просто, моя дорогая, быть убийцей.
— У меня уже есть опыт.
— Действительно. Тогда тебе куда проще будет быть моей золотой рыбкой.
— Что?
Кощей убрал её руку с шеи и положил ладони ей на плечи. Сильные пальцы сжали её тело сквозь платье. Тёмные перстни сверкали на его пальцах.
— В обмен на моё молчание ты будешь исполнять мои желания… Каждому желанию свой срок, ведьма. Не успеешь — отдашь мне самое драгоценное, что будет у тебя на тот момент.
— У меня нет ничего! — крикнула она.
— В мире много вещей, что делают нас богатыми. — Он подцепил пальцем её подбородок, как крючком, и заставил смотреть себе в глаза. Но этого делать было не нужно: Марена и так не могла из них вынырнуть. — Молодость, красота, честь, благородство, невинность, любовь, дружба, жизнь…
— Я не могу отдать тебе свою молодость и красоту — это не в моей власти. Всего остального у меня нет. Жизнь я смогу отдать лишь раз.
— Всему своё время.
— Если у меня не будет ничего… Что ты заберёшь?
— О, я найду, что у тебя взять. — Он нахально усмехнулся и прочертил пальцем линию поперёк её горла, словно перерезал его невидимым кинжалом.
— Разве это жизнь — прислуживать тебе как рабыня? Какое тебе до меня дело? Я всё равно бесполезна!
— Уж лучше тебе научиться быть полезной для меня. Как ты поняла, я не жалостлив и легко избавляюсь от ненужных вещей.
Марена сжала кулаки, сгорая от желания врезать ему по нахальной роже. Только это не поможет. Придётся смириться со своим положением и думать, думать, думать, как его убить!
— Хорошо, — она опустила взгляд и улыбнулась. — Так и быть, ваше бессмертие, поймали, по рукам связали. Буду вашей рабыней.
Кощей хищно улыбнулся, блеснув белыми зубами в приоткрытом рту, — его красный язык прошёлся по острым клыкам.
— Я рад, ведьма. Назови мне своё имя…
— Весе…
— Ты уже готова попрощаться с самым драгоценным, что у тебя есть?
Марена резко выдохнула, снова улыбнулась:
— Я его не помню, но весчане называли меня Марена.
Глаза Кощея вспыхнули темнотой, он жадно втянул воздух, вглядываясь в её лицо, сдавил плечи.
— Марена?
А потом произошло нечто неожиданное, а, может, и вполне ожидаемое. Сначала они услышали женский вскрик, а затем голос, похожий на голос Дуняши, раздался:
— Государыня! Что удумала? Нельзя так! Куда же ты?
Марена воспользовалась моментом, выскользнула из хватки Кощея. Увидела, что в окне той самой высокой башни стоит тоненькая тёмная фигурка. Ветер хлещет подол её рубахи и растрёпанные косы.
— Василиса…
Кощей недовольно покривил рот, приглядываясь к происходящему.
— Что она удумала? — удивился он.
Марена знала. Выругалась. Оглядела ночную улицу, но побег уже явно провалился. Оставалось попытать свою удачу и спасти эту болезную. Может, хоть получится завоевать симпатию царя? Да, ей нужны полезные связи. Нужны прямо сейчас.
Марена ухватилась за забор, но назад запрыгивать было куда тяжелее, чем выпрыгивать. Она оттолкнулась от чего-то босой пяткой и, услышав недовольный рык Кощея, вскочила на забор, спрыгнула и побежала к башне.
Тростинка на ветру. Дунешь сильнее — сломается.
Василиса шла по кровле, что распускалась под окошком башни, юбкой царицы. А потом ступила на балку для поддержки факела — кошка кошкой, что шагает к звёздам. Её распущенные волосы трепал ветер.
Обнажила косы, разделась почти донага. Лунный свет затопил её прозрачную рубаху голубым мерцанием, подчеркивая живот.
Очевидно: назад дороги она не ищет.
Под башней, точно курица с отрубленной головой, бегала Дуняша, заламывая руки:
— Государыня! Свет наш! Что же ты удумала? Где же барин?
Марена остановилась, заткнула полу юбки за пояс и спрятала косы — не хватало ещё, чтобы царевна её за волосы с собой утащила. Она сейчас такая смелая, а как падать будет — за любую опору ухватится. Даже если эта опора — другой человек!
Глупая! Дура дурой! Неужели правда кто снасильничал? Однако ж… по барину и не скажешь, что ребёнок, может быть, чужой. Ах, эти дела господские… Кто их разберёт, что у них в головах творится? Крыша над головой есть, сундуки полны парчи и роскошных тканей, мясо им кладут на золотое блюдо, вино льют в чашу с рубинами, и не надо думать, как на кусок хлеба заработать.
И муж вроде любит! Так нет — голодовку объявила и прыгать собралась!
Вот что ей не живётся? Тоска её ест, как крыса? Уныние да скука? А может, страшная беда разбила, как лодку в щепы? Но это же не она упала в раскол и вышла из него живой. Это не её Кощей впечатал в забор и требовал исполнять свои желания!
Что может быть хуже этого?
— Ой, что же это? — Дуняша всплеснула руками, увидев Марену. — Я за барином послала, и за стражей! Но пока они придут, она убьётся! Что же мы батюшке-государю скажем?
— Меньше крику напускай, а то она ещё от страха поскользнётся. Орёшь, как будто тебя кипятком обварили.
Марена сунула Дуняше плащ Ярослава:
— Не потеряй.
Василиса поставила вторую ногу на балку и опасно закачалась, поглаживая живот. Ветер донёс слова колыбельной, которую она пела раскалывающимся на эхо, дрожащим голосом:
Марена, задыхаясь, бросилась по ступеням лестницы, что вела к башне. Внутрь. По крутой спирали. Слова песни догоняли её:
— Нет, нет, нет! Стой, дура!
Ноги запинались о ступени, которые Марена перепрыгивала и перелетала, никогда ещё не желая так обогнать время.
Марена бросилась к окну, задыхаясь от стучащего в горле сердца, и не закричала — прошептала:
— Государыня…
Василиса удивлённо оглянулась, безразличными глазами посмотрела на Марену и, раскинув руки, шагнула в пропасть.
Воздух неожиданно затвердел. Умер ветер и вскрик Марены.
Марена застыла со вскинутой рукой и разинутым ртом. Ни пошевелиться. Василиса больше не падала: лежала на воздухе, раскинув руки, и удивлённо глядела в небо.— Ничего вам доверить нельзя… Бесполезные… — проворчал кто-то за спиной знакомым вороньим голосом. — Ищи её нить. Что же ты, пряха такая глупая, переродилась? Вниз смотри… Они же не летают. По земле тянутся, к ногам привязаны, а не к голове.
Марена хотела удивиться, возмутиться, задать тысячу вопросов, но даже слова обронить не смогла. Только посмотрела под ноги и действительно по балке тянулись нити: золотая, чёрная да серебряная.
— Одна — будущее, — шептал кто-то за спиной голосом старухи из повозки, но оглянуться Марена не могла, — другая — прошлое, а третья — настоящее. Прошлое уже прошло, а будущее ещё не наступило… Какая нить тебе нужна?
Сначала Марена не понимала. При чём тут нити и пряха? Почему Василиса не падает? Почему мир остановился? Откуда взялась старуха? И почему она снова помогает?
А потом она почувствовала удар по затылку и решила, что мудрее будет послушать старуху, а вопросы задавать позже, если будет кому.
— Думай! Времени уже совсем нет… Я же не всесильна. Устала держать вас, сил нет. Отпущу и она разобьётся.
— Чёрная обрывается у её ног, — заговорила Марена будто сквозь сон. — У серебряной я не вижу начала, а золотая прямо передо мной…
— Хватай!
— Хватать?
— Быстрее же, ну!
— Зачем ты мне помогаешь?
— Хватай! — снова удар по затылку, да такой сильный, что зубы лязгнули. — Дура бестолковая! Опять жизнь себе поломаешь!
— Опять жизнь поломаю?
— Дура!
Резко подул ветер.
Исчезла?
Сила, что удерживала Марену, скатилась по ней, как вода. Ослабли руки, воздух обжёг губы — она смогла дышать и двигаться.
Нить! Золотой блеск потёк между пальцев. Марена сжала пальцы и потянула нить, разрезая ладони до крови. Упала на колени, но удержала. А потом едва не вскрикнула, когда Василиса снова встала на балку и запела колыбельную:
Говорить с ней бесполезно, и Марена запела, вторя голосу Василисы, как эхо. Царевна медленно повернулась и замолчала.
— Не убивай своего ребёнка, государыня! — взволнованно проговорила Марена, стараясь ничему не удивляться: ведь ещё недавно она и сама восстала из мёртвых. — Дай ему вырасти. А убьёшь — заберёшь его в пекло. Вместе будете гореть. За что душе безвинной такие муки?
— Ты! Ещё смеешь говорить со мной?!
Марена отрицательно замотала головой.
— Я не смею… Я умоляю тебя остаться, государыня, потому что выход есть всегда.
— Откуда тебе знать? Кто ты такая, чтобы знать?! — закричала Василиса.
Марена помолчала, ловя дрожащие от лунного света блики в глазах Василисы — сумасшедших, больных и тупых от боли, и наконец сказала, балансируя как на подтаявшем льду:
— Я умирала как ничтожество, и кто-то свыше решил, что я заслуживаю ещё одну попытку. Возможно, меня оставили ради тебя, чтобы я оказалась здесь, в этой башне, и протянула руку помощи… Начни сначала. Позволь своему ребёнку жить.
— Как ты тут оказалась?
— Поднялась по лестнице.
— Ты только что стояла внизу, — голос Василисы прозвучал хрипло. — Ты умеешь летать, дочь Ратибора?
— Самое главное: я могу помочь. Я могу тебя вылечить, чем бы ты ни болела… каким бы червь ни разъедал тебе сердце, государыня, я смогу его вытащить. — отчаянно врала Марена, лишь бы не дать Василисе разбиться.
— Никто мне не поможет…
— А твой муж? Мне показалось, он тебя любит.
Лицо Василисы странно дрогнуло, как оскал боли, оплывший в едком пламени. Глаза заблестели.
— Тебе сделали больно? Тебя обидели? Этот ребёнок…
— О нет… — прошептала Василиса дрожащим голосом и неприятно улыбнулась. — Это его ребёнок. Всё случилось добровольно. Меня никто не смеет и пальцем тронуть без моего позволения.
— Он тебе изменил?
— Нет…
— Что он сделал?
Василиса глухо и хрипло усмехнулась.
— Что он сделал? — повторила Марена.
— Он убил нас… Убил нас!
Ох уж эта любовь! Неужели из-за этого стоит прыгать? Что они не поделили? Какая глупость!
— Твой муж не стоит этого…
— Уже ничего не поправишь. Ничего, — голос Василисы превратился в слезливый писк. — Ничего не поправишь.
— Я обещаю, мы найдём выход… Даже если ты не хочешь жить сама, подари сначала жизнь этому ребёнку. Он не должен умереть вот так, не увидев солнца, луны, звёзд, зелёной травы.
— Может, так ему будет лучше… Лучше не знать этой жизни. Этой боли! Лучше не знать каким им он родится.
— Нельзя решать за него…
Губы Василисы задрожали. Она с сомнением посмотрела вниз, где уже собралась толпа, и Елисей, едва дыша, смотрел на то, как его жена стоит на балке под лунным светом и общается со знахаркой.
— Любовь моя… — проговорил он так, чтобы она слышала. — Я умоляю тебя, не прыгай.
Рот Василисы снова исказился от горечи, а глаза зажглись злой решимостью, но то была решимость жить. Она шагнула к Марене и раздался хруст.
Марена ударилась животом об каменный угол оконной арки ещё до того, как поняла, что случилось — аж в глазах потемнело, — и обеими руками вцепилась в надломленную балку.
Балка накренилась, раскололась на острые щепы и обнажила голое, сырое дерево.Василиса, вскрикнув, скользнула вниз. Повисла на руках.
— Государыня! — закричала Марена.
Острые углы балки впились ей в обоженные пальцы. Кровью сочились изрезанные ладони. Марена закусила губу. Где-то внизу кричали люди. Грохотали шаги гридней по каменным ступеням. Василиса висела между жизнью и смертью — ещё немного, и упадёт. А там чёрная, голая земля и безумные от ужаса люди, что могут лишь кричать и махать руками.
Марена не могла отпустить балку, не видела нитей.
Как предотвратить падение?
Марена упёрлась ногами в камень, сжала руки мёртвым капканом и ахнула.
Что-то пронеслось над башней. Шум в ушах, ветер в лицо.
Нечто чёрное, необъятное заслонило луну.
Василиса вскрикнула от ужаса, и огромные лапы сомкнулись на её теле. Сверкнула гигантская пасть, вернее, три пары красных глаз да бесконечные крылья, закрывшие собой лунный свет и весь мир.
Марена разжала руки — балка рухнула вниз, разлетелась с треском о чёрную землю, — а Марена осела на пол.
Дракон взмахнул крыльями, словно гигантские паруса корабля ударили по воздуху с оглушительными хлопками — страшными и тяжёлыми, срывая с голов шапки, расплетая причёски, пригибая деревья к земле, срывая кровлю и железных петухов. Он опустился на землю. Три головы змеиными извивами склонялись над распластавшейся на земле Василисой.
Никто не двигался. Первым бросился Елисей, закрыл жену собой. Дрожал, белый, едва живой, и не мог вымолвить ни слова.
Марена предпочла остаться в укрытии.
Даже в башне она чувствовала этот запах… животной плоти и серы, запах гари и дыма, что ел её ноздри.
— Прости, барин, — раздался голос Кощея, который шёл через двор, окутанный чёрными одеждами, как тьмой. — Мой брат, кажется, напугал вас. Но жизнь царевны была в опасности…
— Государыня, — Кощей склонился перед Василисой, задержал взгляд на её животе, и Ярослав тут же набросил на её плечи плащ. — Ты… в интересном положении. Почему нам никто не доложил?
— Не сочла нужным, — нехотя ответила Василиса.
Кощей протянул ей руку, но не ладонь, а предплечье. Точно прикосновения к людям были пыткой! Она помедлила, но ухватилась, разрешила помочь подняться. Плащ Елисея соскользнул с ее плеч, и она, молча перешагнув его, оказалась в объятьях Дуняши.
— Государыня! — рыдала служанка, кутая свою госпожу в шаль. — Какое счастье, что жива! Я думала, умру от страха… Что же это ты удумала?
Дракон пустил дым из ноздрей, и Дуняша вскрикнула от ужаса, но Василису собой закрыла.
— Не бойтесь, я держу его на цепи, как непослушного пса. Ты хорошо постарался… — Одна из голов Змея метнулась, точно змея, желая впиться зубами в Кощея, и он дёрнул рукой. Невидимая глазу сила рванула Змея за шею; тот пригнул голову, злобно сверкая глазами. — Щенок! А теперь полезай в кольцо!
Кощей поднял руку и дракон внезапно обратился в прекрасного и печального юношу, а потом и вовсе исчез: растаял серой дымкой. И кольцо поглотило его.
Марена стиснула зубы.
А брат-то счастливым не выглядел… Нелегко это, наверное, жить в кольце.
— Ведьма, — крикнул Кощей, посмотрев наверх, — спускайся ко мне. Я уже соскучился.
— Иду, ваше бессмертие.
Она пришла к нему. Лениво, мягко, грациозно, как кошечка на зов. Кощей, не отрываясь, следил за её приближением, сверкнул клыками в улыбке, замечая её намеренную медлительность. А потом обратился к барину:
— Я забираю царевну. Ей будет лучше погостить у отца какое-то время. Гордей любит свою дочь, и лучше ему не знать, что с ней случилось сегодня.
— Но она моя жена… — возмутился Елисей. — Я могу сам позаботиться…
— Что? — Кощей оскалился, как дикий кот, и пренебрежительно помахал рукой. — Ты крайне плох в исполнении своих обязанностей. Ужасно плох. Даже за псами хозяева следят лучше, чем ты за беременной женой.
Елисей пошёл красными пятнами, желваки заходили на щеках, и он кивнул:
— Как будет угодно.
— И эту я тоже забираю.
— Кого? — не понял Елисей.
— Дочь Ратибора. Пусть присматривает за госпожой.
— Должны же они относиться ко мне иначе, чем к прислуге? — вырвалось у Марены вслух.
— Должны, но не обязаны… — сказал какой-то ласковый, мурчащий голос, и что-то мягкое задело её ногу.
Марена аж подпрыгнула, взглянула под ноги, по сторонам. Но в этой слепой темноте едва ли что-то можно было рассмотреть, а странному она уже не удивлялась.
И всё же… кто это был?
Кощеевы прихвостни сняли с повозок семь сундуков. Большие — под одежду, малые — под драгоценности.
Это были не люди. Марена даже знать не хотела, что это за существа. А Василисе было не до них. Она, точно спящая царевна, одетая в меха и украшения, куда вели, туда и шла.
Марена смотрела сорочьими глазами на яркие побрякушки Василисы. Сама она переезжала почти с пустыми руками. Только плащ Ярослава грел её плечи, да в руках она несла узелок — Дуняшка дала кое-какую одежду, чтобы совсем уж голая не ходила.
Кощей нес себя к красным башням Гордея, как царь. Осанка величавая и гордая, подбородок чуть приподнят, брезгливый взгляд скользит по округе. Чёрный плащ клубится за его плечами, как туча.
Он даже посохом постукивал по щербатой дороге. Навершие украшала голова коршуна. На пальце поблёскивали кольца.
Любопытно, которое из них хранит в себе Змея?
Кощей заметил взгляд Марены, и она натянуто рассмеялась:
— Такой ухоженный мужчина, ваше бессмертие.
Его губы чуть искривила насмешливая улыбка.
— Льстить будешь дурачкам вроде Ярослава.
— О! — Марена обиженно и недовольно надула губы, крепче стискивая узелок с вещами, представляя, что это шея Кощея.
Густой ельник рос глухой стеной. За ним начинались владения Гордея Грозного. Тропинку, выложенную камнем, местами занесло рыжей листвой, разбило дождями и повозками. Под ногами то и дело появлялась грязь и лужи. Красные башни гордо возвышались над каменным забором и железными воротами. Вся эта причудливая форма строений, окон, крыш явно принадлежала руке заморского умельца — господа на себе никогда не экономили.
Марена так засмотрелась на причудливую колонну, что имела форму то ли младенца, то ли какого-то уродца, что не сразу заметила, как что-то несётся на неё с криком и визгом.
Сначала она увидела весёлую толпу, что вывалилась за ворота. А потом Кощей ухватил её за шкирку и сдёрнул с тропы.
И там, где она только что стояла, пронёсся голый старик верхом на огромной грязной свинье.
Василиса ахнула и закрыла лицо руками.
— Дочка! — крикнул старик, когда свинья протащила его обратно. — Гости дорогие! Спасибо, что пожа-жа-жаловали.
А свинья скакала туда и обратно, пытаясь сбросить красномордого пьяного дурака. И визжала так, словно её резали. Толпа улюлюкала от радости, запивая зрелище из пузатых кружек.
Кощей долбанул посохом об землю и, приподняв полу плаща, закрыл Василисе недостойные её глаз виды. А вот Марена сполна насладилась зрелищем: голый пузатый старик с тонкими волосатыми ножками и смешным стручком между ними. Бородёнка так и прыгает.
И сокрушительным пониманием.
Этот старый дурак и есть Гордей Грозный!
«И я надеялась, что этот шут гороховый может повлиять на Кощея?»
Марена едва не застонала.
Наконец свинья сбросила Гордея. Пьяная толпа хохотала. Царь упал мешком к ногам Кощея, забрызгав его сапоги грязью. По бледному лицу бессмертного пробежала тень. Он брезгливо отодвинулся. Неизвестно откуда взявшийся Пятушка упал на дорогу и своим рукавом протёр испачканные сапоги Кощея.
— Вот, ваше бессмертие. Смотрите, опять как новые, — приговаривал он.
— Ох… — Гордей ухватился за ушибленный бок, крича весёлой толпе: — Хватай её, пока не убегла! Ты ж, остолоп… Хватай свинью! Да кто ж так… Да где же вас таких слабоумных берут? Руки у тебя из жопы, Куратов!
Рослый, крупный, бородатый мужик в мехах ринулся было за свиньёй, да рухнул мордой в грязь. Толпа загоготала ещё громче. А от толпы отделился другой красномордый здоровяк и ринулся в погоню. Но свинья, прижатая к забору, опустила голову, как бык. Глаза её налились дурной кровью, и она двинулась прямо на преследователя.
Барин сначала стойко держался: расставил ноги шире плеч, поднял руки с растопыренными пальцами — точно собирался брать свинью голыми руками. А потом трусливо побежал, когда стало ясно, что свинья собирается вспахать его клыками, как плугом.
Толпа уже давилась гоготом.
— А ты что ж, Малюта, варежку открыл? Как же ты моё царство охраняешь, если свинью поймать не можешь? А, Костей! — Гордей поднял голову и собрал глаза в кучу. — Покажи им, как дела делаются, поймай мне свинью!
Кощей брезгливо дёрнул уголком рта, но под внимательными взглядами бояр элегантным движением засучил рукава чёрного кафтана. Худые, бледные, но жилистые руки оказались обнажены до локтей. Марена почему-то почувствовала неловкость, точно он стоит перед ней голый от макушки до пяток.
Что ж… он серьёзно собирается её ловить?
Кощей взмахнул рукой, как художник кистью, — свинья рухнула, как срубленная. Взвизгнула, взрыхлила копытами землю и стала таять, усыхать на глазах, превращаясь в давнюю падаль — скелет, обтянутый кожей.
Он испил её жизненный сок, как вино из бокала.
И холодно улыбнулся, разглядывая труп зверя. Глаза его сыто заблестели.
Смех стих. Красные лица посерели. Кто-то перегнулся через низкий забор и заблевал сапоги. Гордей облизнул пересохшие губы, его улыбка превратилась в болезненную гримасу.
— Ты что сделал, Костей? Я её даже на свадьбу дочери не зарезал. Она мне, как… друг была. Как…
— Теперь она больше не бегает, — холодно сказал Кощей, расправляя рукава.
— Ой, Васенька! — Гордей нашёл глазами свою дочь. — Красавица моя! А что ж… зачем ты… — он забегал глазами по двору, прикрываясь рукой. — Одежду мне! Вы что не видите, паскуды, дочь ко мне приехала?!
Губы Василисы задрожали.
— Васенька… — снова протянул Гордей, но царевна уже бежала прочь.
Кощей последовал за ней, отстукивая дорогу посохом. Пятушка и Марена тоже поспешили следом, как и процессия гридней. Никто дозволения царя спрашивать не собирался.
***
Василиса заняла свои старые покои в светлом тереме. А Марену Кощей поселил отдельно — в небольшой избушке, где раньше, по слухам, жила старая лекарка. Изба находилась рядом с конюшней, в самой дальней части Гордеевых владений.
Марена догадывалась, что её отдельное жильё — не щедрый дар. Даже если она будет кричать тут во всё горло, её мало кто услышит. Хочет навещать время от времени?
Первым делом Марена нашла среди пыльной посуды большой нож и положила под подушку, чтобы в случае чего не быть безропотной овцой, которую разложат на этой кровати. Ему придётся повозиться. Даже если в итоге он возьмёт своё, но без боя Кощей её не получит.
Впрочем, избушка была сухой, чистой и просторной. Печная труба выходила на улицу, а прорези для окон прикрывала полупрозрачная слюда. Казалось бы, желать большего и не нужно. Впервые с момента пробуждения на болотах в её жилище не гуляли сквозняки. Впервые у неё была настоящая деревянная кровать с периной, подушкой и стёганым одеялом, а не набросанные на пол затхлые тюки соломы. И был уголок, где можно заниматься тем, что она умела, — заготавливать настойки и травы.
Уютная клетка. Даже запирать не надо.
Наспех протерев сундуки, полки от пыли и помыв пол, чтобы не жить тут как свинья, Марена заспешила к Василисе. Но ей дорогу неожиданно нагло перегородили два стражника.
— Тебя хотел видеть личный каратель Гордея Грозного Малюта Скуров. Ступай за нами.
— Я иду к царевне.
— Ступай за нами.
Марена в надежде оглянулась по сторонам, но даже слуг было не видно. Она вытерла вспотевшие ладони о юбку, мило улыбнулась и последовала за мрачными стражниками.
Малюта, одетый в медвежью шубу, занюхал понюшку табаку сначала одной ноздрей, потом другой. Испустил довольный полурык-полувздох, разглядывая Марену, что сидела на уголке скамьи. Его карие, почти чёрные, маленькие глазки оббежали каждый вершок её тела, и она чувствовала холод между лопаток.
На окнах острога стояли решётки. В дерево на полу впиталась бурая кровь. В углу свалены ржавые пилы, молотки и клещи. У стены стоит испачканная кровью дыба с ремнями и какой-то страшный стул, устрашающе ощерившийся кольями. Она чувствовала смерть, что таилась в каждом уголке пыточной, въелась в камень бурыми разводами и осталась далёким эхом замученных людей.
Малюта огладил бороду жёлтыми от табака пальцами и сел напротив Марены, ласково улыбнулся.
— Какие красивые нынче бабы рождаются. Слышал я, что ты дочь Ратибора. А мать твоя кто?
Жар бросился в лицо Марены. Она опустила глаза, ощущая бешеный стук сердца.
— Добрая женщина, — ответила она с улыбкой.
Малюта хрипло хохотнул, открыл рот буквой «о» и огладил его пальцами по кругу.
— Добрая женщина? А имя у доброй женщины есть?
— Есть, — Марена улыбнулась, — имя, достойное самой прекрасной женщины.
— Ты мне зубы не заговаривай, я тебя за космы ещё не схватил, потому что ты с Кощеем приехала. Кто твоя мать?
— Елень Лодонежская.
Малюта нахмурился, что-то перебирая в голове, пожал плечами, скривил рот.
— Не слышал про такую… Тоже красивая?
— Мне говорили, что я всех краше.
В улыбке карателя Гордея Грозного было страшное понимание. Должно быть, так он смотрит на преступников прежде, чем взять клещи.
— Отец давал тебе какие-то указания, прежде чем отправлял сюда? — чуть ближе перешёл он к делу.
— Батюшка лишь велел мне беречь себя и не совершать глупостей.
— А может, просил слать ему весточки о том, как живёт царь, какое у него сильное войско и как хорошо защищён город?
— Разве глупая баба в этом что-то понимает?
— Сынок Омелова сказал, что ты и читать умеешь.
Марена мысленно выругалась.
— Я лекарка. Уметь читать тексты мне необходимо. А здесь я, чтобы помочь царевне Василисе.
— Ты здесь, чтобы Ратибор наконец-то прижал жопу к своему камню, на котором сидит, и прекратил делать глупости. По крайней мере он нам обещал. А ты должна стать залогом его обещания. Но сдаётся мне, любимую дочь не отправляют на том корыте, на котором ты приехала.
Марена выдохнула носом застрявший в груди воздух.
— Мы не нашли в повозке ничего, что указывало бы на то, что в ней ехала дочь Ратибора. Ни вещей, ни украшений, ни даже одеял. Это обычная повозка сельского мужика. Что-то у меня не складывается: Весена — дочь Ратибора. А у тебя всё ладно складывается? Может, мне расскажешь, как оно так выглядит?
Марена какое-то время молчала. Холодный пот скатывался по её спине.
— Я попала в беду, — наконец ответила она. — И мне не хотелось говорить об этом. Меня действительно похитили разбойники и держали у себя несколько дней.
Малюта дёрнул ртом, обнажив в предвкушении жёлтые зубы. От его тела пахнуло мускусом и жаром. Похотью.
— А потом я сбежала… и нашла повозку.
Малюта покачал головой, продолжая улыбаться.
— Мы ехали долго. Было очень темно, за повозкой гнались волки. Я давно не ела, мало спала и была едва жива… Помню лишь страшный вой, грохот, повозка перевернулась. И острая боль в затылке. Я очнулась под повозкой, с трудом выбралась. Что стряслось с извозчиком, не знаю… Когда я очнулась, всё выглядело именно так, как выглядело.
— И что разбойники с тобой делали? — его голос охрип.
Малюта облизал губы и зубы.
— Хотели попросить выкуп у моего отца.
— Почему же ты князю Ярославу сказала другое, что тебя никто не похищал?
Марена попыталась изобразить стыд. Закрыла лицо руками и глухо разрыдалась. И вдруг это вышло так искренне. Всё накопленное за эти несколько дней: страх перед Кощеем, который она старалась гнать прочь, непонимание всего, что с ней происходило, та рука в темноте раскола, которую она сжимала, прежде чем кожа снялась с неё как варежка, небо, летящее перед глазами, пока тело тащилось по земле, страх разоблачения, что вот-вот её поймают, что её ложь станет явной, — всё это вылилось в такой тяжёлый и глухой вой, что ей даже не хватало воздуха, чтобы говорить.
— Что, снасильничали тебя? — его глаза масляно блестели, жадно шныряли по её телу, как пауки. Он представлял, он фантазировал. Он бы явно хотел при этом присутствовать, и скорее всего не только присутствовать.
— О таком говорить стыдно… — спустя вечность ответила она, давясь слезами. — Прошу, пусть всё останется между нами. Я рассчитываю, что какой-нибудь хороший человек позовёт меня замуж, и я останусь здесь. Ведь вернуться домой опозоренной, да ещё туда, где тебя не ждут, хуже смерти.
Сыграла она хорошо, превосходно. Марене аж самой себя жалко стало. Но не Малюте. О нет!
— Слишком много бед для одной девицы. Очевидно, тебе нужен тот, кто о тебе позаботится, — он сел ближе, опустил руку на её колено и снова ласково улыбнулся. Погладил.
У Марены сердце провалилось в желудок. Она смотрела, как его огромная, загрубевшая ладонь с пожелтевшими ногтями пытается нащупать её тело через ткань, и чувствовала, как внутри разгорается ярость.
Нашла взглядом молоток и снова заглянула в сальные глаза Малюты. Маленькие и жадные, как у свиньи в амбаре.
Ещё мгновение — и она совершила бы непоправимое. Но с каким бы наслаждением размозжила бы его бычью голову!
Вдруг с силой за дверь ворвался Пятушка, расталкивая стражу. Горбатый, взмыленный, зыркая затянутым бельмом глазом по углам. Стянул сапог и со всей силы хлопнул по руке Малюты.
— Ты что это, собака блудливая? Ты хоть знаешь, чья это женщина? — тут же ухватил Марену за руку. — Идём-идём. Его темнейшество видеть тебя желает, моя ласочка.
— Мы ещё не договорили… — начал было Малюта.
— Его бессмертие не любит ждать своих женщин. Плохо будет всем, если он придёт за ней сюда сам.
— Вот оно что! — Малюта раздражённо цокнул языком. — Ну забирай тогда. Однако ж… пусть хорошо следит за своей бабой. Её история очень тёмная и мутная. И не дай Велес, если вдруг она какую каверзу царю учинит.
— Тогда очевидно, что ты, Малюта Скуров, прозевал угрозу, если какая-то баба может подобраться к твоему царю, — засмеялся Пятушка. — Но об этом не стоит переживать, — Пятушка снова хихикнул. — Его бессмертие — самый внимательный из мужчин. И всё уже про неё знает. Даже то, что тебе знать не положено.
Скуров побагровел от бешенства — от наглости какого-то скомороха. Но лишь зыркнул из-под бровей и промолчал. Очевидно, даже кощеев скоморох был выше по положению, чем каратель царя.
Пятушка тащил её по коридорам. Дубовые пальцы скомороха сдавливали запястье.
— Что ж ты такая сладкая? — бормотал он. — Глаза закрыть нельзя, а тебя уж на сеновал потащили. Тяжело тебе жить-то будет. Как мед пахнешь — всякая тварь ползучая слетается.
— Это не я сладкая. Это мужики — кобели вонючие.
— Такова природа. Но наше бессмертие не такой. Воспитанный. Тактичный. Мудрый.
Марена аж воздухом подавилась.
— Это ты про Кощея?
— А про кого ещё? Давай быстрее. Зовёт, зовёт, зовёт тебя бессмертный, непобедимый наш, без сердца, без страха, — бормотал он. — Тебя зовёт. Что не оделась красиво, как птица дивная? Всё пойдёт тебе к лицу. И красный бархат, и тафта… А золотыми нитями узоры про груди тебе вышьем и птичек разных. Ты уж скажи мне, сударыня, чего сердце твоему мило?
— Отпусти меня, — попросила Марена.
— Отпустить — нельзя. Велено — доставить. Сказал: не пойдёшь — значит, сбрую накинуть и как лошадь за узду тащить.
— Зачем мне к нему?
— Любая хочет. А ты не хочешь?
— Любая? Где ж эти его невесты, которые к нему хотят? Ни одной не вижу.
— Ах, ах, ах! Невесты! А ты хочешь прям сразу в невесты?
— Я бы лучше в могилу легла.
— Это слишком просто. Это всегда успеется. Ты же не знаешь, зачем тебя бессмертный зовёт. Любви ли твоей хочет? А может, просьба у него есть?
— Знаю лишь, что ничего хорошего не услышу.
Пятушка резко остановился у дубовых дверей. Они широко распахнулись, и на растянутом одеяле ратники вынесли мёртвую девку — белую как смерть. Точно никогда не была румяной и прекрасной, а уж столетие скелетом лежит.
Марена едва не вскрикнула. Сжала запястье Пятушка так, что он подпрыгнул от удивления.
— А вот и невесту его понесли, — сказал он, посмеиваясь. — Давай, давай, иди к нему. Ждёт же.
Дверь торжествующе скрипнула. В лицо пахнуло горьким можжевельником и сладким цветочным медом. Добрую половину покоев занимала кровать.
Марена застыла.
Путь под ногами выстлан красным ковром. Покои тонут в сумраке рыжего света — не похожего на свет лучины. И путь к Кощею точно залит кровью.
Кровь заливала и небо за окном — пунцовое, как сок раздавленной клюквы между пальцев.
Кощей сделал шаг от окна, точно вышел к ней из кровавого мрака.
Что оставил он за собой? Реки крови? Мёртвые города? Землю, выжженную дотла?
Это безумие сверхмогущественного существа? Или этот мир и правда был создан для того, чтобы они меняли его по своему подобию?
Кто дал им это право?
Кто они такие? Боги? Люди?
Её сердце билось глухо и часто. Марена не решалась пройти внутрь. Вдруг он того же потребует, что и от этой мёртвой девки? Неужто близость с ним так страшна, что пережить её невозможно?
Надо было взять с собой тот нож!
Кощей неожиданно остановился у окна. Чёрные штаны прихвачены красным поясом чуть ниже острых косточек бёдер. Тёмные волосы разметались по плечам. И Марена поймала себя на мысли, что где-то уже видела вот это, словно он уже стоял перед ней полуголый.
Марена скользнула взглядом по впалому животу. От пупка вниз тянулась тёмная поросль к паху, что терялась за линией штанов. Более никаких волос на его теле не было. Плечи, руки, живот были вылиты из тугих, как верёвки, мускул.
Он не выглядел как воин. Но определённо выглядел как тот, кто умеет сражаться.
Марена сердито нахмурилась. Для неё, что ли, этот спектакль? Считает её какой-то глупой девицей, которую можно этим впечатлить?
Красивый, конечно, как змей. Вот только с перерезанным горлом будет ещё краше. А если ещё и поясок на шее затянуть, чтобы хрипел и корчился, как хищник в удавке, — это поди ещё интереснее было бы.
— В чем дело, ведьма? Ах… приношу извинения за мой внешний вид. Я не ждал тебя так скоро, иначе бы лучше подготовился.
Марена скромно улыбнулась.
— Не извиняйтесь, ваше бессмертие. Ничего нового я всё равно не увидела. Всё, как у всех. Зачем звали?
Кощей удивлённо приподнял бровь и брезгливо фыркнул.
— Всё как у всех?! В каком диком краю тебя воспитали? Ты женщина, а не лесоруб… Но ты сильно заблуждаешься. Я ничем не похож на других.
— О… — Марена поджала губы. — Прости мою дерзость. Конечно же, ты особенный мужч…
— Подай мою накидку! — резко перебил он. — И помоги одеться.
Марена молча подхватила с постели раскинутый по ней чёрный шёлк. Чтобы меньше думать и переживать из-за происходящего, почти зашвырнула шёлк на его плечи. Но так удачно… Мягкая и гладкая ткань стекла по его плечам. Марена немного её поправила, стараясь не встречаться со взглядом пытливых чёрных глаз, не касаться обнажённой кожи. От неё тянуло лютой стужей — да так, что немели костяшки пальцев. Неудивительно, что его женщины умирают: после такой пронизывающей холодом близости не проснёшься.
— Женщина, которую вынесли из покоев… мёртвая женщина…
Кощей запахнул накидку и подвязал пояс.
— Ну?
— Зачем было её убивать?
Он изящно опустился на край кровати.
— Она пришла сама. Я её не звал.
— Если все твои женщины умирают, почему ты продолжаешь это делать?
— Продолжаю… что?
— Совокупляться с ними.
— Они думают, что лучше других, выносливее. Хотят стать моими женами. С чего я должен им отказывать? Смертные женщины годятся как закуска на ночь. Я ещё не встретил ни одного утра в их объятьях.
— А дочь купца, та девушка… Целая деревня. Все эти люди… Что они тебе сделали?
— Они ждали княжича на троне. Гордей ещё жив, а его подданные слишком торопятся положить его в могилу.
Марена удержала колкое замечание на языке, что царь не только жив, но и глуп. Очевидно, Кощею куда выгоднее, чтобы на троне сидел Гордей Грозный, а не Ярослав Жаров, которым куда труднее управлять.
— Что хотел от тебя Скуров?
— Пытался узнать, кто я такая. Не думаю, что я его смогла убедить в том, что я действительно дочь Ратибора. Если бы ты не убил извозчика…
— Тц! — Кощей приподнялся. — Я не убивал извозчика.
— В любом случае, я не думаю, что смогу долго продержаться, не вызывая подозрений.
— Держи! — Кощей вытащил из ящика стола какую-то потрёпанную тетрадь и бросил ей. — Здесь всё, что я знаю о Ратиборе, его дочерях и жёнах. Весена — его старшая дочь. Её в семье считали проклятой, потому почти не противились, когда она познавала разные науки. И кстати… Пролистай пару страниц.
Марена послушно перевернула страницы и уставилась на рисунок девушки углём. Черты лица узнать было несложно. На неё смотрела она сама.
— Это я!
— Нет, это Весена, — усмехнулся Кощей.
— Но как… Почему?
— Возможно, это удачное совпадение. Либо тебя и дочь Ратибора что-то связывает. Может вы родственники? Ты сама говорила, что не помнишь прошлое. А Яга посчитала забавным столкнуть ваши пути.
— Яга?
— Она самая. Та, кто похитил тебя у меня из-под носа.
Марена злилась и ничего не понимала.
— Играете моей жизнью, как игрушкой! — крикнула она.
— Я у тебя спросил разрешения, и ты согласилась, — напомнил он. — Назвалась моей рабыней. — Самодовольная улыбка озарила его лицо. — Кстати, о том, о чём мы говорили с тобой прежде, чем нам помешали закончить. У меня появилось желание.
Марена сцепила на груди руки и раздражённо бросила:
— Твой шут назвал меня твоей женщиной. Так вот: я не твоя женщина, и я не буду с тобой спать. Придумай другое желание.
— Однако для тебя это было бы очень просто.
— Я бы не проснулась.
— Не думаю. Но мне хотелось немного другого. Поиграть.
— Так что ты хочешь от меня?
— Ярослава.
— Что?! — Марена аж вскрикнула.
— Очаруй Ярослава. Выиграй время, пока я устрою брак Елены Куратовой. Мне не нужен их союз. Пусть мальчишка потеряет счёт времени и свою невесту.
— Елена — невеста Ярослава?
— Самая выгодная партия. Её отец занимает самое высокое положение в боярской думе. Мирон богат, амбициозен и устал ждать смерти царя и быть в тени Малюты Скурова. Я хочу, чтобы причин её приближать у него было как можно меньше.
— Но ведь царь всё равно умрёт, — заметила Марена.
— Я готовлюсь к этому, — спокойно ответил Кощей. — Если царём станет Ярослав, к тому времени я должен выдрессировать его, как собаку, чтобы вовремя прятал зубы. Во благо нашего государства, разумеется. Лишь мне с моим опытом виднее, как вести нас дорогой процветания.
— Как самоуверенно, — сказала Марена.
— Я прожил более тысячи лет, ведьма. Мне положено быть самоуверенным.
— Но как я помешаю браку князя? Я всего лишь знахарка.
— А вот это уже твои проблемы.
— Но…
— Тшш! — Кощей приложил палец к губам. — Слишком много вопросов. Ты меня уже утомила. Ступай к себе и подумай, что ты готова отдать, если Ярослав женится на Елене.
Марена наигранно раскланялась, сделав реверанс, прямо как знатная иностранка.
Уже в избушке она дала волю чувствам. Топнула, вскрикнула, громыхнула дверью и едва успела вытянуть руки, чтобы поймать большого чёрного жирного кота. Он рухнул ей буквально на голову.
— Ну и что творишь? Что творишь, а? — возмутился он, сверкнув яркими, как пламя, синими глазами. — Убить меня захотела? А я так сладко на жёрдочке спал.
И проснулась.
Вчерашний ночной гость сидел на уголке стола — чёрный, жирный, лоснящийся — и следил за ней синими глазами. Звали гостя Баюн. Один из бессмертных. Что ж… Пускай. Может, если будет с ним ласковой, он ей поможет?
— Что тебе такое снилось? — спросил Баюн, прищуриваясь. — Трепетала, как кролик.
— Будто я падаю в пропасть и погибаю, — ответила Марена.
— А мне показалось, что-то, наоборот, жизнеутверждающее, — мурлыкнул Баюн. — Сладкое, как парное молоко.
— Поди прочь! — крикнула Марена, тут же забывая, что надо быть ласковой с ним.
Оставшуюся ночь она не сомкнула глаз. Казалось: как только она их закроет, упадёт в ненавистные объятья и не захочет уходить.
***
Василиса продолжала болеть. Даже удивительно, как она — такая иссушенная, истерзанная какой-то болью — всё ещё носит в своём чреве жизнь.
Марена зашла в её покои и застала мужчину: ни старого, ни молодого, волосы собраны в грязный пучок, загнутый нос, маленькие пронизывающие глаза с золотым блеском. Его шею и щёки покрывали перья; даже тряпьё на нём было пернатое и висело, как старая кожа.
Марена схватила кочергу для углей и стала красться к нему со спины.
— Я слышу тебя, — сказал он.
Она вздрогнула, и по телу побежали холодные мурашки.
— Кто пустил тебя в покои царевны?
— Ш-ш-ш… — Он приложил палец с загнутым когтем к губам; кисти его рук и запястья покрывали перья. Заговорил хриплым, едва разборчивым голосом: — Не пугайте её, она с таким трудом уснула.
— Кто ты?
— Я — Ворон, — сказал он, — глаза и уши Кощея. Я пришёл по его поручению узнать, как тяжело больна царевна.
— И?
— Травками здесь не обойтись, колдунья. Я не обладаю силой ведьмовства, но слышу что-то, чую гниль и смрад.
— Я тоже почувствовала: думала, её плохо моют.
— Какая глупая! Что-то пьёт её жизнь. Что-то цепляется за неё, как за жилу, и скоро иссушит досуха. Нужна сильная ведьма.
— Но я не ведьма… Я…
— Тогда она умрёт. В ней осталось так мало, но всё, что есть, она отдаёт своему ребенку. Какой жадный ребёнок… — Ворон задержал руку над её утробой и нахмурился. — Как давно она носит это дитя?
— Я не знаю. Я сама лишь недавно узнала об этом.
— Набирайся мужества, — неожиданно сказал он и, обратившись в ворона, как осенний лист, вылетел в окно.
Марена рухнула на краешек кровати и смотрела, как беспокойно мечется на постели Василиса. Протянула руку, чтобы поправить одеяло, и ощутила озноб. Что-то окружало её. Такое скользкое, неприятное, тягучее.
— Ты выглядишь напуганной? — раздался за спиной голос Баюна.
— Напомни-ка, когда я разрешила тебе ходить за собой по пятам? — раздражённо заметила Марена.
— Какая бледная, худенькая, тощенькая, — бормотал кот, кругами вышагивая по животу Василисы. — И есть-то нечего.
— Тебе что, мало крыс?
— Тьфу! — Кот сморщил нос. — Во мне течёт благородная кровь, я такое не ем. Между прочим, о самом важном… У тебя в избе последний паук сдох. Загляни в поварню, попроси бочку селёдки и тридцать куропаток.
— Сколько? — ужаснулась Марена.
— Так это же не только для тебя. А я молодой, всё ещё расту и люблю покушать.
— Ты что, собрался жить со мной?
— Ты разве ещё не возжелала оставить меня себе? Не чувствуешь этот сбивающий с ног трепет при виде моих мягких лапок?
— Мягких лапок?
— Хм… — Баюн заглянул ей в глаза. — Почему с тобой не работает? Ты больная, хворая? Может, юродивая? Я всех очаровываю… Как это может не работать? Я же похож на кота! Это мой дар. Сила. Я великолепный, обворожительный. Это не обсуждается!
— Не знаю, кого ты там очаровываешь… Но люди подумают, что я жру, как кабан! Тебе придётся добывать корм самому!
— Самому!? — возмутился Баюн. — Я шёл за тобой от самих хором боярина Омелова, а ты предлагаешь мне охотиться на крыс?
— Я тебя не звала. Понятия не имею, зачем ты за мной шёл.
— Какой ужас! — вскрикнул Баюн. — Она хочет быть ведьмой без кота! Какой стыд! Какой позор! О моё бедное сердце!
— Я не ведьма. А ты сейчас царевну разбудишь, — недовольно заметила Марена.
— Ведьма, ведьма, ведьма! — вскрикивал он, прыгая на животе Василисы, как на подушке.
— А ну кыш отсюда! — не выдержала Марена, замахнувшись рукой.
Василиса резко распахнула глаза, в которых клубились тени. Но царевна была не здесь. Где-то далеко, за пределами покоев. Точно спала с открытыми глазами.
— Навь, — сказал Баюн. — Это Навь.
— Навь, — прошептала Марена.
— Ну вот… А все говорили, что я бесполезный, — мурлыкнул Баюн.
На её руках умирающая царевна, а за спиной маячит Кощей со своими бредовыми желаниями. Как спасти Василису, Марена не знала. И как очаровать Ярослава так, чтобы он забыл о своей невесте, — тоже.
Она могла бы выпросить у него красивые наряды, прыгнуть в койку, стать в конце концов его полюбовницей, любимой и красивой игрушкой, родить ему бастардов, но не стать соперницей дочери боярина!
Разве Ярослав похож на дурака? К чему ему гробить свою жизнь ради опальной девки?
Мирон Куратов, как Марена узнала, глава оружейной палаты.
А из записей Кощея следовало, что Весена — дочь опального вождя Чудских гор, да к тому же проклятая, рождённая от какой-то немытой басурманки. Мать Весены Ратибору подарили после набега. Кто на кого совершил нападение, Марена не знала — да и какая разница? Женщина оказалась в руках белоглазых: какая-то шаманка, одегон, ведунья — даже старые боги не разберутся во всех этих тонкостях. Дерзкая, дикая, своенравная, она была подарена вождю белоглазых, как дикая лошадь.
Он и воспитывал её как лошадь: объезжал трёххвостой плетью, брал силой, держал взаперти.
А потом она полюбила Ратибора или смирилась с тем, что живёт хуже собаки. А может, и то и другое. Иного пути у неё не было: для своего племени та, чьего тела коснулась чужая рука, становилась хуже паршивой суки.
Родив Весену, Гаура Хашад взглянула в лицо своего ребёнка и сказала:
— Это не моё дитя. Дух смерти украл её тело. Это не моё дитя.
Она вышла в поле и бросилась под копыта лошади вместе с девочкой на руках. Мать погибла, девочку смогли выходить. Однако росла она странной, пугающей, злобной и немой, жуткой, как бесовка. И все сторонились её, как чумы.
Как только Марена закрыла записи Кощея, в ней появилось стойкое желание отыскать Весену — хоть живой, хоть мёртвой.
Марена принесла в покои Василисы травы и настойки: втирала, поила, омывала. Но сначала раздела царевну донага и искала на её теле хоть амулетик, хоть браслетик, хоть обломок проклятущей Нави. Заставила вынуть серьги из ушей, снять кольца, расплести ленты, переодела в чистое, чужое — и наблюдала. Казалось, царевна даже порозовела, а потом снова погрузилась в тяжёлый, болезненный кошмар Нави. И краска вмиг покинула её щёки, а дыхание стало тяжёлым и прерывистым.
— Не мучайся, — говорила Василиса, — это всё пустое.
— Жить хочешь? — разозлилась Марена.
— Ах… лекарка, ты с ума сошла. Любому ясно: моя жизнь отмерена. Лихо меня съедает.
— Кто это с тобой сделал? Может, муженёк твой?
Василиса лишь поджала губы да лежала беззвучно, а слёзы скатывались с уголков глаз за уши.
Пришёл Гордей Горзный. Охал, стонал, рыдал над кроватью дочери. Приказал отправить гонцов во все края Навийского царства и послов за море, чтобы отыскали дочери умелого лекаря. Пришла и царица — молодая, младше Василисы, совсем девочка. Сложив руки на животе, из-под полуопущенных ресниц взирала на происходящее. Кокошник, обшитый драгоценными каменьями, жемчугами, золотыми нитями, так оттягивал её голову, что глаза казались неестественно узкими.
Звали царицу Людимилой Васильевной, и было ей пятнадцать весен. Она гладила Гордея по спине, пока он страдал над дочерью.
— Не переживай, любовь моя, мы найдём способ исцелить твою дочь. Я уже вчера послов в Циан отправила. Говорят, там самые лучшие лекари.
Марена решила им не мешать. Спустилась с верхнего терема, села на крыльцо и позвала:
— Баюн…
Кот помедлил, но появился и обиженно подвигал усами; один клык торчал выше другого.
— Что? Решила, что недостаточно гадостей наговорила?
— Я? Наговорила? — искренне не поняла Марена.
— Вот оно что? Думаешь, твои жестокие слова уже забылись мною?
— Жестокие слова?
— Выгоняла! Сказала, что я жирный! Что много ем… А я молодой, в самом расцвете лет! Мне и тысячи не исполнилось — всего-то восемьсот прожил. И чтобы ловил крыс, говорила! А я крыс не ем! Что я, тварь какая бездомная? Я бессмертный! Баюном меня кличут, и всяк знает. Только ты вот со мной… Оскорбила, обидела!
— Старые боги! — простонала Марена. Она хотела взять его на руки, но он не дался, отвернулся, надулся, как лохматый шар, которым дымоход почистили. — Ну прости! Ты такой милый пушистик! Очаровательный. — Она провела пальцем по его носу между глазищ, горящих синим огнём. — Красавец! Ты мне поможешь?
Баюн заурчал, заходил кругами, настырно тыкаясь в её ладошку. И когда она его нагладила, наласкала, он заявил:
— Понятия не имею, как взглянуть на изнанку.
— Ах ты чёрт блохастый! — разозлилась Марена. — Я его тут глажу…
— Блохастый! Возмутительно! Я тебя не просил. Всё было у нас с тобой по обоюдному согласию, то бишь от всего сердца, рыбонька! А пузико почешешь?
— От всего сердца ты у меня сейчас пинок под зад получишь! Мне Василису спасать надо! А Кощей приказал очаровать Ярослава. И что мне делать?
— Что можешь, то и делай.
— Да что я могу?
— Ну если ничего не можешь, заберёт твою молодость или красоту Кощей и будешь век старой и кривой доживать.
Марена вскинула на Баюна слегка ошарашенный взгляд.
— Он так может?
Баюн прищурился, внимательно заглядывая в глаза Марены, точно думал о чем-то:
— Может. И жить тебе старухой длинноносой веками. А потом ты так возненавидишь весь мир, что решишь его уничтожить. Но этому не бывать, потому что я здесь, — он расплылся в кошачьей улыбке.
Марена непонимающе смотрела на кота.
Возле конюшни внезапно поднялся шум и лай собак. Вооружённые мужчины шли, болтали, смеялись, и среди них шёл Ярослав. Марена замерла, не зная, как подойти, чтобы не показаться навязчивой и нахальной.
Он увидел её сам.
— Весена! — вскрикнул Ярослав.
Как мальчишка, вскочил сбоку на крыльцо, ухватившись за перила, балансировал на одной ноге.
— Как это ты здесь оказалась? — удивился он, но выглядел счастливым. Глаза сияли.
— Нас с Василисой Кощей к царю отвёз, ваше сияние. Чтобы она поправлялась. Теперь мы здесь живём, а я вон в той избушке.
Ярослав проследил за её взглядом, прикусил губу и едва слышно, украдкой выдохнул — точно мысли жгли его, как огонь.
— Ого, какой жирный котяра! Тигр! — бросил он неловко.
— Жирный? Кто это жирный? — закричал Баюн, но Ярослав его не слышал.
Марена чуть вскинула брови, но молчала. К чему ему знать, что она слышит кота?
Ярослав хотел было погладить Баюна, но тот зашипел и спину коромыслом выгнул.
— А ну не лапать!
Марена отодвинула Баюна, чтобы он не поцарапал княжича.
— А вы куда собираетесь?
— На охоту.
Никто не смотрел на неё так бесхитростно. Марене даже неловко стало.
Если бы просто немного одурачить, развести на бусики, но не так… Чтобы он время и имя своё позабыл, пока Кощей какие-то свои каверзы учиняет.
И тут она поняла! Ей надо в лес — к травам, к болоту, к природе! Травы, ей нужны особенные травы.
— Ваше сияние, возьмите меня на охоту, — слова прозвучали дерзко, как приказ, и Марена не могла ничего с этим поделать, хоть и пыталась сложить в голове учтивые фразы — язык превращал их в щелчки по лбу.
Ярослав чуть дёрнул бровью и стёр рукой улыбку с лица. Вокруг послышался гогот, скабрезные замечания и реплики — оказывается, мужичьё вокруг уже уши пригрело.
— Бери, бери её, Ярослав! Нам одеял мало, грелка в поле нужна!
— Давно с мордой квашеной не ходил, Девидов?
Марена аж вздрогнула от силы в голосе Ярослава, который тут же повернулся к ней и засиял, как солнце.
— Зачем тебе, краса моя? Это не для женских глаз.
— Мне нужны травы для Василисы, а одну меня не отпустят.
— Ты скажи, какие, я тебе всё привезу.
Марена отрицательно замотала головой.
— Это сложно. Можешь напутать… — Она замерла на полуслове, замечая, что Кощей тоже собирается в дорогу. — Неужели бессмертный с вами едет?
— Угу, — недовольно буркнул Ярослав. — Хрен его понёс.
— Так возьмёте меня?
Ярослав выдохнул, явно взвешивая все проблемы, что сулит эта поездка.
Женщина на охоте! Немыслимо!
— Такое только Агафье Стрельничихе позволялось, — сказал Ярослав. — Лучше любого мужика дичь стреляла.
— А я не для дичи. Для лекарских нужд еду, на базаре таких трав не найдёшь… Умрёт она, Ярослав. Недолго осталось.
Ярослав потёр шею и кивнул.
— Только смотри, далеко не отходи, я тебе сокольничего приставлю.
— Благодарю, ваше сияние, — мило поблагодарила Марена, кротко улыбнувшись, а сама подумала:
На охоту собирались, как на войну.
Марена успела сложить в сундучок пару тёплых сменных нарядов — тех, что выпросила у ключницы. А после поспешила к Василисе, посчитав, что разговоры иной раз лучше лекарств, если горе человека заживо съедает.
— А ты всё шляешься тут, — сказала Василиса и закашляла. — Лечить она меня собралась… — снова сбилась на кашель, а потом охрипшим голосом добавила: — Не думаю, что травы мне помогут.
— Смотря какие и для чего, — отозвалась Марена. — Какие-то нужны, чтобы я лучше видела. Не печальтесь, Василиса Гордеева, поставлю вас на ноги.
— А не поставишь — я и не узнаю.
— Верно, — Марена нашла в себе наглость улыбнуться. — И поругать меня тогда уж не сможете.
Василиса вдруг тихо усмехнулась в ответ.
— Так батюшка мой тебе, наверное, голову отрубит. Стало быть, свидимся.
— Наверное, свидимся, — Марена пожала плечами. — А вы и лечиться не хотите. А я вот жить хочу.
Царевна сипло вздохнула; грудь её вздымалась все чаще и чаще от этой беседы, как у уставшей птички, так тяжело ей было разговаривать.
— Как это ты уговорила Ярослава взять тебя с собой? — буквально задыхаясь на каждом слове, спросила она. — Он же такой правильный?
— Перед моей улыбкой никто не устоит.
— Наглая какая… — Василиса закрыла глаза и помолчала. — Что ж тебя до сих пор за космы не оттаскали?
— Так вы же и оттаскали.
— Ах… — Василиса едва слышно рассмеялась.
— Вот поправитесь — тогда мои космы снова ваши.
Их взгляды встретились в немом удивлении. Какое-то время царевна и знахарка разглядывали друг друга, как мох на болоте: наступишь на него — провалишься или обретёшь твёрдую почву под ногами?
— Пойду я, — Марена заторопилась, точно крапивой обожжённая.
А Василиса опять взялась за вышивку, устроилась у окна. Снаружи, во дворе, суетились холопы, а сама царевна вновь погружалась в полужизнь, в полусон, и пальцы её бесцельно перебирали нити.
Государь остался при дочери, хоть его и уговаривали развеяться охотой.
Вместо Гордея во главе процессии ехал Ярослав — в серебряном терлике, с двумя кинжалами за поясом, в руке хлыст с гвоздем на конце. Дружина несла секиры и шестоперы. Все в чёрном, под стать рати Кощея. За ними семенили Жаровы и чужие холопы, тащили то, что не уместилось на телегах. Собаки неслись рядом под визг и лай, будто не зайцев-белок стрелять едут, а по меньшей мере целое королевство брать.
В сундуках лежало лишь самое нужное.
Марена оглядела процессию и фыркнула.
«Ох уж эти мужчины! Вырядились, как петухи, красуются!»
И ведь знают, какое впечатление производят — приосанились, глаза горят, на губах играют едва сдерживаемые улыбки.
Бабы вслед смотрят, аж шеи ломают; девки из-за заборов стреляют глазками. Срам, да и только. Но пока маменька с папенькой не видят — почему бы и не улыбнуться красивым хлопцам?
Марена тряслась в крытой повозке, и сердце её колотилось как у зайца. Ещё во дворе её за косу ухватил Малюта Скуров.
— Я твои басни складывал, складывал, да не сложились они у меня, Весена дочь Ратибора. Радуйся защите Кощея, да не сильно на неё полагайся. Как только он наиграется, я буду рядом… — шептал он ей в самое ухо, словно любовное признание, плюясь горечью табака. — Растоплю для тебя печь пожарче и сварю живьём. Чую гниль в твоей крови. И пока она в жилу не вошла, лучше похоронить тебя с осиновым колом промеж сисек.
Из-под повозки вдруг выскочил Баюн и зашипел, выгнув спину коромыслом. Малюта отшатнулся, плюясь и костеря проклятую животину:
— Вот и бес! Под стать своей хозяйке!
— Я тебе сейчас глаза выцарапаю! — шипел кот, но слышала его одна Марена. — Будешь мою девочку обижать!
Тут и Ярослав заметил неладное:
— Ты что это руки распускаешь, Скуров?
— Да красивая больно девка, глаза сами липнут, уж прости… Твоя, что ли? Давеча её Кощей своей называл.
Марена опустила взгляд; щёки у неё сделались холодными, как у покойницы. Ярослав зыркнул, закусил губу.
— Попутал ты что-то, Малюта. Поди вон.
— Да я-то ничего не попутал. Смотрите, головы свои к её ногам кучкой не сложите, — уходя, пробормотал тот себе под нос, но так, что расслышала одна Марена.
Слышала и несла эти слова с собой, и никак не могла выкинуть их из головы. Повозка, как на грех, ехала ровнёхонько между Ярославом и Кощеем. Один — солнечный, с ямочками на щеках и голубыми звёздами в глазах. Другой — тёмный, как самая грязная яма, и такой холодный, что сердце замирает, стоит лишь встретиться с ним взглядом.
Глинистая дорога, разбитая колёсами телег, то становилась рыжей и бурой, будто запёкшаяся кровь, а то чернела от грязи. И ни Кощей, ни Ярослав ни единой фразой не обмолвились, хоть и ехали бок о бок — словно одного для другого вовсе не существовало.
В поле уже стоял охотничий терем: видно, государь там и жил, пока шла охота.
Но всех терем вместить не мог, да и не каждый муж захочет ночевать в деревянной клетке, когда над головой небо. Пока холопы раскидывали шатры, охотники пустили собак прочесать лес, чтобы узнать какими путями вести господ за добычей.
Баюн наблюдал за суетой из-под повозки.
— Фу! Сколько немытых блохастых существ!
— А ты зачем поехал?
— Так ты же сама сказала: самому еду добывать, — недовольно заметил он.
Марена вздохнула, накинула на плечи тёплый плащик. Сокольничий посапывал в повозке — разумеется, не без её помощи: довольно было нужной травки, подсыпанной в баклагу, и вот уже никто не мешает.
— Куда ты? — удивился Баюн. — Княжич велел его подождать.
— Я сюда не лежать приехала, — отрезала Марена. — Пойду ближе к болотам. Там, может, ясная трава растёт или туманный гриб. Войду, как одегон, в мир духов — там и найду ответы.
— Сгинуть не боишься?
— Если ничего не сделаю, и так сгину: либо под топором Гордея, либо в лапах Кощея.
— Меня хоть возьми…
— Куда я тебя? — начала было Марена.
Но кот исчез, и плечам её враз стало тяжелее, а пушистый хвост мазнул по щеке.
— Тяжёлый какой!
— Ничего не тяжёлый…
— Жирный!
— Не жирный.
Марена вздохнула. Толку спорить? Да и вдвоём если не проще, то хотя бы не скучно.
