К столбам я пошёл не сразу.

Сперва постоял, послушал. Мало ли, вдруг те умельцы, что развели тут всю эту красоту, ещё топчутся где-то поблизости и любуются на дело рук своих. Но площадь была пуста, если не считать привязанных, а Булыч, хоть и рычал не переставая, смотрел не по сторонам, а вниз, на бурую звезду под ногами, будто она живая сама по себе и может при случае куснуть.

Девчонка в разодранном платье мычала и дёргалась, не сводя с меня глаз. Из всех она одна ещё держалась на ногах и, судя по осмысленному взгляду, соображала. С неё я и начал.

— Тихо. Свои, — сказал я, хотя какие мы с ней свои, это, положим, ещё вопрос.

Перед тем как помогать, я долго не думал. По какой бы причине людей так не развесили, а подобные методы я в любом случае не одобрял. Да и на разбойников-рецидивистов они не походили.

Кляп девице затянули на совесть, узел я поддел кончиком ножа и распустил. Верёвки на запястьях оказались добрые, пеньковые, в палец толщиной, так что резал я их в три приёма и всё косился, не пережали ли ей руки насмерть.

Не пережали. Кисти были в ссадинах, на левом предплечье виднелась рана, длинная и уже подсохшая по краям, но крови она в своё время отдала прилично. Кто-то возил по этой руке чем-то острым, и не один раз.

Освободившись, девчонка не кинулась мне на шею, не разрыдалась и не осела в обморок, чего я, признаться, немного опасался. Вместо этого она отступила на шаг, выпрямилась, насколько позволяло измотанное тело, и присела в некое подобие поклона.

— Приношу вам свою глубочайшую благодарность, — выговорила она, и голос дрожал, а слова она подбирала так, будто нас минуту назад представили друг другу на балу. — Элеонора Амалия Генриетта фон Эшенбах, дочь и наследница дома Эшенбахов, к вашим услугам.

Час от часу не легче. Стоит по колено в чьей-то засохшей крови, в платье, которое впору выбрасывать, а титулуется так, что впору записывать.

— Эля, значит, — подытожил я.

Она осеклась на полуслове. Приоткрыла рот, явно намереваясь поправить наглеца, но так ничего и не нашлась сказать. Похоже, за всю её жизнь никто ещё не проделывал с её именем такого варварства, и оно застало барышню врасплох крепче, чем это могли бы сделать любые разбойники.

— Никифор, — представился я, пока пауза не затянулась. — Или просто Ник, если длинно. Церемонии потом, сейчас не до них.

Тут её взгляд наконец сполз с меня на Булыча, и с барышней приключилась новая беда. Она попятилась, вжалась спиной в столб, к которому только что была привязана, и вскинула перед собой руки, будто мой пирожок на коротких лапах вот-вот кинется рвать ей горло.

— Демонический пёс, — прошептала она белыми губами. — У них… у них у всех такие обрубленные хвосты. Боги, вы привели с собой демона!

Булыч, к слову, в этот миг сидел и с интересом изучал незнакомую девушку, слегка наклонив голову, отчего вид имел до крайности глупый и умилительный. Гроза дворов. Демон из преисподней. Ну-ну.

И хвост у него, кстати, не обрубленный. Он с таким родился. Дочка, когда дарила, с гордостью заявила, что это бобтейл. Стандарт породы.

— Булыч, место, — велел я. Пёс с явным недовольством вздохнул, но команду выполнил и улёгся, положив морду на лапы. — Никакой он не демонический. Порода такая. Корги. Хвост ему таким при рождении выдали, я тут ни при чём.

Кажется, слово «корги» ей ничего не сказало, но послушный пёс сказал многое. Плечи у неё чуть расслабились и слегка опустились.

И тут до меня дошло. Демоны, стало быть.

— Погоди-ка. Демоны у вас что, всерьёз? — переспросил я. — Настоящие?

Вопрос она пропустила мимо ушей, будто я поинтересовался, мокрая ли вода. Вместо ответа она рванулась ко мне, схватила за рукав здоровой рукой и потянула к соседнему столбу.

— Прошу вас, умоляю, освободите сначала моего брата. Михаэль Фридрих фон Эшенбах, наследник рода. Он сильный, он поможет, только освободите его скорее, он ранен в голову.

— Мишу, значит, — автоматические перевёл я для себя очередное помпезное имя на человеческий язык, кивнул и пошёл к столбу.

На этот раз она даже не поморщилась. Не до того ей было.

Миша производил впечатление. Даже так, обмякнув без памяти на верёвках, с запёкшейся коркой на виске и повисшей головой, он был из тех парней, при виде которых сразу прикидываешь, чем таких можно уронить, если что.

Плечи такие, что в стандартный дверной проём разве что боком протискиваться. Руки как у меня нога. На таком любые путы смотрелись недоразумением, и я вполне понимал тех, кто перед закланием предпочёл на всякий случай приложить его по темени чем-то тяжёлым.

Резать верёвки на нём было делом долгим. Я подхватил его, когда он начал заваливаться, кое-как сволок наземь и привалил к столбу, чтобы дышалось ровнее. Потом полез в сумку.

Нашатырь я держу в аптечке с незапамятных времён и, к слову, впервые пустил в ход по прямому назначению. Свернул пробку, поднёс к носу богатыря.

Действие было незамедлительным. Миша дёрнулся, взревел что-то нечленораздельное, попытался вскочить и чуть не приложил меня лбом, но я такие штуки предвидел и вовремя отстранился.

— Спокойно, герой. Свои. Сядь, дай голову посмотрю.

Как ни странно, он послушался. Сел, помотал башкой, огляделся мутным взглядом, нашёл глазами сестру и, убедившись, что жива, сразу успокоился.

Рана на виске оказалась пустяковой на вид и щедрой на кровь, как большинство ран на голове. Я промыл её из фляги, приложил бинт и, пока возился, потихоньку тянул из брата с сестрой их историю. Так оно всегда сподручнее. Человек, которому обрабатывают рану, разговаривается охотнее и врёт меньше.

Картина складывалась знакомая до зевоты, из тех, что и в нашем мире на каждом углу, только декорации другие.

Родню под нож подвёл свой же. Двоюродный дед их отца, лорд Эдвард. По словам Эли, он оговорил всю семью на суде, подсунул судьям поддельные бумаги, а имение и титул прибрал к рукам. Самих Эшенбахов приговорили к изгнанию.

— Куда изгнали, туда, надо понимать, мы с вами и попали, — заметил я, затягивая узел на повязке. — Что за место такое чудесное?

— Порченые земли, — тихо ответила Эля. — Те, которых коснулись набеги. Или мор. Ссылка сюда — это фактически то же, что и казнь. Потому и связали. И ритуал… — она кивнула на пентаграмму.

Спрашивать, что за набеги, я пока не стал, потому что она сама, торопясь и глотая слова, добавила то, ради чего, собственно, и стоило её слушать.

Набег будет сегодня. На закате. Часа через два, если по солнцу.

Вот это уже интересно. Гораздо интереснее всех лордов Эдвардов на свете.

Эля, едва выговорив про закат, окончательно раскисла. Заметалась глазами, стиснула здоровую руку в кулак и выпалила первое, что пришло в голову:

— Надо бежать. Прямо сейчас, пока светло, надо уходить отсюда как можно дальше.

— Далеко ли убежим? — поинтересовался я, не отрываясь от повязки. — В город вам, как я понял, нельзя. Тут одиннадцать душ по столбам развешаны, и я что-то не вижу, чтобы они рвались бежать. На своих двоих их таскать будем?

Она поникла. Плечи опустились, кулак разжался.

— Нет. Не убежать, — призналась она едва слышно. — Тем более что это моя кровь. — Она кивнула на звезду. — Пока она пролита, нас найдут где угодно. Хоть на краю света.

Помолчала, собираясь с духом, и произнесла то, что, видимо, считала благородным:

— Значит, мне нужно остаться. Я останусь, а вы уходите. Уведите остальных, спасите хотя бы их.

Красиво. И совершенно бесполезно, потому что бежать всё равно некуда, а один мёртвый герой делу не поможет. В лучшем случае, отсрочит приговор. Если эти самые набеги здесь — обычное дело, то мы все уже под ударом, хотим того или нет.

— Оставить тебя тут я, конечно, могу, — сказал я. — Вот только толку с этого никакого. Бежать нам некуда, ты сама сказала. Значит, остаётся драться. Другого выхода я тут не вижу.

Миша, до того молча слушаюший, впервые подал голос. Голос у него оказался под стать плечам.

— Драться, — повторил он и медленно поднялся во весь свой немаленький рост. — Верно говоришь. Бежать недостойно. Я приму бой. Если надо, голыми руками, оружия у нас всё равно нет. Умру, но с честью.

— Умирать погоди, успеется, — осадил я его. — С честью или без, а покойник из тебя выйдет одинаково бесполезный. Оружие найдём, это моя забота. Для начала снимем со столбов остальных и глянем, все ли ещё дышат. Да и, если очнутся, отбиваться сподручней толпой.

— Дышат, — заверила Эля, немного оживившись оттого, что мы определились с решением, — Их опоили сонным зельем. Оно отпустит через несколько часов само, и они очнутся.

— Или не очнутся, если к тому времени их сожрут, — закончил за неё Миша, без всякого, впрочем, злорадства, просто по факту.

Мы взялись снимать несчастных со столбов. Работа вышла муторная. Одиннадцать человек, все обмякшие, все тяжёлые, как это водится с бесчувственными телами. Пожилые женщина и мужчина, судя по всему, отец и мать. Две девчушки помладше Эли. Ещё несколько мужчин и женщин. Некоторые одеты явно в господские одежды, другие в ливреи слуг. Всего одиннадцать человек, не считая брата с сестрой. Целый дом, вырезанный под корень одним росчерком судейского пера.

Я поднёс нашатырь к носу каждого. Без толку. Кто-то морщился во сне, кто-то нет, но в себя не пришёл никто.

Эля грустно покачала головой:

— Нет, видимо, не получится. Зелье слишком сильное, хотя я надеялась…

Я нахмурился и спросил:

— А почему на тебя-то тогда оно не подействовало? И братец твой очнулся, будто и не пил.

— Меня не поили, — Эля тронула повязку на своей руке. — Для ритуала нужна была моя кровь свежей и чистой. А Михаэль… он просто всегда был вынослив сверх меры. Его для верности и по голове ударили, чтобы уж наверняка. Не помогло.

Миша на это только плечами повёл, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся.

Ладно. Одиннадцать спящих, двое на ногах и я с собакой. Лучше уж так, чем в одиночку, но и спящих на площади не бросишь, посреди этой их пентаграммы. Значит, тащить.

Гараж стоял на пригорке, шагах в трёхстах. Всяко лучше, чем тут по деревне шляться и искать лучший вариант для обороны. Дома, как говорится, и стены помогают. А тут только время зря потеряем.

Второй этаж гаража как раз пустовал, там я собирался мастерскую доделать, места полно, всех уложим рядком на полу. А на холме перед воротами и встанем. Высоко, подходы открытые, за спиной глухая стена.

Перетаскали. Долго, потно, в четыре руки, потому что Эля со своей раной была помощница так себе, а Миша хоть и здоров как бык, но после удара по голове его временами вело в сторону. Уложили всех наверху ровным рядком. Внизу я тем временем без умолку расспрашивал про врага, которого мне через два часа предстояло встречать.

— Так какие они, эти твои демоны? Как выглядят? Чего боятся?

По словам Эли выходило вот что. Земли тут испортились недавно, год-другой как, и большие твари сюда пока не добрались. А если и добрались, то мало.

Ходят только самые низшие, мелочь. Похожие на крупных крыс и собак, размером все примерно с Булыча или чуть поболе.

— Мелкие, значит, — хмыкнул я. — Ну, это уже легче.

— Не радуйтесь, — покачала она головой. — Поодиночке они не страшны. Но их приходит много. Очень много. Волной. И этой волной они и берут.

Толпой, значит. Толпа и слона задавит, тут она права.

Дальше выяснилось, что шкура у этой мелочи прочная, обычные мечи справляются с ней плохо, вязнут или соскальзывают. Нужна большая сила, чтобы пробить. Зато по-настоящему мощных ударов твари всё-таки не держат, ломаются.

Ещё они не любят пламя высоких температур и шарахаются от резких громких звуков, хотя это, по словам Эли, помогает слабо и ненадолго. Спугнуть можно, но не остановить.

И за слова о пламени я ухватился сразу.

Жаркий огонь у меня в хозяйстве найдётся. И не только огонь.

В гараж я их завёл, когда со спящими было покончено. И тут случилось то, чего я предусмотреть не успел. Брат с сестрой замерли на пороге и уставились на мои полки так, будто я привёл их не на старый склад, а прямиком в сокровищницу дракона.

Оно и понятно. Для них тут каждая канистра была чудом, каждый моток провода загадкой. Миша осторожно потрогал пальцем зубья бензопилы и отдёрнул руку. Эля разглядывала генератор с таким лицом, с каким у нас разглядывают полотна в музее, ничего не понимая, но чувствуя, что вещь важная.

— Вы… — Эля наконец обернулась ко мне, и в глазах у неё стояло подозрение пополам с догадкой. — Вы ведь не из нашего мира. Правда? Все эти вещи, ваш пёс, ваша речь. Вы пришли из-за грани.

Врать смысла я не видел.

— Похоже на то, — согласился я. — Сам ещё не вполне освоился, но сходится всё к этому. А что, часто к вам такие гости заваливаются? Из-за грани?

— Нет, — отозвался Миша, не отрывая взгляда от пилы. — Последний был давно. Ещё до нашего рождения, дед рассказывал. Но такое случалось прежде. Про пришлых из иных миров есть старые истории. Их считают либо великой удачей, либо великой бедой.

— Уж постараюсь быть удачей, — буркнул я и пошёл к стеллажам. — Ну, разбираем арсенал.

Тридцать лет я собирал в этом гараже всё полезное, что попадалось под руку и жалко было выбросить. Племянник над этим посмеивался, жена в своё время ворчала. А вот поди ж ты, пригодилось. Запас, он карман не тянет, а иной раз и шкуру спасает.

Себе я, недолго думая, взял бензопилу. Если обычные мечи тварей почти не берут, то пила — дело другое. Она не скользит по шкуре и не рубит, а вгрызается десятками стальных зубьёв. Она не давит на прочность в лоб, а берёт частотой и скоростью оборотов.

Мише достался инвентарь под стать габаритам. Сперва я вручил ему малую кувалду на короткой ручке, для метания, потом большой молот, которым впору сваи заколачивать. Богатырь взвесил молот в руке и заулыбался, как ребёнок на именины.

А для защиты я приспособил тот самый чугунный люк, из-за которого всё, считай, и завертелось. Просверлил по краю дыры дрелью от генератора, а ручку Миша выгнул сам, из стальной пластины, безо всякого инструмента, просто руками, Так что, глядя на это, я лишний раз порадовался, что мы с ним по одну сторону.

Новоиспечённый щит Миша принял как родной. Повертел, приложил к плечу, пристукнул по кромке.

— Ох и хорош. Тяжёлый, мощный, любой удар выдержит. В жизни такого не видал.

— Верю, — кивнул я. — У вас таких, поди, и не делают.

У нас, честно сказать, тоже. У нас из такого совсем другое делают, и висит оно обычно посреди дороги над канализацией, а не на руке у богатыря. Но раз человеку в радость, зачем портить удовольствие уточнениями.

Эле, с её раненой рукой, что-то тяжёлое я давать не стал. Собрал ей из запасной канистры и паяльной горелки самодельный огнемёт. Штука капризная и на близкой дистанции опасная для самого стрелка не меньше, чем для врага, но твари огня боятся, а большего от неё и не требовалось. Показал, как держать, куда не совать пальцы и в какую сторону ни в коем случае не поворачивать, если не хочет остаться без бровей или чего похуже.

Оборону я задумал простую, как три копейки. Бой на пятачке. Мы втроём встаём перед воротами, спиной к стене, и держим единственный узкий подход. За воротами, наверху, десяток беспомощных, которых нельзя бросить и некуда деть. Там же будет караулить Булыч.

Значит, никаких манёвров, никаких отступлений. Стоим и обороняемся, пока стоится.

Солнце тем временем клонилось всё ниже. Тени от гаража вытянулись через весь холм. Стало прохладно и очень тихо, и в этой тишине я поймал себя на мысли, что надо было поставить чайник. Да, он тоже в гараже имелся. Люблю чай, что поделать. Но, видно, уже не успею.

Булыч наверху нервничал, и всё порывался спуститься вниз, к нам. Но я был непреклонен.

Однако, даже не видя опасности, он первым почуял её каким-то своим шестым собачьим чувством. Мы все услышали, как из глотки у него полез тот самый низкий рокот, с которым он поднял меня среди ночи в другой, спокойной, оставшейся невесть где жизни.

Я всмотрелся вдаль.

По опушке, там, где темнота под деревьями была гуще всего, что-то шевелилось. Не ветер, а что-то живое. Чёрная волна мелких существ выливалась из-под деревьев и растекалась по склону, и текла эта волна не к площади, где алела на камнях кровавая звезда, а сюда. К нам. К гаражу.

След взяли, значит. Ну конечно. Свежая кровь на Элиной руке, живые люди на холме. Чего им та пустая площадь, когда ужин сам вышел навстречу и машет руками.

Булыч снова гавкнул. Коротко, зло, предупреждающе.

Я дёрнул шнур стартера. Пила чихнула и завелась со второго раза, забилась в руках сытым железным зверем, перекрывая рёвом и рокот пса, и шелест подступающей волны.

— Держитесь, — сказал я своим. — Сейчас начнётся.

Волна докатилась до нас быстрее, чем я прикидывал.

Метров с двадцати я наконец рассмотрел эту публику как следует и убедился, что Эля не приврала. Мелочь, всё верно. Ростом кто с Булыча, кто чуть крупнее, кто и вовсе с большую кошку. На том, впрочем, сходство с моим добродушным пирожком и кончалось.

Половина смахивала на крыс, только переросших и облезлых, с голым розовым хвостом и жёлтым передним зубом наружу. Вторая половина хвоста не имела вовсе или таскала за собой куцый огрызок, зато мордой напоминала тех самых мелких агрессивных собачонок вроде плохо воспитанных чихуахуа, что тявкают из-под хозяйской юбки и всерьёз считают себя грозой района.

Слюна с них капала на бегу и, падая на траву, тихо шипела, выедая бурые проплешины. Пахло от всего этого воинства кисло и нехорошо, вроде прокисшего борща, забытого в кастрюле на неделю.

Красавцы, одним словом. Даже странно, что Эля сначала приняла Булыча за их родню.

— Ближе двух шагов никого не подпускать, — сказал я своим. — Миша, ты крайний. Держи щитом, бей на замахе. Эля, огонь только когда я скажу, и упаси тебя боги дунуть в нашу сторону.

Первого я встретил пилой.

Тварь прыгнула красиво, метя мне в горло, и напоролась на полотно в воздухе. Я ждал, что развалю её надвое, как гнилое полено. Не тут-то было.

Цепь взвыла, увязла, дёрнула мне руки в сторону, и только когда я поддал газу и повёл пилу вдоль, шкура наконец поддалась. Разошлась она с мерзким треском, вроде того, с каким рвут брезент. Внутренности у демона оказались чёрные и на диво вонючие.

Вот тебе и мелочь.

Эля не соврала и тут. Шкура у этой пакости была дублёная на совесть, обычным ножом и не подступишься. Пила брала её не силой, а частотой: не рубила, а вгрызалась десятками зубьев, перетирала. Стоило замешкаться и ударить не тем углом, и цепь вязла, тварь повисала на полотне живым мешком и норовила дотянуться до руки. Так что работать приходилось коротко и зло, без изящества.

Миша, надо отдать ему должное, освоился мгновенно.

Люк на его руке смотрелся как влитой. Богатырь принимал на чугун прыгуна, коротко бил щитом, отправлял тварь кувырком, и пока та барахталась на спине, ронял сверху молот.

Раздавался сочный «бум», и на траве оставалось нечто, чему уже даже никакой некромант не помог бы. Кстати, интересно, есть ли они в этом мире, как и вообще магия? Раз уж демоны в наличии. Но это я выясню потом.

А пока отвлекаться было чревато. И мы старались из-за всех сил.

Каждый третий свой удар Миша сопровождал довольным уханьем, вроде дровосека на субботнике.

— Хорошо идёт! — крикнул он мне через плечо, снося очередную морду начисто.

— Не радуйся раньше времени, — посоветовал я. — Их там ещё вагон.

И вагон этот как раз докатывался до нас всей своей вонючей массой.

Дальше стало не до разговоров. Твари перестали кидаться поодиночке и полезли скопом, забираясь друг на друга живой шевелящейся кучей. Одна прорвалась мимо Мишиного щита понизу, я срубил её у самых своих ног, вторую снял на отлёте, третью придавил сапогом и добил, а их всё прибывало.

И я поймал себя на том, что дышу уже тяжело, а конца этому не видать, и краем сознания прикинул, надолго ли нас хватит при таком темпе?

Но прикидывать было особо некогда, потому что слева коротко и страшно завизжала Эля.

Одна тварь всё-таки допрыгнула до неё. Вцепилась в подол, полезла выше, к незащищённой руке с раной, и барышня, которая до того держалась молодцом, наконец не выдержала.

Она завизжала.

Не просто вскрикнула, а именно завизжала, тонко и пронзительно, переходя буквально на какой-то ультразвук.

Я поморщился, в ушах кольнуло. А потом заметил кое-что поинтереснее собственных ощущений.

Твари замерли.

Не все, но многие. Те, что были ближе, будто налетели на невидимую стену: сбились с шага, обмякли, повело их вбок, кого-то опрокинуло на спину. На один короткий вздох вся эта орущая куча вдруг сделалась вялой и сонной, вроде мух по осени.

Хм.

Почему они встали? Ответ напрашивался сам собой. Резкий высокий звук. Эля же про это и говорила ещё в гараже, я тогда пропустил мимо ушей, сконцентрировавшись на более понятном огне, а зря. Твари не любят громкого визга. Только у неё выходило спугнуть их на секунду, не больше, а мне нужно было куда крепче и куда дольше.

И, к счастью, у меня было чем это устроить.

— Миша! — рявкнул я, спихивая с Эли обмякшую тварь и разваливая её пилой. — Держи один! Что бы ни было, держи проход! Я сейчас!

— Куда ты⁈ — взревел он, но я уже нырял в ворота.

Тут стоит пояснить, что гараж у меня не самый простой. Внизу гараж как гараж, ворота да бетон, а вот сверху, по всему фасаду над воротами, тянется балкон, широкий, с перилами. С него дверь ведёт в комнату на втором этаже, а сбоку к балкону приставлена наружная лестница, по которой туда и поднимаешься, минуя сам гараж.

В прежней, оставшейся неведомо где жизни, площадка перед воротами была у меня зоной для шашлыка. Летом я жарил там мясо, принимал племянника с его книжками и вообще отдыхал душой, а музыку на весь этот пир пускал сверху, с балкона. Колонки я туда вывел сам, хорошие, уличные, влагозащищённые, приладил под скатом крыши над балконной дверью, чтобы гремели на весь двор, покуда соседей поблизости нет.

Мангал со столиком в этот мир, ясное дело, не поехали. А балкон с колонками остался при гараже, как был.

По той же наружной лестнице мы недавно и затаскивали наверх одурманенных зельем. Спящие лежали теперь рядком в комнате за балконной дверью, а на самом балконе, у перил, сидел на карауле Булыч и стерёг их сон.

Проблема была одна. Электричество.

Его, понятное дело, тут не водилось. Но у запасливого человека на такой случай всегда найдётся пара заряженных аккумуляторов, а у меня их в гараже стояло целых три, все под завязку. Я метнулся к стеллажу, сдёрнул с усилителя чехол, накинул провода на клеммы прямо руками, ободрав костяшку о железо и даже не заметив. Лампочка на панели мигнула и загорелась ровным зелёным.

Живём.

Что ставить, я решил, ещё пока бежал. Долго думать не пришлось, пальцы сами нашли нужное и выхватили с полки с дисками AC/DC, «Back in Black», а на нём первым же треком «Hells Bells». Адские колокола. В нашем положении кхм довольно иронично.

Я вывернул громкость до упора и ткнул кнопку.

Над пригорком ударил колокол. Медленно, тяжело, почти погребально. А следом в динамиках захрипел, а после и завизжал на своих запредельных нотах Брайан Джонсон, и вот тут снаружи началось интересное.

Я выскочил обратно с пилой наперевес и застал картину, ради которой стоило родиться.

Демонов корчило. Всю орду разом. Они прижимались к земле, мотали башками, тыкались мордами в траву, ползли назад. Куда только девалась вся их прыть?

Иногда всё вообще выглядело так, словно мы смотрим видео, которое пытается загрузиться с плохим интернетом. Чертей станило, и на долю секунды они все разом замирали, а затем «отвисали» обратно.

Стало ясно, что наша мелкая пакость не просто не любит высокий визг, а на дух его не переносит, особенно на такой громкости и с таким вокалистом.

— Мочим! — заорал я, перекрикивая барабаны. — Пока они полудохлые! Мочи их!

И мы начали мочить.

Тут уже пошла не оборона, а работа мясника.

Пока вокалист пел, демоны, оглушённые и вялые, почти не сопротивлялись, а мы трое ходили по ним, как по грядке с сорняками. Я пилил, коротко и деловито, оставляя за собой дымящиеся половинки. Миша словно обрёл второе дыхание и молотил с таким азартом, что ошмётки летели веером, налипая на ворота, стену и на него самого от сапог до макушки.

Эля, отдышалась и, убедившись, что демоны присмирели, наконец пустила в ход горелку.

Струя пламени с гулом ударила в самую гущу.

Вот тут разница и вылезла наружу. Обычного огня эта пакость не боялась ни капли, я потом видел, как один демон преспокойно топтался по тлеющей траве и в ус не дул. А вот пламя из горелки, температурой за тысячу градусов, било его наповал. Твари вспыхивали разом, скручивались, и вонь пошла такая, что впору было пожалеть об отсутствии противогаза, которых у меня, кстати, целых два, только оба остались в дальнем ящике.

За грохотом музыки я не сразу расслышал, что творится наверху.

А наверху творилось отдельное представление.

Булыч плясал.

Мой сторож, оставленный караулить спящих, услышал знакомую музыку и, вместо того чтобы блюсти пост, самозабвенно отплясывал на террасе. Кружился, подпрыгивал на своих коротких лапах, вертел задом и вообще всячески «флексил», как выражается мой племянник. Дело в том, что этот альбом Булыч любил с младенчества. Щенком он, стоило поставить эту вещь, приходил в полный восторг и начинал бесноваться, а я только посмеивался и не мешал. Так что до сих пор для него эта песня словно команда к буйству.

Пёс не только плясал. Он ещё и подпевал, задрав нос к чужому небу и подвывая на самых визгливых местах, попадая, надо сказать, куда точнее, чем можно было ждать от корги.

Я на секунду залюбовался. Потом одёрнул себя и вернулся к делу, потому что дело, хоть и шло на лад, но требовало рук.

Расправлялись мы с ордой на удивление гладко.

И вот тут случилась единственная накладка.

Один демон, из пёсьей породы, которому Миша с размаху отсёк лапу, но добить не успел, отвлёкшись на соседа, вырвался из свалки. В панике, ополоумев от боли и визга, он метнулся в сторону, но не прочь с пригорка, как сделало бы всякое разумный существо, а внутрь, прямо наверх по лестнице, туда где надрывался в пляске мой боец.

Я его заметил, но дотянуться не успевал.

А вот Булыч успел.

Он к тому моменту уже вошёл в раж и плясал так, что земля дрожала, ну, может, не земля, а пол балкончика. И когда раненая тварь вылетела ему навстречу, пёс прервал сольный номер, коротко присел и прыгнул.

Хрумс!

Клацнули челюсти, и демон кончился, не успев даже толком удивиться.

Замечу справедливости ради: будь этот демон целым, ничего бы у Булыча не вышло. Двенадцать кило корги против здоровой твари с дублёной шкурой — явно нечестный расклад, тут никакие адские колокола не помогут. Но демон был подранок, а подранка мой пёс завалил с чистой совестью и полным на то правом.