Не успела она сделать и шагу, как из кустов к ногам метнулся заяц, а следом — длинноногий пёс. Глаза красные, клыки в крови, шерсть вздыблена чёрным пламенем. Заяц петлял вправо-влево. Пёс рванул, прыгнул — короткий писк утонул в хрусте сломанной шеи. Следом за псом выехал Кощей, протянул руку в железной перчатке и подобрал добычу.
— Мешаться приехала? — раздражённо бросил он. — Думал, ты умнее. А ты обычная дура, только и горазда, что у мужиков под ногами путаться.
— Я по своим делам, — Марена прошла мимо, гордо вскинув подбородок. — Не из-за вашего желания.
Кощей махнул плетью, и та нежно обвила её запястье.
— Это что за дела у тебя?
Марена высвободила руку и молча углубилась в лес. Кощей глядел ей вслед, а Баюн нервничал, запуская когти ей в плечи.
— Что ты ёрзаешь?
— Страшно мне. Никогда так далеко от дома не уходил.
Марена скосила удивлённый взгляд на кота, а тот изобразил жутковатую, извиняющуюся улыбку.
— Ты хоть знаешь, куда идёшь? — ныл Баюн. — А мы точно не заблудимся?
Марена шагала босиком. Сапоги болтались на поясе, пальцы ног ощупывали голые холодные корни вековых дубов; проворной белкой она проскальзывала меж тесно растущих берёз, а то и взбиралась на деревья, высматривая путь.
— Про тебя не скажу, а я не заблужусь, — усмехнулась она, легко подныривая под тяжёлую ветку и на ходу срывая каштаны. Коричневые, блестящие. Раскусила, прожевала маслянисто-ореховую мякоть и улыбнулась Баюну.
— А может, я и вовсе не вернусь. Зачем мне к ним возвращаться?
— Это была бы хорошая мысль, кабы Кощей твоей крови не пробовал.
— А если пробовал?
— Тогда из-под земли достанет.
Марена сердито сплюнула скорлупу, лихо отогнула ветку, и та, распрямившись, звонко врезала коту по толстому заду.
— Ай! Я-то тут при чём! А Кощею веткой — страшно, а я, значит, безобидный? А я не безобидный! Вот что ты про меня слышала?
— Ну прости, пухляш. Проснулась я всего пару вёсен назад, о тебе меньше всего наслышана.
Кот потоптался на её плечах и заглянул в лицо лукаво, даже плотоядно улыбнулся:
— Совсем-совсем ничего не слышала? А про папоротник?
— Что про папоротник?
— Что в ночь, когда он цветёт, я обращаюсь в прекрасного юношу, и та, что взглянет на меня, навсегда потеряет голову и пойдёт за мной, куда бы ни позвал.
— А дальше что?
— Что дальше? — кот почесал лапой за ухом. — Так далеко я ещё не заходил.
— Ну вот, предположим, ты позвал её, вы пришли… куда? В пещеру? Ты красивый, она тоже… И что потом?
— Фу! Бесстыдница! Блудница!
Марена захихикала.
— Ты сам мои мысли додумал, а развратница — я? Так ты у нас порядочный кот? А что ты с ними делаешь?
— Ем.
— Ешь? Вот так? Ам… — Марена откусила кусок каштана. — Прямо так и ешь?
Баюн поводил пушистыми бровями и начал вкрадчиво:
— Мареночка, солнышко, ты что, совсем ничего не знаешь про бессмертных? — он мазнул хвостом по её шее и вдруг охнул: — Что это?! Паук! Прямо на мне! Помогите! Спасите!
— Ну что ты горлопанишь? О… ядовитая царица! Самый редкий вид. Не шевелись — пойдёт на отвар.
— Она ползёт… Сними её! Умоляю, сними, я ещё так молод!
— Кстати, — Марена вытащила из-за пояса тот самый тесак, что ещё утром лежал под подушкой, и легонько пощекотала Баюново брюхо. — А ты меня-то откуда знаешь?
— Так это… ой, ой… кажется, сердце прихватило… умираю… спасите… лап уже не чую, хвост коченеет… земля близко… прабабку слышу, зовёт меня на небо, плачет… ты не скучай, Марена, душенька…
Марена ещё немного потыкала его толстое брюхо кончиком ножа и, не выдержав жалобного нытья, убрала клинок.
— Обманываете вы меня. Играете, — сказала она тихо. — Что-то вам, бессмертным, от меня надобно. Не знаю, кому ты служишь… Яга ли тебя ко мне соглядатаем приставила, или сам Кощей твоими глазами следит… Не знаю, зачем ты увязался, но ты забавный. Так и быть. Таскайся, надоедай. А предашь — я из тебя коврик сделаю.
Усы у Баюна обвисли, мордочка сделалась недовольной и жалостливой; он заурчал и потёрся о её щёку — виноватый, грустный.
— Ну… точно в лапти нассал, — ухмыльнулась Марена.
— Тьфу на тебя, — обиделся кот.
Так они углублялись в холодную мокрую чащу осеннего леса, и вскоре звуки охоты стихли за спиной.
Марену это не тревожило: лес она знала. Навийград куда туманнее и путанее любой чащобы. В лесу у каждого дерева, у каждой травинки свой лик, своя душа, а в городе всё мёртвое, каменное, одинаковое — там куда проще сгинуть.
А ещё эти стражники с бердышами — того и гляди, за любую оплошность голову снимут. Или Малюта Скуров, у которого руки по локоть в крови… Любой зверь знает: лишнюю кровь проливать — значит равновесие нарушать. Где-то убудет, и восполнить нечем, а человек льёт кровь и меры не знает. Может, оттого столько тьмы развелось в округе? Столько смрада и грязи? Смерть клонит чашу весов на свою сторону, а жизни и ответить нечем. Где ей силу взять, если всяк вокруг только и жаждет другого убить?
— И где это твоя трава растёт? — полюбопытствовал Баюн.
— В глубоких и тёмных пещерах. Чем ближе к Нави, тем сильнее зелье. А лучше всего — у болота, в пещерах, где кикиморы обитают.
— Кики… Что? Ты всерьёз собралась в гости к кикиморе?
— Почему нет? Я её обижать не собираюсь. Сорву травку и уйду.
— Ты — её — обижать?!
Баюн принялся цепляться за стволы и ветки, мешая идти:
— Мы умрём! Спасите! Помогите! Где твои женишки, когда они так нужны?! Кощей! Ярослав!
— Ты что, боишься?
— Конечно, боюсь! Кикимора не откажется закусить котом.
— Жирным.
— Жир… И тобой закусит! Дурой бестолковой!
— Ну так ступай в лагерь, пугливый мой.
— Да как я дорогу найду?
— Тогда жди здесь!
Марена ссадила кота со спины на траву и, пригнувшись, нырнула в тёмную чащу. Баюн мгновенно изобразил обморок, но это не помогло: упрямая ведьма уходила всё дальше, даже не оглядываясь, будто у неё, как у кошки, девять жизней за плечами.
Чем ближе болото, тем лучше дышится.
Марена раздвинула пожухлые, мокрые заросли и босой ногой наступила на мягкую кочку — болото забурлило, шумно запузырилось сквозь толстый слой дерна.
Там, в глубокой тине, на самом дне, Марена чувствовала смерть. Где-то ко дну ее прибило камнем, а где-то — тяжестью кольчуг и шлемов. Болото сковало смерть на долгие годы, защитив от тлена и разложения.
Марена провела рукой по влажному мху, надавила пальцами.
— Я чувствую смерть, — сказала она вслух. — Но я никогда не задумывалась о том, что другие люди ее не чувствуют… И это странно. Может, я правда ведьма? Но тогда… почему я ничего не умею?
Она двинулась вдоль берега, выискивая знакомые знаки и приметы.
Нашла…
Осока переплетена в косицы, да в какие косицы… В такие неряшливые и растрепанные, словно пьяный водяной куражился!
Озёрка!
Упитанное, носатое страшилище с добрым сердцем.
Марена нашла нору достаточно быстро — уж слишком сильно тянуло дымом и варевом из-под земли. Нырнула в лаз проворно, по-змеиному, и оказалась в полутьме.
Пахло болотом и сырой землей. От дыма ело глаза и ноздри. Пахло чем-то съедобным и горьким. В глубине норы, возле костерка, кто-то тихонько напевал. Марена широко улыбнулась и стала красться на цыпочках. Кикимора цвета болотной грязи стояла у большого чана, где бурлило варево из грызунов и жаб. Притопывая одной ногой, водила крупным задом в лопухах в такт песни, которую напевала самым противным из всех возможных голосов:
Марена постучала. Озёрка схватилась за сердце и оглянулась — глаза огромные от испуга, водянистые. На голове зеленый кустик, огромные уши повисли, как у собаки. Вислые груди прикрыты ожерельем из цветов, шишек, листочков и сушёных грызунов.
— Тьфу на тебя, дура бешеная! Тьфу еще раз! Я аж испугалась… Думала, накликала на свою голову тунеядца какого. Потом корми его, спать укладывай, оно мне надо?
— А что ж ты счастье свое зовешь, если встречать не готова?
Неожиданно рот Озёрки широко приоткрылся, она лучше присмотрелась к гостье, снова закрыла и открыла рот, блеснув двумя клыками, и громко заголосила:
— Живаааая! Живааая! Моя родненькая!
Кикимора подбежала к Марене, но неуверенно застыла, тогда Марена сама открыла объятья, и мокрая, скользкая знакомая стиснула Марену так, что воздух чуть не закончился.
Озёрка разжала ручищи, утерла сопливый нос краем уха и тяжело выдохнула.
— Я ж думала, ты сгибла вместе с Веской. Там и косточек их не осталось. Я повыла да решила перебираться в другой угол. Что я там одна делать буду? С лягушками квакать?
— А я даже не плакала, — созналась Марена, — только вот тут ком застрял и сушит все, дохнуть больно.
Озёрка внимательно к ней присмотрелась:
— У всех по-разному оно. Кто-то и башкой вниз со скалы сигает. Но как же я рада, что ты… А как ты выжила? Мне лесовик сказал, вас, как барашков, связали и повели туда, в хлад и смерть, никто не выжил.
Марена пожала плечами:
— Не знаю.
— Твои секреты — это твои секреты… За что вас? Жили далеко, никого не трогали. Даже с соседями не ругались, капусту носили на продажу, телят водили на обмен, красавиц-невест за мальчишек ихних сватали, по утрам коров доили, по лужам дети босоногие бегали, петухи кричали… А теперь там избушки пустые, которые и те уже мародёры растащили. За что же вас?
— Не того вельможу поддерживали, — сухо ответила Марена, — будто это на что-то влияет. Кощею просто нужно было Навь накормить, он бы за любую причину уцепился.
— И что Навь… помогло?
— Разве ж ее накормишь? Как травинки в брюхе коровы сгинули. Она и не заметила.
— Навь тоже чую, как будто покою ей что-то не дает… Ты сама давно ела-то? А, Марен? Ты проходи, вот садись на торфяник, я его только вчера натаскала.
Марена села на слой сырого дерна, который мягко промялся под ней, и не поняла, то ли ей хорошо, то ли мерзко.
— Может, супчика? Из грибочков и головастиков. Только что сварила, еще горячий.
— Спасибо, не голодна.
— Может, компотику наваристого? Он у меня из гнильцы пещерной, запах такой, что аж слюнки бегут.
— Только что попила, — вежливо улыбнулась Марена. — В следующий раз попробую.
— Вижу, что-то темное к тебе присосалось. Чую, хладом дышит, идет по пятам. Что это?
— Кощей.
— О… срань болотная, как эта пиявка к тебе присосалась? Может, травами какими его извести?
Марена аж подпрыгнула.
— А что есть у тебя?
— О! У меня чего только нет! Погоди! — кикимора ринулась за спину Марены, к какому-то грязному мешку, и стала вынимать глиняные сосудики — один за другим. — Вот это… и борова уложит, все соки жабьи я сюда выжала, самой ядовитой, от нее кто угодно дубу даст. Одной капли хватит! А вот это и бессмертного жизни лишит, тут черная гниль с самой Нави, я лично туда ползала. Не в саму Навь, конечно, а с краешка…
— А тебе зачем?
— Вот после того, как вас в раскол скинули, так и решила, что мне нужно. Вдруг придет за мной. Я-то там целый год жила, мальчишки меня жабами подкармливали, — кикимора тяжело вздохнула, — а я им рыбки в туесок накидаю. А они мне: «Спасибо, страшилда, мы еще придем».
Марена опустила голову на руки и молча уставилась на огонь. Помолчала. Думала. Ничего хорошего эта затея не сулила, но что поделать?
— Давай мне для бессмертного, если не жалко.
Озёрка тут же протянула ей глиняный сосудик, заткнутый разбухшей деревяшкой. Но спохватилась, и ее азарт поугас.
— Ты только смотри… Все не так просто с этими бессмертными. На их плечах равновесие жизни. Убьешь его — и может что-то плохое случиться, такое, что и тысячи лет не хватит оправиться. Вон после того, как твоя тезка сгибла, так Навь совсем обезумела, уже сколько территории пожрала…
— А что, Марена ей управляла?
— Этого не знаю. С Кощеем Марена вышла из Нави, женой его была, говорят, — это я знаю, — и назад уже не вернулась. Да и он остался. С тех пор Навь только расползается. А Кощей уже сколько крови пролил, убивец, душегуб проклятый. Но ты не торопись его изводить. Узнай, в чем его роль и в чем его сила, да почему его ни одна стрела не берет. Потому что страшное может случиться.
— Что случится?
— Вот этого не знаю. Но он единственный остался из тех, кто покинул Навь и знает, что там внизу… никто там кроме него не был, а он был. Прибери этот бутылек для особого случая, если уж поймешь, что совсем невыносимо стало, дай ему. Авось и пронесет нас. И мир не сгинет вместе с ним.
Марена губу прикусила от раздражения. Слова Озёрки ее совсем запутали, но яд она взяла и положила в кармашек сарафана.
— Я к тебе же не за ядом, — опомнилась Марена, — гриб мне туманный нужен или ясная трава, хочу войти за изнанку мира, к духам поближе.
— Это зачем тебе такое?
— Нужно спасти одного человека, — Марена вздохнула. — Надеюсь, будет в том какой-то толк. Одна я там… понимаешь, в этих огромных хоромах, нужен мне кто-то, на кого опереться можно.
Кикимора залезла куда-то под глиняный навес, долго копалась, один зад торчал, пока наконец-то не выбралась с самой разной травой и грибами в охапке:
— Бери любую. Но от красной тебя совсем не унесет, так что осторожнее.
— А все можно?
Кикимора помялась, но кивнула:
— Я еще насобираю.
Марена не мешкала — пока дают, — набузовала полные карманы плаща, еще во внутренний положила и собралась было прощаться, пока ее пропажу не заметил Ярослав, еще чего, поиски начнет.
— Я тебя провожу, — вызвалась кикимора, — да заодно наловлю себе улиток на вечер.
Так они и выбрались вместе, между делом продолжая разговаривать, вспоминать Веску, грустить и улыбаться воспоминаниям. Так кикимора проводила Марену до распутья, в шагах двадцати от болот, они еще постояли немного, не в силах попрощаться.
Неожиданно Озёрка подняла уши и принюхалась.
— Едет кто-то…
— Уходи давай! — забеспокоилась Марена, но было поздно.
Всадники возникли из какой-то низины, точно призраки, мгновенно отрезали путь к лесу.
— Князь тебя потерял, Весена, дочь Ратибора, — показал в густой бороде желтые зубы Малюта.
Марена выхватила нож, закрыла собой Озёрку и стала пятиться к спасительной трясине, шепча:
— Беги-беги, глупая.
— Вот еще! — разозлилась кикимора. — Я тебя не брошу! Какие гуси важные. Головы им пооткусываю.
— Они мне ничего не сделают. Побоятся. Уходи!
— Что это у тебя за спиной?
Щеки и руки Марены похолодели. Тело бросило в мелкую дрожь. Эти звери растерзают ее знакомую, а потом и ее саму растерзают, ведь люди не водятся с болотными тварями, только ведьмы.
— Кого ты прячешь? — повторил свой вопрос Малюта.
Ответить Марена уже не успела.
Треххвостая плеть щелкнула, обвилась вокруг ноги Озёрки и дернула. Она упала с глухим стуком, и кмет за ногу выволок Озёрку из-за спины Марены. Сначала они испугались. Охнули и отпрянули. Она лежала на траве, колыхалась, как водянистый пузырь, пытаясь встать. А потом им стало интересно и весело.
— Что это за тварь? — захохотал Малюта. — Только ведьма с подобной нечистью будет якшаться!
— Она никого не тронет! — закричала Марена. — Даже не смей к ней прикасаться!
— Кто ты такая, женщина, что смеешь повышать на меня голос!.. Эй, Сюрюк, руби башку нечисти! Такой добычи у нас еще не бывало!
— Нет! — крикнула Марена, бросилась было на помощь.
Малюта вскинул плеть. Свист. Удавка поймала ее шею в кольцо. Марена вздохнуть не могла, не то что вырваться.
— Не дергайся, а то сдохнешь!
Сюрюк уже скакал к Озёрке, примериваясь саблей. Она извернулась и плюнула ему в лицо какой-то бурой жижей. Лошадь мгновенно споткнулась, и всадник рухнул с лошади в траву, как топор.
Заорал, заголосил, тщетно пытаясь протереть глаза.
Озёрка веером раскрыла когти, выудила из-под лопуховой юбки толстый хвост с шипами. Показала клыки. Закрутилась на месте, грозно притопывая и недобро скалясь.
— Какая же страшная тварь! Убейте ее! — не унимался Малюта, уже и сам подбираясь поближе. — Говорун!
— Не трогайте! — закричала Марена, пытаясь распутать тонкие нити плетки. Но Малюта потянул, хоть и не сильно, и плеть врезалась ей в шею.
Говорун спрыгнул с лошади, держа саблю наготове.
— Не трогай! — снова закричала Марена. — Она никому ничего плохого не сделала! Если тронешь, я пожалуюсь Кощею, и он вас…
— Что? — засмеялся Малюта. — Ты хоть с мужиком определись сначала. Сдается мне, такая ветреная шлюха ни одному из них не нужна!
Малюта снова дернул плеть. Марена неестественно вскинула голову, ахнула и рухнула без чувств.
— Эй! Ты что! Я же чуть-чуть… Сдохла, что ли? — голос Малюты упал до шепота. — Проклятая баба! В могилу меня решила забрать!
Он спрыгнул с лошади.
Марена лежала бездвижная, податливая, как тряпочка. Даже движением ресниц не выдала себя, когда он дрожащими руками ее распутывал. Когда последний извив соскользнул с ее шеи, она вонзила ему в сапог нож.
Малюта заорал дурным голосом. Марена мгновенно вскочила, отпрыгнула. Тут Говорун забыл об Озёрке и бросился на Марену, замахнувшись для удара. Но кикимора о нем не забыла.
Прыжок — и она вскочила ему на плечи. Острые когти врезались в его грудь, как ножи. Пробороздила по шее и лицу. Поднялся страшный вой. Озёрка в немом ужасе заглянула в окровавленное человеческое лицо, но быстро очнулась.
Спрыгнула к Марене.
Они взялись за руки и вместе зашли в черные воды болота по самую грудь — одна с окровавленным ножом, другая с окровавленными когтями.
— Уплывай! — крикнула Марена.
Озёрка насупилась, зло посмотрела на нападавших, сжимая ее руку.
И вдруг раздался свист.
Малюта стоял, опустив лук, и тяжело дышал. Рот его был страшно перекошен, борода вымокла от слюны, что текла, как у бешеной собаки. Он сплюнул в траву. Лицо его, налитое кровью, просветлело. Он широко улыбнулся, глядя перед собой.
Марена почувствовала, как пальцы Озёрки разжались и ладонь выскользнула из рук.
Марена оглянулась.
Там, где только что стояла Озёрка, мягко качнулась вода. Кровь сначала расцвела маленьким пятнышком, а потом растеклась по поверхности буро-красным цветком.
— Нет… Нет!
Марена нырнула в бурую воду, руками ощупывая склизкое дно. Руки и ноги запутались в тонкой, густой ряске. В рот попала затхлая вода с кровью. Чуть левее было топко.
Если Озёрка туда упала…
Нет!
Ничего не было видно, лишь бешено колотился пульс под горлом. Марена вынырнула, чтобы набрать воздуха, и снова нырнула. Опять тыкалась в темноте, слепая от тины, слез и гнева.
Снова вынырнула набрать воздуха, стуча зубами, мокрая и бледная, как привидение.
— Ну ты заканчивай там! — крикнул Малюта. — Вылазь из болота, пока не утопла. К Ярославу поедешь, объяснять, как с болотной тварью тут кувыркалась и предавалась разврату.
Марену затрясло от злости.
Она еще никогда не была так зла!
Зло обожгло ее внутренности, как яд. Во рту стало горько и сладко от крови.
Она опустила руки в воду. Сердце билось так, что глушило мысли. Смерть холодом обжигала кончики ее пальцев, и Марена потянулась к ней.
И смерть ответила.
Смерть стала светленьким, что обещал на ней жениться, когда вырастет. Стала глупым рыженьким с конопушками. Стала женой торговца, что звала ее за стол. Стала дочерью торговца, чья жизнь не должна была закончиться так гнусно. Стала девицами и парнями, имен которых она не помнила, но помнила их лица… стала Весью, ее единственным домом, стала Озёркой, всем тем, что от нее осталось… и Марена закричала.
Крик ее обратился в ярость. В ветер, в силу, что подняла грязную воду и выбросила на берег с такой силой, что стряхнула желтую и красную листву с деревьев, переломала ветки и кустарники и разметала кметов, как деревянных солдатиков.
А потом все стихло…
— Весена! — раздался крик Ярослава. — Весена!
Малюта лежал на земле, белый от ужаса, губы его дрожали, смотрел на черноволосую, бледную как смерть женщину с горящими навью глазами.
— Тш-ш! — Марена приложила палец к губам, глаза ее медленно угасали.
Малюта нервно кивнул.
Марена вышла из болота, пошатываясь от слабости. Мокрый сарафан облепил ее тело. Прозрачная, почти голая. На шее горел след от плети. В таком виде ее и застал Ярослав посреди лежащих на земле всадников.
— Весена… — удивленно произнес он и успел в самый последний момент поймать ее, прежде чем она потеряла сознание.
— Весена… — прикосновение, похожее на щекотку. Как будто за ухом копошится большой жук.
Марена открыла глаза. Она лежала на плаще. От жара костра её щеку пекло. Уже вечерело, и охотники собирались пировать. Рядом сидел Ярослав и травинкой щекотал её за ухом. Её одежда была всё ещё мокрой, но горячей от близости огня.
Дичь, подвешенная над огнём, уже дала сок, угли шипели, сбрызнутые блестящим жиром.
Ярослав улыбнулся и убрал руку.
— Наконец-то ты очнулась.
— Ваше сияние… — Марена приподнялась на локте. Слабая и разбитая. А в душе такая бездна, что и берегов не видно. Только падать и падать на самое дно, пока не закончится воздух в лёгких. Хотелось закричать, завизжать, но Марена погасила это, как пламя в себе.
— Каратель царя жив?
— Жив, — помедлил Ярослав.
Марена попыталась встать, но князь удержал её за локоть.
— Ты куда?
— Хочу поговорить с ним…
— Не нужно. Он, по-моему, башкой приложился. Я загнал их в реку по шею, пусть проветрятся, если не умеют себя вести.
— И сколько они там стоят?
— Не переживай. Не карамельные, не растают. — Он осторожно коснулся уже посиневшего следа от плети. — Что он пытался сделать?
— А что он говорит?
— Что ты ведьма, которая предавалась утехам с какой-то болотной тварью. И когда он вам помешал, ты обрушила на него невиданную силищу.
Марена нервно сглотнула. По её телу снова прошла дрожь ярости.
Ярослав понял это по-своему и набросил на её плечи плащ.
— А у тебя проблем из-за этого не будет? Кто я? А кто — Малюта… — спросила она.
Ярослав слегка нахмурился, обдумывая её слова, по его лицу было видно, что будут.
— Не тревожь себя этим. Лучше расскажи, что там стряслось.
— Разве мне поверят? — возмущённо вскрикнула Марена. — Он каратель царя! Какая разница, если он решил со мной позабавиться? Я ведь дочь опального вождя, прислуга и то важнее, чем я. Наплети он вам что угодно, хоть что я солнце с неба украла… разве мне поверят? А его друзья подтвердят всё, что он скажет!
Ярослав, мрачный, серьёзный, смотрел на реку, в которой отмокал Малюта и его дружки. Злые, промёрзшие до костей и уже глубоко усвоившие урок, что тех, кто под защитой князя Жарова, трогать нельзя, — во всяком случае, Ярослав на это надеялся. Но Малюта слишком мстителен, и как бы этой прекрасной женщине после не досталось ещё больше.
— Тшш, раскричалась, как синичка на ветке. — Снова эта ослепительная улыбка. Марена отвела взгляд на мгновение, пугаясь неуместной теплоты в душе. Хотелось уткнуться в его плечо и поплакать, но это было слишком… неправильно, как-то не для неё совсем. Пусть другая на мужском плече рыдает. — Куда ты вообще ходила?
— За травами государыне. — Она засунула руки в карманы и вытащила небольшую часть листочков и сушёных грибов, которые смогли уцелеть.
И сильно закусила губу.
— Разве я не просил подождать меня?
— Мне не нужна мужская опека, чтобы выжить, — раздражённо бросила она.
— Ты такая странная. — Он засмеялся приятным, согревающим смехом. — Ратибор вырастил настоящего бойца. Ты ранила Малюту в ногу… Что ты за женщина? — Он покачал головой. — С того момента, как я тебя увидел, мне кажется, из клетки вырвалось пламя, которое невозможно потушить.
— Так красиво говорите, ваше сияние. О чём, только не понимаю, — притворилась Марена.
В его сияющих глазах было написано всё, что он пытался сказать.
Но даже намёками этого говорить не стоило, если Ярослав хоть немного уважал её честь. То, что она лежит на плаще рядом с ним, пока все воины пируют, это уже верх беспутства. За это мгновение, что она лежит у тёплого бока князя Жарова, сплетни катятся по Навийграду, как снежный ком.
— В этом мире очень сложно выжить одному, и особенно если ты женщина. Не нужно геройствовать, Весена. Даже если раньше ты была одна, сейчас ты можешь рассчитывать на мою помощь.
— С чего это вдруг?
— Василиса — моя двоюродная сестра, ты заботишься о ней, а я забочусь о тебе. — Он улыбнулся. — Только и всего. Надеюсь, тебе уже лучше… Ступай в шатёр и переоденься. А с Малютой я разберусь. Не переживай. Буду защищать тебя перед государем.
Марена помедлила, обдумывая его слова, ощущая смесь вины и лёгкого самодовольства, и расцвела в благодарной улыбке.
— Благодарю, ваше сияние.
— Ваше… ох, не обращай внимания.
Она поняла, что он хотел её поправить, но, кажется, её обращение нравилось ему гораздо больше устоявшегося.
— А как вы хотите с ним разобраться? — очень мягко спросила Марена. — Можно мне в качестве трофея его голову?
Ярослав непонимающе вскинул брови, Марена рассмеялась.
— Я пошутила.
Марена вошла в шатёр, который ей выделил Ярослав. Единственная женщина на охоте и так привлекала слишком много внимания, не хватало, чтобы она ещё, как мужчина, перед всеми переодевалась.
Снаружи доносилась неумелая игра на флейте. Охотники ругались, кажется, к их пиршеству не хватало зрелищ.
Марена с трудом понимала, что произошло на болоте, как в ней проснулась такая сила. Её руки слегка дрожали.
Она стянула через голову липкую рубашку, мурашки тут же разбежались по коже. Мокрая, распаренная от огня, Марена вытащила из сундука вещи, разложила на тюфяке, и когда потянулась за утиркой, за спиной раздался шорох. Она прижала ткань к мокрой груди и обернулась. В шатёр хромающей походкой прошёл Баюн, грязный, взъерошенный, окатил её недобрым взглядом и примостил толстый зад на тюфяк.
— Уф… — выдал он.
Марена не двигалась: хоть и кот, но говорящий. А значит, разумный. Ещё не хватало!
— Отвернись!
— Да что я там не видел? — фыркнул он. — Ты бросила меня одного в лесу! Я чуть не заблудился! А ты даже не вспомнила обо мне! «Где Баюн? Ах, да его же нет! Пойду поищу!» Нет, ты там с князем обжималась…
— Я потеряла знакомую.
— Что? — удивился Баюн. — У тебя есть ещё кто-то помимо меня? То есть она важнее меня? За неё переживаешь, а я… мог и не вернуться! Ты бы страдала?
— Моя знакомая, наверное, мертва! — крикнула Марена. — А ты вполне себе живой и невредимый! Всего-то поплутал немного.
Но Баюна это нисколько не смутило, её горе он не разделил.
— И я! И я мог умереть! Ты хоть представляешь, чего я там натерпелся? Змеи, волки, медведи! Бессердечная женщина! Как ты могла меня бросить?
— Ну прости…
Баюн фыркнул и отвернулся, снова раздулся от обиды, как шар.
Устав от его причитаний, Марена молча принялась вытираться. Баюн осторожно повернулся. Притих. Довольно прищурился, сосредоточив светящиеся глаза на её груди.
Марена вытащила из сундука сапог. Баюн успел выскочить из шатра, прежде чем ему прилетело бы по толстому заду.
Листики и грибы Марена разложила на сундук — сушиться, а вот яд Озёрки снова убрала в карман. Не хватало, чтобы кто-нибудь его нашёл. При себе — оно надёжнее будет.
Когда она облачилась в красный сарафан и рубашку, мысли её охладели, боль в груди снова обратилась в тот сухой, тяжёлый жар, но больше не мешала думать.
Сейчас самое время завоёвывать Ярослава. Как только они вернутся в город, едва ли она сможет часто видеть его. А Кощей слишком опасен, чтобы игнорировать его приказы.
Она выглянула из шатра, дабы разведать обстановку.
— Ну где нам теперь взять скомороха? Это ж надо, живот у него свело, а нам-то что делать? Ни музыки, ни плясок, ни танцев!
— Давайте Пятушку Кощеева попросим!
— Тогда я сам в кусты побегу.
Марена расправила складки красного сарафана и шагнула в свет костра. Охотники притихли, разглядывая её, Ярослав тут же приподнялся на своей лежанке. Она нервно усмехнулась. Сейчас ей меньше всего хотелось их развлекать. Но нужно через силу, через усталость, стиснуть зубы и улыбаться.
— Если у вас есть музыка, я вам станцую, — сказала она.
Молодой паренёк неумело заиграл на флейте, но один из мужчин замахнулся на него локтем, и музыка стихла.
— А ты начни танцевать, — сказал один из бояр, — а музыка будет.
Рядом с ним сидел Елисей Омелов, изящный, как берёза среди дубов. Странно его было видеть на охоте. Такой, наверное, от вида крови в обморок должен был бы упасть, но нет — сидит, за плечом пищаль, на поясе кинжал, и выглядит глубоко задумчивым.
— Да вы что? — ужаснулся уже знакомый Марене богатырь Добрыня, вырастая рядом с Ярославом. — Ваше сиятельство… да на неё потом ни один приличный мужчина не посмотрит. Ты что, совсем блаженная? Иди спрячься в шатре, дура! И не показывайся на глаза. Тебя ещё за эту поездку люди добрые спросят. Одна среди мужчин! Как ты на глаза потом людям покажешься?
— Как-как? А вот так! — засмеялась Марена, обернувшись вокруг себя, так что полы сарафана взлетели колоколом.
Ярослав глаз от неё не отрывал.
— Весена, — нехотя начал он. — Не думаю, что это хорошая затея.
— Так разве то, что великие мужчины настреляли столько дичи, — не праздник? А в праздник позволено танцевать, — улыбнулась она. — Честь, честь… что мне ваша честь? Я её уже давно потеряла, когда у опального вождя дочерью родилась.
Ответом ей были улыбки, глаза мужчин так пожирали её от макушки до пят.
— А я, когда в Нибзоне-то был, в Маршайской империи, там такие дома есть, что девки в них танцуют до упаду, а если им деньги заплатить… — оскалился рыжий мужик в красном кафтане.
— А ну умолкни! — шикнул на него дед в соболиной шубе. — Танцуй, девонька. Молодость она любит радость.
Марена начала напевать. Звонко, ярко, без слов, одним голосом, переливающимся, как пересвист птиц.
И дед начал хлопать, другие мужчины тоже подхватили хлопки, захлопал Ярослав, играя тяжёлыми перстнями на свету.
Марена звонко засмеялась.
Добрыня плюнул и ушёл в шатёр.
Марену точно ветер подхватил.
Она вспыхнула, засверкала. Глаза её, волосы, руки… Всё танцевало, всё ткало песнь жизни и смерти. Не нужно было ни свиристелей, ни домры, ни гуслей — её голос и тело высекали музыку из воздуха, как огниво искры.
Не было в её танце пошлости, но была страсть, что жгла глаза и наливала жаром тела и головы. Охотники пьянели без мёда и пива.
Уж и подпевали ей, и ногами приплясывали, желая ворваться в её пляску, но никто не смел…
И она танцевала под хлопки мужских ладоней, косы давно расплелись и били её по плечам и спине. Ветер обжигал колени и бёдра, юбка вздымалась и падала. Трава колола ступни.
Марена шагнула к Ярославу, дикий, осоловелый взгляд князя мгновенно прикипел к ней. Он вскинул руки, будто надеялся поймать. Она хлестнула его по пальцам юбкой и снова понеслась прямо на огонь.
Черноволосая, подсвеченная ореолом красных искр, гибкая, как плеть. Обернулась вокруг себя, бесстыже улыбаясь небесам и охотникам, и вдруг хлопки стихли, точно мир вокруг заледенел.
Марена остановилась, жадно обжигая раскалившимся воздухом губы.
Деревья пригнулись от ветра, и на траву опустился Змей. Охотники ахнули, когда он уложил на траву тушу медведя и две туши рогатых оленей. Тут же обратился юношей, чьи глаза поймали Марену, как силки. Рядом с ним стоял Кощей.
Она вытерла ладонью пот с шеи. Ветер уже холодил промокшую насквозь рубаху, волосы липли к её пламенеющим щекам и лбу. Тёмный взгляд Кощея нашёл её глаза.
Марена сказала:
— Только поглядите, какой костёр мы разожгли, любой вековой ледник растопит. Не боитесь растаять, ваше бессмертие?
— Мы охотились, — брезгливо сказал Кощей, кажется, её пляска пришлась ему не по душе.
— И добычей нашей можно накормить царское войско, — подхватил Змей, улыбнулся. — Почему ты остановилась, прекрасная? Разве мы не достойны танцев?
По лицу его прошла странная судорога, и ясный взгляд угас, стал безразличен и холоден.
— Тебе ещё что-то нужно, брат? — изменившимся голосом спросил он у Кощея.
— Надеюсь, тебе достаточно было воздуха и ветра, Змей. И ты можешь вернуться в свою темницу.
— Я тебе печень выжру, — тут же последовал ответ Змея, но договорить он не успел, как его лицо разгладилось: — Да славно полетали. Спасибо тебе за эту прогулку. Я уже устал быть закованным в цепи… И мечтать о том, как я откушу твою голову, брат.
— Мечтать — это всё, на что ты способен! — заметил Кощей.
— Как только обрету свободу, выгрызу тебя из этих доспех, как черепаху из панциря.
Кощей издал не то шипение, не то смешок:
— Мне, казалось, это очевидно, что ты не способен поступать так, как тебе вздумается. — Кощей поднял руку, и юноша едва успел зло оскалиться, как растаял, вернувшись в свою клетку.
— Разделайте дичь, — отдал приказ Кощей и, убрав руки за спину, направился в шатёр.
Тут же набежали холопы, стало шумно, суетно. Марена хотела было подойти к Ярославу, двинулась сквозь толпу, расталкивая слуг, как заметила странное — Ярослав прочистил горло кашлем, снова прочистил, приглядываясь к своей выпивке. Марену что-то толкнуло, бросило к нему. Она выхватила баклагу, понюхала.
Болиголов! Яд!
— Сколько глотков сделал, князь?
— Три… Ты меня очень отвлекала. — Он снова кашлянул, прочищая горло. — В чём дело, Весена?
— Принести ведро воды! — крикнула она. — Князь отравлен!
Несколько мгновений царило недоумение, пока не гаркнул Кощей:
— Несите воду!
И пока её несли, Ярослав сидел притихший, недоумевающий, а потом резко упал набок, в попытке вдохнуть, посинел, забился в судорогах.
Неужели снова смерть!
Сердце билось, как птичка в клетке. Вот он лежит, такой крепкий, сильный, красивый, — ещё мгновение, и его не станет.
Прибежал Добрыня и помог держать Ярослава. Сделался тёмный, мрачный. Пальцы так задубели на плечах князя, что, казалось, сломает и себя, и Ярослава от злости, что не уберёг того, чью жизнь должен был хранить, как фамильную драгоценность.
Она зачерпнула кружку воды и, зажав нос, вливала в рот князя. Он захлёбывался. Но Марена вызвала у него рвоту. Потом снова заставила пить.
Вокруг поднялся шум. Заохали, запричитали. Медленно подошёл Кощей и протянул ей пузырёк. Молча.
Марена схватила пузырёк, открыла и, прежде чем вливать князю в рот, понюхала. Руки действовали быстро. Разум дал добро, и настойка уже втекала в рот Ярослава. Его снова вырвало какой-то кислой горечью.
Настойки хватило ещё на раз.
А потом Марена потрогала его тёплый лоб, послушала, как он беспокойно, но дышит, и оглянулась, чтобы сказать спасибо, но Кощея уже не было.
Добрыня и другие гридни подняли Ярослава и унесли в шатёр. Марена хотела было зайти следом, но Добрыня не пустил.
— Свой лекарь у него есть, — сказал он, когда мимо пробежал мужчина с выпученными глазами и мешком со звенящими склянками. — Иди, отдыхай. И так уже… — Добрыня не договорил, но Марена всё поняла. Теперь слухов об её связи с князем хватит не только на столицу, но и на все окрестные деревни и городки.
— Хоть бы поблагодарил, хмырь бородатый, — буркнула она под нос.
Он оглядел её от макушки до пят.
— За что благодарить? Что у него проблемы из-за тебя начались? То шляется где-то по болотам, и ему приходится наказывать карателя царя. Из-за какой-то бабы! Скандал! Конечно, они к тебе полезут, когда ты вот такая вся доступная и разболтанная. Похабная!
Марена стискивала зубы, а щёки её горели.
— Срам один! — не унимался Добрыня. — А сейчас его кто-то отравил. Именно сейчас. Удивительно! Совпадение? Уж не сама ли?
— Что? Да ты совсем уже…
— Да ещё и подолом перед ним метёшь! А он вот-вот поженится! Где твоё воспитание? Ты кто такая? Что ты творишь? Блаженная, что ли? Ступай уже. И не лезь к нему больше. Ничего хорошего из этого не получится.
— Обыскать! — неожиданно раздался крик одного из десятников. — Обыскать всех!
Щёки Марены мгновенно похолодели. Глиняный сосуд с ядом был всё так же при ней.
Дружина Ярослава мгновенно взяла всех в осаду. Даже сокольничего, что все это время проспал в повозке. Начался шум и гвалт — от возмущения до покорности. Шатры перевернуты, бояре и слуги раздеты до портов, вопросы дружинников посыпались даже на седые и многоуважаемые головы.
Марена, пятясь, спряталась в первом попавшемся шатре.
— Я смотрю, стыд тебе не ведом, — раздался голос Кощея. — Что ты забыла у меня в шатре?
— Всех обыскивают, — ответила Марена. — Ты же можешь им запретить меня трогать?
— Ты просишь моей помощи? Думаешь, она безвозмездна? — Кощей усмехнулся. — Я еще даже не наказал тебя за твой побег. И сегодня как раз собирался это исправить, как ты уже накопила следующий долг. А тебе есть что прятать?
— Нет, конечно же.
— Нет? — Кощей улыбнулся. — Это ты что ли его отравила, чтобы потом героически спасти?
— Что? — возмущенно вскрикнула Марена.
— Изощренно.
Полог шатра резко отбросили, и вошел ратник Ярослава. Молодой парнишка. Он насупился, пытаясь создать видимость важности. Отчего-то те, что постарше, да повлиятельнее, побоялись лезть в шатер Кощея. Бросили этого котенка в лапы коршуна.
— Неужто решили обыскать и меня? — Кощей шел к испуганному юноше, медленно и вызывающе раздевался. Юноша совсем растерялся и опустил глаза в землю, когда Кощей через голову стянул кафтан, а потом рубаху.
Бледный. Черные волосы рассыпались по плечам, спина и плечи играли жилистыми канатами мускул. Сбросил сапоги.
Марена какое-то мгновение не могла больше ни на чем сосредоточиться.
— Думаешь, если бы я отравил твоего князя, то держал бы яд при себе?
— Простите, приказ такой, — ратник взглянул на Марену. — Она тоже.
— Хочешь и ее раздеть? Она женщина. Думаю, после тебе придется на ней жениться.
Ратника это не отпугнуло, если Кощей добивался именно этого, он слегка приподнял бровь и осмотрел ее сверху донизу. Неожиданно кивнул:
— Хорошо. Я женюсь. Пусть раздевается.
Кощей возмущенно и недобро улыбнулся, скорее даже оскалился, как хищный кот. Промолчал.
Марену больше всего волновало другое.
— Я не разденусь! — крикнула она. — Я спасала князю жизнь, какой мне смысл его травить!
— Я должен вас осмотреть, Весена.
Неожиданно Кощей сказал:
— Нас двое. Оба мы на ней жениться не сможем.
— Вы можете выйти, — начал было ратник.
— Я не выйду. Иди за ширму и раздевайся.
— Что? — возмутилась она.
— Раздевайся и брось нам свои вещи, мы их посмотрим, и этого будет достаточно.
Ратник хотел было возмутиться, но Кощей повысил голос:
— Если не нравится так, то иди и ищи женщину, которая ее осмотрит.
Ратник выглядел недовольным, но кивнул.
Конечно, это было нарушение. Но с Кощеем не спорят. Ему подчиняются.
Марена прошла за ширму, сдержав вздох облегчения. Сосуд — в зубы, одежда — прочь. Марена стянула с себя даже рубаху и ногой толкнула вещи наружу. Подумала, что недостаточно далеко, и еще подтолкнула их.
Ратник закашлялся. Кощей насмешливо хмыкнул.
Послышался шорох ткани. В щель ширмы Марена видела, как красный до корней волос ратник осторожно разглядывал ее вещи. Кощей наблюдал. Ратник кивнул, и, прежде чем он успел выйти, Кощей брезгливо сгреб ногой ее тряпки и зашвырнул пинком за ширму.
Марена быстро оделась и вышла. Ратник уже ушел.
— Твой долг растет, — сказал Кощей.
В этот момент что-то мягко ударилось о землю. Марена опустила взгляд на глиняный сосуд.
— Что это? — Кощей подошел и хотел было поднять, но Марена его опередила, подхватила быстро, как кошка, и спрятала за воротом сарафана.
Пульс стучал, как у птички.
— Это зелье...
— Отчего оно? — Кощей подошел ближе.
Марена попятилась. Во рту пересохло, пальцы заледенели, а в голове, как молоточек, стучал ужас.
— Приворотное! — выпалила она первое, что пришло в голову. — Для Ярослава!
— Приворотное? — он скучающе нахмурился и, протянув руку, указательным пальцем оттянул ее ворот.
Воздух охладил грудь, а от мыслей вспыхнули щеки.
Кощей с едва заметной улыбкой осмотрел открывшиеся ему виды, тронул пальцем флакончик в ложбинке ее грудей и медленно поднял взгляд, скользя им по ее шее, оставляя на ее коже жгучий след своих мыслей.
Она заглянула ему в глаза и точно утонула в тягучем меду, как муха.
Мучительно, невыносимо, гадко… Эти руки убивали ее.
— Придешь вечером за наказанием, — сказал он и отпустил ворот. — А теперь выметайся, пока я тоже не стал частью любовных сплетен, которые скоро охватит Навийград.
***
Ярослава увезли в карете еще задолго до того, как были распущены остальные. Князья и бояре возвращались с охоты возмущенные, обиженные, их гордость была задета беспочвенными подозрениями. Лишь Кощей улыбался.
Марена наблюдала из крытой повозки, в небольшую щелочку.
— Я гляжу, вы, ваше бессмертие, нисколько не оскорблены обысками, — заметил князь Воронцов.
Тучный, безбородый, в одеждах, отороченных соболями, на руках тяжелые перстни, к седлу лошади привязана связка из дичи — птиц и зайцев.
Фамилию князя она узнала от Баюна, что простил ее за кусище жаренной осетрины. Хотел выпросить больше, но больше у Марены не было. Это всё, чем ее угостили. Добрыня дал: сказал поешь, а то еще с голоду окочуришься.
Самой ей пришлось жевать краюшку хлеба, что Баюна совершенно не смутило.
Ах, если бы Марене не нужно было знать фамилии и немного разговорить кота, то эту краюшку жевал бы Баюн.
От Баюна она узнала, что всего в Навийском царстве, как оказалось, тринадцать княжеств, и у каждого свой правитель, свое войско и свой воевода. В Весях это никто не обсуждал, да и Марене было не интересно до сего дня.
— Знаю, когда мы прибудем в Навийград, вы побежите жаловаться государю, как оттоптанные петухи, — рассмеялся Кощей. — Я уж потешу душу, посмотрю на это представление.
— Вас же тоже обыскали! — вскрикнул Воронцов. — А вы советник государя, его правая рука! Без вас здесь ничего не решается… Разве вы не согласны с тем, что дружина Ярослава Владимировича перестаралась?
— Разве вы не хотите помочь выяснить, кто пытался отравить наследника? — удивился Кощей.
— Почему же я… — смешался князь. — Наследник? Быть может… вы спешите? И царица подарит государю сына.
— Что ж, — Кощей усмехнулся, — не стану разбивать ваши чаянья, ждите подарка судьбы.
— Да еще и карателя царя так унизили из-за какой-то бабы. Как подумаю, аж скулы сводит.
— Если вашего гостя обидят, предпочтете побыть верным лизоблюдом? — спросил Кощей.
Воронцов покраснел до корней волос, старичье и мужичье поглядывали на него со смехом в глазах.
— Вот что, ваше бессмертие… — нашелся наконец Воронцов. — Я предпочитаю уважать имя и чин человека. И наказание должно быть по статусу. И от того, кто полномочия имеет. От государя или от вас. Не дорос еще Жаров людей царских наказывать, тем более из-за какой-то бабы.
— Это я распорядился, чтобы Малюту в реку загнали, — бросил беззаботно Кощей.
Марена вскинула брови.
Воронцов стиснул зубы и промолчал.
А потом неожиданно Кощей повернулся и посмотрел прямо на Марену. И она поспешно отпрянула вглубь повозки.
Всё внутри нее воспротивилось этому.
Но она тут же хмыкнула.
Марена откинула голову на дрожащие стены повозки и закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться на той силе, что разбросала людей, как букашек, но чувствовала лишь звенящий голод и пустоту.
Она оголила руку в том месте, где Кощей оставил ей порез — и следа не осталось. Ее старые порезы тоже исчезли. Кожа чистая, белая, ровная, как у младенца.
Вот как, значит.
— Баюн, — позвала Марена, — возможно ли, что смерть может наделить кого-то силой?
Кот облизал морду после рыбки, помолчал, довольно урча.
— Смерть?
— Кощей поглощает жизнь, как и все бессмертные… Как и ты. Верно?
— Ну, предположим, всё не так однозначно, — замялся Баюн. — Чума пожирает телесный дух, поселки остаются пустыми, когда она пролетает по небу на своих ветрах. Вию достаточно взглянуть, и все вокруг падают замертво, потому он никогда не снимает повязки с глаз.
— А ты?
— Я… — Баюн недовольно покрутился на месте, точно не желая признаваться, но признался: — Я много ем.
— Много ешь? Это твой дар?
— Зря ты смеешься, — недовольно буркнул он. — А к чему ты клонишь, мое золотко?
— Может ли кто-то поглощать смерть и становиться сильнее?
— Была такая.
Марена удивленно вскинула бровь, но тут же догадалась:
— Жена Кощея!
Баюн кивнул и точно улыбнулся, усы слегка пошевелились.
— Она и ее так называемые сестры, целая армия морановых ведьм. Вместе с ее исчезновением морановые ведьмы потеряли силу.
— Если кто-то обрел похожую силу, значит ли это, что Марена возродилась?
— Возродилась? — Баюн потянулся и сладко зевнул, его явно клонило в сон. — Такого еще не случалось… И Велес, и Лада, и Сварог, и Перун почили уже много тысячелетий назад и так не вернулись. У их гробниц льют слезы и возносят молитвы. Смерть — конечная точка любого живого существа. Всё, что начинается, должно закончиться… А кто-то обрел силу? Кто?
— Никто, — бросила Марена, — просто интересно. А у Марены есть гробница? Или храм?
— Нет, но… их хотели построить, однако же Кощей прискакал на своем Сибуре, разломал гробницу, сравнял с землей храм и запретил возводить что-либо в ее честь под страхом смерти и сооружать гробницу. А еще приказал казнить всех ее морановых сестер.
— Что? — ужаснулась Марена, ей внезапно так поплохело, что захотелось взвыть в голос.
— До сих пор морановые ведьмы под запретом. Дар этот положено в себе задавливать, если пробудился; если же ведьма его использует, то ее участь — костер.
Марена подтянула колени к груди и обняла их.
— Так как они потеряли силу, если им нельзя ее использовать, а самих ведьм сжигают? Может, они и не пропали вовсе! Может, они просто боятся? Как-то это слишком путано, Баюн. Как будто люди сами ничего не понимают. Потеряли ведьмы дар или нет, исчезли они или нет.
— Ты слишком глубоко копаешь, — Баюн зевнул еще сильнее. — Люди-то в себе разобраться не могут.
Он замолчал и смежил веки, раздался настоящий львиный храп, а Марена уставилась в одну точку, задумчиво кусая ноготь большого пальца.
Марена — единственная мертвая богиня без храма и гробницы? Как же так?
***
Марена снова попала на допрос. Воевода Демьян Зоркий, по отравлению, уточнил лишь два вопроса: «как догадалась о случившемся» и «зачем увязалась с мужиками на охоту». Про Малюту тоже спросил.
Марена нажаловалась на карателя, как могла. И слезу пустила — да так складно, так правдоподобно, что старика проняло. Он аж головой закивал, по руке её похлопал:
— Ну будет, дочка, будет. Не реви. Княжич наш, Ярослав Владимирович, уже в себя пришёл, велел тебя не трогать. На вот… — протянул леденец-петушка. — Петушка возьми. Не горюй. Знаю я, какой Скуров свинья и подонок.
Малюта поймал её уже в дверях. Стиснул запястье железной хваткой.
— Думаешь, если княжича с Кощеем окрутила, так никто и не узнает, кто ты на самом деле?
— Пусти! — Марена крутанула рукой резко и его пальцы сами разжались. Глаз не отвела: — Понятия не имею, о чём ты. Поблазнилось тебе, Малюта Гаврилович.
— Допрыгаешься, пигалица. Как бы тебе ко мне в гости не заглянуть — в мои-то владения. Вот уж тогда я тебя живой не выпущу. Освежую. А перед тем — познаешь ласки моих тюремщиков.
— Ты уже познал их?
Он усмехнулся зло, шагнул — заставил её пятиться.
— Я добьюсь, чтобы ты оказалась там, где тебе самое место. На костре!
Марена вдруг остановилась. И попёрла на него, как кабан, будто нет его, а впереди тропа. Он попятился сам, и спиной в бревенчатую избу ударился.
— Только подойди — я тебе нос отгрызу, собака паршивая, — пообещала она едва слышно и успела заметить в его глазах искру страха. Он ничего не забыл. — Кровь моей подруги на твоих руках. Я этого не забуду. Держись за свой чин всеми четырьмя лапами. Потому что, если старые боги хоть на миг позволят тебе упасть — каратель, ты уже не встанешь. Обещаю.
И пошла прочь, в длинных рукавах кафтана пряча дрожащие руки.
Она слишком хорошо представляла, как он сейчас зол.
Его заставили отмокать в ледяной реке, потом вели на верёвке за охотниками. И только в царских хоромах велели простить, но царь не снизошёл до разговора — его занимал наследник, что отлёживался в своих покоях под присмотром лекарей.
Хоть бы от одного отвязаться! А тут ещё один прицепился.
Марена шла к Кощею и от злости перебирала способы избавиться от Малюты. Попросить Кощея? А что он потребует взамен?
Она уже не заботилась о том, кто что подумает, когда шла через сени. Быстрее бы разобраться с его наказанием — чем бы оно ни обернулось — и заняться Василисой.
Стражники провожали взглядами. Следом тянулась зловещая тишина. Навстречу вышла молодая царица, следом — челядь.
Марена поспешно поклонилась и опустила взгляд. Запах можжевельника ударил в лицо, и она удивлённо повела носом, украдкой поднимая голову. Людмила Васильевна улыбнулась и неожиданно обратилась к Марене:
— А ты необычная девушка, знахарка. Едва появилась, как весь наш двор только тебя и обсуждает.
— Благодарю за милость, государыня, — ответила Марена, не понимая: комплимент это или насмешка.
Когда царица говорила, она казалась старше своих лет. Единственное, что её выдавало, почти детское, нежное лицо.
— Вижу, не только Ярослав завладел твоим вниманием. Но и Кощей?
— Я всего лишь знахарка, — сказала Марена. — И если кому-то нужна моя помощь, я не отказываю.
— Мужчины крайне ненадёжные союзники, — продолжала царица. Марена чуть вскинула бровь, но смолчала. — Твой отец наверняка переживает о твоей чести. Чтобы не стать посмешищем, старайся обдумывать каждый шаг. Явиться вот так в покои к Кощею… когда весь двор судачит о твоём романе с Ярославом.
— Нет никакой почвы для слухов, — ответила Марена. — Князь был просто любезен. А у Кощея возникла просьба.
— И ты побежала как послушная девочка.
— Разве у меня достаточно власти, чтобы ему отказать?
— Власти у тебя, возможно, и нет, но есть самоуважение.
— Самоуважением можно недолго тешиться, государыня. Мертвой и гордой я, наверное, заслужу пару одобрительных улыбок, но я их уже не увижу.
Царица звонко рассмеялась и взяла Марену за подбородок.
— Сдаётся мне, ты и так тут долго не протянешь. Слишком яркая птица. Залетела слишком громко, подняла такой трезвон… Осторожнее. Будь тише. А то гады выползут из нор — отведать такую дивную живность.
Что это? Угроза? Предупреждение?
— Я бы не хотела такого.
— Тогда не ищи покровительства у мужчин. Будь выше, знахарка. Делай своё дело, береги царевну и не высовывайся. Можешь заглянуть ко мне. Моё покровительство ничем тебя не опорочит.
— Если вы желаете, государыня, я непременно обращусь.
Царица улыбнулась прохладно, словно не понимая, о чём это знахарка толкует, и двинулась дальше — за ней потянулся след можжевельника и горьких трав, и челядь.
Марена нахмурилась, проводила её взглядом и пошла дальше.
Но до покоев Кощея так и не дошла.
На следующем же повороте кто-то набросил ей мешок на голову. Вскрикнуть не успела — её затащили куда-то, бросили на пол.
И тут же сдёрнули мешок.
Вокруг — молодые бабы. У дверей — пара рослых детинушек. А во главе — Елена Куратова. Красная, злая, с поджатыми губками.
Вместо слов, каких-либо объяснений или вопросов она отвесила Марене звонкую пощёчину. Удар получился достаточно хлёстким и неожиданным.
— Скажи мне, кто ты такая, что посмела встать у меня на пути?
— Я не понимаю…
Силы были не равны. Если тут сейчас никто не упадёт замертво, лучше их не злить. Конечно же, Марена всё прекрасно понимала.
— Не понимает она! — взвизгнула Елена. — Ты та гадкая тварь, что лезет к моему княжичу! Давай рассказывай, как ты его соблазняла своими бесовскими танцами!
— Я танцевала для всех мужчин.
— Вот как?! — Елена откинула толстую косу за спину. — Да ты, значит, всех мужиков решила одурманить? Не много ли на одну?
Марена поджала губы. Елена имела право злиться. Но и Ярослав не телок. Никто его за рога не тащит.
— Она и Кощею ластится! — влезла тёмненькая в сарафане расшитом разноцветными камнями. — А он мой! Мой мужчина!
— Забирайте.
— Да кто ты такая, чтобы мне разрешать?
Марена попыталась встать. Елена снова толкнула её на пол.
— Так вот про каких гадов говорила царица, — вырвалось у Марены вслух.
— Что? — Елена взбеленилась, схватила её за волосы. — Не нравится мне её коса. И лицо её не нравится. Выбирай, змея! Что с тобой сделать? Отрезать косу или порезать лицо?
— Лицо… — решительно ответила Марена.
Это испугало женщин. Они-то думали, что она будет молить о пощаде, что они хорошенько напугают её и, возможно, помилуют на первый раз. А может, и отрежут косу. Но та холодная решимость, с которой Марена была готова проститься с тем, о чём мечтает любая женщина, — с собственной красотой, — поразила их.
Елена Куратова глянула на подружек так, словно сама не понимала, что теперь с этим делать.
— Лицо? Как же… — она прикусила губу и тихо шепнула: — Мне, что, порезать ей лицо?
— Что? — Марена усмехнулась. — Не готова так далеко зайти? Зачем тогда начинала?
— Замолчи! — крикнула Елена, красная как рак. — Значит, будем резать лицо!
Девицы испуганно переглянулись, замялись, забормотали:
— Послушай, Елена, Ярослав может расстроиться… Да и бессмертный с ней путается. Тот вообще живьём сожрёт. Давай просто за лохмы оттаскаем. Никто ничего не докажет.
— Чего это он расстроится?! И какое до неё дело бессмертному?! До какой-то лекарки! — раздражённо бросила Елена и с мольбой посмотрела на стоящих у двери мужчин. — Никола, поди сюда.
Гридень подошёл неохотно:
— Не нужно это, сударыня, — сказал он, — зачем вам пачкаться? Никуда княжич от вас не денется.
— А я пачкаться не буду. Давай, сделай это! Я приказываю. Порежь ей лицо. Да так, чтобы её после никто не узнал! — громко выкрикивала она, на грани истерики, а руки её дрожали.
Никола, недовольно и громко сопя, вытащил кинжал. Заметно медлил, словно втайне надеялся, что его избалованная хозяйка одумается.
Марена, поглядывая на всё это без страха, с любопытством, как сорока с ветки, неожиданно выхватила кинжал. Девицы вскрикнули, Никола закрыл Елену собой и вскинул руки:
— Не дури, девка!
— Так мне идти надо, а вы всё Ваську за одно место тянете.
Марена прижала лезвие к своей щеке. Тело её бросило в холодный пот. Но она надавила сильнее и решительно скользнула вдоль кожи, оставляя красную линию. Та мгновенно набухла пульсирующей болью и кровью. Растеклась по щеке, по шее, закапала на пол.
Марена облизнулась, и её губы дрогнули в страшном, кровавом оскале. Девицы побелели.
Марена захохотала.
Лица собравшихся вытянулись, став по-детски растерянными.
В горнице стало неожиданно темно: на выскобленные доски упала тень, увеличилась в размере и широко разинула клыкастую пасть. Девицы завизжали и бросились вон. Никола сплюнул и вышел вслед за ними, как и второй гридень.
Марена бросила нож, упёрлась руками в пол. Лицо горело и дёргало. Она зло оскалилась, глядя на алые капли крови на полу.
— Смелая какая, — раздался откуда-то сверху мурлыкающий голос Баюна.
Марена подняла голову и увидела его на подоконнике.
— Что ты всё за мной ходишь?
— А что ты мне всё запрещаешь? — надулся он.
— Я бы и без тебя справилась.
— Какая вредина! Вот к Кощею за тобой не пойду. Нельзя мне. Сама там как-нибудь.
— Больно ты мне нужен.
— Нужен-нужен, рыбонька.
Он широко улыбнулся ей. Огромная тень на полу потянулась, изящно и грациозно выгнула спину. Вот только сам кот оставался неподвижен.
***
Кощея в опочивальне не было, и Пятушка повёл её к башне.
— Соскучилась по его бессмертию? — поинтересовался этот хитрый и любопытный хорёк.
— Аж сердечко трепещет, — огрызнулась Марена. — А что ты такой верный? Такой преданный? Он что, тебе пуд золота пообещал? Как там в песенке поётся: «Старый врун и потаскун, насулил нам сорок бочек, а принёс один листочек»? Не жалеешь, что попался ему в лапы? Долго будешь псом у него в ногах путаться?
Горбун зыркнул на Марену здоровым глазом, заковылял быстрее.
— Откуда такая любопытная, лисица? Всё лезет и лезет, нос не в своё дело суёт, — забормотал он. — Красивый нос, жаль будет потерять. Наш великий, наш праведный не заслужил такой гнусной песенки. Совсем не заслужил.
— Угрожаешь мне, покалеченный?
— Я тебя, золотко, от беды отвожу. Ты в наши с его бессмертием дела не суйся. Они только нас касаются. Чужим знать зачем? И его бессмертие передо мной срамными словами не называй. И целенькая будешь. Договорились?
— Договорились, — ответила Марена, скривившись.
***
Башня вросла в стену так, что заднее крыло смотрело на посад, а окна — во двор детинца, прямо на избушку Марены. И как она её сразу не заметила? Думала, скала какая-то чёрная.
Вот только чтобы войти в неё, нужно было сначала покинуть царский двор да выйти к людям. Пройти по улице ремесленников, снова войти в укреплённый двор, и там уже начинались владения Кощея. Точно свой детинец отстроил. Хотя чему тут удивляться?
Вокруг башни ни травинки, ни былинки: земля иссушенная, голодная и чёрная, как вокруг разлома. Жадная до любого света и тепла, только ни то, ни другое не пробуждает её к жизни. Слишком глубоко засел в ней голод.
Внутри так холодно, что у Марены застучали зубы.
Кощей сидел на троне из человеческих костей. Страшно даже было подумать, сколько людей сварили заживо, чтобы этих желтоватых костей было достаточно для трона, достойного его величия. В помещении горели факелы, бросая отблески и тени на стены. Кощей был одет так богато, так роскошно, что несколько мгновений Марена, не дыша, смотрела на его тёмно-синий камзол, вышитые золотыми нитями узоры, на плащ, стекающий с трона словно вода.
— Кланяйся, — Пятушка толкнул её в спину, — не каждому дана честь увидеть его великолепие в истинном свете.
Марена подошла к трону и слегка поклонилась.
— Ниже.
Она склонилась ниже, чуть ли не мазнув косами пола.
— Целуй руку его бессмертия.
Марена подняла на Кощея долгий и злой взгляд, но поцеловала перстни на его пальцах. Ноздри его затрепетали — он довольно громко вздохнул. И тут же захватил её лицо рукой за подбородок:
— Что это? Кто это сделал?
— Вы! — рассерженно выкрикнула она. — Это вы со мной сделали!
— Что? — возмутился Кощей.
— Будто вы не знали, что невеста Ярослава разозлится.
— Она такая незначительная, как мошка. Я больше думал о её отце…
— А ещё там была ваша женщина.
— Моя женщина? Что за бред?
— Ваша… Тёмненькая, в сарафане…
— Отец мой Велес, в нашем царстве каждая вторая в сарафане, ты думаешь, мне это что-то говорит? Какая-то дура просто себе что-то надумала. Тебя это беспокоит?
— Беспокоит? Ах… беспокоит… Думаете, я ревную? Ну конечно, делить с кем-то ваше внимание так грустно. У вас много женщин? Я не люблю распутных мужчин. Фу!
Кощей усмехнулся:
— Не играй со мной, ведьма, я могу и подыграть.
Марена тут же замолчала, недовольно поджав губы, и резко откинула косы за спину.
— Так она порезала тебе лицо?
— Я сама… Невеста Ярослава слишком долго собиралась с духом. По-моему, они меня сильно испугались.
Губы Кощея растянулись в жуткой улыбке. Он вытащил платок и бросил ей:
— Вытри. В таком виде мои питомцы тебя сожрут.
Кровь уже засохла, и Марене пришлось повозиться, пока Пятушка не принёс чашу с водой. Вода окрасилась в красный, как и платок Кощея. Он даже не дал сполоснуть платок, забрал как есть, окровавленный, и убрал в карман.
Марена почувствовала холодок между лопатками. Лучше бы смыла эту кровь по дороге, и она едва удержалась от соблазна перевернуть чашу с водой, однако Пятушка довольно быстро её унёс.
Кощей снова взял за подбородок и посмотрел на порез. Под его пристальным взглядом ей захотелось втянуть голову в плечи.
— Кажется, я проиграла. Но и вы тоже, — сказала она. — Я не смогу заполучить Ярослава с таким лицом.
— Какая дура! — Кощей засмеялся. — Впрочем, как знаешь… Но кто сказал, что я хочу, чтобы ты исполнила мой приказ? — глаза Кощея жадно блеснули. — Я мог проучить Ярослава любой девице, но поручаю это тебе… Почему?
— Почему? — испуганно повторила она.
— Я жду, когда ты проиграешь, — он засмеялся и сжал её подбородок, надавил большим пальцем на нижнюю губу. — От твоих побед мне не будет никакого удовольствия. А вот от твоих поражений…
Марена с трудом удержалась от пощёчины, ощущая, как он ногтем впивается в её шрам.
— Разве недостаточно того, что я выполняю ваши приказы?
— Мне всегда всего мало.
И тут она решилась, словно время было удачным. Нет, удачным оно не было. И просить ни о чём Кощея тоже не следовало.
— Не могли бы вы… — она закусила губу.
Кощей вскинул бровь, уголки его губ чуть дрогнули.
— М?
— Мне подругу найти надо. Кикимору.
— Даже не удивлён, что у такой змеи подколодной подруга — кикимора болотная.
— Она ранена, а может, и мертва! — начала злиться Марена. — Никогда бы ни о чём не попросила…
— Тшш! — он приложил палец к её губам. — Твои просьбы не кончаются. Рабой моей будешь, ведьма, с такой беспомощностью.
— Пусть рабой… Но мне нужно найти Озёрку! Она жила возле того болота, где нас Малюта мучил.
— Ах, вот как всё было. Это была твоя подруга, та страшная тварь, что напугала его?
— Она совсем не страшная, а очень добрая. Он её ранил. Ей нужна помощь. Я больше ни о чём не попрошу.
— Не останавливайся, с каждой твоей просьбой цепи толще.
Марена нахмурилась, не глядя ему в глаза, уже не зная, нужно ли было это делать. Озёрка, скорее всего, мертва. Но как же снова хотелось увидеть эту страшилду! Если есть хоть какой-то шанс…
А потом Кощей резко отстранился и поднялся с трона:
— Идём. Я покажу тебе свой зверинец. И расскажу, что ты должна делать.
***
Ступеньки убегали так далеко вниз, в темноту, что сердце обрывалось. Упадёшь — костей не соберёшь! Рыжие факелы облизывали каменный потолок, но становилось ещё холоднее, да так холодно, что у Марены облачка пара вырывались изо рта.
— Дай руку, — сказал Кощей.
Марена взяла его за руку. Руки у него почему-то были тёплые, несмотря на то что от самого тела веяло холодом. Огромные, как паучьи лапы. Её ладонь утонула в его пальцах.
Кощей стал спускаться.
Марена, задумчиво потёрла шрам свободной рукой, послушно следуя за ним.
Впрочем, она может что-нибудь нарисовать. Но так как он любит хватать её за лицо, то непременно сотрёт.
Придётся подождать и походить с такой неприятной меткой.
Ей заранее было стыдно показываться с таким лицом Ярославу, отчего даже страшно…
— Ваше бессмертие…
— М?
— А если я действительно не смогу и Ярослав женится на Елене, что вы будете делать?
— Не переживай. Больше о себе думай.
— Значит, у вас есть другой план?
— Есть, — коротко ответил он.
— Какой вы хитрый! — усмехнулась Марена, злясь, что ничего Кощея не остановит, он всё равно своё дело сделает. Неудивительно, что жена от него забежалась с таким мерзким характером! Любопытно всё-таки, куда она делась?
— А правда, что вашу жену Мареной звали?
Кощей так сдавил ей руку, что она вскрикнула:
— Ой! За что же?
— Мою жену? Что это вдруг тебя заинтересовала эта дрянь?
Он остановился. Глаза у него — два глубоких, стылых колодца, а на самом дне плещется… Боль? Но не та, от которой льют слёзы, а та, что подобна тысяче пламенных плетей, сдирающих шкуру заживо.
— Дрянь? Она вас чем-то обидела? — невинно удивилась Марена. — Говорят, я на неё похожа.
— Ты ничем на неё не похожа, — сквозь зубы процедил он. — Она была океаном. А ты — пересохшая лужа. К тому же я не люблю дур. Если что-то хочешь спросить, говори прямо.
— Я слышала, что она обладала магией смерти…
— Обладала.
— А из чего она брала силу? Из трупов?
Кощей зашагал по ступенькам быстрее, сильнее дёрнул за руку:
— Отовсюду. Тебе-то это зачем?
— Людей убивать необязательно?
— Всё зависит от того, что хочешь сделать. Иногда и жизней целого города мало, чтобы волшбу сотворить. А бывает, достаточно увядшего цветка.
— Разве цветы умирают?
— Умирает всё.
И тут Марена вспомнила то далёкое…
— Смерть приходит за каждым, — сказала она как заворожённая, она помнила, да, помнила… — Она найдёт тебя везде: в почве, в воздухе, в небе, кем или чем бы ты ни был. Даже маленький листочек на дереве проходит путь от рождения до разрушения. Он преет, разрушается и обращается в прах.
Кощей смотрел на неё, открыв от удивления рот, а потом его глаза вспыхнули от гнева:
— Что это ты несёшь?! Где набралась этого?! Кто научил?! — он снова сдавил ей руку и дёрнул.
Марена с криком перелетела через ступеньку, но Кощей поймал её за талию. Навис над ней чёрным коршуном или гадюкой, впился в её лицо внимательным взглядом — аж голова закружилась. Его лицо с чёрными дырами глаз приблизилось к уху, щёку опалило его дыхание. Внутри горячий, снаружи холодный — аж кости промерзают…
— Сейчас я познакомлю тебя со смертью… Она там, на самой последней ступеньке!
Марена выпятила подбородок, выпрямила спину. Если толкнёт — вцеплюсь в него, как паучиха, и утащу с собой!
— Вместе падать будем! — крикнула она так, что её голос разнёсся эхом под сводами катакомб. — Не отпущу вас! — и вцепилась в его кафтан другой рукой.
Он улыбнулся так, что показал клыки:
— Если боишься упасть, своими ногами надо ходить, ведьма.
— Так вы сами предложили!
— А ты не отказалась. Хотела, чтобы я тебя за ручку поводил? Про жену зачем спрашивала?! Что ты задумала?
— Ваша жена достаточно яркая и интересная, чтобы я захотела про неё узнать, — она попыталась вырвать руку. — Сама пойду! Вы ужасный поводырь.
Он не отпустил. Внезапно успокоился:
— Угомонись уже! Идём. Немного осталось.
Они ещё какое-то время спускались в кромешную тьму, подсвеченную факелами, и Марена снова спросила:
— А вы не знаете, как там Ярослав?
— Живой, — неохотно ответил Кощей.
— Зачем же вы помогли ему противоядием?
— Потому что от него дохлого мне никакого толку не будет. Ну? Сколько ещё вопросов ты обрушишь на мою голову?
— А вот другим мужчинам нравится со мной общаться.
Неожиданно Кощей всё-таки толкнул её.
Она слетела со ступеньки и упала на холодный глиняный пол:
— Пришли.
***
От холода зябли пальцы. Изо рта вырывались клубы пара. Марена сидела на холодном камне и пыталась хоть что-то рассмотреть. Ничегошеньки не видно. А под пальцами — гладкий камень, как галька на берегу реки. Кто же его так обточил, что ни одной впадинки не ощущается?
— Что смешного, ведьма? — спросил он, зажигая факел.
— Просто вспомнила, какой вы красивый.
Кощей зыркнул на нее сквозь пламя.
— Моя внешность — повод для твоего веселья?
— Для радости. У вас волосы такие, что любая баба удавится от зависти. И ресницы густущие. Зачем вам такие?
— А тебе?
— Ну я же женщина.
— А косы зачем тебе такие?
— Чтобы ты ночью не мог уснуть, бессмертный, — вырвалось у Марены, она внимательно заглянула ему глаза, пугаясь своих слов и ожидая его реакции.
Кощей зло ухмыльнулся, не стал пререкаться или отрицать, лишь мотнул головой.
— Идем.
Двери впереди сковал лёд и расписал белой игольчатой бахромой. Да ещё и от факела засверкал рыжими отблесками.
Красиво!
Кощей толкнул двери — они со скрипом отворились. За ними — темнота, снег с шорохом осыпался под ноги, брызгами попадал на кожу, но не таял, а превращался в колючие иголки. Густую тьму не рассеивал даже факел. Кощей мгновенно закрыл двери и сжал её плечо. Марена задохнулась. Холод перетёк с его пальцев, скатился по ней волной, и ей стало чуть теплее.
— Не отходи, — сказал он.
Она почувствовала, не увидела, как рой духов окружил их. В темноте что-то зашевелилось, утробно зарычало и дохнуло чем-то влажным и горячим, осыпав её тело мурашками. Пахло серой и гарью.
Марена шла за Кощеем, будто падая сквозь толщу воды — идти было трудно. Воздух, как густой и вязкий кисель.
— Навь! — крикнула она. — Прямо здесь, в сердце царских палат!
— То, что нас убивает, может нас спасти, — ответил Кощей. — А теперь слушай. Я хочу, чтобы ты кое-что знала. Я держу здесь своё тёмное войско. Люди отчасти бесполезны для сражения: их легко проткнуть мечом, убить, они болеют, истекают кровью, хотя их способность к размножению вызывает зависть… Если бы только бессмертные захотели, никого бы из людей не осталось на этой земле. Но мы были мудрее… И нам пришлось подыграть им. Они смогли смириться с нашим присутствием. Я правлю Навьим царством вот уже многие столетия. Оно не пало и не разрушилось благодаря мне и моему чёрному войску. И люди мне благодарны.
— Благодарны? Они тебя боятся…
— Бояться. Это так. И это прекрасно, — он улыбнулся.
— Разве не опасно жить так близко к Нави?
— Опасно. Но процесс умирания неотвратим. Рано или поздно всё погибнет.
— Умирания? — прошептала Марена.
Кощей провёл рукой, и вспыхнул синий огонь. Марена увидела их. Сибура, застывшего ледяной статуей, красноглазого пса, ворона, примостившегося на ветке… Ни одного движения. И тени душ, что уходят в глубины тёмного подземелья, как живая река. Сколько их здесь?
Марена вскрикнула, узнав светленького. Его бестелесную тень. Мальчик не пошевелился. Рядом стояла ещё одна знакомая тень, и ещё одна… Их глаза светились синевой Нави.
Она несмело подошла к тени, дрожащей рукой коснулась волос ребёнка — пальцы прошли насквозь. Марена глубоко вздохнула и выдохнула. Горло странно сжалось, и она, медленно опустившись на колени, смотрела на ребенка. В груди всё сдавило — тот самый ком, что долгое время она собирала, не роняя слёз, теперь мешал ей дышать. Развязала тесёмки рубахи, упёрлась руками в холодную землю.
— Что с тобой?
— Я хочу уйти.
— Нет, я только привёл тебя… Разве это не удивительно?
— Что?
— То, что ты могла стоять среди них и выжила. Навь забирает плоть, а я забираю их души в свою чёрную рать. Чем больше моё войско, тем меньше вероятность, что придёт кто-то вроде Чумы и уничтожит наш дом. Всё меньше земель, которые могут нас прокормить. Я единственный, на ком держится Навье царство.
— Ты сам его…
Кощей схватил её за лицо и заставил подняться:
— Я прошёл множество войн, Марена. Я терял столько, что однажды приказал своему сердцу перестать биться. Иногда нужно пожертвовать слабым существом, чтобы накормить сильного, иначе всё рухнет. Я — ваша защита, и только я стою между бессмертными и Навьим царством. Иначе вас уже давно бы растерзали… Взгляни туда.
В огромной клети, затянутой синими всполохами, лежал трёхголовый дракон.
— Знаешь, почему я запер своего брата здесь?
Марена отрицательно покачала головой.
— Он жрал и жрал, жрал и жрал… Не мог насытиться, не мог остановиться. Он услаждал своё брюхо и плоть. Погибло множество мужчин, а особенно женщин. Я заточил его в кольцо, но одна из голов даже не знает, за что я так суров с ними.
— А чем ты лучше? — удивилась она.
Тени её знакомых всё ещё стояли перед глазами.
— Ха! — Кощей засмеялся. — Думай как знаешь. Но в конечном счёте один из нас заточён на многие столетия. Или предпочитаешь, чтобы мы вдвоём пожирали человеческие жизни? Или, может быть, мне позволить Чуме пролететь над Навийградом?
— Лучше бы никого из вас не было! — крикнула она.
— Какая дерзкая и глупая девица! Не будет нас — кто остановит Навь? Кто позволит вам развлекаться и плодиться, как зайцы?
— Но разве сейчас Навь не угрожает всему живому? — продолжала наступать Марена.
— Иди!
— Куда?
— В клеть к Змею. Ступай. Я видел, как ты смотрела на кольцо. Иди! — заорал он. — И попробуй выйти обратно!
Марена застыла, тяжело дыша.
— Ну? Думаешь, я не впихну тебя туда силой?
Она послушно двинулась к клети.
Ей стало так холодно, так страшно. А мысли в голове тяжёлые, неповоротливые, как тесто в кадке.
Мир перевернулся вверх дном. Вот ещё недавно она дразнила Кощея, забыла, кто он, сколько крови и смерти на его руках, запуталась, расслабилась, а может, и забылась, вздумала грезить…
А теперь сама идёт в пасть к чудовищу, и Кощей смотрит холодно, как палач, вознёсший секиру над её головой.
Марена не могла даже представить, что наказание будет таким…
Клеть её пустила. Она вошла и обмерла.
Шесть глаз вспыхнули золотом и перемигивались в темноте, как плошки с зажжённым жиром, красная чешуя переливалась синими отблесками. Три головы жадно втянули её запах, смаковали вкус. Он дышал дымом и серой, из ноздрей тянулись сизые извивы. Он был так огромен, что спиной подпирал свод темницы — чешуя скребла по камню с противным скрежетом, а крылом мог накрыть целое поселение; сложенное, оно доставало до стены.
— Здравствуй, Змей, — сказала Марена.
Одна голова рванулась к ней, Марена не успела даже вскрикнуть, только шарахнулась к стене. Огромные, влажные ноздри с мелкими трещинками на коже обнюхали её тело.
Выдох — и юбка облепила ноги, как при сильном порыве ветра.
— Танцовщица, — прошипела голова, — та, что плясала у костра. Ты до сих пор пахнешь дымом.
— Мы могли бы её сожрать, — подсказала вторая. — Если он забросил её сюда, значит, мы можем её сожрать.
— На один зуб… Я даже её вкуса не почувствую, — ответила первая. — Но она красивая. Жаль, я не могу обратиться… Я бы с тобой поиграл. Чувствую, как сладко пахнет у тебя между ног. С тобой ещё там никто не играл? Или уже потоптался?
— Я хочу поговорить, — начала было она.
— А я хочу жрать! — рявкнула вторая, оросив её вонючей слюной из пасти, как дождём.
Краем глаза Марена заметила движение в темнице — слово полыхнуло огнём. Тени на стене встрепенулись, колыхнулись, и голова полетела прямо на неё — широко разинутая пасть, острые, как сабли, зубы, нёбо в мелких зазубринах.
Марена беззвучно вскрикнула, забилась в угол.
Третья голова неожиданно заслонила её, и оскалила пасть. Перед лицом Марены сверкнули зубы: жёлтые у основания, и между ними чёрные нити запёкшейся крови.
Может хотела сожрать сама? Или защитить?
Брызнула кровь. Капли падали большие, тягучие, тяжёлые.
Первая вцепилась третьей в загривок, раздвоенный язык задел её колени. Марена не выдержала и вскрикнула.
Кощей наблюдал, скрестив на груди руки.
Изо рта одной из голов вырвались язычки пламени. Одежда на Марене загорелась. Она захлопала по ней рукой и глубже забилась в угол.
Пот от страха и жары катился градом. Обожжённые ладони горели.
— Умоляй! — сказал Кощей. — И я тебя вытащу!
Вторая голова обрушилась на Марену сверху. Она упала на пол, обдирая колени, поползла прямо под крыло Змея.
Он неповоротливо попытался перевернуться, но третья голова — та, что мешала им, — мешала туше двигаться.
Они шипели и кусали друг друга.
Огромная тень то надвигалась на неё вместе с жаром и смрадом, то вновь отступала.
Места мало, но она побежала. Не вставая, на четвереньках, потом на корточках — прямо под самым крылом, туда, где оно сужалось к запястью перепончатого крыла.
Острый шип полоснул её по плечу. Она даже не сразу поняла — только почувствовала, как левая рука стала тяжёлой и тёплой.
Плечо горело, ткань стала липкой.
Марена побежала снова, снова прячась под крыло. Выставила руки вперёд, чтобы защититься от острых шипов, что резали не хуже острой бритвы.
Острый шип вспорол её предплечье, глубоко. У неё задрожали пальцы от боли.
Марена вскрикнула, запнулась о собственный подол, и покатилась кубарем в хвост.
Как Змей ни изворачивался, ни бил крыльями, не мог её достать. Но принялся прижимать хвост к земле, чтобы просто перетереть её о землю, как букашку. Вжимает, вдавливает — так что трещат рёбра. Казалось, она вот-вот ощутит вкус крови во рту.
Марена закричала и не сдержалась:
— Умоляю!
Змей зарычал. Что-то выбросило Марену на землю, к ногам Кощея. Она свернулась в комочек, дрожа от боли.
Он поставил рядом с ней сапог:
— Покажи, как ты благодарна мне, ведьма.
Марена молча подползла, пачкая кровью землю, обняла сапог — на большее сил не хватило. Он присел на корточки. Взял её за волосы и заставил посмотреть на себя:
— Теперь ты поняла своё место?
В таком виде он и оставил её — посреди Нави, медленно истекать кровью. Марена пыталась призвать смерть, но смерти здесь не было: лишь пустота.
Её нашёл Пятушка:
— Ах ты моя сладкая… А я же предупреждал: не злить его. Ну давай, давай, поднимайся, ласонька. Наложу тебе бинты, омою — и будешь ещё краше.
Марена ударила его по руке.
— Не будь дурой, — зашипел он. — Я помогу.
Она заглянула в его здоровый глаз, тёмный, как ночь. В его уродливых чертах угадывалась молодость… Сколько ему лет? Почему он стал таким? В его глазу мелькнула обида.
— Почему ты служишь ему?
Губы Пятушки задрожали — то ли от гнева, то ли от возмущения:
— Как это — почему? Наш темнейший, наш великий, справедливый и щедрый!
Марена больше не слушала, кивнула. Пятушка взял её на руки и понёс:
— Это наше бессмертие сказало о тебе позаботиться. Какой он чуткий, никогда в беде не оставит, — бормотал Пятушка. — Ты уж потерпи, ласонька, потерпи.
— Уложил её в постель, перевязал… Злая, обиженная, слышать про вас ничего не желает, ваше темнейшество. Глупая, глупая девка. Не поняла вашей заботы. Никакой от нее благодарности.
— Я думал, хоть как-то себя проявит… Малюта рассказывал, что она на его голову весь белый свет обрушила. А у Змея даже не сражалась, визжала и чуть не сдохла, как мышь в кошачьей пасти. И это я его ещё держал. И раны не зажили, — разочарованно произнёс Кощей.
Он сидел на огромном ложе, утопая в перинах — на плечи наброшена шелковая накидка, что привезли караваном из Циана. Лёгкий, воздушный шёлк Кощей любил, как любил чай и специи. Пятушка часто отсылал слуг к торговцам, чтобы умаслить своего господина. Единственное, что Кощей не любил из сокровищ востока, — небожителей. Места первых всегда заняты, и никто не любит их уступать.
— Оно, конечно, правильно: нужно понять, кто она, ваше бессмертие, это очень умный и хитрый план, — осторожно поддакнул Пятушка, — но как бы не померла в следующий раз. Еле живёхонькая лежит. Перепугалась несчастная такого страшилы — лица на ней не было.
Кощей повернулся и удивлённо посмотрел на слугу.
— Я же говорю: бесполезная и слабая, на один зуб. В следующий раз её сожрут, и она так и не оценит, сколько всего вы для неё сделали, — поправился Пятушка.
— Собачий сын! — прошипел Кощей. — Я что, по-твоему, глухой? За девицу заступаешься? Разжалобить меня вздумал? Что это на тебя нашло? Тебе её, что ли, жалко? Полюбилась? Она тебе полюбилась?
— Мне? — удивился Пятушка и, похромал через горницу, подбирая разбросанные вещи. — Так я же ради вас, ваше бессмертие. Угробите её раньше времени — расстроитесь. Да и как она мне может полюбиться, когда у меня одно плечо выше другого? Смеху ради.
Кощей фыркнул и промолчал.
Он думал, перебирая игральные кости в кулаке.
Пятушка просеменил на носочках туда-обратно, чтобы уложить в открытый короб одежду. Почему в хозяйских покоях не убрано? Ах, вот оно что… На полу — платье домотканое, а в нём человеческие кости, что в пыль пересохшие, и клубок светлых волос. Опять кого-то сожрал. От злости, что с Мареной так всё получилось?
— Это кого вы?
— Не знаю.
Да… С его аппетитом никакой прислугой не напасёшься!
— Думаете, она всерьёз может захотеть освободить Змея, ваше бессмертие?
— Думаю, она достаточно умна, чтобы перебрать в голове множество способов меня устранить. И этот тоже. Я надеюсь, что увиденного ей хватило. Иначе эта дура наворотит таких дел… — Кощей взглянул на чёрное кольцо на пальце. — Я потерял много сил, пытаясь заточить его. Следующий раз может обернуться настоящей катастрофой для этих глупых людишек. Если я не справлюсь, он сожрёт всё царство.
— Что ещё она может сделать, ваше бессмертие?
— Очевидно, попытается меня отравить, — широко улыбнулся Кощей. — Я даже знаю чем.
***
Марена открыла глаза. Последний осенний луч светил ей точно в глаз, а огромная туша Баюна втаптывала её в кровать, порыкивая как медведь, выпуская когти. Едва успев ощутить её шевеление, Баюн взвыл:
— Пропадаешь где-то, домой еле живую приносят, а я от голода помираю. Мир не должен потерять меня. Я уникальное живое существо. И зачем вообще я с тобой связался?
— Я тебя не просила.
Марена попыталась залезть головой под подушку. На душе было скверно, словно Баюн туда нагадил и забыл закопать.
«В клетку меня бросил! Чуть не убил! Проклятый!»
Собственно, а чему она удивляется? Но почему же обида такая в груди засела, как будто чего-то другого от него ждала?
Улыбки его эти проклятые… Ещё и улыбался, когда на неё смотрел. Лживая гадина! Ничего в нём человеческого!
«Убью… Теперь точно убью!»
Значит, Ярослава окрутить? Да, пожалуйста. Только подпусти поближе — уж вцеплюсь тебе в глотку, Кощей! За всё спрошу!
— Лизь, лизь…
Шершавый язык прошелся по щеке. Марена замерла от удивления.
— Что ты делаешь, черт блохастый?
— Разве тебе не грустно? Успокаиваю.
Марена брезгливо спихнула его с себя и поднялась, и снова рухнула на кровать. Ящики раскрыты, туески по полу раскиданы, бочка опрокинута, а на полу лишь хвостик от селёдки. От птицы, что ей дали на седмицу, — одни перья по полу.
— Баюн?
— Я был голодный… — Он виновато стал загребать лапой перья под коврик, чихнул, оттого что одно прилипло к носу.
— И что я должна теперь есть?
— Ты подожди-подожди, Марена. Держи себя в руках, не нужно брать метлу. А тряпку-тряпку-то зачем? Ты ей недавно какие-то помои терла…
— А ты, значит, у нас брезгливая и утончённая натура! — Марена с метлой и тряпкой загоняла кота в угол. Он тут же перескочил у неё через голову.
— Так это всё они… Ты погляди, что они тебе дали! Рыба эта была никуда не годная, и курица тощая, а молоко вообще скисло!
— Ты и молоко сожрал!
— Вот какая ты! Жадная! Жестокая!
— А ну стой! Стой! Я тебе сейчас захлестну! — кричала Марена, с трудом поспевая за котом от слабости.
— Эй, Знахарка! — кто-то забарабанил ей в дверь. — Знахарка!
— Ну что?! — со злобным криком она открыла дверь.
Какой-то мужик в добротном кафтане сделал большие глаза от удивления, буркнул:
— Так это… тебя сказали позвать. Царевна, кажись, помирает.
На чёрную землю упал первый снег. Марена куталась в старую шаль, что ей ещё дала Дуняшка. Она бежала за посыльным, чуть ли не теряя лапти, что болтались на ноге, точно их на мужика плели.
Лошади в конюшне дышали паром.
В открытую дверь она заметила Кощея, что гладил тугие уши жеребёнка и точно с ним разговаривал.
Ах ты проклятый! Хоть бы тебя лошадь какая лягнула!
Дальше бежала, изо рта вырывались клубы пара.
На крыльце стоял Елисей. Лицо без единой кровинки, глаза аж темнотой от горя затопило.
— Весена…
— Потом, барин. Некогда.
Как очутилась в покоях Василисы — не помнила. А лекарей там… Тесно, как на базаре, ни вздохнуть. И потом, и луком, и перегаром воняет. И каждый норовит подлезть, хоть запястье пощупать.
— Я говорю — это сухотка. Вон какая бледная, одни косточки, — кричал какой-то высокий мужик с бородой. — Ничем ей уже не помочь. Зовите старшего жреца, пусть погребальный обряд делает.
— Да жаба её душит! — предположил другой старец. — Опия надо ей да пиявок, кровь пустим… И хлебом груди обложить.
— Молода для грудницы-то, молода совсем…
— Спасайте мою дочь! Дети собачьи! — вскричал государь. — Я вам покажу жабу! Вы мне скажите, что с дитем моим? Почему глаза не открывает? Я вас всех вздерну поутру, если она глаза не откроет!
Марена растолкала стариков, что брезгливо поджимали губы, сверху донизу её разглядывая.
— Гляди, прибежала, — зашептал кто-то. — Из-под Ярослава Владимировича сразу к Кощею, даже подол, поди, отряхнуть не успела.
Марена рукой на стариков махнула, как на псов брехливых. А потом заглянула в бледное лицо Василисы. Приложила руку к её губам. Дышит. Только лицо синее-синее, как у покойницы. Неужели опоздала?
— Где ты ходишь, знахарка? — обрушился на неё Гордей. — Твой отец говорил, ты лучшая! Что мёртвого поднимаешь! Вот отправлю ему твою голову в коробе, чтоб языком не молол!
— Отойдите все! — крикнула она. — Тут дохнуть нечем!
— Она говорит, что мы воняем!
— Вон пошли! — заорала Марена. — Не знаете, что делать, убирайтесь!
— Ты-то знаешь? Только и можешь, что по мужикам скакать! — бросил какой-то бородатый. — Кто сказал, что бабы хоть в чём-то разбираются?
— Уж разбираюсь в том, что зубы у тебя сгнили и что луком от тебя смердит так, что живой мёртвым ляжет.
— И правда смердит, Фёдор Смутьянович, — буркнул кто-то, — аж глаза слезятся.
— Иди, Фёдор, — сказал Гордей. — Иди отсюда.
— Лук от всех хворей помогает, — начал было Фёдор, но его никто не слушал, все с интересом следили за знахаркой. Один царь расхаживал по покоям туда и обратно, постукивая посохом, — вид у него был жалкий, ещё немного, и слёзы из глаз покатятся.
Марена уже распахнула ставни, развязала тугой ворот Василисы, а Фёдор Смутьянович перед тем, как выйти, так взглянул на неё, что Марена невольно подумала о том, что ещё врага нажила.
— Воды принесите!
Рябая служанка сунула ей в руки кувшин. Марена смочила тряпицу, протерла лицо и шею Василисы, похлопала царевну по щекам.
— Государыня… — позвала она. — Откройте глазки.
Нет, не обморок… Хуже.
Марена вытащила из кармана траву, что дала Озёрка, уже внаглую руками распихала стариков, чтобы не мешали.
Пусть стоят, сами потом из покоев ломанутся, как только духов увидят!
А что будет потом? Получится ли обряд? А если получится? Что с ней сделают?
Времени думать совсем не оставалось. Она разрезала запястье, на белую, уже чистую кожу лёг новый шрам. Марена окропила траву кровью и зажгла от свечи.
По горнице пополз туман. Старики отодвинулись к дверям, гридни потянули прочь государя. Кто-то забормотал молитву старым богам.
Ведьма не шевелилась. Старики испуганно глазели, а потом почувствовали холод, но не ветер принёс его из открытого окна. Это была стужа нави — тело леденеет, а душа застывает, и любой, даже тот, кто никогда не касался её, осознал бы, что двери в мир мёртвых открыты.
И горница наполнилась людьми. Белыми, прозрачными как вода. Они плакали, кричали, молили о помощи, но беззвучно, а кто-то просто смотрел на живых с осуждением.
Лекари ломанулись в двери, едва не затоптав государя. Лишь грозный крик гридней смог вернуть разум в их помутившиеся головы.
Марена искала Василису и нашла. Вернее, почувствовала её боль. Её живот искажался и менял форму, словно нечто внутри двигалось и пыталось пробиться наружу.
— Ребёнок! Это ребёнок… отродье нави. Но как? Как это возможно?
— Да, — услышала Марена. Ворон подошёл медленно, беззвучно. — Кто-то совершил над ней обряд возрождения. Кто-то хочет выбраться из клетки.
— Если ты понял, почему ты не сказал?
— Я понял это только сейчас.
Думать над странностями человеко-птицы Марена не успевала, все её мысли поглощала царевна.
— Кто-то хочет выбраться…
Она нахмурилась, положила руку на живот.
Кто это может быть? Но важнее сейчас — как помочь Василисе?
— Ты можешь убить царевну и её дитя и закрыть проход, — сказал Ворон.
— Да… Но есть ли какой-то способ избавиться от ребёнка, не убив матери?
— Нет, но есть способ продлить жизнь Василисе, связав её нить жизни со своей.
— Что? — возмутилась Марена. — Почему я должна…
— Ты и не должна, — сказал Ворон. — Никто не должен. Завтра навь поглотит её. Очевидно, душа Василисы пополнит рать Кощея. Она была слишком слаба, и со своей смертью заберёт порождение нави. Кощей не допустит твоей казни. Вымой руки и иди, девочка. Смерть рано или поздно приходит ко всем.
Марена так закусила губу, что почувствовала во рту кровь. Она смочила тряпицу водой из кувшина и стала старательно вытирать запястье, пытаясь смыть кровь. Гнев и ярость разъедали её сердце.
Вот так просто дать умереть Василисе и быть до конца жизни обязанной Кощею! Мало того, что она и так уже у него в рабстве, а если он ещё и от казни её спасёт… то ей никогда от него не освободиться. Даже мёртвый он придёт за ней!
Марена поводила носом, как лиса, потому что вдруг почуяла выгоду. Пока её жизнь связана с жизнью царевны, разве кто-то посмеет убить её? Нет, она будет самой желанной гостьей в царстве Гордея Грозного. Разве Елена Куратова позволит себе ударить по лицу ту, что связана жизнью с дочерью Гордея?
Им придётся считаться с ней и вспомнить, что она дочь вождя, а не просто опальная девка!
А что потом? А потом… она что-нибудь придумает.
К тому же в этом царстве творится чёрт знает что: Ярослава отравили — отравили, Василису чарами опутали — опутали. Кто-то или что-то баламутит воду. Кощей? Василису он спас — спас. Он и Ярослава спас. Видно, действительно задумал что-то проклятущий: сам их изводит, а потом вид делает, что помощь его тут как тут.
И что там рвётся через царевну в мир живых — неизвестно.
В этом заключалась большая сложность… Но Марена решила, что будет разбирать проблемы в порядке очереди, а сначала надо спасти Василису. Плоду ещё рано рождаться, а значит, у неё есть месяцев шесть, чтобы придумать, как от него избавиться.
— Хорошо. Я свяжу нити жизни, — сказала она.
И почувствовала, как сильно забилось сердце.
«Если погибну я — погибнет и Василиса. А вдруг и обратно так же работает?»
Марена бросила быстрый взгляд на Ворона и заметила в его взгляде жадное ожидание.
— Ты уверена в этом решении? — спросил он.
— Я думаю, это лучшее решение из тех, что я могу сейчас предпринять.
Уголки губ Ворона дрогнули, и он слегка склонил голову.
— Вы очень добрая и отважная женщина, Марена. Старые боги улыбаются вам.
Ну-ну… Или ржут, как над дурой.
Впрочем, отрицать она не стала. Пусть думает всё, что хочет.
Марена откинула все непрошеные мысли и сосредоточилась на нитях жизни, не очень надеясь, что из этого будет толк, но нити сами потянулись в её руки — золотая, чёрная и серебряная.
Ворон помогал ей, и вскоре всё было готово. Оставалось лишь малое. Ворон коснулся переплетённых рук Марены и Василисы, произнеся последний наговор.
В воздухе повисла напряжённая тишина, а затем Марена почувствовала, как нити жизни слились, и от энергии, пробегающей по комнате, её волосы на затылке поднялись дыбом.
От резко набежавшей слабости она схватилась руками за спинку кровати. Глаза Ворона весело блеснули.
В это мгновение в горницу вломился Кощей, следом за ним бежал Гордей, не переставая говорить:
— Она напустила каких-то бесов, заморочила нам головы! Мои воины не смогли отыскать ведьму в этом тумане. Сделай что-нибудь, Костей, верни мне моё дитя… — Гордей замолчал, удивлённо оглядывая горницу. — Куда всё делось?
«Вот эта травка…» — ужаснулась и восхитилась Марена.
— Что ты сделала с царевной? — спросил Кощей.
Марена подняла руку, продолжая сжимать запястье Василисы.
— Моё дитя… — застонал Гордей. — Что она сделала с моей девочкой? Казнить ведьму! Немедленно казнить! За колдовство, за беспутство! — продолжал он, потрясая посохом.
— Что ты сделала? — как-то тихо и испуганно переспросил Кощей.
— Ничего. Теперь мы сёстры, — сказала Марена. — Её жизнь — моя жизнь, моя жизнь — её жизнь.
Кощей приоткрыл рот в немом удивлении.
— Что она говорит такое? Что она говорит? — причитал Гордей.
— Я хочу есть, — в наступившей тишине неожиданно раздался тихий голос Василисы.
Марена мгновенно была забыта. Царь вскрикнул и бросился к своей дочери, целуя её в щёки и лоб.
— Еды! Несите еды царевне! Кушать… кушать захотела! Моя ласточка!
— Идём, — Кощей схватил Марену за локоть и потащил за собой. Когда она оглянулась, Ворона в покоях царевны не было.
Кощей так волок её из сеней в сени, что где-то она потеряла лапоть и теперь бежала за ним босиком.
— Ты понимаешь, что натворила? — прошипел он, всё ещё держа её за локоть. Голос его звенел от гнева. Значит, это действительно он… он всё это устроил! Гад проклятущий!
— Я помогла Василисе! — крикнула Марена.
Кощей резко приблизил своё лицо к её лицу, на дне его тёмных глаз плескалась ярость.
— Ты вмешалась туда, о чём не имеешь никакого представления, — сказал он свистящим от гнева голосом. Его пальцы чуть сильнее стиснули её локоть, вызывая боль.
Кощей резко толкнул её к стене, прижимая спиной к холодному камню. Марена задохнулась от удара, а боль от толчка отдалась в позвоночнике.
— Ты должна была просто лечить больную, а не лезть не в своё дело, — продолжал он.
Марена хотела было ответить, но он перебил её:
— Тихо! Никто, слышишь, никто не имеет права вмешиваться в дела бессмертных!
— Но я смогла… я вернула её к жизни!
— Что тебе вообще известно о магии бессмертных, женщина? — он резко встряхнул её. — Как тебе вообще это удалось?
— Мне помогла ваша птица. Ворон. Он и рассказал про этот способ, — с насмешливой улыбкой ответила она, ожидая реакции. Собственные слуги его предают!
Кощей нахмурился и ответил:
— Мой ворон — всего лишь почтовая птица, и он не разговаривает.
— Что?
Кажется, наступила зима.
С утра и до ночи падал, и падал снег. Крупный, мягкий, как лебяжий пух. Но утром ударили первые заморозки, поддернув двор зябким инеем, и тем самым отвоевав у осени ее владения.
Белой бородой иней повис на воротах и запорах. Облепило ледышками густой мех собак на псарне. Марена шла мимо загона, не переставая гладить, жарко дышащие в ладони, морды.
А собаки ее любили! С визгом кидались к ограждению и ластились, и ведь ничего она не делала, только объедки им иногда кидала в загон. Из-за чего псарь часто злился и ругался не хуже сторожевого кабеля.
Следом семенил недовольный Баюн, хвост и зад его оброс ледышками — дворовая челядь сворачивала головы вслед огромному коту. Он отряхивал от снега лапы, хвост, и бурчал.
— Ходит, бродит, как кулема. У меня усы уже обледенели… А она собакам косточки кидает. Будто рядом с ней нет других голодных ртов.
— Ты когда-нибудь перестанешь ныть?
— Когда мы окажемся в избе с натопленной печью и вкусным завтраком. А ты перестанешь трогать этих вонючек. Фу! Изменщица, даже не зови меня в кровать к себе, спать буду на печи!
— Ну и спи!
— Вот и буду. А ты мерзни.
— А кто вчера ко мне сам приполз под одеяло, чуть не плакал?
— Так холодища была какая!
Марена согласно промолчала.
Действительно, была холодища. Всю ночь она грела об Баюна ноги, зарываясь пальцами в толстый мех. Сначала он мурчал, потом начал брыкаться и кусать ей пальцы, потом сдался и уснул, но Марена пролежала всю ночь с открытыми глазами, прикидывая и так, и эдак, в какой переплет угодила.
Слабость Василисы временами накатывала так, что начинало тошнить, но быстро проходила — дрожали пальцы, кружилась голова. Кощей сказал, что разорвать сшитую нить под силу только бессмертному, но раз она натворила дел, то помогать он ей ничем не собирается.
— Извлекай уроки, ведьма. Прежде чем сотворить глупость — спроси мой совет.
Так она и лежала, думая о проклятой птице, что так лихо обвела ее вокруг пальца, пока утром ее не начала бить мелкая дрожь.
Пришлось вылезать в холодную горницу и идти на двор за дровами.
Небо было уже высокое и серое, от облаков. Холодным туманом дышал двор. Раньше лето было длинным, осень долгой, а зимы короткими, говорили старые женщины. Но все поменялось из-за близости нави. Зима наступала быстро — лютая и свирепая, как дикая сука. А еще говорили, что из нави повадились какие-то жуткие твари на соседние деревни нападать. Такого еще не было!
Но то, наверное, пустая болтовня. Марена этих слухам значения не придавала.
Марена несла подмышкой охапку дров, в ведро набрала сухого торфа, когда заметила у своей избы целую процессию из слуг. Марена улыбнулась. Запозднились они что-то. Она вчера их ждала с подарками.
— Доброго здоровьица, Весена Ротиборовна.
«И отчество вспомнили…»
— Царь желает видеть вас у себя. И передает вам дары от государя.
Марена бросила дрова и торф, и широко открыла двери:
— Заносите дары.
Баюн лишь застонал:
— А мне, что в нетопленной избе тебя ждать?
— Подождешь, — бросила Марена, и вытянула из сундука красный, расшитый золотом кафтан с широкими, разрезанными рукавами, с такой же нарядной рубахой. В другом сундуке плащ, подбитый серебристым горностаем. А в другом бусы, браслеты, сережки и фибула.
Ах, царю ничего не жалко ради своей дочери!
Марена аж пританцовывала от нетерпения. Пальцы скользили по холодным, богатым тканям.
«Буду теперь такая красивая, что Ярослав в обморок грохнется! И не только Ярослав…»
Она представила лицо Кощей, и едва не замурлыкала от удовольствия.
«Только попробуй мной увлечься, уж я кровушки у тебя попью, змей подколодный! Оплету тебя своей красотой, как сетью и поставлю на колени… Будешь у меня прощения просить! А потом раздавлю, как гада ползучего!»
Спряталась в закутке, не дожидаясь пока уйдут слуги и принарядилась. Вышла к медному блюду, в котором отражалась почти до пояса, вплела в косы красные ленты, а на голову одела шапку, завязав поверх нее убрус и прикрыла шрамы. Впрочем, они уже поджили и не так ее беспокоили.
Покрутилась так, что косы подлетели, зазвенели бусы и браслеты, засмеялась довольная собой, аж насмотреться не могла. Кожа белая, а губы яркие как вишни. И брови у нее чернючие, будто углем нарисовали, и ресницы длинные-длинные.
Ну куколка — куколкой…
— Ну разве я не хороша? — бросила вслух.
Юноша в косяк влетел, рассыпал дареные ей блюда по полу.
— Куда ты идешь, рот раззявил? — бросил ему старший слуга.
Марена громко и звонко засмеялась. Юноша покраснел, пока собирал рассыпанное, буркнул:
— Извините, госпожа.
Слуги ставили сундуки, а она бесстыже прихорашивалась — царь все-таки зовет! Не идти же к нему как чучело.
Баюн недовольно вздохнул и заполз на печь.
— И зачем девкам столько красы дают, а мозги забирают?
— Что ты понимаешь, пухляш? Мужчинам Сварог дал силу, а нам Лада дала красоту. И это наше единственное оружие, что разит без крови, и даже насмерть.
— Воображала! — фыркнул Баюн.
Марена взяла с лавки дырявый валенок и запустил куда-то в темноту над печью. Попала.
***
Гордей чуть приподнялся на троне, когда она вошла. Свое место Марена знала. Глаза в пол, голова опущена — скромна и прекрасна, ну чем недостойна царевых похвал? Рядом с Гордеем по одну руку сидела Людмила, а по другую Василиса. А у стен тронного зала, по кругу стояла боярская знать, дворяне, и князья. Среди них Малюта. Все застыли в неловком и напряженном ожидании.
Марена почувствовала, как задрожала нить между ней и Василисой, та тоже почувствовала, вскинулась на месте, беспокойно вздохнула.
После недолгих любезностей и пожеланий друг другу здравия и долгих лет, Гордей сказал:
— Честно скажу, повесить хотел тебя знахарка, когда ты тут волошбу устроила. Думал, как руки дотянутся, так сам удавлю. Но вот она… сидит моя дочь, и щеки у нее румяные. И дите ее в животе живет и растет.
Марена губы в нитку сжала, услышав это.
— Расскажи мне, что ты сделала? Кощей говорил, да я никак понять не могу… Это что же значит? Вы теперь связаны?
— Связаны, государь-батюшка, — ответила Марена. — Моя жизнь теперь жизнь Василисы питает.
— Стало быть, ты умрёшь, и моя дочь умрет…
— Все так и есть.
Гордей недобро нахмурился:
— А распутать то назад можно?
— Кощей, полагаю может, но жизнь вашей дочери только мои силы поддерживают.
Гордей тяжко вздохнул, погладил руку дочери. Кивнул ей.
— За твой подвиг, — заговорила Василиса, — за то, что спасла меня и жизнь наследнику престола мой отец дарует тебе титул Весена.
Тут один из бояр громко заголосил на всю горницу, развернув пергамент:
— Титул главной врачевательницы при дворе, личного лекаря царевны Василисы, присваивается Весене дочери Ротибора. Все лекари обязуются слушаться ее и подчиняться ей, тем временем врачевательница обязуется беречь здоровье царской семьи, а в первую очередь здоровье царевны и ее нерожденного дитя.
Марена вымученно улыбнулась.
Проклятие!
«А я-то думаю, как этого отродья избавиться!»
Она понимала, что голову они поломали знатно, чтобы придумать, как ее наградить. Она ведь женщина! И титул выдумали только вчера.
Не густо, скажем так, но хоть что-то… Да и хлопот прибавилось! И проблем тоже.
Марена поклонилась и поцеловала царю руку.
— Благодарю, за оказанную мне честь.
Пировала она вместе с женщинами. Василиса была еще слаба и немного откушав, удалилась в свои покои, наказав Марене, непременно позже зайти к ней. Марена тоже сказалась на усталость и выскользнула из душной атмосферы сплетен во двор, не забыв прихватить со стола пряников. Она чувствовала, как напугана Василиса, в каком она смятении, и хотела как можно дальше избегать этого разговора.
Марена как раз кормила пряником серую кошку, представляя, как рассердился бы Баюн, когда к ней подошел Ярослав:
— Героиня сегодняшнего дня, которая просто кормит кошку пряником…
— Я рада, что вы поправились, ваше сияние.
— Не без твоей помощи, — тихо сказал он, окинув ее взглядом с головы до ног. — Я моргнуть не успел, а ты уже жар-птица.
«Какой же он… »
Марена отвернулась, чтобы скрыть улыбку.
— Только я тебя не наградил…
— Ах, мне уже достаточно, — Марена чувствовала себя немного неловко. Двор был темен и пуст, голоса и смех долетали из открытых окон. Она почувствовала, как его горячая рука сжала запястье и мгновенно обернулась. Ярослав шагнул, загоняя ее в тень бревенчатых построек. Снег падал, и падал…
Она поняла, что он хочет сделать.
Ее губы пламенели от нетерпения.
«Нет, нет, стой… Ты с ума сошла? Так не годится! Куда это он разбежался! Это я решаю, что мы сейчас будем делать!»
И она якобы смущенно, а возможно и действительно смущенно, прикрыла лицо локтем, но его это только рассмешило, и она почувствовала горячие губы и мягкую бородку, холодную, в инее, на своем запястье.
— Ой… — выдохнула Марена. — Ваше сияние…
— Боишься меня, жар-птица? Зря. А я тебя только во сне и вижу.
Он потянулся поцеловать ее в щеку и видимо заметил шрам.
— Кто это сделал?
Марена повернулась, и посмотрела ему в глаза: — Ваша невеста наградила.
Ярослав перестал улыбаться и отступил.
— Она тебя больше не обидит
Марена лишь усмехнулась, вырвала руку из его пальцев, и двинулась в сторону своей избы. Наказала. Пусть думает. А сама вся дрожала внутри, так хотелось продолжить этот разговор, продолжить поцелуи. Глупая! А что за ними? Ничего. Пустота.
Ярослав не пошел следом, но она чувствовала, как он стоит разгоряченный, пожирает глазами, и снег тает на его горячих губах. А сердце в груди трепетало, сжималось в комочек, хотелось плакать и петь одновременно.
И, кажется, вот этого всего не было в ее планах.
Марена вошла в избу, пустила по полу клубы пара. Улыбнулась как дурочка. Получается. Все у нее получается. И пусть Кощей только попробует сказать, что она не исполнила его желание. Запрыгала на одной ноге, скидывая валенок, и замерла. В избе было тепло. Баюн забился в темноту над печью, синие глаза горят огнем, спина — колесом, уши прижаты.
Марена взяла у печи кочергу и медленно вошла в горницу. За столом сидел сам Кощей, сложив ноги в сапогах на столешницу, в окно он наблюдал за Ярославом, что еще переминался у избы, думая, как ему поступить. И отвернулся лишь когда князь решил пойти прочь.
— Что вы здесь делаете? — спросила Марена, когда Кощей посмотрел на кочергу в ее руках.
— Не поклонилась, не выразила почтения… Хабалка, — неожиданно злобно заговорил он.
Марена преувеличенно поклонилась до пола.
— Долгих вам лет, Кощей батюшка.
Он стукнул ее посохом по плечу. Не больно, но неприятно. Марена обиженно потерла ушибленную руку.
— Ты слишком счастливо живешь для той, что нарушила баланс жизни и смерти.
— Разве вы не приказывали мне соблазнять Ярослава? Сложно соблазнять его с хмурым лицом. К тому же у меня сегодня прекрасное настроение, — она стала напротив начищенного блюда и покрутилась и так, эдак, покачивая кочергой в руке. — Видели, как царь меня жалует. В какие наряды одевает. И смотрел на меня сегодня, так смотрел, — приврала Марена. — Может так и царицей стану.
Кощей вздохнул и брезгливо сморщился.
— Царицей?
— А что? Не гожусь? Вот вы бы сделали меня своей царицей?
Кощей долго держал ее в ожидании ответа под своим пристальным взглядом.
— Нет… Но ночной горшок позволю вынести.
— Из-под себя? Или из-под Змея?
Кощей насмешливо улыбнулся, убрал ноги со стола, и забросил одну на другую.
— Смейся, ведьма, тебя ждет судилище за твое безрассудство. Перед Вием. Вот посмотрит на тебя и падешь замертво. Тоже будешь улыбаться и дерзить?
Марена сглотнула, на печи тревожно зашуршал Баюн. Проклятие! Он же несерьезно?
— Но я ведь не знала…
— Это никому не интересно, я уже говорил тебе однажды. Неудивительно, что ты жила на болоте. Лезешь в самую топь, игнорируя все безопасные тропы. Почему не дала Василисе помереть?
— Это все тот петух общипанный…
Кощей недовольно нахмурился, резко встал, медленно подошел к ней, руки его были сцеплены за спиной, а шаги металлическим эхом отлетали от пола.
— Неужто он тебя разжалобил? Не поверю. Маленькая, меркантильная дрянь, — он схватил ее за косы и заставил посмотреть в лицо, — за кафтан расшитый, за серьги ты повелась на его речи?
— А может искала защиту оттого, как ты! — крикнула Марена. Внезапно глаза затопило слезами. Она даже и не представляла, насколько они близко, вот так у самого краешка, чуть ужалил и побежали. А еще недавно он чуть не убил ее! Бросил в пасть дракона и наблюдал! Подлец!
— Защита от меня? — повторил он тихо, будто пробуя слово на вкус, а потом резко рассмеялся, голос его звучал зло и холодно как зимний лед. — Защита? От меня? Ты думаешь тебя кто-то сможет защитить от меня? От меня тебя никто не защитит! Я — Кощей Бессмертный, Повелитель Нави и Навийского царства! Не забывай это!
Кощей ухватил ее за подбородок, жестко удерживая голову, не позволяя отвернуться. Он говорил медленно и холодно, каждое его слово било как нож.
— Если я убью тебя, ведьма, прямо сейчас, задавлю вот этими руками, — он сжал ее шею, — уже завтра никто не вспомнит твоего имени. Они просто выгребут тебя как мусор.
Марена громко всхлипнула, тяжело дышала, открыв от страха рот. В один миг она осознала могущество безумца, в руках которого весь мир. Кощей держал её крепко, не давая отстраниться, заставляя слушать его слова, пронзающие сердце ужасом. А рука с кочергой бессильно висела вдоль тела.
— Я могу уничтожить весь мир щелчком пальцев, а ты думаешь, что кто-то может защитить тебя? — шепнул он почти у ее губ, и заглянул в глаза. Марена моргнула, и слеза потекла по щеке. — Если прикажу, ты у меня под все царство ляжешь, а не только под Ярослава. Скачи, пигалица! Недолго осталось тебе его соблазнять. Сошлю его в мертвые земли. Пусть дышит навью и села охраняет. День у тебя остался… Если завтра он все еще будет считать Елену своей невестой, я заберу свое!
Кощей швырнул ее на пол, злой, все его тело кричало от ярости, он ушел, от удара двери содрогнулась изба.
Баюн соскочил с печи и бросился к Марене на руки, она уткнулась носом в его спину, ее плечи задрожали, а после он долго вылизывал соленую шерсть, пока его несчастная госпожа сидела, сложив на столешницу голову и бездумно возила пальцем по заледеневшей поверхности окна.
В ее голове зрел план безумия и бесчестия.
Господин помешался. Пятушка переживал. Он уже довольно долго наблюдал за странным поведением Кощея, не переставая метаться за ним от покоев, к хранилищам, и погребам.
Ночь близилась к рассвету, а господин сначала выпил все маленькие бутылочки — с целебными настойками, потом с криком разбил большую их часть, и продолжал сходить с ума… Нюхал брагу, мед, квас, пиво, даже молоко в ледьнике, но сначала он обнюхал все напитки в своих покоях.
Пятушка ничего не мог понять: может в покоях чем-то пахнет? Может что-то протухло? Спрашивал — бесполезно. Предлагал позвать слуг — бесполезно. Предлагал свою помощь — бесполезно.
Господин сошел с ума?
Пятушка не решался вмешаться, ожидал.
Кощей, как дурной совал нос в каждую емкость. И наконец-то рухнул на лавку и обвел кладовую дурным взглядом.
— Несите мне все напитки, что я пил с того дня, как эта ведьма появилась в моем царстве!
— Так они же выпиты! — ужаснулся Пятушка.
Просьба была неисполнимой. Бредовой. Он забегал на месте, как белка с желудем.
— Хоть что-то осталось? Несите все!
Через некоторое время покои Кощея были завалены пустыми баклагами, кувшинами, чарками, и даже горшком с засохшим киселем. Но это явно не дало ему ответов. Он рухнул на кровать и сжал лицо руками.
— Полагаю я просто слишком много думаю об этой женщине, — сказал он. — Никогда не любил этого щенка, но… Напомни-ка, не пил ли что-то в присутствие этой ведьмы?
Пятушка вскинул брови и задумался, постукивая пальцами по переплету домовой книги.
— Не припомню, ваше бессмертие. А в чем дело?
— Я странно себя чувствую. Думаю, отгадка довольно проста — это зелье. Какое-то зелье, — он снова обвел полки полубезумным взглядом. — Иначе, почему я так зол?
— Разве это не ваше привычное состояние, ваше темнейшество? Если хотите, я позову лекарей, и они сделают вам расслабляющую купель.
Кощей метнул в Пятушку рассерженный взгляд.
— Я управляю своим гневом, ты — ничтожный червяк. Но сегодня я был зол, просто потому что этот щенок ее трогал.
Пятушка осмелился переспросить:
— Вы были злы, потому что князь Жаров трогал Марену?
— Он поцеловал ее запястье, — брезгливо произнес Кощей. — Что он при мне других баб не трогал? Почему я так зол?
— Возможно, вы просто решили, что он не имеет право трогать именно ее.
— Возможно, — согласился Кощей, вид у него внезапно сделался совершенно обескураженный. — Но почему я так решил?
— Так себя ведут мужчины, если им полюбилась женщина, ваше бессмертие, — слабо улыбнулся Пятушка.
— Ты то откуда знаешь?
— Действительно, я не подумал, ваше бессмертие.
— А какая женщина мне полюбилась? — удивился Кощей.
— Стало быть, Марена, ваше бессмертие.
— Марена? — удивился Кощей.
— Прекрасный выбор, ваш вкус необычайно тонок. Самая прекрасная из цветов в этом пестром саду. Дикая, страстная, и яркая, как пламя, что способно разжечь даже ваше сердце.
Глаза Кощей становились все больше, и больше.
— Какое сердце, придурок? Оно у меня даже не бьется!
— Сердце — это же кусок тела, любят то душой.
— Душой? — тяжело выдохнул Кощей. — Какая еще душа! Я больше тысячи лет не знал никакой души! Она меня приворожила… Налила куда-то свою отраву. Я-то думал она хочет меня отравить… А она передо мной, как змея в этих тряпках крутится, и крутится. И почему я ее сразу не убил? Посмотреть захотелось? На что? Что я девок не видел? Никому… не вздумай проболтаться! Ты понял?
— Я нем, как смерть, ваше темнейшество… И что вы намерены предпринять?
— Щенка — выслать, в мертвые земли, и чтобы он назад не вернулся…
— Про зелье…
— Ищите! Ищите чем она меня опоила! Ищите противоядие! Созови всех зелеваров, знахарок, только не говори им для кого, пусть сварят мне что-нибудь, чтобы… я не чувствовал этого.
— Чего?
— Придурок! Пошел вон! И чтобы без зелья не возвращался!
Пятушка выскочил из покоев, а потом резко остановился.
Кощей... влюбился? Он, Кощей Бессмертный, Повелитель Нави и Навийского царства, с холодным сердцем, почувствовал что-то к женщине? Втрескался, как мальчишка в цветущую девицу?
Сначала Пятушка испугался, ведь от любви нет лекарств, а потом подумал и решил, что все разрешится как-то само, в покоях Кощея. А пока надо что-то придумать… Уж как-то он прожил рядом с Кощеем двадцать семь весен, исполняя его временами совершенно бредовые поручения.
***
Марена трижды вздохнула. Снег падал, и падал. Уже навалил сугробы выше щиколоток. Полог ее кафтана промок и отяжелел. Было по-зимнему холодно, туман забелил двор, в его дымке терялись многочисленные постройки царского двора.
«Я буду проклята за это… Однажды я предстану на судилище пращуров, и они скажут, что я была самым грязным потомком в их роду… С другой стороны, я не знаю кто мои пращуры, быть может, они были еще хуже».
Никогда ранее она не делала ничего столь гадкого… Но отдать Кощею хоть часть себя, хоть волосок, было никак не возможно! Это чудовище ничего от нее не получит!
Благо, все знатные мужи жили в одному двору с царем. Семья Куратовых проживала в отдельном тереме, но буквально в двух шагах от царских палат, в боярском дворе. Сотворить задуманное было не так уж и сложно.
Из-за клети она хорошо видела Елену. Боярышня в лисьей шубке, взволнованно прохаживалась за дровяником, без нянюшек и слуг, которых очевидно не взяла на тайное свидание. Щеки ее горели, глаза блестели от сладкого предвкушения, и страха. В руках она держала письмо, и то и дело, его перечитывала.
Марена могла повторить его слово в слово:
«Мой свет, моя любовь, моя Елена, хочу вновь увидеть твои прекрасные очи, услышать твой сладкий голос...»
Письмо без подписи, но влюбленная девица и так знает кто его писал. Конечно же, ее возлюбленный. Тот, о ком она вздыхает каждую ночью. А дата свадьбы все никак не приближается. Боярин Куратов ждал лета, как и Гордей, кто остался Ярославу вместо отца и матери, что погибли от какой-то хвори.
Марена знала, что никакой Ярослав не придет. Потому что точно такое же ласковое, журчащее письмо сейчас нес у сердца, под телогрейкой верный гридень Елены, Никола, вот только его письмо было подписано.
«Твоя любушка, твоя голубка, Елена»
Марена не была уверена, что все сработает как нужно. Может, эти двое более разумны, чем она предполагала, может Никола никогда не желал своей госпожи, и не видит ее юного очарования, и вовсе не спешит сейчас к ней.
К счастью, Никола все видел: и юное очарование, и прелесть ее женского, еще неполностью распустившегося тела, и действительно спешил к своей госпоже. Марена первая увидела его медвежью фигуру в тумане.
Он подошел и остановился, видя, что Елена его ждёт. Заробел, точно мальчик. Когда та обернулась, то ее глаза расширились от испуга.
— Елена Мироновна… это вы написали?.. — спросил Никола с хриплым от волнения голосом, и протянул ей листок. — Это ваше письмо?
Елена ничего не отвечала, просто пятилась, явно собираясь убежать. Глаза ее округлились, как у испуганного котенка.
— Нет, нет… — забормотала Елена. — Что ты здесь делаешь? Кто тебя звал?
— Вы же… милая моя…
— Нет!
Но Марена не собиралась позволить этому делу завершится. Она вышла из-за клети, торопилась, низко опустив голову, и совершенно «случайно» врезалась в Елену.
— Ой! Госпожа простите… Я совсем забылась…
Елена повернулась, лицо белое, как у покойницы.
— Кто? Что ты тут делаешь? Ты…
Марена бросила взгляд на Николу, потом на смущенную Елену, и понимающе опустила взгляд.