Разделавшись с врагом, Булыч не стал скромничать.

Он бросил тушку, вернулся на середину террасы и продолжил ровно с того места, где его так грубо прервали. Диск как раз доиграл до другой вещи, повеселее, и на очередном визгливом заходе вокалиста мой сторож вскинул морду к небу и завыл вместе с ним, самозабвенно и с чувством, будто всю жизнь только этого и ждал.

Корги, поющий дуэтом с AC/DC над горой демонских трупов в чужом мире. Я всё ещё не мог поверить, что вижу это на самом деле. Но из этого непонятного «сна», обратно домой меня упорно не выкидывало. Так что оставалось только окончательно принять это, как новую реальность.

К этому моменту стало ясно, что мы победили. Только ясно стало и кое-что ещё, помимо победы.

Мы выдыхались.

У Эли первой сдала горелка. Струя дрогнула, чихнула и опала до чахлого язычка, рыжего и слабого. Барышня озадаченно тряхнула баллон, повертела, зачем-то поднесла к уху, будто он мог ей что-то нашептать.

— Слабеет, — сказала она растерянно. — Гаснет. Неужели сломала? Я держу его точно так же.

Огня в её мире, стало быть, из железных банок не добывали. Пришлось на ходу объяснять.

— Внутри горючее, вроде масла для лампы, — сказал я. — Пока есть, есть и пламя. А его в баллоне немного, вот и всё колдовство. Так что придержи остаток. На самый крайний случай.

Миша держался дольше, потому что здоровья в нём было на десятерых. Но и его наконец повело. Замах пошёл короче, молот стал будто тяжелее, а сам богатырь после каждого удара всё дольше переводил дух, упираясь щитом в землю. Пот заливал ему глаза, руки ходили ходуном, и очередную тварь он не столько ударил, сколько уронил на неё молот собственным весом.

— Долго так не смогу, — просипел он, и улыбка у него вышла кривая. — Руки… — он мотнул головой, не договорив, но и так всё было понятно.

— Дави сколько сможешь, — отозвался я. — Их немного.

Их и правда осталось немного. Последних тварей мы добивали уже не строем, а вразнобой, где кто дотянется. Я снял двоих, Миша уронил ещё одного, тлеющий кустик под воротами Эля прижгла остатками своего огонька, выдав всё, что было в баллоне. Больше живых на пригорке не осталось.

Я обвёл взглядом склон.

Битва вышла грязная, вонючая, но это ерунда. Главное, мы отбились почти без потерь: у Эли новая ссадина на ноге, у Миши прокушен сапог да разбита в мясо костяшка, я вообще только ободрал руку об аккумулятор. По меркам такого дела мелочь.

И всё же одну простую вещь эта мелочь мне ясно показала.

Нас спасли пила, огонь и музыка. Не сила и не выучка, а три железки да удачная догадка про визг. Приди этих тварей вдвое больше, и никакие колокола нас бы не вытащили: у Эли кончилось бы топливо, у Миши окончательно бы забились руки, а у меня бензин в баке, и вся наша героическая оборона захлебнулась бы в вонючей чёрной жиже вместе с нами.

Запас карман не тянет. Вот только запас, как выяснилось, тоже имеет обыкновение кончаться.

Я заглушил пилу.

Над пригорком ещё гремели из колонок AC/DC, Булыч наверху всё выводил свою партию, а перед нами дымилась и оседала гора того, что пять минут назад рвалось нас сожрать. И я позволил себе наконец разжать сведённые пальцы.

И тут прямо передо мной вспыхнул свет.

Ровный, золотистый, взявшийся из ниоткуда. В воздухе, на уровне моих глаз, соткалась книга.

Она висела сама по себе, ничем не поддерживаемая, и, так левитируя, медленно поворачивалась вокруг своей оси.

Толстенный фолиант в деревянном переплёте, обтянутом потёртой кожей, с медными уголками и тяжёлой застёжкой из этого же металла. Выглядел он старым, дорогим и до того солидным, что рядом с ним хотелось встать по стойке смирно. Ну или, как минимум, отнести в музей, где ему и место.

Над обложкой светящимися буквами, ровно поверх воздуха, висела надпись:

«Добро пожаловать в систему».

А на самой обложке, вытисненное золотом, значилось короткое слово:

«Класс: Реликтомант».

Я стоял и смотрел на эту красоту, а красота смотрела на меня.

Ладно. Мужики из племянниковых книжек в такие моменты вроде бы не должны хвататься за голову или падать в обморок. Да и я, к счастью, не собирался.

Так что просто протянул руку и взял книгу. Она оказалась тяжёлой, увесистой, настоящей, легла в ладонь солидным грузом, вроде хорошего колуна.

И тут раздался голос.

Не Мишин. И не Элин. И, ясное дело, не мой. Голос был незнакомый, скрипучий и до крайности недовольный, и шёл он словно бы прямо из воздуха, отовсюду и в то же время непонятно откуда разом.

— Нет, ну вы поглядите, что устроили, — проворчал голос с интонацией завхоза, у которого затопили подвал. — Всё заляпали. Всё до последнего камушка кишками измазали. И кто, спрашивается, теперь это мыть будет?

Книга висела в воздухе и ждала.

Я тоже ждал, честно говоря, сам не знаю чего. Что она растает, что я проснусь, что кто-нибудь объяснит мне, с какой стати посреди чужого мира, над горой дымящихся демонов, передо мной парит фолиант с золотым тиснением. Никто не объяснял. Только скрипучий голос всё ещё бубнил про заляпанные ворота, и в этом бубнеже было столько стариковской обиды, что я поневоле начал вертеть головой в поисках источника.

Ни Миша, ни Эля не подходили. Оба стояли перепачканные с ног до головы, оба слушали голос, и по лицам их было ясно, что слышат они его не хуже моего. А вот на книгу они не смотрели вовсе, словно её тут и не висело.

— Вы чего высматриваете? — настороженно спросил Миша, поводя щитом в пустоту, будто ждал новой напасти. — Голос явно идёт не оттуда.

— Книгу, — сказал я. — Прямо перед тобой висит.

Миша посмотрел прямо перед собой, туда, где для меня отчётливо поворачивался в воздухе тяжёлый том. Ничего не увидел, я это понял по его лицу. Эля тоже вытянула шею и тоже осталась ни с чем.

Занятно. Голос, стало быть, для всех, а книга только для меня.

— Да не там ты ищешь, — снова заскрипело откуда-то из стен, из воздуха, отовсюду разом, и на этот раз с явным раздражением. — Вот как всякую рухлядь по мне таскать, так это мы завсегда, без разговоров. А как стены родные признать, так сразу кто это, что это, откуда это. Я это! Я! Гараж твой. Тот самый, который ты, Никифор Петрович, вот этими самыми руками с папаней своим и клал, хрен знает в каком году. Сам строил, сам штукатурил, а теперь стоишь, глазами хлопаешь. Не ждал я от тебя такого, ох не ждал.

Я обвёл взглядом знакомые стены. Кладку, которую сам вёл. Ворота, которые сам варил. Свежую вмятину от воровского плеча.

— Гараж, значит, — подытожил я.

— Гараж, — подтвердил гараж с достоинством.

Ну что тут скажешь. За последние сутки меня перенесло в другой мир, я снял с окровавленных столбов чужую родню, зарубил бензопилой армию демонов и станцевал под адские колокола с собственным корги. На фоне всего этого говорящее строение как-то даже не тянуло на событие. Так, ещё один пункт в списке.

— Ладно, — сказал я. — Допустим. И откуда ты всё это знаешь? Про книгу, про демонов?

— Оттуда, — важно ответил гараж. — Я теперь, к твоему сведению, тоже системный. Так что в этих делах кое-что смыслю. Ты книгу-то открой, не стой столбом. Там всё и написано, чего у меня выспрашивать.

Резонно. Тем более, что я и сам собирался это сделать, но надо было сначала выяснить, что таинственный голос не представляет угрозы. Теперь, когда я знал, что это мой гараж, откладывать смысла не было.

Я обернулся к своим. Миша с Элей глядели на меня с той опасливой почтительностью, с какой глядят на человека, который разговаривает с воздухом и воздух ему отвечает.

— Ступайте наверх, — велел я. — Гляньте, как там ваши. Я тут разберусь и подойду.

Они переглянулись и пошли. Не то чтобы им сильно хотелось оставлять меня наедине с говорящими стенами, но перечить тоже не тянуло. Да и наверняка они и сами волновались за семью. Оно и правильно.

Я протянул руку и раскрыл книгу.

Страницы перелистывались сами, тяжёлые, плотные, и остановились на первой. Поперёк неё, выведенное с завитушками, стояло:

«Класс: Реликтомант».

И ниже — пояснение:

'Класс, работающий с сутью вещей. Реликтомант распознаёт истинную ценность предметов, создаёт из подручного полезное снаряжение и реликвии, пробуждает скрытый потенциал вещей, которые прочие сочли бы хламом.

(Класс для тех, кто на вопрос «зачем ты это хранишь» всю жизнь отвечал «пригодится». Пригодилось.)'

Пониже, скромнее, значился уровень. Третий.

Занятно. Почему сразу третий, если всё это добро я получил ровно пять минут назад? По логике первый должен быть, начальный, как у всех нормальных попаданцев. А тут сразу третий. Не то, чтобы я против, конечно.

— Чего задумался? — поинтересовался гараж, от которого, похоже, ничего не укрывалось. — Ты в историю загляни. Там вроде как записи ведутся. Логи, по-вашему.

Логи так логи. Я полистал и нашёл нужную закладку без труда, книга словно сама подсказывала, куда смотреть.

Записи шли столбиком, сухо и по делу.

«Создан предмет: огнемёт. Опыт за Ремесло начислен».

«Создан предмет: щит. Опыт за Ремесло начислен».

«Снаряжение использовано в бою союзником. Опыт начислен».

«Питомец Булыч обнаружил враждебные сущности. Опыт начислен».

«Питомец Булыч уничтожил демона и достиг 2 уровня».

И дальше, помельче, про самих демонов, которых мы уложили. Каждая тварь отдельной строчкой, скупо, без похвал.

Складывалось вот что. Третий уровень я себе выбил не столько бензопилой, сколько мастерством. За огнемёт из канистры, за щит из люка, за то, что мои поделки пошли в дело. Резать демонов, выходит, дело хорошее, но сбор снаряжения система ценила куда выше. Что ж, довольно логично для полученного мной класса.

Булыч добрался до второго уровня. Обнаружил тварей первым, а потом ещё и добил одну из них. За то и получил. Чутьё у пса всегда было отменное, а теперь его, стало быть, ещё и в зачёт ставят.

И гараж второго. Из его хлама наделали оружия, в его стенах всё и завертелось, вот и ему перепало.

— Видал? — не без гордости заметил гараж. — Из меня, между прочим, половина вашего арсенала вышла! Так что я тут, можно сказать, главный герой!

— Скромностью ты не страдаешь, — хмыкнул я и вернулся на первую страницу.

Буду разбираться по порядку. Опыт, логи, уровни, это всё хорошо, но сперва надо понять, кто я теперь такой и с чем этого реликтоманта едят.

Под названием класса и пояснением обнаружилось ещё три столбца. Навыки.

Оценка. 'Позволяет видеть суть вещей: их качество, назначение, ценность и материал, даже у самых простых предметов.

(Встроенный оценщик в голове. Теперь ни один старьёвщик не всучит вам подделку, а вы ни одному старьёвщику не признаетесь, сколько на самом деле стоит его хлам.)

Ремесло. 'Позволяет создавать из подручного полезные вещи, вплоть до реликвий.

(Изолента и смекалка вышли на новый, системный уровень.)'

Я сразу заинтересовался и посмотрел, что даёт мой уровень навыка. Как и ожидалось, пока не слишком много:

«Текущий предел: предметы обычного качества, малый шанс на необычное.»

Ладно. Идём дальше.

Склад. 'Личное пространственное хранилище.

(То, чего всю жизнь не хватало человеку с забитым под завязку гаражом: ещё немного места.)'

Я тут же на всякий случай ещё раз внимательно прочитал все пояснения, что там со Складом и как.

Выяснилось, что рюкзак за плечами, топор в руке и фляжка на поясе никакого отношения к хранилищу не имеют. Это я просто несу свои вещи, как всякий нормальный человек с руками и спиной. А Склад работает иначе. Карман в пустоте, откуда добро возникает из ниоткуда и туда же прячется. Как игровой инвентарь одним словом.

Все три навыка были первого уровня. Реликтомант из меня пока выходил зелёный, что трава на пригорке.

Зато рядом мигала приятная строчка: два свободных очка навыка.

Как я понял, за второй и третий уровни мне накапало по одному, и распорядиться ими я мог как вздумается, подняв любые два из трёх навыков. Ну или один, но сразу на пару уровней.

Правда, что-то новое, какие-то особые умения, книга давать пока не спешила. Только качать имеющееся. Видно, до сюрпризов надо ещё дорасти.

Я снова вернулся к складу. Пространственное хранилище звучало красиво, а на деле выходило скромно: помещалась туда одна неодушевлённая вещь весом до двадцати килограммов.

Хотя почему одна? Смекалка у меня, слава богу, при себе. Возьму мешок попрочнее, набью его чем поценнее, увяжу потуже, и вот тебе одна вещь, а внутри хоть двадцать. Мешок же он и есть мешок, снаружи один предмет. Старый как мир приём, на нём вся контрабанда держится.

Только я это подумал, как под строчкой про хранилище, прямо на моих глазах, проступили новые буквы. Неспешно, с ленцой, будто система зевнула и снизошла до пояснения для особо изобретательных.

'Сумка с вещами не считается одной вещью.

Хитрость с мешком учтена, просчитана и отклонена заранее. Приятного пользования.'

Я хмыкнул. Ну-ну.

Приписка держалась ровно столько, сколько нужно, чтобы я её прочёл и осознал, а после растаяла. Спорить с ней было бессмысленно, я это как-то сразу понял нутром.

Во всяком случае, в этот раз. А дальше посмотрим.

Распределять очки я не спешил. Дело серьёзное, на бегу такое не решают, а спешки особой не было. Полистаю дальше, пригляжусь, тогда и вложу с умом.

Остальные вкладки-страницы книги оказались по большей части пустыми или полупустыми, так что задерживаться я не стал.

Но было ещё две, стоящих внимания.

Следующей была вкладка питомцев. Интересно, что там у нас про Булыча?

Разумеется, в списке был только он, и я ткнул на его имя, после чего книга послушно раскрыла карточку пса.

Класс у моего корги значился гордый и неожиданный: Вахтёр. Второй уровень.

Я прочёл пояснение:

'Класс охранника и дозорного. Специализируется на обнаружении угроз, охране вверенной территории и защите подопечных. Чует опасность прежде, чем та станет видимой.

(Внешность обманчива, должностные обязанности нет.)'

И также как у меня, у него было три навыка, каждый со своим коротким пояснением.

«Бой», а именно атака, защита и боевые приёмы. «Трюки», его особые собачьи умения. И «Обнаружение», то самое чутьё, которым он унюхал демонов раньше всех нас.

Я невольно усмехнулся. Вахтёр. Оно и верно. Всю жизнь пёс караулил мой двор от почтальона да соседского кота, а теперь, видимо, будет караулить от демонов.

Приписка внизу сообщала, что развитием питомца распоряжается хозяин. То есть я. Мне и решать, чему пса учить и куда качать. Ну, значит, будет у меня теперь не просто корги, а корги с перспективой. Займусь на досуге.

Дальше вкладка «Владения».

С намёком, стало быть. Пока, что единственным моим «владением» был гараж. Но, звучало амбициозно. И при этом сразу возникали если не вопросы то как минимум вопросики.

Что, если пополняться она может не только недвижимостью, так сказать, но и чем-то большим?

Впрочем, дальше видно будет. Пока же я отметил, что он тоже получил второй уровень, а также имеет при себе несколько приписок:

«Легендарный», «Уникальный» и «Пробуждённый». Что бы это всё ни значило.

И пока я думал, над всей этой магической лабудой, страница с «Историей» дёрнулась, словно хотела, чтобы я снова на неё взглянул. Я перелистнул, скользнул взглядом по свежим строчкам и наткнулся на одну, только что появившуюся.

«Владение использовано. Опыт начислен».

А следом уточнение, что наверху, в комнате, кто-то из моих гостей воспользовался обстановкой. То ли водой из умывальника, то ли тряпкой, то ли просто пристроил раненого на лежанку. Мелочь, а гаражу капнул опыт. Живут в нём, обживают, пользуются, вот он и растёт помаленьку.

Занятная механика. Стало быть, чем больше в моём Владении толку и жизни, тем оно крепче. Гараж вроде живого существа, которое кормится тем, что в нём кипит работа.

И заодно это был сигнал. Наверху что-то происходило, а я тут засиделся над книгой.

Я закрыл её. Том сам собой сложился, дрогнул и растаял в воздухе, будто его и не было.

— Захочешь, вернётся, — тут же встрял Гараж. — Открой, и она снова тут, всегда под рукой, только позови.

Болтливый же он у меня однако, оказался! Кто бы мог подумать?

Я двинулся к лестнице, и Гараж снова подал голос:

— Куда это ты⁈ — возмутился он, — Задохлики твои никуда не денутся, пусть себе спят. А вот добро на улице киснет без присмотра. Пропадёт же лут, испортится. Ты о деле думай, о деле! Собирай скорее!

— Умолкни, добытчик, — беззлобно бросил я, продолжая подниматься, — сам решу-у.

Гараж, разумеется, не умолк. Он бубнил мне в спину всю дорогу, пока я поднимался по наружной лестнице на балкон, про то, что добро на площади стынет без пригляда и как бы не растащили его раньше нас. Хотя, очевидно, что здесь больше никого не было. Я его особо не слушал. Пусть себе ворчит.

На балконе, у самой двери, меня встретил Булыч.

В комнату к раненым его не пустили, и правильно сделали. Пёс сидел под дверью с видом обиженного стража, которого не позвали на важное совещание, но при виде меня всю обиду как рукой сняло. Он вскочил, крутанулся волчком, шлёпнулся передними лапами на пол и радостно тявкнул, всем своим коротконогим существом изображая бурю восторга.

— Ну, здорово, Вахтёр, — потрепал я его по загривку.

Наскакавшись, пёс вдруг проникся какой-то собственной идеей, сбежал вниз по лестнице и деловито поволок к воротам первое, что подвернулось. Кажется, чью-то оброненную сумку.

— Вот! — торжествующе провозгласил гараж. — Вот кто дело понимает. Пёс, а соображает, что добро само себя не соберёт.

— Разберусь, — отозвался я и толкнул дверь.

В комнате пахло нашатырём и кровью. Одиннадцать спящих лежали рядком на полу, там, где мы их и оставили. Миша сидел на корточках у стены, Эля же склонилась над одним из тел, и по её напряжённой позе я понял, что-то стряслось.

Стряслось с пожилым мужчиной. Отцом, как я после сообразил. Он и раньше выделялся среди спящих, выглядел бледнее прочих, а теперь и вовсе не подавал признаков жизни. Эля трясла его за плечо, звала по имени, и голос у неё срывался.

— Он не дышит, — выговорила она, обернувшись ко мне, и глаза у неё были совсем шальные. — Он холодный, он не просыпается, остальные хоть ворочаются, а он нет. Он умер. Умер, да?

Паниковать в таких делах последнее дело, а разубеждать паникующего словами и вовсе пустое. Я отодвинул её, не грубо, но твёрдо, и опустился рядом.

Приложил пальцы к шее старика, под челюстью. Подождал. Под кожей, медленно и глубоко, но ровно, толкалась жилка. Живой, стало быть, просто ушёл в сон глубже некуда.

Для верности я вытащил из аптечки маленькое зеркальце, что держал там на всякий случай, и поднёс к его губам. Пару секунд ничего, а потом гладкая поверхность подёрнулась мутной плёнкой. Дышит. Слабо, редко, но дышит.

— Живой ваш отец, — сказал я, убирая зеркальце. — Дышит и сердце бьётся. Просто зелья ему досталось, видимо, больше других, вот и провалился глубже. Отоспится и встанет, никуда не денется.

Эля глубоко вздохнула и закрыла лицо ладонями. Плечи у неё вздрагивали, но реветь в голос она себе не позволила, только дышала часто и прерывисто, спуская напряжение. Миша положил ей руку на плечо, огромную, в половину её спины, и она за эту руку ухватилась.

— Вы лекарь? — спросила она чуть погодя, подняв на меня мокрые глаза. — Откуда вы знаете, как это делать?

— Лекарь? — хмыкнул я. — Нет, увольте. Лекарей среди попаданцев развелось уже неприлично много, куда ни плюнь, всё сплошь целители да светила врачевания. Не хочу портить статистику. Так, нахватался по мелочи.

Шутки она, кажется, не поняла, да и немудрено. Но тон уловила и чуть отпустила себя, а мне того и надо было.

Раз старик просто спал, а прочие мало-помалу подавали признаки скорого пробуждения, торопиться стало некуда. Через полчаса-час народ начнёт очухиваться, и вот тогда хлопот прибавится.

А раз пока тут делать нечего, то можно и заняться делом, о котором так настойчиво напоминал гараж.

Сбор лута.

Я и сам, разумеется, не собирался оставлять побеждённых просто валяться рядом с гаражом. Как минимум, шкуры у них уж больно хороши. Если получится их снять, а потом использовать…

— Миша, — сказал я, поднимаясь. — Отдышался? Пойдём-ка со мной вниз. Там, на холме перед воротами, добра разбросано, а бросать добро я не приучен. Заодно, может, расскажешь, что тут у вас к чему, ты местный, тебе видней.

Брать с собой сейчас ещё и Элю было незачем. Да и должен был кто-то остаться с ранеными. И они тоже это прекрасно поняли.

Богатырь поднялся, поглядел на сестру, та кивнула, и он двинулся за мной.

— И что нам со всем этим богатством делать? — спросил я, кивнув на гору демонических тушек перед гаражом.

Что ни говори, а местный должен лучше понимать особенности местной фауны и её разделки.

Михаэль поглядел на них с видом человека, прикидывающего, с какого края браться за работу, а я, пользуясь случаем, решил заодно вытрясти из него немного полезного.

— Слушай, а что они вообще такое, эти твои демоны? Откуда берутся, чего хотят, отчего лезут именно к вам? Ты про них хоть что-нибудь знаешь?

Он пожал плечами.

— Демоны, — произнёс он так, будто само это слово всё объясняло. — Враги рода человеческого, испокон веку. Были всегда, будут всегда. Что до меня, то тут особой мудрости не требуется: явился демон, руби демона. А рассуждать, откуда он взялся и по какому праву, увольте, это не моё занятие.

Философ, одним словом.

— То есть что они такое и зачем, тебя не больно занимает.

— Признаться, нет, — согласился он без тени смущения. — Я воин. Меня с малых лет учили держать меч, сидеть в седле да вести беседу с дамами так, чтобы не ударить в грязь лицом. Вот и вся наука, к какой меня готовили. А доискиваться, откуда берётся нечисть и по каким законам живёт, это уж занятие для учёных мужей и книжников. Для Элеоноры вон, она у нас читала без счёту, куда мне до неё.

Сказано это было спокойно и даже с некоторым достоинством, вроде как лезть не в свою епархию человеку его звания попросту не пристало. Что ж, по-своему честно. Боец, который ясно сознаёт, где кончается его разумение, в деле обыкновенно надёжнее того, кто мнит себя докой во всём.

— Ладно, философию отложим для твоей сестры, — сказал я. — Ты мне лучше по своей части ответь. Прок с этих туш есть какой-нибудь? Или так, закопать да забыть?

Вот тут Михаэль заметно оживился. О сути мироздания ему сказать было нечего, а про добычу он, как всякий охотник, готов был рассуждать долго и со вкусом.

— Забыть? Помилуйте, ни в коем случае. С демона едва ли не половина идёт в дело. Прежде всего шкура. Прочна на диво, даже добрый клинок не всякий возьмёт. Броня из неё выходит отменная, держит и стрелу, и удар. За хорошую шкуру на торгах дают недурно.

Про прочность этой шкуры я и сам мог бы ему кое-что порассказать. Пила моя, помнится, брала её далеко не сразу, вязла и выла дурниной. Собрать шкуры я намеревался и без его подсказки.

— Далее когти и зубы, — продолжал Михаэль, входя во вкус. — Тоже крепки. Мастера из них режут рукояти, накладки, всякую справу. А ещё, я слыхал, знахари их толкут и добавляют в снадобья. Зубы в особенности.

— Это в какие же снадобья?

Богатырь вдруг заулыбался, поскрёб затылок и понизил голос, будто собирался поведать нечто не вполне приличное.

— В разные. У нас в имении был лекарь, так он сказывал, из толчёного зуба варят состав, от коего иной престарелый муж вновь чувствует себя молодцом. По мужской, так сказать, части. Сам не пробовал, врать не стану.

Демоническая виагра. Ну надо же.

— О как, — сказал я вслух, стараясь не засмеяться. — Полезная, стало быть, тварь. Учтём.

Мне это без надобности, но картина выходила до боли знакомая. У нас на родине тоже целые народы веками толкли в порошок что подороже да пореже, рог носорога, кость тигра, панцирь какой-нибудь несчастной черепахи и чёрт знает что ещё, свято веря, что от этого мужская сила забьёт ключом. Ну или вторая молодость вернётся и третий глаз откроется.

По итогу зверь попадал в Красную книгу, а сила как не била, так и не начинала.

Впрочем, здесь дело может обстоять иначе. Демон не носорог, мало ли как тут магия работает. Проверять местную народную медицину на себе я, правда, всё равно не рвался.

— А кости? — спросил я, приглядываясь к завалу. — Тоже в ход?

— И кости, — кивнул он. — Из крупных мастерят кто во что горазд. А мясо, — он поморщился, — мясо в пищу не годится, отрава. Но и его знахари берут охотно. Варят зелья, а иные и яды. Поговаривают, у некоторых демонов яд копится прямо в нутре, только собери.

Про яд я вспомнил сразу. Кое-кто из этой публики в драке плевался и исходил слюной, а слюна та, падая на траву, шипела и выжигала бурые проплешины.

Стало быть, не байка. То ли яд, то ли кислота какая, а разбираться с этим придётся отдельно и с оглядкой, потому что дурак, сунувший палец куда не следует, обыкновенно узнаёт состав жидкости на собственной шкуре.

Одно себе отметил твёрдо: всю эту химию со временем надо изучить. Не ради сомнительных снадобий, а чтобы понимать, с чем вообще имею дело.

Михаэль тем временем оглядел гору туш ещё раз, вздохнул тяжело, как вздыхает работник перед долгой и грязной сменой, и потянулся к поясу.

Видимо, по привычке. Но, разумеется, на поясе ничего не нашлось. Кто бы ему оставил оружие перед казнью?

Он тоже это понял, разочарованно вздохнул и сказал:

— Нож бы мне, — сказал он. — Поострее. Голыми руками тут не справиться.

И такой нож у меня, конечно, нашёлся.

Я сходил в гараж и вернулся с мачете, самым настоящим, широким, с тяжёлым обухом, из тех, какими в кино рубят джунгли да незадачливых врагов.

Досталось оно мне когда-то по случаю, но изредка пригождалось для садовых работ. И, как и всякую полезную вещь, я его содержал в порядке. Заточен он был на славу.

Прихватил заодно точило и старую клеёнку, чтоб было на чём работать.

Михаэль принял мачете, взвесил в руке, крутанул, пробуя баланс, и лицо у него сделалось совсем довольное.

— Вот это иное дело, — одобрил он. — С таким и в бой не зазорно выйти, не то что тушу пластать.

— Ты сперва тушу, — охладил я его. — В бой ещё успеешь, тут, я гляжу, без этого не обойтись.

Впрочем, прежде чем оставлять богатыря наедине с клеёнкой, я и сам не прочь был размяться. Гнуться в три погибели над травой, обдирая колени и поясницу, мне, правда, не улыбалось.

А чего ради, когда под боком верстак? Ровный, крепкий, на удобной высоте, под крышей и при свете. Тридцать лет я налаживал себе рабочее место как надо не для того, чтоб теперь корячиться на земле, будто у меня и гаража-то нет.

— Ты тут пока начинай, — сказал я Михаэлю. — А я по-своему.