— Я пойду…
— Нет! Ты никуда не пойдешь! — крикнула Елена и схватила ее за руку. — Ты ничего не видела, слышишь! Это не то, что ты подумала!
— А что я подумала, барышня? Я ничего не думала, просто иду в баню. Пустите меня.
Никола торопливо смял письмо в руке, покраснел, пыхая ноздрями, явно чувствуя себя последним дураком.
— Никола… — взмолилась Елена, цепко удерживая Марену за руку. — Я умоляю сделай что-нибудь!
— Что я должен сделать? — неожиданно грубо рявкнул он. — Что здесь происходит?
— Она же все расскажет! Всем расскажет! — вскрикнула Елена, Марена уже начала вырывать руку и кричать. Как она и ожидала, Никола перехватил ее за талию, зажал рот рукой.
— И что мне с ней делать?
— Баня… Слышал, она говорила про баню. Давай закроем ее, растопим печь, и она задохнётся в угаре! — сказала Елена, и зажала рот рукой. Глаза ее испуганно хлопали, как у ребенка, пойманного за проступком, и она тут же расплакалась: — Прошу тебя, сделай с ней что-нибудь!
— Она связана с царевной…
— Я погибла, если она кому-то проболтается! Молю тебя, Никола, — Елена положила руку ему на плечо. — Я обязательно награжу тебя за твою помощь.
Никола недовольно рыкнул, но ухватив Марену за волосы подтолкнул в сторону бани, но стоило ему убрать руку, как она завизжала на всю округу так, что услышал бы даже мертвый.
«Ну давай же!» — зло подумала Марена. «Кто-то должен меня услышать!»
Но двор был холоден и тих. Однако, один Никола явно не справлялся. Он снова зажал Марене рот, а Елена побежала к бане, чтобы открыть дверь. Они втолкнули Марену внутрь, и вошли сами.
Стояла невыносимая духота. Марена хорошо растопила печь, даже в предбаннике воздух стоял густой и душный. Никола втолкнул ее в мыльню, и крикнул:
— Раздевайся!
— Я не могу при мужчине… Отвернись, позволь сохранить мне немного чести перед смертью.
Никола недовольно рявкнул и вышел, Марена тут же подперла дверь лавкой, и немедля ни мгновения, вскарабкалась к потолку, где еще утром заприметила окно, на случай если что-то пойдет не так. Ловкой белкой выскользнула наружу, и закрыла ставню на крючок. Волосы мгновенно превратились в ледышки, стегали ее по спине кнутами. Мороз резал легкие кинжалом.
Она будет проклята, проклята, проклята…
Марена бежала так, что воздуха не хватало. Хоть бы никто из них не вышел! Оббежала баню и бросила на двери засов.
Так… все идет так, как должно.
Они захотели ее убить. Они ничем не лучше.
Но почему в груди все сжимается? В ушах стучит кровь?
Внутри нарастал шум, Елена кричала, Никола ломился в дверь.
Марена отошла недалеко и подожгла уже положенный ей стог сена, лишь надеясь, что ветер случайно не перебросит огонь на деревянные постройки. И вернулась к дровянику, ища там укрытие. Огонь разгорался быстро.
Насколько им хватит воздуха? Она не хотела бы, чтобы из бани вытащили их трупы. Но плану это бы не мешало.
Как и ожидалось огонь привлек людей. Отовсюду сбежалась стража, и даже сам Ярослав. Марена застыла в предвкушении, от азарта ее тело пылало огнем. Она не чувствовала холода, лишь страшную решимость. Огонь быстро затушили, но звуки из бани не могли не привлечь внимание.
Когда двери распахнули, Никола вынес на руках полуголую Елену, что была без сознания. На двор опустилась тишина. Добрыня бросился к Николе, и набросил на Елену свой плащ.
— Ваша светлость, Ярослав Владимирович, мы не… она не… Это была ловушка, — запричитал Никола.
— Ловушка? — переспросил Ярослав, разглядывая свою невесту на руках безграмотного вояки.
— Нас заманили сюда и заперли. Было очень жарко и нам пришлось раздеться. Елена лишилась чувств.
— Кто вас запер? — холодным голосом спросил Ярослав.
— Этого… я не видел, — потемнел лицом Никола.
Ну, конечно, рассказывать про Марену, которая сначала свидетелем их свидания, потом их жертвой, они не станут.
Один из стражников вынул письмо из его телогрейки, Никола пошатнулся, продолжая бережно прижимать к себе Елену.
Ярослав прочитал его,просто развернулся, и пошел прочь, бросив напоследок:
— Ее верните отцу, а его… казнить.
Уже к полдню пришла весть о том, что Николе отрубили голову, а Елена захотела податься в послушницы, и до конца жизни славить старых богов.
А Марена сидела в своей горнице, скованная страхом, как лиса, что пробралась в курятник, наследила и ушла ни с чем. Не зная, чем себя занять, она взяла в руки веретено. Вечером Ярослав должен был ехать к мертвым землям на долгие три месяца, пока идет зима.
За окном протрубил рог. Марена вздрогнула и ахнула, на пальце набухла капля крови. Она подошла к окну. Снег падал, и падал, застилая землю пуховым одеялом. Конная процессия выстроилась во дворе. Марена накинула теплый плащ, приколола его фибулой и вышла во двор. Ярослав тут же нашел ее глаза, точно только их и искал. Марена улыбнулась. Сердце вдруг сжалось от холодного ужаса. Как долго продлится эта зима?! Как скоро она увидит его? Возненавидел бы он ее, узнай правду?
Елена его не передавала.
Кощей тоже вышел во двор. Марена встретилась с ним взглядом и высоко подняла подбородок. Его глаза полыхнули тьмой. Плащ поднял клубы снега, когда он развернулся и пошел прочь.
Марена тут же уронила голову, Баюн потерся о ее ноги. Конная процессия покидала царство, Марена оставалась одна в этом логове змей, и главный змей мучительно желал откусить от нее, хоть кусочек.
С того дня, как Кощей в безумии перенюхал весь погреб, прошел месяц. До не давних пор ему никогда в голову не приходила, даже мысль, что всего его блюда и выпивка должны проходить тот круг проверок, что был необходим для царского стола. Повар или виночерпий, ключник, стольник — и только после блюдо попадало на стол государя.
Кощей поступал проще. Прежде чем приступить к трапезе, он проверял все на верном рабе.
Пятушка наслаждением осушил половину кубка, уже зная, что пока Кощей не убедится, что питье безопасно — к нему не притронется, и под внимательным, вопросительным взглядом Кощея, расплылся в заискивающей улыбке.
— Что? Почему ты молчишь? Что с вином? Ты чувствуешь какой-нибудь подозрительный привкус?
— О! Это вино ехало к вам через три моря, на четырёх кораблях. Восхитительное вино, ваше бессмертие! Чистейший мед! Услада для языка!
— Придурок! — Кощей стукнул его посохом по ноге. — Она наверняка налила туда что-то. Приворотное зелье! Я уверен. Она что-то с ним сделала.
— Опять вы…
— Ведьма, что-то сделала с вином. Где-то должна быть эта отрава.
Пятушка растерянно рассмеялся, старательно пытаясь скрыть снисходительную мину. Последнее время его господин вел себя как ребенок, стал излишне подозрителен, капризен, раздражителен, точно Марена не смертная женщина, а по меньшей мере заморская гарпия, которая может отравить его одним лишь своим пением.
— Вы же знаете все напитки приносят проверенные слуги, Марена никогда не касалась ваших напитков, и давно уже не приходила сюда, к тому же я ничего не чувствую...
Взгляд Кощея забегал по углам комнаты, точно все тени нави поднялись к нему из-под земли, и дышат холодом в затылок.
— Вы так и не нашли напиток, в который она подмешала мне зелье! А его действие не проходит. Я по-прежнему думаю об этой женщине!
Пятушка испуганно и заискивающе улыбнулся дрожащими губами.
— Помилуйте... Что я могу сделать?
— Меня окружают ослы и тупицы. Она опоила мне чем-то, эта синеглазая дрянь что-то подлила мне в напиток. И вы до сих пор ничего не нашли! И ни одно противоядие не действует! Ты! Вот ты... Что ты думаешь про ведьму?
— Весьма заурядная баба...
Кощей разозлился пуще прежнего:
— Я просил врать?!
— Прекрасная женщина. Краса её подобная богине. А как идёт, как будто пожар разгорается, и искры летят. И аж дышать больно.
Лицо Кощея налилось такой страшной яростью, что Пятушка споткнулся.
— Искры летят? — страшным, спокойным голосом повторил Кощей.
— Летят, ваше бессмертие. Все мужчины, так говорят. Она точно ведьма.
— Пошёл вон... — едва слышно почти шёпотом произнёс Кощей.
Пятушка непонимающе улыбнулся, руки у него дрожали.
— Уйди!
Пятушка вздрогнул. Кощей пренебрежительно махнул на него рукой, и зашипел как рассерженный кот, сверкнув зубами.
— В дверь!
Пятушка подскочил и пулей выскочил из покоев, в спину его огрел тяжёлый кубок.
Кощей поднялся из-за стола, молча вошел в клеть с коробами, где хранилась его одежда, и с раздражением стал перебирать кафтаны.
Черный! Черный! Черный! Черный!
— Придурок!
Пятушка влетел обратно, хромая, и кривя лицо от боли.
— Почему вся моя одежда черная?
— Простите… но вы же сами не любите яркие… К тому же у вас замечательный синий параданый...
Кощей вопросительно вскинул бровь.
— Виноват, ваше бессмертия. Пошлю весть портным, что вы хотите одежду других цветов.
— И пошли весть ювелирам. Пусть сделают какие-нибудь побрякушки, покрасивее, я не знаю, что любят эти сороки.
— Для кого побрякушки? Для вас?
— Для женщины…
— Для женщины? Вы собираетесь ухаживать за Мареной?
Лицо Кощей почернело от злости. Он раздраженно отшвырнул очередной кафтан.
— Почему ты еще здесь?
— Виноват, ваше бессмертия. Уже ухожу ваше бессмертие.
Как только дверь за Пятушкой закрылась, Кощей сшиб короб с одеждой. Как же ему заставить эту девицу смотреть на себя так же, как она смотрит на Ярослава?
***
Поземка заснежила сани и воротник извозчика. Однако было не холодно — снег мягкий, липкий, хоть бабу снежную лепи. Марену и Василису челядь закидала шкурами и шубами, чтобы не застудились. Белая тройка несла их сани через большую ярмарку. Стоял звон и гвалт — музыка, голоса, детский и девичий смех, аж себя неслышно.
Считалось дурным тоном, если беременная баба на люди показывается, но Гордею за радость, если дочь хоть куда-то выходила, и он лишь для вида лбом пободался, не давая Марене согласие на выезд, но вскоре дочку отпустил, и наказал, чтоб вернула живую и здоровую. А потом добавил:
— Проследи, чтобы сластей каких купила. Очень уж она маленькая петушка любила на палочке.
К слову, а царь-то не пил с того дня, как дочь снова поселилась с ним под одной крышей, и гулянья свои забросил. "Стыдно при дочери" — объяснял знати так, — "как дочка поправится и дите родит, так запируем на радостях".
На ярмарке было до того многолюдно, что сани еле катились. Люди с трудом расступались, расчищая дорогу.
— Может пешком пойдем, Василиса Гордеевна? — спросила Марена. — Петушков купим. Яблок в карамели. И платок вам пуховый, самый красивый.
Василиса кивнула. На людях они осторожничали. Знахарка, да подружка царевны! Где это видано?
Но вот уже больше месяца они стали очень близки, с того дня, как Марена пришла к Василисе и сказала:
— Ругай меня, государыня, можешь за косы оттаскать, но другого способа спасти твою жизнь я не придумала.
— Не придумала? Скажешь тоже… Дала бы помереть и дело с концом, — ответила Василиса.
У Марены аж холодок по спине пробежал.
— Неужели совсем жить не хотите?
— А что так не бывает? Всегда есть зачем жить?
Марена хотела ткнуть царевну носом в беременной живот, но передумала. И тут Василиса улыбнулась:
— А что ты мне про ребенка не напоминаешь? Мол, роди, а потом и помирай.
Марена еще ниже опустила голову, буркнула:
— Хотела.
— Не хотела ты, — Василиса поднялась, подошла к зеркалу, что выплавили на местной кузне, но такое же чистое, как из-за моря, погладила рукой округлившийся сарафан. — Я знаю… во мне сидит чудовище.
Марена подняла на Василису тяжелый взгляд, и только лишь смогла выдавить:
— Как?
— Я же не дура. Да и слышала я тебя, когда там лежала. Сказать ничего не могла, но все слышала. Только вот… все равно оно мое дитя.
Много ли слышала? Что слышала?
Марена смотрела на царевну подозрительно, но та никак не показывала, что хоть краешка тайны ее коснулась.
— Государыня, вы мне расскажите, как это случилось? Если это ребенок вашего мужа, почему он стал таким? Неужели барин чем-то постыдным помышляет?
Василиса сжала губы в тонкую нитку, тихо ответила:
— Тебе… расскажу. Но потом. Сначала придумай способ, как ребенка расколдовать.
— Расколдовать?
— Если такого способа нет, то зови Кощея и пусть рвет нити. Жить не стану. А если не послушаешь, то я сама себя порешу. И тебя с собой заберу. И рука у меня не дрогнет.
— Вам совсем меня не жалко? — почему-то обиделась Марена. — Я вам жизнь спасла, а вы со мной, как с воровкой разговариваете.
Василиса вдруг смутилась, взяла Марену за руки:
— Жалко. Ты такая хорошая… Ты даже не знаешь, какая ты хорошая. А я не такая. Зло в моем сердце поселилось с того дня, как я осознала, что я царевна и моя жизнь куда сложнее, чем я бы хотела этого.
— Что уж сложного? На перине лежать? — хмыкнула Марена, спорить с тем, какая она хорошая — не стала. Зачем? Она и думать боялась о том, сколько в ней зла. Иногда казалось и берегов не видно. Что ж… я хуже убийцы? Даже жалость во мне, и то злая!
— А язык у тебя длинный.
— Простите, государыня.
— Не прощу. Ты специально меня задеть хотела, но я в долгу не останусь, знаю, как тебе твои наряды нравятся, вижу, как глаза горят, а значит и ты любишь лежать на пуховых перинах. Так я и это могу устроить. — Василиса улыбнулась. — Так как расколдуешь мое дитя? Век тебе должна буду.
Пришлось Марене соврать, что способ она найдет. А сама лишь об одном думала, как быстрее этот страшный плод из тела царевны вытравить, да и нити можно будет тогда распустить, ведь дальше жизнь царевны не ее забота. Но с того дня Василиса всегда ее улыбкой встречала, и разговоры у них стали слишком личные, такими только подружки между собой делятся. И Марене это нравилось, стыдно было, но нравилось… Злилась она, ругала себя, но бежала к Василисе, как девочка малая — посекретничать.
— Государыня… — насторожился извозчик.
— Да мы далеко не пойдем, — сказала Марена, — а в шубах этих мы обе, все равно что на сносях. Никто и не поймет.
Гудела и шумела ярмарка. Марена и Василиса шли между рядов, что ломились от лакомств. В лицо их никто не узнавал, для жителей Навийграда они всего лишь разодетые боярыни. Громко кричали торговки, пели скоморохи, да девки с парнями обжимались и катались на санках.
Может, и правда, не в хоромах счастье? — подумала Марена.
«Вон они какие счастливые и глупые!»
А потом вспомнила, как жили бедные люди в Весях. Шестеро по лавкам, да до лета не все доживают. Дети пухнут с голоду, пока мать в ледяной проруби их засраные пеленки стирает. Вот она обратная сторона их счастья. А царевна сраных пеленок не видит, но и сидит, как кукушка в тереме до самой старости.
Василиса с грустью смотрела на них.
— Никогда на санках вот так… меня Елисей не катал, все время друг на друга поглядывали с разных углов комнаты, даже заговорить было страшно. А потом мачеха узнала…, помогла нам.
— Значит государыня была за сватью? — уточнила Марена.
— Да… я даже удивилась. Мне, казалось, она меня недолюбливает. Но, когда случайно про нас узнала, то не побежала жаловаться отцу, а сказала, раз я по любви не вышла, то хоть ты выйди за того, о ком сердце болит. Так и получилось. Отец ее послушал.
Марена нахмурилась, покусывая губы. Что-то промелькнуло в воздухе, что-то насторожило ее, да что — она не поняла.
За кольцо в носу мимо неожиданно протащили медведя, огромный, ревет как бык. У Марены на мгновение аж душа в пятки ушла. А Василиса рот рукой закрыла, глаза стали большими.
И как только медведя увели, обе девушки взглянули на перепуганные лица друг друга и весело засмеялись.
— Девицы, красавицы, подходите, мужья не робейте, женам ткани на нарядные обновки берите, — кричал толстенький торговец.
— Идем-идем, — Марена потащила Василису за руку, приложила к ее лицу небесно-голубой шелк.
Ну, снегурочка и есть!
— Сколько вам отрезать, красавицы?
— А мы все забираем, — усмехнулась Марена.
Василиса лишь головой покачала:
— Кто из нас царевна? Как легко ты деньгами разбрасываешься.
— Было бы чем, а так и дурак научиться, — бросила она. — Несите все на сани, там наш извозчик, он и рассчитается.
И вдруг ей стало жарко, в ушах звон, перед глазами тьма. Марена схватила ртом холодный воздух и увидела перед собой ярмарку, но словно бы была не здесь, словно бы лет сто назад, а может и больше… И шла она между рядами, а люди расступались и падали на колени, глаз на нее поднять не смели.
Она шла к лавке оружейника. Мужчина в черных доспехах ждал ее. Она шла, и шла. А он все никак не приближался, только лишь ее пальцы коснулись его плеча, как морок рассеялся.
В лицо дохнуло прохладой, Василиса выглядела встревоженной.
— Что с тобой?
— Ничего. Голова просто закружилась.
Царевна виновато потупила взгляд, видно, думая, что нити из Марены жизнь забирают. Нити действительно забирали много сил, но зима действовала на Марену странно. Точно мертвая природа дарила ей второе дыхание. А эти странные видения… Иногда она видела себя верхом, а за ней так же верхом неслись полуголые женщины, с растрепанными волосами. Она держала в руках меч. И вела их за собой.
Шум ее отвлек. Рядом какой-то зазывала кликал мужиков в поход за сокровищами, и надо же шли… особенно молодые. Вот бестолковые! — подумала Марена. Какие еще сокровища?
И тут вспомнила о письмах Ярослава, что приходили к ней с другого конца Навийградского царства, и держала она их в шкатулке под половицей. Будто и правда сокровище.
— Ах… танцовщица, я тебя помню, — услышала Марена насмешливый и веселый голос.
Обернулась, и едва не вскрикнула. Змей. Посреди ярмарки, посреди женщин и детей, под светлым небом, где улыбаются и смеются, стоял этот любитель живой плоти. Для зимы он одет был легко, лишь в серебристый кафтан. Светлые волосы струились по плечам, тонкая корона блестела в волосах, как будто из серебристых ниток. Глаза выразительные, внимательные… А какой красивый! Страшно представить, зачем мужчине такая красота!
Это не ее страх. Это Василиса в ужасе, вцепилась Марене в локоть. А Змей вел себя, как юноша. Будто не он пытался сожрать Марену в темнице. Ей даже говорить с ним не хотелось, Марена предпочла его просто не замечать.
— Государыня, — Змей широко улыбнулся, заглядывая в лицо царевны. — А меня погулять отпустили, как собаку. Как там ваш батюшка поживает? — спросил, и улыбнулся еще ярче, облизнув острый клык.
— Не болеет, — ответила Василиса. Щеки ее расцветали густым, красным жаром. — Благодарю.
Страх царевны трепыхался в груди Марены. Страх и интерес.
Василиса подняла глаза и посмотрела ему в лицо, Змей же глаз не опускал, резал ими, как охотничьим ножом.
— Последний раз, вы были такой несчастной, кажется, ваша знахарка вдохнула в вас жизнь, — заметил он.
Ах, как тонко словами играет! Неужели до его темницы дошли слухи?
Тут его лицо посуровело, и он тут же потерял какой-либо интерес к Василисе
— Змей! — окрикнул его Кощей, приблизился. Его черные одежды среди белого снега, среди яркой ярмарки, бросались в глаза. Если Змей весь сверкал, как серебро, то свет вокруг Кощея наоборот гас, как в темной яме.
Давно уже Марена его не видела. Неужто новое желание придумать не может?
— Государыня, — Кощей слегка склонил голову перед Василисой. Зачем ему эта игра, если он сам себя повелителем назначил? Для кого эта ложь? Это Василиса должна ему кланяться.
Нашел глазами Марену, тут же похолодел лицом. Сделался каким-то показательно безразличным, Марене аж фыркнуть захотелось.
«Я победила тебя! Я утерла нос Кощею! Он ждал, что я буду играть по правилам и ждать, пока Ярослав сам отменит свадьбу? И я бы этого не дождалась…»
— Это ты царевну притащила на ярмарку? Решила подвергнуть опасности?
— Мне меньше всего выгодно подвергать государыню опасности, — заметила Марена. — Ой, смотрите, Василиса Гордеевна, там ваши любимые петушки.
Марена снова ухватила Василису под локоть, и потащила прочь от унылых кавалеров — у одного явно не все дома, второй вечно мрачный и вечно черный как трубочист.
Девушки купили петушков, но кавалеры не отставали. Змей с жадными интересом нюхал пряники, торговец явно понял кто перед ним, аж белый стал как молоко.
— А можно мне пряников? — спросил Змей у Кощея, с таким восторгом как мальчишка.
— Бери…
Змей сгреб всю корзинку, и уставился на своего старшего брата. Кощей едва слышно вздохнул, бросил торговцу ползолотника.
Змей жадно уплетал пряники как семечки. Василиса аккуратно касалась леденца губами, глаза блуждали по лавкам. Лишь Кощей казался здесь неуместным, чужеродным. Почувствовал взгляд Марены, посмотрел на нее.
Она с хрустом откусила голову петушка, облизала липкие губы. Взгляд Кощея опустился. Марена с издевательской улыбкой протянула ему хвост. Хотела посмотреть реакцию. Как он пыхнет от злости, оскорбиться!
— Хотите?
Он неожиданно грубо перехватил ее руку.
— Хочу.
Наклонился, глядя ей в глаза, и с хрустом откусил хвост. Марена почувствовала, как ладонь стала липкой от страха, а дыхание во рту горячим.
— Сладко? — зачем-то спросила она.
Кощей костяшкой пальца вытер нижнюю губу. Промолчал. Марена оглянулась и поняла, что все на них смотрят.
Василиса застыла с приоткрытым ртом. Змей бросил взгляд на Марену, потом на Кощея.
— Интересно, — сказал Змей. — Все это очень интересно.
Кощей взял пряник из корзинки и грубо запихал ему в рот.
— Живее. Торопись. Их еще много, а тебе пора домой.
— Ну, раз пора, — Змей прожевал пряник, со смехом, вытер руки о кафтан, как какой-то селянин, поклонился Василисе, но она сделала вид, что не заметила этого, а потом взял руку Марены и поцеловал костяшки пальцев. Она даже понять ничего не успела, вот бы дать ему затрещину за такое! Как вдруг почувствовала холодок в ладони и сжала пальцы, ощутив что-то в руке.
— Достаточно! — Кощей за шкирку оттащил Змея от Марены, — Попрощался?
Змей сверкнул зубами и раскланялся всей ярмарке:
— Прощайте люди дорогие…
Договорить ему Кощей не дал, поднял руку и кольцо на его безымянном пальце сверкнуло. Юноша исчез. Марена украдкой разжала пальцы и увидела осколок зеркала. Интересно, что это он такое придумал? Недолго Марена размышляла, убрала осколок в карман.
— Вам тоже пора, — настоял Кощей. — Ступайте к саням, я провожу.
— Да вы как старый дед, ваше бессмертие, — недовольно бросила Марена, — Даже погулять не дали.
— Вы привлекли уже слишком много внимания.
— Из-за вас.
— Не буду на этот счет спорить, но вам пора возвращаться.
Марена и Василиса двинулись вдоль рядов, Кощей шел следом. Пахло сладкой выпечкой, Марена с сожалением подумала о том, что не прикупила никаких травок… Вечно этот Кощей всюду нос сует! Она подняла взгляд выше, из-за того, что толпа вдруг начала громко кричать и увидела девушку у столба. Ее руки и ноги были плотно примотаны к бревну. Сначала Марена подумала, что это часть каких-то игрищ, а потом разглядела мокрые волосы, тонкую рубашку, что облепила тело и буквально просвечивалась. Она медленно умирала от холода, а ночью наверняка замерзнет насмерть.
— Что она сделала? — удивилась Марена вслух.
— Эту ведьму нашли в сарае, где она рубила курам головы, и скалывала туши, покуда они гнили, она свою волошбу грязную творила на смерти, — сказал какой-то дедок. — Моровая ведьма… Давно их никто не видел. Вот как Кощей приказал их всех перевеша… Ой, простите, ваше бессмертие, — старик низко опустил голову.
— Так они не сами пропали? — удивилась Марена вслух. — Вы приказали их казнить?
Кощей посмотрел на нее исподлобья, недовольно выдохнул, точно она дура, что задает глупые вопросы, и тряхнув черной гривой волос, ответил:
— Все так. Моровых ведьм перевешали, по-моему, приказу. И впредь с каждой грязной тварью будут поступать именно так.
Марена сжала кулаки, с трудом сдерживая почти животный порыв наброситься на него, и бить, кусать, рвать волосы.
«Ты убил их! Убил их всех!»
«И меня! И я должна буду висеть на этом столбе?»
В этот момент толпа качнулся и словно волна из ворот под аркой хлынули какие-то люди в лохмотьях. Кощей мгновенно схватил обеих женщин за локти и потащил к саням.
— Что происходит? — крикнула Василиса.
— Очередной мужицкий бунт, но вам лучше вернуться.
Из толпы выскочил бродяга, глаза горят, рот перекошен в предвкушении какой-то гнуси. Он видимо не заметил Кощея, но заметил разряженных женщин, и рванул Марену за шубу. Вот так среди бела дня, он собирался украсть у нее шубу! Марена потянулась рукой за кинжалом, что носила в пришитом кармашке, но не успела ничего сделать, как Кощей выхватил меч и одним ударом пронзил мужика.
Василиса завизжала. Горячая кровь хлынула в снег ручейками, потом полилась. Паря на воздухе, она быстро превращалась в лужу.
— Идемте, — Кощей схватил Василису за руку и потащил за собой, в другой он нес меч. — Мар… Весена! — крикнул он. — Идем, я сказал!
Марена неловко перешагнула лужу крови, и поспешила за Кощеем. Она бежала следом и смотрела ему в спину. И это так напоминало ей... Казалось, если она положит руку ему на плечо, и он повернется то, то видение, что она видела ранее, наконец-то обретет завершение.
Праздничное настроение было испорчено — залито кровью, устлано бранью, грязного мужичья. Марена в шубке, на ногах сапожки, и они в рваных телогрейках, кажутся, ей настоящим зверьем.
— В сани! — кричит Кощей. — Увози царевну!
Обо мне не переживает! Черт проклятый!
Женщины визжат, плачут дети. Уже Марена тащит Василису, закрывает собой от любого ножа или кулака. А про себя думает: Я дура, дурой! Зачем я с ней нити связала? Вот убьют сейчас эту полоумную! Она ведь даже от страха идти не может, просто руками за что попало хватается.
Кощей не стал разбираться из-за чего бунт, чего желает эта толпа голодранцев. Тех, что прорвались к ярмарке, он зарубил мечом так легко, словно не людям сек головы, а курице.
Да, курицу и ту жалко! Чуть-чуть, но жалко! Когда крыльями бьет, как дура бестолковая!
А вот Кощею не жалко.
Головы слетали, как будто он косой кочан капусты срубил. Подоспела стража. Наученная службой с Кощеем, стала сбивать бунтовщиков в толпу. Отделять, сжимать плотно, аж до хруста костей. Тут Кощей взобрался повыше, на помост для бродячих артистов, закатал рукава. Взвились в воздух его бледные руки и Марена застыла, как заколдованная.
Песни жизни и смерти…
Эти крики ей не забыть никогда.
Кощей пожирал толпу, уже не разбирая остались ли там невинные души. Бунт должен быть погашен. Он как спичка, брошенная в сухую траву, ведь народ всегда недоволен.
Бунтовщики даже вскрикнуть не успевали. Жизнь вытекала из их приоткрытых губ, они падали, и падали замертво. А потом Кощей насытился, и уже не пожирал, а ломал их как спички. Хруст костей наполнил ярмарку. Свернутые головы, сломанные тела, как будто веточки.
Люди умирали, как цыплята под тяжелым башмаком.
И его бледные руки на фоне этой стремительной смерти, с тонкими, как у художника, пальцами.
Люди уже не пели, не смеялись, они сбивались в кучи и молили старых богов защитить их. Кто-то бежал прочь, но вяз в толпе.
Страх заставил бунтовщиков втаптывать друг друга в снег и вопить от ужаса перед страшной силой, от которой нет оружия.
Снег потемнел от крови.
И Марена почувствовала силу. Сила утягивала ее на дно как трясина. Здесь была так много смерти… Марена задыхалась, но вбирала и не могла остановиться.
Кощей складывал трупы, и ее сердце ликовало. От всплеска силы кружилась голова. Неожиданно она встретилась взглядом с Кощеем, и увидела какую-то перемену в выражении его лица.
— Весена! — Василиса тряхнула ее за плечи. — Весена!
Марена тяжело задышала, открыв рот. Нужно уходить, и как можно скорее!
— В сани! — скомандовала она неузнаваемо властным голосом. Василиса села, не смея перечить. Марена забралась следом. Голова у нее кружилась, как от хмеля. Она и была возбуждающе пьяна, и понимала, что, если они как можно скорее не уедут отсюда, она себя выдаст.
— Скорее! Скорее! — поторапливала она извозчика.
Сани подпрыгнули на дороге, обогнули толпу, слетели с вытоптанной тропы, но кони несли их даже через высокие сугробы. Марена оглянулась — бунтовщики позади.
Но что же это такое?
Марена чувствовала себя так, словно ее раскололи на части. Почему она чувствовала себя такой наполненной, когда Кощей убивал? Точно так и должно быть… Трупы у ее ног…
Весь день она провела на конюшне. Боялась, даже Баюна. Боялась, что кот посмотрит на нее и все поймет. Она переполнена чужой смертью, как кувшин с вином.
Сомнений уже быть не могло. Она — моровая ведьма. Та тварь, которую должны повесить на столбе. Как же рано она расслабилась! Еще недавно не принимала своего имени, а теперь ждет особого отношения, как к дочери вождя. Рано или поздно все станет явным! И вся эта ложь, что громоздится, и громоздится — рухнет ей на голову. Оставалась лишь одна загадка, где она найдет свою смерть? В ледяном разломе? Или на позорном столбе, медленно замерзая насмерть? А может для нее разожгут костер? Или сам Ротибор придет по ее душу и снимет шкуру живьем?
Марена чувствовала себя мухой в паутине. Еще и Василису к себе привязала. И Кощей кровь пробовал.
Не убежать! Попала, как гусь на вертел!
Ничего уже не радовало, ни теплый угол, ни меха, что ей подарил царь. Все бы отдала за то время спокойствия, что было у нее в Весях. Но назад ничего не воротишь. Оставалось только вариться в этом котле заживо.
Уже стемнело. Лошади тихо всхрапывали, и засыпали стоя, подергивая ушами. Нужно было возвращаться, пока Баюн не решил ее искать.
Неожиданно дверь со скрипом распахнулась и ветер принес ледяное дыхание зимы. Марена сразу же озябла, раздраженно повернулась. В дверях стоял Кощей. Не разглядела сразу, но различила его черный силуэт, очерченный рыжей каймой факела.
— А я тебя ищу, — сказал он.
Пришел снова потребовать от нее желание. Долго же ждал, она уже понадеялась, что свободна!
Кощей шел к ней как пьяный. Видимо, бойня сказалась на нем похожим образом.
— Сама виновата, — вдруг пробормотал он.
Марена мгновенно ощутила себя пойманной в эту тесноту конюшни. Бежать некуда... Сама виновата. В чем?
— Чем ты меня отравила? Какие чары наслала?
— Я ничего не делала, — испуганно прошептала она.
Он сделал шаг к ней — поймал, и потянул за косы к себе.
— Сама виновата, — повторил Кощей.
Сгреб, согнул всю под себя, запрокинул ее голову, а Марена едва дышала от страха и чего-то пьянящего, как на ярмарке. Голова кружится, стены и пол плывут в далеком мареве.
Он жарко дохнул ей в губы и смял их. Край загона врезался ей в поясницу. Марена вцепилась пальцами в перегородку и едва сдержала то ли стон, то ли вскрик, что так и остался у нее в горле. Кощей опалил ее своей жадной страстью, оставил на губах вкус меда и вина, но не дал, даже опомниться, как тут же отстранился.
Пока Марена дрожала от злости на себя, на Кощея, что украл ее первый поцелуй в той жизни, которую помнила, он закинул на ее шею затейливое плетение из красивых камней, которых она и в глаза никогда не видела. Завел руки под волосы, и замочек щелкнул.
— Вот мое новое желание, — сказал он. — Хочу тебя.
Замкнул, как собаку ошейником!
Тишину в конюшне оглушил звук затрещины. Кощей коснулся щеки, куда пришелся ее удар.
— Я не согласна! — крикнула Марена.
Кощей усмехнулся:
— Запоздало как-то. Сомневалась?.. Завтра ночью за тобой придет мой слуга, — холодно добавил он. — Будь готова.
И вышел.
Марена покачнулась, вцепившись в край загона. И долго смотрела на черный квадрат дверного проема, куда ветер задувал белые перины снега. Губы горели.
«Будь готова!»
Черт проклятый!
Еще и поцеловал без разрешения!
Чтоб ты провалился! Задушу гада! Пусть только попробует меня коснуться!
Но ведь это желание… если я его не выполню, он заберет… А что он заберет?
Да какая разница!
Ничего не отдам!
Кувшин полетел в стену — осколки, следом стул — обломки, Марена схватила глиняный горшок и Баюн повис у нее на руке, как гиря пудовая, и заголосил:
— Весь дом перебить решила? А я, где спать буду? Из чего кушать буду? Без кола и двора решила меня оставить, безумная? Это не только твоя изба!
— Я все здесь разнесу! Не хочу тут жить! Осточертело!
— Мареночка, милая, ведь всегда можно выговориться!
— Выговориться?
Горшок все-таки полетел в стену и разлетелся на осколки. Но на этом гнев Марены иссяк, и она рухнула на скамью, с тоской оглядела беспорядок.
— Это из-за него все… Ненавижу!
— Что случилось? — осторожно поинтересовался Баюн. — Кощей узнал о тех записочках, что ты под половицей прячешь?
— Что?
Баюн округлил глаза и попятился.
— Я случайно… один глаз открыл, а ты там с письмами от Ярослава, как курица носишься.
— Ты и в письма заглянул?
— Случайно же, говорю, задел половицу, а сундук как выскочит, и письма то все веером упали к моим лапам, а я уж один глаз закрою, а все равно все вижу, так я другой глаз закрою, а буквы все равно вижу, а оба закрываю — ничего не вижу, но как их убрать назад-то? Вот я оба глаза и открыл.
— Черт облезлый!
— Неправда!
— Осточертел! Все вы мне осточертели!
— И я?! — ужаснулся и обиделся Баюн.
— Бесполезный! Только ешь и спишь! Какой мне от тебя толк?
— Ну…я… твой друг…
Марена нахмурилась, глядя на совершенно несчастную и жирную морду кота. Но ее это не растрогало.
— Сегодня же ступай к Елисею Омелову, и попытайся выведать чем он там в своем тереме занимается!
— Я?!
— Ты! Иначе будешь спать на улице! Не нравится мне этот Звездочет… Если я приду к нему сама, будет подозрительно. А ты кот… Они на тебя и внимания не обратят. Загляни в его записи, в горницы, клети. Ищи отголоски нави. Сдается мне, помышляет он чем-то нехорошим.
— Сомневаюсь, что постороннему коту в доме будут рады. И там холодно… А у меня нет валенок.
— А мне все равно. Ступай! Я до сих не знаю, что мне делать с ребенком Василисы! А он сам не исчезнет!
Баюн глубоко обиженный засеменил к двери, оглянулся на Марену, ожидая, что она наконец-то растает и скажет возвращаться назад, но этого не произошло. Баюн упал у двери и снова заголосил:
— Замерзну! Околею! Как жить без меня будешь, блаженная?
Марена мысленно ругнулась, уже не чувствуя прежнего настроя, выгонять кота в холод, но ей действительно нужна была хоть какая-то помощь.
— Это правда очень важно. Пожалуйста, Баюн, — сказала она. — Я должна узнать, что происходит.
Он тяжко вздохнул и поднялся:
— Ничего без меня не делается… — и выскользнул в дверь, словно его и не было.
Как только Баюн ушел, Марена подняла половицу и открыл сундучок. Бережно перебрала письма. Все на месте. Открыла последнее и расплылась в глупой улыбке, которая тут же слетела и выражение ее лица стало задумчивым:
«Думаю о тебе, жар-птица. Все выдержу, лишь бы снова тебя увидеть…
А навь, как будто живьем съедает. Никогда такой стужи не чуял. Сколько прожил, а впервые от холода волосы встают дыбом. Но ты не переживай за меня. Я хоть и князь, а рос, как репей на сапоге папаши, чего я только не ломал — и руки, и ноги, а матушка меня крапивой била, говорила, не князь растет, а зверёныш бешеный… Вот потому, наверное, ты мне так сразу к сердцу пришлась, что тоже, как кошечка дикая.
Ты спрашивала про тварей, что нападают на поселки. Нет, все спокойно. Не переживай. Целый день слоняемся без дела, только носы морозим, а тварей так никаких и не видели…»
Врет или не врет?
Стал бы он рассказывать, если бы действительно на поселки твари какие-то нападали?
Марена вздохнула, бережно сложила письма в сундучок, и переложила его под другую половицу. И принялась наводить в избе порядок. Подняла шубу, что со злости зашвырнула под лавку и на пол упал осколок зеркала.
Ох…
Она то и забыла про него.
Марена села на корточки и взяла осколок. Зеркало, да зеркало. Ничего особенного. Может, Змей просто решил подарить ей осколок зеркала? Это у него такая манера извиняться? Впрочем, зеркала в Навийграде были на вес золота — подарок, конечно, приятный. Но что-то Марене подсказывало, что все не так просто с этим осколком. Она протерла его краем рубахи, и поверхность потеплела в ее пальцах. А вместо своего отражения она увидела лицо Змея. Охнула и уронила.
— Подними меня, танцовщица! — из зеркала раздался голос. — Поговорить с тобой хочу.
— Поговорить? Ты хотел меня сожрать? С какой стати я буду с тобой разговаривать?
— А с той, что думаю враг у нас с тобой общий.
— Сначала ты пытаешься меня сожрать, а потом пытаешься со мной разговаривать!
— Всему есть объяснения.
— Они меня не волнуют! Ты должно быть хочешь, чтобы я тебя отпустила? Ну уж нет!
Марена встала, и открыв дверь зашвырнула зеркало в ближайший сугроб.
— Вот там тебе самое место! — крикнула она.
Она не успела захлопнуть дверь, когда двор наполнился голосами. Это царские рыбаки вернулись с уловом. Сначала Марена хотела было вернуться в избу, но увиденное пригвоздило ее метровыми гвоздями к полу.
Мужики тащили по снегу какое-то существо. Пузыреобразное брюхо колыхалось, волосы замерзшей паклей прилипали к снегу.
— Экая тварь нам попалась! — усмехнулся один.
— Чучело сделаем! Гордей похвалит! — отозвался другой.
Марена бросилась по снегу, в одних лаптях, даже шаль не накинула. Едва не расшибла лоб об ворота.
На снегу, запутавшаяся в сеть, лежала ее старая знакомая. Озерка. Сомнений в том, что она мертва больше не оставалось.
— Я ее заберу, — сказала Марена.
Рыбак поскреб бороду, руки у него были красные, обмороженные, лицо обветренное, но красивое — одень такого в расшитый кафтан и от барина не отличишь.
— Чудная. Зачем тебе эта мертвая жаба?
Зачем? Она и сама не знала. Полусгнивший, полуразложившийся труп, в котором и Озерку узнать было практически невозможно. Не вернуть уже, не воскресить.
Но мысль, что где-то на грязном столе кто-то выпотрошит Озерку охотничьим ножом, а потом сделает из нее чучело, чтобы люди потешались и смеялись, поднималась внутри Марены такой волной негодования и ненависти, что во рту становилось кисло.
— Я… главная лекарка при дворце, и личная лекарка царевны Василисы. Я ее забираю. Ты смеешь мне перечить? Она мне нужна для… снадобий.
— Ух ты… Снадобья из этой жабы? Это какие? Яды что ли? И кто это такое выдумал? — рыбаки переглянулись. — Про сокольничих слышал, про стольничих, про ключников… одна даже бабой была, но, чтобы лекарка, да еще и главная.
— Мне сам Гордей Грозный дал этот титул. Я Весена, дочь Ротибора, — не уступая, крикнула Марена. — И пусть кто-то попробует меня не послушать!
— Дочь самого головореза… — рыбаки испуганно переглянулись. — Небось силу почуяла, что отец-то твой совсем рядом уже?
— Что? — Марена похолодела.
— Говорят Ротибор в Навийград собирается, чтобы на колени перед государем-батюшкой стать, и за все просить прощения.
— Когда собирается? — кровь отхлынула от лица Марены.
— Дорогие долги, стало быть, месяца два ему ехать, к весне будет.
Голова загудела. Марена даже холода не чувствовала, ей жарко стало, как в бане.
— Батюшка ваш едет, Весена Ротиборовна. Что ж вы в лице поменялись? — удивились рыбаки. — А жабу эту забирайте… не хватало еще проблем. Слишком громко кричите, стало быть, и правда особа важная.
— Положи ее рядом с избой, — глухим голосом приказала Марена.
О Ротиборе сейчас думать не стоило, слишком много всего… Еще немного, и она сойдет с ума.
Марена зашла в клеть, обежала взглядом инструменты и нашла серп.
Можно было, разжечь погребальный костей, но она боялась привлечь слишком много внимания. Рыбаки и так скоро всем разболтают, что она забрала у них тушу кикиморы для каких-то нужд.
Можно было попросить рыбаков, но как им объяснить зачем она закапывает болотную тварь вместо того, чтобы пустить ее на зелья?
Земля зимой все равно камень — об нее проще голову разбить. Сначала Марена расчистила ее от снега, а под снегом лед. С каждым ударом серпа, руки затекали от холода и усталости, а яма глубже не становилась.
На улице свистел ветер, небо затянуло темными тучами, и время от времени на землю оседал тонкий слой снега. Хотелось плакать от бессилия. После долгих усилий, удалось лишь немного нарушить поверхность, покрытую тонкой коркой льда.
Ветер шумел в ветвях и стучал ими друг о друга, в небе сгущались темные облака. Марена тяжело дышала от усталости. Бесполезно. Бессмысленно.
Она села на крыльцо, ощущая, как холод гуляет в ее теле, точно кровь застыла. Она смотрела на свои раскрасневшиеся руки, горели пальцы и щеки. Серп бликовал в свете луны.
Она потянула руку и коснулась тела Озерки — и нашла смерть, безвременье, холод и ничто потекло в нее, превращая гниения полуразложившегося тела в жилу.
Марена глубоко вздохнула, а когда отняла руку — тело старой знакомой осыпалось прахом и ветер легко подхватил ее, как хлопья снега. Понес над землей, закрутил снежным вихрем, точно душа вырвалась из клетки на свободу, и вместе ветром унеслась в небо.
Марена смотрела на землю, где еще недавно лежал распухшее, полусгнившее тело ее старой знакомой.
Ничего. Лишь прах, улетевший в небо. Она прикрыла глаза, но слез не было, лишь сухой жар в груди. Хотелось закричать, но даже на это она была не способна.
«Прощай. Теперь ты свободна. Там высоко души предков встретят тебя. Этот мир оказался слишком жесток для твоего доброго сердца…»
Марена быстро поднялась и вернулась в избу.
Бросила взгляд на свое отражение — бледная, как призрак, как снежный дух, что танцует в ледяных ветрах зимы. Каждый блик света подчеркивал ее необычно яркие глаза, точно искры, закрутившиеся в хороводе. Марена узнавала себя. Будто именно сейчас, она выглядела привычно, такой какой и должна быть. Пальцами разодрала ненавистные косы, распуская волосы, и улыбнулась себе какой-то безумной, хищной улыбкой. Сверкнули белые зубы, и она громко расхохоталась. Сила сводила ее с ума. Ее было немного, но достаточно, чтобы хоть на мгновение почувствовать силу.
Раздался стук двери. Шаги.
— Марена, ласонька, — обратился к ней Пятушка, стоял за ее спиной. — Вы готовы?
Марена повернулась, и Пятушка охнул. Его единственный глаз округлился.
— Прекрасна, как… Я слов-то подобрать не могу. Не женщина, богиня.
— Хватит мне льстить. Пришел отвести меня к своему господину. Так веди.
Он медленно кивнул.
Кощей расхаживал по покоям, метался, как зверь на цепи, сцепив за спиной руки, и лишь услышав шаги, остановился, и принял важный вид. Дышал тяжело, в голове стучал молот, точно не женщину ждет, а войну.
Она вошла и дверь за ней закрылась.
Его взгляд медленно поднялся от пола к ее лицу. Остановился. Воздух в покоях почему-то густой и вязкий как кисель. Дышать совсем нечем. И пульс бьет в виски. Марена точно не жива, и не мертва.
Все тело колотится то ли от озноба, то ли от ужаса.
«Думаю о тебе, жар-птица. Все выдержу, лишь бы снова тебя увидеть…»
— Что это с тобой?
— Особенно хороша сегодня? — со злой улыбкой ответила Марена.
— Выглядишь иначе. Впрочем, я как вижу ты не готовилась, — он бросил взгляд на ее скромный наряд. — Не вижу твоей благодарности.
— Благодарности?
— Я позвал тебя в свои покои, очевидно, выказывая тебе свое расположение, но я не вижу благодарности.
— Действительно. Как я могла, ваше бессмертие.
Он посмотрел тяжело, пристально. Не отвечал. Марена разозлилась почему-то, что распустила волосы. Надо было прийти в косынке, и вообще в тулупе.
— Ближе.
Шла к нему, будто не воздух вокруг, а тягучий мед. Подошла. Остановилась, тяжело дыша, будто сани тяжелые тащила.
— Раздевайся.
— Я не…
Он схватил ее сильными пальцами и резко рванул ворот рубахи. Ткань с треском расползлась на груди. Полная, упругая, совершенная. Как и все в этой женщине. Кощей смотрел пристально, разглядывал, прежде чем Марена опомнилась, и прикрылась руками.
— Это так Кощей Бессмертный выказывает свое расположение к женщине? Берет ее силой? — крикнула она.
— Я не собираюсь играть в игры. Ты знаешь зачем я позвал тебя, — хрипло прошептал он, и в его голосе звучала холодная настойчивость. — Хватит играть недотрогу.
Он схватил ее за локоть и потащил вглубь покоев. Марена едва переставляла ноги, продолжая удерживать ворот рубахи.
— Я замужем! — неожиданно выкрикнула она. — Я забыла. Я замужем.
— Замужем? — удивился Кощей, и остановился. — За кем?
— А я откуда знаю? Был, да сплыл.
— Сплыл?! — не на шутку рассердился он. — Как это сплыл?! Ты забыла своего мужа?
— А что я всех мужчин помнить должна?
— И много у тебя их было?
Во рту было сухо, голова таяла и плавилась, у нее даже пот на затылке выступил.
— Много, — соврала она. — И ни один не вел себя так, как вы.
— Это как?
— Как свинья.
Она вырвала локоть и обошла Кощея, вдруг отметив, что от его тела пышет жаром, а не смертельной стужей. Любопытно.
Постель расстелена, на ней взбитая перина как пена. Внутри Марены все странно потеплело.
— И как они с тобой обращались?
— Ну, во-первых, вы должны принести мне тридцать шкур, ваше бессмертие, — начала она перечислять. — Сундуки с драгоценными каменьями, золотые самородки, и построить терем, где будут жить наши дети.
— Дети?
— А для начала жениться на мне, но это невозможно, ведь я уже замужем…
Она почувствовала его только тогда, когда пятерня сгребла ее за волосы.
Кощей грубо повалил ее на стол, угол врезался в живот, попадали чернильница, смялся пергамент, что-то со звоном посыпалось на пол. Кощей задрал ее подол и коленом раздвинул ее бедра, вдавливая колено в промежность так, что она вскрикнула. Его горячие пальцы прошлись по ее голым ягодицам. Она почувствовала его возбуждение.
Свистящим от злости голосом, Кощей зашипел прямо ей в ухо:
— Ты ляжешь под меня, даже если я брошу тебе кость, как собаке. Но раз ты недовольна тем, как я с тобой обращаюсь, должно быть, в темнице тебе будет уютнее…
— Что…
— Очевидно, ты не хочешь исполнять часть моего уговора. А значит я заберу твою честь и гордость, все как договаривались. Стража!
Марена неловко дернулась под ним, холодея от ужаса. Стража вломилась в его покои. Под взглядом стражников он поднялся с нее. Марена одернула подол, руки у нее тряслись.
В разорванной рубахе, которая с трудом сходилась на груди, совершенно растрепанная, как какая-то блудница, она не смела поднять взгляд на стражу.
— Заприте эту бесстыжую тварь. Она пришла ко мне и нагло предлагала себя. Такой распутной дряни я еще не встречал.
Стражники грубо схватили ее за локти и потащили прочь из Кощеевых покоев.
Стражники утаскивали ее все дальше, и дальше, а слухи о ее связи с Кощеем, казалось, уже просачивается сквозь окна, двери, пол, как ядовитый туман, наполняя собой дворец. И как скоро они дойдут до Ярослава оставалось только гадать.
Марена должна была быть благодарна страже, что ее не бросили в поруб — его копали прямо в земле, сверху накрывали крышкой. Настоящая могила для осужденного.
Ей выпала великая честь — в виде каменной темницы. Таких клеток было немного, их применяли лишь для особых арестантов.
Дали сена, какое-то застиранное рубище и глиняную миску с кашей. А выслушать отказались. Неожиданно она превратилась в человека, которого никто не слышит.
Сначала Марена швырнула кашей в физиономию стражника, потом кричала и била кулаками в дверь, умоляя позвать Кощея. Кощей не пришел, пришел новый стражник — открыл дверь и поставил перед ней миску с вареной картошкой и воду.
— Позови Кощея! — закричала Марена. — Я не собираюсь сидеть здесь из-за того, что ему вдруг захотелось залезть мне под юбку!
Стражник ушел молча и быстро. Картошка осталась дубеть, но уже ночью ее сожрали крысы.
Утром Марена пожалела об вчерашнем ужине.
Когда она последний раз ела?
Кощей даже миски супа не налил, тут же под юбку полез!
«В следующий раз, если он когда-нибудь наступит, хлебнешь ты у меня черной гнили, злыдень!»
С рассветом снова принесли кашу. Опять молча.
В этот раз она проглотила две ложки холодного варева, когда услышала шаги, а потом стук — дверь открылась и в дверном проеме появился Малюта Скуров.
— Не долго же ты птичкой пела, — какое-то мгновение она была рада, даже звуку его мерзкого голоса. Наконец-то с ней говорят! — Добро пожаловать в мои владения, — продолжал он. — Здесь я царь-государь, хочу тебя без пальцев оставлю, а могу и женой своей сделать. Но это мы еще посмотрим. Не хочется мне о такую грязную тварь мараться. Говорят, даже Кощей тебя не захотел, когда ты перед ним, как кошка с задранным хвостом ходила.
— А ты подойди, посмотри от чего он отказался, — улыбнулась Марена, сжимая в кулаке ложку.
Рано она ему обрадовалась, слишком рано!
Малюта прищурился, усмехнулся в густую бороду.
— За дурака меня держишь?
— Жаль. Хотела выколоть тебе глаз, — Марена снова почерпнула кашу, с трудом проглотила.
Холодная и прогорклая — сейчас назад полезет.
— Я говорил рано или поздно придет твой конец, гадюка.
Марена улыбнулась, в ее глазах сверкнули злые искры.
— Ты думаешь, что пугаешь меня, барин? — спокойно произнесла она. — Тронешь меня и окажешься в подобной яме сам. Кощей мной очарован. Думаешь, я действительно попала сюда, потому что пыталась залезть к нему в постель? Ты правда в это веришь? Взгляни на одежду, в которой меня привели сюда. Разве женщина надевает рваные тряпки, чтобы завлечь мужчину?
Малюта усмехнулся, но в глазах его проскочила тень сомнения.
— Я не твоя игрушка, и я не игрушка Кощея, — продолжала Марена. — Он еще поплатиться за то, что сделал со мной. Видят старые боги, я была слишком терпелива и мягка с ним. Следующий шаг будет за мной.
Марена бросалась слишком громкими словами, но ей было наплевать — она хотела сбить спесь с этой грязной собаки.
— Ты еще и дура, — резко ответил Малюта. — Подумай, кто Кощей, а кто ты.
Внезапно кто-то крикнул из коридора:
— Малюта Гаврилович, там вас государыня хочет видеть.
Малюта взглянул на Марену с презрением.
— Жди своего часа. Я скоро вернусь.
«Иди-иди, и провались где-нибудь!»
Он ушел, а Марена сжала в кулаке ложку так, что побелели пальцы — насмешливое лицо Кощея стояло перед глазами, он пытался воспользоваться ею, а затем бросил ее в эту темницу, как какую-то безмозглую овцу.
«Со мной так нельзя поступать! Никто не имеет право так со мной поступать!»
Он разрушал и без того ее поруганную репутацию, от нее остались лишь насмешки и сплетни, разнесенные по дворцу, словно вонь.
Марена уже прокляла себя за то, что была слишком глупа, за то, что снова была излишне самонадеянной. Поверила, что сможет заболтать его? Что он не посмеет…
Дура!
За дверью раздались шаги, а потом послышался знакомый голос:
— Весена! Я пришла, как только могла!
Марена бросилась к двери, прижалась к небольшому просвету, чтобы лучше слышать царевну.
— Он все лжет! — крикнула Марена. — Кощей лжет! Я не пыталась его соблазнять!
Василиса вздохнула, её голос сорвался и звучал истерично:
— Кощей не разрешает тебя освободить. Он говорит, что ты...
— Вы должны помочь мне выбраться отсюда, государыня, — надавила Марена. — Иначе, как я расколдую вашего ребенка?
— Я пыталась, — с беспокойством ответила Василиса. — Он говорит, что ты... что ты... — она замялась, словно слова ужасали ее. — Он говорит, что ты падшая женщина, что ты пришла к нему и пыталась его соблазнить. И все это верят!
Марена чувствовала, как внутри нарастает буря.
«Падшая женщина».
Кощей вознес эту клевету над ней как знамя! И Ярослав больше не захочет ее видеть!
— И вы?
— Нет, Весена, я верю тебе. Я знаю, насколько отвратительны могут быть мужчины, если желают добиться женщину. Но каждое твое действие, может стать оружием против тебя — не делай никаких глупостей. Ты должна быть осторожной. Люди возненавидели тебя и совершенно не стесняются в оскорблениях.
— Я не останусь здесь и не дам ему чернить мое имя!
— Будь осторожна, — произнесла Василиса с тревогой, и добавила: — Он сказал, что ты знаешь, что должна сделать, чтобы покинуть темницу.
Марена зашипела как кошка. Конечно, она знала!
— Вы бесполезны, государыня, — Нет, даже смысла разговаривать. Василиса лишь способна только передать его послание как гонец! — Уходите!
— Весена… — в голосе царевны послышалась обида. — Я правда пыталась помочь.
— Нечего вам тут шляться, еще застудитесь.
— Мне жаль, — тихо добавила царевна, послышались ее шаги.
Марена опустилась на холодный пол.
«Я проиграла… В этот раз я проиграла ему…»
Конечно, Кощей ловко обвел ее вокруг пальца, он знал, что она не дастся и заранее придумал этот гадкий план. Разрушить её репутацию и бросить в темницу, чтобы заставить приползти к нему на коленях.
Василиса ей не поможет. Никто не сможет вытащить ее, пока она не потеряет и свою гордость.
Да, Кощей считался всемогущим, но игнорировал одну важную деталь: он не знал, что Марена готова унижаться, готова терпеть оскорбления и насмешки, пока враг не знает, насколько она опасна.
Кощей создал себе врага.
И она позволит ему думать, что сломлена.
***
Мертвые, черные земли помутились от тумана. Минула та самая ночь, когда волки не боятся ни рогатины, ни меча бросаются на людей. Но на Кощея не то, что волк, даже медведь глаз не поднимет, хоть и спит глубоко в берлоге, и то должно быть, беспокойно ворочается, когда он проезжает мимо.
Кощей гнал Сибура подальше от хором Гордеевых, подальше от злой занозы, что застряла где-то между ребер и мешала ему дышать.
Черные земли встретили его голодом нави. Привычно, но тоскливо. Снова он здесь, как гость, а не повелитель. Эта женщина исчезла и разрушила все, лишь по какой-то глупой прихоти! Влюбилась? Опостылела жизнь в вечном холоде, с ненавистным мужем?
Она тоже его не любила… Сколько бы он не сделал для нее, она не любила его.
Кощей не встречал еще ни одной женщины, чье сердце бы принадлежала ему без остатка! Всегда была это проклятое «но»…
Кощей натянул поводья, его черные глаза сверкнули. Взгляд упал на нагромождение костей и веток, а внутри точно червь его точило недовольство.
Пятушка тяжело вздохнул, чувствуя в каком отвратительном настроении его хозяин. Его серая каурая кляча с трудом поспевала за Сибуром, временами шарахаясь в сторону от жуткой навийской твари так, что Пятушка пару раз едва ни рухнул ей под копыта.
— Не погорячились ли вы с Мареной, ваше бессмертие? — произнес он.
Кощей посмотрел на него с презрением, его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах горело тихое пламя. Он еще спрашивает! Странно, что она еще жива! Он и так слишком терпелив, слишком любезен… Особенно после того, как она пришла, чтобы посмеяться над ним. Никогда еще он не чувствовал себя таким уязвимым… Он сделал то, что ни делал ни для одной женщины, кроме… Он оставил себя без защиты, буквально был смертен… И все ради чего?
А она пришла подразнить его, как собаку!
Его! Повелителя Навийского царства!
— Погорячился? — насмешливо бросил он. — Эта женщина хитра и опасна. Я попросил рыбаков найти тело той бестии, что была с Мареной, когда Скуров напал на нее. Она забрала тело, и оно исчезло. На снегу остался лишь след праха. Она ей покормилась.
Пятушка ужаснулся так, что зажал рот одной рукой:
— Нет, этого не может быть! Ваше темнейшество, эта женщина вам лгала! Как она могла… Это не допустимо! Немыслимо! Вы думаете она…
— Моровая ведьма, — Кощей опустил тяжелый взгляд, вымучил какую-то тоскливую улыбку. — Я видел ее глаза на ярмарке. Она дышала смертью, как воздухом.
— О! Какой ужас! — Пятушка качал головой. — Что вы будете с ней делать?
Кощей помолчал, спросил о другом:
— Ротибор выдвинулся?
— Да, все как вы и приказывали. Но я не понимаю зачем так рисковать?
— Я хочу, чтобы он посмотрел на нее и сказал: кто эта женщина. Ты обязан был узнать, за кем она замужем, и обыскать её избу на болотах.
Пятушка заметно смутился, в его голосе послышалась дрожь:
— Я не узнал, ваше темнейшество, в ее избе нет никакого намека на мужа, только сгнивший череп…
— Ты забрал его?
— Да…
— А ее нынешняя изба?
— Тоже ничего, никаких писем от мужа или вещей, — сказал Пятушка, — но я нашел кое-что любопытное. И оно касается Ярослава.
Кощей сжал губу в узкую нитку:
— Ярослава? Разве она с ним не закончила? Она же выполнила свою часть уговора.
— Очевидно, что нет, ваше бессмертие.
Кощей кивнул, криво усмехнувшись. Женщины любят этих сладких, красивых героев, которые, впрочем, любят только себя.
— Вы слышите?
Кощей насторожился и кивнул.
Звуки битвы были совсем рядом. Стенания, вой, и удары мечей сливались в крик. Кощей погнал Сибура, лагерь князя Жарова был окружен. Ярослав и его ратники боролись с темными созданиями, кои выползали прямо из раскола.
Кощей поднял руку, чтобы призвать бестий к себе, но в ответ ему было лишь утробное рычание. Бестии отвернулись от его власти, они не желали подчиняться. Кощей почувствовал, как ярость вспыхнула в его груди, будто раскалённый прут ударил под ребра.
— Как вы смеете?! Ничтожные собаки! Я ваш повелитель! — закричал он, но его слова растворились в дыму и битве — отряд Ярослава уже готовился к новому удару.
Дрожа от страха, Пятушка прошептал:
— Нужно помочь им, ваше темнейшество, эти твари слишком сильны.
Кощей едва не зарычал от раздражения. Помочь? Помочь этому щенку? Впрочем, он не для этого так долго вынашивал план, чтобы теперь подставить его под удар из-за ревности.
Кощей вознес над головой меч, сделанный из черного осколка, и кинулся в бой.
Его мощь, его величие вспыхнули среди хаоса, как темный ветер, разгоняя тучи бестий. Его удары были точны, и смертоносны — черная кровь орошала мертвые земли. Шипела, срываясь с лезвия меча. Каждый удар его меча обрушивался с такой мощью, что бестии падали, как скошенная трава.
Его мощь сокрушала всё вокруг, а сила поднимала клубы снежной пыли, сметая бестий обратно в раскол. Тем, что были далеки для удара его меча, он разрывал сердца, лишь сжав в кулак пальцы.
Меч Ярослава был липкий и черный от крови. Он прорубал себе дорогу к Кощею, точно все для него стало неважным… Стоило Кощею пересечься с ним взглядом, как Ярослав неожиданно бросился на него, как зверь, готовый к схватке.