Он глянул с сомнением, но спорить не стал.

Я выбрал тушу поменьше, взвалил на плечо, стараясь не думать, чем именно она мне сейчас пачкает и без того погибшую куртку, и понёс в гараж. Внутри щёлкнул выключателем, кинул на верстак кусок старого брезента, чтоб не заляпать доски, и опустил сверху свою добычу. Достал нож, примерился, с какого бы края.

Начать я не успел.

— О! — раздалось из стен с таким живым воодушевлением, что я едва не выронил нож. — А вот и работёнка по мне! Ну-ка, начальник, посторонись, дай сам попробую. Этого я ещё не делал, страсть как любопытно, что выйдет.

Я замер с ножом в руке.

Что мой Гараж стал не в меру разговорчив, к этому я, положим, уже привык. Но чтобы он ещё и в работу набивался, такого за ним прежде не водилось.

Однако любопытство пересилило. Раз хозяйство само рвётся показать, на что гораздо, отчего бы не взглянуть. Я пожал плечами, отступил на шаг и сунул руки в карманы.

— Ну попробуй, раз охота. Валяй.

Туша на верстаке дрогнула. По ней прошла короткая волна света, ровного и белого, скрывая от меня, что происходит под ней. А затем свет мигнул и опал.

А на брезенте вместо туши лежал результат.

Шкура, снятая чисто и уже выделанная, сложена аккуратным прямоугольником. Рядом костяной кучкой белели кости, чуть поодаль горсть когтей, и совсем отдельно ссыпаны зубы, разобранные с такой тщательностью, что впору было заподозрить у моего гаража повадки старого аптекаря.

И всё так чистенько, словно и не было тут никогда мяса, крови и всяких иных телесных жидкостей.

Я хмыкнул. Вот тебе и сарай.

— Ну как? — не без гордости осведомился гараж. — Чисто сработано? То-то же! Правда, тут это… — голос его чуть смялся, будто ему стало неловко. — Ты уж не обессудь, начальник, но, похоже, что не умею пока всё полезное собирать разом. Так что шкуру, кость и когти держи, а мясо с требухой сразу в утиль пошло.

— Утиль… Ты и так теперь можешь, значит? — я потянул носом и осёкся.

С воздухом в гараже творилось неладное. Пахло не кровью и не потрохами, как положено бы после такой работы, а чем-то резким и чистым, вроде как после грозы.

— Погоди. Это что, озон? Ты мне тут заодно и воздух освежил?

— Ну да, — отозвался гараж так буднично, словно речь шла о самой естественной вещи на свете. — Побочный такой эффект получился после утилизации, сам не ожидал. Так что дыши, начальник, на здоровье!

Что ж, и правда удобно. Утилизация вкупе с озонированием. И дышалось легко.

Вывод из этого маленького представления напрашивался сам собой. Незачем нам с Мишей несколько часов корячиться над разделкой, если у меня под боком объявился работник половчее.

Я вышел обратно на улицу, где Михаэль как раз приноравливался к первой туше, и махнул ему рукой.

— Брось пока. Пойдём, покажу тебе одну штуку.

Он поднялся, отёр мачете о траву и двинулся следом, а на пороге я его придержал.

— Тащи вон ту, поменьше. Клади на верстак.

Михаэль уложил тушу, куда велено, и вопросительно на меня поглядел. Я кивнул.

— Давай, показывай гостю.

— Это мы мигом, — с готовностью отозвались стены.

Богатырь вздрогнул всем своим немалым телом и заозирался, разом позабыв про тушу. А та уже дрогнула под белой вспышкой, и через миг на брезенте лежала всё та же аккуратная выкладка: шкура, кости, когти, зубы.

Михаэль перевёл взгляд с брезента на меня, потом на стены, потом снова на брезент, и на лице его отразилась вся тщета попыток осмыслить увиденное.

— Что это было? — выговорил он наконец.

— Хозяйство у меня такое, — сказал я скромно. — С характером.

— Свежёвано чище, чем у нашего мясника за полдня, — пробормотал он, осторожно трогая пальцем сложенную шкуру, словно проверяя, не примерещилось ли. — И в один миг. Это… магия выходит такая?

— Похоже на то, — отозвался я.

Дознаваться подробнее он, к его чести, не стал. Видно, за минувшие часы усвоил простую истину: раз пришлый из-за грани держит в сарае нечто, что само разделывает демонов, то так тому и быть.

— Выходит, твоя собственность не только говорить умеет, — подытожил он с уважением.

Мы вышли обратно к горке. Дальше дело было ясное: таскать туши в гараж по одной, а разделку взвалить на болтливого моего работника. Я подхватил ближайшую тушу, Михаэль потянулся за соседней, и какое-то время мы носили молча, слаженно, в две пары рук. На третьей или четвёртой ходке он вдруг остановился, придержал меня за локоть и заговорил, подбирая слова с непривычной для него серьёзностью.

— Послушайте. Позвольте, я один это перенесу.

Я поглядел на него вопросительно.

— Вы нас нынче от верной смерти избавили, — продолжал он, и говорил медленно, веско, глядя прямо в глаза. — Меня, сестру, отца с матерью, весь наш дом. За такое не расплатиться. А тут, — он кивнул на туши, — работа немудрёная. Мне она нипочём, сами видите. Дозвольте сделать хоть эту малость. Не сидеть же мне сложа руки, когда вы за нас всех сегодня отдувались.

Отказываться я не стал. Не потому, что спину было жаль, спина у меня ещё крепкая, а потому, что и без этого проблем у меня теперь было по горло, и все не из тех, в которых пригодился бы Михаэль.

Мне бы сесть да оглядеться толком, пощупать новые свои способности, разложить по полочкам всё, что на меня свалилось за последние сутки. А туши он и впрямь один легко перетаскает, силы девать некуда.

— Что ж, раз охота, таскай, — сказал я. — Возражать не буду.

— Отлично! — кивнул Миша с явным облегчением, будто я оказал ему любезность, а не переложил на его плечи грязную работу.

В целом, что он, что его сестра, пока вызывали скорее положительные чувства. Хотя сначала я, конечно, не мог не думать о том, насколько правдива их история? Что если их повесили на столбах не просто так, а за дело?

С другой стороны, нет такого проступка, чтобы мало того, что отправлять людей на казнь, так ещё и рисовать рядом сомнительные кровавые пентаграммы с целью отдать их на съедение демонам. Это не могло не вызывать очень много вопросов к их судьям.

Так что брату с сестрой я тогда решил поверить, и похоже не ошибся. В общем, Михаэль взялся за дело, а я, наконец предоставленный сам себе, вызвал книгу.

Она явилась по первому зову, соткалась из воздуха и повисла перед глазами, будто ждала за занавеской. Я перелистнул к логам, и там уже добавились свежие строчки, притом написанные практически в унисон с тяжёлыми шагами нашего чудо богатыря.

«Имущество (Гараж), переработало добычу. Опыт за Ремесло начислен»

И так далее, строчка за строчкой. Гараж, стало быть, не только хвастался. За каждую разделанную тушу ему и вправду капал опыт.

Помаленьку, вот прям по чуть-чуть, но полоска его продвижения ползла вверх на глазах. Он там, у себя в стенах, не только воздух освежал, а еще и рос, кормясь работой.

К слову, навыков, как у меня или у Булыча, у него не было. Только уровень. Видимо, поднимаясь в нём, он улучшает всё разом, но понемногу.

Также, я увидел, что кое-что из его опыта перепадало и мне. Ниже, под гаражными строчками, наливалась и моя собственная полоска опыта.

Логика выходила простая: гараж мой, добыча моя, работа идет в моем владении, стало быть, и мне, хозяину, доля. Не бог весть что, но на дороге, опять же, не валяется.

Пока Михаэль сновал туда-сюда со своей ношей, а гараж на верстаке щёлкал туши аки семечки, я продолжал изучать системы. Надо же разобраться наконец, что за навыки мне достались и на что годятся. Оружие ведь пристреливают до боя, а не во время, так что и новые свои способности я предпочел пощупать сейчас, в тишине, покуда не припекло.

Начал я со Склада. Штука эта не давала мне покоя с той минуты, как я про нее прочел. Карман в пустоте, куда прячется добро, он же волшебный сундук, он же инвентарь из компьютерных игрушек. Это ж мечта любого!

Ну грех-же такое не проверить, притом пару-тройку раз, для надёжности. А ну как что-то забарахлит в самый ответственный момент, и великое ничто схрумкает какую-то из «моих прелестей».

Я огляделся, прикидывая, на чем бы потренироваться, и остановился на бензопиле, верной моей выручалочке, все еще липкой от сегодняшних трудов праведных.

Годится!

Потянулся к ней так, как подсказывала книга, без слов, одним усилием, пожелал убрать на склад. Пила исчезла.

Вот она была, и тадамс, нет её! Без шума и пыли. Тихо и стандартно. Вот только что моя демоноразделывательница лежала на верстаке, и нет ее.

Я хмыкнул, потянулся обратно, и пила легла мне в руки из ниоткуда, целехонькая. Удобно. Что тут скажешь, удобно до неприличия!

Хотя, если бы способность, подобно Гаражу, ещё её и почистила…

Но нет. Кровь и грязь тоже остались на месте.

Ради интереса проверил и то, о чём книга предупреждала особо. Подхватил с полки сумку для инструментов, тяжёлую, набитую под завязку ключами да отвёртками, и попробовал сунуть туда же.

Склад вежливо отказал.

Поверх страницы неспешно проступила знакомая уже строчка, с той самой ленцой, с какой система снисходила до пояснений:

«Сумка с вещами не считается одной вещью. Вам это уже известно. Правила с тех пор не изменились».

Вот же вредная! Ну да ладно, попытка не пытка.

Покончив со складом, я перешёл к Оценке. Вот на неё у меня были виды посерьёзнее. Умение видеть истинную суть и цену вещей в хозяйстве, набитом всяким добром, стоило дорогого.

Я прикинул, на чём бы её обкатать, и взгляд сам собой устремился в центр гаража, туда, где под чехлом дожидался лучших времён мой «Урал».

Мотоцикл я держал четвёртый год, всё собираясь однажды довести до ума и поставить на колёса. Разобранный, вычищенный, наполовину отремонтированный, дорог он мне был как давнее дело, до которого всё не доходили руки. Что о нём скажет система, мне было любопытно до крайности. Я сдёрнул чехол, сосредоточился и всмотрелся в машину так, как учила книга, с намерением узнать её суть.

Ответ меня разочаровал.

'Объект слишком сложен для текущего уровня навыка.

Для распознавания требуется уровень выше.

(Иные вещи открываются не сразу, а лишь тому, кто дорос. Вещь стоящая. Вернитесь к ней позже.)'

Ишь ты. Не по зубам пока. Я даже слегка зауважал свой мотоцикл, о котором система, выходит, была мнения самого лестного.

Ладно, зашёл не с того конца. Взял пониже. На стене висела моя гордость, на которую ещё несколько часов так запал полицейский.

Пожарная дореволюционная каска с гребнем. Может быть она попроще мотоцикла? Перевёл на неё взгляд, потянулся Оценкой.

И снова осечка.

«Объект слишком сложен для текущего уровня навыка.»

Дважды подряд получить от ворот поворот было хоть и не обидно, а всё же слегка досадно, так что на сей раз я решил на редкости не замахиваться, а взять что попроще.

Огляделся и остановился на первом попавшемся хламе, старом ведре с гнутыми гвоздями, ржавыми болтами и прочей металлической мелочью, что заводится в любом гараже будто само собой.

На это добро моего навыка хватило с лихвой.

'Ведро оцинкованное, поношенное. Содержимое: лом чёрного и цветного металла, крепёж, бывший в употреблении, годен к переработке.

Ориентировочная ценность: 3 медных монеты.

(Скромное начало большого пути оценщика. Всякий мастер когда-то оценил своё первое ведро.)'

Три медяка. Негусто, но лиха беда начало. Куда любопытнее вышло другое. Раз уж система заговорила про монеты, я прошёлся Оценкой по нескольким вещам, что валялись под рукой, просто чтоб понять, как оно тут всё считается.

Старый чугунный утюг, из тех, что грели углями, потянул на пяток медяков, обычное железо, хоть и добротное.

Столярный рубанок с хорошим, ещё острым лезвием ушёл уже в серебряную монету, инструмент есть инструмент, его всюду ценят.

А вот мешок соли, что я держал в углу под лавкой, для засолки да от гололёда, система оценила в две золотые, и это меня, признаться, порадовало куда больше прочего.

Видно, соль в здешних краях была на вес золота, как оно было и в прошлом моего мира, пока её не научились грести лопатой.

Пока я развлекался Оценкой, у моих ног завозился Булыч.

Пёс, оказывается, тоже без дела не сидел. Вслед за Михаэлем он волоком таскал в гараж что придётся, по большей части самые мелкие тушки.

Я заглянул в его карточку. До третьего уровня моему Вахтёру было ещё топать и топать, полоска едва сдвинулась с места, но всё же сдвинулась. При деле пёс, чего уж там.

Управившись с очередной находкой, Булыч подскочил ко мне, плюхнулся на зад и уставился снизу вверх, ожидая законной похвалы. Коротенький хвостик молотил по бетону.

— Молодец, — потрепал я его по загривку. — Настоящий вахтёр. Всех переловил, всё перетаскал.

Пёс от похвалы совсем разомлел, перевернулся кверху пузом и заелозил по полу, начисто позабыв про свой грозный демоноборческий чин.

А я, тем временем не только тестировал новые умения, но и размышлял дальше обо всём, что со мной произошло.

С той самой минуты, как пол в гараже дрогнул и вышвырнул меня на голый пригорок посреди неизвестности, новый мир не давал мне ни передышки, ни срока опомниться. Сначала чужая деревня, потом повешенные на столбах люди, потом орда демонов, система и внезапно заговоривший гараж.

Одно за другим, встык, без единого зазора. Так оно всегда и бывает, когда судьба берёт человека в оборот: подумать некогда, только успевай поворачиваться.

И вот наконец выдалась тихая минута, когда можно было сесть и без суеты прикинуть, куда меня, собственно, занесло и что со всем этим делать.

Первым делом я перебрал в уме давешние свои решения, все до единого, и не нашёл ни одного, о котором стоило бы пожалеть.

Да, возможно, со стороны кажется, что зря я кинулся к тем столбам, влез в чужую драку и притащил к себе одиннадцать спящих незнакомцев, не считая двух неспящих.

Но я иного варианта и не рассматривал. Я отродясь не набивался никому в спасители и помощи своей не навязываю, такого за мной не водится. Но и мимо человека, попавшего в беду, пройти не сумею, если вижу, что в этом действительно есть необходимость. Так уж скроен, поздно перекраивать.

И, если я появился именно здесь и сейчас, то кто знает, может быть это в том числе и для того, чтобы не дать свершиться зверству, в котором больше дюжины человек ни за что разорвали бы демонические твари.

А к тому же, если отбросить всякое благородство и взглянуть на дело трезво, помощь эта и мне самому обернулась чистой выгодой.

Демоны ведь всё равно пришли бы нынче на закате, тут Элеонора не соврала. И вряд ли орда, учуяв свежую кровь, обошла бы стороной мой гараж с живым хозяином внутри. Так что драться мне так и так пришлось бы, разница лишь в том, что в одиночку я бы эту драку, пожалуй, и не пережил.

А вышло, что рядом оказались лишняя пара богатырских рук с молотом да девчонка с полезным визгом, и вместе мы отбились почти без потерь. Куда ни кинь, всё сложилось наилучшим для нас образом. Спас я их, они выручили меня, и все остались в барыше.

На том я с чистой совестью счёты с прошлым и закрыл. Что сделано, то сделано, и сделано неплохо.

Оставалось решить, что делать дальше, а вот тут всё было куда мутнее. Про этот мир я не знал ровным счётом ничего.

Ни где ближайший город, ни что за набеги гуляют по здешним, как их называют, «Порченым землям», ни откуда и куда упекли моих новых знакомцев, ни каковы вообще законы, деньги и порядки в этом мире.

Пустая деревня, чужая трава да гараж посреди неизвестности. А единственным источником сведений были сейчас те самые люди, что дрыхли наверху под присмотром Элеоноры.

Хочешь не хочешь, а вытрясать всё придётся из них. Как очнутся, так первым делом и расспрошу. Где город, что за лорд их сюда упёк, чего ждать от здешних мест.

Размышления мои оборвала книга. Страница с логами, которую я так и не закрыл, вдруг дёрнулась сама собой, и по ней побежали новые строчки, заметно живее прежних.

«Гараж использован. Опыт начислен».

И так несколько раз.

Я поднял голову. Наверху, за перекрытием, что-то происходило. Похоже, гости мои начали, наконец, просыпаться, и не по одному.

А это меняло дело. Одиннадцать человек, только что снятые с жертвенных столбов, да приходящие в себя в незнакомом месте — это вам не тихая палата. Тут за всеми глаз да глаз нужен, пока с перепугу не наделали глупостей.

Книга по моему желанию послушно растаяла в воздухе, а я начал подниматься по лестнице.

Раз уж наверху уже началась перекличка, то пора знакомиться.

Лестница наверх встретила меня скрипом, которого я за ней прежде не замечал. Впрочем, до сегодняшней ночи по ней и не ходило столько народу разом.

Дверь я толкнул тихо, чтобы не пугать тех, кто уже очнулся. Забота, как оказалось, лишняя.

В комнате наверху было людно и негромко. Не так тихо, как я оставил, когда спустился вниз возиться с книгой да тушами, но и не гвалт.

Кое-кто из гостей уже очнулся и сидел, привалившись к стене. Двое держались осмысленнее прочих, и по всему выходило, что говорить мне придётся с ними.

Пожилая женщина в платье, которое когда-то стоило дорого, а теперь годилось разве что на тряпки, держала спину так прямо, будто под ней было не голое перекрытие моего недостроенного второго этажа, а парадное кресло.

Рядом с ней, у самого окна, сидел кряжистый старик с седой щетиной и лицом человека, который на своём веку повидал всякое и давно разучился этому удивляться.

Ещё двое очнувшихся жались поодаль и помалкивали.

Молодой парень в потрёпанной ливрее сидел, обхватив колени, и таращился на меня с откровенной опаской.

Второй, широкий в кости и молчаливый привалился к стене и разглядывал носки своих сапог. Заговаривать первыми ни тот, ни другой не спешили, видно, привыкли, что за них решают те, кто знатнее.

Я скользнул взглядом по спящим, машинально, по старой армейской привычке пересчитывая головы.

Пожилой мужчина в почти господском платье, одетый побогаче прочей прислуги, спал с таким сосредоточенным лицом, будто и во сне вёл какие-то счета. Управляющий, может?

Молоденькая девушка, совсем ещё девчонка, судя по одежде и по сходству с Элей, из господ, наверняка младшая сестра, спала, подложив ладонь под щёку.

Поодаль посапывала дородная баба, и даже во сне вид имела такой, будто её оторвали от плиты в самый неподходящий момент.

Ещё одного я уже знал, как отца Эли и Миши. Когда проверял жив ли он. Жив, голубчик. Уже явно приходил в себя. И румянец к нему возвращался, и дыхание стало заметным. Грудь вздымалась, а руки слегка подрагивали во сне.

Остальные сливались в общий сонный ряд.

Целый дом, вырезанный под корень и сваленный теперь на полу моей будущей мастерской. Утром я таких гостей не ждал, что уж там.

Эля метнулась ко мне от матери, и на лице у неё читалось облегчение пополам с волнением.

— Это он, — сказала она, оборачиваясь к пожилой женщине. — Тот самый, о ком я говорила. Никифор. Он снял нас со столбов. Всех.

Женщина перевела на меня взгляд. Долгий, изучающий, из тех, каким хороший приказчик прикидывает, стоит вещь запрошенной цены или нет.

Я такие взгляды знаю. Сам мастак.

— Изольда фон Эшенбах, — произнесла она наконец, и голос у неё оказался под стать спине, ровный и не дрожащий. — Графиня. Мать этих детей. Мне сказали, всей нашей жизнью мы обязаны вам.

— Сказали верно, — не стал я скромничать.

Ложная скромность в таких делах только запутывает.

Старик у окна крякнул и подобрал под себя ногу, устраиваясь поудобнее. На меня он глядел без страха и без умиления, скорее прикидывал, что я за птица.

— Дитрих я, — представился он. — При доме состою по ратной части. Обозы вожу через Порченые Земли, когда придётся, да и меч в руках держать не разучился. Держал, по крайней мере, покуда не отняли.

Оружие у всей этой компании, ясное дело, отобрали ещё до изгнания. Кто ж повезёт приговорённых на казнь при мечах. А что до бойцов, то, судя по плечам Миши да по всему облику старого графа, посапывающего сейчас на полу, меч в этом доме умел держать не один Дитрих.

— Никифор, — представился я обоим разом. — Или Ник. Владелец этого хозяйства.

Изольда чуть склонила голову, принимая знакомство, и я понял, что церемонии тут в крови, их из человека ни столбами, ни демонами не вытравишь.

Дальше она сказала то, что, видно, обдумывала, пока я поднимался.

— Мы бесконечно вам признательны, — начала она, и по тому, как выстраивались слова, я почуял, куда клонит. — И именно поэтому не смеем и дальше злоупотреблять вашим кровом. Эшенбахи не привыкли быть обузой. Как только граф придёт в себя, мы соберёмся и оставим вас в покое. Возможно, обоснуемся в деревне внизу.

Красиво сказано. И совершенно впустую.

— В деревне, — повторил я. — А идти-то вам куда, графиня? Если по существу.

Вопрос был простой, но угодил в цель. Изольда открыла было рот, но не нашлась с ответом. Спина её осталась прямой, а вот пальцы на коленях чуть сжались.

— Мы решим, — сказала она. — Как проснётся супруг.

Плана у неё не было. Это я видел ясно, как-то ведро с гвоздями несколько минут назад. Гордость есть, достоинство есть, а куда девать тринадцать душ на заражённой земле, где по вечерам гуляют демоны, того нет.

Дитрих, к чести его, темнить не стал.

— В город нам ходу нет, — сказал он ровно, будто сообщал, что дрова кончились. — Изгнанным дорога назад закрыта. Совсем. Кто вернётся, того казнят уже без затей. Быстро и на площади, при всём честном народе.

— Изгнание, стало быть, у вас навсегда, — подытожил я.

— Изгнание у нас, добрый человек, и есть казнь, — он усмехнулся невесело. — Только растянутая. Хоть и не рубят сразу, а вывозят сюда, в Порченые Земли, и оставляют. А чтоб уж наверняка, привязывают к столбам да малюют вокруг всякое. Медленно оно выходит и куда как злее.

Я кивнул. В принципе, это я и так понял по тому, как их нашёл. Однако, кое-что всё-таки оставалось не ясным.

— Тогда вопрос, — сказал я. — Раз всё равно на смерть, зачем вся эта возня со столбами и кровью? Проще было головы поснимать и разойтись.

Тут в разговор снова вошла Изольда. Про эту часть, видно, она знала лучше старого вояки.

— Затем, что изгнание удобно совмещать, — проговорила она с той горечью, какую не спрячешь за любой выправкой. — Приговор к ссылке заодно превращают в жертвоприношение. Чтоб хотя бы на время успокоить демонов. Уменьшить силу и частоту набегов. Отодвинуть Мор.

— И пролитая кровь должна быть свежей, — тихо добавила Эля, тронув повязку на своём предплечье. Ту самую руку, которую кто-то методично резал перед ритуалом. — В жертву приносят только живьём.

Изольда коротко взглянула на дочь и продолжила ровнее:

— Официально подобное строжайше запрещено. И есть кому приглядывать, Орден за такими вещами следит. Вот только глаза они закрывать умеют не хуже прочих, если попросить их об этом как следует.

— Или заплатить как следует, — вставил Дитрих, и по лицу его было видно, что уж он-то насмотрелся, как это делается.

— Или так, — не стала спорить графиня.

Всё встало на места без единого лишнего звена. Жадность, немного власти да показное благочестие сверху для приличия. Пусть небо в этом мире казалось иным, чем в моём, но и под ним ничего нового в этих вопросах не было.

Двоюродный брат их отца, тот самый лорд Эдвард, о котором мне уже поплакались утром, всё продумал ладно. И имение прибрал, и титул, и от родни избавился так, чтобы руки остались чистыми, а совесть, если она у него имелась, спала спокойно. Изгнание вместо плахи. Демоны вместо палача. Красиво, ничего не скажешь.

Я привалился плечом к косяку и задумался уже о своём.

Меня-то никто не изгонял. В отличие от Эшенбахов, дорога в город мне вроде бы открыта, и лежит там всё, чего мне сейчас не хватает. Сведения о том, куда меня, собственно, занесло. Возможный заработок и прочие возможности. Да и путь домой, если он в здешнем мире вообще существует, искать разумнее там, где живут люди, а не бродить по пустым избам да гадать на кофейной гуще.

Вот только связываться с теми, кто отправляет дюжину, судя по всему, ни в чём не повинных людей на такую вот смерть, у меня охоты не было никакой.

— А далеко до вашего города-то? — спросил я вслух.

— Пешим ходом дня полтора-два, если по прямой и если повезёт, — отозвался Дитрих. — А везёт тут редко.

Далее выяснилось, что до города по Порченым землям так просто не дойдёшь. Дитрих прямо сказал, что демоны шастают тут по вечерам и ночам, а порой и среди бела дня пешего путника на открытом месте они встретят с распростёртыми, так сказать, объятиями.

Полтора дня по земле, где на закате из-под каждого куста лезет голодная нечисть. И это ещё налегке. А налегке я не пойду, потому что весь мой арсенал, вся моя сила и добрая половина смекалки заперты в четырёх стенах Гаража. Бросить его и уповать, что ни одна тварь не учует пустой дом с говорящими стенами, покуда хозяин прохлаждается в отлучке?

Нет уж. Кто вот так бросает то, что кормит и защищает, тот и сам долго не живёт.

Так что вывод напрашивался трезвый и невесёлый. В город, положим, попасть можно. Теоретически. Но не сейчас, не наскоком и не бросая нажитое. Сперва надо обрасти силой, разобраться с системой, поднять навыки, придумать, как таскать за собой хотя бы часть добра. Починить, к примеру, мотоцикл. С ним и доеду быстрее.

И только потом отходить далеко от гаража с его инструментами и той самой музыкой, что сегодня спасла нам всем шкуры.

На этой мысли я и застрял, глядя, как Изольда поправляет одеяло на ком-то из спящих слуг.

Тринадцать чужих людей на руках. Вот уж чего я, выходя ночью с навозной лопатой на воров, никак не планировал.

— Эту стопку левее. Левее, кому говорю! Шкуры к шкурам, кости к костям, порядок должен быть. Вон ту канистру подвинь, что ты её посреди прохода бросил, тут ходят вообще-то. А теперь тряпку возьми да протри верстак, ишь развёл!

Внизу, в гараже, Мише не сиделось.

Работы, правда, хватало. Говорящие стены гоняли богатыря без роздыху и с явным удовольствием.

Миша не спорил. Таскал, двигал, тёр. Здоровому человеку такая работа была нипочём, руки просили дела, и в этом гараж угадал верно. А всё же что-то богатыря грызло.

Он то и дело косился на закрытые ворота. Хозяин ушёл наверх, дом стоит на отшибе, а снаружи ни души на карауле. Мало ли что подкрадётся, пока все тут прибираются да раскладывают трофеи по полочкам.

— Слушай, как там тебя, Граж? Ой, прости, Гараж, — сказал он наконец, распрямляясь с очередной шкурой в руках. — Может, я лучше наружу выйду? Постою на страже. Неровен час, полезет опять кто. Ну не правильно это что на часах никто не стоит. Это всё равно что в город выйти без штанов, а то и хуже.

— Выдыхай, — тут же отозвались стены с ленцой. — Караульный тут получше тебя имеется. Вон, лежит рыжий на пороге. Он у нас по этой части теперь спец, чуть что не так, первым учует и такой хай поднимет, что мёртвый проснётся. Так что не суетись, а тащи давай кости!

Услышав про себя такое, Булыч, дремавший было в дверях, вскинул голову.

Хороший сторож, стало быть. Так и сказали. Лучше большого человека.

Пёс поднялся, встряхнулся всем телом от носа до маленького хвостика и проникся ответственностью момента. Раз он тут главный по охране, значит, надо идти охранять, а не валяться на пороге, пока другие работают.

Он выбрался наружу, на пригорок.

Мир вокруг был чужой и полный незнакомых запахов, но это Булыча не смущало, а только раззадоривало. Хозяин рядом, за стеной. Гараж рядом, гараж хороший, тёплый, пахнет домом. Большой человек тоже хороший, от него пахнет силой и потом. И сам Булыч хороший, самый хороший мальчик, его только что похвалили.

С такими мыслями и служилось легко.

Далеко от ворот он не отходил, помнил, что дело его тут. Обошёл гараж по кругу, деловито обнюхивая углы. У правой стены задержался, пометил лапой границу, обозначая, докуда простираются его владения и владения хозяина. Потом ещё раз, для верности, чуть дальше.

Незнакомая трава с голубыми звёздочками ему по-прежнему не нравилась, пахла неправильно, и он аккуратно обходил её стороной. Зато нашёл жука, крупного, блестящего, и минуту сосредоточенно наблюдал, как тот ползёт по камню. Жук уполз в щель. Булыч разочарованно фыркнул и вернулся к службе.

И тут, поднявшись на самый гребень холма, откуда деревня внизу лежала как на ладони, он замер.

Над крышами что-то было. Что-то плыло по воздуху, медленно, кругами, там, где по-хорошему ничего плыть не должно. Не птица, явно.

Птиц Булыч знал, птицы летали иначе, суетливо и по своим птичьим делам. Эта штука двигалась ровно и неспешно, будто высматривала.

Пёс припал к земле и, крадучись, спустился чуть ниже по склону. Пригляделся. Шерсть на загривке поднялась сама собой, а из глотки полез низкий рык, каким он поднял хозяина в ту, оставшуюся неведомо где ночь.

Штука над деревней ему очень, очень не нравилась.

И до собачьего его разумения дошло простое и ясное: про это надо срочно доложить хозяину. Немедленно!

Пока я размышлял о своём положении, Дитрих продолжал рассказывать о местных тварях. Я, конечно, запоминал.

— Мелкая-то, вроде давешней, она ещё полбеды, — рассуждал вслух он, покряхтывая. — Она глупая, прёт стадом, где кровь погуще. А вот покрупнее пойдёт, та уже с хитринкой. Та подождёт, приглядится. С такими уже просто не сладить.

Он явно готов был продолжать ещё долго, но договорить ему не дали.

По лестнице снаружи простучали когтистые лапы, и в комнату влетел Булыч.

Влетел и сразу к моей ноге. Без лишних прелюдий, ухватил зубами за штанину и потянул к выходу, упираясь всеми четырьмя лапами. Оглянулся, гавкнул коротко и требовательно, снова потянул.

Изольда чуть отпрянула, похоже, такие собаки здесь и правда не встречаются. А я поднялся.

Пса своего я знаю. Зря он представление устраивать не станет.

— Ну, веди, сторож, — сказал я. — Показывай, чего нашёл.

Он тут же выпустил штанину и метнулся к двери, оборачиваясь, иду ли я следом. Я пошёл.

За мной, помедлив, потянулись и остальные, кто мог, Эля, Дитрих, придерживаясь за стену. Даже Изольда двинулась за нами, не пожелав оставаться.

На первом этаже к нам присоединился и Миша.

Булыч вывел меня из ворот на пригорок, взбежал на гребень и застыл там столбиком, вытянувшись мордой в сторону деревни. Гавкнул ещё раз и покосился на меня: видишь?

Я всмотрелся. Простым глазом различил только, что над деревенской площадью, той самой, где пару часов назад стоял я сам, в воздухе кружило что-то мелкое и тёмное.

За биноклем я сходил в гараж. Хороший, армейский ещё, из тех вещей, что валяются без дела годами, а потом вдруг оказываются нужны позарез.

Пока я его доставал с полки да протирал стёкла рукавом, гараж не преминул вставить свои пять копеек.

— Чего там сторож твой углядел? — полюбопытствовал он. — Опять черти лезут?

— Сейчас разберёмся, — буркнул я и вышел обратно.

Навёл, подкрутил колёсико. Деревня сразу стала ближе, и я вгляделся в небо над площадью, где всё ещё стояли пустые столбы.

А над ними и там же, где темнела на камнях чужая кровь, неспешно кружило нечто.

Размером оно было с очень крупную птицу, примерно как две или даже три вороны. Вот только вороной тут и не пахло. Ни крыльев, ни перьев, ни клюва. Зато был глаз.

А по сути только он и был.

И сейчас он висел в воздухе сам по себе и плыл себе спокойненько, наплевав на все законы физики.

А главное, он разглядывал площадь. Долго, обстоятельно, не пропуская ни клочка. Так осматривает место приказчик, которому велено составить опись.

И не надо знать, законов местного мира, чтобы догадаться, что кто-то прислал эту летучую пакость поглядеть, чем кончилось дело с жертвоприношением.

А значит, результатом осмотра он явно доволен не останется.

Бинокль я опустил не сразу. Сначала ещё раз прошёлся взглядом по площади. Хотелось убедиться, что глаза меня не подводят и штука эта мне от усталости не мерещится.

Не мерещилась.

Хотя всё-таки, я ещё не был уверен, что эта тварь тут появилась не просто так. В конце концов, кто знает, какие в этом мире «птицы» водятся?

Так что не помешал бы комментарий от местного.

— Дай-ка глянуть, — как раз попросил Дитрих.

Я протянул ему бинокль, показал как пользоваться. Старый вояка приник к окулярам, дёрнулся, будто его кольнули, и с минуту разглядывал деревню молча. Потом отнял трубу от лица, крякнул и вернул мне.

— Визор, — сказал он так, словно это всё объясняло. — Разведчик. Тварь эта не к добру, хоть сама и не кусается.

— И чей же он?

— А вот это, добрый человек, вопрос на золотой. — Дитрих поскрёб седую щетину. — Визор сам по себе не летает. Его пускает маг, из тех, кому по карману такая забава. Пускает не от нечего делать, а когда надо своими глазами, издалека, поглядеть на чью-нибудь работу. Проверить, всё ли вышло чисто.

Поверять тут было нечего, кроме одного. Тринадцать человек на столбах предназначенных демонам на закуску. Значит, моя первая догадка оказалась верной.

Кто-то очень хотел убедиться, что казнь прошла как задумано.

— Эдвард, значит, — сказал я.

Миша, стоявший рядом, качнул головой.

— Вряд ли сам. Дядька наш, как оказалось, жаден и подл, но к магии не приставлен, дара в нём нет. А визор денег стоит, и немалых. Такого мага нанять не всякий может. Да и уехал Эдвард-то. Нет его в городе.

— Или всё-таки он, но кому-то из своих поручил, — вставила Эля тихо. — У него достаточно людей для грязной работы.

Одним словом, ясности не прибавилось. Либо сам лорд расстарался, либо кто-то за его спиной, кто-то посерьёзнее и побогаче.

Но куда важнее было другое, и это другое сложилось у меня в голове мгновенно.

Если глаз сейчас налюбуется и упорхнёт обратно к хозяину, тот в два счёта смекнёт, что с казнью вышла осечка. Что жертвы живы, пентаграмма затоптана, а на пригорке торчит чужой гараж, где вся эта компания и прописалась. Хоть и временно.

И вот я уже нажил себе врагов, едва сделав шаг в новом мире.

Как бы там ни было, а о своём решении спасти людей я не жалел. И сделал бы так снова, даже зная, что этот визор сюда прилетит.

А значит надо валить. Вот только валить не отсюда подальше, а валить глаз, пока не улетел.

Вопрос только, чем.

Была бы у меня под рукой моя двустволка, разговор бы вышел короткий. Хорошая двустволка, ИЖ двадцать седьмой, с ней я по осени на утку хаживал, сшибить с неё летучий шарик метров с полусотни труда бы не составило.

Вот только двустволка моя, как у всякого законопослушного человека, хранилась в сейфе. А сейф стоял в доме.

А дом, чтоб его, остался в другом мире.

— Так, — сказал я, оглядывая свою разношерстную команду. — Кто ещё что про этих визоров знает? Всё выкладывайте, любая мелочь сгодится.

Отозвался снова Дитрих, что не удивительно. Похоже, что кое-какой полевой опыт, старый вояка и впрямь имел.

— Визоры разные бывают, — начал он, припоминая. — Который побольше, который поменьше, у иных, сказывают, и не один глаз. Убить их в целом не трудно, если попадёшь. А вот попасть уже сложнее. Ловкие твари, от стрел уклоняются лихо.

— Да и лука у нас нет, — подхватил Миша. — Был бы лук, хороший стрелок такого и стрелой снял бы. Да только луки все наши в городе остались, вместе с прочим добром. Может быть… — он с надеждой взглянул на меня, явно надеясь, что у меня в гараже найдётся и такое.

Однако, тут я его порадовать ничем не мог. Ни луков, ни арбалетов у меня не водилось.

Я перебирал в уме, чем богат.

Мелькнула мысль про пращу. Давид вон Голиафа одним камушком уложил, и Одиссей циклопу в глаз, помнится, тоже не пальцем ткнул. Компания подходящая, и глаз, главное, в наличии.

Беда в том, что ни Давидом, ни хитроумным царём Итаки я всё-таки не был. Пращу последний раз крутил мальчишкой, и попал бы сейчас скорее по собственному гаражу, чем по цели.

Ещё вариант — рогатка. Но пока я вырежу приличную рогульку, приложу резину, приноровлюсь, визор трижды успеет наглядеться и упорхнуть.

Так что тоже не подходит.

В это время Дитрих мечтательно протянул.

— Да… лук и стрелы бы, конечно. А лучше огненные. Света эти твари боятся. В солнечный день ни один визор в небо не подымется, отсиживается в тени, пока не смеркнётся.

Так. Вот это уже кое-что. Я поднял голову. Небо над нами кренилось к закату, солнце сползло за деревья, сумерки густели на глазах.

Делаем вывод, на природу надежды мало.

— Факелом бы его хотя бы, — прогудел Миша, но тут же сам и сморщился, сообразив, что не сработает. — Хотя куда там. Не швырять же его вверх. Всё равно не долетит.

Но я уже особо не слушал. Нет, тут годился вариант попроще и понадёжнее. И, как водится, лежал он у меня на полке.

Света они боятся, говорите?

Будет вам свет.

Я нырнул в гараж и вернулся с фонарём.

Не с тем, что брал недавно, спускаясь в деревню, а с большим, который держал на серьёзный случай.

Тяжёлая дура в резиновом корпусе, размером с крупный термос, с рукоятью под ладонь и линзой с чайное блюдце.

Такими светят с катера на воду да ищут в поле заблудившуюся скотину. Бьёт он метров на четыреста, а если посветить человеку в лицо, тот с минуту будет хлопать глазами и вспоминать, где право, где лево.

Щёлкнул кнопкой, проверяя заряд. Луч ударил в стену гаража белым пятном, и все, кто стоял рядом, невольно зажмурились и отвернулись. Батарея полная, я её на неделе подзаряжал.

Крутанув головку, я собрал свет в тугой столб, чтоб бил не вширь, а вдаль, перехватил фонарь обеими руками и упёр локти в бока, как учили когда-то держать оружие.

— Ну, гость дорогой, — хмыкнул я, направляя луч в гладкий бок визора. — Гляди сюда.

И нажал.

Столб света прошил сумерки и упёрся твари прямо в зрачок.

Визор завизжал.

Кто бы мог подумать, что глаз умеет визжать. Этот умел, и ещё как. Хотя откуда исходил звук мне было совершенно не ясно.

Тонкий и пронзительный визг накрыл всю округу. Его бы сюда, когда мы с демонами сражались. Такой бэк-вокал даже Брайану Джонсону бы не помешал.

Вместе с этим, глаз заметался в луче, задёргался, попёр было в сторону, но я вёл его светом, не отпуская, держал зрачок в самом ярком пятне.

Он задымился. По гладкому боку пошли пузыри, потянуло палёным, вокруг зрачка расплылась чёрная копоть. Визор дёрнулся последний раз, крутанулся волчком и посыпался вниз, кувыркаясь как подбитый аэроплан.

Плюхнулся он у околицы одного из ближайших домов в деревне и затих.

— Славно, — уважительно заметил Дитрих. — Впервые вижу, чтоб визора светом с руки сшибали. Стрелой доводилось, а вот так — нет. Знатная у вас амуниция, ничего не скажешь.

К упавшему визору мы спустились всей компанией.

Булыч, само собой, добежал первым, обнюхал дымящуюся тушку, вздыбил шерсть и с надеждой взглянул на меня, явно надеясь, что я разрешу ему поиграть с добычей.

Без разрешения он у меня на улице ничего не трогал, так что и сейчас не рискнул.

— Оставь. Не игрушка.

Пёс обиженно фыркнул, но отступил, признавая хозяйское право на трофей. Растерзанный в клочья глаз мне был без надобности, а вот целый, глядишь, ещё на что сгодится.

Впрочем, целым он не остался. Падение своё дело сделало: гладкий шар лопнул при ударе, из трещины в боку вывалилось нутро, и я присел разглядеть, чем эта пакость набита.

Кровь внутри всё-таки нашлась, только не красная, а густая и тёмная, вроде смолы, и пахла она горелым. Зрачок ещё жил своей отдельной жизнью, подёргивался и сужался, пока не помутнел совсем.

Под лопнувшей оболочкой лежало что-то мягкое, оплетённое сеткой тонких жил, и вся эта требуха мелко подрагивала, никак не желая признавать, что дело кончено.

Существо всё-таки было живое, вот только словно собранное кем-то по чертежу, до которого природа сама бы не додумалась.

Потому что за жилами, в самой середине, я увидел… катушку.

Хрящевая, желтоватая, вросшая в мякоть намертво, но всё-таки катушка.

А на неё была намотана лента, прозрачная и склизкая, тянущаяся, как рыбий пузырь. Я подцепил край ножом, и лента начала легко разматываться, будто сама собой.

А на ней кадры.

Один за другим, как если бы кто щёлкал затвором через равные промежутки и складывал снимки в стопку. Разглядывать их приходилось по одному. И шли они задом наперёд, от свежего к старому.

Первым мне достался наш холм.

Гараж, снятый сверху и чуть сбоку. Распахнутая створка, вытоптанная трава, остатки демонских туш перед воротами. Люди, задравшие головы. И мужик посреди двора с чем-то светящимся в руках.

Значит, заметил он нас всё-таки. Заметил, снял и приобщил к делу.

Опоздай я со своим фонарём на пару минут, и этот кадр уехал бы прямиком к тому, кому предназначался.

Следующие кадры были с площади. Пустые столбы, обрывки перерезанных мною верёвок, затоптанная ритуальная звезда. Тут визор, надо думать, покружил подольше, потому что снимков набралось изрядно, и все они говорили заказчику одно: жертвы со столбов ушли своими ногами.

А дальше плёнка повела меня от деревни прочь, обратно по той дороге, которой глаз сюда прилетел.

Пустошь. Мёртвые перелески. Развалины какой-то деревни, побольше нашей.

А потом пошли демоны.

И вот тут я присвистнул.

Те крысо-собаки, которых мы весело крошили пару часов назад, рядом с этими смотрелись сущими котятами. На снимках стояли твари в человеческий рост и выше.

Одна, горбатая, поросшая костяными наростами, застыла у каменной стены, и стена эта под её плечом складывалась внутрь, как мокрый картон.

Другая, на кривых лапищах, этакий кинг-конг на минималках, поднялась на дыбы и разинула пасть, в которую мой Булыч влез бы целиком, и тварь бы даже не поперхнулась.

И таких по дороге попадалось много. Иногда даже целыми стаями, вперемешку с мелочью.

Значит, вот оно как. До города дорожка и впрямь не для пеших прогулок с собачкой.

Я перебирал кадры дальше.

Раз плёнка отматывалась назад, то с каждым куском я приближался к началу пути. К тому месту, откуда глаз вылетел. И к тому, кто его выпустил.

Даже если мне личность хозяина ничего не скажет, то мои гости явно поймут, что к чему.

Городская стена показалась на плёнке серой полосой, за ней крыши, башня с флюгером, узкие улицы сверху.

И всё. На этом всё кончилось.

Плёнка вспыхнула белым, пошла молочными разводами и почернела до самого конца катушки. Падение доконало её именно там, где начиналось самое интересное, и хозяин глазика остался при своём лице, которого я так и не увидел.

Я хмыкнул и опустил бесполезную теперь плёнку.

Знал бы заранее, что глаз этот носит в себе этакую картинную летопись, ловил бы его аккуратнее. Постояльцев бы поднял, тент растянули бы, у меня и тент в хозяйстве имеется, брезентовый. Накрыли бы падле мягкую посадку, глядишь, и досмотрели бы до самого заказчика.

Ну да что теперь. Задним умом всякий крепок.

— Дурная примета, — сказала Эля, глядя на обугленную ленту, и голос у неё сел. — Визоров зря не пускают. Они дороги, и маги, что с ними ладят, наперечёт. Раз на нас потратили такого, значит, мы кому-то очень нужны. Или очень мешаем.

— И этот кто-то не отвяжется, — докончил за неё Дитрих. — Не дождётся глаза обратно, поймёт, что дело нечисто. Пришлёт другого разведчика. А то и сам пожалует, с людьми.

— Когда? — спросил я.

Старик развёл руками. Когда угодно. Может, через неделю, может, через месяц, а может, аккурат тогда, когда меньше всего ждёшь.

Вот и славно. К дюжине голодных ртов, орде демонов за околицей и говорящему гаражу мне теперь прилагался ещё и невидимый недоброжелатель с тугим кошельком, который рано или поздно постучится в гости.

Скучать точно не придётся.

Загадки загадками, а тут в наступившей тишине отчётливо и протяжно заурчало.

У графини Изольды. В животе.

Бедная женщина вспыхнула до корней волос, прижала ладонь к поясу и отвернулась, будто её уличили в чём-то постыдном.

— Прошу простить, — выговорила она, бледнея от собственной неловкости. — Это в высшей степени недостойно. Право, не понимаю, что на меня…

— Это, графиня, называется голод, — успокоил я её. — Штука природная, всех уравнивает, хоть графа, хоть конюха. Когда вы в последний раз ели?

Она задумалась и сама ужаснулась ответу. Выходило, что давно. Их ведь везли на казнь, а приговорённых, известно, разносолами не балуют.

Тринадцать человек, считай, вторые сутки не евши. И меня, если на то пошло, с ночных приключений тоже подводило под ложечкой.

— Так, — решил я. — Пора ужинать. Все за мной.

В гараже я прикинул припасы. Тушёнки и прочих консервных деликатесов у меня было много, я их брал ящиками и на осаду лучше не придумаешь. Вот только осада, чуяло моё сердце, ещё впереди, а хороший запас надо беречь до того часа, когда без него совсем никак. Транжирить тушёнку на первый же обед было бы глупо.

Я начал вспоминать, что у меня есть ещё.

— Вроде картошка в подвале была, — объявил я вслух, — сейчас поищем. Может и ещё что найдём, чем всех накормить можно.

— Я зерно видел, — подал вдруг голос Миша. — Молотое. И много. Может, каши наварим? Или хлеба напечём?

Я нахмурился. Никакого молотого зерна у меня отродясь не водилось.

— Какое ещё зерно?

— Да вон, — он кивнул на дальний угол, где громоздились бумажные мешки.

Тут в разговор влез Гараж, кто ж ещё? Собственной персоной.

— Да этот бугай про комбикорм толкует, — сообщил он с ленцой. — Для поросят который. Ну, если приспичит, оно, конечно, в теории съедобно. Отрубя, дроблёнка, витамины опять же. Но я бы на вашем месте поостерёгся, а то будете потом всем табором хрюкать.

Миша слегка смутился, а я хмыкнул. Каша из свиного комбикорма. До этакого мы, будем надеяться, ещё не докатились.

— Обойдёмся картошкой, — подытожил я.

К счастью, она и впрямь никуда не делась, и нашлась в подвале. А я отметил, насколько качественное вышло перемещение, что не только верхняя часть гаража вместе со мной переехала, но и подземная.

Пока мы возились, проснулось ещё три человека. Среди которых была и младшая хозяйская дочка. Её быстро ввели в курс дела, и теперь она бродила вдоль полок, разглядывая мои сокровища.

— София, — вдруг позвала её Изольда. — Возьми нож и займись картофелем.

Услышав своё имя, девочка обернулась с таким лицом, будто её попросили вычистить конюшню.

— Я? Матушка, помилуйте. Я не служанка.

— Ты дочь своего отца, а он в долгу перед этим человеком, как и все мы.

— Так пусть кухарка чистит, — не сдавалась барышня, вздёрнув подбородок. — Или Элеонора. Почему сразу я?

Изольда шикнула на неё коротко и негромко, но подействовало это лучше окрика.

— Кухарка наша ещё не очнулась, и когда очнётся, неизвестно. А Элеонора при тех, кто ещё в дурмане. Тебе это известно не хуже меня! А наш хозяин, между прочим, батрачит тут на нас один, и всё сам, покуда мы стоим и любуемся. Не дело это. Так что не вредничай, бери нож и садись. Я тоже буду чистить.

Против такого довода даже у барышни с характером возражений не нашлось.

Уселись они рядком у верстака, мать и дочь, обе в лохмотьях, которые ещё вчера были дорогими платьями, и обе с одинаково независимым видом взялись за дело.

А вот с ножом у обеих как-то не задалось.

И я теперь наблюдал печальную картину. Соня держала картофелину буквально двумя пальцами, будто та кусалась, и срезала кожуру такими ломтями, что от клубня в итоге оставался маленький такой квадратик, размером с грецкий орех.

Изольда работала аккуратнее, зато втрое медленнее, и вид имела такой сосредоточенный, словно нейрохирург за операцией, не меньше.

— Стоп, стоп, — я аккуратно отобрал у младшей нож. — Соня, ты картошку чистишь или памятник ей из неё вырубаешь?

Соня захлопала глазами, явно не поняв в чём проблема, но клубень отложила, и надо признать, без особого сожаления.

И тут меня осенило.

Гараж мой демонов свежует в один щелчок, из туши враз выходит и шкура, и кости отдельно, и мясо в утиль. Неужто с картошкой не сладит? Овощ уж явно попроще демона устроен.

— Слышь, кормилец, — обратился я к стенам. — А картошку почистить сможешь? Раз уж ты у нас по разделке мастер.

Гараж помолчал, и я прям по изменившейся атмосфере сразу почувствовал, что он оскорбился.

— Я, между прочим, — произнёс он с достоинством, — Легендарный и Уникальный. Пробуждённый. А ты меня куда? В подсобные рабочие! На кухню! На кухню! Картофан чистить! Совести у тебя нет, начальник!

— Картошка — тоже трофей, — не сдавался я. — Добыта честным трудом на честных двенадцати сотках. Почистишь как надо, и опыт тебе капнет, ты же на переработке растёшь. Или гордость дороже уровня? Не барское это дело, картошку чистить? Да, дорогой мой уникальный и пробужденный?

Про уровень я ввернул не зря. Этот ворчливый дед, вот как есть дед, поворчал ещё для виду, но сдался.

— Ладно, уломал, — буркнул он. — Тащи свои «трофеи» на верстак. Только предупреждаю сразу, за результат я не отвечаю! Могу попробовать, но коли вместо картошки крахмал выйдет, не обессудь.

Мы ссыпали клубни на верстак. По ним прошла знакомая белая волна и опачки!

На брезенте теперь лежала гора идеально очищенной картошки.нигде ни одного дефекта или халтуры. Да и очистки такие что итоговый результат вот прям эталонный, потери минимальные. А это для нас сейчас очень важно.

Кто знает как дальше тут со жратвой дела обстоять будут. Сэкономил это же считай заработал!

Вот и тут, калории и прочие углеводы гараж нам сохранил по максимуму, молодец, хрыч ворчливый!

Кожура ссыпана отдельной кучкой, ровнёхонько, а поверх, будто на сдачу, тонкой присыпкой рассыпан крахмал, немного буквально несколько грамм.

Видать гараж таким образом показал что в случае чего может и вот так вот с картошкой работать. Удобно, нечего сказать.

Интересно он так всё что угодно в порошок измельчит? Если так то круто, вдруг да понадобится.

В общем, я оценил всё это по достоинству. Работа проделана ювелирная, куда там нашим графиням с их квадратами.

— Вот теперь верю, что Уникальный, — похвалил я.

Гараж довольно крякнул и добавил:

— Насчёт крахмала я, кстати, зря боялся. Он считается более редким ингредиентом. Так что не каждый раз, а лишь с некоторым шансом получается.

К картошке пошли грибы. Сушёные, я их с осени развесил гроздьями под потолком второго этажа.

Оказалось, и грибы гараж прибрать к делу горазд: сунули пучок ему на разделку, и вышли они уже не сухими деревяшками, а разбухшими, влажными, готовыми в котёл, будто их с вечера в воде отмачивали.

Ну и соль у меня была, та самая, что тут на вес золота. Так что вышло царское, по местным меркам, угощение.

На запах, а может, на суету, сверху спустилась кухарка. Очнулась, наконец и она.

И с ходу пошла в наступление, оскорблённая до глубины души.

— Это что ж такое делается? — уперла она руки в бока. — Господа сами у плиты, при живой-то стряпухе? Да где ж это видано! Госпожа, что ж вы мне не сказались, я бы мигом! Не по чину это вам, картохой пачкаться!

И, отпихнув меня от котла беззлобно, но решительно, кухарка взялась за дело, как за родное, разом наведя на моей импровизированной кухне свой порядок.

Спорить я не стал. Каждому своё, а готовить при живой стряпухе и впрямь глупо.

А про себя я её даже зауважал.

Женщину буквально только что сняли со столба, куда её привязали на съедение демонам, очнулась она в чужом гараже среди железа и говорящих стен, и ни одного вопроса из тех, что тут напрашивались, она не задала.

Ни где мы, ни что теперь будет, ни за какие грехи ей всё это. Увидела котёл, увидела непорядок у котла и пошла его исправлять.

Есть привычная работа, значит, надо её делать. Остальное подождёт.

Такой подход я в людях ценю больше многих достоинств. Пока одни размусоливают и ноют, другие уже чистят, режут и ставят воду греться, и ужин на столе появляется именно благодаря вторым.

Наверху тем временем завозились, зашевелились и остальные. Сонное зелье отпускало, дом Эшенбахов помаленьку возвращался к жизни, и скоро мне предстояло знакомиться со всей честной компанией разом.

А пока в воздухе передо мной вновь появилась книга.

Раскрылась сама на странице с логами, и по ней, обгоняя друг друга, побежали строчки.

«Переработана добыча (демоны). Опыт за Ремесло начислен».

«Питомец Булыч обнаружил угрозу с воздуха. Опыт начислен».

«Уничтожен разведчик противника (визор). Опыт начислен».

«Переработан объект: картофель. Освоена переработка растительного сырья. Опыт за Ремесло начислен».

А под ними, ровным золотистым росчерком, легла строка поважнее прочих.

«Достигнут 4 уровень. Получено очко навыка».

Я хмыкнул. Дела шли на лад. Резать демонов, сшибать чужих разведчиков с неба да чистить картошку оптом оказалось на диво доходным по опыту занятием.

Вот только, приглядевшись к книге, я сообразил одну неловкую вещь.

Уровень у меня уже четвёртый. И очков навыка накопилось целых три. И ни одно из них я, за всей этой кутерьмой с демонами да визорами, так до сих пор никуда и не вложил.

Пора было это исправлять.

Книгу я закрывать не стал.

Вместо этого отошёл к верстаку и уселся поудобнее на табурет, а книга послушно переместилась за мной, и всё также парила перед глазами.

Три свободных очка это вам не мелочь по карманам, такое на бегу не тратят.

Вариантов, если разобраться, было ровно два. Ссыпать всё в один навык и разом подскочить на три ступени. Или разложить по трём поровну, чтобы росло ровненько и понемногу, а дальше поглядим, куда кривая выведет.

Начал я с Оценки, потому что она мне из всех троих нравилась больше прочих.

Штука в хозяйстве золотая, что говорить. Глянул на вещь и знаешь про неё всё, вплоть до цены в медяках. Вот только кому я тут собрался называть цену? Деревня внизу пустая, торговые ряды на горизонте не просматриваются, а мои постояльцы и без всякой системы отлично осведомлены, что соль в здешних краях дороже серебра.