Их мечи скрестились. Кощей не сражался, он просто отбросил его ударом ноги в живот, как котенка. Взглянул на Ярослава сверху вниз – самодовольный, но внутри Кощей был полон яда. Нетрудно было догадаться, что свело с ума этого мальчишку!
— Она не принадлежит тебе, щенок! — сказал Кощей, и наступил ему сапогом на горло. — Эта женщина будет моей…
Ярослав приподнял голову, выплюнул слюну с кровью.
— Это не тебе решать! — задыхаясь произнес он. — Она никогда тебя не выберет.
— Неужели? — улыбнулся Кощей и убрал ногу. — Вставай и сражайся с навью, князь. Или предпочтешь, чтобы это за тебя сделали другие? А после я жду тебя с отчетом в главном шатре.
***
Кровь еще парила на снегу. Черная как грязь. Наконец-то разгорелись костры, и бестии отступили.
Зима зовет их. Холод снимает оковы, и эти твари устремляются в леса, деревни, города, чтобы поживиться.
Ярослав был зол на себя, что предавался печали, когда должен был следить за обстановкой, и на своих людей, что не удержали костры и позволили им погаснуть.
Восемь убитых! Восемь убитых, которых можно было избежать.
Он приказал Добрыне заняться потерями и восстановлением укреплений, и резко отбросив полог, едва не вырвав его, вошел в главный шатер.
Сердце билось под кольчугой быстро и жарко.
Нет, он был не зол. Он был в ярости.
Этот бес прибыл сюда, очевидно, поглумиться.
Ярослав не поверил. Если бы такая женщина, как Весена вошла в покои Кощея, он не запер бы ее в темнице, а разложил на постели. Ярослав прекрасно это понимал, потому еще недавно сам стоял там в темноте, когда окно ее избы светилось, и думал, думал, думал…
Кощей любил женщин, особенно красивых женщин, и не брезговал даже смазливыми служанками. Тем бедняжкам, на которых пал его выбор, повезло еще меньше, чем Весене — они мертвы.
Мерзкая ложь!
Очевидно, Весена дала отпор его грязным ухаживаниям, и Кощей приказал запереть ее в темнице.
Его жар-птица томится в плену этой подлой собаки! А что он может сделать… Ничего! Весь царский двор, лишь марионетки в этом уличном балагане.
И даже смерть дяди ничего не изменит. Ярослав боялся своей участи, стать царем без царства. Шутом! Размазней! Неудивительно, что дядя спивается. Будь эта тварь человеком, а он — хаос! Ворвался в битву, и сражался, как черный вихрь.
И как ему противостоять?
Ярослав вошел и поднял взгляд. Кощей восседал на троне. Перед глазами кроваво-красным расцвела прекрасная картина — меч, наполовину застрявший в глотке Кощея. Но возможно, что его кровь будет такой же черной, как кровь тварей, что сегодня задрали его боевых товарищей.
Одна из таких тварей лежала прямо на столе. Массивное и уродливое существо в чешуе. Серая кожа, порванная и изрезанная, местами запеклась кровью. Потусторонний свет нави погас, и теперь глаза бестии были стеклянными и безжизненными.
Кощей разглядывал бестию с неподдельным интересом. Ярослав же, напротив, испытывал ярость, смешанную с отвращением. Эта тварь рождена в холоде и тьме, как и Кощей.
— Паморак, — сказал Кощей, — голод настолько свел их с ума, что они не слышат, даже своего хозяина.
Ярослав проглотил вязкую слюну во рту.
— Я думал жертва поможет нам продержаться еще хотя бы пару весен, — продолжал Кощей, — Но раскол нави только растет.
— Жертва… Та деревня, которой ты пожертвовал, была домом моей матери, — тихо произнес Ярослав, но тяжелым голосом. — Это было необходимо? Я узнал об этом по пути к расколу, когда хотел заехать в гости к старым товарищам.
Взгляд Кощея стал холодным и пронизывающим.
— Твои товарищи, княже, сами накликали на себя несчастье, — он улыбнулся, словно считал это забавным. — Все знали, что в Весях славят твое имя. Тебе хорошо известно, что история не прощает тех, кто стоит на перепутье.
— Они просто гордились мной! — крикнул Ярослав. — Они не угрожали власти государя!
Кощей наклонился вперед. Его голос стал насмешливым, когда он продолжил:
— Деревня, погрязшая в предательстве? Они шли к соседям, на рынок и ярмарки с твоим именем на устах. Государь стар и глуп. И ты, как я вижу, уже готовишься занять его место. Еще не минуло седмицы, как я подавил мужицкий бунт на ярмарке. Мужичье решило, что им нужен другой царь. Что ты справишься лучше… Но так ли это? Покажет время.
Ярослав вспыхнул ещё ярче, но не мог произнести ни слова, словно Кощей заковал его в цепи. Ему было невыносимо находиться здесь, противостоять монстру, знающему его слабости.
— Я не хочу себе участи дяди. Но моих сил недостаточно бросить тебе вызов, — наконец произнес Ярослав, сжимая кулаки. — Легко быть бессмертным и могущественным и управлять людьми, словно они марионетки. Полагаю, я должен готовиться к тому, что мое слово ничего не решает.
Кощей встал с трона и сделал несколько шагов к князю, его фигура казалась высокой и огромной в полутемном шатре. Он выглядел, как тот, чья власть неоспорима.
— В надежде на справедливость мы все — марионетки, — произнес он. — Но ты, княже, был бы наивным дураком, если бы считал, что жертвы могут изменить ход твоей судьбы. Но искушение — это часть самой жизни. Достаточно ли тебе той власти, что есть у Гордея? Готов ли ты мириться с моим величием?
Ярослав сжал зубы, борясь с желанием вонзить меч в сердце этого беса. Но ему не победить Кощея. Беспомощность сокрушала его, как топор палача.
Кощей точно прочитал его мысли.
— Как ты собираешься править, если даже оставил свою женщину на произвол судьбы, — проговорил он, не скрывая насмешки. — Не удивляйся, если она найдет иную опору. Женщина, как цветок, что с нежностью вздыхает о похищенных лепестках. Она ждет того, кто их сорвет.
— Это ты меня выслал из столицы! Не смей говорить о ней так! — прогремел Ярослав.
— Какой громкий! — фыркнул Кощей. — Я даже рад, что ты все еще лелеешь невинные надежды. Но ты лишь маленькая искра, а я — буря. И я буду решать, какая весна придет в Навийград.
Ярослав понимал, что сейчас ему нужно думать не только о Весене, но и о том, что станет с ним и его народом.
— Лучше убей меня сейчас, ведь я никогда не подчинюсь тебе, — сказал он, стараясь звучать уверенно, хотя его голос дрожал. — Я не пойду по пути своего дяди.
Кощей взглянул на Ярослава с ухмылкой, полной пренебрежения.
— Я уверен, что ты действительно что-то попытаешься, княже, — произнес он и направился к выходу, оставляя Ярослава наедине с мыслями.
***
— Ваше бессмертие!
Кощей уже было собирался оставить лагерь, когда его догнал черный посланец и протянул сверток.
— Где вы нашли ее повозку? — спросил он, пробежав глазами по строчкам.
— В глубоком обрыве. Тела женщины среди трупов не было.
Кощей хмуро перечитывал сообщение:
— Значит, Весена действительно похищена. Возможно, она уже мертва. Найдите ее. Неважно живой или мертвой.
— Есть пара странностей, ваше бессмертие, — начал было посланец.
Кощей свернул пергамент и чуть приподнял бровь.
— Мы обнаружили в карете женские вещи, наряды, и даже драгоценности. В этой карете могла ехать любая, знатная женщина. Однако дочь Ротибора знахарка… Мы не нашли ничего, что говорило бы о том, в повозке ехала знахарка. К тому же, лошадь…
— Лошадь...
— Лошадь статусное животное в Северных краях. Народы белоглазых живут в пещерах и лошади очень дороги, и почти что недоступны. Их не украли, а сбросили вместе с повозкой. Зима успела сохранить части тел. Лошади были истощены и стары, и скорее умерли от болезни, чем от падения или ранения.
— Хм… — Кощей кивнул: — Приготовьте что-то из вещей Весены, я хочу кое-кому показать их.
Посланник поклонился и пришпорил лошадь.
— Странная история, ваше бессмертие, — задумчиво изрек Пятушка, провожая посланца взглядом. — Может Ротибор и вовсе не хотел, чтобы его дочь приехала в Навийград?
— Мне интересно, что он скажет, когда прибудет, и как будет вести себя с так называемой дочерью.
Ветер вздувал перины снега. Кощей возвращался погруженный в мысли о найденных останках, и о том, что жертву, что он принес нави, видимо, поглотила Марена. Раскол не насытился. Придётся вновь думать о подношении. Собрать заключенных со всего Навийского царства? Это лишь капля для иссохшего и голодного нутра. Навь ждет его домой и отвергает... Пока он здесь, ее голод утолить невозможно.
Если бы эта дрянь не сбежала!
— Не стоит так переживать, ваше бессмертие, — забормотал Пятушка. — Этот мир не сгинет, пока у нас есть вы! Как гласит поговорка, чем выше горы, тем глубже море, а вы — гора морей! То есть… море гор… О, я запамятовал! Как же там было!
Кощей взглянул на горбуна, словно тот раздражал его, как комариный писк.
— Ваше бессмертие, вы никогда не задумывались о том, как быстро растут грибы после дождя? — продолжал тараторить Пятушка. — Эти летом я нашел такие огромные грибы, что честное слово, они едва поместились в корзину!
Кощей промолчал.
— Или вспомнить последнюю охоту, ваше бессмертие, вы были лучше всех, столько добычи принесли — не унимался он. — А до этого… Вы помните, как поймали лисицу с трехцветным хвостом. Кажется, вы держали ее у себя в покоях, пока она не захворала. И не умерла. Вы тогда темнее тучи ходили.
— А как насчет плетеного куренка, подвешенного на сухую лозу, ваше темнейшество? — Пятушка не унимался, заглядывая в глаза Кощею с любопытством. — Я слышал, что он бережет от дурного настроения!
— Никакая лиса меня не интересует и куренок тоже! — вскрикнул Кощей, резким движением натянув поводья, Сибур встал как вкопанный. — Прекрати нести чушь, придурок. Потеряешь язык — не жди, что кто-то его найдёт.
Пятушка замер, его глаз лукаво блеснул:
— Ну, либо пепел, либо компот, ваше темнейшество! Как знать, что нас ждет дальше?
Кощей тяжело вздохнул и пришпорил Сибура. Слишком большая ноша даже для бессмертного существа, он взвалил на себя слишком много — ему казалось, стоит закрыть глаза, как это царство развалиться, а навь поглотит земли. С Ярославом будут проблемы, мальчик жаждет власти… Проще, конечно, убить щенка, но из всех возможных претендентов, он единственный, кому Кощей мог доверить свое царство.
На плечо Кощея неожиданно тяжело опустился черный ворон. Красный глаз сверкнул, и птица каркнула. Кощей приостановил Сибура, и вскинул голову, прислушиваясь к ветрам, к шуму деревьев и гомону птиц.
— Брат, — прошептал Кощей.
— Змей? — ужаснулся Пятушка.
— Нет, хуже. Вий.
Кощей закрыл глаза и нашёл путь к брату.
Пятушка тяжело дышал, оглядываясь по сторонам.
День резко сменился ночью. Умер ветер и гомон птиц. Исчезли тропы и дороги. Мир выстроился в один снежный путь, где темные, мертвые деревья роняли на снег причудливые тени. Небо стало черным. Тучи опустились низко, тяжёлые и густые.
Под ногами, в снегу зашевелились скелеты. Ожили, закопошились, от их движения по снегу точно пробегала волна. В пустых глазницах мерцали голубые огни нави. Тени деревьев, длинные и искаженные, сливаясь на белом покрывале в хороводе, порождая причудливых тварей.
Они оживали, с тихим шорохом бежали по снегу, гнались за Сибуром. Кляча Пятушки сошла с ума, заржала, вскидываясь во все стороны, и ему пришлось накинуть ей на морду плащ.
Что-то выло на разные голоса в кромешной, далеко тьме. Стояли вдоль дороги избушки, и в каждом сидел по покойнику.
Всё погружалось в уныние — мёртвые леса застыли в ожидании свиты Вия.
Сначала появились бесы, маленькие, быстрые, похожие на жаб.
А потом из тумана, как призрак забытого сна, появилась длинная процессия.
Повозку тащили скелеты лошадей, обернутые в черную, рваную парчу. По бокам вышагивали всадники, их доспехи поржавели, рассохлись, в просветах мелькали их голые кости и сгнившая плоть. Вельможи, воеводы, цари и полководцы, что при жизни оставили за собой реки крови. Их плащи тянулись за ними кровавым саваном.
Процессия остановилось, и слуги вывели Вия под руки. Облачение было темным, его окутывало дымкой теней; он казался больше тенью, чем живым существом, а глаза — бездонные ямы, завешенные полупрозрачной вуалью.
— Кощей… — произнёс он, его голос был подобен шепоту ветра, стучащемуся в окна пустых домов, — искал ли ты меня или тьму, что окружает нас обоих?
— Я почувствовал твое вторжение, брат, — произнёс Кощей. — Пусть к тебе оказался очень мрачным.
Вий усмехнулся, и холодная ярость этого смеха разметала хлопья снега.
— Я не хожу тропами жизни.
Вокруг стояла такая тишина, что даже сердца присутствующих казались не мертвыми, а угасшими.
— Я пришёл узнать, — сказал Кощей, — что привело тебя в мои владения?
— Я хожу тропами смерти, — продолжил Вий, — и единственное, что радует меня — это порядки, которые мы поддерживали веками. Кто-то нарушил баланс жизни и смерти… дважды. Во владениях твоих произошло преступление, и за это кто-то должен понести наказание. Я просил тебя отыскать виноватого. Ты нашел его?
Кощей помолчал, понимая одно — Марена не выживет, ни одно живое существо, не способно пережить гнев, который обрушит на него Вий.
— Преступление свершилось на моих землях, поэтому наказания заслуживаю именно я.
Вий покачал головой:
— Что случилось с моим братом? Какой трус спрятался за твоей спиной?
— Я признаю свою ошибку и готов к наказанию.
Вий молчал, и тишина угнетала их обоих. В это мгновение небеса раскололись золотом бледных извивов, и оглушительных щелчков. Поднялся сильный ветер. Земля содрогнулась от раскатов грома.
— Что ж… Раз ответственность ляжет на твои плечи. И, как предписывают законы жизни и смерти, я назначаю тебе сто сорок ударов молний.
Исчезла зима, исчезло Навийское царство.
Остался лишь мир безвременья, куда не посмеет войти ни один смертный.
Кощей встал на алатырь-камень, и бесы заковали его в тяжёлые цепи. Холодные нити обвивали черную броню. Туго, крепко, при всем желании не вырваться.
— Ваше бессмертие! — кричал Пятушка с перекошенным от ужаса лицом. — Что вы удумали? Немедленно прекратите! Велес, отец ваш, защити своего сына…
Мавки, игоши, бесы, кикиморы, памораки собирались вокруг алатырь-камня. Зеленоголовые русалки хвостом проламывали лед, выбирались из глубин, и шипели на всех, кто закрывал им обзор. Прискакала шишига, приподнимая вислые уши. Легкой поступью вошли в толпу берегини, прозрачные и беловолосые, внимательно заглядывая в глаза Кощея. Медленно перебирая конечностями, столпились упыри и мертвяки, изящными и красивыми тенями вошли в толпу собравшихся вампиры. Где-то далеко у границы жизни и смерти зависла в ступе над землей Яга, поглаживая черного ворона на плече. Ветра Чумы дохнули в лицо жарким, удушливым запахом болезни и смерти.
Кольцо Змея обожгло палец, Кощей чувствовал, как ворочается брат в темнице, заслышав зов свершающегося правосудия.
Остановился Пятушка, зеленый глаз блеснул чернотой, природа взяла над слугой вверх, жадность и любопытство остановили его причитания. Он стал наблюдать, как и все.
Между ног собравшихся мелькнула жирная туша кота, мелькнула и тут же исчезла.
Глаза бессмертных устремились на Кощея из далеких земель, каждый взял в руки свой осколок зеркала, чтобы не пропустить ни капли крови, что упадет на камень правосудия.
Тучи сгустились, в их глубокой черноте зажглись белые змеи, предвестники неминуемого.
Кощей поднял голову, встретив взгляд небес.
Он не чувствовал страх, за время вечной жизни он познал их великое множество. Бесконечные войны разрушали миры. Время волной уносило в небытие его дом, его близких, боевых товарищей и врагов. Он оставался в кромешной пустоте, готовый выцарапать себе сердце, а потом мир снова дарил ему то, что он не готов был потерять.
А сколько врагов было растоптано, растерзано, и предано забвению.
Однажды в его жизни появилась женщина, что заковала его в цепи на многие столетия. Он вырвался лишь за тем, чтобы сделать ее своей. Об их битве у реки Камышовки сложили песень. От искр, что высекали мечи горели леса, от ударов, что Кощей и женщина обрушивали друг на друга раскалывались скалы, и когда ни один, ни другой не смог взять верх — она назвала ему свое имя. Марена, богиня зимы и смерти. Он взял ее прямо там на берегу и под оком неба они стали мужем и женой.
Разве может бояться хоть что-нибудь тот, кому из груди вырвали сердце?
В дрожащей тишине сверкнула молния – как хвост дикого зверя. Пошел дождь, крупные, тяжелые капли заливали глаза. Удар обрушился с яростным гулом, скользнул по броне россыпью искр, накалив ее до жара костра.
Кощей слабо дернулся.
Молния за молнией… Одна последовала за другой. Броня, как искрящаяся чаша, наполнялась жаром и кровью.
Сталь брони скрежетала. Белые извивы истязали темное небо. От ярких вспышек было светло, как днем.
Каждый новый удар молнии в броню пробуждал в железе звук ломающихся льдин. Цепи ударяли по железу, выбивая искры.
Небо было таким черным, как в те дни, когда предвещало войну бессмертных. Кощей собирал свои силы, готовясь к последнему сражению. И армия шла на армию, и содрогалась земля, высыхали моря, рушились вековые скалы, когда бессмертные сходились в поединках.
Над головой разносился гул, перекрывая крики собравшихся. Они смотрели, затаив дыхание, не веря своим глазам — Кощей Бессмертный, истерзан и окровавлен.
Удар за ударом! Молнии били в черную броню, как из огромного лука, змеи, сотканные из огня, просачивались в расщелины доспех, вгрызались в его тело — рвали сухожилия и ломали кости.
Каждый удар приближал его к падению.
Он выстоит? Не упадет на колени?! — задавался каждый в толпе.
Тело Кощея уже дрожало как осиновый лист на ветру.
В этот момент раздался глухой звук из самых недр земли, как будто у старых богов лопнула чаша терпения. И звук этот говорил лишь о том, что каждое преступление имеет цену, и цена эта высока.
Множество молний одновременно ударили в броню, разбивая ее на осколки.
Кощей зарычал, оседая на одно колено. Следующая вспышка сотрясла его обнаженное тело. От кожи пошел дым, из открытого рта хлынула кровь.
Молния ударила в последний раз. Натянулись раскаленные цепи, с шипениями врезаясь в кожу. Он упал на колени, грудь его тяжело вздымалась. Вокруг стоял запах паленой плоти и крови.
Народ стоял в оцепенении: могучее существо было сброшено на колени, как срубленное вековое дерево.
Силы оставили его, и, когда Кощея пал, земля содрогнулась.
Он лежал, истекая кровью, словно мертвый.
Темные облака унесли молнии и грозы, светлело небо. Мир безвременья рассеялся, белое полотно зимы раскинулось от лесов до гор.
Старые боги приняли его жертву и посчитали, что долг уплачен.
Народ расходился, зрелище еще долгие столетия будет переходить из уст в уста, как Кощей, стоя на горе принял на себя кару старых богов, и никто не понимал, зачем он так поступил.
***
Пятушка смотрел на своего повелителя. Кощей был для него символом силы и страха. Теперь он лежал в снегу, и белоснежное покрывало было алым от пролитой крови.
Пятушка с опаской потянул Сибура за повод, не удержавшись, произнес:
— Ну, Сибур, надо уносить нашего хозяина в безопасное место! Сейчас он слабее полевой мыши.
Черный, зловещий взгляд коня заставил его вздрогнуть.
Пятушка поднял тело Кощея, бережно уложил в седло. Хозяин не издал ни звука. Кровь быстро-быстро кропила на снег.
Пятушка вскрикнул и укусил себя за кулак.
«Из-за какой-то девки! С ума свихнулся? Разве его бывшая жена не сбежала, оставив ему ворох проблем? Ничему его жизнь не учит! Снова сует голову в пекло из-за женщины! И чему я дурак радовался? Все у хозяина не так… То в темницу ее бросил, то наказание ее на себя принял…»
Хоть у Пятушки за всю его недолгую жизнь не было женщины, но ему казалось, что хозяин ведет себя как-то неправильно. Неудивительно, что под половицей у нее в доме письма от князя Жарова. И какие письма! Красивые письма!
«Моя жар-птица… моя красавица…»
Даже такая женщина, как Марена тает. А Кощей как ее называет? Ведьма!
Путь был долгим. Лес вокруг неприветливый и мрачный, того и гляди волк из кустов выпрыгнет, или рысь снежная.
А того и гляди… Разбойники!
Они вышли из-за деревьев, обмотанные мехами.
— Смотрите, какова удача свалилась нам на голову! Тело живого бога! Может получиться из его костей амулетики сделать и продавать на ярмарке?
Пятушка замер, глаз его зловеще блеснул.
— Что вылупился? Урод! Твою страшную голову только в балагане показывать! Люди любят на страшилищ посмотреть.
Когда один из разбойников шагнул вперед, Пятушка исчез, будто ветер развеял дымку.
Разбойники замерли в недоумении, и только один из них вскрикнул от ужаса, и повалился в снег с перерезанной шеей.
Второй разбойник не успел даже повернуться, как Пятушка перерезал горло и ему тоже. Свежая кровь смешалась со снегом.
Пятушка метался словно вихрь, оставляя на белом неживое.
И когда последний разбойник пал, Пятушка направился к Кощею, и накрыл его сорванным с разбойника плащом.
— Не бойтесь, ваше бессмертие, — тихо шептал Пятушка, когда продолжал вести Сибура сквозь зимний лес, — скоро вы вновь встанете на ноги. А пока я думаю самое время рассказать вам про грибы… да, да, вы не представляете сколько грибов растет в нашем лесу! Самые вкусные рыжие, как лисички, когда их запекаешь с головкой лука… Ммм…
— Заткнись, — тихо прошептал Кощей.
Пятушка вздрогнул, улыбнулся и продолжил:
— В следующий раз, когда пойдете на охоту, я непременно покажу вам самую жирную грибную поляну…
— Я пришла мириться, ваше бессмертие...
Марену держали в темнице двенадцать ночей, когда ей стало казаться, что Кощей уже никогда не захочет ее видеть, он неожиданно приказал привести ее в черную башню.
Кощей восседал на троне из костей — первым, что бросилось в глаза его странная поза, словно ему неудобно на собственном троне. Может совесть замучила? Горело несколько свечей, света было так мало, что она едва могла рассмотреть черты его лица. И все же ей показалось, что с ним что-то не так. Какой-то подтек на щеке что ли? Кощею разбили лицо? Посмотрела бы она в глаза этому герою. Но явно мало поддали, раз он снова сидит такой самодовольный.
— Я рад это слышать, Марена. Твои беды не приносят мне счастья. Я печален, когда моя любимая ведьма страдает.
«Чего? Чего? Что за клещ его укусил?»
— Опять забыла! Целуй руку, его бессмертию, — Пятушка толкнул ее в спину, — голову держи ниже.
Марена ласково улыбнулась скомороху.
"Ты следующий!"
Она прижала руку с холодными перстнями к губам, низко поклонилась, так низко, что косами коснулась пола. Кощей нетерпеливо погладил подлокотники трона, черные перстни сверкали на его пальцах.
— Хорошо, ведьма. Я удовлетворён твоей покорностью... А теперь хочу послушать, что ты скажешь.
— К сожалению, в заключении не до нарядов, но я надеюсь вы простите мне мой скромный вид.
Щека Кощей странно дернулась, он прикрыл глаза, и жестом попросил ее продолжать.
— Мне, кажется, я неправильно поняла ваши намеки, и ваши порывы, — говорила она, — и немножко испугалась. Не каждый день мне внимания оказывает сам Кощей бессмертный. Я подумала и решила, что я согласна.
Кощей приоткрыл глаза, темные щелочки сверкнули из-под ресниц.
— На что ты согласна?
— Быть вашей любовницей.
Пятушка странно пискнул за спиной. Кощей помолчал, глаза его пронзали ее, как острые спицы.
— Ты говоришь это лишь для того, чтобы я выпустил тебя из темницы.
— Нет, почему же… — она, как кошка ловко забрался ему на колени, и услышала его недовольно шипение.
— Что ты делаешь, женщина?
— На что это похоже? – Марена развалилась на нем, вдруг с удивлением замечая, как это удобно, как привычно.
— А как же твой му..?
— Какой вы красивый, ваше бессмертие, — прошептала она, не давая ему закончить фразу, прижала палец к его губам.
Кощей тяжело глядел на нее из-под опущенных ресниц. Она в ответ смотрела на него сияющими глазами. В глазах Кощея читалось недоверие, как у кота, что смотрит на птичку на ветке, думая, что она вот-вот улетит.
Присутствие Пятушки ее нисколько не смутило.
Марена шумно вздохнула — от него снова тянуло холодом, аж пальцы замерзали. Она изучала его медленно, чуть касаясь губами… Скула, щека, подбородок… Холод накалил ее лицо, но расползаясь под кожей становился теплом.
Кажется, она смогла бы это пережить…
Какие еще загадки скрывает ее тело?
Дыхание Кощея потяжелело.
Готов, черт проклятый! Ну что хочешь, да, что я тебя чмокнула?
Марена скользнула ему пальцами под ворот его, неожиданно, бордовой, как кровь, рубахи…
Почему она не черная?
Он резким движением перехватил ее руку, сжав запястье.
Марена чуть прикрыла ресницы и потянулась за поцелуем. От воспоминания каковы его губы на вкус, ее желудок странно перевернулся, и Марена приоткрыла глаза — шрам тянулся от виска до подбородка.
— Вас ранили?
Кощей странно охнул, словно от боли и столкнул ее с колен, как надоедливую кошку.
Марена с трудом сдержалась, чтобы не залепить ему очередную пощечину от раздражения.
«Да как он посмел! Можно подумать мне это нравилось»
— Ты не учла одну деталь.
Марена мгновенно надулась, сжимая кулаки.
«Я сейчас закричу, если он скажет очередную гадость!»
— Возможно, что я уже не хочу тебя. Вокруг столько приятных женщин, которые не пытаются выцарапать мне глаза, когда я задираю им юбку.
— О… — она опустила взгляд, прикусив губу, чтобы удержать поток разъярённой брани, которой готова была его обсыпать. Пятушка странно застонал у нее за спиной, пробормотав что-то под нос.
— Если вас устраивает любая женщина, может вам и не стоило тогда оказывать мне внимание?
— Я не оказывал тебе внимания, — начал злиться Кощей. — Мне просто нужна была женщина на ночь. И я не стал затруднять себя поисками.
— И всего-то? А драгоценности зачем подарили?
— Мне не в тягость баловать любую блудливую кошку, которую увижу.
«Ах ты, червь подколодный!»
Марена сжала кулаки, с трудом сдерживая желание вцепиться ему не только в лицо, и в волосы.
Кощей смотрел ей в лицо и заметно улыбался. Кажется, он легко считывал ее гнев.
— Ваше темнейшество… — начал было Пятушка.
— Что? — раздраженно рыкнул Кощей.
Марена не услышала ничего, но Кощей странно переменился в лице, глядя ей за спину. Она оглянулась и Пятушка лишь расплылся в виноватой улыбке.
Кощей неуклюже поменял положение тела на троне, словно все его кости болели.
— Я не верну тебя в темницу, и если ты так жаждешь разделить со мной постель, то непременно, как-нибудь приглашу тебя в свои покои.
Пятушка снова недовольно застонал. Марена оглянулась на горбуна, заметив его совершенно унылое выражение лица, и снова повернулась к Кощею. Ослепительно улыбнулась ему, и неожиданно он тоже ответил улыбкой, аж зубы сверкнули в темноте.
— Как вам угодно, ваше бессмертие, — Марена поклонилась, снова коснувшись губами его перстней. — Могу ли я теперь вернуться к себе? Хочу сходить в баню, и нарядиться для встречи с вами.
Кощей усмехнулся и кивнул:
— Ступай.
Едва Марена покинула темную башню и вышла на свет, как улыбка сбежала с ее лица, как вода, а глаза потухли, словно выжженное солнце.
«Ты даже не представляешь, какую сладкую ночь я готова подарить тебе…»
Стараясь не замечать взглядов и шепотков людей, она сходила в баню, потом долго наряжалась, глядя на себя в начищенной блюдо. В голове было холодно и пусто.
Баюн принес новости из поместья Омелова еще в темницу, но Марена не видела своей жизни дальше покоев Кощея. И какой смысл думать о проблемах Василисы? Пусть она сама свои проблемы решает. Тем более они куда громче, чем Марене этого хотелось.
— Куда это ты так вырядилась? — крутился рядом Баюн. — Он отпустил тебя?
— Да, — глухо ответила Марена, черня брови углем.
— Да ты и так яркая, как маки под солнцем, куда ты мажешь эту пакость! — фыркнул он. — Вот теперь похожа на девиц, что в порту моряков поджидают!
— Какая разница.
— Мареночка… — Баюн потерся о ее ногу. — Что ты удумала? Что-то плохое?
— Все хорошо, пухляш. Я непременно тебе позже все расскажу.
«Прости, но мы вряд ли снова увидимся...»
Наряженная, пахнущая, как сладкая ягода, она сидела на скамье и ждала своего часа. Руки мелко дрожали. Она снова и снова собирала волю в кулак для сегодняшней ночи, и ощупывала поясок на талии, куда аккуратно вшила сосуд с ядом.
«Я убью его… и на этом все закончится…»
Сумерки сгущались, но от Кощея не было вестей.
Он просто не мог забыть… Решил поиздеваться?
Когда за окном забрезжило утро, стало окончательно ясно, что за ней никто не придет. Марена дрожащими пальцами стала расплетать волосы. На нее одновременно нахлынуло и облегчение, и жгучая ярость. Такая сильная, что она с криком схватила кувшин со стола и со всей силы запустила его в начищенное блюдо. Кувшин разлетелся в дребезги, блюдо прогнулось и со звоном полетело на пол.
Она села на пол собирать осколки, совершенно не представляя, что ей делать дальше. Ведь она уже не ждала встретить сегодняшнее утро.
***
Еще две ночи в ожидании приглашения прошли совершенно бессмысленно. На третью Марена легла спать, а на четвертый день вышла из избы.
Даже слуги смотрели с пренебрежением. Мол, вот она, та которая умоляла Кощея о близости, и была позорно изгнана из его покоев.
Лицемеры! Даже если поверили в эти сплетни… Словно никто до нее не искал этой близости? Словно потушив свет, они не передавались разврату, даже будучи не обрученными? Словно Марену нужно осуждать лишь за то, что ее грех стал общественным достоянием!
Впрочем, мало, что поменялось. Она и раньше не отличалась скромностью, и раньше ее женская честь нередко была достоянием сплетен. Единственное, что ее заботило — Ярослав. Письма от него больше не приходили.
А свою гордость она уже оставила в темной башне, и как покорная игрушка, ждала, когда ее призовут в покои Кощея.
Честь и гордость… он действительно их забрал.
Но сильнее всего с ума сводило бездействие.
Марена понимала еще немного, и она сама пойдет в покои Кощея, требовать приглашения, и потому решила отвлечься.
Благо было чем.
Баюн не нашел отголосков нави в тереме Омелова, но видел кое-что очень любопытное — гонец из царского двора. Само послание Баюн прочитать не успел, Омелов его тут же сжег.
Простые письма не сжигают.
Сжигают что-то постыдное, что-то секретное…
Послание могла прислать и Василиса, но та так сильно не желала видеть своего мужа, что его не пускали, даже близко к терему, где она проживала. Оставались лишь двое лиц, обладающих, достаточной властью, чтобы отправить царского гонца — царь и царица.
Царя Марена отмела сразу. К чему Гордею Грозному посылать зятю тайные посланий, оставалась царица…
Могла Людмила Васильевна слать зятю весточки о его жене? Могла. Но почему он их сжег? Что же было в письме? Любовные тайны? Или что-то похуже?
Людмила молода, красива, достаточно ли ей старого, обрюзгшего деда в постели? Чем Елисей Омелов неподходящий любовник? Идеальный план — свести его со своей падчерицей, а самой тайно придаваться с ним любовной связи. Вот только это не дает ответа на вопрос, как в тело Василисы попало такое чужеродное существо? На нее наложили проклятье? Она подвергалась какому-то обряду? И ничего же из нее вытрясешь, словно она боится… Не за себя же!
За ребенка? За Елисея Омелова?
Любит, ненавидит, и не желает ему смерти.
Марена поднялась в царский терем, попросила доложить царице, что ищет с ней встречи. После громкого позора, она и не ожидала, что это будет легко, однако, к ней вышла пожилая женщина и попросила ее подняться.
Людмила Васильевна сидела у большого окна. Рядом стоял небольшой столик. Совсем юная, настолько юная, что казалась еще ребенком. Марена поймала себя на мысли, что не знает, даже своего возраста.
У царицы в горнице стояло огромное зеркало в золотой оправе, и Марена невольно сравнила себя с ней.
«Кажется, я старше, но ненамного… Сколько же мне лет?»
Терем был настолько светлым, что Марена засомневалась, насколько это уютно — встречать зиму с такими огромными окнами, даже стеклянными.
Царица видимо заметила внимание Марены к окнам.
— Ах, моя слабость… Когда я была еще совсем девочкой, отец привез мне книги из империи. И там я видела настоящие дворцы с окнами. У нашего царства тоже полно достоинств, но признаться нам важнее крепость дома, чем его красота. Если раньше главной нашей проблемой были набеги кочевых племен, то теперь отсутствия вкуса к прекрасному у Кощея бессмертного. Столица самого огромного царства во всем мире похожа на каменоломню. Но надо отдать Кощею должное… уже давно не случалось ни пожаров, ни набегов, ни войн. Мы живем вполне безопасно, в совершенно некрасивом граде.
Марену уже ожидала кружка душистого липового чая, варенье, пряники, пышная сдоба, пироги.
— Присаживайся, Весена, — Людмила указала на стол, ее голос звучал мягко, приятно и очень располагал к уютному разговору. — Как ты себя чувствуешь?
Марена села на скамью. Помолчала. Нужно было хорошо подумать, о чем и как говорить с Людмилой.
— Сплетни… Они не прекращаются, — честно призналась Марена, — и я чувствую себя… опозоренной. Вы были правы, государыня, когда говорили мне не искать покровительства у мужчин. Кощей пожелал меня. А пострадала моя честь.
Людмила кивнула, словно понимая каждое ее слово.
— Люди склонны к суду и осуждению, особенно когда дело касается женщин. Но помни, что ты не одна. Все мы проходим через страдания, и каждая из нас несет свой собственный груз. И у каждой из нас есть свои маленькие тайны.
Марене не стоило, даже спрашивать, о чем говорит эта юная, прекрасная девица таким серьезным голосом. Должно быть, в тот день, когда Гордей Грозный взял ее в жены, она и сама состарилась на многие годы.
— Люди особенно любят осуждать женщин… — Медленно произнесла Марена, касаясь пальцами горячей фарфоровой чашки, видимо, из Циана. Действительно, царица любит украшать себя красивыми вещами. А людьми? Елисей Омелов так хорош… как с картинки. — Если бы прошел иной слух, если бы они узнали правду… Кто бы осудил Кощея?
— Ты права, никто, — согласилась царица, и на ее губах мелькнула легкая улыбка. — Для женщины, которая пережила такой позор и темницу, ты неплохо справляешься.
Марена замялась, не зная, как ответить. Она вспомнила о Ярославе и о его молчании.
— Я не выходила из избы четыре дня. И чувствую, что потеряла не только честь, но и уважение некоторых людей.
— Да, эта боль может стать невыносимой, — сказала царица, и в ее глазах промелькнула искорка понимания. — Но каждая из нас может найти искупление и поддержку в других. Я готова помочь тебе, если ты почувствуешь, что это необходимо.
Марена смотрела на царицу, думая о том, что это возможно неплохая возможность влезть в окружение царицы и узнать, как можно больше о ее секретах.
— Вы так добры, государыня.
Марена пыталась прощупать пространство горницы, стараясь уловить что-то, что подтвердило бы ее подозрения, но смогла лишь почувствовать слабый запах трав.
Любопытно. Она варит зелья?
Людмила улыбнулась, ее глаза излучали теплоту и радушие.
Марена поймала себя на том, что уже не верит, что эта женщина способна на подлости.
— Приходи ко мне чаще, Весена, — сказала Людмила.
— Как вы пожелаете, — пробормотала Марена, наполняясь легкостью и теплотой, что наполняла горницу. Скорее всего она поторопилась с выводами, но стоит принять радушное приглашение, и не забывать посещать царицу.
Марена пробыла у царицы довольно долго — насытившись липовым чаем и пирогами, позволив царице узнать о своих переживаниях, она точно нашла человека, способного ее понять, и меньше всего желала, чтобы та была в чем-то замешана.
На улице было морозно, Марена чувствовала легкое смятение, когда вышла во двор. Словно вопросов у нее стало больше, чем ответов.
Во дворе раздался истошный птичий крик и стук топора. Остро запахло кровью и Марена вспомнила о том, что дома ее ждет самое голодное существо на свете. Она вошла в клеть, где помощник кухаря, тощий, долговязый мужчина, в крови с ног до головы, уже потрошил птицу.
Заметив гостью, мужчина вздрогнул, вытер окровавленные руки о штаны, и слегка поклонился.
— Весена Ротиборовна, чем могу помочь?
— Мне нужно пополнить запасы, — она почувствовала, что злится, когда мужчина приоткрыл от удивления рот, ведь запасы ей пополняли два назад.
— Простите за мой бестактный вопрос… А что случилось с предыдущими? Может попортились?
— Съела, — рявкнула Марена. — Неужели так сложно сделать то, что я сказала, не задавая вопросов!
Мужчина что-то недовольно буркнул под нос, и убежал в другую клеть, явно дать распоряжения или спросить, что делать с этой девицей, что жрет, как целая дюжина вояк.
Время замедлилось. Пока она ждала его возвращения, ее взгляд, то и дело возвращался к мертвой птице.
«Она складывала туши у себя в сарае и использовала их для своей волошбы…» — вроде так говорил старик про ведьму, что умертвили на площади.
Кощей говорил, что смерть повсюду, но сколько Марена не пыталась, без окоченевшей тушки у нее не получилось ничего. Она глубоко вдохнула запах крови, пульс застучал в висках, от одной лишь мысли, что ее могут заметить за таким непотребством. Она подняла руку, и смерть потянулась к ней — тушка птицы слегка подергивалась. Марена подняла другую руку и попробовала подтащить к себе топор.
Сначала она чувствовала грубый холод, что пульсировал прямо в сердце, а потом попыталась перекинуть его на другую руку, и топор пошевелился. Она охнула и опустила руки. И вовремя сзади раздались шаги.
— Что ты здесь делаешь? — за спиной послышался голос Кощея.
Марена повернулась и поклонилась ему, ощущая, как кровь кипит от злости.
«Испытываешь меня? Думаешь, я не знаю, как сильно ты сам нуждаешься в этой ночи! Ничего я подожду… И яд тебя подождет… Все равно после близости с ним вряд ли доживу до утра…»
— Попросила пополнить запасы, ваше бессмертие. Очевидно, я всех уже напугала своим аппетитом.
Кощей нахмурился с сомнением, а потом ухмыльнулся. От шрама на его лице не осталось и следа. Он больше не выглядел так, словно не мог собрать свои кости.
— Если завела у себя в избе такое бесполезное существо, не удивительно, что не хватает провизии, даже на пару дней. Баюна и все царство не прокормит.
— Так что же мне его выгнать?
— Как знаешь. Это кот бабы Яги.
Марена сжала зубы. Ах, значит бабы Яги…
— Почему вы раньше не сказали?
— Это твои проблемы, ведьмочка. Считаешь, что я должен их решать? У меня своих хватит на пару веков.
«Ведьмочка? Что это с ним такое последнее время?»
— Идем со мной. Я хочу кое-что показать тебе.
Марена мгновенно ощутила, как от страха холодеют щеки. И яда под рукой нет!
— Не бойся, — недовольно заметил он, точно ее испуг его оскорблял. Будто бы у нее не было причины! — Ничего тебе не сделаю.
— Весена Ротиборовна, — раздался голос тощего мужчина, — я дал распоряжение… все будет доставлено в вашу избу… Ох, вот это да! — вскричал мужчина и за не дощипанное крыло поднял курицу, из нее клубком посыпались на снег опарыши. — Ну и вонь! Стухла! Уж почти разложилась! Так я ее убил то… еще кровь на топоре теплая! Что это? Она живая еще что ли гнила?
Марена закусила губы и спрятала руки за спину.
— Не неси чепухи, — рыкнул Кощей. — Выброси эту дрянь, и убей другую.
— Плохая примета, ваше бессмертие, — мужик побледнел от страха, — разве курица могла так быстро стухнуть? Какой злой дух куражиться! Поймать бы надо.
— Разберемся, — бросил Кощей, схватил Марену за локоть и потащил за собой.
Сгнившую курицу он оставил без внимания — это было странно, может, он догадывается, что она моровая ведьма?
Марена почувствовала пот на спине. И угораздило ее именно сейчас творить волошбу!
Несколько жадных взглядов проводили их до самого терема, а темненькая боярыня, та, что была с Еленой и назвала себя женщиной Кощея, демонстративно громко фыркнула, когда проходила мимо со своими кумушками.
Так и куда он ее тащит! Что собирается делать?
Марена уже и не знала, что подумать, когда он втащил ее в свои покои и неожиданно подвел к столу, на котором лежало какое-то грязное, женское тряпье.
Это что? Очередные дары? Впечатляет…
— Как ты думаешь, что это? — спросил он.
— Ваш подарок мне?
Кощей раздраженно фыркнул, повернул ее к себе лицом:
— Ждешь моих подарков, ведьмочка?
— Ждать не жду, но не отказываюсь, — улыбнулась она, решив поддержать игру. — И зачем вы тогда решили, показать грязные вещи некой барышни?
— Это одежда Весены. По крайней мере, так должно быть, потому что я нашел ее карету.
— А сама она?
— Ни тела, ни крови. Мои люди считают, что она даже не садилась в нее.
— О… — Марена судорожно вздохнула. — Она все еще дома?
— А вот это интересный вопрос, — Кощей улыбнулся, — мои шпионы узнали, что дочери Ротибора нет дома уже давно. Она уехала в какой-то женский скит, постигать мудрость старых богов, около двух весен назад, и больше ее никто не видел.
Марена аж задохнулась, сгребла в кулак грязные тряпки.
— Вы хотите сказать…
— Я пока ничего не хочу сказать, пока совершенно ничего не ясно.
— Вы слышали, что Ротибор едет с визитом к царю?
— Конечно, это я его вызвал.
Марена широко распахнула глаза и не могла вымолвить ни слова. А потом судорожно выдохнула и крикнула:
— Вы… смерти моей хотите!
— Я обещал тебе, что помогу вспомнить… и я держу обещание.
— Слишком уж хорошо взялись. Вас никак обещание заботит, как моя личность.
Взгляд Кощея стал глубоко серьезным — она угадала.
— Хотите, чтобы я посмотрела на эти тряпки и вспомнила их? Или мне по запаху их узнать, как собаке? А если дочь Ротибора действительно никто не видел уже давно… что вы ждете, что он скажет, увидев меня?
— Многое, — он взял ее за подбородок и заставил посмотреть на себя, успокоится — смотреть на него и кричать о злости было почти невозможно, страх побеждал. А потом снова обратил ее глаза к одеже: — Ты узнаешь?
— Нет!
— Смотри лучше…
Марена наконец-то его услышала и присмотрелась: вышитые по краю подола солнце и горы. К нитке красных бус. И вдруг ее сердце пропустило удар.
«Ночь, холод… Крепкие, грубые пальцы сжимают руку, она бежит за чьей-то широкой спиной, мокрая рубаха облепила ее, как вторая кожа. Марена путается в подоле. Марена ли? По краю подола вышито красное солнце и горы. Их тени скользят по траве. Следом за ними бегут огни факелов, ныряют в темноту между деревьев, лай собак стремительно настигает их.
— Скорее! Скорее! — кричит юноша.
— Радимир…»
Марена испуганно вздохнула.
— Что?
Она была слишком встревожена, чтобы увильнуть от ответа:
— Я вспомнила погоню. За мной кто-то гнался. Со мной был юноша. Кажется, он украл меня…
— Украл тебя? — Кощея неприятно усмехнулся. — И где он?
Марена хотела сказать не знаю, но почему-то воздуха резко стало не хватать, а глаза затопило слезами.
— Мне, кажется, он мертв.
Кощей стер слезу с ее щеки.
— Не переживай. Если он украл тебя, возможно, он и заслуживал смерти.
Она снова вытерла щеку уже сама, стирая с кожи ощущения его пальцев, и кивнула, стараясь не думать. Смолчала, что вспомнила край одежды. Такая вышивка, может быть, у кого угодно. Или нет?
— У меня есть к тебе задание. Раз ты, как раз заглянула к царице… Узнай какие секреты скрывает Людмила Васильевна.
— А чем она вам не угодила? — невинно поинтересовалась Марена, хватаясь за любую возможность оставить тяжелые мысли, от которых голова шла кругом. — Думаете, ее секреты вас как-то касаются?
— Все в этом царстве касается меня, — он большим пальцем погладил ее нижнюю губу, наклонился к самому уху и тихо сказал: — Сегодня ночью за тобой придут, ведьмочка. Будь готова.
— Буду ждать с нетерпением, — улыбнулась Марена, колени у нее мелко задрожали.
На узкой улочке пестрели яркие шатры балагана. Кощей сидел среди зрителей, в плаще, скрыв голову глубоким капюшоном, и хмурил брови. Пятушка же наоборот попискивал от восторга, когда на сцене разворачивалась очередная любовная передряга.
Два скомороха, один в мужицком тряпье, а другой в женском, разыгрывали сцену ревности, а через мгновение уже кружили друг друга, смеясь и шепча нежности.
— Это так мило! — бормотал Пятшка. — Как они друг на друга взглянули, и как руки их сплелись! Это же настоящая любовь, ваше бессмертие! Вот… вот про это я вам и говорил. Ярослав так умеет… А вы ее нахрапом берете, как быка в стойло загоняете! Она же женщина!
Кощей дернул верхней губой, старательно сдерживая гримасу недовольства.
— Настоящая любовь? Это два ряженных мужика… — он скрестил руки на груди.
— Это понарошку! Это просто спектакль, — попытался объяснить слуга, — но вам нужно понять суть происходящего. Нежнее. Нежнее надо быть.
Два скомороха сошлись в битве за деву, один в черном, удивительно похожий на самого Кощея, отошел, злобно сверкая глазами. «Прекрасная» дева бросилась герою на шею. Зрители разразились одобрительными криками и аплодисментами. Пятушка, не удержавшись, захлопал в ладоши.
Кощей сжал кулаки, медленно выдыхая этот ненавистный жар из легких. Его взгляд встал внимательно следить за сценой.
Возлюбленные неожиданно стали ссориться.
— Вот оно! — воскликнул Кощей. — Вот так она постоянно себя ведет. А разве она имеет право так со мной разговаривать? Кто она такая? Со мной даже царь так не разговаривает. Дерзкая и несносная девица. Хабалка.
Пятушка посмотрел на своего господина, потом снова на сцену, где актеры, утопая в объятиях, мирились со слезами на глазах. Он только тихо вздохнул — каким же непростым было для Кощея понять человеческие отношения.
— Вы же были женаты, ваше бессмертие, — начал было Пятушка, и его голос звучал слегка неуверенно.
— Я сразил ее, и она мне отдалась. Я не плясал вокруг нее, как павлин. Мы правили навью, правили бестиями, что ее населяют, хранили равновесие этого мира, пока она не захотела увидеть свет. Лучше бы я никогда не покидал навь…
— И между вами не было любви и нежности?
— Она была моей опорой… что значит нежность? Любовь? Мы дополняли друг друга, как одно целое! Хватит этой ерунды! — крикнул Кощей скоморохам. — Покажите, чем все закончится!
«Эй!» — возмутились зрители.
— Если не нравится, ну так и топайте отсель! — крикнул хозяин балагана.
В этот момент скоморох в черном пал, пронзенный мечом, и влюбленные восторжествовали. Зрители кричали и хлопали от восторга. Да как они смеют! Кощей вскочил со скамьи и обнажил меч, яростным ударом разнес подмостки в щепы. Скоморохи в ужасе закричали, зрители бросились бежать.
Кто-то узнав его, попадали на колени, закрывая головы руками. Скоморох в черном запутался в декорациях, и полз от Кощея по земле, выпучив глаза от ужаса.
Один Пятушка сидел на скамье и продолжал с интересом наблюдать за представлением.
— Ладно, — бросил Кощей, убирая меч в ножны. — Посмотрим, что из этого получится.
— Куда все бегут? Еще же ничего не закончилось... А что финала не будет? — удивился Пятушка.
— Н-не будет, — запинаясь выдавил хозяин балагана.
— Идем, дурак. В финале она все равно останется с тем, кто в черном, — бросил Кощей.
— Погодите, ваше бессмертие, там вроде было не так…
Кощей взглянул на слугу испепеляющим взглядом, и тот поспешно вскочил со скамьи, и послушно закивал:
— Как скажите, как скажите, — и торопливо последовал за ним к привязи, где они оставили лошадей.
Кощей промолчал. Конечно же, он знал, что человек в черном всегда проигрывает.
***
Марена так испугалась встречи с Кощеем, что даже забыла про Баюна, что от Яги ей якобы послан. Весь день, как в горячке. Щеки красные, глаза огромные. Вскакивала, как птица со скамьи и металась, хотелось бежать прочь из избы. В стужу, в заснеженные леса, спрятаться в своей старой избушке и никогда ее не покидать. А в груди все сжимается, и дышать нечем.
«Дам ему яд, и сама сгину!» — отчаянно билось в голове. «А может не давать? А может как-то получиться потерпеть?»
Умирать страшно, даже если уже возрождалась.
А потом она вспоминала их диалог, и снова чего-то пугалась.
«О Весене никто уже не слышал более двух весен…»
«Совпадение? Неужели это я дочь сумасшедшего Ротибора? Мясника и убийцы?»
Но почему же иногда в голове такие странные картины, как будто две жизни прожила. Вот бы еще понять, что правдиво.
Марена не заметила, как задремала, и в этот раз ей приснилось зеркало. Вот идет она к нему обнаженная и босая, и только буйная копна белых, как снег, волос укутывает тело. На нее смотрят тысяча ликов — девушка, что идет с покоса, рыжеволосая и улыбчивая, женщина что вдовой растит восемь детей, девочка, что отчаянно мечтает поплыть на корабле, как ее брат. Сотни жизней, сотни лиц… И ни в одном из них она себя не узнает.
«Где мое лицо?» — закричала она во сне, и проснулась вся в слезах.
— Я не Весена, — сказала Марена в тишину. — Это не мое имя. Я не могу ей быть.
Она бросилась к оловянному блюду, вглядываясь в свое лицо.
Такое привычное, и странно чужое…
«От кого же я убегала? Почему мне так сильно жалко этого Радимира?»
Он так страшно умирал… — пронеслось в голове.
За окном уже смеркалось. В избе было холодно. Она дрожащими руками натягивала на себя красивую рубаху, расшитый синий кафтан, и обязательно поясок с ядом. Тело колотила дрожь. Тяжелые серьги, браслеты и мониста, точно кольчуга, легли поверх ее одежды. Она шла не ублажать своего врага, а сражаться с ним. Она шла, чтобы его убить.
Пришел Пятушка. Марена ждала, взгляд тяжёлый, как у ледяной царицы. Она вышла во двор и только тогда поняла, что забыла обуться. Но не повернула назад. Шла к нему босиком, по обжигающему снегу, и холод этот собирался в самую глубину ее сердца, добавляя решимости.
— Застудитесь, ласонька, — горбун увидел ее голые ступни. — Зачем же это? Сляжете с чахоткой?
Он скинул с себя телогрейку и бросил ей под ноги.
— Стойте, принесу сапожки.
Она не дождалась, переступила телогрейку, да так и поднялась в терем Кощея. Вошла в покои и Кощей, взглянув на ее голые ноги, вскочил со скамьи.
— Ты что?
— Пришла к вам, ваше бессмертие, по первому вашему зову.
Он подхватил Марену на руки и усадил на скамью, рядом с жарко растопленным камином, снова сам неожиданно горячий, пальцами растер ее ступни, и недовольно нахмурился, убирая руки. — Ты заболеть хотела? Умереть? Сбежать от меня?
Марена пожала плечами:
— Никогда не простужалась. Холод меня не пугает. Мне зимой хорошо, лучше, чем летом.
Оглянулась и увидела, что в этот раз ее ждет накрытый стол, кипящий самовар, и жареная птица в меду. Она прижала холодные пальцы к его полыхающему лбу.
— А вы что заболели? Такой горячий как печка. Неужели чай пить будем?
Кощей опустил взгляд, верхняя губа дернулась от недовольства, как у кота. Поднялся. Сел рядом, и посмотрел ей в глаза.
— Будем, если ты хочешь.
— Зачем я вам? — тихо спросила Марена. — Сколько у вас женщин было, море, зачем вам еще я?
Кощей нахмурился еще сильнее, ответил:
— А если их не было…
— Что?
— Никто не может меня коснуться. Никто кроме тебя. Еще когда ты укусила меня в шею и выжила, я хотел оставить тебя себе. Но ты была так дерзка. Сложно быть мной и прощать чью-то дерзость, когда на тебя смотрят твои подданные.
— Думаете, это поможет мне как-то забыть эту боль, когда вы меня истязали? Мне должно стать легче?
— Я не жду прощения своим поступкам. Меня невозможно простить. Многие те, кого я обидел, уже давно гниют в могилах. Я просто хочу, чтобы ты понимала почему я так поступаю.
— Зачем вам мне что-то объяснять?
— Потому что я счел это нужным. Каждый несет свое бремя. Мне нужно внушать ужас своим врагам. И чем я страшнее, тем сильнее они меня боятся.
«Замолчи! Не смей извиниться, не смей становиться лучше! Не сейчас, после всего, что сделал! После того как я решила тебя убить! Не смей!»
— Это лишь оправдания, — пробормотала она. — Что же вы, ваше бессмертие, чай налили, а не предлагаете? Ждете пока остынет?
Кощей чуть дернул уголками губ в намеке на улыбку.
— Все в твоем распоряжение, — он указал рукой на стол.
Марена взяла ножку курицы и вгрызлась зубами, мясо пряным и сладковатым соком наполнило ее рот. Вот как их кормят! Пальцы откусить можно! Она облизнула губы. Кощей ничего не ел, его глаза, жадно поблескивая, следили за ней.
И как его отравить? Кажется, он собирается закусить только мной.
В голове у Марены созрел совершенно безумный план. Она взяла чарку меда и осушила до дна. Ему предлагать не стала — не выпьет. Хмель тут же мягко ударил в голову. Свечи горели красными отблесками, пылал рыжими бликами камин, она потянулась к Кощею сквозь этот красный туман, точно нырнула в море собственной крови. Приблизилась к нему — глаза искрятся как звездочки.
— Если не хочешь, я подожду, — сказал он сухим и глухим голосом.
«Что? Еще чего! Опять с ума сходить, ждать, пока позовет! Нет, сегодня все должно закончится. Сейчас.
— Что с вами, ваше бессмертие? И правда, что ли заболели? — она лукаво улыбнулась. — Кто-то научил вас? А вы послушали? Неужто и правда я вам полюбилась? Думаете сработает?
Он недовольно дернул верхней губой, блеснув клыками, как кот, и рассерженно хмыкнул.
— Зачем меня злишь?
Марена засмеялась.
— Это правда? Вы для меня так стараетесь? Думаете полюблю? Хотите этого? Правда? Какое мальчишечье желание, ваше бессмертие. Сопливенькое. Глупое. Зачем вам любовь, когда я и так в ваших руках?
— А что, если это действительно мое желание?
— А если не смогу? Надо мной и так уже все смеются, сама вот пришла к вам, в руки упала…Что возьмете? Жизнь?
Кощей неожиданно хищно улыбнулся:
— Думается мне, у тебя есть еще что терять, моя синеглазая, — он заправил прядь ей за ухо.
Марена перестала улыбаться. Неужели Ярослава задумал убить? Ну уж нет… Ни в чем он не виноват! А тебя сегодня с собой заберу!
Марена обняла его за шею, и он тут же затащил ее к себе на колени. Кощей прильнул к ее губам, и не отпускал. Спаянный жаждой и хмелем, поцелуй бросал Марену в лихорадочный водоворот из огня и злости. Ей хотелось расцарапать ему лицо! И одновременно было любопытно насколько далеко все это зайдет. Она нащупала поясок на талии, кое-как вытащила глиняный сосудик.
Кощей уже распустил тесемки на ее горловине.
Тут Марена вдруг осознала с каким-то шоком и удивлением…
«У него давно не было женщины? Если я первая кто смог его коснуться, после жены! Или врет? А у меня? Я никого не помню…»
Красные отблески камина падали ему на лицо, Марена подыгрывала, погружая пальцы в его густую шевелюру…
Или заигралась?
Рубашка уже сползла с ее плеча. Кощей нашел губами изгиб ее шеи, прикусил кожу, засмеялся, услышав ее писк. Забрался рукой в вырез и мягко сжал грудь.
Тут же задохнулся от желания.
Его темные волосы щекотали ее кожу, от тепла камина и жара его губ на своем теле, она таяла и тянула время.
Неожиданно Кощей подхватил ее на руки и уложил на нагретые шкуры
Это надо остановить! — ужаснулась Марена.
Почему он такой горячий? Почему она не замерзает?
За их спинами потрескивал камин, свечи рассыпались отблесками огней на древо. Горницу окутывал горький запах тающего воска.
Шкуры неожиданно обожгли ее голые бедра, и Марена ахнула.
Еще немного и будет совсем поздно.
Пора!
Пальцем расковыряла пробку сосудика и, дождавшись, пока Кощей будет увлечен ее шеей и грудью, отпила глоток.
Взяла в руки его лицо и заставила посмотреть на себя. Улыбнулась. И поцеловала. Этот поцелуй мгновенно превратился в парализующий жар, но через мгновение Кощей выгнул спину, как кот, и отпрянул от нее.
Вытер рукой рот.
— Зачем ты это сделала?
Марена тихо засмеялась, а потом закашляла. На шкуры из ее рта брызнула кровь.
***
Кощей сидел возле ее маленького, хрупкого тела, но такого по-женственному чувственного, что еще недавно дышало страстью, дерзкой покорностью, а теперь жизнь стремительно покидала ее. Это он ее убил… Захотел себе, как игрушку — не услышал крика «нет», но разве можно ее игнорировать? Не захотеть обладать ей? Если вся она, каждое ее слово, подобно брошенному вызову…
Мужчина идут по этой земле, завоевывая каждую ее пядь, не может завоевать землю силой, склоняют ее правителя, словом, а женщину…
Как можно видеть такую женщину и не пожелать ее в свои покои?
Он желал, даже не близости, а видеть, как она сидит рядом, точно бойкая птичка, как смеется одними непокорными глазами. Даже в той небрежности, с которой падали полы ее кафтана была очаровательная прелесть, он хотел покорить — не покоряемое, завоевать женщину, что никогда его не полюбит.
А теперь наблюдал за тем, как жизнь стремительно покидала ее, с каждым хриплым вздохом.
— Зачем ты это сделала? — повторил он. — Я ведь согласился ждать.
— Не нашла другой способ, — она улыбнулась ему страшной, окровавленной улыбкой. — Умрем вместе, ваше бессмертие. И тебе больше не нужно будет извиняться за все то зло, что ты совершил.
Кощей склонился над ней. Его губы скривились в горькой усмешке.
— Прости, но ты умрешь одна, потому что никакой яд на меня не действует.
Вот теперь он увидел ее по-настоящему напуганной, и даже обиженной, словно это он ее предал.
Кощей нежно провел пальцем по ее щеке, стер струйку крови. Марена тихо прошептала.
— Не действует?
— Не действует, — повторил он. — Умираешь здесь только ты, моя синеглазая.
— Как это не действует? — повторила Марена. — Черная гниль не действует на тебя… Почему на тебя не действует?
— Тшш… — он погладил ее по голове, преисполняясь странной нежности.
— Не тронь меня! — закричала она. — Ты не можешь… Ты должен умереть! Иначе зачем… зачем… все это!
— Иначе зачем ты убила себя?
— О нет… — Марина глубоко вздохнула, снова выкашляла сгусток крови. — Я не хочу… не хочу одна…
— Ты так расстроена тем, что я не умираю вместе с тобой?
Неожиданно Марена, вскипев от ярости, закричала:
— Да! Почему ты еще не сдох!
Сколько же в ней ненависти! Ее не растопить нежностью и ласками! Он сам не знал зачем ему все это…
Нет, знал…
У него было все, кроме нее.
Кощей прижал ее к полу. Склонился над ней, их лица были так близко, что его дыхание горячим ветерком касалось ее горла. Марена, задыхаясь, принялась сопротивляться, но он с легкостью держал ее. Вдруг, его рука оказалась на ее талии.
Она билась в его руках, насколько ей хватало силы, колотила его по рукам и плечам, царапала лицо.
— Не трогай меня! — визжала она.
Его губы коснулись ее губ, пресекая крик.
Тут она разрыдалась, как девчонка какая-то. Уже бледная, полыхая от болезненного жара.