Да и «Урал» с пожарной каской тремя очками не возьмёшь. Система на них поглядела свысока и русским по белому дала понять, что до таких вещей надо дорасти. Три ступени тут погоду вряд ли не сделают.

Ну хорошо, допустим, сделали бы. И что дальше?

Узнал бы я, что посреди моего гаража стоит нечто редкое и удивительное, может быть даже с какими-то особыми свойствами, покивал бы уважительно и пошёл ужинать. Потому что мало на хорошую вещь умно посмотреть, с ней ещё работать надо уметь, а руки у меня в системном смысле пока кривые до неприличия.

Так что Оценка отпадала. Хороший навык, неподходящее время.

Со Складом вышло ещё быстрее, и сразу по двум статьям.

Во-первых, много туда всё равно не влезет. Гараж мой в карман не сложишь, а если и сложишь, то куда его потом, за плечами таскать? Мечта, конечно, красивая, но пока это одна вещь весом с мешок цемента, и на трёх ступенях вверх она мешком цемента примерно и останется. Ну может быть превратится в два мешка цемента. Вот спасибо!

А во-вторых, весь смысл инвентаря в том, чтобы держать своё добро при себе вдали от дома. Только куда мне сейчас идти? Плёнка из дохлого визора объяснила это лучше любой карты: полтора или даже два дня ходу до города, и вся дорога густо заставлена тварями, рядом с которыми недавняя крысо-собачья мелочь смотрится домашними хомяками.

Итого два прекрасных навыка, и оба про послезавтра.

А вот Ремесло работало уже сегодня. Прямо с этой минуты.

Обживаться так и так придётся. Ворота усиливать и в целом гараж модернизировать, людей чем-то вооружать, опять же. Чем-то помимо голого энтузиазма.

Тринадцать душ на руках, а у них в качестве личного имущества имеются только лохмотья да фамильная гордость.

Даже если они сейчас пойдут своей дорогой, не могу же я отправить их в лапы демонов с камнями, да палками? Не для того спасал.

— Ты вот что, начальник, — вкрадчиво заговорили стены. — Ты бы Ремесло качал, а?

— С чего вдруг такая забота?

— Так полки же, — с чувством пояснил гараж. — В дальнем углу, которые под краской. Ведёт их. Третий год ведёт, я терплю, молчу, а оно может и не слишком заметно, но неприятно. Стеллаж опять же перекошен. И створка левая просела, ты её на петлях подтяни. Я это тебе как заинтересованное лицо говорю, от чистого сердца.

— То есть о себе волнуешься в первую очередь?

— А мы с тобой, начальник — одно хозяйство, — не смутился он ни на грамм. — Мне хорошо, тебе прибыль. Экономика.

Спорить я не стал, потому что он, зараза ворчливая, был прав, и знал, что прав.

Все три очка ушли в Ремесло.

Книга приняла их без всякой торжественности, страница мигнула, и по ней поползли строчки:

'Ремесло: уровень 4.

Повышен шанс создать предмет необычного качества.

До выбора новой способности: 1 уровень.

(Поздравляем с первым осознанным вложением. Иные доходят до этого только к десятому уровню.)'

Новость про выбор способности меня сразу заинтересовала. Но внимательно всё изучив, я понял, что раньше времени, мне варианты не покажут. Ни списка, ни намёка. Расти и увидишь.

Больше ничего мне система не выдала. Так что и копаться здесь дальше толку не было.

Я захлопнул книгу, она исчезла с лёгким спецэффектом, и тут же под ноги мне легла старая брезентовая рукавица.

Булыч сидел рядом, смотрел снизу вверх и всем своим видом показывал, что человек за верстаком сидит уже неприлично долго, а рукавица, между прочим, сама себя не потреплет.

Я дёрнул её на себя, он вцепился и упёрся всеми четырьмя лапищами, елозя когтями по бетону. Провозились мы так минуты три, и рукавицу он в итоге отвоевал, после чего гордо утащил её под верстак и там на неё же и улёгся.

Я улыбнулся. Пусть развлекается. Заслужил!

Крафтить я пока ничего не стал. Хотя очень хотелось опробовать.

Но сверху уже вовсю тянуло жареным луком, а поверх лука шёл дух грибов и перца, и заниматься в такой обстановке серьёзными вещами ни один разумный человек не станет.

На лестнице послышались шаги, и кухарка, свесившись через перила, объявила на весь гараж, что стол накрыт и что она никого второй раз звать не намерена, потому что стынет.

Наверху меня ждала картина, которой я в своей мастерской не предвидел даже в бреду.

Стола, положим, не было. Был лист фанеры на двух козлах, но накрыт он оказался по всем правилам. Из серванта, что стоял тут с незапамятных времён и служил складом для банок с гвоздями, был извлечён и вымыт мамин фарфоровый сервиз на двенадцать персон. Тот самый, с золотым ободком и мелкими синими цветочками. Сервиз тридцать лет честно простоял у неё в буфете, пока не переехал сюда доживать век.

Рядом легли приборы, посеребрённые из деревянного ящичка с продавленным бархатным нутром. Я их держал по той же логике, по какой держу всё: вещь добротная, из хозяйства не выбрасывают, пусть лежит.

Для моих гостей это оказалось совсем не то же самое.

Управляющий, пожилой и до крайности церемонный мужчина по имени Оскар, дождался, пока никто не смотрит, аккуратно перевернул свою тарелку и долго изучал клеймо на донышке. Лицо у него при этом сделалось мечтательным, будто он нашёл настоящий клад.

Судя по всему, фарфор тут стоил дорого.

На ужин собрались все, хотя, вернее сказать, что часть тут уже и так была. И накрывать на стол было решено здесь в том числе потому что лежачих таскать по этажам никому не хотелось.

Так они и сидели вдоль стены на свёрнутых одеялах и старых подушках. Точнее, кто кто мог, тот сидел, а другие устроились полулёжа. К ним присоединились и все остальные. Тесно, но по-семейному.

И картошка удалась.

Кухарка расстаралась на совесть: гараж почистил, она пожарила с луком и грибами и соли не пожалела.

— Сорт другой, — задумчиво сообщила Изольда, попробовав. — Совершенно другой. У нас такой рассыпчатости не бывает.

— И масло другое, — вставила Эля.

— И грибы, — прогудел Миша, у которого тарелка опустела первой.

Соня ела молча и с таким сосредоточенным лицом, словно снимала пробу для королевского двора. Тарелку, впрочем, вылизала не хуже брата.

Во главе стола-фанерного листа сидел граф Вольдемар фон Эшенбах.

Очнулся он последним и до сих пор был плох. Его, как выяснилось, поили дурманом усерднее прочих, из уважения к титулу, что ли.

Лицо у него оставалось бумажного цвета, сидел он с трудом, привалившись плечом к стене, а ложку до рта доносил на второй попытке.

Зато глаза были ясные, вероятно, на его разум это зелье повлияло меньше, чем хотелось бы его врагам.

— Мы должны идти в деревню, — объявила Изольда, отставив тарелку и выпрямившись. — Дома внизу пусты. Мы их приведём в порядок и обоснуемся там. Мы обязаны вам всей нашей жизнью, Никифор, и не намерены увеличивать этот долг ещё больше.

Эля и Миша промолчали. Оба, кстати, за весь обед не влезли ни разу, и я понял почему: родители в сознании, стало быть, решают родители, а дети сидят и едят. Даже такие взрослые.

В общем, все прелести дворянского уклада. Когда есть глава семьи, а потом уже все остальные.

Но мне затея Изольды не нравилась совершенно.

Во-первых, я своими глазами видел на плёнке, что бродит вокруг. Твари в человеческий рост самого жуткого вида бродят тут как поодиночке, так и даже небольшими стаями.

Деревенские заборы такую публику не задержат даже на четверть часа, а плетень у крайнего дома я видел лично, его и собака перепрыгнет.

Было и второе, о чём я вслух говорить не собирался. Они уйдут, а я останусь тут один. Не то чтобы я боялся не справиться. Гараж крепкий, стены я сам клал, ворота сам варил, магнитола на полке, уровень потихоньку растёт.

Но я тут застрял крепко и возможно надолго. Это уже понятно. Так что в одиночестве я тут могу колупаться до бесконечности, пока найду хотя бы способ в город попасть со всем своим добром и без неприлично высокого риска для жизни.

А варианта оставить Гараж, чтобы побыстрее смыться в более безопасную гавань, я даже не рассматривал. Тем более сейчас, когда он обрёл разум и личность. Это всё равно, что предать друга.

Так что мы с Эшенбахами, которые тоже тут застряли, явно в одной лодке. И мне бы не хотелось, чтобы они сгинули в Порченых Землях по глупости. Даже если сами они будут называть это дворянской гордостью.

— Давайте вслух посчитаем, — предложил я. — Вот вы уходите. Предположим, я вам даже дам с собой чем отбиваться, топоры найдутся, лом найдётся. Дальше что? Домов вы не топили, воду не проверяли, из тринадцати человек шестеро после дурмана на ногах еле держатся, а бойцов у вас раз два и обчёлся. И это всё при том, что на дворе вечер.

Изольда открыла было рот.

— И самое главное, — не дал я ей возразить. — Идти куда-то в ночь на Порченых Землях это решение из таких, которые обычно принимают один раз в жизни. Потому что оно быстро становится последним.

Я обвёл гостей взглядом, и на лицах большинства увидел понимание.

— Переночуйте здесь. Утром сядем и спокойно разберёмся. Миша с Элей вам расскажут, как мы тут вчера с мелкими управлялись. Возле моего гаража, знаете ли, сражаться заметно проще, чем в чистом поле.

— Нам неудобно, — сказала графиня, и вот тут в её ровном голосе впервые дрогнуло. — Мы заняли ваше жилище. Целиком.

— Я вам палатку поставлю.

— Палатку?

Изольда явно не понимала, что это.

— Да ёлки-палки. Шатёр. Шатёр я вам поставлю.

Слово подействовало волшебно. Теперь меня поняли все.

А палатка у меня действительно была стоящая, армейская, брезентовая, десятиместная, с печной трубой в скате. Плюс к ней надувные матрасы, пенки, спальники и даже подушки, потому что рыбалка рыбалкой, а спину надо беречь.

Так что даже такую ораву там можно разместить с запасом и даже некоторыми удобствами.

Дитрих одобрительно крякнул, а управляющий уже прикидывал что-то шевеля губами и постукивая пальцами по колену. Считал места, не иначе.

И тут граф Вольдемар поднял руку.

Рука была ещё слаба и поднялась невысоко, но замолчали все и сразу.

— Помолчите, — сказал он. Голос у него оказался негромкий и хрипловатый, но говорил он с достоинством человека, привыкшего, что к нему прислушиваются. — Я многого не понял. Дом, который разговаривает человеческим голосом. Свет, что бьёт с руки на полверсты. Я не понимаю ни одного из этих чудес и судить о них не берусь.

Он перевёл дух. Слова ему давались тяжело.

— Но я понимаю положение, в котором мы находимся. Мы изгнаны, лишены имени и имущества, приговорены к смерти и остались на Порченых Землях без оружия, без крова и без единого союзника. И только последний глупец в таком положении станет уходить от сильного сюзерена, чтобы жить своим умом в пустой деревне.

В комнате стало очень тихо.

Изольда медленно повернула голову к мужу.

— Дорогой, — произнесла она ласково. — Я надеюсь, это не то, что я подумала.

— Я не знаю, что ты подумала, — отозвался граф. — Но Никифор, судя по тому, что я уже слышал, доказал, что может быть сильным сюзереном. Коли ему, конечно, нужны такие вассалы.

Тут уже всем стало ясно к чему он клонит.

Первой не выдержала Соня.

— Наш гостеприимный хозяин, разумеется, замечательный и добрый человек, — начала она подчёркнуто вежливо, но голосок у неё звенел от возмущения. — Спасибо тебе, дядюшка Никифор, я очень благодарна! Но, отец, что вы такое говорите⁈ Вы же сами читали мне по вечерам из геральдических книг. Четыреста лет благородных предков. Завоеватели, строители, основатели городов. А вы предлагаете пойти в вассалы? К человеку, которого видите первый раз в жизни? К человеку, который, возможно, вообще не имеет дворянского звания⁈

Элеонора зашипела на сестру и попыталась взять её за локоть.

— Не лезь во взрослые разговоры.

— Я не лезу, я говорю по делу!

— Ты позоришь нас всех.

Соня вырвала локоть, села прямее и уставилась в стену с видом человека, которого предали все разом.

Дитрих откашлялся.

— Дозвольте и мне вмешаться со своего шестка, так сказать, — сказал он. — Вы мои господа, я ваш слуга, и мнение моё вам не указ. Только я его всё же выскажу, покуда есть кому слушать.

Граф едва заметно кивнул.

— За исключением господина Вольдемара, я тут больше всех на свете повидал, — продолжил старый вояка неторопливо. — Обозы водил тридцать лет, дрался и служил где придётся, и всякого наслушался по дороге. И скажу вам как есть. Всем мы уже поняли, да и он не отрицал, что господин Никифор явно гость из-за грани.

Кухарка охнула. Похоже, что задумалась об этом она только сейчас.

— А гости из-за грани, — Дитрих поскрёб щетину, — бывали разные. Вы это лучше меня знаете, вы книг в тысячу раз больше моего прочли. Один стал Артуром Созидателем, и по сей день его дорогами ездим. Другой запомнился как Роланд Колосажатель, и тоже, знаете, не забыт. Но простым человеком не был ни один из них. Каждый оставил после себя след, и след немаленький.

Он набрал воздуха, явно собираясь добавить что-то ещё.

Не успел.

Гараж расхохотался. Нарочито противным скрипучим смехом, от которого зазвенели чашки на фанере.

— Нео-о-о! Ты избра-а-анный!

Тарелка выпала у прачки из рук и, по счастью, приземлилась на одеяло. Лакей вжался в стену. Управляющий поднял глаза к потолку, кухарка почему-то наклонилась к полу, а Дитрих положил ладонь туда, где у него обычно висел меч.

— Начальник, — продолжил гараж уже нормальным голосом, но веселья не сбавив ни на грамм. — Тебе какую пилюлю давать, красную или синюю?

Соня растерянно оглядела всех по очереди.

— А кто такой Нео?

Да уж. Приехали.

Только зашёл, можно сказать, а уже избранный, при табуне подопечных, и на безальтернативных выборах Володя-Вольдемар выдвинул меня в председатели новосозданного колхоза, иначе не скажешь.

Интересно всё складывается.

Вот только, если по-честному, мне это и самому надо.

Как я уже и сам успел понять, одному мне тут ковыряться до морковкина заговенья: и стены, и оборона, и хозяйство, и вылазки, всё на моих руках, да на лапах Булыча.

А тут тринадцать человек, из которых половина умеет работать физически, а вторая половина, я надеюсь, что головой.

Как там древние римляне говорили. Желающего судьба ведёт, а сомневающегося тащит. Второй вариант мне не нравится категорически, так что прочь сомнения!

Лорд Никифор.

А что, звучит. Избранный лорд Никифор. Герцог, король, импера… Так, стоп. Горшочек, не вари. Остановимся пока на лорде.

Тем временем граф продолжил свою речь, и обговаривал он вещи серьёзные.

— Неволить мы вас не станем, — сказал он. — Насильно мил не будешь. Скажете нет, мы уйдём в деревню и не помянем вас дурным словом. Скажете да, будем работать. И принесём клятву.

Миша, слушая отца одобрительно кивнул.

— Толку с нас на первый взгляд немного, — добавил Володя, помолчав. — Мы потеряли всё. Ни денег, ни земли. И статус приговорённых в придачу. Но у этого есть и оборотная сторона. Нам нечего терять, а значит мы сделаем всё, чтобы выжить и отплатить тому, без кого мы бы сейчас здесь не сидели и не рассуждали.

Что ж. В этом я не мог с ним не согласиться. Человек, которому некуда идти, работает вдвое усерднее того, кому есть куда. Проверено не мной и не вчера.

— Согласен, — сказал я.

Клятву, как выяснилось, нужно было брать только с графа. Он глава семьи и решает за всех разом, а остальные идут прицепом, включая недовольную Соню.

Формальности эти, положим, были лишние, тут и обсуждать нечего. Но раз у людей так принято, чего я буду отмахиваться от того, что им важно? Какой из меня тогда сюзерен, если я жест уважения принять не готов.

Мне это ничего не стоит, а им приятно. Да и кто знает, как здесь оно работает. Как говорят в моём мире, без бумажки ты букашка, а с бумажкой человек. Может тут с клятвой то же самое.

Пусть будет.

Вольдемар попробовал встать на одно колено, но не смог. Миша с Дитрихом подхватили его под руки и придержали, а он всё равно опустился, потому что упрямства в нём оказалось больше, чем сил. А затем начал говорить.

Его официальная речь была длинной и звучала по-древнему, я половину слов даже не разобрал. Но главное понял, про верность до последнего вздоха и про кровь дома Эшенбах, которая отныне за мной.

Свою часть я тоже выговорил как подсказали.

Пафос момента немного разбавил Булыч, радостно притащив ту самую брезентовую рукавицу к моей ноге не раньше и не позже, а прямо в кульминацию клятвы. Ещё и задорно тявкнул при этом.

Словно вторя ему, дзынькнула и книга.

Нужная страница, как всегда, развернулась сама, и строчки появились одна за другой:

'Принята вассальная клятва.

Глава дома фон Эшенбах признал вас своим сюзереном.

Опыт начислен.

Получено достижение: «Взял под крыло.»

И следом, крупнее прочего, тем самым золотистым росчерком, каким система отмечает вещи поважнее:

'Открыта характеристика: Лидерство.

Лидерство: +5.'

Так. Это что-то новенькое!

Лидерство, лидерство, лидерство… Это что за зверь такой? А ну как я теперь смогу свою личную банду организовать и там будут…кто? Реликтоманты? Я значит главный реликтомант, и у меня еще будут старшие помощники младшего дворника, ну то есть реликтоманта.

Было бы неплохо! Эля с Мишей, для начала, станут левой и правой рукой, ухх развернусь!

Но нет. Реальность моего кадрового осетра урезала.

Первая часть оказалась правильной, с угадайкой у меня всё в порядке.

Банду я действительно могу организовать, и как раз из двух человек, на большее пока лидерства не хватает.

Но вот бонусов «бандитам» кот наплакал. Всего лишь +5% к эффективности использования предметов, которые я создал.

Конечно, этот бонус по-видимому будет увеличиваться. А, может быть, и новые улучшения будут постепенно добавляться, как и расширяться количество людей, которых можно одарить всеми этими баффами.

Но пока что всё-таки негусто.

Хотя…. это как посмотреть. Я таким макаром остаюсь единственным и неповторимым, а моя команда может очень хорошо со временем прокачать свою эффективность.

Эля в роли толкиеновского Смауга устраивающая моим огнеметом целый пламенный армагеддон. Это картинка… эффектная.

Но до этого пока далеко, сейчас надо просто включить в команду Мишу с Элей и заняться насущными делами.

Палатку я держал в дальнем углу, в брезентовом чехле, перевязанном бечёвкой на два узла, и не доставал её, дай бог памяти, лет пять.

Развернули мы её прямо на траве перед воротами, и по гаражу поплыл тот самый запах, который ни с чем не спутаешь: пропитка, слежавшийся брезент и лёгкий дух нафталина, потому что моль на такие вещи всегда имеет свои виды.

Публика смотрела на это без всякого воодушевления.

Десятиместная армейская палатка в разложенном виде выглядит как большая грязно-зелёная лужа, и никакого шатра в ней не угадывается совершенно. По лицу графини было видно, что она уже прикидывает, как бы повежливее отказаться и снова заговорить про деревню.

— Кол несите, — сказал я. — Вон тот, длинный. И колышки в мешке, все двадцать четыре, считайте, чтоб потом по траве не ползать.

Дальше пошла работа, а работа лечит от сомнений быстрее уговоров.

Миша поднял центральный кол одной рукой, Дитрих взялся за оттяжки и делал их без единого лишнего движения, сразу видно обозника. Конюх с дворовым работником били колышки обухом молча и споро.

Через четверть часа над пригорком стояла крыша, а под крышей нашлось столько места, что там поместился бы весь их бывший дом вместе с прислугой, если бы дом ещё был.

Вот тут они и переменились в лицах.

Управляющий обошёл палатку по кругу дважды, потрогал полог, заглянул внутрь и наконец объявил, что помещение достойное.

После чего немедленно начал распределять места по старшинству, как приказчик в гостинице: господам дальний угол, женской прислуге правая сторона, мужской левая, и никаких возражений.

Кухарка возражений и не имела, кроме одного. Ей требовалось место у самого выхода.

— А то мне вставать раньше всех, — объяснила она. — Через господ шастать неудобно, а завтрак сам себя не сварит.

Возразить было нечего.

Потом я вынес насос и матрасы, и вот тут случилось самое интересное. Ножной насос-лягушка произвёл на дом фон Эшенбах впечатление куда более сильное, чем говорящий гараж. Гараж всё-таки чудо, а с чуда что взять? А тут человек качает ногой, и тряпка сама превращается в постель.

Соня выпросила себе право надуть один матрас и качала его с таким усердием, что чуть не порвала.

А потом ей стало скучно, и она переключилась на Булыча.

Пёс к этому времени уже сделал по площадке кругов сорок, обнюхал все колышки, проверил каждую оттяжку на прочность зубами и вообще принимал в стройке живейшее участие, в основном мешая.

— Дай лапу, — велел я.

Булыч сел и горделиво подал лапу. Соня ахнула.

— Другую.

Он подал другую.

— Служить.

Тут пёс встал столбиком, поджав передние лапы к груди, и замер, глядя мне в глаза.

Соня повторяла команды следом за мной, и Булыч, зараза, слушался её ничуть не хуже.

Отдельно им обоим зашли прыжки через лом, положенный на два ведра. Высота была смешная, разбег ещё смешнее, но перелетал он его каждый раз с таким видом, словно брал крепостной ров. А Соня смеялась и радовалась как ребёнок.

— Он совсем не демонический, — объявила она матери, сияя. — Совсем-совсем.

Изольда посмотрела на дочь, ползающую по траве в остатках дорогого платья, и промолчала. Спина у неё, впрочем, немного расслабилась. Та мелочь, по которым понимаешь, что человек начал выдыхать.

Хороший пёс на новом месте делает для доверия больше, чем три часа разговоров.

За этой возней я и сообразил, что кое-чего важного мы до сих пор не обсудили.

— Дитрих. Вот скажи мне как человек бывалый. Ночью они придут?

Старик задумчиво поскрёб щетину на подбородке.

— Нынче вряд ли, — сказал он. — Только это не значит, что можно просто ложиться разувшись.

И дальше они с Мишей объяснили мне, как оно тут устроено, перебивая друг друга и поправляя.

Выходило вот что. Мелкие или, как они их называли «низшие» демоны в Порченых землях сами по себе твари глупые и трусоватые.

Если такому демонёнку на глаза попадётся одинокий путник или зазевавшийся пастух, он его, конечно, попробует на зуб, и путнику не поздоровится. Но на деревню, на караван, на любое место, где людей много и у них есть стены, поодиночке никто не полезет.

Для такого дела они собираются в стаю. Помногу, счётом в десятки, а то и сотни, и собираются не быстро.

— Стало быть, между набегами почти всегда есть срок, — подытожил Дитрих. — Караванщики по нему и живут. Прошла орда, значит, месяц-другой дорога спокойная. Ну или пока новая не наберётся.

— А откуда они вообще знают, куда идти? — спросил я. — Земли большие, деревень мало.

— Чуют, — пожал плечами Миша. — Кровь чуют. Огонь, дым. Где люди живут, там и след.

Тут в разговор вмешалась Эля, до этого молча помогающая устанавливать палатку.

— Поэтому и проводят ритуал, — сказала она тихо. — Местная деревня пустая уже второй год. Демоны про неё давно забыли, им там нечего искать. Чтобы они собрались быстро и наверняка пришли именно туда, нужна метка. Знак и свежая кровь. Тогда они быстрее собираются в стаю и идут на него со всей округи, как на костёр.

Наводка, стало быть. Всё продумано, ничего личного, чистая работа.

Я слушал и складывал у себя в голове простую картинку, которая в общем и так была ясна, но теперь сложилась более чётко.

Набег случился не потому, что демонам приглянулся мой гараж. Их позвали, стая собралась со всей округи и легла у моих ворот почти целиком.

— То есть большую часть здешней мелочи мы вчера и положили, — сказал я вслух.

— Похоже на то, — кивнул Дитрих. — Округа выметена. Ненадолго, но выметена.

— Ты сказал «низшие», — вспомнил я. — Значит, есть и высшие?

Старик с Мишей очень многозначительно переглянулись, и я сразу понял, что тут свои нюансы.

— Есть, — сказал Дитрих. — Только те живут иначе. Стаями не бегают, кровь по ветру не нюхают. У них свои дела, и на дюжину человек с палаткой они ходить не станут. Мелко.

Ладно. Отложим.

Полную демонологию я решил в себя пока не грузить. Всё равно за один вечер не выучишь, а проблемы лучше решать по мере их поступления. Если уж местные не опасаются, что к нам на огонёк заглянут твари намного покрепче тех, с кем мы сегодня сражались, то и мне пока на этот счёт беспокоиться не стоит.

— Значит, договоримся так, — сказал я. — Ночью в любом случае необходим дозор. Кто-то бодрствует, кто-то спит, и ходим не по одному.

— Я первую половину, — сразу отозвался Миша.

— А я вторую, под утро, — прогудел Дитрих. — Под утро оно всегда вернее. Спится сладко, вот и лезет всякое.

И тут снизу раздалось требовательное гавканье.

Булыч бросил Соню посреди игры, подбежал ко мне и уселся напротив. Гавкнул ещё раз глядя мне прямо в лицо и явно ожидая, что я сам догадаюсь, чего он хочет.

Я догадался.

— Само собой, ты тоже, — сказал я. — Как без тебя. Ты у нас вообще Вахтёр по должности, никого лишнего пропускать не должен!

Пса словно подменили. Всё веселье с него слетело в одну секунду, он развернулся и деловито потрусил вдоль палатки по кругу. Явно патрулирует!

Соня растерянно смотрела ему вслед с мячиком в руках.

— Он обиделся?

— Он на службу заступил, — объяснил я. — Это разные вещи.

Из чистого любопытства я вызвал книгу и заглянул в карточку питомца.

Так и есть. Под строчками с уровнем и навыками появилось то, чего вчера там не было:

'Активное задание: Ночной дозор.

Условие: сохранность вверенной территории до рассвета.

Награда: опыт, прогресс навыка «Обнаружение».'

Я одобрительно хмыкнул и закрыл книгу.

К темноте всё было готово. В палатке горел мой кемпинговый фонарь на батарейках, подвешенный к центральному колу, и снаружи брезент светился ровным жёлтым светом, словно абажур.

Внутри устраивались гости, шуршали, спорили из-за подушек и вообще вели себя так, будто выехали на дачу, а не легли спать посреди Порченых Земель.

Я поднялся к себе.

Спал я на втором этаже, на старом диване, который стоял там ещё с тех времён, когда я собирался устроить в мастерской уголок отдыха и даже принёс для этого чайник. Диван был продавленный, с торчащей пружиной у левого подлокотника, и я знал эту пружину как родную.

Перед сном вышел наружу.

Воздух здесь ночью оказался почти как дома, и я это отметил ещё вчера, да некогда было распробовать. Тот же холодок от травы, та же сырость от низины, и запах остывающей земли, который в городе не поймаешь ни за какие деньги.

Миша сидел на перевёрнутом ведре у ворот с моим молотом на коленях. А канализационный люк-щит гордо лежал рядом.

Булыч тоже лежал, но чуть выше по склону, на гребне, мордой к деревне, и уши у него шевелились сами по себе.

Я поднял голову.

А вот небо было чужое. Не цветом даже, а рисунком. Я поискал ковш Большой Медведицы, потому что кроме неё и Ориона, честно сказать, мало что знал. Но не нашёл ни того, ни другого.

Вместо этого прямо над деревней висела кривоватая дуга из семи ярких звёзд, и справа от неё две совсем крупные, красноватые, глядящие на меня, как фары дальнобойщика на горизонте.

И тишина стояла такая, какой у нас уже не бывает нигде. Ни гула с трассы, ни лая по деревням, ни поезда за рекой, ни мигающей точки спутника, ползущей через полнеба. Вообще ничего.

Странным образом это успокаивало.

— Начальник, — задушевно сказал Гараж мне в спину. — Тебе колыбельную спеть?

— Я тебе спою, шутник. Ты лучше за округой присматривай да буди сразу, если что.

— Присмотрю, — вздохнул он. — Мне-то что, я всё равно не сплю. Стою тут, понимаешь, один, с мыслями наедине.

Однако, в чём-то он был прав. Ночью надо и отдохнуть успеть, а не только чужим миром любоваться, так что я вернулся наверх, на диван, и уснул примерно через минуту.

Разбудил меня запах каши.

Кухарка Глафира встала раньше всех, как и обещала, и не без помощи Гаража, нашла у меня и крупу, и сгущёнку, и сахар, и даже сухое молоко, которое почему-то привело её в полный восторг. Завтракали быстро, во дворе, из тех же фарфоровых тарелок, потому что других у меня здесь всё равно не было.

За кашей я и объявил повестку дня.

— Пойдём смотреть деревню, — сказал я. — Дома, колодец, что уцелело, что стоит чинить, что можно использовать. Надо понимать, с чем мы вообще живём.

Чего мне, спрашивается, не сиделось за крепкими воротами? А того, что крепость без хозяйства это просто каменный мешок, в котором рано или поздно кончается сгущёнка.

А внизу, в трёхстах шагах, стоит целая, пусть и заброшенная, деревня, и я про неё до сих пор не знаю ровным счётом ничего, кроме того, что на её площади рисовали кровью.

Спорить никто не стал. Граф Вольдемар порывался идти со всеми, но дошёл до ворот, постоял, подержался за створку и сдался. Ноги его пока не держали, и он это признал вслух, что я оценил. Иной бы упрямился и потом лежал бы посреди дороги.

Вниз пошли ввосьмером: я, Миша, Эля, Дитрих, конюх, дворовый работник, лакей и Соня, которая увязалась следом за Булычем и на все запреты отвечала, что она уже взрослая.

В итоге родители её всё-таки отпустили, под ответственность старших брата и сестры.

Взял я с собой топор, фонарь, моток верёвки, бинокль и монтировку. Плюс молот, который Миша прибрал себе ещё вчера и, судя по всему, считать чужим уже перестал.

Деревня лежала в низине между двумя пригорками. На одном стоял мой гараж, а за вторым, дальним, начинался лес, тёмной стеной уходивший к горизонту.

Место выбирали не дураки. В низине ближе вода, ветер поверху проходит, земля жирная. Я разглядел заросшие полосы огородов, ещё различимые под бурьяном, и остатки жердей, которыми когда-то делили участки.

Домов я насчитал шесть. Ну, семь, если считать сарай, которым местные, наверное, когда-то пользовались сообща.

Два стояли совсем плохо. Крыши провалились внутрь, стропила почернели, из окон рос молодой клён, и внутрь я даже не полез. Такое проще разобрать на материал, чем поднимать.

Ещё четыре держались бодрее. Ставни на месте, полы целые, печи не растащены. В одном я потоптался на пороге, послушал, как отзываются половицы, и решил, что дом не гнилой, просто сырой и брошенный. Крышу перекрыть, печь перебрать, рамы новые, и живи.

Ценного внутри не осталось ничего. Уходили отсюда не в панике, а спокойно и по-хозяйски: вывезли всё, до дверных петель и печных заслонок. Только в одном доме на полке нашёлся железный гребень с выломанными зубьями и обрывок бечёвки.

Гребень я, подумав, забрал. Может в переплавку уйдёт.

Зато амбар порадовал. Стоял он крепко, на подклети, сложен из бруса, и крыша держалась целиком. Внутри пахло старой пылью и мышами, в углу лежала старая солома, а на стене висела коса без ручки, тронутая ржавчиной, но живая.

Я потянулся к ней Оценкой.

'Коса, кованая, поношенная. Требуется правка и насадка на древко.

Ориентировочная ценность: 4 медных монеты.

(Инструмент ждал вас два года. Не разочаруйте его.)'

Забрал и косу.

За амбаром, судя по всему, было что-то ещё. Из-за угла торчал край плетня и скат навеса, и я как раз собрался туда заглянуть.

Не заглянул.

Потому что вдруг понял, что чего-то не хватает. Точнее, кого-то.

Булыча под ногами не было. А ведь только что был, буквально сию минуту крутился у порога амбара и совал нос во все щели.

— Булыч!

Тишина.

Мы разошлись по деревне, звали, стучали, заглядывали в подполы и под крыльца. Соня перепугалась чуть не до слёз и лазила по бурьяну впереди всех. Ещё и себя зачем-то винила, мол проглядела пса.

Миша обошёл по кругу все шесть домов, конюх молча полез на крышу амбара и оттуда оглядывал округу, приложив ладонь козырьком.

Ничего.

Стоило ли мне при этом рвать на себе волосы? Пожалуй, нет.

Пёс у меня не глупый и просто так со двора не уйдёт. А главное, я вспомнил, что у меня, в отличие от всех прочих собачников на свете, была возможность проверить, что с ним.

Книга открылась на карточке питомца сразу, будто ждала.

Здоровье полное, ни царапины. Ни одной строчки про бой, про урон или про угрозу. Задание «Ночной дозор» закрыто ещё на рассвете, и награда получена.

И путеводная стрелка, которая должна была показывать путь к моему питомцу, была неактивна, что означало что он очень недалеко. Буквально пара сотен метров, может чуть дальше.

— Живой и здоровый, — объявил я вслух. — Занят чем-то своим. Ищем спокойно, без беготни.

И вот в эту самую минуту нас окликнул конюх.

Мужик за все два дня не сказал, по-моему, и десятка слов, а тут гаркнул с крыши амбара так, что слышно было по всей низине.

На дальнем пригорке, за которым начинался лес, поднималась пыль.

Много пыли. И теперь она серым облаком быстро ползла в нашу сторону, а под ней угадывалось движение чего-то многочисленного и быстрого.

— Демоны, — уверенно заявил Дитрих и приуныл.

Я прикинул расстояние до гаража. Триста шагов вверх по открытому склону.

Не успеем.

— Все за амбар, — скомандовал я. — Спиной к стене! С боков не обойдут. Соня, марш за наши спины и не высовываться!

Встали мы вчетвером в линию перед амбаром. Миша с молотом справа, Дитрих с топором, который я ему отдал, слева, я посередине с монтировкой, и Эля чуть позади, с ножом.

Остальные вжались в стену за нашими спинами.

Я поднял бинокль и стал считать тварей.

И честно скажу, потратил я на это секунды три, потому что дальше просто опустил его и молча стоял.

По склону, к деревне, катилось стадо.

Страусы. Серо-бурые, на голенастых ногах, с голой шеей и глупой на вид головёшкой на её конце.

Бежали они плотной кучей, толкаясь боками и вытянув шеи вперёд, и лапы под ними мелькали так часто, что сливались в одно сплошное месиво.

Пыль они при этом поднимали до неба, отчего издали и казались вчетверо больше, чем были на самом деле.

Потому что размерами эти грозные порождения Порченых Земель были примерно с утку.

Я поначалу решил, что вижу молодняк и что взрослые идут где-то позади. Логично же: страус в моём понимании птица солидная, с человека ростом.

Но потом я разглядел в куче настоящих птенцов. Круглые пуховые комочки размером с кулак катились между ногами старших с бешеной скоростью, и то и дело кувыркались через голову, не справляясь с поворотом.

Выходит, с утку взрослая особь и есть.

Ну а сзади, подрезая стадо то справа, то слева, нёсся мой корги.

Уши прижаты, язык вывалился чуть ли не на плечо, перебирает лапками так быстро, что со стороны может показаться, что это сороконожка, а не пёс.

Счастливее морды я у него не видел никогда, включая тот памятный день, когда он украл со стола целую курицу.

Один страус решил, что он тут сам по себе, и отвалил в сторону, к бурьяну.

Булыч догнал его в три прыжка, зашёл сбоку и цапнул за то место, где у птицы полагается быть хвосту.

Беглец подскочил вертикально вверх, заклекотал что-то возмущённое и вернулся в стадо, где и растворился, больше не отсвечивая.

Так вопрос старшинства был закрыт окончательно.

Всё стадо влетело в деревню между домами, протопотало мимо нашего боевого построения, обдав нас пылью и запахом птичника, и укатилось прямиком за амбар.

Вот молодец, Булыч! Я уже и забыл почти, что корги — это вам не просто домашний любимец, а серьёзная пастушья собака. А он эффектно напомнил.

Мы постояли ещё немного. Молча. Миша первым опустил молот.

— Это кое-каковские, — объявила Эля, еле сдерживая смех. — Кое-каковские страусы. Их держат по всем деревням, они мелкие и неприхотливые.

— Кое-каковские, — повторил я. — Это как?

— Ну, есть село Кое-как. Их там вывели.

— Это страусы кое-как? Или вывели кое-как?

Эля почесала лоб, подумала и пожала плечами.

— Не знаю, — призналась она. — Может, село так назвали, а может, это про самих страусов так назвали. У нас все спорят, а толком никто не помнит. Такие вот страусы.

— А покрупнее у вас страусы бывают? — уточнил я на всякий случай.

Эля посмотрела на меня с искренним недоумением, будто я спросил, бывают ли куры размером с корову.

— Куда же ещё крупнее?

Объяснять ей я не стал.

Вместо этого я оглядел своё воинство. Три бойца с молотом и топором, барышня с ножом, лакей, вжавшийся в стену, и серая пыль, оседающая на всех разом.

— Отставить, — сказал я. — Противник сдался и занял позиции за амбаром.

Дитрих захохотал первым, за ним конюх, а потом уже и все прочие. Смеялись долго, до слёз, и я вместе со всеми.

А вот дальше начиналось интересное.

— Погодите, — сказал я, когда все отсмеялись. — Они же тут два года без людей. Как их до сих пор не сожрали? Демоны ведь по округе гуляли, и вчера вон целая орда прошла.

— Так демонам звери без надобности, — удивился Дитрих моему вопросу. — Им человек нужен. Только человек.

— Совсем?

— Совсем. Они, конечно, могут и стадо коров затоптать, если те под ноги подвернутся, но есть не станут. И охотиться специально на них не пойдёт.

Эля добавила, что учёные люди объясняют это духовной искрой, которая у человека есть, а у зверя нет, и что демоны идут именно на неё. Правда, самой искры до сих пор никто не видел и не доказал, так что рассуждение это скорее красивое, чем полезное.

Мне, впрочем, было глубоко всё равно, искра там или что другое.

Потому что из сказанного следовал вывод, за который я бы вчера отдал многое.

Округа полна дичи, и дичь эта нетронутая. Два года никто не охотился, а демоны зверьё не выбивают. Значит, лес за дальним пригорком не опасность, а кладовая. Мясо, шкуры, кость, жила. При хорошем хозяине с этого можно кормиться бесконечно.

— Дитрих, а деревни в округе ещё есть? Кроме этой?

— Есть, — кивнул он. — Часа четыре будет до одной, там мельница стояла на ручье. И ещё две подальше, к северу. Все пустые, всех вывели, когда земли испортились. Я те места знаю, водил через них обоз.

Я запомнил. Четыре часа это не полтора дня до города. Можно и на разведку сходить, если аккуратно. Может ещё что-то полезное найдём.

А потом мы наконец пошли смотреть, куда же делось стадо.

За амбаром, оказывается, был птичий двор.

Плетень в мой рост, добротный, местами подновлённый, и прутья в нём сидели часто, без единой прорехи понизу. Вдоль стены тянулся навес, а под ним низкие широкие насесты, положенные едва на ладонь от земли. Корыта для воды выдолблены из колод, длинные и мелкие. Земля внутри как следует вытоптана и и до сих пор толком не заросла. И ворота нараспашку.

Взрослых птиц я насчитал двадцать шесть, да ещё бегала при них дюжина пуховых птенцов.

Вся эта публика толклась у корыт, пила из лужи, оставшейся после дождя, и вела себя как жильцы, вернувшиеся из отпуска. Насесты, углы, теневая сторона под навесом, всё было им знакомо до последнего прутика.

Тут они и жили. Странно, конечно, что их не забрали. Хотя может быть не успели или часть стада просто разбежалась при переезде, а затем птицы разбрелись по низине, одичали и два года паслись сами по себе, пока им не встретилась рыжая наглая морда с непререкаемым авторитетом пастуха и вахтёра.

— И как часто они несутся? — уточнил я у местных.

— Да, каждый день почти, — тут же отозвался конюх. При хорошем присмотре.

Я кивнул. Отлично. Значит, у нас теперь есть яйца, мясо при необходимости, перо и кость на переработку в гараж.

Живая кладовая, которая сама к нам пришла, сама вошла в ворота и сама встала на довольствие.

Ну, не без помощи одного молодца.

Булыч гордо сидел у входа в загон, развернувшись к стаду задом, а ко мне мордой, и всем видом излучал такое спокойное достоинство, что впору было выдавать премию.

— Молодец, — сказал я честно. — Пастух.

Он принял похвалу как должное.

А потом вдруг поднялся.

Уши встали торчком, голова повернулась, и я успел заметить, что смотрит он не на страусов и не на дальний пригорок с лесом, а на деревенский дом рядом, один из тех, с провалившейся крышей, куда я так и не полез.

Булыч рванул туда и прямо у порога зарычал.

Я подошёл ближе и положил псу ладонь на загривок. Шерсть стояла дыбом от ушей до самого хвоста.

За недолгое время в этом мире пёс не ошибся ни разу. Так что вопрос, лезть или не лезть, передо мной не стоял вовсе. Стоял другой вопрос, как именно лезть.

— Ну и что там у нас? — спросил я вслух, не обращаясь ни к кому конкретно.

Народ подтянулся быстро, потому что рычащая собака собирает публику лучше любого объявления.

— Зверь мог забиться, — сказал Дитрих, оглядев дом издали. — Крыша упала, внутри сухо и тепло. Лиса, барсук, а то и волчица со щенками. Самое им место.

— Демон, — коротко сказал Миша, подкидывая в руке молот

— Демоны по домам не сидят, — возразила Эля. — Они ходят.

— Ходят, покуда целы, — не согласился Дитрих. — А который подранок да от стаи отбился, тот забивается в щель и лежит. Я такого раз в амбаре нашёл. Вернее, он меня нашёл.

Гадать можно было до вечера, и толку от этого не прибавилось бы ни на грамм.

Оставить дом как есть я тоже не мог. Жить в деревне и знать, что в двухстах шагах от твоих людей стоит строение, внутри которого сидит непонятно что, это удовольствие на любителя. Проверить и убедиться, что зря сходили, всегда дешевле, чем не проверять.

— Идём смотреть, — сказал я. — Только не всем гуртом.

Миша встал первым с молотом. Дитрих взял топор. Я вооружился монтировкой, потому что бензопилу в тесных сенях заводить последнее дело, а фонарь всё равно надо кому-то держать. Эля осталась у крыльца с ножом, чтобы никто не выскочил у нас за спиной.

Соню отправили к матери. Она ушла, всем своим недовольным видом сообщая, что этого не забудет.

Дверь висела на одной петле и при первом же касании поехала вбок. Я снял её совсем и отставил к стене, чтобы не хлопала и не мешалась.

Внутри было плохо.

Кровля обвалилась внутрь, стропила торчали как попало, и сквозь них падал свет, разрезая полумрак косыми пыльными полосами.

В сенях по щиколотку лежал мусор, слежавшийся до состояния войлока. Печь стояла на месте, но заслонку с неё сняли, дверцу выломали, и на углу уже свила гнездо какая-то птица.

Мы прошли сени, потом горницу, потом заглянули за печь и в закуток, где когда-то, судя по всему, держали телёнка.

Пусто.

Ни единого звука, кроме нашего собственного шуршания по мусору. Дитрих присел, посветил себе вдоль пола и первым сказал то, что я и сам уже видел.

— Следов нет, господин. Ни звериных, ни людских. Пыль ровная, никто тут не ходил.

Тревога снялась примерно за минуту.

Помог, кстати, и сам Булыч. Пёс шёл впереди спокойно и деловито, не пригибаясь и не озираясь по сторонам, а на закуток за печью даже не покосился. Такой походкой не подбираются к волчице со щенками.

Миша опустил молот и выразил общее мнение тяжёлым вздохом. Дитрих сунул топор за пояс и начал разглядывать потолочную балку с чисто хозяйственным интересом.

А корги прошёл мимо всего этого, не задержавшись ни на секунду, и упёрся носом в дальний угол горницы, где половицы просели и разошлись.

— Подпол, — сказал Дитрих, посветив туда моим фонарём. — Крышку завалило.

Разбирали мы минут двадцать. Миша поддел монтировкой обрушенную балку, я подставил подпорку, и вдвоём мы её сдвинули.

А под ней открылась крышка подпола с врезным железным кольцом.

— Ну что там? — Миша навис над лазом, загородив мне остатки света.

— Пусто, — отозвался я снизу.

Внизу было пусто и сухо. Ни картошки, ни завалящей банки с огурцами. Вычистили подчистую, как и всё в этой деревне.

Только у самой стены, в нише за подпорным столбом, лежал свёрток.

Мешковина, перетянутая бечёвкой в два оборота. Пролежала она тут долго, ткань стала бурой и расползалась под пальцами, но саму вещь внутри это не затронуло.

Я выбрался наверх со свёртком и развернул мешковину прямо на полу.

Кирка.

Самая обыкновенная, из тех, что стоят по сараям десятилетиями. Черенок рассохся и потрескался, кольцо разболталось. На вид она стоила ровно столько, сколько стоит любое старое железо, то есть нисколько.

Дитрих глянул на неё через моё плечо, потерял всякий интерес и отошёл.

А я потянулся Оценкой.

'Кирка рудокопа, поношенная.

Качество: редкое.

Особенность: при добыче полезных ископаемых значительно повышает шанс добыть ценную породу.

Внимание. Предмет проклят. При использовании возможно срабатывание проклятия.

Суть проклятия не распознана. Требуется более высокий уровень навыка Оценка.'

— Дорогая? — не выдержал Миша.

— Дорогая, — сказал я. — В том-то и проблема.

Я перечитал описание дважды и задумался.

Тут стоило кое-что сопоставить.

Мой «Урал» и пожарную каску система мне пока не определяет. Обе вещи, судя по всему тоже редкого качества или выше, и обе она держит за семью печатями, отвечая, что я не дорос.

А тут в мокром подполе лежит железка, и мне вываливают всё до последней строчки. Качество, особенность, размер выгоды. Уровень навыка у меня со вчерашнего дня не подрос ни на палец.

Стало быть, дело в самой кирке.

Она мне себя показывает. Раскрывается сама, не дожидаясь, пока я научусь смотреть, и раскрывается ровно с той стороны, с какой выглядит соблазнительно. Про хорошее вываливает всё, про плохое молчит.

Классическая работа, старая как мир: сначала покажи товар лицом, а про мелкий шрифт поговорим потом.

Почему же тогда её бросили? Да потому что тот, кто её нашёл до меня, либо считал её обычным хламом, либо знал больше чем я.

— Дитрих, — позвал я. — Проклятые вещи у вас как называют?

Старик вернулся, посмотрел на кирку уже иначе и цыкнул зубом.

— Подарочек, — сказал он. — У нас в обозах так и звали. Лежит на дороге вещь хорошая, а хозяина при ней нет. Значит, подарочек. Кто поумнее, тот мимо идёт.

— А кто поглупее?

— А кто поглупее, тот потом идёт в другую сторону и уже не своими ногами.

— И что с такими вещами делали?

— Ничего, — пожал плечами Дитрих. — В том и вся хитрость. Кто тронул, того схоронили, а вещь себе лежит дальше и ждёт следующего.

Соня к этому времени, разумеется, уже вернулась, стояла в дверях и заглядывала мне под локоть, дыша в самое ухо. Выгонять её второй раз я не стал.

— Она страшная?

— Она полезная, — сказал я. — Это хуже.

— А ты её возьмёшь?

— Возьму.

— Зачем, если ею нельзя работать?

— Затем, что однажды я с этим разберусь.

В общем, забрать или оставить, я решал недолго.

Проклятие, если верить системе, срабатывает только при использовании. А просто держать её в руках или хранить на складе — совершенно безопасно.

Плюс есть у меня железная привычка не выбрасывать вещи. Она меня, между прочим, до отдельного класса довела.

Так что кирку я убрал в пространственный склад, где она заняла ровно одно место из моего единственного. Потом в гараж переложу.

И тут же возник вопрос поинтереснее.

— Дитрих. А рудники в этих краях есть?

— Не уверен, — подумав, ответил он. — Тут земля хлебная, а не рудная. Копают дальше к северу, в горах. Только это уже не наши края, туда обозом неделю идти было, ещё по спокойным временам.

Прекрасно. У меня есть кирка, которая ищет ценную породу, и нет ни единой ямы, где её можно было бы опробовать.

Впрочем, железо мне в любом случае понадобится. Много железа, хорошего, а не гнутых гвоздей из ведра. Так что вопрос, где тут залежи, я записал себе третьим номером после жилья и еды.

А пока мы вернулись к Гаражу на обед, и за кашей я озвучил очевидное.

— Стало быть, переселяемся вниз, — подытожила Изольда.

— Переселяемся.

— Позвольте узнать, в который из домов?

— Во все, какие стоят.

Страусов надо кормить и поить, иначе они снова разбредутся по низине и опять придётся их собирать.

Людей надо расселять, потому что общий шатёр это хорошо на неделю, а дальше начнутся сырость, спины и разговоры о прелестях коммунальной квартиры.

Значит, беремся за деревню всерьёз. Тем более, что как я уже узнал, о вероятном нападении демонов мы сумеем узнать заранее. Место удобное для контроля округи. По одному патрульному на оба холма, и тревогу поднять успеем, если что, вовремя.

Тем более, что один из холмов занят моим Гаражом.

В общем, переезд был делом решенным, оставалось только как следует всё спланировать.

Из шести домов два были не жильцы. Тот, где лежала кирка, и второй такой же, с ушедшим в землю углом. Оба годились только на разборку.

Четыре других стояли крепче.

Стены целые, полы держат, печи на месте, крыши текут, но текут не везде. Рамы рассохлись, стёкол нет ни в одном окне, дверей местами тоже. Работы по горло, но работа понятная.

Плюс амбар, который сохранился лучше всех домов, вместе взятых.

Ну и забор вокруг деревни, вернее, то, что от него осталось. Половина досок лежала, половина стояла из вежливости.

И ни одной, вот совсем ни одной табуретки. Мебель вывезли всю, до последней лавки. Но уж с этим мы быстро разберемся.

Начали мы с самого простого. Кухарке определили дом с лучшей печью и затопили её, чтобы посмотреть, тянет ли труба.

Управляющий с прачкой взялись выгребать мусор из соседнего. Конюх полез на крышу третьего смотреть, что там с обрешёткой.

И вот уже из одной из труб пошёл дым, первый дым в этой деревне за два года.

Передо мной вспыхнула страница.

'Вы начали обживать заброшенное поселение.

Строения используются, очаг разожжён, территория занята.

Принять поселение во владение?'

Я хмыкнул и мысленно нажал согласие. Отказываться от деревни, стоящей у меня под боком, было бы странно.

Книга дёрнулась, и в ней прибавилось страниц. Между «Владениями» и «Историей» возникла новая закладка, которой вчера не было.

'Деревня.

Уровень: 0.

Жителей: 0 из 10.

Для достижения 1 уровня требуется 10 жителей.

Житель засчитывается, если располагает спальным местом в помещении со стенами и крышей.

(Матрас под открытым небом — это не житель, а турист.)'

Ниже шёл список заданий на восстановление. Крыши, забор, колодец, амбар. Каждое обещало какую-то награду, но какую пока не раскрывалось.

Я пролистал и остановился на главном.

Ноль из десяти. Всего нас четырнадцать, но по системному счёту мы сейчас не жители, а гости.

Потому что спим в гараже, да в брезентовой палатке неподалеку..

— Значит, так, — сказал я, закрывая книгу. — Планы меняются. Сегодня делаем кровати.

— Кровати? — Дитрих поглядел на меня из-под бровей. — Господин, у нас крыши текут в четырёх местах.

— Крыши потерпят одну ночь. Тем более, что сейчас солнечно. А кровати нет.

Я не стал темнить и прямо сказал, что надеюсь на какой-то бонус от повышения уровня деревни.

То, что у меня есть некая магическая система, я не скрывал. Также, как и то, что являюсь попаданцем, точнее гостем из-за грани, как они это называют. Прока от этого в данной ситуации не было никакого. А вот плюсы, наоборот, были.

Так что любую мою странность они принимали как должное. Есть задания? Значит так надо.

За инструментом мы поднялись в гараж вчетвером и спустились гружёные, как ишаки.

Я взял столярные инструменты, гвозди всех размеров, какие нашёл, саморезы, ножовку, рубанок, стамески, рулетку, уровень и струбцины.

Плюс электрику: шуруповёрт с двумя аккумуляторами, дрель, лобзик и болгарку.

Разделение вышло само собой.

Мужики пошли разбирать два мёртвых дома на материал. Дело нехитрое и понятное: снимаешь доску, выдёргиваешь гвоздь, гвоздь в ведро, доску в стопку, гнильё в костёр.

Женщины взялись за чистку жилых домов и за печи.

А я сел строить.

Первым делом я выдал Дитриху рулетку и показал, как ею мерить. Он сразу раскрутил ленту на два метра, полюбовался цифрами и отпустил.

Лента с визгом вернулась обратно и цапнула его за палец.

Дитрих посмотрел на меня с укоризной, как на человека, подсунувшего ему ручную змею.

Потом выдвинул её ещё раз, уже осторожно, придерживая двумя пальцами, и с этой минуты обращался с рулеткой уважительнее, чем с иным начальством.

Со строительным уровнем вышло веселее.

— Что это, господин? — управляющий Оскар держал уровень на вытянутых руках, как держат чужого младенца.

— Показывает, где ровно, а где завалено.

— А кто ему говорит, где ровно?

— Пузырёк воздуха. Он всегда всплывает кверху, вот и весь секрет. Там спирт налит.

— Разумеется, — с умным видом отозвался Оскар.

Сразу стало ясно, что он не особенно понял принцип работы, но главное, что правильно пользоваться инструментом ему это не мешало.

А вот главный аттракцион устроил Миша.

Шуруповёрт я вложил ему в руки, показал, как ставить биту, как держать, как жать на пуск. Миша кивнул, приставил саморез к доске, навалился всем своим богатырским весом и придавил.

Бита сорвалась, саморез ушёл вбок и согнулся.

— Не дави, — сказал я. — Он сам ввинчивает. Твоё дело держать прямо.

Со второго раза Миша не давил, зато держал криво. С третьего вышло.

На четвёртый он случайно щёлкнул переключателем реверса, и саморез послушно полез из доски обратно.

— Он его вынул, — сказал Миша севшим голосом. — Сам вынул.

— Ты рычажок задел. Верни на место и не трогай.

А потом он вошёл во вкус.

Через пару часов Миша вкрутил около двухсот саморезов. К счастью, большинство куда надо. И был готов вкручивать дальше.

Отобрать у него шуруповёрт удалось только под предлогом, что аккумулятор надо беречь.

Кровати я делал по простейшей схеме, какую только можно придумать. И они выходили простые до неприличия. Рама из четырёх досок, четыре ноги, поперечины через ладонь, и на этом всё. Никакого столярного изящества, потому что изящество это когда есть время.

Доски шли из разобранных домов. Половая доска там оказалась сороковка, сухая, вылежавшаяся, и, вопреки виду, вполне живая. Гниль сидела только по краям, у стен.

Первые две кровати вышли обычные, но крепкие и ровные.

А на третьей книга дзынькнула.

'Создан предмет: кровать.

Качество: необычное.

Свойство: отдых на этом ложе восстанавливает силы чуть быстрее обычного.'

Я аж отложил шуруповёрт.