— Не хочешь умирать? — спросил он тихо.
Марена отрицательно замотала головой, цепляясь за его плечи руками.
— Я верну тебя к жизни, но с этого дня, даже твой вздох будет принадлежать меня. Не смей меня больше предавать. Не смей смотреть на других мужчин. Если ты снова выберешь Ярослава, я вырву ему сердце и сожру его. А потом вырву твое сердце. Потому что оно мое, и только мое.
Она закивала, но тут же замотала головой. И опять разрыдалась.
Кощей крикнул:
— Дурак, зайди!
Пятушка мигом ворвался в покои, единственный глаз округлился, губы бледные, руки слегка дрожат.
— Она умирает, ваше бессмертие?
— Принеси мне нож, мертвую и живую воду.
Это последнее, видимо, что услышала Марена, когда Пятушка вернулся, она уже была в полубреду.
Кощей надрезал свое запястье, наполнил бокал кровью, разбавил мертвой водой. И вливал Марене в рот, она слабо сопротивлялась, но проглатывала. Потом наполнил бокал кровью и живой водой, и тоже заставил ее выпить. Он продолжал поить ее снова, и снова пока ее не вырвало черной гнилью.
— Ваше бессмертие, вы для себя хоть жизни оставьте, — забеспокоился Пятушка. — Совсем себя не щадите!
Лицо Кощея стало белее мела, а вот щеки Марены, наоборот, порозовели. Она даже открыла глаза.
Пятушка не успел…
Едва ли она соображала. Как во сне. Когда она нащупала нож — он не видел, лишь увидел, как сверкнуло лезвие, и его хозяин сдавленно охнул.
Нет! Он же без защиты! Почти как смертный… А если бы в сердце! Дура!
Пятушка прихватил Марену за шею и слегка надавил. Она обмякла в его руках.
— Что ты…
— Она спит. Ваше бессмертие…
— За ней следи, пока не придёт в себя, — приказал Кощей. Поднялся. Кровь сочилась из распоротого бока между его пальцев.
— Ваше бессмертие…
— Я сейчас одену доспехи и все заживет, — ответил он.
Пятушка следил за ним, как Кощей идет шатаясь, как кровь впитывается в деревянный пол. Он дошел до зачарованного сундука, и рухнул на пол. И Пятушка бросился к нему, проклиная эту женщину, эту любовь, что кажется свела господина с ума, моля Велеса, отца Кощея, защитит своего сына…
— Власть держится на покорности, а наш брак на верности, моя царица. Но последнее время я в ней сильно сомневаюсь.
Марена метала синие молнии из глаз. В темном саду сидела почти голая, не пряча своей красоты, волосы снежным облаком окутывали ее тело. Да и кто ее здесь увидит? Царство Нави освещали лишь болотные огоньки — другой мир еще не был забыт, мир ее отца Перуна, летом — жаркий, яркий и оглушающий, а зимой сонный, умиротворенный. Она любила плясать до упаду с ветрами и бурями, а теперь навечно заперта в остывающем сердце земли. Об этой ли жизни она мечтала, соглашаясь под оком неба стать женой Кощея?
— Я хочу подняться, хочу увидеть сестер, — ответила она. — Ты запретишь мне?
— Мир нави капризен и жесток. Покинув его, мы можем нарушить равновесие…
— В мире столько бессмертных, но только нас приговорили к этой ледяной пустоши!
— Ты капризная, как юное дитя. И сама знаешь никто не справится с нашим бременем.
— Я еще не так много видела, прежде чем ты запер меня в этой ледяной клетке.
— Это был твой выбор, — черные глаза Кощея сверкнули. — Ты дала согласие…
— Мне, казалось, что, между нами, что-то похожее, как у людей… любовь.
— Любовь?
— Но ты такой холодный, холоднее, чем эта дыра.
— Что ты хочешь, чтобы я сделал?
— Я хочу, чтобы ты вместе со мной увидел мир людей, увидел, как они умеют смеяться и любить.
— Ты хочешь себе смешливого и глупого мужа?
— Я хочу жить… всего лишь хочу жить. Давай поднимемся в мир людей… лишь на время, я покажу тебе их праздники и танцы, а потом вернемся к нашему бремени.
Марена открыла глаза.
«Какой странный сон! Будто я…»
И тут же встретилась с синими глазами Баюна.
— Проснулась? А что ночью стряслось? Почему тебя снова принес слуга Кощея и сбросил на кровать, как мешок с картошкой. Я думал — ты умерла.
— Зачем мне тебе что-то рассказывать? Чтобы ты рассказал Яге? — тихо проговорила Марена.
Все тело пылало от какой-то морозной слабости. И в тоже время ей было так жарко, что хотелось броситься в сугроб.
"Что это со мной? Я как-то странно себя чувствую...Как буд-то внутри меня оживает огонь... оживает буря..."
«Я ранила Кощея? Или это был сон, как тот, что только что мне приснился? Если бы ранила, то, наверное, была бы уже мертва… Нет, он же не убил меня за то, что я его отравила! Но что он сделал? Спас?»
Марена вскочила с кровати, ее сильно замутило, и она рухнула обратно.
«Проклятье! Что он там говорил? Вырву сердце? И сожру?»
«Почему все становится только хуже! Почему я просто не смогла его отравить? А теперь как я ему долг верну?»
Все это время Баюн просто удивленно хлопал глазами:
— Мареночка, милая, почему я должен рассказать Яге?
— Разве не Яга тебя послала?
Баюн зашипел и выгнул спину коромыслом:
— Поклеп! Клевета! Кто это сказал? Пусть скажет мне в глаза!
— Кощей!
Баюн мгновенно прижал уши, помолчал, и медленно, словно бы так и было задумало, принялся вылизывать заднюю лапку.
— Я Баюн бессмертный. Хожу, где хочу. Служу, кому хочу. Верно, когда-то я жил у Яги. Но потом пошел своей дорогой и повстречал тебя.
— Удобно, и главное очень правдиво, — фыркнула Марена.
Баюн слегка закатил глаза и спрыгнул с кровати.
— Признайся, ищешь повод меня выгнать! Забыла все добро, что я для тебя сделал?
— Не так уж его и много, — Марена сложила руки на груди, а потом прищурилась: — Ты же бессмертный… обладаешь некими талантами. Один из сильнейших существ в Навийском царстве.
— Все так, — Баюн выпятил грудь.
— Значит можешь убить Кощея?
— Мареночка… — Баюн прижал уши. — Неужели ты настолько сильно жалеешь мне пищу? Какое у тебя черствое сердце!
— Я не шучу, Баюн, — крикнула Марена. — И мне ни черта не смешно! Я пыталась отравить Кощея, а потом, по-моему, ранила его… Как думаешь, что он сделает со мной!
Баюно выгнул спину колесом, шерсть встала дыбом.
— Мы умрем! — заголосил он, бегая по горнице там, как будто ему зад перцем посыпали. — Ты подписала нам смертный приговор! Скоро за тобой придут… И за мной! А я так еще молод! Нам срочно нужно обратиться за помощью к бессмертным. Пусть соберут суд старейшин! Я еще не сделал ничего прекрасного для этого мира!
Марена не дослушала его вопли, как вдруг бросилась из избы на холод.
— Ты куда? — прокричал он. — Решила оставить меня одного, когда я так страдаю?
А когда дверь закрылась Баюн, уселся на пол, о чем-то задумался, и принялся спокойно вылизываться, и умиротворённо урчать.
На улице было сумрачно. То ли утро, то ли глубокий вечер.
Марена упала на колени в снег, принялась разгребать его как собака.
— Где ты? Проклятье! Где ты?
Она вытерла взмокший лоб, посмотрела на терем Кощея. Окна тускло светились.
«Может все это было сон? Почему он не убил меня после всего?»
Какая разница! Теперь он точно превратит ее жизнь в кошмар!
Ветер гулко завывал над головой, снег обжигал ступни и пальцы.
Марене начало казаться, что она сходит с ума. Если бы ее сейчас кто-то увидел, в одной рубахе, красными от холода руками роет снег, как собака, то непременно подумал, что блаженная.
Скоро рубашка стала мокрой насквозь и задубела, превратившись в лед. Царапала кожу как стекло. Но снега не становилось меньше, он наваливал, и наваливал… Тяжелый, слежавшийся в толстые и тонкие пластины, которые крошились под пальцами. Взрывался снежной пылью в кулаках. Один сугроб выше другого, вокруг ее избы снег почти не чистили, и можно было утонуть по пояс. Уже начали подвывать собаки, кое-где зажигаться свет в темных окнах. Сейчас, кто-то непременно выйдет и увидит ее.
«Проклятье!»
Марена ударила кулаком по снегу.
«Проклятье!»
Встала на ноги. Злость нарастала. Неужели нет никакого способа избавиться от Кощея? Неужели ничего ей уже не поможет?
Она закричала в глухую темноту двора, и снег взорвался белым от сильного порыва ветра. Марену трясло с ног до головы. Смерть пришла к ней из самой земли, горели ступни, горели пальцы - ее окружал мир сна и умирания. Что-то возродиться вновь, когда придется весна. Но сейчас земля была полна смерти. Марена ощущала ее, как ветер на волосах.
Она тут же рассмеялась, вцепившись пальцами в волосы, что превратились в жесткий, замёрзший колтун. Она чувствовала себя иначе, как-то по-другому…
И тут ее взгляд нашел то, что она искала. Среди снега блеснул осколок зеркала.
***
Зима волком прошлась по Навийграду. Утром Марену встретили вести, что прямо за воротами нашли закоченевшего мужика в тулупе, это когда она в одной рубахе снег разгребала. И даже не закашляла. Всем было холодно. Ругались, что морозы нынче свирепые, а ветра злющие.
И только Марена слушала это удивленно, точно холода ее стороной обходили.
Ночью она вернулась и села к печи. Оттаяла как снегурочка. Косы от воды потяжелели, рубаха размокла и обвисла.
А она терла зеркало красными пальцами и ждала. Баюн бегал вокруг нее:
— Это же зеркало бессмертных! Кто тебе его дурехе дал? Ты с кем говорить собралась, безумная?
— Если ничем помочь не можешь, просто оставь меня в покое! — крикнула на него Марена.
Баюн опустил уши и слегка поник, ушел молча, за печку, и от обиды долго не показывался.
А Змей наконец-то ответил.
— О, не уж-то передумала! А то я уже устал на снег глядеть, — он улыбнулся.
— Как я тебе вижу? Ты же сейчас сидишь в темнице, в облике змея, — спросила Марена, начиная издалека. Не хотелось признавать, что из всех способов убить Кощея — у нее остался самый безумный.
— А это… так это мой образ в зеркале. К тому же лишь часть, самая красноречивая и обольстительная. У меня еще есть… ммм… лики, но они такие зануды. А что красив безумно, так это знаю! Не трать время на комплименты.
— Что? — Марена скуксилась, как от горькой редьки. — Ты похож на пригожую бабу! Знаешь ли, не каждая женщина считает это красивым.
— Правда? А зачем ты так оделась?
Марена кинула взгляд на свою мокрую рубашку и закрыла ему вид на грудь, сквозь просвечивающуюся ткань, перекинув волосы со спины на плечи.
— Ну уж для тебя, конечно, старалась, возбудить твое дряхленькое, старое нутро. Что? Груди первый раз увидел? Вот уж невидаль правда!
Змей засмеялся, аж захрюкал от радости.
— Так я еще и старый! И совсем тебе не нравлюсь? Ты откуда такая взялась? Никто мне еще такого не говорил. Знаешь, сколько баб под мной и передо мной мялось, и цвело как мак. А кто для тебя красив? Может, Кощей. Он-то на бабу не похож. Скорее на коршуна, что жрет добычу живьем.
— А ты предпочитаешь поджаренную?
Змей засмеялся, сверкнув белыми зубами, и облизал клык.
— И как же мы будем с тобой договариваться, раз ты такая дерзкая? Может и в помощи моей не нуждаешься?
Марена нервно облизала губы, ей хотелось зашвырнуть зеркало за печку, там, где мыши и крысы частенько помет оставляют. Но разве у нее есть выбор!
— Нет, мне нужна помощь…
Змей захохотал и захлопал в ладоши.
— Если будешь так вести себя, — разозлилась Марена.
— То, что? Ты найдешь другой способ избавиться от Кощея? Ве-се-на… Какое прекрасное имя. Оно теплое, яркое и нежное, как зелень, что пробуждается из-под снега, но смотрю в твои глаза и вижу смерть под снегом. Кто ты, очаровательная мигера?
— Разобью! — крикнула Марена.
— Ну ладно! Ладно… Так что ты хочешь? Может разломить иголку? Все не так-то просто. У нас будет уговор…
«Ну, конечно, куда без уговоров с этими бессмертными монстрами!»
— Поди к царице, и покажи ей зеркало. Она меня давно ждет.
— Что?
— В отличие от тебя Людмила Васильевна оценила мою красоту, и очень сильно обо мне тоскует. Там и обговорим детали.
Змей исчез и зеркало потускнело.
«Проклятье! Пока не поздно надо разбить его об угол и забыть об этом разговоре!»
Но ноги уже сами подняли Марену и она начала поспешно одеваться. Баюн молча следил за ней из-за печки, неодобрительно качал головой, но молчал. И пусть. Какой толк от его болтовни?
Сердце Марены трепетало от ужаса при мысли прийти к царице и показать ей зеркало. Но Кощей, с его безумной и пугающей страстью, был страшнее чем любая напасть.
Вскоре Марена уже стояла посреди светлой горницы, залитой зимним солнцем, а царица сидела на мягких подушках и сама, без помощи прислуги, гребнем расчесывала свои длинные волосы. Слуг в горнице, к счастью не было.
— Ты так рано, Весена, — немного удивленно заметила она.
— Государыня, — произнесла Марена, колеблясь от страха и непонимания. Неужели царица в сговоре со Змеем? — мне нужна ваша помощь. Я принесла вам это!
Она показала осколок зеркала, который мерцал холодным светом.
Людмила отложила гребень, ее руки слегка задрожали, и она вскинула на Марену слегка возмущенный взгляд:
— Что это?
— Он сказал… показать это вам.
— Кто?
— Змей, — прошептала Марена, рот ее пересох.
«Сейчас, она позовет стражу! Наверное, он надо мной просто посмеялся!»
Лицо Людмилы было очень выразительным, как светлая луна, что ночами искушает сердца юных мечтателей. Она прищурила глаза, в её взгляде тесно переплетались интерес и недоверие.
— Змей, говоришь? — её голос прозвучал с ноткой иронии. — Змей, который пленен, Кощеем?
Марена почувствовала, что её страх начинает перерастать в гнев.
— Тот самый!
— Интересно, — произнесла Людмила, не сводя взгляда с зеркала. — Почему ты пришла с этим зеркалом ко мне?
Еще можно было отступить, сказать какую-нибудь глупость. Но жизнь игрушкой Кощея — это не жизнь, а ее тень.
— Потому что он сказал, что вы его давно ждете, — твёрдо ответила она, встречая проницательный взгляд царицы.
Людмила призадумалась.
— Так и сказал?
Марена пыталась скрыть свою панику. Неужели он действительно ее обманул?
Людмила поднялась и подошла ближе. На стене отражался поток света, который, казалось, обрамлял её в невидимую ауру власти. Царица коснулась осколка. Мгновение — и волна горячей силы разлилась по горнице. Чувствуя, как сердце стучит громче, Марена не могла отвести взгляд.
— Вы…
— Хорошо, — произнесла Людмила, сжимая в пальцах осколок. — Ты хочешь убить Кощея? Я тебе помогу. Но мы должны быть осторожны. Он хитер и опасен.
Людмила подняла зеркало на уровень своего лица. Долгое время они обе смотрели на свои отражения в осколке, но вскоре тень Змея начала обрисовываться.
— Змей? — с каким-то надрывом произнесла царица.
Свет в зеркале начал искриться, и образ Змея вновь обрел форму, его глаза сверкали как кристаллы.
— Я здесь, моя любовь! Рад слышать твой голос, ты не обманула меня!
«Моя любовь?»
— Что мы должны сделать? — спросила Людмила.
— О, этот день меня удивляет! — засмеялся Змей. — Я уверен, что вы обе знаете цену смелым решениям.
— Что тебе нужно? — начала злиться Марена.
— Кольцо. Принеси мне кольцо, — ответил Змей.
— Во что ты впуталась, безумная! — верещал Баюн. — Куда ходила? Прекрати пить! У тебя уже глаза, как у сушеной рыбины! Марена!
Изба наполнялась ароматом меда, смешанным с пряной корицей. Румянец на щеках Марены становился всё ярче, а чувства — острее.
В каждом углу избы витал страх, даже не страх, почти животный ужас перед Кощеем и Змеем, и перед гневом царицы, если Марена вдруг решит передумать.
«— Значит вы и Змей? — удивилась Марена после того, как обещала Змею принести кольцо. — Кто вы такая?
— Я просто влюбленная женщина, — улыбнулась Людмила. — Он пришел ко мне, когда ему нужна была помощь, и я пообещала, что смогу его выпустить. Но теперь ты знаешь мою тайну, Весена. Закрой ее на замок, а ключ выбрось. И храни ее так долго, пока тебя не зароют вместе с ней…»
Влюбилась? Когда? Как смертная женщина связалась со Змеем?
А если рассказать Кощею? Нет, тогда ей точно не заполучить кольцо!
Кольцо… Нужно найти способ… Разве есть иной способ, кроме как пасть так низко, как может пасть только женщина? Все-таки встать его любовницей.
Бокал со звоном опрокинулся на стол. Горница приятно покачивалась.
— Куда ты опять, безумная женщина? — закричал Баюн, его вопль оборвал хлопок двери.
Зимний двор, укутанный снежным покровом, плыл под ее ногами. Пустой, заснеженный, морозный.
— Ты что меня не видишь? — кто-то схватил ее за локоть. Василиса. Нахмурилась и принюхалась. — А вот чем ты занимаешься вместо того, чтобы снимать проклятье с моего ребенка! Ты пьешь!
Марена, едва устояв на ногах, пожаловалась:
— Я иду к Кощею… Мне нужно снова играть свою роль. Я должна быть милой для него.
Василиса сжала губы, ее глаза метали молнии.
— Ты, кажется, совсем позабыла о своём обещании, — процедила она. Ее положение уже бросалось в глаза. — Я надеялась, что ты хоть что-то сделаешь, чтобы спасти мое ребёнка!
Марена скривила губы, обдумывая слова Василисы.
— Что вы хотите, государыня? — наконец, выпалила она, и её голос звучал хрипло. — Я не знаю, как это сделать!
— Не знаешь! — Василиса встряхнула ее за локоть. — Не знаешь! Как ты можешь мне говорить это! Ты моя единственная надежда! У тебя есть время на всех… На Кощея, на царицу… На всех кроме меня и моего ребенка!
И тут Марена разозлилась…
— Знаете, государыня, вы совсем не облегчаете мне задачу, не рассказывая ничего! Ваша скрытность будет стоить жизни вашего ребенка! — выпалила она. — Продолжайте, покрывать своего мужа, и когда будете рожать это чудовище, я просто перережу ему глотку.
Василиса округлила глаза, и ее руки упали.
Марену кольнуло чувство вины, но внутри крепла уверенность. К лучшему, что она обрушила все это на избалованную царевну сейчас, пока плод еще в чреве! Пусть думает! Если ей так нужен этот ребенок, пусть тоже что-то сделает ради него!
В таком состоянии Марена и оставила Василису посреди двора, а сама переполненная чувством вины и гнева, поднялась в терем к Кощею.
Путь ей мгновенно перегородил Пятушка.
— И кто вас звал? — неожиданно совершенно недружелюбно бросил он.
— Я хочу извиниться…
— Второй раз он вам уже не поверит, — наступал горбун.
— Я сама войду и поговорю с ним. Уйди.
— Пусть проходит! — раздался голос Кощея из покоев.
Пятушка недовольно фыркнул и ушел с пути. Марена толкнула тяжелые двери, и вошла.
Кощей сидел на деревянном троне, гордый и холодный. А еще страшно разгневанный, снова в черном с ног до головы. И, конечно же, абсолютно здоровый. Никаких признаков отравления, или ранения...
"Черт живучий!"
Она поклонилась ему достаточно низко и поцеловала перстень.
«Который из них ей нужен?»
— Ты действительно решилась на это, Марена? Ты ранила меня и попыталась отравить! Смело… Я думал, что у тебя никогда не хватит духу.
Марена тихо ответила, язык ее еле слушался:
— Я хочу извиниться, ваше бессмертие. Я была не права. Я не думала о последствиях. Благодарю, что спасли меня от моей же глупости. Если бы не вы… я была бы мертва.
— Ты пьяна? И извиняешься? — произнес Кощей с лёгкой ухмылкой. — Как ты думаешь, умею ли я прощать? И какова цена прощению?
Кощей поднялся и медленно шагнул к ней, Марена вздрогнула, он пробуждал в ней смешанные чувства: страх и любопытство.
— На колени, — сказал Кощей.
Марена мучительно зажмурилась, ощущая, как все в ней противостоит такому унижению, но подчинилась. Ей нужно кольцо! А пока придется терпеть его капризы… Если бы не ее ошибки…
— Ты когда-нибудь бывала в порту, — он взял ее за подбородок. — Сейчас, ты мне напоминаешь местных женщин, которые готовы пасть очень низко, лишь бы получить пару монет. Ради чего ты так стараешься? Что снова взбрело в твою голову?
Марена сглотнула. Ответила:
— Я пришла извинится и поблагодарить вас, ваше бессмертие.
— Поблагодарить?
Он медленно развязал пояс. Марена почувствовала, как сердце заколотилось в груди, когда пояс Кощея упал на пол. В глазах его сверкнула ехидная насмешка, а потом он неожиданно сделался угрюмым.
— Насколько ты готова быть сегодня удобной, пьяная девица? Послушной? Понимаешь, — продолжал он, наклоняясь к ней, словно тень, что готова ее поглотить. — Местные женщины, которых я упомянул… Открыты миру. Они знают цену унижению. Две медных монеты. Хочешь получить две медных монеты?
— Я знаю, что предала ваше доверие, ваше бессмертие, — произнесла Марена. — И я пришла, чтобы искупить свои ошибки. Я готова на все, чтобы вы не приказали.
Кощей обдумал её слова, озадаченно приподняв брови.
— На все?
Марена некоторое время молчала, глубоко униженная и уязвимая. Она понимала его грубые намеки.
— Я призываю вашу мудрость и жажду получить ваше прощение.
Кощей, склонившись над ней, схватил ее за волосы:
— Пара слов ничего не меняет. Покажи мне…
Кощей отстранился и внимательно изучал её лицо. На его губах играла насмешка. Марена слегка приподняла руки к его штанам и тут же уронила их, опустила голову. Ей хотелось разрыдаться.
— Хм, какое захватывающие приключение, — произнёс он. — Ты плохо стараешься.
Марена молчала и не двигалась. Еще немного и она просто позорно расплачется как ребенок. Кощей усмехнулся. Он наблюдал за ней так, словно это было что-то невероятно завораживающее.
— Ты не можешь купить мое прощение медными монетами, — произнёс он. — Я жду действий.
Марена в очередной раз сглотнула. Она понимала, что такое предложение делают только падшим женщинам. Проституткам… Но ей нужно было это кольцо. Пьяное состояние придало ей немного храбрости.
Собравшись с духом, она подняла руки и начала распутывать шнуровку на его штанах.
Кощей тяжело задышал, жадно всматриваясь в ее действия, и внезапно отстранился, его улыбка исказилась, и в ней не осталось ни веселья, ни интереса.
— Нет, я не хочу, чтобы удовольствие мне доставляла полупьяная женщина, — проговорил он холодно. — Это скучно. И есть вероятность, что ты заблюешь весь пол.
Марена вскинула взгляд и бессильно сжала кулаки. Подлец! Чудовище! Он просто забавлялся!
Каждое из его слов клеймом отпечатывалось на ее гордости.
— Перед тем, как пытаться удовлетворить меня, — произнес он медленно, — убедись, что ты полностью ощущаешь бедственность своего положения. Ты достаточно загнана в угол? Быть может, еще оставался какой-то иной путь?
Марена почувствовала, как её охватывает ярость.
— Если вы презираете меня, то почему не позволили продолжить?! — закричала она. — Издеваетесь? Наигрались или еще нет? Хотите, чтобы я разделась?
— Разделась? Я видел уже достаточно… И ты не в том состоянии, чтобы меня упрекать. Но это было довольно смешно. Ты действительно собиралась поработать со мной, как портовая шлюха? Фу. А теперь вставай. Пойдём прогуляемся.
Марена, слегка потрясенная его сменой настроения, последовала за ним.
— Идем, пьяная девица. У меня есть нечто интересное, что я хочу тебе показать. — Он вышел из терема и вдруг остановился. — Кажется, мне необходима твоя помощь, как ты знаешь, я ранен.
Марена замялась.
«Все-таки ранен?»
Он выглядел так же бодро, как и прежде, такой же высокомерный. Но Марене показалось в его глазах сверкнуло какое-то шальное веселье.
— Как скажите…
Марена подставила плечо, и Кощей навалился на него, она аж охнула и присела.
— Я же женщина! — вскрикнула она. — А не воин!
— Когда тыкала в меня ножом, ты выглядела точно так же! Ну… идем? — он обнял ее за талию.
— Мне, кажется, у вас уже все давно зажило! — недовольно заметила Марена, сдувая липшие ко лбу пряди.
— Некоторые ранения бывают не видны, — ответил он с улыбкой. — Просто помоги мне, бессовестная ведьма, а не задавай лишних вопросов.
Марена не могла отказаться. Это бы снова вызвало его недовольство. К тому же, если это поможет ей завоевать кольцо, то просто быть милой — лучшее, что она может сделать.
— Сначала, я хочу навестить своего друга..
— У вас есть друзья? — удивилась Марена, но тут же поправилась, замечая его выжидательный взгляд. — Куда?
— В конюшню.
— Ваше бессмертие, — с улыбкой встретил их конюх, — давно вас не видел. Вот возьмите. Сухарик уже заскучал без вас, — и тут же подал ведро морковки.
— Бери, — Кощей кивнул на ведро. Марена взяла. В стойле встало шумно от тревожного ржанья лошадей, и только один — жеребенок, прыгал как ребенок в небольшом загоне.
— Это ваш друг Сухарик?
Кощей промолчал, одел варежку, что лежала на клети, и взял морковку. Протянул внутрь загона. Раздался смачный хруст, жеребенок доверчиво тыкался в варежку, подставляя уши для почесывания.
— Хочешь его покормить?
Сначала Марена хотела ехидно фыркнуть, но передумала. Взяла морковку и тоже протянула Сухарику. Хруп-хруп… Он влажным, бархатным носом обнюхал ее пальцы, даже передние копыта на перегородку закинул, чтобы лучше рассмотреть гостью, но не удержался и полетел вниз, тут же вскочил, запрыгал по загону, ну точно ребенок, она не выдержала этого натиска доверчивости и неуклюжести, и улыбнулась.
— Что же ты скачешь выше клети! — заругался на Сухарика конюх. — Веди себя прилежно. Ваше бессмертие, не для того тебя тащил через всю площадь на руках, чтобы ты его тут навозом забрызгал.
— Вы тащили жеребенка на руках…
— Не я. Его нес мой слуга.
— Зачем?
Кощей промолчал, а конюх ответил:
— От волков наш Сухарик удирал, а господин его спас.
— Он вырастит в достойного коня. Ты посмотри на него, это будет царский конь, — пояснил Кощей. — Я не спасаю кого попало.
— Ааа… — растерянно произнесла Марена.
— А теперь веди меня на базар… — сказал Кощей, протянув своему «другу» еще пару морковок.
— Мы будем идти пешком? Вот так? На глазах у всех? В обнимку? Они же не знают, что вы вроде как ранены. Да… у вас есть этот мерзкий горбун. К тому же я женщина. Это неприлично.
— Да-да, именно так… пешком, провожать меня будешь ты. Ты забыла, где оставила свою гордость? А мерзкого горбуна зовут Пятушка.
— Вы вообще называете его дураком.
— Он отбывает свое наказание. Только и всего.
— Что он сделал?
— Я взял его на службу, а он обворовал меня. И предал. Теперь он будет служить мне вечно.
Они вышли за пределы царских хором, удивленные взгляды прохожих и стражников приклеились к ним.
Марена прикусила губу. Мимо шли и шли люди, кто тащил санки, кто-то просто шел с пустыми руками, и все глазели.
Какой ужас! А с другой стороны, ну и черт с ними!
Марена вскинула подбородок и окатила ледяным презрением какого-то мужичка, что выпучил глаза, как рыба — он тут же отвернулся.
— Куда мы идём? — спросила Марена с недовольством.
Кощей, не обращая на прохожих внимания, ответил:
— Купи мне немного сладостей.
Марена взглянула на него с недоумением, сердитая и удивленная одновременно. Издевается?
— У меня мало денег, ваше бессмертие. Вы же так богаты… Самоцветами можете орехи колоть. Хотите вытрясти из меня последний медяк?
Кощей недовольно поморщился, будто не понимая, как это возможно, чтобы ему отказывали в такой мелочи.
— Тебе же дали какой-то бессмысленный титул, и щедро оградили златом. Но ладно. Отлично, — согласился он, — бессовестная ведьма, сначала пыталась меня убить, а теперь отказывает в таком сущем пустяке.
Марена глубоко вздохнула. Расстаться с парой монет не так уж страшно, как если бы ей пришлось…
— Ладно, ладно, — произнесла она. — Раз вы так страдаете, ваше бессмертие, я куплю вам сладости.
Марена выгребла из кармана все медяки, что у в них были, и под выжидательным взглядом Кощея, доковыляла с ним до ближайшего ряда со сладостями. Хорошо было недалеко. В соседнем торговали мясом, а чуть дальше молоком и творогом. А вот здесь развернулся мужик с засахаренными фруктами, петушками, пряниками, запеченными яблоками. Его товары слегка замело снегом, а сам он красный от мороза, и довольный, был, пока не разглядел своих покупателей.
— П-п…п… У меня… вкус… ваше бессмертие…
— Можно мне вот эти…
— Выбери еще дешевле, чтобы я точно отравился, — раздраженно бросил Кощей.
— Хорошо. Дайте нам свежие и вкусные.
Глаза торговца стали больше монет. Он насыпал им столько засахаренных ягод в кулек, что Марена вздрогнула. У нее нет столько денег!
— Этого много…
— Ничего, ничего, — он забрал ее медяки, покрываясь потом. — Ступайте. Хорошего дня.
— Нам туда! — Кощей направил ее между свечной и аптекой, к выложенному камнем проулку. Пока Марена держала кулек, он с особым энтузиазмом поглощал сладости, пытаясь устроить другую руку на ее талии поудобнее.
— Вам точно нужно вот так опираться на меня?
— Думаешь, я просто хочу тебя полапать?
Марена промолчала, но именно так она и думала. С другой стороны, что мешало ему лапать ее, не прикрываясь ранением? Абсолютно ничего.
— Попробуй! — неожиданно предложил он. — Не будь столь застенчивой, я прекрасно знаю, какой у тебя несносный характер.
Он протянул ей ягоду, и когда она попыталась ее взять, Кощей отдернул руку.
— Нет, играть будем, по-моему, .
— Как скажите, ваше бессмертие, — Марена улыбнулась и приоткрыла рот. Нужно продолжать подыгрывать ему, иначе, ей не подобраться к кольцу ближе. Он положил ей в рот несколько ягод. Кусочки меда прилипли к губам, Марена встретила его темный и внимательный взгляд, и облизнулась.
— Еще?
Каждый раз, когда его рука касалась её губ, в ней разгорались чувства: неприязнь, гнев и смятение.
«Какая изощренная игра!»
Марена чувствовала, как ее сердце куда-то вспархивает.
«Он просто кормит тебя ягодами после того, как издевался длительно и изощренно, и ты чувствуешь что-то приятное, дуры ты просто кусок!»
Марена понимала, что придёт момент, когда она снова окажется в его постели. Каждый его жест, каждый прохожий, бросивший на них взгляд был как напоминание о том, что ей придется отыграть свою роль до конца.
«Терпеть его не могу! — Злилась она про себя, — Что ещё он от меня хочет? Неужто решил, что мы правда будем вести себя как парочка? Какой же он тяжелый… Спина уже болит…Лучше бы просто снова позвал к себе… и не строил бы непонятно что из себя!»
Эта игра ей совершенно не нравилась. Каждый раз, когда Кощей случайно касался её плеча или прижимался ближе... Смешанные чувства терзали её изнутри: ярость и ненависть, которые она к нему испытывала, и вдруг неожиданное притяжение, томление, и даже тоска.
Они медленно продолжали путь, и сладкий запах ягод смешивался с густым, насыщенным ароматом лавок, между которых проходили. Прохожие расступались перед ними, по большей части с удивлением и страхом на лицах.
Кощей неожиданно наклонился ближе и прошептал:
— Ты знаешь, что как-то особенно вкусно пахнешь, сегодня. Что это?
Марена с трудом сдержала дрожь. Его голос был интимным и обжигающим. Она не знала, как на это отреагировать, в груди закипал гнев и стыд одновременно.
— Похмелье, ваше бессмертие! — резко и раздраженно ответила она.
Кощей посмотрел на неё с прищуром, его губы изогнулись в усмешке.
— О, как же мне нравится твоё упрямство! Ты словно огонь — никогда не знаешь, когда вспыхнет, и сколько урона может причинить. Я думал ты уже согласна быть послушной и милой, но ты снова решила показать свои иголки?
Её сердце заколотилось быстрее, она прибавила шагу, но он цыкнул от боли, и ей пришлось идти медленнее.
Притворяется! Издевается!
— Не хмурься, Марена! — засмеялся он, поднимая ягодку к её губам. — Нет, ты не игрушка, в тебе столько стержня, что это возбуждает. Даже когда ты стоишь на коленях, ты смотришь на меня, как на мокрую крысу. Мне нужна такая женщина. Разве это непонятно?
Она стиснула зубы, но не смогла удержаться от волнительной дрожи, когда его рука коснулась её лица. Когда Кощей слегка прижал её к себе, она не пыталась вырваться. Да и зачем?
— Видишь, как хорошо мы проводим время. Разве тебе неуютно? Каким ты хочешь меня видеть? Все зависит от твоего поведения. Полюби меня, несносная ведьма, я не хочу больше причинять тебе боль. Не вынуждай меня этого делать.
Марена замешкалась, не зная, что сказать.
— Куда мы шли? — вместо ответа спросила она.
Кощей прижал её ближе к себе, их дыхание смешивалось в холодном воздухе. Он шагал медленно, и они двигались по снежному пути, проложенному среди деревьев и прилавков. Торговый район заканчивался, и они вышли к воротам.
— Я хотел показать тебе это, — он махнул рукой в сторону ворот, но Марена уже сама заметила толпу, одетую как попало, грязные, худые, они еле волочили ноги. Их сопровождали всадники, вооруженные пищалью и кнутами.
— Они заключенные… Я отдал Нави головорезов и убийц. В этот раз мирные души целы. Насколько сильно трепещет твое сердце, когда видишь, как я отдаю расколу толпу этих головорезов?
Марена бросила на него быстрый и возмущенный взгляд.
— И что я должна сказать? Жители моей деревни мертвы. Это слишком поздно!
Кощей остановился, и вздохнул.
— Я хотел показать тебе, что ты меняешь этот мир к лучшему. Я мог бы найти еще один поселок. Это не трудно. Но увидел сколько боли и горя было в твоих глазах… И решил, что выберу тех людей, о которых никто не будет скучать.
«Как же он ужасен! Стоит лишь на мгновение забыть, как он напомнит!»
— Думаете у них нет никакого кто будет по ним скучать?
— Думаю, нет. Монстры не заслуживают любви. Ведь так?
Марена нахмурилась, ощущая ком у горла, не зная, как с ним таким себя вести.
— А можно ли совсем обойтись без жертв? — бросила она.
Кощей помолчал, но ответил:
— Раньше я мог сдерживать эти силы вместе с моей женой. О…эта женщина, — Кощей вздохнул. Он что ее любит? — Но, увы, она захотела развлечений и плясок, и бросила меня и Навь на произвол судьбы. Вся моя жизнь крутиться вокруг раскола, если я перестану его подкармливать, то этот мир исчезнет. Я и раньше проводил свою жизни среди холода и призраков, но теперь даже среди живых, я прикован к расколу, как цепью. Я не могу о нем забыть.
Его слова точно отбросили холодную тень на ее сердце.
— Исчезнет?
— А ты думала, что Навь рано или поздно свернется в клубочек, и скажет, что наелась?
— А если твоя жена вернется… возможно ли будет остановить раскол?
Кощей взглянул на неё с недоумением.
— Нет. Потому что я её убью, — произнёс он, его голос стал тихим, словно она задала слишком интимный вопрос.
Как гром среди ясного неба, это признание поразило Марену.
— Это... жестоко, — шепнула она, — вы хотите убить свою же жену?
— Она сделала свой выбор. Я никогда не прощу её предательство.
Марена ощущала, как между ними сгущается напряжение, исходившее не только от слов, но и от той неясной симпатии, которую она уже чувствовала к нему. Каждый шаг приближал её к загадочному, мрачному миру Кощея. И как бы она ни хотела отстраниться, он всё сильнее затягивал её в своё болото.
Уже по возращению он неожиданно сказал:
— Кажется, я еще долго буду болеть по твоей вине. Приходи ко мне каждое утро. Будешь мне помогать.
И разве Марена могла ему возразить?
Сарай был заброшен вне всяких сомнений. Крыша провалилась, бревна выпали из стены, куски коровьего навоза уже рассохлись и не скрывали дыры толщиной в два пальца.
Марена крепко сжала в руках грубую веревку, за которую волокла мешок.
«Эту ведьму нашли в сарае, где она рубила курам головы, и складывала туши, покуда они гнили, она свою волошбу грязную творила на смерти…»
Марена тряхнула головой, отметая мысли. Позже она слышала, что ведьма так примерзла к столбу, что ее топором откалывали. Пальцы так и остались там.
Птиц Марена наловила сама — для этого сделала ловушку с зерном. Пичуга, попав в нее, коченела от холода.
Просить у ключника тушки были слишком рискованно и подозрительно. Баюн и так ест, как десять мужчин! А если еще она… А вдруг кто додумается зачем ей трупы животных!
Да и сейчас она творила черт знает, что…
Нашла этот сарай в Гордеевых владениях, у реки, никому не нужный, кажется.
А вдруг охотники или рыбаки мимо проеду? А вдруг Малюта ее выследит?
Скрипел от ветра разрушающийся потолок. Под ногами шуршала старая солома. Марена вытряхнула содержимое мешка и потянулось живое к мертвому — ее бледные руки к трупам.
И к каждому пальцу прилипала холодная, острая нить, которую можно встряхнуть, а вместе тряхнуть, как целое полотно. И мир зашатается…, опрокинется… Страшная сила таилась в этих нитях, потому как весь мир соткан из них, как лоскутное одеяло.
Марена еще не понимала, откуда пришли к ней такие мысли, но где-то в глубине души уже догадывалась, что слишком большая для этого маленького тела, в котором заперта.
И нужно рвать это маленькое тело на куски, чтобы выбраться наружу! Рвать, не щадя, потому что в отражение на нее уже как седмицу смотрит чужое лицо.
Чтобы она не сделала, хуже уже не будет… Она и так угодила в такую петлю, что можно лишь барахтаться и ждать, пока она затянется на горле.
«Достаточно ли она беспомощна? Загнана?» — спросил у нее Кощей на прогулке. «Быть может есть другой путь?»
Возможно, это он? Достаточно ли ее сил, чтобы дать отпор Кощею? Тогда ей не понадобится кольцо? А может она оденет кольцо на свой палец… И кто тогда будет ей указывать, как ей жить?
Лучи солнца пробивались через трещины в деревянных досках. Старый сарай наполнялся сладковатым запахом падали.
***
Василиса нервно перебирала подол платья, а взгляд метался, как испуганные птички. Марена, пришедшая из сарая, на ее руках смерть и грязь, едва взглянула на нее, в ее белое, испуганное лицо, и молча прикрыла за собой двери. Василиса вскочила со скамьи:
— Весена, — начала Василиса, её голос дрожал. — Это правда… это правда, что моя беда касается моего мужа…
Марена осторожно подошла к царевне, взяла ее за руки и усадила на скамью обратно. Иначе, и быть не могло, если он отец этой зверушки! Но Марена не стала ерничать. Царевна и так была, ни жива ни мертва.
— Хорошо. Продолжай.
Василиса стерла слезу и снова заговорила:
— Он… он провел обряд… когда мы… когда мы предавались утехам, — она вспыхнула от стыда до корней волос.
Василиса вдруг стала похожа на смущенную девчонку, неуверенная и рассеянная.
— Какой обряд? — спросила Марена.
— Он хотел умного сына… мы не думали, что он вообще сработает, — продолжала Василиса, голос ее едва было слышно от стыда. — Но что-то пошло не так.
— Откуда он узнал об этом обряде?
Василиса замотала головой, закрыла лицо руками.
— Я не знаю…
— Разве у твоего мужа есть способности к силе?
— Есть, — произнесла Василиса, опустив голову. — Но прошу тебя, никому не рассказывай. Если Кощей узнает, что он использовал волшбу… Он может казнить Елисея. Ты знаешь, как он относится к подобным проявлениям… Послушай! — Василиса крепко сжала рука Марены. — Кощей обладает ужасной силой и безжалостным нравом, как и все бессмертные. И все они черпают свои силы из одного источника — это жила на дне раскола. Бессмертные не терпят никого из людей, кто бы обладал хоть какой-то силой. С тех пор как Марена пропала равновесие сильно нарушилось. Бессмертные убивают всех колдунов… не только моровых ведьм. Вот поэтому я боялась… Мой муж не хотел ничего дурного! Он просто не знал…
Марена нахмурилась.
« Не хотел ничего дурного? Так ли это?»
— Теперь ты поможешь мне?
— Мне нужно знать, что это был за обряд. Без этого я ничем не могу помочь.
— Я не знаю, — Василиса едва коснулась живота, как отдернула руку. — Помоги мне, прошу тебя!
— Откуда Елисей узнал об обряде… От кого?
— У него была книга! — вспомнила Василиса. — В черном переплёте…Очень тяжелая. Покрытая какой-то темной кожей и в самоцветах. Она, наверное, все еще у него. Я вернусь и поищу ее.
— Нет! Я сама ее поищу, — у Марены появилось дурное предчувствие. — А ты будь у себя в тереме. Никуда не ходи.
Василиса неуверенно кивнула и неожиданно разрыдалась.
— Мне так страшно, Весена… я боюсь, что это чудовище меня сожрет изнутри, но это же мой ребенок… Как я могу от него избавиться?
Марена налила Василисе липовый чай, а сама молча наблюдала, как царевна захлебываетс слезами, и делает мелкие глотки.
Может, это как-то связано с царицей?
То письмо…
Ах, не нужно Василисе пока знать об этом.
— Вот что… напиши мужу, скажи, что хочешь с ним встретиться, и когда он придет, позови меня. Хорошо?
Василиса зажмурилась.
— Ты ему все расскажешь?
— Я не знаю нужно ли так рисковать, но я хочу попробовать, хоть что-то узнать от него.
Когда Василиса ушла, Марена еще долго не могла найти покоя.
— Ну что ты мечешься, — Баюн вылез из-под лавки. — Куда мне сбегать? Опять к Елисею?
Марена отрицательно замотала головой.
— К царице.
***
Уже седмицу, как Марена отбывала свое наказание в покоях Кощея. На нее уже не глазели, только плевались вслед — если кто шел ей навстречу, то переходили дорогу, лишь бы не приветствовать эту распутницу, не смотреть ей в глаза.
«Не жена, а ходит с Кощеем под руку, и с покоев его не вылезает! Срамота! А ведь пока Ярослав туто был, она же ему глазки строила. Не женщина… А течная сука, под любого кобеля лезет.»
Все это мало ее беспокоило, хоть сердило, а иногда и ранило до крика, который она сдерживала в себе.
Вот только от Ярослава по-прежнему не было ни строчки. Она уже и писать бросила, объяснять, что все сплетни и наговоры. Неужели он поверил? И так же возненавидел ее? Да почему ее вообще это волнует?
Хоть бы живой вернулся, остальное не так уж и важно…
Интересно,найдет ли Баюн хоть что-то у царицы?
Когда Марена вошла в покои, Кощей лежал на своей гигантской кровати, обложенный свитками и книгами. Вполне себе бодрый.
Его сам черт не убьет! Какой день притворяется, что ему больно!
Марене так и хотелось ткнуть пальцем в бок, где якобы находилось то самое ранение, из-за которого он уже седмицу, как тюлень на ней катается.
То на улицу его проводи! То на охоте ему стрелы подавай! То по хоромам он сам гулять не может, чуть ли не на спине его волохай!
Лжец!
— Читай мне доклады, — произнес он, не поднимая головы от подушки.
— Как рана может мешать читать, ваше бессмертие? — Марена с трудом подавила гнев. — А вдруг там тайны какие-то… Зачем мне их знать?
— А куда ты с моими тайнами денешься? — улыбнулся он. — Теперь ты — моя женщина. На тебя уже не то, что барин, даже пастух не посмотрит. А Черт и тот забоится. Я же везде с тобой был. Каждый знает, что ты моя.
— Так я же могу врагам их рассказать…
— Чьим врагам? У меня есть враги?
Марена фыркнула и схватила свитки.
— Мне осталось еще с ложки вас покормить и в бане попарить!
На слове «баня» на лице Кощея мелькнул интерес, и Марена пожалела, что брякнула.
— О, ты хочешь сходить со мной в баню! — Кощей приподнялся на локте, и взглянул на нее с игривым блеском в глазах. — Это интересная мысль. Очень пикантная. А ты оказывается весьма оригинально делаешь намеки. Сам бы я не додумался. Хочешь, чтобы я тебя попарил?
Марена раздраженно дернула плечами, а потом поймала себя на мысли: а он в кольцах моется?
Взволновано взбила рукой волосы, не давать же прямое согласие — после того как фыркала и брыкалась — не поверит. Но весьма красноречиво опустила глаза и бросила:
— Я лучше буду читать ваши скучные свитки.
Кощей усмехнулся, вновь опуская голову на подушки.
— Ах, как жаль. Мы могли бы провести время более… интересно, не так ли? — произнес он с ухмылкой. — Но раз ты не хочешь, читай свитки.
Марена закусила губу. Почему не сработало? Каждое его слово и улыбка выглядели, как очередное издевательство. Словно он все знает, опережает ее на множество шагов вперед, и чтобы она не придумывала, он наверняка, уже изобрел какой-то каверзный план, как противостоять ей, и унизить ее еще больше.
Она подняла голову и увидела застывшее ожидание в его взгляде.
«Ах, он ждет, что прямо попрошу его об этом! Нет уж!
Наверняка, пойдя с ним в баню — не получу кольцо, но вполне возможно потеряю там последние остатки чести и гордости. Если от нее хоть что-то осталось».
— Давайте уже к делу, ваше бессмертие, — раздраженно произнесла она. — Что мы будем читать?
Кощей, посмотрев на неё с некоторым удивлением, прошелся взглядом по свиткам, разложенным вокруг.
— Ты снова выбираешь неудачный тон, — произнес он, смеясь. — Мне сложно поверить в твою искренность. Старайся лучше, моя синеглазая. Почему Ярослав не видел какая ты корыстная.
— Кто сказал, что я притворялась с Ярославом!
«Ну, вот зачем ты это сказала! Ну почему он постоянно ее так сильно бесит! Аж голову откусить охота!»
Кощей, усмехнувшись, закрыл глаза.
— Так тебе все-таки действительно нравится этот милый мальчик? Будет грустно, если он не вернется с раскола. Сколько он уже там? Два месяца? Два месяца — тишины… Как же это прекрасно.
Марена швырнула свиток об стол, чуть не попала в голову Кощея. Он не шевельнулся, лишь расплылся в широкой улыбке.
— Значит он — милый мальчик, который сражается с тварями из раскола. А ты здесь! Могущественный и сильный! Лежишь на кровати и ухмыляешься! Если ты такой сильный и могучий, то почему ты занят тем, что хочешь залезть мне под юбку, а не выполняешь долг, который на тебя возложен?
И тут же Марена ужаснулась тому, что наговорила.
«Ну что у тебя дуры рот никогда не закрывается!»
Кощей распахнул глаза и посмотрел на неё таким взглядом, которым можно было крошить камень.
— Я свое отвоевал! Я защищаю этот мир уже более тысячи лет! А Ярослав должен получить свой опыт, — произнес он, как будто любуясь мукой, отображаемой на её лице. — Ты часто о нём думаешь? Скучаешь? Вряд ли он захочет тебя, после меня… Думаешь, до него не дошли вести, как ты проводишь свое время? Даже если он тебя простит, а я сомневаюсь в этом, в любом случае ты сможешь лишь поплакать над его трупом. Так что молись, чтобы он тебя не простил… А теперь закрой рот, ведьма… и читай.
Сердце Марены болезненно екнуло. Жгучая боль от его слов снова взвилась в ней, как огонь, разжигающий все темные уголки её сердца.
— Я не смогу читать с закрытым ртом…
Кощей поднялся на локте. В его глазах полыхал интерес, как будто он ждал продолжения. Но Марена промолчала, прикусив язык.
— Однажды мы увидим, куда твоя дерзость нас приведет. Пока лишь она привела тебя на колени, где ты готова была исполнить мои самые грязные желания… Но стоит только дать тебе хорошее отношение, как ты снова умоляешь, чтобы я принялся воспитывать тебя, как козу.
Марена закипала от гнева. Каждый его упрек и язвительный тон словно острые иглы, вгрызающиеся в её гордость.
— Будь признательна, что я позволяю тебе быть рядом, — вдруг сказал Кощей. — Иначе кто-то бы уже давно задумался, о том… что в тебе очень много странностей, Марена. Неужели так сложно быть благодарной?
Она почувствовала холодок ужаса в сердце. Как много он знает?
— Я ужасен! Да, ужасен… потому что волка нельзя заставить жрать ягоды. И все же… я тебя защищаю. Ты даже не представляешь, чего мне это стоило.
Марена молча ухватилась за свиток, и начала читать, едва понимая слова. И злилась, злилась, злилась…
Что ему это стоило? Он же сам не говорит! И никто не заставляет его помогать!
Кощей замолчал, то ли довольный, то ли недовольный тем, что она перестала огрызаться. Постепенно, ее голос стал звучать монотонно, убаюкивая и её саму. Она смотрела на Кощея, который лежал на подушках, смежив веки. Вскоре тяжесть его дыхания заполнила комнату. Безмолвие окутало их, словно магическая завеса.
Спит? На самом деле спит?
Марена отложила свиток и медленно подошла к Кощею.
Сердце ее стучало, не стучало, выпрыгивало из горла от ужаса, и, собравшись с духом, она присмотрелась к его кольцам. Остановила взгляд на самом простеньком, из черного металла… Наверное, это оно.
Она погладила его по руке, ожидая откроет ли глаза. Не пошевелился. Марена попыталась осторожно снять его кольцо. Но в момент, когда ее рука снова коснулась его руки, глаза Кощея мгновенно открылись. Он сжал её запястье, его хватка была крепка, а взгляд — проницателен.
— Глупая девица, — раздраженно произнес он, и с легкостью затянул на кровать, и подмял под себя.
Кощей прижал её к себе, целуя в губы с ненасытным желанием. Его рука скользнула по её талии, притягивая ближе. Он был холодным, смертельно холодным, и это странно действовало на Марену, как разряды маленьких ледяных молний, которые разлетались по ее телу обжигающими вспышками.
Она ответила на его поцелуй, и Кощей мгновенно углубился. Она словно потерялась в этом чувственном обмане. Холод наполнял ее жаждой, силой, и каким-то первобытным голодом, она сильнее вжималась в Кощея, чтобы вобрать свое.
— Черт, — ругнулся Кощей. — Я забыл снять… Ты не пострадала? — он приподнялся на локтях и удивленно посмотрел в ее огромные и жадные глаза. Потом взял ее руку и провел по своей ледяной шее, расплываясь в довольной и сытой улыбке.
— Теперь я тебя точно никому не отдам, — он снова наклонился жадно целуя ее.
Марена застонала, царапая его сквозь шелк накидки, пытаясь содрать с него эту тряпку, чтобы чувствовать эту обжигающую кожу. Ей нужно было еще… Так мало… Еще…
Кто-то яростно заколотил в дверь. Кощей раздраженно зарычал и поднялся. Марена, тяжело дыша, смотрела в потолок. Что это было?
— Что ты колотишь, черт бы тебя побрал! Не входи только… Я тебя слушаю!
— Ваше бессмертие! Тревожные вести из раскола! — закричал кто-то.
Марена резко повернула голову в сторону двери.
— Ярослав! — прошептала она.
Кощей бросил на нее раздраженный взгляд, принялся одеваться, бросил ей на колени какую-то сверкающую побрякушку.
Марена вскинула оскорбленный взгляд.
— Это подарок, дура, — произнес он. — Вставай!
— Я не пойду… Я должна знать, что случилось!
— Вставай и выметайся.
Марена, подавленная и сбитая с толку, слезла с кровати, сжимая холодный и тяжелую брошь в руке, и покинула покои. Во дворе было так людно от вооруженных мужчин, что ее сердце оборвалось. Что же там случилось?
Забил колокол — на столицу надвигалась черная туча. Она, то выстраивалась в клин, а то становилась бесформенным облаком.
— Что? Да как вы посмели! Ничтожные дети безвременья! — заорал Кощей. — Не боитесь, что вернусь? Осмелели?! Убить их всех! — он уже бил посохам по земле, и его голос громом разлетался над хоромами Гордея Грозного: — Темное войско, призываю вас! Повелеваю защитить мое царство!
Над башней Кощея сгустилось небо, и темные тени стали выпархивать из окон, как пчелы из улья.
Черный, жужжащий рой тьмы столкнулся с живой тучей…
И тут Марена осознала с животным ужасом — туча, надвигающаяся на Навийград, нечто иное, как твари Нави.
— Защищайте царя и его семью, защищайте женщин и детей, — отдал приказ Кощей вооруженным мужчинам — мое войско само разберется с этой напастью.
А туча была все ближе. Отблески мельтешащих крыльев отразились в широко распахнутых глазах Марены. Тьма накрыла Навийград.
— Все по домам! Забаррикадируйте окна и двери! — кричал вооруженный мужчина.
Время точно остановилось… Крылатые твари подняли его над землей, и играясь разорвали пополам. Закричали женщины, заголосили, взвыли — и этот ужасный крик, смешался с последним звоном колокола.
В Навийград пришла беда.
Время полетело со страшной скоростью — в когтях, в крови, в черном вихре крыльев и горящих глаз, напитавшись запахами вывернутых внутренностей,
Безумие. Ужас черных теней и крыльев наполнил двор.
Марена вбежала в свою избу и закрыла дверь.
Бросила засов, но через мгновение вспомнила…
Баюн! Проклятье, он ушел к царице!
Скинул засов с петель, метнулась к окну, но снаружи творился хаос.
— Баюн! — крикнула она, приоткрыв ставню. Несколько крылатых тварей повернулись сторону избы и зашипели. Марена же отскочила вглубь.
Он бессмертный, а не просто кот! Он справится!
Проклятье, зачем я отправила его именно сейчас!
Ее колотило от страха, но не только за свою жизнь…
Баюн, Ярослав, Василиса… Кощей?!
Внутри избы было темно и тихо.
Нужно действовать! Я же что-то умею!
Надо выйти и ворваться в этот хаос… Но как заставить себя сделать шаг наружу!
Марена прижалась к стене. Дрожащие пальцы свело на, подаренной Кощеем, брошке. Острые грани врезались в кожу.
Дверь избы вдруг распахнулась с оглушительным треском. Вылетела с петель.
Марена беззвучно вздрогнула, застыла от ужаса.
Они передвигались на четвереньках, цокали когтями по лежащей на полу двери. Не то летучие мыши, не то люди с крыльями. На свинячьем лице широкий рот с острыми зубами. Шумно нюхали воздух, поворачивая головы в разные стороны.
Они меня не видят!
Марена сползла по стене и заползла под лавку. Зажала рот рукой, чтобы не дышать. Ладонь стала влажной и мокрой от ее дыхания, а рубашка от пота.
Сердце колотилось где-то в желудке.
Половицы скрипели, существа попискивали, роняли утварь, гремели посудой. Марена замерла, стараясь не издавать ни звука. И прислушалась.
Снаружи ее избу окружала смерть, много смерти. От нее воздух насыщался, становился напитанным и тяжелым. Густым, как варево на котелке, из которого можно хлебать ложками.
Скамья с грохотом подлетела. Марене вскочила на ноги. Одна из тварей бросилась на нее.
— Я смогу это сделать… — пробормотала Марена, и закричала: — Я смогу!
Она выставила перед собой руки. Смерть ворвалась в окна, в открытые двери. Ворвалась быстрее чем крик ужаса, который сорвался с губ Марены, когда она уже готова была попрощаться с жизнью. Тьма сгустилась вокруг твари — раздался треск костей, хрип, запахло кровью.
Марена сползла по стене. Перед ней лежала каша из костей и кожи, деревянные доски стремительно напитывались кровью.
Вторая тварь втянула воздух, стремительно поползла по доскам, на сложенных крыльях.
Марена не успевала позвать смерть…
Растерялась, испугалась.
На второй удар ее просто не хватило.
Тут тварь неожиданно упала на брюхо, подползла к ее ногам, и заскулила как брошенный щенок.
— Владычица! — шипело существо. — Моя владычица!
Марена с визгом вжалась в стену, убирая ноги.
Морда касалась ее валенок. Тыкалась в них.
Оно целует мне ноги?
Снова грохот.
В избу влетел огромный кот. Марена с трудом узнала в нем Баюна.
Глаза горят, шерсть дыбом. Он шагнул вперед, вырастая в чёрного, огромного кота. Его хребет подпирал потолок. Избу оглушил страшный рев. Он накрыл тварь лапой и сожрал ее, как мышку.
Сердце Марены заколотилось от ужаса и восторга.
А вдруг он и ее сейчас сожрет?
— Баюн…
— Ну, как ты золотко? — мурлыкнуло это чудовище.
Марена облегченно засмеялась, коснулась его влажного носа, что был размером с ее ладонь.
— Теперь я понимаю почему ты всегда такой голодный…
Баюн расплылся в улыбке.
Грохот пришел сверху. В потолок что-то ударило с такой силой, что внутрь посыпались доски и кровля. Кто-то налетел сверху как вихрь. Марена закричала, изо всех сил стараясь освободиться из хватки, но тварь была слишком сильна.
— Мареночка! — крикнул Баюн, но был слишком большой, чтобы достать тварь, и не убить подругу.
Тварь уже тащила её во мрак над головой.
В лицо ударил обжигающий ветер.
Свет и ветер…
Тварь уносила ее на огромных крыльях, бережно сжимая в когтях.
— Владычица, домой! Пора домой!
Ужас и восторг. Лед и огонь в сердце. Вот так ветра танцуют с бурями! Вот так можно взлететь под самое небо на огненных от холода крыльях!
Бесконечное море снега где-то далеко внизу.
Растрепались волосы.
Красная лента билась на ветру, вторую уже вырвало в полете вместе с прядью волос.
Марена парила между небом и землей, уносимая все дальше, и дальше…
Темные полосы деревьев и затянутое туманом побережье реки.
Все проносилось перед ее глазами.
Ее сердце выскакивало из груди от ужаса, а разум, отчаянно метавшийся в голове, бросал какие-то неясные, смутные образы…
«Не помню! Ничего не помню!»
— Куда ты меня тащишь? Чего ты хочешь от меня? — выкрикнула она.
Под ногами пролетала земля, скованная белым сном, а в голове стучали мысли. И приходили к ней лишь размытыми образами.
— Отпусти меня! — закричала она, пытаясь вырваться из жесткой хватки. — Куда ты меня тащишь?!
Тварь зашипела, с трудом пытаясь совладать с человеческой речью:
— Домой! Домой! Владычица…
— Я не владычица! — крикнула Марена. — Почему ты меня так называешь?
Над ее головой поднимались и опускались чёрные крылья.
— Мир гибнет! — снова произнесло существо, его голос был полон раболепного восторга. — Мы все ждём вас!
Голова Марены неожиданно взорвалась от боли.
— Нет! — закричала она во весь голос. — Нет!
Тварь, взмахнув крыльями, наклонилась, в провалах глазниц клубилась тьма.
— Навь страдает. Мы страдаем. Мы искали вас. Смерть и скверна душит жилу. Мы бы давно… лететь, но когда-то наш владыка приказать отсечь крылья. Мы долго слушать его. Но его давно нет… и вас нет. Мы нарушить закон. Мы отрастить крылья. Мы собрать силу и искать вас.
И Марена осознала с пылающей в голове болью — эти твари выползли из тьмы не ради разрушений. Они искали свою владычицу? Ее?!
Бред! Глупость! Нет! Не вспоминай!
— Вы ошиблись! Вы забрали не ту женщину! Вам нужна не я!
— Ошибка? — шепнула тварь. — Нет ошибки… Ты пахнешь смертью! Ты зовешь ее… И она приходит.
Ужас нарастал, разрывая голову.
Нет! Нет! Нет!
Марена изо всех сил старалась не вспомнить что-то… Но она хотела вспоминать!
«Я не помню!»
«Не вспоминай!»
— Куда ты меня тащишь? — закричала она. — Зачем?
— В Навь, — ответила тварь. — Где ты обретать свою истинную силу. Мы защитить тебя от владыки. Мы будем умолять его о вашей жизни.
«НЕ ВСПОМИНАЙ»
Марена содрогнулась — страх понимания хлынул в неё, сметая последние капли спокойствия.
— Защищать меня… Но я… Я не та Марена! Это жители… Это просто имя…
«ПРОСТО ИМЯ!»
— Не убегать от своего долга, — произнесло существо, и в его голосе послышалась печаль. — Вы — ключ к восстановлению. Вы должны принять свой долг.
«Не возвращайся! Не вспоминай! Не твое имя!»
Марена услышала шум… Черное облако, выстроившись в клин, летело за ними.