Вот она, значит, как выглядит, эта самая классовая особенность. Делаешь несколько одинаковых вещей одними и теми же руками, и одна из них ни с того ни с сего выходит лучше прочих. В моём прежнем ремесле это называлось «повезло с материалом» и обсуждению не подлежало.

Тут это, стало быть, механика системы.

Всего за день я успел собрать одиннадцать кроватей. Из них необычными вышли две.

Вторая необычная получилась уже под вечер, когда руки у меня гудели от усталости.

'Создан предмет: кровать.

Качество: необычное.

Свойство: повышен шанс увидеть хороший сон.'

Я прочёл это вслух, потому что рядом отиралась Соня, а она всё равно не отстала бы.

Работать по-настоящему её не заставляли, но и болтаться без дела тоже не давали, и в этом промежутке она существовала уже часов шесть, накапливая заряд.

— Мне, — сказала она немедленно.

— Что тебе?

— Эту кровать мне. Ты сам сказал, что она с хорошими снами.

— Я вслух прочитал. Это разные вещи.

— Одинаковые.

Элеонора, месившая рядом глину, не выдержала.

— София. Прекрати клянчить у хозяина дома.

— Я не клянчу, — Соня даже не повернулась. — Я озвучиваю разумное предложение. Клянчат, когда просят просто так, а у меня довод есть. Мне пятнадцать, я расту, мне сон нужнее всех. Медицинский факт.

— Тебе нужнее скромность.

— Скромность у нас в семье уже была. Вместе с домом, землёй и четырьмястами лет благородных предков.

Тут стало тихо.

Изольда, сидевшая у стены с мотком верёвки, подняла голову и посмотрела на младшую дочь взглядом полным укора. Соня выдержала его секунды три, потом уставилась себе под ноги и добавила уже другим тоном, вполголоса и куда-то в сторону:

— Я же просто спросила.

Да. Воспитывать подростка во всех мирах одинаково тяжело.

Против принадлежности самой кровати, впрочем, никто не возражал.

— Забирай, — сказал я. — Но доставку сама организуешь.

Она утащила её вдвоём с сенной девкой, пыхтя и цепляясь ножками за каждый порог, и по дороге успела сообщить сестре, что кровать досталась ей исключительно по справедливости.

Кровать с быстрым отдыхом я даже не стал анонсировать. На моём уровне навыка бонус был слишком низок, чтобы всерьёз выбирать кому она достанется. От того, что кто-то выспится на десять или даже двадцать минут быстрее глобально ничего не изменится. Так что кому повезёт, тот и молодец.

Вот когда дело дойдёт до часов… я замечтался. Всегда мечтал спать три часа в день без вреда для самочувствия. Это ж сколько всего успеть тогда можно!

Пока я строил, деревня жила своей жизнью, и жизнь эта доносилась до меня в основном в виде звуков.

Конюх с дворовым работником залезли на крышу и латали её обрешёткой из разобранного дома, накрывая сверху уцелевшей дранкой.

Стучали они с раннего утра и раза три промахнулись мимо стропил, о чём я неизменно узнавал по доносящимся до меня ругательствам, а сразу следом по их же разборкам, что дескать при господах так выражаться не следует.

Лакей, которого к тяжёлой работе решили не ставить ходил по домам, обмерял пустые оконные проёмы и записывал огрызком угля на доске, потому что бумага у меня хоть и была, но не так много, и пока не было серьёзной необходимости её использовать.

А кухарка Глафира сделала за день, пожалуй, самое полезное открытие.

— Никифор Петрович! — донеслось из амбара. — Тут ларь!

— Какой?

Это интересно. Я подошёл поближе.

— Мыши погрызли, но для птиц сгодится!

В амбаре, под трухой и старой соломой, нашёлся ларь. В ларе оставалось зерно. Не бог весть сколько, мешка на полтора, слежавшееся комом и наполовину поеденное, но кухарка правильно отметила, что страусам такое вполне подойдёт.

Она натаскала воды в корыта, насыпала зерна в кормушки и отошла в сторонку.

А дальше начался спектакль.

Двадцать шесть взрослых страусов и дюжина пуховых обрушились на кормушки со скоростью и грацией, которую я в последний раз наблюдал в заводской столовой в обеденный перерыв. Через десять минут в кормушках не осталось ничего.

А ещё через пять минут они отрубились.

Все разом, без исключения. Кто где стоял, тот там и лёг, вытянув шею и раскинув лапы в разные стороны. Двор наполнился неподвижными серо-бурыми телами в самых неестественных позах.

— Они умерли! — Соня примчалась ко мне бледная. — Все до единого умерли. Наверное, зерно было плохое.

— Кое-каковские всегда так, — сказал Дитрих, не поднимая головы от доски. — Наелся, лёг, и хоть из пушки над ухом пали.

В общем, на этом все переживания закончились, и мы продолжили работу над благоустройством деревни.

Тем более, что такая работа при электроинструменте идёт втрое веселее.

Я это знал всю сознательную жизнь, но по-настоящему прочувствовал только тут, когда сравнил на живом примере. Ножовкой доску пилишь минуту, лобзиком десять секунд. Сверлишь коловоротом полминуты, дрелью три секунды. Восемь саморезов ручной отвёрткой это разговор на пять минут и мозоль, а шуруповёртом пятнадцать секунд и никакого разговора.

К вечеру одиннадцать кроватей стояли готовые, и половину этого чуда сделали аккумуляторы.

Вот только веселье имеет свойство заканчиваться.

Первый аккумулятор сел ещё до обеда. Второй дотянул до шестой кровати. Дрель отработала своё и замигала красным. Лобзик я выключил сам, пока он ещё дышал, чтобы оставить на потом.

К закату у меня было четыре мёртвых батареи, полный набор прекрасного инструмента и ни одной работающей розетки в радиусе, я так думаю, целого мира.

Любое чудо рано или поздно упирается в то, чем его кормить.

Ситуацию я обдумывал недолго, потому что решение висело у меня под потолком гаража и висело там лет двенадцать.

Велосипед. Дорожный, тяжёлый, доставшийся мне по случаю. Я его когда-то втащил наверх, подвесил на два крюка, и там он и провисел всё это время, собирая пыль и напоминая о планах чаще его использовать. То есть хоть когда-нибудь.

Дальше было дело техники и наличия хлама.

Из уголка я сварил станину, поднял заднее колесо над землёй и закрепил раму намертво. Автомобильный генератор от «Жигулей», который лежал у меня на полке уже несколько лет, встал сбоку на кронштейн. Шкив генератора я прижал прямо к покрышке заднего колеса и подтянул пружиной, чтобы не проскальзывало.

Дальше в цепочку встал автомобильный аккумулятор, а к нему инвертор на двести двадцать, который я в прошлой жизни возил в багажнике на случай рыбалки с чайником.

Крутишь педали, генератор даёт ток, ток идёт в аккумулятор, аккумулятор через инвертор кормит зарядки от шуруповёрта.

Система эту конструкцию оценила.

'Создан предмет: генератор педальный.

Качество: обычное.

Свойство: вырабатывает электрический ток при вращении педалей.

(Выработка скромная. Зато она есть.)'

Первым сел крутить Миша, и это было предсказуемо.

Богатырь взгромоздился на седло, налёг и погнал так, что покрышка загудела, а генератор взвыл. Стрелка на моём китайском тестере показала четырнадцать вольт с копейками, что означало одну простую вещь: работает.

Свет от лампочки, которую я подцепил на пробу, залил половину амбара.

Как ни странно, хотя до этого никто из Эшенбахов не видел таких ламп, она их особенно не удивила. Из чего я сделал два вывода.

Первый, они уже привыкли к тому, что у меня постоянно находятся какие-то странные, но полезные приблуды, ну а второй, что в этом мире тоже не факелом единым живут. Возможно, что бывают и какие-то магические источники света или ещё что-то.

— Долго так надо? — спросил Миша, не сбавляя хода.

— Пока ноги держат.

— Тогда до утра.

До утра он не выдержал. Он не выдержал и двадцати минут.

Сначала пропал напор. Гудение покрышки стало ниже, лампочка потускнела и пошла плавать. Потом у Миши поехали плечи, он навалился на руль, задышал часто и глубоко, а по лбу у него потекло так, будто он этот велосипед не крутил, а нёс.

Через восемнадцать минут богатырь слез. Вернее, сполз, и с полминуты стоял, упираясь руками в колени.

— Сейчас, — просипел он. — Отдышусь и ещё.

— Сядь и сиди, — сказал я. — Эля, давай ты.

Эля забралась на седло без энтузиазма, поёрзала, приноровилась и покатила. Спокойно, ровно, без всякого геройства, примерно с той скоростью, с какой ходят по делам.

Лампочка встала на одном уровне и перестала мигать.

Через двадцать минут она всё ещё крутила. Через полчаса тоже. Дышала она чаще обычного, лоб блестел, но ничего похожего на Мишино состояние у неё и близко не наблюдалось.

Миша сидел на чурбаке и смотрел на сестру с таким лицом, что мне даже стало его жалко.

— Как это? — сказал он наконец. — Я ж её на плечах через реку носил. И во всех детских играх обыгрывал!

— Носил и обыгрывал, — не стала спорить Эля, не оборачиваясь. — Крути тогда сам.

— Я крутил!

— Ты пробовал.

Соня немедленно захихикала из угла, и Миша побагровел уже по второму разу.

Пришлось вмешаться.

— Тут не про силу, — сказал я. — Ты, Миша, сколько весишь? Килограмм сто десять?

— Сто тридцать без малого.

— Вот тебе и ответ. Каждый твой килограмм надо кормить воздухом. Мышца у тебя огромная, просит она соответственно, и сердце с лёгкими на всю эту ораву у тебя одно, как у любого человека. Ты не слабее, ты просто больше. Большой мотор жрёт больше топлива, и с этим ничего не поделаешь.

Он почесал лоб и задумался. А я добавил:

— Тем более, ты втопил на этом велосипеде так, словно от стаи демонов в другую страну пытался удрать. Крутил бы более размеренно, на дольше бы хватило.

Миша обдумывал это долго, шевеля бровями, и было видно, что легче ему не становится.

— Значит, я на такое не гожусь.

— Ты не так понял, — сказал я. — Ты, если по-честному, годишься сверх всякой меры. Мужик твоего размера, да при такой интенсивности обычно выдыхается на пятой минуте, а ты честно молотил восемнадцать и ещё порывался повторить. Для твоих габаритов это уже не выносливость, а что-то сверхъестественное. Просто велосипед не твоя работа. Твоя вон там, где брёвна.

Богатырь подумал ещё немного, кивнул и заметно повеселел.

— Брёвна это можно, — согласился он.

Так у нас и сложилось разделение. На педали сели те, кто полегче, а тяжёлую работу забрал Миша, чем все остались довольны.

Соня, разумеется, потребовала свою смену.

Крутила она минуты три, слезла красная и сообщила, что седло неправильное, цепь тугая и вообще она не размялась.

— Конечно, — согласился я.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Она посмотрела на меня подозрительно, не нашла к чему прицепиться и ушла с достоинством.

За вечер мы зарядили один аккумулятор от шуруповёрта из четырёх.

И сколько же это в переводе на дело? Минут сорок работы. Может, час, если экономить.

Я сел на порог амбара и посчитал ещё раз.

Выходило неважно.

Генератор от «Жигулей» на таких оборотах выдаёт хорошо если ампер десять, да и то на пределе. Человек на педалях долго держит ватт сто, ну полтораста, если это Эля и если её никто не отвлекает.

Чтобы инструмент работал весь день, крутить надо втроём и без остановки, а люди мне нужны в деревне на других работах, а не в седле.

Как временная мера велосипед хорош, а как основа хозяйства он не годится никуда.

Я перебрал всё, что знал.

Ветряк я отмёл первым. Маленький, из жести и подшипника, накрутит ватт двадцать в хороший ветер и будет стоять без дела в штиль.

Нормальный ветряк это мачта, лопасти правильного профиля, редуктор, генератор помощнее и токосъёмник. Всё это требует металла, которого у меня нет, и обработки этого металла, которой у меня тем более нет.

Про солнечные панели даже думать смешно. Кремний, чистые комнаты, легирование. Это не выковать в кузне и не собрать на верстаке, будь ты хоть трижды реликтомант. Ну или, по крайней мере, не на моём уровне.

Водяная турбина в ручей звучит проще всего, и именно поэтому обманывает. Я примерно представляю, как она устроена, но представлять и сделать это разные вещи. Знать устройство двигателя внутреннего сгорания и собрать двигатель в гараже из ничего это две задачи, между которыми лежит целый завод.

Оставался паровик. Котёл, давление, трубы, уплотнения, предохранительный клапан. Всё то же самое, только ещё и взрывается, если ошибиться.

И был последний вариант, самый простой.

В углу гаража у меня стоит бензиновый генератор. Хороший, двухкиловаттный, купленный после того памятного урагана, когда посёлок сидел без света четверо суток. И бензин у меня есть. Три канистры по двадцать литров плюс бак.

Шестьдесят с лишним литров.

Больше их взять негде. Ближайшая колонка осталась в другом мире.

Этот бензин у меня неприкосновенный запас, и трогать я его не буду ни для кроватей, ни для крыши, ни для чего, кроме того случая, когда от него будет зависеть чья-то жизнь. Заведи я генератор сегодня, и через неделю приятного электричества у меня останется пустая железка и ни капли на тот самый день, ради которого всё это и хранится.

Я закрыл книгу, встал с порога и постоял, глядя, как в амбаре гаснет лампочка, потому что Дитрих слез с седла.

— Начальник, — осторожно сказал гараж, когда я поднялся к себе на пригорок. — Я тут прикинул на досуге. Ты этими педалями и через год всё, что задумал, не накрутишь.

— Знаю.

— И чего делать будешь?

Я честно подумал, перебрал все варианты ещё раз и ничего нового не нашёл. Но, кто ищет, тот всегда найдёт. Так что я уверенно ответил:

— Разберёмся! Есть задача, значит будет и решение!

Тринадцатую кровать я докрутил ближе к ночи, и вышла она самая обыкновенная, без всяких системных подарков, но главное свою функцию выполняла.

Дальше начался переезд.

Оскар шагал впереди с доской и угольком и распределял, кому где спать. Делал он это с таким лицом, будто расселял не тринадцать изгнанников по четырём избам, а посольство в столичной гостинице.

— Господам дальняя горница, — объявлял он. — Женской прислуге средний дом. Мужской ближний, что у амбара.

— А почему у амбара? — осторожно уточнил лакей.

— Потому что там дует, — ответил управляющий, не поднимая головы. — А вы молоды.

На том обсуждение и закончилось.

Себе кровать я не делал.

И дело тут вовсе не в скромности, просто переезжать в деревню я не собирался в принципе.

Мой Гараж стоит на пригорке, и это единственное место, откуда разом видно и деревню, и подходы, и всю низину до самого леса. Оставлять такую точку пустой на ночь глупо, а кто-то там всё равно должен спать, чтобы поднять тревогу, если полезут.

Так что мой диван на втором этаже оставался за мной, и я об этом ничуть не жалел.

Второй холм, тот, что напротив, беспокоил меня больше. Оттуда открывалась вся дорога от леса, и стоял он пока голый, как коленка. Для начала я собирался перенести туда армейскую палатку, чтобы дозорному было где укрыться от ветра и дождя.

А потом поставить башню. Настоящую, с площадкой, лестницей и крышей.

Я даже прикинул на ходу, сколько на неё уйдёт бруса, и получалось, что весь разобранный дом уйдёт целиком, и ещё придётся лезть в лес за нормальной древесиной.

Но лес у нас пока проходил по разряду мест, куда без крайней нужды не ходят.

Последнюю кровать мы занесли в средний дом, поставили под окном без стекла, и прачка тут же кинула на неё свёрнутый тюфяк, чтобы застолбить.

И вот тут передо мной вспыхнула страница.

'Поселение обжито. Жителей: 13 из 10.

Уровень поселения: 1.

Деревня признана живой и включена во владения лорда Никифора.

(Поздравляем. Теперь у вас есть подданные. А у подданных есть вы.)'

Я перелистнул на закладку с деревней и первым делом полез смотреть, что мне за всё это дают.

'Бонусы поселения, уровень 1.

Плодородие. Небольшая прибавка к урожаю на полях и огородах в границах деревни, а также к росту и приплоду птицы и скота.

Дозор. Угроза, подошедшая к границам поселения, замечается раньше.

Лидерство: +1.'

Негусто, но по делу.

Прибавка к урожаю прямо сейчас нам не даёт ровным счётом ничего, потому что урожая нет, а огороды заросли бурьяном в человеческий рост.

Но скоро мы это исправим. Погода на улице тёплая, а значит, если это не последние тёплые осенние деньки, то мы ещё можем успеть что-то вырастить.

Надо уточнить у местных, какое сейчас время года, а то как-то не до этого было. Погода, конечно. тёплая, это и так видно. Но это может быть как ранняя осень, так и поздняя весна, и любой период лета.

Ну и найти семена. Не знаю, что насчёт местных, но можно попробовать вырастить и те, что высаживают в моём мире.

Благо, этого добра у меня в Гараже достаточно.

А вот дозор порадовал сразу. Бонус хоть и не большой, но лишним не будет. А главное, он работает уже сейчас и без всяких дополнительных условий.

Ниже система выкатила требования к следующему уровню.

'Уровень 2.

Требуется: жителей 20; действующих производственных зданий 2.

(Кузница, мельница, лесопилка, гончарня и прочее на ваше усмотрение. Страусятник производственным зданием не считается, как бы вам этого ни хотелось.)'

Двадцать человек.

Я закрыл книгу и постоял немного посреди двора, глядя, как Глафира гоняет прачку за водой.

Со зданиями всё понятно.

Кузница это горн, меха, наковальня и уголь, и на всё это у меня есть руки, некоторое количество железа и класс, который для того и придуман. Лесопилка тем более, дай мне вал, раму и что-нибудь крутящее, и я вам напилю доску.

А людей из доски не выстругаешь. Их можно только позвать, а звать пока некого. А значит спешить ко второму уровню поселения тоже бессмысленно. Надо просто развиваться наиболее разумным способом до тех пор, пока к нам не захотят присоединиться ещё шесть или семь человек.

Я пока не знал, посчитает ли система за жителя меня самого, если я решу поставить кровать и для себя тоже.

Ужинали в тот вечер во дворе у Глафириного дома, точнее дома женской половины слуг, потому что печь там сохранилась лучше всех, и кухарка этим пользовалась во благо всех.

Каша была на сухом молоке, с изюмом из моих запасов, и получилась довольно вкусной. Так что все ели с большим удовольствием и обсуждали сегодняшние дела и планы.

Дозор поделили на три смены. Первую взял Миша, вторую конюх, а под утро, как повелось, заступал Дитрих

Булыч тоже ушёл дежурить сам, коротко тявкнув перед этим, будто спрашивая у меня разрешения. Конечно, я разрешил, и это снова отразилось в виде задания в системной книге.

Ночь прошла спокойно, и я успел выспаться.

А разбудил меня звук, которого в природе быть не должно. Как если бы кто-то одновременно наступил на кошку, продул ржавую трубу и уронил жестяное ведро с лестницы.

Я сел на диване и прислушался. Звук повторился, потом раздвоился, потом их стало четыре.

И, как потом стало ясно, всё дело было в страусах. Они проснулись.

Надо сказать, накануне они вели себя пристойно. Кухарка нашла в амбаре ларь с зерном, ссыпала им половину, те немедленно объелись и попадали замертво прямо во дворе, чем перепугали Соню чуть ли не до слёз. Всю ночь они спали.

А утром выяснилось, что зерно кончилось. И что себя запертыми в птичьем дворе за амбаром они не считают.

Плетень там был мне по грудь. И даже взрослый кое-каковский страус ростом с большую утку, по всем законам здравого смысла за такой забор выбраться не может.

Здравый смысл в этой деревне больше не работал.

Первым выскочил самый крупный, серо-бурый, с облезлой шеей. Я бы мог ещё ожидать, что он как-то перелезет или сделает подкоп, но он просто прыгнул, оттолкнувшись обеими лапами, вылетел свечкой выше плетня и приземлился с той стороны, как будто так и надо. Постоял. Заорал.

И тогда полезли все.

К тому времени, как я спустился в деревню, страусы были уже везде.

Они бегали по улице между домами плотными группками, по три и по пять, и в каждой такой группке никто явно не знал, куда бежит и зачем, но все страшно спешили.

Они лезли под ноги. Они забирались в дома через оконные проёмы, где ещё не было стёкол, и вылетали оттуда с воплями, преследуемые тряпкой.

Один сидел на крыше среднего дома. Как он туда попал, никто не видел, а слезать обратно он отказывался наотрез.

Дитрих, ругаясь сквозь зубы, тыкал в него шестом, страус шест обходил и переступал по дранке, всем видом показывая, что ему и здесь неплохо.

Второй нашёл моё ведро с саморезами.

Вот это уже было по-настоящему опасно, потому что саморезы в этом мире не производят и, судя по всему, ещё лет пятьсот производить не будут, если я сам не организую это производство.

Я успел отобрать ведро. Три штуки птица к тому времени проглотила и выглядела совершенно довольной жизнью.

Третий влез в корыто с водой, которое прачка натаскала от колодца ведро за ведром, и там сидел, как в баньке, широко расставив крылышки. Прачка, глядя на это, выругалась так, что управляющий обернулся и укоризненно кашлянул.

А из дома Глафиры уже неслось на всю деревню:

— Я вас всех на суп пущу! Всех до единого, слышите⁈

Из дверей вылетела птица. За птицей вылетела кухарка с полотенцем.

— Достали! Что ж за наказание такое, хуже демонов! С демонами хоть ясно что делать!

Птица заорала. Кухарка заорала ещё громче.

— Глафира, — сказал я, — тесто-то в порядке?

— Тесто в порядке, господин Никифор! А я уже нет!

Она развернулась и быстро вернулась в дом. Оттуда снова донёсся грохот, потом ещё один вопль, уже птичий, и наконец наступило что-то похожее на тишину.

Секунды на три. Затем всё началось по новой.

Единственным существом в деревне, кто был по-настоящему счастлив, оказался мой корги.

Булыч работал.

Он заходил на группку сбоку, прижимался к земле, разгонялся и в три прыжка направлял беглеца туда, куда считал нужным. Хватал за то место, где у птицы полагается быть хвосту.

Страус подскакивал вертикально вверх, оскорблённо клекотал и трусил к загону, а пёс уже разворачивался за следующим.

Загон он их перекидывал через плетень буквально пинком. Они выпрыгивали обратно через минуту. А значит у Булыча снова было занятие, которое он явно воспринимал, как игру.

За Булычем, разумеется, носилась Соня.

— София! — кричала Элеонора от велогенератора. — Вернись и помогай!

— Я помогаю!

— Ты не помогаешь, ты бегаешь!

— Я бегаю и помогаю!

Чем она помогала было ведомо ей одной, потому что доску, которую ей велели придерживать, она бросила ещё четверть часа назад.

Изольда посмотрела на всё это с крыльца, ничего не сказала и ушла в дом. Я к тому времени уже понял, что молчание графини штука многослойная, и в этом конкретном слое читалось примерно: «делайте что хотите, я в этом не участвую».

Сам я в то утро пилил доску на забор.

Работа пока была механическая. Доска шла из разобранных домов, гнильё летело на дрова. Остальные же доски я подрезал по размеру, если надо и откладывал.

Дитрих постоял рядом, посмотрел на стопку и сказал то, что думал.

— Не удержит, господин.

— Знаю.

— Они через такое прорываются. Я видал, как в Оршице тын в два бревна снесли за минуту.

— Тоже знаю.

Старый вояка подождал продолжения, не дождался и ушёл, всем своим видом сохраняя за собой право сказать потом «я предупреждал».

А я продолжил пилить, потому что забор мне был нужен вовсе не против набегов.

Точнее и против них тоже. Но не так, как думал Дитрих.

Конечно, я понимал, что деревянные доски даже для низших демонов не станут непреодолимым препятствием. Да и сражаться с ними мы планировали на подходах к деревне, желательно возле Гаража.

Но, если уж так случится, что они всё-таки прорвутся к домам, то даже несколько секунд, которые они потратят на этот забор, могут спасти чью-то жизнь.

А ещё он нужен, чтобы у людей внутри было ощущение, что они живут в деревне, а не посреди чистого поля. И это действительно важно.

Человек за оградой работает, а человек в поле оглядывается.

А позже и каменную стену поставим. Нормальную, с фундаментом, с обходом поверху и с воротами на петлях, которые я выварю сам.

Но пока что у нас есть только доски, да гвозди из ведра.

Работа мне нравилась. Спокойная, даже в чём-то умиротворяющая… ровно до той минуты, пока очередной страус не влетел мне под верстак, снёс струбцину, наступил на угольник и вылетел с другой стороны, унося на шее моток бечёвки.

Я положил шуруповёрт.

Есть предел, за которым сосредоточенность становится невозможной. У меня он наступил.

Ближе всех оказался Миша.

Богатырь таскал брёвна от разобранного дома к будущей поленнице и на страусов внимания не обращал вовсе, потому что при его габаритах птица размером с утку это даже не помеха, а так, шевеление под ногами.

— Миш. Вопрос. Кто у нас со страусами дело имел?

Он опустил бревно, подумал и честно ответил:

— Я имел.

— Отлично. И как?

— Запечённых много раз ел. Один раз жареных, на празднике урожая. — Миша поскрёб затылок. — Страус для меня всегда был уже на блюде, господин Никифор. Всё, что я про них знаю, это какой к ним соус и сколько сыпать перца. Перца надо много, они пресные. Но тут вам больше Глафира расскажет

Ценнейшие сведения. Жаль не в тему.

— А кто про их поведение знает?

— Оскара спросите. Он у нас умный, книг много читал.

Управляющий обнаружился у колодца, где считал вёдра.

Выслушал он меня внимательно, но почти сразу развёл руками.

— Увы. Я вёл городское хозяйство его сиятельства. Дом, лавки, подряды, счета.

— А за городом?

— За городом у меня всегда был помощник по сельской части. Я сводил приход с расходом, а частностями занимались другие люди.

— Птица это частность?

— Птица это, — управляющий чуть помедлил, подбирая слово поприличнее, — статья дохода. Сколько её кормили и как она себя вела, я не знал никогда.

Что ж. Хотя бы честно.

Разговор наш слушал конюх.

Он вообще был мужик молчаливый, за три дня я от него услышал слов десять, из которых восемь были «ага». Стоял он в двух шагах, с топором, и в затылке у него что-то явно ворочалось.

— Ганс? — я повернулся к нему. — Тебе есть что сказать?

Он переступил с ноги на ногу.

— Есть, — согласился он.

Пауза.

— Ну?

— Я их пас. Мальчишкой. У нас деревня была вроде этой, дворов на пятнадцать, и держали таких же. — Ганс говорил медленно, будто боялся как-то неправильно выразиться. — Только у нас их так не держали.

— А как?

— Взаперти. Птичник глухой, окошко под потолком, дверь на засов. И сидят смирно.

Я поначалу решил, что ослышался.

— Взаперти они спокойнее?

— Куда спокойнее. — Ганс кивнул на площадь, где как раз пронеслись четыре штуки с пёсиком в кильватере. — В тесноте они дуреть перестают. На воле у них голова кругом идёт, а в стенах садятся и сидят.

Клаустрофобия наоборот, стало быть.

— Только взаперти их долго тоже не держат, болеть начинают, — продолжил конюх. — Так что запирают только на ночь. А днём пасут.

— Как коров?

— Как гусей. Сгоняют со всей деревни в одно стадо, голов двести, и гонят на луг. Пасут мальчишки, а если село большое, то ставят пастуха. На выпасе они тоже смирные делаются. Набегаются, наедятся, и с ними хоть что делай.

Он подумал и добавил:

— От еды они соловеют. Сытый страус спит крепко. Только всё время кормить нельзя, зерна не напасёшься, да и жиреют они, и нестись перестают.

Замечательно.

Значит, весь здешний многовековой опыт птицеводства сводится к двум решениям, и оба мне не подходят.

Гнать стадо на выпас у нас некому и некуда. Вокруг деревни Порченые земли, и за околицей в любой момент может собраться очередная волна мелочи, которая пастуха съест, а страусов разгонит по всей низине. Птиц демоны, положим, не едят, но собирать их потом придётся неделю, а пастуха мне потом не собрать никакими силами. Мой класс реликтомант, а не некромант.