— Они улетели…
— Да… Мы не хотеть разрушать царство владыки. Мы прийти только за вами. Мы позже объяснить ему. Мы заслужить кару. Но мымолить его милость о снисхождении…
— Немедленно отпустите меня! — закричала Марена, наконец, окончательно осознав ужас своего положения — безумные твари перепутали ее с той самой, что сгинула несколько столетий назад. — Я не могу вам помочь! Это просто имя! Я не та, кто вам нужен!
— Мы не слушать! — укоризненно произнесла тварь. — Вы еще не обрести своих прав над нами. Но как только садиться на трон, ваше слово стать законом. Вы повелевать нами. Жила возрождаться.
— Я умру там! Я не та, кто вам нужен!
— Нет, вы не умирать! Ваш ждет трон Нави!
Когда Марене уже начало казаться, что ее жизнь закончиться, как только твари достигнут раскола — земля задрожала.
Твари зашипели, как потревоженный улей.
Она заметила вдалеке снежный вихрь, что стремительно двигался в их сторону.
Вихрь настиг их так быстро, так стремительно, и подхватил как пух. Твари верещали, кого-то закручивало в снежные воронки, ломая кости.
Тварь, что несла Марену, начало швырять в потоках ветра, как сорванный лист. Марена взвизгнула, ухватилась за жуткие лапы.
Ветер окончательно вырвал ленту из ее волос.
Марена, как завороженная следила, как красную ленту полощет в ветрах, швыряет из стороны в сторону, пока рука в перстнях не перехватила ее в полете.
— Никто не заберет мою ведьму! — взревел знакомый голос.
— Кощей!
Марена не смогла сдержать улыбку.
— Я здесь! Помоги мне!
Его черная фигура на коне вырывалась из сердца снежного шторма. Сибур мчался, поднимая ветра и бури, вздымая снега.
Рев и грохот земли оглушали.
Кощей снял с плеча копье — молниеносным и оточенным движением. Швырнул. Копье сверкнуло молнией и обросло льдом.
Столкновение с тварью было оглушительным.
Марена, ослеплённая блеском и ревом существа, падала. Земля приближалась.
***
Кощей призывал ветра, и они подхватили Марену.
Но тварь со злым шипением вцепилась в нее, и снова взмахнула крыльями, точно в предсмертной судороге. В одно мгновение их тела, устремились вниз, в заснеженное море.
Мгновение — и они кубарем покатились с возвышенности. А потом упали на белую и ровную поверхность. Наст, точно хрупкое стекло, треснул под ними. Она обернулась: Кощей, немедля, спрыгнул с Сибура и бросился к ней.
— Стой! — закричала она, когда наст захрустел, как лед на зубах, и трещины паутинам взорвали поверхность.
Кощей слишком поздно услышал ее. Наст крошился под их ногами. Обваливался. Становился пустотой. И эта пустота поглотила их.
И они канули в ледяную тьму, вместе с мертвой тушей твари.
Шум воздуха и шорох падающего снега. Падали они недолго, но удар был болезненным. Кощей притянул Марену к себе и накрыл.
Куски наста падали на него, его тело долго содрогалось от ударов. А потом стало тихо.
Кощей встряхнулся, как собака, выбираясь из-под завала. Марена смела с волос и одежды снег, вскинула голову вверх, где далеко виднелся край обрыва.
«Как мы только выберемся?»
— Ты цела? — спросил Кощей.
— Ты опять меня спасаешь? — истерично удивилась она. — Уже в третий раз? Замаливаешь грехи?
— Четвертый…
— А?
— Разве Баюн не рассказал тебе? Ах, ну да… Я принял на себя твое наказание. Сто сорок ударов молний, за то, что нарушила баланс жизни и смерти.
— И остался живой? — подозрительно нахмурилась Марена, потыкав пальцем в Кощея. — А шкура с тебя лохмотьями слезала?
— Немного.
— Мясо обуглилось? До костей пробрало? Я, надеюсь, ты был похож на жареного поросенка.
Кощей замолчал и недовольно нахмурился.
— Ты что каменный? Почему ты выжил?
— По-моему где-то здесь надо сказать «спасибо».
— По-моему где-то здесь я должна ответить — ваше самопожертвование было бескорыстным, и не требует моей благодарности. К тому же я вынесла из-за тебя не меньшие муки. Так за что я должна тебя благодарить?
Кощей расплылся в хищной улыбке и закашлялся.
— Справедливо.
— А теперь станешь меня спасать? После того какой неблагодарной я оказалась.
Кощей странно усмехнулся:
— Да… Я не планирую тебя терять.
— Рано или поздно я умру, — серьезно ответила Марена. — А ты будешь жить. Не наигрался еще в любовь к своей игрушке?
Кощей нахмурился и промолчал.
Марена попыталась подняться. Но боль стрельнула в лодыжку; она заскрипела зубами.
— Больно?
— Нет, приятно… Обожаю, когда у меня кости сломаны!
— У тебя что открылось второе дыхание, чтобы огрызаться со мной?
— Ну если мы застряли в этой ледяной ловушке, и будем умирать мучительно и голодной смертью, я хотя бы выскажу тебе все, что думаю.
Кощей усмехнулся, стянул с себя плащ и укутал её.
Марена понимала, что ей должно быть холодно, потому не особо возражала. Да и вообще он каменный. Не замерзнет.
Даже если бы и замерз… Черт с ним! Пусть мерзнет! Спасал он ее! А кто его просил? Кто?!
Она ощутила его холодное прикосновение, и раздраженно дернулась.
Опять руки распускает!
Кощей неожиданно вытащил из ворота рубахи цепь и расстегнул ее. Когда его руки снова коснулись ее — они были теплыми.
— Что это? — удивилась она. — Эта цепь… зачем ты ее снял? И твои руки… теплые, как у смертного.
— Ты не заслужила так много доверия.
— Но ты же снял ее при мне, — усмехнулась она, не упуская возможности поддразнить его.
Он наклонился ближе, его взгляд стал серьезнее.
— Это лишь из-за того, что я испытываю к тебе… А не из-за того какая ты есть.
— Любишь что ли? — она фыркнула. — Ну, спасибо… А вместо букетов ты подаришь мне голову Ярослава? Зачем мне такая любовь?
Кощей схватил ее за подбородок и развернул к себе:
— Противишься, не хочешь?
— Да какая дура хочет такого счастья? Ты вот хорошим притворяешься, а внутри гниль и зло.
— Я не притворяюсь… Я хочу, чтобы ты была рядом! Если для этого надо будет кого-то убить… я убью. А если спасти… я спасу.
Марена вздохнула. Невозможная реальность.
— Ваше бессмертие, а если я захочу уйти?
— Если ты уйдешь, мне станет нечем дышать. Я не позволю этому случиться.
Марена почувствовала, как внутри нее зарождается буря и смятения — он сумасшедший! Это что угодно, но не любовь!
«Но что он испытывает ко мне?»
Она взглянула на свое тело, окутанное плащом.
Может, это все, что ему нужно?
А что нужно ей? Игра в месть так утомляет… Если бы он мог ее отпустить, ей не понадобилось бы кольцо! Просто забыть, купить наконец-то корову, маленькую избушку, и найти себе глупого и красивого жениха. Если бы он только мог ее отпустить…
— Ваше бессмертие, — позвала она сухим и ломким голосом, высвобождая руку из-под плаща.
Кощей повернулся к ней.
Марена скинула плащ и опустила ворот рубахи, обнажая плечи.
— Ты что решила замёрзнуть?
— Вы же меня согреете?
— Вот прям здесь? На дне ледяного ущелья! Если ты так отчаялась, что думаешь будто, мы не выберемся, это не так. Сибур уже ушел за помощью.
— Тогда нам нужно торопиться, — Марена толкнула Кощея в снег и скользнула на него сверху.
В ущелье гулял ледяной ветер. Холодный, кусающий, жгучий, как пламя в горне кузнеца. Кощей упал на плащ, глядел в бездонные, синие глаза и не находил больше причин, почему этого делать не следует.
На самом деле, причин было море, но она могла к ним прислушаться.
Он запустил пальцы в ее волосы, как и мечтал в тот первый день, утопить руки в этой густой черноте. Путался в них пальцами, тянул пряди…
Смять, забрать, сокрушить, овладеть.
Двинул коленями, на которых она сидела, заставляя развести бедра… Еще шире…
Заставляя ощутить ее насколько она уже доступна. Насколько она уже желает быть доступной.
Марена охнула от неожиданности. Он тяжело задышал от наливающейся тяжести и нетерпения. Жажда близости обожгла его внутренности, как спазм.
Хочу! Всю…
Марена сидела на нем, казалось, уже испуганная своим предложением, и оттого еще более желанная.
Он дернул ворот рубахи, обнажив ее тяжелые груди. Одежда скрывала множество ее достоинств. Марена не попыталась прикрыться, лишь блеснули яростью ее глаза.
Какая прекрасная картина! Ее стоит рассмотреть в мельчайших деталях. Тело, точно отлитое из серебра и мрамора.
Она идеальна… и только его.
Он накрыл ее груди руками, сжимая в ладонях их тяжесть и жар.
Ох, этот недовольно сжатый рот… и взгляд полный смятения.
Он коснулся ее пухлых, сочных губ, желая видеть ее покорность. И бунт!
«Смотри так, словно хочешь испепелить меня заживо, но будь моей!»
— Открой…
И она приоткрыла рот.
— Шире…
Марена свела брови, но подчинилась. Он ощутил горячую влагу ее рта, коснулся кончика языка, гладких зубов, белых как жемчужины. Потом спустился рукой по шее, оставляя влажный след ее слюны, задел сосок, который тут же затвердел, как бусинка. Ее кожа покрылась мурашками, очередной порыв ветра едва не опрокинул их.
Кощей захохотал.
Пятушка был прав… нежнее, надо было быть нежнее…
Безумный смех сворачивал его внутренности.
— Тебе не холодно, безумная женщина?
— Нет… — ответила она. — Я же говорила, что мороз меня не пугает.
— Ты странная женщина, даже для ведьмы… Ниже. Я хочу твою грудь.
Марена склонилась над ним — груди качнулись, волосы упали ему на лицо. Коснулся кончиком языка другого соска, и заметил, как она дёрнулась. Еще раз коснулся… Ее недовольно сжатые губы приоткрылись, красные, точно налитые кровью, выпустив вздох.
Нежнее, нежнее… кажется, это работает.
— Сегодня вы прям не торопитесь, ваше бессмертие, — заметила она.
— Тебе это нравится.
Марене недовольно засопела, и он накрыл жадными губами ее сосок, чтобы терзать и ласкать его языком. Она сжала его плечи пальцами, грудь тяжело вздымалась.
Человек в черном победит в этой сказке. Прямо сейчас возьмет свою добычу в этом глубоком ущелье, заставляя ее умолять о большем.
Он ощущал запах влажного жара…
И ликовал.
«Ярослав ты проиграл! Ох, как жаль, что ты не можешь этого увидеть! Но я непременно расскажу тебя, как она стонала… »
Ее руки соскользнули с его плеч.
Марена упиралась ладонями в снег, прогнувшись в пояснице. Сгорая под напором его губ.
А потом оказалась под ним…
Так доступна, так желанна. Его добыча, его победа в этой снежной пещере. Он снял кафтан. Марена покорно лежала с расстегнутым воротом и распущенными волосами, и разгоряченно дышала. Пламя зарождалось между их телами среди снега и льда, пламя, готовое сокрушить обоих.
Он опустился на нее, тяжелый и горячий. Почувствовал ее ледяные пальцы на своей спине, и не смог сдержать смех.
На щеке — ее дыхание. Марена задыхается, дышит ему в ухо нетерпеливым жаром. Целует в шею, уголок рта, губы. Он отвечает. Поцелуй жадный — один на двоих, до искусанных губ и стонов. Она хватает его за волосы. Тянет.
— Моя безумная ведьма…
Она кусала его за ключицу, за плечо. И он уже не в силах это терпеть, схватил ее за бедра, потащил в разные стороны, коснулся напряженной промежностью между ними.
Горячо. Она его хочет.
Терпение иссякло у обоих. Он задрал ее юбку, она распустила шнуровку на его штанах, путаясь в завязках. Раздраженно шипела и ругалась.
— Терпение, моя безумная ведьма. Ох, черт… Марена… — выдохнул он и наполнил ее лоно своим нетерпеливым желанием. Не сразу понял, что ее тело было нетронуто — взял грубо, и лишь на миг остановился. Они вздохнули одновременно и удивленно, глядя друг другу в глаза. И он снова начинал двигаться.
Плевать.
Она стонет. Ей хорошо.
С груб срывается едва удивленное:
— Ты же была замужем?
Марена лишь пожала плечами.
А он продолжал двигаться. В ней и самой столько желания, она так податливо влажная и горячая, что он мог и не заметить ее нетронутости.
— Мне так показалось…
Кощей рассмеялся. Еще и девственна! Это забавно! Черт, это так забавно!
Он брал отданное, не сдерживаясь, сжигая ее и себя.
Леденёной ветер налетал на них порывами. Задирал ее подол, обнажая голые ноги. Кощей между ее бедер был нетерпелив до грубости. Ветер подхватывал ее стоны и крики. Их тела бились друг о друга. Он ничего не видел, ветер и пот выжигали глаза. Запах ее кожи и волос врывался в голове гулким шумом. А потом она застонала и выгнулась под ним.
Кощей засмеялся.
Он продолжал и продолжал наслаждаться своей победой, ее растерзанным и покорным телом под собой, а потом и сам ощутил волну дрожи и освобождения, что вонзилась в его спину, и он излился в ее лоно горячими волнами.
Кощей едва успел слезть с Марены и отряхнуть ее подол, как ему уже хотелось повторить.
Он снова потянулся к ее уже запахнутому вороту, как услышал шаги и голоса, и едва успел натянуть штаны на голую задницу.
На краю ущелья возник Пятушка и Сибур. Обветренный и раскрасневшийся от мороза слуга выглядел встревоженным.
— Ваше бессмертие, — произнес он, скидывая веревки Кощею и Марене, — выбирайтесь. У меня очень плохие вести.
— Что такое? — спросил Кощей, обвязывая талию Марены веревкой.
— Гордей Грозный погиб.
Всю длинную зимнюю ночь горели погребальные костры. Красные всполохи ложились на угрюмые лица собравшихся. Когда Марена и Кощей вернулись, люди уже не оплакивали погибших — сухие глаза, сухие сведенные в судороге рты. Эта ночь запомнится им надолго. Давно смерть не приходила в Навийград, как пожар, обжигая всех, кто не успел укрыться вовремя.
Чудовище успели залить царский двор кровью, прежде чем темная рать Кощея вступила в битву.
А потом так же быстро отступили, оставляя растерзанные тела, которые после превратятся в сухие записи под пером писаря.
— Как погиб царь? — первым делом спросил Кощей своего слугу. — Разве я не приказал охранять царскую семью!
В тереме Кощея слуги жарко натопили печь, Марену переодели в сухое, и она никуда не уходила. Присела на подлокотник трона, задумчиво перебирая темные волосы Кощея. Не сказать, что Кощей был к этому готов. Вздрогнул, чуть приоткрыл губы, словно намереваясь сказать что-то, потом закрыл, и взглянул на Пятушку.
Тот лишь округлил глаза и пожал плечами.
С ущелья она не обронила и двух слов, зато вела себя на диво странно, точно ласковая, домашняя кошечка.
Пятушка отчаялся понимать замыслы этой девицы, и заговорил:
— Ваше бессмертие, в том нет нашей вины! Государя и его жену спешно отвели в убежище под землей. Я лично сопровождал их. В терем Василисы попасть не могли. Я забрался в ее покои через крышу, но ее уже там не было! Пока одни витязи искали царевну, другие охраняли убежище. Царь переживал за дочь. Царица его всячески успокаивала. Мы оставили их вдвоем буквально, что на пару вздохов. И царица тут как закричала… Когда витязи ворвались Гордей Грозный был мертв. Упал с лестницы и сломал шею. Царица сказала, что он напился и хотел сам лично идти за дочерью.
— Напился? Так быстро? — Кощей вздохнул. — Я так понимаю, если Марена жива, значит и царевна жива.
Пятушка кивнул.
— Говорит, что ее спас какой-то кот. Мы нашли ее в погребах. Сейчас он убита горем. Заперлась в тереме и рыдает.
— А что царица? — поинтересовался Кощей. — Тоже рыдает?
— Мужественно и стойко несет горе в своем сердце.
— Ну еще бы… Однако ее судьба сейчас очень размыта. Ей осталось лишь уповать на благородство будущего царя.
Марена наконец-то ожила, выпутала пальцы из темных прядей.
— Что с ней будет? — спросила она.
— Все зависит от воли Ярослава, — сказал Кощей. — Ярослав, должно быть, уже спешно скачет назад, чтобы объявить себя государем своих владений.
— Твоих владений, — поправила она.
Кощей усмехнулся и взял ее за руки.
— Что ты снова задумала, моя безумная ведьма? Я слишком долго жил, чтобы поверить в твою внезапную любовь, после наших жарких объятий посреди зимы.
Пятушка тихонько закашлял, но Марена тоже не обратила на него внимания: — Я дала тебе, то, что ты хотел, и гораздо больше, чем было нужно, ваше бессмертие. Может теперь ты меня отпустишь?
Кощей, что до этого улыбался, лишь кончиками губ, обнажил зубы в оскале.
— Ах, вот оно что! Ты такая смирная и ласковая, потому что ждешь моего решения? Хочешь уйти? И куда ты пойдешь?
— Достаточно далеко от Навийграда. Найду деревню, что нуждается в знахарке, где никто меня не знает.
— Бросишь меня после всего, что между нами случилось?
— А что между нами случилось? — с кривой улыбкой спросила она.
— Разве у тебя нет простого слова для нас?
— Нет… Надеюсь вам было хорошо, ваше бессмертие.
— Хорошо, ведьма. Мне было очень хорошо. А тебе? Тебе было хорошо?
— Разве мужчины задают такие вопросы женщинам?
— Ты сравниваешь меня? Кощея со смертными мужчинами?
— Мне показалось, что разница не так уж велика.
Кощей вспыхнул от злости на нее, но сдержался. Как же она могла не заметить разницы? Разве Ярослав смог бы заставить ее тело пылать? Он хотел растерзать ее до крика… Ни один мужчина не может возжелать так женщину, кроме бессмертного! У которого любое чувство горит пламенем.
«Я сгораю ведьма в своей жажде обладать тобой… И ты только сильнее разожгла это желание!»
— А как же Василиса? Между вами связь…
Марена тяжко вздохнула, глядя на тающие свечи из китового жира — роскошь даже для знатных особ. Они стекали прозрачными каплями и чадили.
— Куда же ты бежишь, моя ведьма? Куда ты хочешь убежать? Может, ты бежишь от стыда и позора? Не знаешь, как посмотреть в глаза своему Ярославу?
Ее всегда очень яркое и богатое на эмоции лицо точно застыло.
— Разве он мой? Я не ждала от него ничего, так что и расстраиваться мне не о чем.
— Твоя печаль о нем раздражает меня, ведьма.
— Я не печалюсь о нем. Умер царь, умерло столько людей… Все слишком запутано в твоем царстве, бессмертный. Мне, кажется, если я останусь - прольется кровь… еще больше крови, чем сегодня.
Кощей внимательно посмотрел на Марену, заглянул в ее далекий и отстранённый взгляд.
— Ты останешься, — неожиданно разозлился он. — Ты — моя ведьма. Я желал твоей любви, а получил лишь тело. Этого мало. А что до крови… Нет ничего с чем бы я не справился, — и усмехнулся. — Нас с тобой разлучит только смерть.
— Я состарюсь и умру быстрее тебя, бессмертный.
— Ты еще молода. У нас еще есть время для множества деяний, которым ты не найдешь простых слов. Не гляди так далеко… Возможно, что через пару лет я устану от тебя и отпущу.
Наконец-то на лице Марены появилась улыбка, и она засмеялась.
— Думаю, я нашла это простое слово…
— И как же оно звучит?
— Утеха.
— Слишком простое, — недовольно заметил Кощей.
— Отпустите меня, — взмолилась Марена. — Мне, кажется, я не смогу вас полюбить, не только вас… я никого не смогу полюбить.
— Нет! Ты останешься! — он помолчал, крепко стиснул ее руки в своих больших ладонях, — и будешь рядом со мной. Старый царь завтра сгорит на костре, его пепел похоронят под курганом, и Ярослав получит свое царство. А я получу тебя… Я даже согласен дать ему чуть больше, чем позволял Гордею, если только он не станет путаться у меня под ногами. — Кощей погладил Марену по щеке.
— Зачем? Почему ты такой? Разве недостаточно того, что я дала тебе? — наконец-то разозлилась она.
— Нет, моя бешеная ведьма. Ты мне дала слишком мало.
Выбитые двери, кавардак и разрушенная крыша — Марена вернулась в свою избу, принимая каждый разлом или повреждения с болью. Эта избушка была ее единственным домом… Кощей предлагал ей свои покои — она отказалась, предлагал любые покои — она снова отказалась. Посмеиваясь над ее упрямством, он отправил рослых мужиков латать дыры в ее избе.
Стучали молоты, пока Марена выметала сор из избушки.
«Эти твари прилетали за ней! Вся эта кровь… не должна была пролиться. Они просто ее перепутали…»
— Мареночка, — Баюн спрыгнул с печи и потерся о ее ногу, — я так рад, что Кощей успел тебя спасти. Я так бежал к нему за помощью, чуть лапки не сломал.
Марена улыбнулась и почесала его между ушами.
— Значит это ты его отправил?
— Я. Ты бы видела его лицо… Какое у него было смешное лицо! — хмыкнул Баюн. — Влюбила ты его в себя. Опутала, чертовка.
— Ничего подобного, — Марена подняла опрокинутый стул. — Он просто нашел себе забаву… Не мудрено раз несколько столетий жил без женщины.
Баюн поднял уши от удивления и прыснул от смеха.
— Экой он тебе пылищи в уши надул… Ты что поверила?
— Говорит я первая кто смог его коснуться. Врет?
Баюн подергал усами и зевнул.
— Думаю врет… Врет, как дышит.
Марена криво улыбнулась:
— Все равно это мало, что меняет. Он меня не отпустит, пока я его не полюблю. А может и тогда не отпустит. Вцепился, черт проклятый! — она так махнула метлой, что треснула ручка, и с досады швырнула ее об пол.
«И эти твари по мою душу прилетали. А вдруг снова прилетят?»
— А ты сыграй… — мурлыкнул Баюн. — Сыграй так, чтобы он поверил.
— Я пыталась…
— Плохо стараешься. Это тебе не Ярослав. Тут куда тоньше надо быть, хитрее.
— Куда уж больше стараться, — хмыкнула Марена, вспоминая их горячую близость в ледяном ущелье.
— А ты наоборот играй.
— Как это? — Марена вскинула бровь.
— Ты играешь любовь, а прячешь ненависть. А ты сыграй ненависть, и спрячь любовь.
Марена задумчиво прикусила губу, обдумывая его слова, и тут вспомнила:
— Ты был у царицы? Нашел что-нибудь?
— Нашел, — Баюн прищурил синие огни глаз, — Я нашел тут самую книгу, только не думаю, что она тебе ее отдаст.
— Я так и знала! — Марена пнула обломки метлы, кипя от возмущения. Ах, царица, ах подлая гадина! — Она колдунья! И Елисей… Что их связывает? Зачем же они сотворили такое с ребенком Василисы? И царь так неожиданно помер…
— Тссс… Говори тише, еще беду какую накличешь, — зашипел Баюн предостерегающе.
— Мне нужно взглянуть на тело царя.
— Что? Ты с ума сошла? Кто тебя к нему пустит?
— Я же главная знахарка… Пусть попробуют.
Марена решительно покинула избу, уже не услышав, как вздохнув, Баюн сказал:
— Был царь — был титул, а не царя… нет и титула.
Марена вошла в погребальный зал. Ее мгновенно окутал запах смерти. Стены украшали причудливые росписи, запечатлевшие величие предков Гордея Грозного. Времена, когда все ушедшие по Янтарному мосту цари правили этими землями, расширяя владения. Но взор её притягивала не красота росписей, а печальное зрелище…
Посреди зала, на каменном постаменте, покоился царь, укутанный в белое полотно, что казалось, светилось в полумраке. В далекий мир, через Янтарный мост, ему собрали еду, оружие, принесли его лучшие доспехи, здесь же положили — труп царского коня, с перерезанной шеей.
Витязь, охранявший место, как гора, прегродил путь, и, когда Марена попыталась подойти ближе, сказал:
— Назад! — прорычал он. — Кто ты такая, чтобы входить в погребальный зал?
Из недр явился старик, Федор Смутьянович, с изможденным лицом и внимательными глазами, полными презрения.
— Что ты здесь делаешь? — его голос звучал подобно трескающемуся льду. — Ошиблась дверью, может, в терем Кощея шла?
Марена посмотрела ему в глаза.
— Я главная знахарка и пришла выяснить, какова истинная причина смерти государя. Вы уверены в том, что царь действительно упал сам?
Лекарь вскинул на нее рассерженный взгляд:
— Чем я, по-твоему, здесь занимаюсь, девица? Что ж такое дело не проверил? Учить она меня пришла! Подстилка Кощеевская… Кто тебя главной знахаркой назначил? Государь наш. Вон он лежит — мертвый. Больно помогла ему твоя ворожба?
— Что ты выяснил? — Марена не собиралась все это выслушивать.
— Тебе что ли я сказать должен?
— А почему нет? Может ты кого-то покрываешь?
— За такие слова можно и на виселицу попасть! Но ты, кажется, решила, что Кощей оберегает тебя от смерти. Ведешь себя тут, словно сама царицей стала.
Марена сделала шаг вперёд, упирая руки в бока. Отступать назад она не собиралась.
— Да, Кощей меня бережет и балует! Вот пойду к Кощею, и меня все равно допустят к царю. Но тебе решать, как это произойдет: с последствиями для тебя или без.
Вольный тон и прямота её слов, казалось, пробились за высокомерие Федора. Он замялся, и его лицо постепенно смягчилось.
— Хорошо, — наконец сказал он. — Иди и смотри.
Он поднял угрюмый взгляд на витязей, и повел её к постаменту.
Марена склонилась над телом царя, её сердце стучало в унисон с ладонями, которые дрожали от напряжения. Смерть витала в воздухе, дразнила ее пальцы.
Марена заглянула в безмятежное лицо царя, что оставил все заботы за порогом. Теперь других пусть заботит жизнь. Он ушел и смерть приняла его, как и всех однажды.
Она осторожно прикоснулась к покрывалу, и вдруг низко склонилась к губам государя, понюхала.
Федор возмущённо вскрикнул.
— Ты, должно быть, сошла с ума! — произнес он злым шепотом. — Чего удумала?
— Не пахнет! — сказала Марена.
Федор переменился в лице. А Марена, не объясняя ничего, поспешно направилась к выходу.
— Государыня в трауре, — сказала пожилая женщина, встретив Марену у дверей.
И ей пришлось покинуть терем царевны.
Пускай! Не вечно же ей сидеть за закрытыми дверями! Скоро вернется Ярослав, и тогда…
«А что тогда? Нужно ли мне все это? Что я получу для себя, если разворошу осиное гнездо?»
Марена вышла на улицу. Ночной мороз холодил щеки. У неё в голове мелькали мысли — упрямые и громкие.
Зачем царица себя так подставила? Ярослав ведь любил дядю. И едва ли простит его смерть.
Только зачем ей самой в это впутываться Марена едва ли понимала.
Ей нужна всего лишь книга, чтобы помочь Василисе. Все остальное не так уже важно. Кто убил царя и зачем? Какая разница?
Ее личные проблемы заполнили голову, как пчелиный рой. Она так и не достала кольцо! А если расскажет Ярославу о царице… То, как быть с кольцом? Как она вытащит без нее Змея?
Марена вздрогнула, думая об этом.
Ах, если бы Кощей ее просто отпустил… Освобождать подобную тварь, не кажется хорошей идеей! Но как ей спастись? Как освободиться от его душного внимания?
И как-то нужно усыпить бдительность Кощея.
Бросать в глаза Кощею ненависть, а прятать любовь… Любопытно. С этого может что-то и получится.
***
Солнце, по-зимнему яркое и слепящее золотом, горело над последним лежбищем царя. Под телом, укутанным в золотой лен, лежали дубовые поленья. У подножия холма собрались почти все жители Навийграда: мужчины и женщины, старики и дети, знать и простые люди. Марена и Кощей стояли чуть в стороне. Ей не хотелось приходить, но она надеялась увидеть царицу или Елисея.
Елисей пришел, бросал на Василису щенячьи взгляды, но не приближался. А вот царицы до сих пор не было… Почему она не пришла? Бросать вызов знати сейчас — не в ее интересах!
Неужели царицу заподозрили?
Василиса неожиданно сжала руку Марены.
«Ну, что я ее нянька что ли?»
А потом Марена вспомнила себя на дне ущелья, как искала руку во тьме, и крепко стиснула пальцы царевны в ответ. Да, никто не должен быть один в такие времена.
Жрецы несли на холм зажженные факелы, где уже стояла женщина в белом — длинные волосы, измазанные известью, казались седыми. Она подняла руки к небу, словно искала поддержки у старых богов, и взмолилась:
— Марена, владычица зимних ветров, в этот час, когда сердца полны противоречий, мы призываем Тебя, чтобы Ты свидетельствовала, как покидает этот мир наш государь.
Сердце Марены задрожало, но не от страха — от какого-то неясного чувства величия. Она ловила каждое слово, ощущая, как внутри нее что-то разгорается, как в тот день, когда Кощей напоил ее своей кровью.
По лицу Василисы бежали слезы, но голову она держала приподнятой.
— Пусть огонь, что вспыхнет, очистит нашу землю, сожжет все тени, что держат душу в мире земном, и в взоре Твоем мы найдем прощение и радость в скорби. Ты, царица смерти и холода, дай нам силу вынести этот час, — продолжала женщина.
Жрецы опускались на колени перед своей «богиней», их головы склонялись, а Кощей сжимал губы. Все казалось таким правильным и неизбежным, но Марена едва дышала от нарастающего волнения.
— В объятиях Твоих, О, Марена, научимся любить жизнь, покуда она дана нам. Пусть огонь станет символом новой жизни, как Твой холод — символом смерти. Сними пелену с наших глаз, и дай нам силы идти вперед без упрека, принимая Твое величие.
Позабытое чувство шептало в ее душе, но память оставалась туманной. Она больше не могла стоять в тени; жертва и величие, смерть и жизнь пробуждали в ней нечто древнее, похороненное столетиями воспоминаний ложных жизней.
Холод заполнил её нутро, и в этот момент она шагнула вперед, к жаркому огню, к телу царя… Как зима уступает весне, как ночь сменяется утром… Она подняла руки, чтобы забрать его тело, когда услышала вскрик и точно очнулась ото сна.
Малюта Скуров и витязи вели царицу к костру. Простоволосую, со связанными за спиной руками, в одной лишь рубахе на голое тело.
«Неужели они прознали про ее проступки?»
Марена повернулась к Кощею:
— Что происходит?
— Давняя традиция… А ты не знала? Жену сжигают вместе с мужем на погребальном костре.
Марена охнула, повернулась к Василисе:
— Разве вы не остановите это безумство, государыня?
Царевна повернула к Марене бледное лицо, с выжжеными от боли глазами.
— Она была там, когда он умер. Я хочу, чтобы она сгорела на костре вместе с моим отцом.
В голове Марены разгоралась паника. Книга! Смогу ли я ее потом забрать? А главное, понять суть ритуала или проклятья без царицы? Мы слишком тесно связаны с царевной, и я должна позаботиться о том, чтобы ее роды прошли без вреда для ее тела! Но если Людмила сейчас сгорит, как я сама во всем разберусь?
— Ваше бессмертие, — Марена обратилась к Кощею, — Ярослав еще не приехал. Нельзя решать судьбу царицы без его воли.
Кощей хмыкнул:
— Какой простой способ от нее избавиться? Думаешь, я стану вмешиваться?
Между тем царицу усадили на дрова, рядом с тушей убитой лошади. Один из жрецов вынул кинжал и протянул Малюте. Царица не дрожала, не просила помощи, маленькая и гордая, смотрела на людей с презрением.
— Стойте! — голос Ярослава клином врезался в толпу, разгоняя людей.
Сердце Марены пропустило удар, она жадным взглядом нашла его в толпе.
Как же она соскучилась! Живой! Вернулся!
Он въехал в толпу на лошади, за ним ехал Добрыня. Оба выглядели худыми, обветренными до сухой кожи, в латы въелись разводы черной крови.
— Как вы смеете, что-то делать без моего приказа! Жертвоприношения не будет!
Толпа замерла, послышались шепотки.
— Я не позволю убить царицу! — раздался его голос, мощный и уверенный. — Старые порядки пережили себя! Отпустите ее!
Малюта вернул кинжал жрецу, и все расступились, открыв Ярославу путь к костру.
На мгновение наступила тишина, каждый ожидал, что произойдет дальше. Лицо Василисы темнело от злости, пальцы больно сдавливали руку Марены. Кощей недобро хмурился.
— Он либо дурак, либо я чего-то не знаю! — сказал он.
Ярослав остановился у костра — его глаза полны решимости. Толпа замерла, уставившись на него, смесь удивления и непонимания отражалась на лицах.
— Неужели вы все забыли, что значит быть людьми? — крикнул он.
— Государь не может пройти через мост без своей жены! — напомнил старый жрец.
— Я знаю, как важна жизнь — даже если эта жизнь принадлежит богам! — Ярослав посмотрел на жреца. — Мой дядя был мудрым и сильным человеком…
Марена улыбнулась. Он сам-то верит?
— … и он сможет войти в загробный мир без юной царицы, потому что идет к той, что ушла намного раньше, к его любимой женщине, что подарила ему прекрасную дочь. В загробном мире, моему дяде не нужна другая женщина. Мы все видели, как он страдал, потеряв ее.
В толпе закивали. Кощей недобро ухмыльнулся и крикнул:
— Ты только взошел на трон, но уже бросаешь вызов старым богам? Не заиграйся, Ярослав!
Ярослав повернул коня к Кощею, восседая, он был выше и смотрел с высока.
— Я изменю старые порядки. Если надо…
— Бросая вызов богам, ты бросаешь его мне, мальчишка.
— Твое величие будет непоколебимо, если сегодня мы сожжем на костре шестнадцатилетнюю вдову?
Кощея засмеялся, но кивнул.
— Будь по-твоему. Уж очень славно ты поешь сегодня, юный царь.
Ярослав едва взглянул на Марену, но обратил взор к своей сестре:
— Я призываю вас всех вспомнить, каково это — быть частью народа! Быть живыми людьми, а не зверями!
Василиса опустила взгляд, молчала.
Жрецы были возмущены, но едва ли могли перечить, когда сам Кощей одобрил приказ Ярослава.
Марена смотрела, как Ярослав помог царице спуститься на землю, скинул свой плащ на ее плечи.
«Ах, если бы ты знал, что она готовит!»
Марена вздохнула. Слишком добрый… Как бы ему самому не стать добычей ее коварства? Но Марене царица нужна была живой… Пока живой…
Солнце освещало холм ярким, холодным светом, и бросало на Марену тень от деревьев. Жрецы подошли к погребальному костру, окружили его.
Женщина в белом подняла факел, и запалила дрова.
Пламя вспыхнуло ярко, с удушающим треском, охватив древесину. Тучи серого дыма закрутились, словно душа возносилась к небу.
Марена ощутила, как в её сердце поднимается тревога, когда пламя огненным языком слизнуло края золотого льна.
Ярослав стоял по ту сторону огня. Он выглядел уставшим и потерянным, но в его глазах горела поразительная нежность.
Их взгляды встретились, и время словно остановилось.
Между ними простиралась живая линия пламени, что вонзало в тело мертвеца голодные зубы.
Ярослав, будто околдованный, не отрывал взгляда от Марены. Кощей обнял ее за талию и молодой царь, встретился с ним взглядом, полным решимости.
— Идиот! — прорычал Кощей. — Лучше не провоцируй меня, а довольствуйся тем, что у тебя есть.
***
Лекари не справлялись с ранеными после налета тварей, и нашли Марену, что уже шла из царской горницы, где тщетно пыталась разговорить Елисея.
А был диалог таков:
— Я пришел, потому что моя жена соскучилась, но как вижу… Это была ложь, — он сидел по другую сторону стола, все такой же утонченный, элегантный, и внимательно смотрел на Марену. — Что ты хочешь знать, знахарка?
— О той болезни, что ты передал своему дитя, — Марена попыталась прощупать почву.
— У меня нет никакой болезни! — возмутился Елисей. — Какую болезнь может передать мужчина? Ребенок зарождается в женском чреве. Это всем ведомо.
— Твой ребенок болен, смертельно болен, потому твоя жена страдает, и не может жить без нашей связи… Все, что поддерживает в ней силы — моя жизнь. Но, скорее всего, государыня погибнет при родах. Мы погибнем с ней вместе.
Елисей слегка побледнел, заглянул в глаза Марены жадным, выпытывающим взглядом.
— Что ты хочешь от меня, знахарка?
— Я хочу узнать, как вылечить твое дитя, барин.
— Мне это неведомо.
— По любви дети так не хворают, любовь как щит для дитя в утробе, — сочиняла Марена. — А Василиса тебя любит… Даже мне врет, смотрит в глаза и врет, о том, как ты якобы не знал, что творишь, боярин. Значит ты ее не любишь?
— Вот что… — Елисей возмущенно раздул ноздри, — мне не нравится этот разговор.
— А ты посмотри на него глазами своей жены, и подумай о том, что это твоя жизнь может оборваться… Может, и говорить захочется.
— Да что ты несешь такое! — крикнул он. — Со всем с ума выжила, баба?
— У тебя, может быть, и получилось бы все задуманное, но теперь мы с Василисой связаны. А я не собираюсь умирать.
— Не удивительно, что Ратибор считал тебя ведьмой.
Марена улыбнулась:
— Что?
Елисей нервно усмехнулся и отвел взгляд.
— Так близко знаешь моего батюшку?
— Мне наскучил этот разговор, знахарка. Я пойду.
— Иди. Но знай, что Василиса и дитя умрут лишь по твоей вине.
Вот и поговорили.
Марена думала, как попасть к бывшей царице, а пока почти до темна она провела с ранеными.
«Этого не должно было случиться. Они просто перепутали…» — думала она, зашивая безобразные раны и заговаривая кровь. Там же в душно натопленной избе, где пахло кровью и грязными телами больных — случилось нечто странное.
Она почуяла смерть и пришла на ее зов в сени, где уже умирал старик. Его не пытались лечить — он опух, потемнел лицом, и лишь сипло дышал сквозь пересохшие губы.
Тварь порвала его живот, гной и грязь уже раздули его кишки, смерть несла свои голодные зубы к его сердцу.
Все нутро Марены скрутило от предвкушения.
Пальцы задрожали.
Марена коснулась его липкого, горячего лба и потянула темное, холодное, к себе, не в силах побороть искушения. Она вбирала смрад и гниль, холод смерти, жадно, как голодный пожирает мясо. Неожиданно старик открыл глаза, тяжело глотнул воздух.
— Пить…
Марена принесла ему воды, удивленно разглядывая ожившего мертвеца. Она вспомнила тот день, когда плясала у постели умирающего. Тогда он тоже очнулся, чтобы тут же умереть в лапах мертвеца из Кощеевой рати.
«Неужели я и такое могу? Возродить почти мертвого? Кто я такая? Неужели…»
Она стиснула дрожащие пальцы, наблюдая, как вода проливается на седой подбородок старика.
— Вот ты где! — Кощей зашел в избу, огляделся. — Помогаешь раненным?
— А что потеряли, ваше бессмертие? — Марена подошла к лохани помыть руки. — У Ярослава искали?
— Искал.
Она улыбнулась, тщательно вымывая кровь из-под ногтей, стояла спиной, и улыбку ее он видеть не мог, но обошел и заметил.
— Что это? Чему ты радуешься?
— Мне бы с Людмилой поговорить, — вместо ответа сказала Марена. — Но она не хочет никого видеть. Поможете?
— О чем ты хочешь с ней поговорить?
— О Василисе и Елисеи. Помирить их хочу. Она же их свела, может и помирит. Василиса страдает… Как думаете, ваше бессмертие, сможет ли Людмила как-то повлиять на Елисея?
— Возможно. Они же родня.
— А! — сердце Марены пропустило удар.
— Дальние родственники. А ты что не знала?
— Да кто мне, что рассказывает? — Марена повернулась к нему. Его темные глаза жадно вглядывались в ее лицо.
И тут Марена поймала себя на мысли, а не рассказать ли Кощею, что в чреве Василисы странный плод, что отравлен Навью? Да вдруг передумала. Тогда и про другое придется рассказать… И все не объяснишь странной птицей. Куда кстати подевался этот Ворон? Напакостил и исчез!
Марена первая отвела взгляд, рассеянно оглядев сени.
— Поможете?
— А что я получу взамен?
— Приду к вам после, — бросила она равнодушно, но глаза отвела, а щеки вспыхнули.
Кощей продолжал жадно взглядывать в ее лицо, задумался и кивнул:
— Хорошо. Приходи к ней чуть погодя, пустит.
Он взял ее пальцами за подбородок, вгляделся в лицо.
— Что? — удивилась Марена. — Разонравилась? Не такая красивая?
Кощей улыбнулся и засмеялся.
— Да как будто краше стала. Вот даже Тени из раскола тебя унесли. Понять не могу, куда они тебя тащили и зачем.
— Сама не знаю, — мгновенно соврала она. Еще не хватало, чтобы Кощей задумался о таком! Что он говорил? Что убьет свою жену…— Надеюсь, они больше не прилетят.
— Я к расколу свою рать отправил… Стеной стоять будут.
— Так значит столица сейчас без охраны? — отчего-то в сердце Марены закрался холодок ужаса. Да, сейчас самое время… Удачное время, чтобы избавиться от Кощея.
Кощей помолчал и отпустил ее подбородок.
— Не переживай. Змей заперт, а другие бессмертные побоятся со мной связываться.
***
Марена размышляла, поднимаясь в терем Людмилы. Умер царь — значит, настал конец и величию царицы. Без мощной опоры, без влияния мужа она остаётся лишь женщиной, которую в любой момент могут сослать в обитель, чтобы читать молитвы старым богам, или выдать замуж за какого-нибудь старейшину из глухой деревни. Василиса — двоюродная сестра Ярослава. Это значит, у меня есть возможность шантажа… Ярослав навряд ли простит предательство, затронувшее его семью.
Людмила сидела в горнице, перед ней то самое зеркальце… Марена собиралась поговорить с царицей о многом... в том числе о том, что кольцо должно остаться у Кощея, а Змей должен быть в клети, ведь освобождение этого чудовища приведёт к гибели множества людей.
С каких пор её стали заботить жизни людей?
Но меньше всего ей хотелось снова оказаться в слепом хаосе, где страх превращает человека в животное, лишённое силы покинуть укрытие и помочь другим.
— Ты принесла кольцо? — спросила Людмила..
— Нет, — ответила Марена.
— Тогда зачем ты пришла ко мне? Я уже говорила, что в трауре.
— В трауре? — Марена усмехнулась, прогуливаясь по светлице. — Вы любили своего мужа?
Людмила лишь улыбнулась, она заметила перемены в поведении Марены.
— Ты пришла меня судить?
— Пока лишь за ответами.
— Я отвечу. Он взял меня в жены, когда мне исполнилось четырнадцать. Я делала всё, что должна делать настоящая жена. Я поддерживала его, но он всегда вспоминал свою покойную царицу. Он приходил в мою постель пьяным и грубым. Я его не любила, но хотела подарить ему сына…
— Думаю, вы хотели родить его для себя, — произнесла Марена с вызовом.
Людмила скрестила руки на груди и взглянула на неё с презрением.
— А что в этом плохого? Я хотела защитить себя от таких дураков, как эти старые жрецы, что вели меня на костёр. Я не хотела умирать только потому, что этот старый хряк умер раньше меня. Так зачем ты пришла, Весена? Осуждать меня?
— Я пришла за книгой.
— За книгой?
— Что вы сделали со своей падчерицей? — резко спросила Марена. — Что вы сотворили с её ребенком? Мне нужна книга, чтобы снять проклятие, которое вы на неё наложили.
Людмила изменилась в лице.
— Значит, ты всё узнала…
— У меня достаточно сил и знаний, чтобы почувствовать, когда плод отравлен Навью. Я знаю, что вы подговорили Елисея, чтобы отравить плод Василисы. Мне нужна книга, чтобы разрушить ваши чары.
Уголок губ Людмилы дрогнул в улыбке.
— Так вот почему ты связала ваши жизни! Ты уже тогда знала?
— Да…
— Ты не получишь книгу. Я не дам разрушить обряд.
— Ты коварная, подлая змея! — выпалила Марена, не в силах сдержать гнев. — Василиса умирает! И ты готова пожертвовать жизнью своей падчерицы… Ради чего? Что ты сделала с ней?
— Я и не надеялась, что она выживет. Но другого пути не было. Нашим царством правят бессмертные.
— Что?!
— Мы для них — всего лишь забавные зверюшки. Хотят — убьют, захотят — оставят нас у власти или отнимут её, — заговорила Людмила, тихо и устало, как женщина, что с тура до вечера работала в поле, а потом упала в тень, чтобы перевести дух.
— И как это поможет… — не поняла Марена.
— Сначала мне нужно кольцо.
— И поэтому вы хотите освободить Змея? Чтобы бороться с бессмертными? Он же худшее воплощение всего, что в них есть!
— Еще вчера ты была не против его освобождения? Что изменилось? Может дело в Кощее? Думаешь, что любит тебя? Если так, то ты – дура. Я же себя не обманываю… Змей лживый и подлый. Но у него есть ненависть ко всем бессмертным. Он верит в мою любовь и не ждет подвоха. Самовлюблённый, избалованный эгоист…
— Думаете, сможете контролировать такое опасное существо? — возмутилась Марена.
— Для этого мне и нужен этот плод. То, что выносит Василиса, сделает нас сильнее.
— Что это за плод такой?
— Сила, могущество, бессмертие…
Как же она глупа! Марена аж заскрежетала зубами. Внутри возмутилось – это далёкая, холодная, зарождающаяся ярость. Безмозглые, наивные люди… Играют с богами, думая, что могут одержать верх.
— Ты готова пожертвовать чужими жизнями ради мнимой возможности бросить вызов бессмертным?
Людмила встретила её взгляд с вызовом.
— Милосердие - слабость, которую я не могу себе позволить. Забудь о доброте. Мы уже однажды дали отпор бессмертным: создали государство, выжили. Но они продолжают играть с нами, как с детьми, наслаждаясь нашей болью и убивая наших колдунов. Они не терпят, когда среди нас появляются люди с дарами. Ты же сама это понимаешь… Ты — ведьма, Весена. Как и я. Я могла бы обучить тебя многому… могла бы помочь.
Марена отшатнулась, словно обожжённая.
— А взамен мне нужно принести в жертву Василису и её дитя? Разве ты сама не возомнила себя божеством, распоряжающимся чужими судьбами?
Людмила усмехнулась, её смех звучал как колокольчик, как свет, и сама она казалось воплощением чистоты и доброты, особенно сейчас, когда сбросила тяжесть украшений и роскошных одежд. Такую легко повстречать утром с коромыслом за плечами. Она идет по воду, чтобы рано по утру постирать вещи братиков и сестричек, помочь матушке, а не думает о том, как бросить вызов бессмертным.
— Не смеши меня, Весена. Я никогда не была божеством, лишь ведьма, родившаяся в влиятельной семье. Я мечтала о том, чтобы мы перестали молиться злобным существам. Чтобы мой народ перестал жить в страхе перед ними.
Марена встала с скамьи, её сердце колотилось от понимания. Всё было гораздо хуже, чем она думала.
«И почему же она сама… так этому противиться? Кто для нее ближе? Людмила, что хочет свергнуть злых божеств, или Кощей, безумец, жадный до чужой крови…»
Людмила приблизилась, и её голос стал шепотом:
— Те, кто восстанут против меня… обречены.
— Ты убила царя.
— Он мешал.
— Это ты пыталась отравить Ярослава!
— Верно. Но мне помогли.
— Елисей. Он был на охоте…
Людмила кивнула, затем продолжила:
— Но тогда мы допустили ошибку. Нам просто нужно было поговорить с Ярославом.
Нет! Это безумие! То, что задумала Людмила, было настоящим безумием. Она не сможет управлять Змеем, он вырвется на свободу, а Василиса просто погибнет, принесённая в жертву ради бессмысленных амбиций.
— Я сама ему всё расскажу… Ты подвергаешь его сестру опасности! Он тебя не пощадит.
Людмила улыбнулась и произнесла:
— Беги, рассказывай… Хотя бежать далеко не нужно. Он уже здесь.
Марена обернулась и с ужасом увидела Ярослава, шагнувшего в светлицу из соседней комнаты.
— Это она пыталась тебя отравить! — первое, что выкрикнула Марена при виде него.
— Я знаю, душа моя, — ответил Ярослав и ласково улыбнулся.
Марена не пришла ночью.
Лживая гадина…
Кощей напился, чтобы заглушить это раздражающее и гадкое чувство презрения к себе.
Ведешь себя, как сопляк бесхребетный.
Нежностью… нежностью?
Запереть ее в тереме! И двери заколотить, чтобы никуда не ходила!
Почему эта женщина так на него влияет? Хочется посадить ее под замок, особенно сейчас, когда в царство вернулся этот смазливый молокосос!
Смотрела на него так…
Как он может вообще выбирать между ними?
«Я — Кощей Бессмертный, повелитель Навийского царства и Нави».
А Ярослав царь без царства! Мальчишка…
Запереть ее, закрыть в одной из башен, поставить охрану… В этот раз она не сбежит! В этот раз он не позволит своей женщине сбежать от него!
Кощей рухнул рядом с сундуком. Открыл и вывалил на пол все, что там было: старинный гребешок для волос из небесной лазури — немного прозрачных, жемчужных прядей запутались в зубьях, бусы из ракушек и лунного света, что слепил глаза, шкатулка из твердыни мира, крышка которой до сих пор хранила след ее ногтей — его богиня царапала узоры, как ребенок, обводя ногтями цветы и листья.
Она была такой непостоянной… бессовестной…
Но какой же возмутительно наглой, красивой, как дикая кошка, способной разжечь в его остывшем сердце такую бурю чувств, сильнее пожарища, совсем как… Марена.
Он нашел портрет своей богини — вышитый на полотне. Провел пальцем по жемчужным волосам, и портрет ожил, стоило на него только посмотреть. Богиня пошевелилась, потянулась проснувшись, и усмехнулась:
— Кощей… Опять?
Его вышили русалки из ее волос, мыслей, горестей и радостей. Целое столетие он провел, беседуя с ее портретом, пока не нашел силы убрать его в сундук.
— Почему она ушла? — в какой раз спрашивал он у портрета. — Почему не вернулась ко мне?
Изображенная девушка устало зевнула.
— Задолбал! — и завернулась в копну жемчужных волос, как улитка в раковину.
— Задолбал?! Я сожгу тебя коврик для пыли! — разозлился Кощей. — Будешь мне огрызаться!
— Тук-тук…
Кощей поспешно затолкал портрет в сундук.
Марена заглянула в его покои и ее глаза слегка округлились.
— Пьете, ваше бессмертие?
— Пришла? Зачем пришла? — пробурчал он недовольно. — Могла уже и не приходить.
— Ну я же обещала…
— Хабалка! Сколько учить тебя кланяться своему повелителю?
— Простите…
Марена поклонилась, поцеловала его перстень, изображая виноватую улыбку, присела рядом, скрестив перед собой ноги. Подола юбки не хватало и ее лодыжки оголились.
Кто ее вырастил такую? Медведи что ли?
Села так похабно, так соблазнительно…
И Кощей уставился на эту маленькую женщину, слушая ее глубокий голос, дыша ее телом, пахнущим дурманом, ощущал огонь в груди, которым она постоянно испепеляла его, как солнце пустынных степей.
— Я вернулась поздно и уснула, простите, что не пришла. Ну и беспорядок вы устроили. Скучали? — и снова эта лукавая улыбка. Не улыбка — капкан… А глаза блестят, как камушки в реке.
Её рука потянулась к нитке бус, и лунный свет залил горницу.
— Луна и море! — прошептала она.
— Что? — удивился Кощей. — Что ты сказала?
— Это же лунный свет? — удивленно спросила Марена. — Как вы это сделали?
— Не тронь это! — прорычал Кощей.
Он швырнул бусы в сундук и стал спешно бросать вещи в обратно, как дракон–скряга, стерегущий сокровище. Еще немного и огнем пыхнет! Свет от бус продолжал литься, пока Кощей не хлопнул крышкой сундука, погасив его.
— Вы любили свою жену? — спросила Марена.
— Что такое любовь? — пробормотал он презрительно. — Это лишь игра между мужчиной и женщиной, пока не наскучит.
Марена подлезла к нему сбоку, осторожная, ласковая, как домашняя кошечка, и положила голову на его плечо. Волосы ее, тело тонкое, но мягкое, вся она… заливала его таким ярким светом, что Кощею хотелось одновременно раскидать терем по бревнышку от злости и умереть от счастья.
— Что ты задумала? — прорычал он, но голову ее не стряхнул. — Снова какие-то игры? Говори, что хочешь прямо, потому что, если обманешь… своими руками утоплю, как змею подколодную!
— Что же вы недоверчивый такой? — спросила она тихо. — Злой?
— Сотню жизней твоих прожил… Чую ложь, как волк дохлятину.
— Мне грустно видеть вас таким.
— Грустно? — произнёс он с ухмылкой.
— Такой большой, такой могущественный и такой одинокий…
— Прекрати! — он схватил ее за плечи. — Прекрати нести подобный бред! Я повелитель Навийского царства! Зачем меня жалеть? Я воплощение человеческого страха…
— И так отчаянно желаете моей любви…
— Это просто игра такая.
— Ах, игра…
Марена потерлась носом о его шею, обняла его, как силок закинула, и потянула за собой на дубовые доски пола.
Кощей резко вдохнул, ощутив её сладкий запах, мягкие и манящие изгибы тела. Руки его безвольно опустились, а глаза прикрылись, когда он почувствовал прикосновение губ.
— Не играй со мной, женщина, — повторил он уже не так уверено.
Вместо ответа Марена жарко поцеловала его.
— Сладко? — спросила она.
Тут же поцеловала его острые скулы, подпирающие темные, беспросветные, жестокие глаза, зыркающие на свет.
Он хотел оттолкнуть ее, оттолкнуть прочь, потому что был зол на эту лживую гадюку, что где-то осталась на ночь — в избе ее не было.
Всю ночь… До самого утра…
Не целовала ли этими губами Ярослава?
Спроси ее, спроси, где была ночью! И сожми руки на тонкой шее!
Бессовестная, наглая дрянь…
Он хотел ее оттолкнуть, но уже сам целовал, глубоко и жадно, снимал со своей шеи цепь Нави, хотел быть теплом в ее объятьях, а не куском холодного камня.
Она стащила с него кафтан. Смотрела удивленно на голое, мужское тело, гладила следы от шрамов.
— Сколько же раз вас пытались убить?
— Каждый раз, когда я отворачиваюсь, кто-нибудь непременно втыкает мне нож в спину.
Марена дернула уголками губ, вымученно улыбнулась, и потянула завязки на своем горле.
Более холод ущелья не останавливал их от полного обнажения Его руки пробирались к ее рубахе, тянули за завязки и мелкие пуговицы, пока губы жадно целовали её губы, её скулы, её шею. А потом тащили тряпку через голову, чтобы наконец-то увидеть ее белоснежное тело.
Эти круглые плечи, этот мягкий живот, и бедра, в которые так и хочется впиться зубами.
Марена с таким же интересом разглядывала его плечи и руки, провела пальцами по торсу.
— Что такое?
— Красивый какой-то…
— Дурная… Разве мужикам говорят такое?
— Ты же мне не говоришь…
— А что непонятно, что я думаю, что ты красивая?
— Нет, непонятно.
— А теперь? — Он резко подхватил ее под бедра и унес на постель. Она успела только охнуть, и покои Кощея наполнили женские стоны.
***
Нагая, как рождает ребенка мать, она упала в объятья Кощея. Снова отдала тело почти без сожаления в эти жадные, загребущие руки. А он, то терзал ее, как коршун свою добычу — влажный жар сжимал низ живота, готовый вырваться на свободу стоном и криком.
И Марена кричала, царапалась и кусалась, как дикая кошка, желая его близости до дрожи в коленях.
Внезапно Кощей становился нежным, гладил руки, зацеловывал ее груди, губы и запястья, опаляя горячим дыханием.
Смотрел в глаза, улыбался…
И ей становилось тоскливо, и даже капельку больно.
Сколько же раз его уже предавали? Не могли ли все, кто вонзил ему нож в спину, сами возрастить это чудовище в нем?
А через мгновение вновь брал ее как хозяин. И она умирала, и возрождалась вновь, изнемогая до хрипа.
Если бы Марену спросили хорошо ли ей было, она бы слукавила, сказав, что нет…
Хоть ее тело и было прежде нетронутым, но Марена не чувствовала робкой наивности девочки, ей казалось, она уже познала мужчин, и была достаточно живой и распутной, провоцируя и раззадоривая страсть Кощея.
Обессиленная она уснула посередь белого дня. А когда пробудилась, он уже не возлежал на постели, а сидел за столом из темного дуба, весь сосредоточенный на делах государственных.
— Мне уйти, ваше бессмертие? — она откинула одеяло, оголив стройную ножку.
«Что за игривый тон? Неужели хочешь снова его спровоцировать? Понравилось, что ли?»
Она почувствовала вину перед Ярославом, и тут же отбросила ее…
Ярослав Жаров больше не мальчик, у самого грязь на душе.
Много было оговорено в ту ночь. Не пожалел Ярослав своего родного дядю, и как было сговорено, при первом удобной возможности от него избавились.
— То, что меня отравила царица, я узнал довольно скоро, — говорил ей Ярослав, то опуская голову, а то вскидывая решительный взгляд, — но не стал ничего предпринимать. Мои люди следили за ней. Пытались разобраться. Так узнали про ее союз с Елисеем и планы, сбросить Кощея с Навийского трона.
— Я думала, что Ярослав такой же слабак, как и его дядя, что он будет нам только мешать, — объясняла Людмила, — но когда мы поговорили, оказалось, наши мысли и цели совпадают.
То письмо, что видел Баюн, писал Ярослав — согласился сотрудничать, потому что не смог больше выносить насмешек Кощея.
Ярослав собирался бороться с Кощеем, и он умолял Марену помогать ему.
— Ты же так близка с ним! Никто не подойдет к нему ближе, чем ты! Только ты сможешь забрать его кольцо… и узнать, почему ни одна стрела, ни меч не берет его.
Марена почему-то смолчала про цепь. Все в ней противилось этому… Погибнет дурак! А Кощей только посмеется и ноги об него вытрет. С кем решил связаться?
Но согласилась, вот только с одним условием… Марена припросила книгу Людмилы, на слово верить бывшей царице, что жизни Василисы больше ничего не угрожает — она не собиралась.
И так… ее задачи остались прежними — достать кольцо. И разобраться с обрядом, что провели над ребенком Василисы.
Но все встало куда прозрачнее, и темнее одновременно.
Получится ли у них? А если получится? Не утонет ли Навийское царство в крови подданных? А что будет потом, когда царство останется без охраны темной рати и Кощея? Не пожалеет ли Ярослав о своем решении?
А что же она…
Какая судьба ждет саму Марену? Она не стала рассказывать Ярославу, насколько далеко пошла в общении с Кощеем. Зачем ему знать?
— Как хочешь, — ответил Кощей, хмуро читая отчеты с раскола. — Но вечером я хочу тебя в своей постели.
— Таки уже распоряжаетесь моим телом? — засмеялась Марена. — Мне то, что с этого? Я вам ничего не обещала.
Кощей отложил послания от гонцов и посмотрел на нее, сцепив на столе руки в замок. Марена мазнула взглядом по кольцам. Одно дело своровать кольцо… А другое как долго они проживут, прежде чем он это заметит?
Нужно найти мастера-златокузнеца, кто изготовил кольца Кощея, да не просто мастера, а чаровника, неожиданно подумала Марена.
Может этот кузнец из бессмертных? Как с таким вообще свидится? Они живут в своих краях, и свой народ их славит… На чужие территории им ходу нет, разве что Баюн ходит, где хочет, потому что котом уродился.
Так вот нужно изготовить похожее кольцо, и когда появиться возможность подменить его…
Но как узнать, кто изготовил его кольца и перстни?
Марена повернулась на живот и ответила ему таким же долгим, и выпытывающим взглядом.
— Ты что-то хочешь попросить?
— Серьги хочу, да не простые… А зачарованные, — сказала она. — Чтобы, когда я их надевала, то они мерцали, как звезды.
— Что это за запросы такие? — усмехнулся Кощей. — Я подарю тебе любое украшение…
— Мне не нужно любое. Вот такое хочу, — она ткнула пальцем в сундук. — Чтобы сила из него струилась, чтобы любой, кто посмотрел на него, был очарован.
— Ты не возьмешь ничего из этого сундука, — грозно повторил Кощей.
— Тогда сделай мне такие же…
— Это украшения для богини! — повысил он голос.
— А я кто? Твоя безумная ведьма, не достойная носить подобные драгоценности?
Кощей сплел пальцы, сжал губы, заметно раздражаясь.
— Какая ты корыстная…
— Что в этом плохого? Я ложусь в постель к самому влиятельному мужчине Навийского царства, и хочу выглядеть красивой.
— Продать себя решила?
Марена хмыкнула:
— Пока оба раза вы попользовались бесплатно. Не думала, что вы такой жлоб.
Кощей пыхнул ноздрями, как дракон, только огнем не дохнул, и ударил кулаком по столу:
— Пошла вон!
Марена лишь печально вздохнула, медленно выбралась с кровати, рассыпая волосы по обнаженным плечам. Медленно оделась, неторопливо заплела косы, и покрыла голову, с улыбкой видя, как уже темнеет его взгляд.
«Еще посмотрим, как долго ты выдержишь теперь в пустой постели, после всех моих ласк!»
— Прощайте, ваше бессмертие. И вечером не ждите. Завтра тоже. Не хочу отдавать свое тело мужчине, что жалеет мне такой малости.
— Я не жалею… я сказал, получишь любые, но не зачарованные!
— Жлоб! — бросила Марена, и вышла, хлопнув дверью.
***
Марена уже в который раз возвращалась в брошенный сарай, колдовать над тушками порубленных птиц. Вот уже по ее велению и ветра вздымались над белёной снегом поляной, а потом и бури такие, что белого света не видно.
А зима близилась к своему завершению, и Марена нередко пробуждалась среди ночи мокрая от пота, тяжело дыша, и все ее тело ломило лютой болью, а где-то там в царском тереме так же страдала Василиса.
Уже не первый раз снился Марене берег у серебристой, как змея реки. У того берега она была несокрушима. Одетая в доспехи, как воин, сражалась с Кощеем на мечах. От взмаха ее руки ломались скалы, а Кощей падал, как срубленный, чтобы тут же подняться, и вступить с ней в бой.
И дни сменялись ночью, а победить не мог никто из них.
А потом она лежала под Кощеем, раскинув ноги…
— Как это море сливается с берегом, как эти ветра ласкают камни, как это солнце греет землю, так будь и ты мне женой, Великая, — шептал он в ее ухо, не переставая двигаться.
— Как этот берег сливается с морем, как эти камни греются в объятьях ветра, как эта земля принимает жар солнца, так будь и ты мне мужем, Великий, — отвечала она.
А потом Марене снился двор, да не такой, как в Весях, или в Навийграде, а выложенный высокими каменьями, у подножия пещеры. И там во дворе под градом камней она жалась, как больной котенок.
— Ведьма! — кричали знакомые голоса.
А слышать это было больнее, чем получать камнем в спину или голову.
И она просыпалась, прикрывая голову руками, и была ночь, и дул ветер, и камни на нее больше не падали.
***
Шли уже третьи сутки, как Марена попросила у Кощея сережки. Она сидела с тяжелой книжкой у окна, пальцем вычерчивая незнакомые руны, на нее со страницы глядели страшные рисунки синеглазого младенца, что будто превращался в пар. Отдать Людмила книгу отдала, но помочь в ней разобраться отказалась, сделала вид, что не расслышала, а после опять Марену не принимала.
Помогал Марене Баюн. Вернее пытался…
— Тут написано, что кровью надо Висилису поить.
— Чьей кровью? — удивилась Марена.
— Колдуна, наверное, — Баюн внимательно всмотрелся в буквы. — И тогда сущность в теле запертая, как птица высвободится.
— И это должно помочь?
Баюн захлопал глазами и заголосил:
— Чего ты ко мне пристала? Я сам ничего не понимаю! Понапишут чепухи всякой!
— Как бы хуже не сделать!
— А ты иди к Людмиле, да пригрози ей, что мухомор ей на нос наколдуешь. Или к Ярославу.
Сильный озноб пробежал по телу и Марену скрутила жгучая волна боли. Она застонала и облокотилась на книгу, тяжело дыша. Глаза Баюна округлились.
— Что с тобой?
— Связь с Василисой, я начинаю ее чувствовать сильнее.
— Ты умираешь? Смотри мне в глаза! Покажи язык! — затараторил Баюн. — Не бросай меня! Куда ж я без тебя.
— К хозяйке своей пойдешь. К Яге, — фыркнула Марена, тяжело дыша.
— Чего? — обиделся Баюн, и отвернулся надувшись.
— Ты бы хоть сказал, чего ей надо от меня? И куда она сейчас подевалась? Ей больше нечего мне сказать?
— Не понимаю, о чем ты таком судачишь, — хвост Баюна бил из стороны в стороны.
— А она случайно не заинтересована в убийстве Кощея?
— Чего?
— Чего-чего? — раздраженно бросила Марена. — Если бы вдруг появилась возможность сбросить Кощея с Навийского трона, могла бы баба Яга помочь…
Баюн пошевелил усами.
— Ты за помощь Кощея чем расплачиваешься?
Марена резко повернулась и заглянула в зоркие, и умные глаза кота.
— Уже и шага сделать не можешь, все тебя похабными словами кличут… Но он мужчина, а ты женщина. Тело стоит не так уже дорого.
— Ах ты, черт облезлый! Это я мое тело-то стоит дешево?
— А ты представь, чего потребует Яга. Ей и Навийграда будет мало. Но если хочешь я передам, а если нет, то я оглох на время, кажется, мышка пробегала. Ничего не слышала, только фыр-фыр…
— Мышка пробегала.
Баюн изобразил улыбку и мурлыкнул:
— Быстро учишься. А Кощей твой себе новую бабу выгуливает, наряжает.
Марена тихо вздрогнула, ее точно толщей мутной воды накрыло. В ушах шум. Нечем дышать. Жизнь где-то далеко, а она здесь дура дурой сидит…
— Что?
— Иди-иди, погляди на него. Уже и думать о тебе забыл.
— Так уж и забыл! — крикнула Марена, но вскочила.
В одной шали и валенках она вылетела на улицу, а потом замедлила шаг.
И чего я так подорвалась? Можно было и ожидать… Разве он способен на привязанность?
Баюн был прав. Та самая девица, что называла его своим мужчиной, сидела на Сибуре, а Кощей вел его под уздцы. Ряженая, вся в сверкающем камнях, в ушах серьги такие, что задавиться можно от зависти — искрами переливаются, но серьги обычные, не волшебные. А голову, как держит… Сейчас носом до неба достанет.
Кощей увидел Марену, и что-то сказал девице. Та залилась смехом, как колокольчиком.
Ах! Так это для меня спектакль?
Провел свою новую пассию мимо, на Марену даже не взглянул, зато стряпухи увидели с крыльца, и захохотали. Так им было радостно, что Кощей ведьму свою синеглазую бросил.
Марена заскочила в избу, раскидала валенки по углам, и вернулась за книгу. Подперев подбородок, принялась перечитывать, а злость ее обжигала до кислоты в горле.
«Выдрать ему волосы, гаду такому!»
«И ей… этой гадюке!»
«Три дня не ходила к нему… не ублажала! А этот черт ползучий уже какую-то кошку драную выгуливает мне на зло!»
— Марена… Хочешь я тебе молочка налью холодного?
— Не хочу!
— А я все равно налью, а то пар из ушей сейчас пойдет.
Марена взглянула на Баюна, вдруг увидела в его глазах свое перекошенное от гнева лицо, и вскрикнула. Где-то за спиной в пыль разлетелся горшок.
Баюн боком стал отползать от нее и пятиться.
— Не бойся. Успокоилась уже, — бросила Марена, вытирая влажный нос. Пару слезинок скатилось на подбородок. — Вот гад, — сказала она тихо, и вытерла их. Слезы на этом высохли, но обида осталась.
А вечером кто тихо постучал в дверь.
Марена отложила книгу — все равно буквы уже расплывались, и насмешливо фыркнула, медленно подошла.
— Кто? — спросила она.
За дверью какое-то время молчали, а потом раздался голос Ярослава:
— Это я, Весена.
Марена оглянулась на Баюна, тот сделал какой-то предупреждающий знак, зашипев, и скрылся под лавкой.
Открыла. И царь Навийского царства вошел в ее избу. Изменился, что тут сказать. Шуба и шапка стали богаче, а лицо взрослее, борода гуще, порыжела как будто, лицо грубее, глаза чуть погасли, заморозились у раскола, но улыбка осталась прежней.
— Государь, я не ждала, — Марена запнулась.
— У порога так и будешь держать?
— Заходите.
Она отстранилась. Ярослав прошел, на ходу снимая варежки и шапку.
— Сначала ждал, что сама придешь и все объяснишь. И не дождался, — он остановился у стола, разглядывая книгу. — Что у тебя с Кощеем?
Она вздрогнула, молчала. Ответа требует. А было ли у нее с Ярославом что-то, за что ей ответ теперь держать?
— Я подобралась достаточно близко, чтобы помочь вам, — ответила Марена.
— Насколько близко? — Ярослав не поворачивался.
— Близко, государь, очень близко.
Ярослав повернулся, заглянул ей в глаза:
— Значит не врут люди.
— Не врут.
— Я не осуждаю, Весена.
Еще немного и она бросится прочь и избы...
«Лучше бы накричал и ушел… Так лучше… »
— Но какой у тебя был выбор? Ты женщина… одна против этого чудовища…
— Я… — она замолчала, его нежный и тихий голос заставлял ее жалеть себя, поднимая ту слабость и жалость, что она старательно прятала и слезы сами покатились из глаз. И уже сама думала так же, что была пленницей в лапах чудовища, что и выбора другого на было…
В один миг он оказался рядом и сгреб ее в объятья. Целовал мокрые щеки, губы, лоб, и горячо шептал:
— Замуж возьму. Царицей будешь…
— Так засмеют же!
— Пусть посмеют! — она почувствовала, как его руки распустили пояс, как смело собирается ткань подола в его пальцах, а шуба колола ее щеки, пахла холодом и снегом.
— Государь, — она попыталась оттолкнуть его.
— Все месяцы только о тебе и думал, только тебя и желал…
— Государь…
— Любить тебя, целовать тебя…
— Ярослав…
— Хочу, будь моей…
— Нет! — Марена толкнула его.
— Нет? — возмущенно вскрикнул Ярослав. — С ним значит — да, а со мной — нет?
— Убьет он тебя!
— Это единственная причина?
Марена тяжело дышала, смотрела в светлые, ясные глаза, что быстро заволокло тучами.
— Нельзя нам…
Ярослав потемнел лицом, точно вся кровь из тела прилила к голове, хотел что-то сказать, но молча напялил шапку и вышел, хлопнув дверью.
Марена тихо опустилась на скамейку, как подрубленная.
— Ох уж эти женихи… — Баюн вылез из-под скамейки. — Я намекал тебе, не пущать его. Зачем пустила?
— Не знаю.
— Хочешь с ним быть?
— Не знаю.
— А с Кощеем?
— Не знаю…
И она расплакалась.
Минула седмица, как прах Гордея Грозного похоронили под курганом, и в Навийграде был объявлен пир в честь нового царя.
С раннего утра жители шли к ярким шатрам, дымящимся от тепла печей.
Прямо под открытым небом ставили столы, шатры стряпчих, сластников, мастеров и музыкантов. Лавочки ломились от угощений: жареное мясо, сладкие пироги и изысканные напитки.
Стряпухи готовили жареных птиц, запечённых в пряностях, ароматные хлеба, а виночерпии разливали мед и вино в чарки.
Гости со всех уголков Навийского царства разъезжали по городу на резных санях, накрытых мехами. Охотно делились историями о своих приключениях в длинном зимнем пути.
Музыканты развлекали народ игрой на лютнях, бубнах и трещотках, приглашая всех танцевать под сводами неба.
И люди танцевали.
Водили хороводы, парни кружили молодых девиц, только разноцветные ленты вздымались на ветру.
И, казалось, никогда это небо не было черным от тварей, никогда этот снег не был красным от крови, и царь не сгорел на костре, а возродился из пепла — молодой и красивый, в волосах тонкий обруч, в расшитом золотом и самоцветами кафтане, восседает на троне.
Эка невидаль! Никогда еще царь Навиского царства не выставлял себя так напоказ перед народом! Не говорил с ним так открыто, не вскидывал с ними кубки за здравицу, но все же сидел на троне и смотрел свысока.
Черным коршуном следил за праздником Кощей бессмертный.
И никто его словно не замечал.
Скоморохи травили медведей. Люди кидали друг в друга снежки, смеясь и задыхались от радости.
А Марене было одновременно и радостно, и тревожно. За спиной Ярослава возвышался этот рыжий черт, Малюта Скуров. Почему он не выставил его вон… Почему взял к себе на услужение?
Неужели все это ради победы над Кощеем? А сестра? Как же сестра? Нужно подойти и прямо попросить его приказать Людмиле, помочь снять обряд, но после того, как выставила Ярослава вон, Марене даже в глаза ему посмотреть было стыдно.
А на Кощея она тоже смотреть не хотела…
Скот! Свин! То ли надоела ему уже, то ли испытывает. Ухаживает за Любавой, так звали это мягкотелую девицу, надо сказать красивую, что даже сейчас сидел с ним по правую руку. И на Марену не смотрит.
Обиделся?
«Ух я бы ему показала, как обижаться, будь он не такой кучей могучей!»
Неужели все?
От этих мыслей в груди все холодело. Но Марена старалась не думать. Из-за сережек меня бросил! Черт облезлый!
А Марена сегодня уж особенно красивая — и монисты сверкают, и на висках украшения переливаются, а шубка белая, и на голове убор лазоревый.
— Красивая, как снежинка, — сказал Баюн, когда ее в этом наряде увидел. — Вот так выйдешь снежным утром и глаз от переливов снежных не оторвать, так и ты сегодня, как снежинка красивая. Ах, жаль я человеком еще не скоро обращусь, уж я бы пригласил тебя потанцевать, в миг бы о своих дурнях забыла.
Марена лишь засмеялась, и потрясла Баюна за толстую щеку.
— Благодарю, но, если появится третий ухажер, я возьму топор и начну вырубать лишнее.
Баюн обиженно фыркнул:
— Можно подумать у тебя есть из чего выбирать… Один кровожадный, как волк, а другой тянет семь морей за собой, как бы пуп не надорвал.
Глядя на хмельного и улыбчивого Ярослава, Марена решила, что говорить с ним надо сейчас, пока к нему можно подобраться, и рыбкой протиснулась мимо гридей с копьями, что бросали в ее спину зловещие взгляды, а у самого трона царя, так и вовсе скрестили оружие, но Ярослав махнул рукой.
— Пустите…
Марена подошла к нему и опустилась на колени, целуя перстень, и тогда ощутила взгляд Кощея, как будто холодное лезвие коснулось кожи.
Ярослав указал рукой на свободное место подле себя за столом. В его порыжевшей от ветра бороде зажглась улыбка.
— Сама подошла? Какая ты сегодня… аж глаза болят от твоей красоты.
Марена чуть улыбнулась уголками губ:
— Поговорить хочу о Василисе, государь-батюшка.
Улыбка сбежала с лица Ярослава, он опрокинул бокал вина внутрь, но махнул головой в сторону Малюты, и тот спешно отодвинулся прочь. Но бояре поглядывали, что это за разговоры у царя с этой ведьмой Кощеевской.
— Прикажите Людмиле мне помочь с ритуалом. А то погибнет ваша сестра, и я вместе с ней, — сказала Марена тихо.
Ярослав нахмурился, молчал.
— Что такое должно появится на свет, что вы готовы рисковать жизнью Василисы?
— Сила, Весена. Сила, — ответил он, — Но ты права. Это слишком большая жертва. Тем более я не могу рисковать твоей жизнью. Я поговорю с Людмилой. Быть может, мы найдем другую женщину.
— Другую? Что это значит? — насторожилась Марена.
— Не бери в голову… Угощайся, — он кивнул на все возможные лакомства на столе.
— Нет, я пойду… И так сижу тут, как бельмо на глазу. Только не забудьте про разговор. Я уже чувствую ее боль… Скоро ей снова станет худо, и мне тоже. Мы вместе с ней будет это проклятье проживать.
Ярослав совсем нахмурился, даже как-то осунулся лицом.
— Государь! — неожиданно раздался крик Кощея. Он поднялся с места и взял кубок. — Мы ждем от вас следующего шага… Самого ответственного. Смотр невест, который будет объявлен на третий день вашего воцарения. Потому я пью за вас и будущую царицу! Князья великих родов готовьте для смотрин своих красавиц! Самая красивая, скоромная, плодовитая станет отрадой для нашего молодого царя!
Ярослав сжал кулак на столе, но кивнул и улыбнулся.
— Жду ваших дочерей, — поддержал он Кощея.
Князья поддержали эту новость бурным ликованием. Ярослав снова осушил кубок под бурное веселье своих подданных, а Марена осторожно ускользнула.
Все, правильно, думала она. Смотр невест для царя. И меня там не будет.
Но не прошла и двух шагов, как в ее запястье вцепились железные пальцы. Она оглянулась.
— И, о чем вы с ним говорили? — спросил Кощей.
— Какая вам разница? — огрызнулась Марена. — Я должна отчитываться?
— Забыла? Я спас твою жизнь и потребовал плату! Ты — моя женщина.
— А разве не Любава?
Кощей засмеялся, надвигаясь на нее:
— Ревнуешь?
— Можете, хоть с десяток женщин себе взять, мне то что? — бросила она, с трудом скрывая раздражения.
— А если сережки подарю…
— Тогда мне тяжко будет терять такого щедрого мужчину.
Он едва не зарычал, оскалив белые зубы, схватил за руку и потащил к танцующим парням и девкам.
— Что? Вы с ума сошли?
— А что нам не сплясать? А ведьма?
Все молодые бросились в рассыпную, стоило Кощею ворваться в хоровод танцующих. А Любава встала из-за стола, и закрыв лицо руками, бросилась прочь.
Кощей усмехнулся, он смотрел только на Марену.
— Позволь мне немного развеять твоё раздражение!
Она попыталась вырваться, но его крепкая рука обвила ее талию, горячее дыхание скользнуло вдоль шеи.
Музыка стихла.
— Ну? Что вы перестали играть? — крикнул Кощей. — Почему никто не танцует?
И вот снова зазвучали гусли и бубны.
Кощей закружил Марену, и пространство вокруг снова наполнилось испуганными молодыми людьми.
— Улыбнись мне, ведьма! — с легкой усмешкой произнес Кощей, — иначе не видать тебе сережек.
Марена расцвела в улыбке, аж глаза заблестели, потрогала пальцем пуговицы на его кафтане.
— Значит сережки будут?
— Я пока не решил.
— Я хочу сама выбрать их форму… Отведете меня к златомастеру?
— Я еще ничего не решил, а ты уже мне руку по локоть кусаешь. Ты хоть знаешь к кому, просишь меня отвести тебя?
— К бессмертному?
Кощей усмехнулся, вновь привлёк её к себе, зашептал на ухо:
— Ты снова будешь должна мне, ведьма. Даже не знаю, что потребую в этот раз.
Он нажал пальцем на ее нижнюю губу, заставляя приоткрыть рот. Хищно улыбнулся.
— Что за безумное веселье? — зло прошептал Ярослав, но все услышали.
Кощей остановился, Марена, уловив напряжение в голосе Ярослава, попыталась вырваться, но Кощей сжал её руку чуть сильнее, и недовольно посмотрел на царя.
— Вы, конечно, не хотите портить праздник, государь, — произнёс Кощей с ироничной усмешкой. — Пляска — это выражение радости, а мы все собрались здесь, чтобы порадоваться за вас! Вы запрещаете нам танцевать?
Недовольство сгустилось в воздухе, князья и бояре обменивались напряжёнными взглядами. Ярослав резко поднялся со своего места, и вздохнул, его недовольство стало явным. Глаза наполнились болью.
— Улыбнись, Марена! — проворчал Кощей, притягивая её ещё ближе. — Давай, покажи, как ты умеешь веселиться.
Марена замерла между двумя мужчинами: Ярослав, точно орел, пронзенный стрелой, и Кощей с надменной улыбкой победителя, которую она сейчас так ненавидела.
Марена перевела взгляд на Ярослава и увидела в его глазах ярость.
— Кощей пришел на пир с одной женщиной, а танцует с другой. Что за позор ты учинил в моем царстве?
Все дружно ахнули.
Кощей фыркнул.
— А вы, государь, забыли, как развлекаться? Хотите утопить этот день в вине и меде? Так рады тому, что сели на трон своего дядьки? И погиб то, как неожиданно. Надеюсь, вы готовы к такой ноше.
Марена видела, как Ярослав вздрогнул, точно получил пощечину. Тяжело усмехнулся. И тут она поняла… Решение убить дядю далось ему нелегко. И этот его хмельной взгляд, вымученная улыбка… Он словно горит внутри! И готов взорваться.
— Я устал. Развлекайтесь без меня, — он поспешно спустился ступенькам, и гриди окружили его. Добрыня и Малюта спешили следом, один слева, другой справа. Как они настолько разные защитники, могут служить одному человеку? Добрыня и Малюта, как ночь и день.
Ярослав больше не был тем ясным солнцем, что она повстречала в лесу. Ее солнце застлали тучи. Но он был еще слишком молод, чтобы умело скрывать это как Кощей.
Она не могла понять, как её жизнь оказалась тесно связана с этими непростыми мужчинами, и почему ей так сильно жалко обоих.
Марена забралась на сторожевую башню. Пока пир да танцы, никто из сторожевых ей ни слова не сказал, что сидит там дура дурой в своей белой шубке, на грязном полу! Ну пусть сидит. Жалко, что ли? Мужики только косились на нее, да посмеивались, закусывая брагу салом и хлебом.
Но чуть-чуть, за молодого царя, — меру знали, так как придет Добрыня и пьяного в свинячьем корыте прополоскает, чтобы очухался!
Сбежала от Кощея, сбежала от смеха, и музыки. Она согласилась помочь Ярославу, и заодно самой избавиться от Кощея, но сомнения захлестывали ее волнами. Не могла она не думать, как много держит на своих плечах этот гад. Вытащи щепочку и крепость рухнет, как из соломенных прутиков!
А что она сама? Вот помрет Кощей и тошно так на душе от этих мыслей. Не влюбилась ли дура в этого паскудника!
За что его любить? Деревню ее уничтожил, саму поломал, до костей мясо слезало, а потом мучил, издевался! И сейчас смеется, как над дурой! Нравится ему в игры эти играть.
Любавой дразнил, злил, хотел ревность вызвать. И плевать ему, что та теперь ревет белугой и ни бабка, ни мать не может ее успокоить.
А потом Марена вспомнила, что Кощей спасал ее и ни один раз. Да разве же это его грехи искупает? Разве можно сначала изломать человека, а потом добрыми делами, как глиной трещины замазать?
Да и где они у него добрые? Одной рукой гладит, а другой бьет! Чудовище… Но царство? Удержит ли Ярослав царство, если Кощея не будет?
Неожиданно мимо сторожил прошел мужчина в плаще, они вскинули взгляды, и Марена тоже посмотрела в лицо гостя. Это был Змей.
— Брат отпустил… — сказал Змей охранникам, — Пейте и вкушайте, я лишь поговорить с девицей.
Мужчины переглянулись, налились праведным гневом, и вдруг точно закаменели. У кого-то даже чарка так и осталась у рта, едва касаясь губ под пышными усами.
— Ах! — вздохнул Змей. — Так и знал. Никуда без колдовства. Постоянно бурчат и ворчат, мол тебе здесь не место твари проклятущей… Забыли уже, что меня боятся надо, — и посмотрел на Марену, улыбнулся, блеснув клыками. — Здравствуй, танцовщица.
— Чего тебе надо? — Марена недовольно поежилась. Второй раз она видит его в человечьем обличье, и все равно веет от него кровью звериной.
— Хотел узнать, как дело с кольцом движется. Что ты не особо торопишься, прекрасная.
— Как ты меня нашел?
Змей раздул ноздри и ухмыльнулся.
— Пахнешь сладко.
Марена сцепила на груди руки, молча уставилась на него, желая дыру во лбу выжечь.
Змей потер лоб. Хмыкнул. И сел рядом. Окинул внимательным взглядом ее тело:
— Ходят слухи, что ты греешь ему постель. Это правда?
— Ходят слухи, что от чрезмерного любопытства иногда нос отваливается, — бросила Марена. — Может ты первый, у кого он отпадет?
— Ах! Ты не возмутилась праведным гневом! Ты просто стеганула меня по носу за неуместное любопытство… Так это правда! Интересно! Очень интересно! Передо мной живая любовница Кощея… Раньше их всех за погостом закапывали. Даже было любопытно, успевал ли он хоть сунуть пару раз, прежде чем они замерзали в его объятьях.
«Он же мог снять цепь» — подумала Марена. От чего не снимал? Только со мной снимал? Или снятие цепи вовсе не спасала тех бедняжек?
— Неужели так сложно с него кольцо спящего снять?
— Может сам попробуешь? Он же тебя иногда отпускает.
Змей засмеялся:
— Поверь, но в свою постель меня братец не пустит, даже несмотря на то, что я так красив, что и мужики часто засматриваются.
Марена чуть поморщилась, устало спросила:
— Почему вы друг друга так ненавидите? Неужели нельзя жить в мире?
Змей вдруг зло выпалил:
— Потому что это земля была моей, всю жизнь я владел Навийским царством. Кровью мне платили. Каждый год отправляли на плотах самых красивых из своей дочерей. А потом пришел он, решил, что это будут его земли… И заковал меня в цепи!
— Так может если бы ты не жрал своих подданных, он бы не заковал?
Змей ехидно рассмеялся:
— Ты думаешь ему девок этих жалко? А что их от его руки меньше полегло? Земля ему была нужна, потому что в Навь он вернуться не смог без своей ведьмы.
— Не смог… — Марена тяжело сглотнула, ощутив странную дрожь в теле. — Так он царство защищает, а ты людей пожирал!
— А что я его не защищал? Думаешь, хоть одна собака хотела сюда морду сунуть, когда я земли сторожил?
— Сдается мне, что аппетиты у тебя у куда больше, и для Навийского царства лучше Кощей, чем ты.
Змей оскалил зубы от раздражения, пустил дым из ноздрей, глаза его так и полыхнули золотом, а потом вдруг вежливо начал:
— Простите, не слушайте меня… я кровожаден и жесток…
— Что? — не поняла Марена.
— Да уйди ты! — крикнул Змей, ударился головой об стену каменную, так что лоб расшиб. — Вон пошел, слизняк!
Марена отшатнулась от него, но не от страха, мало ли, ее зацепит, пока будет мозги себе выдалбливать.
«Так и думала, что он больной на голову… Юродивый!»
— Что это было?
— Одна из моих голов, — Змей размазал кровь по лбу. — Ненавижу их… безмозглые, — тут же добавил изменившимся голосом: — Из-за тебя нас заковали! Чудовище ненасытное!
Сжал кулаки и начал бить себя по голове, то одним кулаком, то другим, пока Марена пыталась отползти от него подальше, а потом вскрикнул и снова заговорил сухо и безжизненно:
— Как же я от вас устал.
Еще один удар и его взгляд снова стал цепляющим, выпытывающим. Он аккуратно стер кровь со лба и откинул голову назад, его светлые волосы потемнели от крови.
Увиденное еще больше укрепило в Марене уверенность, что Змея отпускать нельзя. Но ведь никто и не собирается. Людмила — ведьма, и родственник ее тоже. А еще есть некая сила, что растет в Василисе… Все вместе это поможет управлять этим безумцем. И все же, какой-то червячок сомнения грыз ее изнутри!
— Есть способ, — все же сказала она, — Я хочу подменить кольцо на похожее.
— Подменить кольцо? То есть найти похожие? Ты хоть знаешь кто их ковал?
— Кто?
— Черт!
Марена помолчала, это имя вызывало у нее смутную тревогу, но ничего не значило.
— Я просила Кощея отвести меня к нему… чтобы сережки мне сделать. Попробую за это время, как-то достать кольцо. Черт так опасен?
— Черт очень хитер, и любит играть… как ты собралась получить от него кольцо?
— Не знаю, — честно призналась Марена.
— Неужто мой брат всерьез решил подарить тебя такие серьги? — после некоторого молчания спросил Змей.
— Я надеюсь.
Змей покачал головой, засмеялся, и пробурчал себе под нос:
— Брат, ох брат… неужели ее мохнатка того стоит…
— Что?
— Поражаюсь тебе милая, если Кощей отведет тебя к Черту, можешь смело вырезать у него из груди сердце… оно твое.
— Из-за каких-то сережек?
— Серьги, сделанные Чертом не простые… И делаются не из обычного металла. Бессмертный может подарить такое лишь своей богине, своей любимой… Это равносильно признанию в любви.
— Это просто серьги, — после некоторой заминки ответила Марена.
Змей широко ухмыльнулся и отрицательно покачал головой.
— Если он тебя не любит, то серьги просто не получатся.
Марена нахмурилась, обдумывая слова Змея, и одновременно понимая, почему Кощей не хочет дарить ей их. Они все равно не получатся… А если получатся, то для него все будет выглядеть еще хуже!
— Тогда не думаю, что он согласится отвести меня к Черту.
— Пока ты думаешь, я сижу в темнице, танцовщица. У меня нет столько терпения.
— Ты как-то просидел до этого, и еще посидишь! — раздраженно бросила Марена.
Змей показал ей клыки и зашипел.
— Еще немного, и я начну думать, что ты не хочешь нашего освобождения.
— Меня пугает цена… — честно ответила Марена.
Змей неожиданно резко схватил ее за лицо, и заставил посмотреть на себя:
— Только дуры-бабы считают, что можно и дальше задирать юбку, и все их беды на этом закончатся… Он жил столетия, тысячелетия без тебя… Ошибись хоть на миг, стань не такой интересной, и он тебя не пожалеет! Эта игра длиться лишь до тех пор, пока она интересна ему. Думаешь, у Марены не было причин покидать его? Он запер ее в Нави наигрался в любовь и устал. Его занимала лишь его царство и подданные. А она из богини весны и жизни стала богиней смерти.
— Она была богиней жизни?
— Да… В Навь нельзя войти живым созданиям, и ей пришлось измениться. Стать частью мертвого мира. И скоро она ему наскучила, и вынуждена была прозябать столетия в холоде среди теней. В одиночестве. Пока его занимала сама Навь. Я говорю это, потому что слишком хорошо его знаю… Мы дети Велеса. Наш отец огненный Змей, что похитил богиню Нию, и привел в свой подземный мир… Мне досталась земля и небо, Вию мир теней, а Кощею Навь. Наши родители, уходя на покой, справедливо раздали каждому по заслугам, и лишь Кощей нарушил свои обещания вторгнувшись в мои земли. И сейчас Навь остается без присмотра. Только представь бездна мертвых душ, сосущих мировую жилу, остаются без присмотра!
— Если мы убьем Кощея…
— Кто сказал, что я собираюсь убить своего брата? — изумился Змей. — Я хочу вернуть его туда, где ему место. В Навь. — Змей помолчал, замечая сомнения на ее лице, и протянул ей монету. — Если он отведет тебя к Черту, покажи ее. И скажи, что Змей жаждет отыграться. Быть может, он захочет нам помочь.
Марена взяла монету — с одной стороны была изображена луна, с другой солнце. Когда она подняла взгляд, Змея уже не было, а сторожевые спокойно пили брагу и жевали сало.
Ночь Марена не спала. Близость дыхания богини Живы ее измучила, как лихорадка. Снег становился рыхлый и липкий, воздух не холодил кровь, и прежде Марена не замечала за собой, чтобы дыхание весны было в тягость. Словно за эту зиму с ней случилось что-то странное, и больше она уже не принадлежит этому миру. А кому она принадлежит? Может она стала духом или тенью, потому тепло ее так пугает, словно снегурочку огонь… А вдруг растаю?
Баюн ворчал, что в избе постоянно не топлено. Хоть зима и убиралась с порога, но холод все еще дышал в щели, трубы и окна, и Марена хотела сохранить хоть немного покидающего ее холода. Уже седмицу она не зажигала огня в очаге, не пила теплого чая, не ела сытного, горячего ужина. И Баюн все чаще поглядывал на нее пристально, прищурив синие огни глаз.
Василиса тоже страдала, и плод наливался силой, пил соки жизни из обеих женщин. Марене казалось, что она уперлась лбом в стену, и если не случится чудо, то это лето станет для нее последним.
В дверь постучали, но, прежде чем она успела ответить, та со скрипом отворилась и вошел Кощей. Оглядел стылую избу, забившегося в комочек на печи Баюна, и спросил:
— Ты что в такой холодине сидишь?
— А я не мерзну, — ответила Марена.
— Не понимаю ничего, шкурка у тебя человечья, как же ты не мерзнешь? — удивился он, коснулся пальцами ее щеки, заглянул в глаза. Марена молчала, лишь смотрела в ответ, и ее почти прозрачные глаза, точно светились изнутри.
— Вот что, ведьма, — Кощей убрал руку. — Надоело мне на твою постную физиономию смотреть. Собирайся. Пойдем за сережками.
— Что?
— Будешь снова такая же, как прежде, если я их тебе подарю?
Марена в миг ослепительно улыбнулась, хоть в душе стыл лед, и обняла его за шею.
— Не врете, ваше бессмертие?
— Нет…
— А далеко идти-то?
— Далеко, но со мной ты глазом моргнуть не успеешь, как мы туда и обратно вернемся.
«Поражаюсь тебе милая, если Кощей отведет тебя к Черту, можешь смело вырезать у него из груди сердце… оно твое».
«Равносильно признанию в любви…»
Марена отчего-то вся задрожала, и вдруг подумала с ужасом: хоть бы не получились! Хоть бы не получились!
И еще сильнее прижалась к Кощей, словно хотела заслонить его от той судьбы, что сама ему готовила.
— Что это с тобой?
«Почему ты такой жестокий? Как было бы легко тебя любить, будь ты как Ярослав? И не пошла бы я за кольцом… Я не желала бы, чтобы ты отпустил меня!»
Кощей взял ее за подбородок и заглянул в глаза.
— Играешь опять, несносная ведьма?
Она вырвалась из его рук и бросила: — Просто подумалось, может, ты мне так и браслетик подаришь, если я тебя как следует приласкаю?
— За браслетик придется постараться, — он наклонился, жарко прильнув к ее губам, с яростным вздохом толкнул к кровати. Баюн зашипел на печи, и Кощей тут же ее отпустил. — Ладно. Идем уже.
И как только он взял ее за руку, неожиданно мир изменился. Стены избы рухнули, и Марена увидела множество дорог и путей. Что-то могучее, древнее завывало вместе с ветром. Старые боги множеством глаз следили за своими детьми с неба, с земли, сквозь толщу снега. Дороги, уходящие в бесконечность, змеились под небом, как будто паутина вен под кожей, разбегались в разные стороны. Каждая из них дышала силой и вечностью.
— Это наши пути, — произнес Кощей, его голос стал глубоким и зловещим. — Идем.
Марена почувствовала, что духи земли, ветра, неба кружат вокруг нее, их быстрое и неуловимое движение. Зимой духи леса спят, но она слышала, как вздыхают в березах души берегинь, как где-то подо льдом затаились русалки, а ветках деревьях запутались духи ветра, и шептали, будто предостерегая ее от чего-то.
— Куда ведут все эти дороги? — спросила она.
— В миры завечности, где нет места человеческому созданию, — ответил Кощей с легкой ухмылкой. — Без меня ты легко заблудишься. Так что не отпускай моей руки.
Марена замерла, колеблясь между соблазном и страхом, прикоснуться к миру, который не казался таким уж чужим.
— А если я заблужусь? — прошептала она, не в силах оторвать взгляд от дорог.
— Тогда ты останешься в мире теней, — произнес Кощей, его голос стал мягче, — Если не погибнешь от голода, духи смогут украсть тебя. Заплясать до смерти. Возможно однажды, я повстречаю тебя на берегу реки, среди берегинь, что танцуют под луной. Но ты меня уже не вспомнишь.
— А ты меня?
— Если узнаю… то, смогу разбудить.
— Разве можно не узнать человека? — удивилась Марена.
— Они могут украсть твое лицо, и дать тебе другое, — задумчиво произнес Кощей, пристально разглядывая ее.
— А могли ли духи украсть Марену? — неожиданно спросила она.
Кощей отвернулся, точно обжегся.
— Богиню? Только с ее согласия.
— Ты бы узнал свою богиню в любом из ликов?
Кощей нахмурился сильнее, желваки заходили под кожей.
— Странные ты речи ведешь, ведьма, — сказал и снова заглянул ей в глаза.
«Просто мне снится всякое… А может это не сны вовсе? Может я просто заблудилась?»
Марена посмотрела на него, желая найти что-то в его глазах. Но увидела только темную бездну, холодную и безжалостную.
Как будто улавливая ее чувства, Кощей усмехнулся, и его глаза сверкнули.
— Ты хотела сережки… Отчего теперь так робеешь?
— Веди меня.
«Они все равно не получатся…»
Кощей сделал шаг. В следующее мгновение все вокруг перевернулось. Они оказались в пещере, полной подземного жара.
От стен грота пыхало жаром, как в недрах огненной горы.
Земля под ногами, рыхлая и сухая, вползала горячкой сквозь подошвы сапог. Стены пещеры когда-то стекли каплями воска и застыли — черные, блестящие.
Каменый мост тянулся через алое зарево — внизу бушевало красно-оранжевое моря огня. Марена закашлялась, ее губы пересохли, а тело взяла такая истома как при зыбкой простуде. В груди заворочались нестерпимые искры раздражения. Она неосознанно прижалась к Кощею — ей нужен был холод. И одновременно хотелось отчего-то спихнуть его вниз, в этот жар.
— Подожди. Иди медленнее, тут слишком жарко.
— Ты снова нуждаешься в моей помощи, неблагодарная женщина?
— Отчего же я неблагодарная? Даю то, что могу дать.
— Сережки захотела… Ушла и дверью хлопнула, — неожиданно заворчал он. — Нет в тебе никакой благодарности. Идем вот мы за твоими сережками, и только поэтому ты мне улыбаешься, — он неожиданно крепко схватил за волосы и толкнул к краю: — Вот бы кинуть тебя туда! Так я бы сразу и выздоровел. Заморочила меня? Узнаю, что колдовала надо мной… — он замолчал и облизнул губы. Так и недоговорив.
Сузив глаза, оглядел стены пещеры. Хмыкнул.
— Чертово пламя ярость разжигает…
— Так все что ты говоришь, правда? Неужто я так крепко тебе в сердце запала? — зло засмеялась Марена. — Что хворым себя чувствуешь? А я не колдовала. Ничего не делала. Не с тобой… Ни с каким-либо другим мужчиной. Только в глаза смотрю и улыбаюсь. В этом нет моей вины.
— Смеешься? Радуешься? Когда любить меня будешь, ведьма?! Уже за сережками тебе пошел… к самому Черту.
— Так не первый раз ходишь. Жене своей ходил, а теперь убить ее хочешь. Что за любовь такая? Значит нет в этих серьгах ничего особенного. Да и сам же предложил.
— Сам предложил? А кто мной манипулировал? Разве не ты дверью хлопнула? Кишки мне выматывала…
— Так тебе и с Любавой неплохо было. Объезжал ее, как кобылку, — засмеялась Марена, а самой так и хотелось, схватить его за эти бабские волосищи и оттаскать. Нашел себе пеструю буренку, стоило только за порог выйти!
— А что мне было делать на брюхе перед тобой поползать? Сапожки целовать?
— Ну поцелуй, а я посмотрю…
— Ах ты! — он занес руку, но не ударил. — Сколько я уже всего сделал для тебя. А ты все еще меня не любишь?
— Я так по приказу не умею…
— А как умеешь? За рожу смазливую? Будь я похож на этого смазливого щенка…
— Ярослав не смазливый! — разозлилась Марена.
— Морда у него бабья…
— У него-то как раз борода есть, а твоя где?
Кощей вдруг переменился в лице, и недовольно рявкнул:
— Я сын Огненного змея, мне не положено, ходить, как волосатый оборванец.
— Да у тебя нет даже намёков…
— Не растет она, — насупился он. — А тебе мужики с бородой нравятся?
Она громко засмеялась.
— Не знаю… Вот ты мне сережки подари, может я без бороды тебя полюблю.
Кощей рыкнул, тряхнул ее за волосы, и ухватив за шею потащил было за собой, но быстро успокоился, и отпустил.
Марена неожиданно почувствовала такую ярость на него, за то, что руки распускает, и сама ему отвесила пощечину, одну, потом другую. А потом и за волосы дернула. Вот так! И так!
— Не смей со мной так! Не смей!
— Ведьма! — вскрикнул Кощей, поймал ее за руки. — Да как ты посмела?
— Ненавижу! Вцепился как клещ! Люби его! А сам-то заслужил любви этой? Кто тебя такого полюбит? Гад, проклятущий! Как могу так и…
— Где ты была ночью, когда я тебя ждал? — вдруг зарычал он. — Узнаю, чтобы была с Ярославом… принесу тебе его голову, подам вместе с репой и луком.
Марена охнула и замолчала, глядя в его глаза, точно раскалившиеся от жара в груди.
Кощей не стал ждать ответа, вздрогнул, точно ото сна очнулся, и быстро поволок ее за собой, к свету — грот сменился летней поляной. Жар схлынул, а вместе с ним желание выдрать Кощею лохмы. Но не так бы уж сильно, обида осталась с Мареной, но она смогла её сдерживать.
Марена скинула сапожки, размотала тряпицы, и босыми ногами провела по густой траве. Щекотно.
— Где мы?
— У Черта в гостях. Снимай свою шубу. Раскутывайся.
Пока они раздевались, недалеко послышались песни и музыка — гусли, флейта, трещотки, бубны, будто где-то близко отмечали свадьбу.
Марена и Кощей разделись до сарафана и кафтана, и спустились со склона.
У его подножия, под красным солнцем, по вытоптанному полю кружились парни и девицы. Аж пыль столбом от топота ног. Девицы в рубашках, босоноги, на голове венки, в волосах ленты. Визжат, хохочут громче музыки.
И музыка лилась отовсюду, хотя играть, казалось бы, некому.
А в самом сердце хоровода красивый юноша кружится, но как больной, точно в лихорадке — весь горит, да еще и распоясанный. И воротник нараспашку… А с самого пот, как с ведра хлещет. Того и гляди сейчас замертво упадет.
— Это он? — спросила Марена.
— Нет, — ответил Кощей.
Юноша пошатнулся и рухнул на колени:
— Не могу! Хватит!
Прекрасные женщины улыбнулись острыми зубками, сверкнули змеиным разрезом глаз, и взмахнули коровьими хвостами. И вот, словно царь, из ниоткуда сошло странное существо — с когтями, коровьим хвостом и копытами. За ним стелился шлейф из переливающееся тьмы. Существо было одновременно и человеком, и зверем, его лик менялся так стремительно, что Марена не могла уловить ни одной детали.
Вот был нос, через мгновение уже волчья морда, а потом и вовсе вороний клюв…
Юноша оглянулся по сторонам, в отчаянии закричал:
— Кто это? Где я?
— О! Светел, ты наконец-то разглядел… моих красавиц, — произнес Черт, наклонившись к юноше. — А каким глазом ты их разглядел?
Светел побледнел, в пот бросило его лицо, он закрыл его руками и отрицательно замотал головой.
— Ты нашел меня, черт проклятый! Нашел!
— А я не искал. Ты сам ко мне пришел.
Марена сглотнула, сердце ее бешено колотилось. Она понимала, сейчас, что-то произойдет.
— Открой глазки Светел! Долг у тебя ведь был... Помнишь? И самый зоркий, ты мне задолжал. Жил, как царевич, бед не знал, но пришло время платить по долгам. Держите его!
Тут вмиг прекрасные юноши и девушки обратились в страшных бесов, бросились на юношу, и схватили за руки. Марена неосознанно прижалась к Кощею.
Ужас и любопытство…
Она была заинтригована.
Черт, ловко, как искусный жонглёр вытащил шило, и воткнул юноше в глаз. Крик Светела прошелся холодом по коже, кровь хлынула на стоптанную землю. Черт поднял на острие шила глаз юноши и улыбаясь присмотрелся к нему.
— А теперь ты видишь прекрасных дев? — вкрадчиво спросил Черт.
— Вижу, — произнёс юноша, дрожа от страха и озноба. — Вижу…
— Ну так пляши снова… Они так рады тебе.
На лице юноши зияла страшная, кровавая рана, рубашка в крови, земля в крови, в крови и твари, что держали его за руки, он поднялся: и вновь начал танцевать под красным солнцем, а бестии водили хоровод вокруг него, теперь уже не пряча истинных ликов.
Черт изогнул своё нечеловеческое лицо в улыбке.
— Воспитываешь? — заметил Кощей.
— Устал я… — пожаловался Черт. — Конца и нет этим дуракам. Такая скука! А ты ко мне с чем пришел? С подарком? — он обежал Марену, его глаза разгорелись от интереса. — Вот, возьми, красавица, к глазам твоим синим, как море, и к губам твоим алым, как маки… — из кармана он вытащил цепочку с кулоном.
— Не бери! — рявкнул Кощей.
Марена сжала кулаки, и Черт рассмеялся.
— Уж не думаешь ли ты, что я как-то наврежу твоей спутнице?
— Я думаю, ты постараешься сделать всё, чтобы она вышла отсюда невредимой! — на этот раз слова Кощея звучали угрожающе. — Она моя спутница, а не подарок.
— Жаль. И все-таки добро пожаловать, Кощей Бессмертный сын Огненного змея и… как тебя зовут?
— Варвара, — перебил Марену Кощей.
— Варвара, — засмеялся Черт. — Добро пожаловать Варвара в мою скромную обитель.
А глаз Светела положил в рот и съел.
Пир в честь Кощея Черт повелел устроить на Лысой горе, что поросла черным бурьяном. Жизнь на горе вытоптали бесконечные и дикие танцы чёртовой свиты. Голодная и мертвая земля жаждала плясок и крови. И кровь лилась — свита Черта зарезала трех быков.
Чаши, наполненные кровью, раздавали гостям.
И кого среди гостей только не было…
Красавицы, что с хохотом обращались в беззубых старух, странные, бледные юноши, длинноволосые девы в прозрачных, как вода, платьях, носатые, обросшие мхом, кикиморы, черноволосые, белые, как утопленницы — мавки, прозрачные, как ветер, берегини, страшные сестры — лихоманки, обросшие черной шерстью оборотни…
Все женщины почти голые.
Пляшут, прыгают через костер, заходятся в безумном хохоте.
— Человечка? — удивляются они. — Он привел сюда человечку?
— Красивая.
— Вкусная.
— Пахнет стужей.
Марена невольно жалась к Кощею. Искала холода, и защиты… Но то и дело зыркала на круживших вокруг бестий, словно пробовала их взглядом на зуб, такие ли уж они жуткие, страшные и сильные, а может я сильней?
Над головой точно заплаканное, мутное небо, под ногами черная земля, политая бычьей кровью.
Кощею подали чашу, он взглянул на Марену и сделал несколько жадных глотков, подал ей почти опустошенную.
— Попробуй не дышать, — тихо шепнул он ей на ухо.
Марена задержала дыхание, допила оставшуюся за пару глотков — вкус показался знакомым. По спине пробежал холодок.
— На тебя слишком много одежды, Варвара, — сказал Черт. — Ты смущаешь моих гостей.
Марена взглянула на Кощея.
— Я намекал, что мне лучше пойти одному. Если не хочешь никого оскорбить — раздевайся.
— Ты хочешь, чтобы на меня все смотрели?
Он хищно улыбнулся.
— Пока они смотрят, я тобой обладаю.
Она заметила насмешливый и любопытный взгляд Кощея, и не дрогнув скинула сарафан, а потом рубаху, оставила только красные бусы. Холодок пробежал по коже, вызвав табун мурашек. Множество глаз прилипли к ней. Марена спокойно распустила волосы, и они скрыли почти все ее тело, даже ягодицы.
Крылья носа у Кощея задрожали.
— Зачем ты спряталась?
Марена лишь улыбнулась. Он наклонился и его жаркие, жадные губы нашли ее сосок.
«Свихнулся уже что ли? Прямо здесь?»
Вслух Марена лишь засмеялась, запустив пальцы в его волосы, ведь вокруг творилось черт знает что, и даже хуже… Она слышала, как постепенно отовсюду летят стоны и ахи. Если Кощей пожелает, придется делать это прямо здесь… Впрочем, остальные не стесняются. Пир был в самом разгаре.
Черт осклабился, заметив их игру.
— Думаю, пора мне услышать зачем вы пришли ко мне.
— Моя женщина пожелала украшений, — сказал Кощей. — Сделай ей серьги, достойные ее красоты.
Он погладил Марену по плечу.
— Украшений? — Черт потянул себя за нижнюю губу и внимательно посмотрел на Кощея, его лицо переменилось из человеческого красивого в какой-то свиной пятачок. — Давно, давно никто ничего подобного не желал… Что я же сделал последним? Ах, гребень… Это же был ты, Кощей?! С Мареной... Неужели…
Кощей поджал губы, промолчал.
— Ты влюбился? — Черт подпрыгнул на месте, а Кощей стал мрачным и хмурым. — Она, конечно, красавица, но она же… — теперь он посмотрел на Марену. Глаза его стремительно менялись. Кажется, он весь состоял из кусков тел, которые сожрал. — Кто она? А это очень интересно… Искупайся в Ведьминой реке, Варвара. Смой лишнее.
— Что? — удивилась Марена.
— А что ты дашь мне взамен, Кощей? — продолжал Черт. — Что у тебя есть… необычного… Пожалуй, больше нечего. Ты уже отдал свое сердце. Что еще я могу у тебя взять?
Марена вздрогнула и вцепилась в локоть Кощея.
«Отдал свое сердце!»
— А может Варвара сама выберет, что ты отдашь мне взамен? Хочу его волосы по самый затылок…
«Подумаешь волосы…»
Представила.
— Я передумала. Ничего не нужно! — почему-то выпалила она.
Черт рассмеялся в ответ, засмеялся и Кощей.
— Так не пойдет, дева, сначала вы приходите ко мне, потом уходите… Так не пойдет. У меня тут не проходной двор! Нет-нет… Кажется, я напугал твою спутницу, Кощей… Не бойся, Варвара. Я вас не обижу. Кощей мой давний друг. Но все же… придется вам оставить здесь кое-что… Самую малость. Ничего важного. Достаточно лишь твоей улыбки. Оставь мне свою улыбку.
На этих словах Кощей поморщился. Марена сдавила его локоть сильнее и улыбнулась.
— Я передумала, — шепнула она Кощею на ухо. — Давай уйдем, как можно скорее.
— Это уже никому не интересно, — ответил он.
Кощей ее бросил. Ушел с Чертом и сказал: «развлекаться».
Она прикусила губу, но сказать Кощею, что с собой он уносит не только ее безопасность, спокойствие, но и холод, Марена не рискнула.
Это вызовет много вопросов.
Жила же она как-то раньше в тепле?
Но видимо что-то поменялось…
Ее мгновенно бросило в пот, тело одолела слабость. Жар точно испарял кожу, перехватывал воздух.
«Проклятье, зачем он ушел? Почему бросил?»
Марена покачнулась, в голове туман. Шагнула в сторону и налетела на рыжего, огромного оборотня — он с жадностью опускал желтые клыки в бычье сердце. Сине-красный кусок мяса еще сочился кровью.
— Человечка… смотри куда идешь! Перед тобой Князь Волков, — рявкнул кто-то.
— Человечка ли? — женский голос вился, как тонкая нить. Женщина, необычайно тонкая, с раскосыми золотыми глазами подошла сбоку и повесила на шею Марене венок из пахучих цветов.
Дурман-трава?
В лицо хлынул резкий запах — голову заломило от боли, и Марена увидела ее… Ту безобразную, одноглазую, странную девушку, что ехала в карете с бабой Ягой. На ее плече сидел ворон.
— Эй! — крикнула Марена, расталкивая бестий.
Девушка странно улыбнулась и пошла прочь.
— Эй, стой! — громче закричала Марена, едва ли понимая зачем ей так отчаянно нужно поговорить с ней. — Подожди!
— Эй! — Марена шла, но девушка не приближалась, хоть и стояла на месте. — Поговори со мной!
Слабость и судорога прокатилась по всему ее телу, от плеч к ногам, Марена ощутила, как натянулись нити жизни, что связали ее с Василисой.
«Я так далеко… Надеюсь с ней все в порядке…»
Что-то между сном и бодрствование окутало Марену. Она то ли шла, то ли плыла навстречу одноглазой. Сердце сосал страх. Где-то далеко завыли волки, или застонал от боли человек.
И мимо несется телега с лошадью.
«Как? Не может быть?»
В телеге бабка, одноглазая девушка и…
«Это же я!»
Лошадь несет телегу, гулкий стук копыт, жар бьет Марене в виски. Голова тяжелеет, вой нарастает, и вдруг баба Яга кладет руки на голову кучера.
— Что вы делаете? — удивляется он.
Хруст, хрип...
Яга ломает кучеру шею, ее дочь берет вожжи, и правит.
Марена тяжело вздохнула.
Все плывет, клубится в дымном мареве, как будто туман застлал глаза. И снова Марена находит путь, выбирается из тумана. Тяжело дышит.
Одноглазая зубами рвет брюхо мужика… Кровь пузырится между ее губ. Яга кривым ногтем вспарывает брюхо лошади…
— Весена? — шепчет кто-то.
— Марена? — вторит другой шепот.
— Кто ты? — произносят они одновременно.
Яга ткет волошбу над пролитой кровью и телами, сверкает золотом переплетение нитей.
«Что она делает, проклятье?»
Что-то жаркое дохнуло в лицо, и Марена открыла глаза. Перед ней Лысая гора и хоровод бестий. Брызжут в небо искры костра.
«Это прошлое!»
Марену била крупная дрожь. Женщина с золотыми глазами увидела ее ошалевший взгляд и захохотала.
Марена сорвала с шеи венок.
— Какого хрена? Зачем ты мне ее повесила?!
— Увидела что-то интересное? — улыбнулась женщина. — Иногда мы прорицаем, вдыхая ее запах, а иногда погружаемся в мир забвения. Ты увидела… Ты что-то увидела?! — Марена отступила под натиском ее любопытства. — Ты – ведьма?
Бестии окружили ее, принюхивались, разглядывали. Оборотень жадно всосал воздух рядом с ее волосами.
— Ведьма.
«Куда же подевался Кощей?»
Все вокруг оживленно зашептались, златоглазая расплылась в хищной улыбке, показав клыки.
— Хочешь потанцевать с нами?
Марена нужен был холод, снег, лед, Кощей, а не танцы…
— Не хочу.
— Как вы познакомились с Кощеем?
Ах, вот оно что… Марена оглянулась, бестии притихли вокруг нее, даже кикиморы уши навострили. Она встряхнула гривой волос и вздернула нос повыше, улыбнулась:
— Я спасла его. Вытащила из болота. Завяз по самую шею. Еду я значит домой, гляжу в какой-то забытой, зловонной луже какой-то болезный барахтается. Такой грязненький, чумазенький, вытащила, отмыла и вроде на мужика похож.
— Иди ты! — пискнула мавка.
— Брешит! — фыркнула кикимора.
— Где еще его можно найти? — ухмыльнулся князь-оборотень. — Странно, что не в выгребной яме…
Златоглазая захохотала.
— Кажется, мы все их так находим. Пока его перышки отмоешь, глядишь он уже другую топчет.
— Это вряд ли… — Марена еще выше подняла нос. — На коленях моей любви просил, даже за сережками к Черту привел. Любит меня безумно. Где же он еще такую, как я найдет?
Бестии приглянулись, передвинулись к ней ближе.
— Влюбился что ли?
— А что? — Марена улыбнулась через липкую дрожь в теле. Как же жарко! — Я что недостаточно хороша?
Бестии обменялись взглядами, златоглазая прыснула:
— Ты что особенная?
— Я удивительная, поразительная, и обворожительная, — продолжала куражиться Марена, замечая, как меняются их лица. Кажется, некоторые уже готовы были ее покусать.
— Согласен, — за спиной раздался голос Кощея. Марена слегка вздрогнула, обернулась. Он стоял, скрестив на груди руки. — Обворожительная, поразительная, удивительная… Напомни-ка мне, как называлось, то болото откуда ты меня вытащила?
— Веси.
Он опустил взгляд, нахмурился, и шагнул ближе. Повеяло долгожданной стужей.
— Давно наблюдаешь? — спросила Марена.
Кощей дернул уголками губ:
— Давно и не жалею. Прекрасная картина. Ты носом чуть небо не проткнула.
Марена расплылась в невинной улыбке.
Неожиданно Кощей поднял на уровень ее лица кулак и раскрыл его — на его ладони ярко разливались в белом, струящемся сиянии две серебряных звезды.
«Но я же хотела… Неужели у него…»
— Как?! — Марена задохнулась от противоречивых чувств, ее губы задрожали. Сердце замерло — ей еще никогда не приходилось видеть что-то подобное… в этой жизни. Еще не приходилось осознавать громкое значение таких маленьких вещей. Кровь шумела у нее в голове. Ошеломительно прекрасно… но что-то в них… Ах, как они сияют! Он ее любит! — Они получились?
— Я же обещал.
Кощей взял ее за руку и повел за собой, вниз по Лысой горе в чашу у ее подножия. Подвел к ручью.
— Позволишь?
Марена опустила глаза, почти не дышала. Он осторожно убрал ее волосы, вынул ее старые серьги и вдел новые. Его костяшки пальцев задели ее шею, стало… почему-то страшно…
«Что мне делать? Он меня любит?»
Почему у нее так дрожат руки? Почему слезы стоят у горла?
«Подумаешь серьги… Подумаешь любит…»
Марена взглянула на себя в ручей, сглатывая ком в горле. На свое почему-то несчастное лицо. Серьги сияли, играли бликами в ее зрачках. Она едва на них взглянула. Голову разрывало от мыслей.
— Значит ты меня…
— Что? — Кощей улыбнулся. — Что я тебя?
— Ничего… — она впервые почувствовала робость и опустила взгляд перед ним.
— Ну что? Теперь ты меня любишь? — нетерпеливо спросил он.
«Все-таки какой же он дурачок!»
— Может быть… мне, кажется, уже…давно… — Марена нервно переплела пальцы.
«Что ты делаешь? Что ты делаешь?! Ты должна отдать монету Черту! Ты должна украсть его кольцо! Если и должна признаваться, то не так! Никак блеющая овечка! Это не те эмоции, которые ты должна сейчас чувствовать! Это ты должна быть хозяйкой ситуации, и смеяться ему в лицо! Любить его лишь, как собаку… Не больше».
— Что уже? — кажется, он затаил дыхание.
— Чуть-чуть…
Кощей вскинул брови, засмеялся.
— Это ты так в любви мне призналась? Чуть-чуть? Куда делась моя языкастая ведьма?
Неожиданно она вся похолодела, вскинула на него встревоженный взгляд.
— Что ты отдал за них?!
Кощей поморщился:
— Парочку душ… Не переживай.
Марена не знала, что сказать. Монета, что она вплела в бусы, обжигала кожу.
Почему я должна его предать? Почему я так отчаянно бегу от него? Мне же хорошо с ним…
«Не всегда»
«Ярослав вряд ли примет меня такую какая я есть… А ему все равно…»
«Не обольщайся!»
Кощей прервал ее мысли и терзания поцелуем. Марена ответила. С жаром и жадностью какой в себе не знала. Она торопливо развязала пояс его кафтана. Кощей потянулся к цепи.
— Не снимай, — сказала она. — Я не боюсь холода.
Он взволнованно вздохнул, и снова жадно поцеловал ее.
— Удивительная…
Опустил коленями на траву рядом с ручьем, прижался со спины. Ягодицами она чувствовала, как сильно он ее желает.
— Обворожительная…
Жадные поцелуи в шею. Неожиданно он сжал рукой нитку бус, так что она едва могла дышать.
— Кому ты принадлежишь, Марена? — укусил ее за ухо.
— Вам… ваше бессмертие, — она уже сгорала.
Лед плавил ее кожу сильнее огня. Все ее тело дрожало в предвкушении.
— Скажи, что любишь!
— Я…
— Какое тяжелое слово… — он засмеялся. — Правда? — потянул за бусы, так что они впились в кожу.
Языком коснулся мочки уха — жар… Его рука на бедре — холод.
— Скажи мне…
— Люблю…
Нитка ослабла, оставив красный след на шее. Марена не видела, чувствовала… Кощей расплылся в довольной улыбке, как кот, измазанный сметаной. Она уже жалела и не жалела, что сказала.
Он толкнул ее в спину, уронив на четвереньки, и коленом сзади раздвинул бедра. Она уже ждала его, мокрая и горячая, и это сорвало с его губ довольный смешок.
Отражение в ручье поймало ее слегка раскрывшиеся губы то ли от удивления, то ли от наслаждения, когда вошел в нее. Как непривычно! Почему он сзади?
Толчок и стон задел водную гладь, вызвав легкую рябь на поверхности.
Вода покачивалась. Марена тяжело дышала на зеркальную поверхность под тяжестью нетерпеливых толчков. Покачивались и звенели ее серьги, все быстрее, и быстрее…
Грудь терлась о траву, об его пальцы, ее волосы то и дело попадали в ручей.
Кощей темным коршуном нависал над ней в отражении ручья, она видела его довольный взгляд, его искаженные в улыбке губы.
Быстрее и быстрее покачивались серьги…
Марена задыхалась, вода дрожала от ее хриплых стонов и криков.
А где-то на Лысой горе бестии продолжали свои дикие и бесстыжие пляски. А Черт недовольно поджимал губы.
***
Марену разбудил жар. Ушел? Куда?
Она сбросила плащ, которым Кощей накрыл ее, поднялась. Едва понимая куда ступает в темноте, двинулась в свет костра, что светил на горе. И вдруг услышала голоса, замерла.
— Ты проиграл, — засмеялся Кощей. — Теперь уже она никуда от меня не денется.
— Она поверила? — усмехнулся Черт. — Мне показалось… я действительно увидел, что в ней скрыто что-то… Возможно, она нечто гораздо большее, чем ты думаешь.
— Что?
— Не могу сказать. На ней чары.
— Как бы то ни было, она не поняла, что серьги не настоящие.
— Я был уверен… Жаль. Я ждал хаоса. Хотел увидеть твою рожу, когда она швырнет тебе их в лицо.
— Я всегда тебе говорил, не жди от женщин слишком многого, — сказал Кощей. — Обычно под их чарами одна лишь пустота.
Марена отшатнулась. Сначала она оглохла, будто не о ней, будто не поняла ничего, и земля точно ушла из-под ног. Она еще не осознала услышанное, лишь тяжело дышала…
А потом пришло осознание, что бросает человека, как будто с высокой скалы, аж воздух из легких вылетает.
«Это все ложь! Он меня обманул…»
«А чего ты ожидала?»
«Вот как значит, ваше бессмертие…»
Марена раздула ноздри, и ее губы сжались в жесткую, тонкую нитку.