Запереть насовсем? Это можно. Только тогда они перестанут нестись, начнут дохнуть, и через месяц у меня будет сарай с тухлым воздухом вместо птичника.

Проще сразу порубить на суп, как и обещала Глафира. И то будет честнее.

— Понял тебя, Ганс. Спасибо.

Он кивнул и вернулся к бревну. А я сел у верстака и задумался.

Через пару минут ко мне подошёл Булыч.

Пёс сел напротив, вывалив язык, и с шумом задышал. Бока ходили ходуном, лапы были полностью в пыли, а на морде застыло выражение полного и окончательного трудового удовлетворения.

За утро он ловил и возвращал на место страусов десятки раз. И готов был ловить дальше, но ему требовалось сначала отдышаться.

Я же понимал, что такой сизифов труд не самое лучшее применение для его сил.

— Иди сюда, работник.

Я потрепал его по загривку. Пёс немедленно перевернулся кверху пузом, дрыгнул задней лапой и заелозил по земле, начисто позабыв про свой суровый пастуший чин.

Хороший пёс. Гонял птицу три часа, устал, а всё равно рад.

А в трёх шагах за нами скрипел велогенератор.

Крутила Эля. Она уже отсидела свой час и теперь шла на второй.

Лоб у неё блестел, а дыхание сбилось на тот частый ритм, по которому сразу видно, что человек больше упрямится, чем едет.

Изольда стояла рядом и держала ей воду.

— Довольно, — сказала графиня.

— Ещё немного.

— Элеонора.

— Мама, там на дне ещё половина. — Эля мотнула головой в сторону аккумулятора. — Если я слезу, вся работа встанет.

— Зато ты сляжешь.

— Дело нужное, — упрямо сказала Эля, не сбавляя. — Только тяжёлое очень. Ноги гудят с утра до ночи, и ведь это всего одна лампочка и один инструмент. А их у Никифора вон сколько.

И у меня в голове наконец всё сошлось под одним кодовым словом.

Хаски.

Я хлопнул себя ладонью по лбу так, что Булыч подскочил.

В гараж я поднялся бегом.

— О, начальник, — оживились стены. — Ты чего запыхался? За тобой кто-то гонится, или ты за кем-то?

— Я за идеей.

— Догнал?

— Догнал.

Логика была простая и проверенная временем. Не я её придумал, а люди, которые сотни лет ездят на собаках.

У хаски внутри лежит запас хода на сотню километров, и, если этот запас не выпустить, собака от тоски разбирает диван.

Её не мучают, когда впрягают в нарты. Ей дают то, ради чего она устроена, и она сама лезет в упряжь и орёт от нетерпения, пока каюр возится с санями.

А теперь берём кое-каковского страуса, который сходит с ума без движения.

Что у него внутри? Ровно то же самое. Запас хода, быстрые ноги и полное отсутствие занятий.

Мы посадили этот запас за плетень и удивляемся беспределу.

— Что строим? — деловито поинтересовался Гараж.

— Карусель.

— Кому?

— Птицам.

Стены помолчали.

— Начальник, — сказали он наконец с чувством, — я в тебе не ошибся.

Собирал я её из того, что валяется у всякого нормального человека, если он тридцать лет ничего не выбрасывал.

Труба, которая будет вкопана в землю, а сверху железка с подшипником от «жигулей», чтобы всё вертелось само от лёгкого толчка. На неё круг из половой доски с бортиком по краю, чтобы никто не выпал на ходу.

Генератор сниму с велосипеда. Другого всё равно нет.

— Начальник, — забеспокоился Гараж. — А если не побегут? Ты ж последнее электричество разбираешь.

— Тогда соберу обратно за десять минут.

— А если побегут?

— Тогда велосипед пойдёт по прямому назначению.

Птицы бегут, круг вертится, обод крутит ролик, ролик крутит генератор.

Схема настолько простая, что обязана была работать.

Система дзынькнула, когда я затягивал последнюю гайку.

'Создан предмет: карусель беговая, птичья.

Качество: необычное.

Свойство: птица на ней бегает охотнее и устаёт позже.'

Отлично. Значит, система тоже считает, что я не рехнулся.

Или считает, что рехнулся красиво, что тоже неплохо.

Установили мы её у амбара, шагах в десяти от птичьего двора, и на грохот, как водится, собралась вся деревня.

К этому моменту страусы допекли всех, поэтому на мою конструкцию хоть и смотрели с ноткой недоверия, но и с большой надеждой.

— Ганс. Поймай мне одного. Покрупнее.

Конюх поймал. Молча, с первого захода, ухватив птицу поперёк туловища, отчего та обвисла и заорала благим матом.

Мы поставили её на настил. Страус переступил лапами, ощупал доску когтями, поднял голову и уставился на меня одним глазом с выражением полного непонимания.

Настил не двигался. Птица тоже.

— Булыч. Подтолкни.

Пёс сообразил мгновенно. Обошёл карусель, зашёл сзади и деловито цапнул страуса за то самое место.

Дальнейшее случилось быстро.

Птица взвилась, ударила лапами и рванула вперёд, и настил под ней сдвинулся. Сначала неохотно, потом легче, потом пошёл ровно. Страус побежал.

Он бежал и орал.

Первые секунды орал возмущённо. Потом в голосе появилось удивление. А ещё через полкруга это стал совсем другой звук, тянущийся, с переливом, и я такого от них ещё не слышал, словно он начал довольно напевать.

Ремень загудел. Генератор запел на своей ноте, и на моём китайском тестере, который Эля держала в руках, стрелка поползла вправо и встала.

— Тринадцать, — сказала Эля не своим голосом. — Тринадцать и половина.

Птица прибавила.

К плетню между тем подтягивалась публика.

Страусы подходили по одному, вытягивали шеи и смотрели на бегущего. Переглядывались и удивлённо клокотали, словно обсуждали ситуацию.

Один не выдержал.

Прыгнул через плетень, подскочил к карусели, примерился и запрыгнул на настил на полном ходу, чуть не сбив первого. Оба заорали, но никто не свалился, и через круг они уже бежали в ногу.

Второй. Третий.

Через десять минут на карусели бежало восемь штук, и настил гудел, а ремень свистел так, что я начал беспокоиться за крепость конструкции.

— Двадцать два вольта! — крикнула Эля. — Никифор, двадцать два!

— Скидывай на аккумулятор, — велел я. — И реле не забудь, а то мы им сейчас всё пожжём.

Остальные страусы выпрыгнули из загона все до единого и встали вокруг.

Не разбегались. Стояли и смотрели.

Задние толкались, стараясь протиснуться поближе, передние вытягивали шеи к настилу и покрикивали на бегущих короткими требовательными репликами, смысл которых был понятен без перевода: набегались, слазь, дай другим.

Началась давка.

— Булыч, — позвал я. — Разберись тут. Пусть ждут культурно, по очереди. Вахтёр ты в конце концов или как?

Услышав название своего класса, он явно что-то понял и обрадовался.

Корги встряхнулся, поднял нос, обошёл толпу по широкой дуге и приступил. Он заходил сбоку, коротко тявкал, поддавал плечом отставшего, и через пару минут перед каруселью выстроилась очередь.

Настоящая. Хвост в хвост, голова к хвосту, штук пятнадцать, и последний стоял смирно, только переминался с лапы на лапу.

Ни одна птица не возмутилась. Ни одна не полезла вперёд.

Я в жизни не видел, чтобы курица чего-то ждала. А эти страусы ждали.

— Он их построил, — сказал Дитрих. Голос у старого вояки был странный.

— Именно так, — согласился я.

— Господин Никифор, у меня рекруты по третьему году так не строились.

Отбегавшие тем временем начали сходить.

Первый спрыгнул с настила через полчаса, отошёл на три шага, лёг на землю и сразу уснул. За ним второй, потом третий. Возле карусели образовался ковёр из неподвижных серо-бурых тел в самых немыслимых позах.

Освободившиеся места заняла следующая партия. Булыч пропустил ровно столько, сколько сошло, и остаток очереди придержал.

Похоже, что с этой системой он и считать научился.

К вечеру в деревне стояла тишина, какой тут не бывало с самого нашего появления.

По улице никто не бегал. В домах никто не орал. Глафира вынесла на крыльцо миску, села и стала чистить репу, найденную в одичавшем огороде, и лицо у неё было почти мирное.

Из двадцати шести взрослых страусов на карусели по очереди перебывали все. Птенцов мы к ней не пустили, они мелкие, их бы затоптали, и они кучей дрыхли под бортиком, впитывая топот.

А на верстаке в амбаре, подключённые через инвертор, стояли на зарядке все четыре аккумулятора от шуруповёрта разом, и все четыре мигали, как положено.

Впервые с тех пор, как я сюда попал.

Эля сидела на пороге амбара, вытянув ноги, и держала тестер на коленях..

— Тут же в разы больше, чем от педалей, — сказала она. — И их никто не заставляет.

— Их и не надо заставлять, — я кивнул на карусель. — Они этого хотят. Мы просто раньше не спрашивали.

Такая вот вышла у нас педагогика.

— Начальник, — задумчиво сказал Гараж, когда я поднялся к себе на холм. — Я тут посчитал. Если поставить вторую такую же, да большую, да под навесом…

— Поставим.

— Я к тому, на что ты их дальше запряжёшь? Мельницу крутить? Воду качать?

— И то, и другое, — согласился я. — Только не сразу.

— А ещё их можно…

Договорить он не успел.

Раздался мелодичный «звяк», и в воздухе передо мной снова открылась книга.

'Внимание. Получен 5 уровень.

Очков навыка: 2.'

Я усмехнулся и потянулся за книгой. Настало время узнать, что за способности на выбор мне приготовила система.

Я ещё раз взглянул на уведомление.

Да, не показалось. Очков навыка действительно дали два, а не одно, как раньше. А ниже я увидел пояснение:

«За каждый пятый уровень система платит щедрее обычного. Привыкать не советуем.»

— Ну? — не выдержали стены. — Дали чего?

— Дали.

— Много?

— Достаточно.

— Начальник, вот эта твоя манера отвечать по существу однажды доведёт меня до трещины в фундаменте.

Куда девать первое очко, я решил уже давно. Ремесло стояло на четвёртом уровне, и книга тогда анонсировала возможность выбрать некую особую способность на пятом. Так что глупо было это игнорировать.

Второе очко я решил придержать.

Вложение прошло без всякой торжественности. Страница мигнула, и по ней поползли строчки.

'Ремесло: уровень 5.

Повышен шанс создания необычных предметов.

Повышен предел качества создаваемых предметов. Теперь с небольшим шансом вы сможете создавать редкие предметы. '

Шанс и впрямь был небольшим, всего два процента. Но это ведь только начало.

А я перешёл к самой интересной части:

«Доступен выбор способности. Выбор окончателен и пересмотру не подлежит. Остальные способности будет возможность взять в следующий раз.»

Следом развернулись три карточки, одна под другой, и я невольно придвинул табурет ближе.

'Разбор.

Позволяет разобрать предмет, вынув из него одно свойство или суть материала. Извлечённое хранится заготовкой и может быть вложено в новую вещь при создании. Донор расходуется безвозвратно.

Текущий предел: одно свойство за раз. Отделить свойство от порчи невозможно.

(Всё лучшее в вещи можно унести с собой. Сама вещь, увы, теряется навсегда.)'

Я перечитал карточку дважды, и в голове у меня немедленно, без всякого приглашения, всплыла кирка.

Лежит себе на складе, занимает моё единственное место и ждёт своего часа, редкая, полезная и проклятая ровно в той пропорции, чтобы не давать покоя. Свойство у неё дорогое, порча не распознана, но по нынешнему моему уровню вытащить одно, оставив другое, никак не выйдет.

'Рецепт.

Изготовив предмет, вы можете закрепить его порядок сборки. Рецепт возникает отдельной вещью. Работник, следующий рецепту, повторяет предмет на доступном вам уровне мастерства, даже не понимая, что именно он делает. Материалы и инструмент по-прежнему нужны.

Закрепляется только обычное и необычное качество.

Рецепт расходуется. От одной до двадцати сборок, после чего лист выцветает.

(Записано на языке, которого никто не знает. Руки понимают.)'

Вот это уже пахло промышленностью, причём такой, за которую в приличных мирах положено платить налоги.

Ограничители система, впрочем, поставила честно и заранее. На данном этапе, ничего выше необычного качества, и лист выцветает после пары десятков сборок, так что печатного станка не выйдет при всём старании.

Но это однозначно было перспективное направление. И в деревне пригодится, когда нужно сэкономить время, а не стругать тринадцать кроватей одну за одной.

А может быть в будущем и при торговле.

К тому же, я был уверен, что ограничения также будут постепенно сдвигаться вместе с моим собственным ростом.

'Хозяйская рука.

Ремесло распространяется на строения и укрепления. Дом, ворота, колодец, стена и башня улучшаются как предметы и обретают собственные свойства. Появляется шанс повысить качество строения.

(Ваш гараж узнал об этом раньше вас. Список уже составлен.)'

Я поднял голову и посмотрел на стены. Стены на удивление молчали.

Секунд десять.

— Начальник, — задушевно и даже вкрадчиво начал Гараж. — Я тут прикинул на досуге. Обороны у нас нет.

— У нас огнемёт, бензопила и Брайан Джонсон.

Гараж обдумал.

— Огнемёт пока один, и топлива к нему кот наплакал, — ответил он рассудительно. — Пила на бензине, а бензина тоже брать негде. А Брайан Джонсон живёт в моей магнитоле. И питается от моей розетки.

Крыть было нечем, и он это прекрасно понимал.

— Ладно. Что предлагаешь?

— Я предлагаю вложиться в стратегическую точку.

— В тебя.

— А что если и так⁈ Я на пригорке! Я обзорный! Я дозорный!

— Дозорный у нас, положим, Булыч.

— Ну конечно. Булыч, — обиженно высказался Гараж. — Везде у тебя Булыч! А этот рыжий, тебе рассказать, что он с моими углами делал? Годами! Годами! — с чувством повторил он второй раз.

— Знаю.

— Знает он.

— Знаю и молчу. Из уважения к обеим сторонам.

Под верстаком валялась брезентовая рукавица, отвоёванная недавно в честном бою. Хозяин её за весь вечер так и не появился.

Гараж между тем зашёл с другой стороны, и зашёл красиво.

— Ты о людях подумай, начальник. Тринадцать душ внизу спят под крышами, которые текут в четырёх местах. И когда полезут враги, побегут они не в чисто поле. Побегут они сюда, ко мне, на горку. А я стою с просевшей створкой и терплю.

— То есть о людях беспокоишься.

— О людях. Я в последнее время только о них и думаю. Особенно ночами.

— И полки под краской тут совершенно ни при чём.

— Полки, — с достоинством сказал Гараж, — идут в списке седьмым пунктом. Могу зачитать первые шесть, чтобы ты убедился.

Он зачитал. С нумерацией, не торопясь, с интонацией управляющего, который тридцать лет ждал этой минуты и всё это время репетировал перед зеркалом.

Первым номером шли ворота и просевшая левая створка. Вторым стеллаж у восточной стены, который, если верить Гаражу, кренится с того самого дня, как я поставил на него ящик с болтами и забыл про него на четыре года. Третьим шла отмостка, потому что вода подходит, а это, между прочим, вопрос здоровья. Четвёртым была вентиляция, пятым крыша над задним углом, а шестым в списке стоял водосток, которого у меня никогда не имелось в природе, но который Гараж считал похищенным лично у него и, кажется, знал, кем именно.

Я слушал и ухмылялся.

Почему он не попросил прямо? Да очень просто. Прямая просьба у него проходит по разряду попрошайничества, а забота о стратегической точке это уже деловой разговор двух хозяйственников.

Самое приятное во всей его речи было то, что он не соврал ни разу. Всё правда, от первого пункта до седьмого, но выложена ровно в том порядке, в каком ему удобно.

Так что по существу дела он был прав, и знал это ещё до того, как открыл рот.

За воротами простучали шаги, и мимо, вдоль стены, деловито проследовал страус. Тот самый, который днём проглотил три самореза и с тех пор выглядел бодрее всех прочих.

— Пойду поем, — сказал я, вставая. — А ты подумай пока, что будешь делать, если я выберу не тебя.

— Скрипеть, — печально сообщили стены. — Демонстративно.

Внизу уже отужинали, но Глафира держала на печи котелок и разогревала мне сама, из принципа, никого к этому делу не подпуская.

Ели во дворе среднего дома, при двух лампах на аккумуляторе, и от ровного белого света всем было слегка празднично. Управляющий, пользуясь случаем, разложил на коленях доску и что-то на ней подсчитывал угольком, шевеля губами. Лакей чинил себе башмак. Где-то за домами тяжело и сыто вздыхали страусы.

Я сел на бревно рядом с Дитрихом и задал вопрос, который вертел в голове всю дорогу с холма.

— Допустим, у человека есть три инструмента и взять он может только один. Первый умеет вытаскивать из старой вещи её лучшее свойство. Второй позволяет один раз сделать вещь и потом двадцать раз повторить её чужими руками. Третий чинит и улучшает дома.

Дитрих отставил миску. Думал он долго, основательно, и я его не торопил.

— Второй, — сказал он.

— Почему?

— Потому что ты один, господин. — Он показал ложкой на деревню, на людей у ламп, на тёмный забор. — Рук у тебя две, и обе постоянно заняты. А тут выходит, что рук становится двадцать. А вы сможете заняться чем-то более важным, чем кровати, чтобы у Ганса на плече висело то, чем можно бить, а у мальчишки на воротах было то, чем можно достать издали.

— Луки?

— Да хоть рогатины. Двадцать одинаковых рогатин это уже строй. А одна хорошая это одна хорошая, и когда её владельца завалят, она ляжет рядом с ним.

Граф Вольдемар, сидевший у стены с прямой спиной, повернул голову.

Он всё ещё был плох. Дурманом его приложило крепче остальных, и вставал он по-прежнему медленно, держась за что придётся, хотя вслух признавать этого не любил.

— Дитрих думает о войне, — сказал он. — А я подумаю о деньгах, с вашего позволения. Вещь, которую можно повторить, называется товар. У нас нет ни ремесла, ни земли, ни имени. Но если у нас будет товар, к нам приедут. Люди идут не туда, где хорошо, а туда, где им что-то нужно.

Володя вообще любил такие формулировки. Я заметил за ним эту привычку ещё в первый вечер и, признаться, оценил.

На том разговор и умер, потому что Глафира принесла котелок, а спорить с Глафирой в тот момент, когда она несёт котелок, не рискнула бы и Соня.

Обратно я поднимался в темноте, не торопясь, и думалось на подъёме хорошо.

Дитрих прав, и Володя прав, и оба правы про послезавтра. Рецепт хорош, когда есть что размножать и кому это продавать.

Разбор пока тоже не так актуален. Он станет полезным, когда у меня будет не одна кирка и две кровати со слабыми особенностями, а на постоянной основе начнёт попадаться что-то более приличное.

Главное, чтобы система потом дала мне их выбрать в удобный момент. Но даже если нет. Улучшать строения, как вещи? Это звучало по-настоящему интересно.

И прямо сейчас у меня есть четыре дома, колодец с обвалившимся срубом, амбар, стоящий на честном слове давно уехавших хозяев, и забор, который я сегодня пилил, прекрасно понимая, что он не удержит никого дольше десяти секунд.

Но главное, у меня был Гараж. Ворчливый и самонадеянный. Но он меня тридцать лет не подводил. И сейчас именно в нём моя главная надежда на выживание.

Так что паузу на «подумать» перед финальным выбором я взял чисто номинально. Прост потому что привык подходить к важным делам основательно.

И мнения других я послушал ради того же. Вдруг бы они показали мне ситуацию под другим углом? Но нет. Я только ещё раз уверился в том, что первый мой порыв был правильным.

И вовсе не потому, что Гараж меня упрашивал о том же самом.

В общем, к воротам я подошёл уже с решением.

Гараж встретил меня молчанием, полным надежды.

Я вызвал книгу и ткнул в третью карточку.

'Выбрана способность: Хозяйская рука.

Ремесло распространяется на строения и укрепления во владении лорда Никифора.'

Стены выдохнули. Не знаю, как это описать иначе, но именно выдохнули, всей своей кладкой разом.

— Начальник.

— Молчи.

— Я только один пункт.

— Полки?

— Пункт первый, — торжественно начал Гараж. — Створка.

Договорить он не успел.

Снизу, от деревни, донёсся полный ужаса крик.

Я оказался за воротами раньше, чем сообразил, что бегу.

По тропе, в гору, спотыкаясь и подбирая подол обеими руками, поднималась Изольда. Без шали, с растрёпанной причёской, в глине по локоть, и от прежней графини в ней не осталось ровным счётом ничего.

Она добежала до меня, схватила за рукав и повисла на нём.

— София, — выговорила она. — Её нигде нет. Мы обыскали все дома. Все, слышите?

Я поймал её за плечи и подержал, пока она не перестала оседать.

— Когда её видели в последний раз?

Изольда попыталась ответить сразу, не смогла и мотнула головой. Внизу уже мелькали огни, кто-то бежал вдоль забора с подобием факела, и в темноте это выглядело хуже, чем было на самом деле.

— После обеда, — сказала она наконец. — Она на что-то злилась. Но она постоянно на что-то злится… она не простая девочка, но сбежать в такой ситуации! Это не похоже даже на неё!

Изольда всплеснула руками, не найдя больше слов.

Значит, Соню не видели часа четыре. И половину из них уже темно. Будем надеяться, что пропала она всё-таки недавно.

Из-за спины у меня, откуда-то из ворот, тихо и очень буднично сказали:

— Начальник. А собаки-то тоже нет.

Гараж говорил это без всякого ехидства. Что для него, вообще-то, совсем не характерно.

— Элеонора. Две минуты. Всего две! Выслушай!

— Да-да, — кивнула Эля, — Только воды подай, раз всё равно здесь.

Соня подала. Ведро было тяжёлое, вода плескала через край на башмаки, и от этого получилось совсем не так внушительно, как она рассчитывала.

Элеонора мазала печь. Руки по локоть в глине, на лбу серая полоса, за спиной прачка Дарья с вёдрами.

Соня не привыкла видеть сестру в таком виде. И её удивляло, как быстро её семья забыла про то, что они вообще-то аристократы! Вон возятся в деревне, наравне с остальными.

Мозгом София понимала почему всё так, но принимать всё равно не хотела.

В дверном проёме появилась голова на длинной шее.

Страус оглядел кухню одним глазом, нашёл на печи свежую серую полосу, счёл её съедобной и потянулся клюнуть.

— А ну пошёл отсюда! — заорала Эля так, что Соня вздрогнула. — Кыш! Пошёл, я сказала! Дарья, гони его, у меня руки заняты!

Птица отдёрнула шею, подумала и сунулась снова, уже с другой стороны косяка.

Крик повторился, и на этот раз к нему присоединилась Дарья с полотенцем.

Момент для важного разговора был, прямо скажем, не самый удачный. Только Соня ждала с самого обеда, и отступать ей было уже некуда.

— Там семечко, — сказала она и показала рукой. — В лесу. Не какое-нибудь. Семя Великого Хранителя.

— Угу.

— Эля, ты вообще слушаешь?

— Слушаю. Потом расскажешь.

Вот это «потом» и было самое обидное.

Её не выгнали, не назвали дурой, даже голоса не повысили. Её просто отложили в сторонку, как пустое ведро, которое ещё пригодится, но не сейчас.

А ведь Эля была из всех единственная, кто читал те же книги, что и она!

Читали в их доме все. Просто по-разному.

Элеонора бралась за то, что положено читать девице благородного дома, и всегда знала, где остановиться. Мама предпочитала письма, а Миша за всю жизнь честно осилил азбуку и ещё несколько книг, которые ему вдолбили учителя, и был этим вполне доволен.

А Соня читала всё подряд.

Отцовская библиотека занимала две стены и половину третьей, сотни фолиантов там были точно, а по Сониному счёту выходили тысячи, потому что считала она вместе с теми, до которых пока не дотянулась.

Читала она везде и всегда. В карете, в постели, за завтраком, один раз даже на конюшне, пока ждала, когда закончится дождь.

Больше всех прочих она любила трактат достопочтенного Хармонда о природе священных древ, в народе именуемых Великими Хранителями.

Знала она его почти наизусть. Про пятно от вина на сто двенадцатой странице помнила даже лучше, чем половину написанного, и до сих пор гадала, кто из предков читал за ужином.

Раньше Хранителей было много.

Хармонд писал об этом сухо, как о погоде. Целые рощи, и в каждом дереве сила. Теперь их осталось несколько штук на весь свет, и все они растут в городах.

Вернее, наоборот. Города выросли вокруг них.

У каждого города своё дерево, и новых не прибавится, потому что Хранители давно перестали размножаться. Ни семян, ни побегов. Четыреста лет подряд ни одного, и это Хармонд писал уже не сухо, а с обидой, словно деревья хотели этим самым навредить лично ему.

Демоны не заходят в круг Хранителя. Мелочь там не появляется вовсе, а крупные твари подходят к границе и разворачиваются, и чем сильнее дерево, тем шире этот круг.

Рядом с Хранителем лучше слушается магия. Про это в трактате была целая глава, которую Соня перечитывала чаще прочих, как и всякий ребёнок из благородной семьи, надеясь, что в ней проснётся дар.

В городе она бегала к дереву каждую неделю или даже чаще, когда получалось вырваться из дома.

А сегодня, посреди Порченых земель, в чужой деревне, где пахло глиной и птицей, её словно что-то позвало.

Потянуло, как за ниточку под рёбрами, чуть влево и вниз.

Она развернулась спиной, и тянуть меньше не стало. Она обошла дом, перешла улицу, постояла у колодца и даже зачем-то зажмурилась, а сторона не сдвинулась ни на палец, будто её прибили гвоздём к горизонту.

Там, в лесу, меньше чем в километре, лежало семечко. Она чувствовала это также ясно, как собственную руку.

С этим она и пришла к маме, уже разрываясь от нетерпения. Сестра не поняла, но может хоть мама…

Изольда выслушала до конца. Это было хуже всего, потому что означало, что отказ будет категорическим.

— Вечно ты со своими фантазиями.

— Мама, это не фантазия!

— Год назад ты подняла весь дом среди ночи. Гарпии на конюшне.

— Там кто-то был!

— Там была кошка. — Изольда отложила верёвку. — А на десятый день рождения ты рыдала и била ногами, потому что мы спугнули единорога, который заглядывал к тебе в окно на втором этаже.

Соня молча опустила глаза.

Тут возразить было решительно нечего, и в этом заключалась главная подлость положения.

— У нас каждая пара рук на счету, — закончила мать. — Ты отлыниваешь и хочешь, чтобы другие бросили работу и пошли отлынивать с тобой. Да ещё и подвергли себя опасности! Нет, Софья! К лесу ты не подойдёшь. Ни на шаг.

Вот на этом Соня и замолчала.

Раньше это правда бывало игрой. Она сама придумывала, сама верила часа на два, потом ей надоедало.

А теперь тянуло по-настоящему, и доказать это было нечем, потому что мальчику, который постоянно кричал про волков, больше никто не верит.

К дядюшке Никифору она не пошла.

Думала об этом, стоя за амбаром, и придумала целых три причины.

Во-первых, он был какой-то жуткий. Непохожий на всех остальных. Соня не хотела себе признаваться в том, что побаивается его, но так и было.

Во-вторых, она дворянка. То, что отец принёс клятву, вовсе не означает, что она обязана бегать к чужому человеку и о чём-то его просить. Да, он их спас. Но спас он всех, а не лично её, и в подданные она не нанималась.

В-третьих, он взрослый. А все взрослые сегодня говорили одно и то же.

К отцу идти было и вовсе бессмысленно. Если мама не пустила, отец не пустит тем более, а он всё ещё плохо ходит и лучше его не тревожить.

Оставался тот, кто выслушивает всегда.

Булыч, разумеется, работал.

Он сидел на перевёрнутом ведре у карусели и контролировал очередь. Птицы стояли хвост в хвост, и стоило одной сунуться вперёд, как пёс поднимал голову, и птица немедленно вспоминала, где её место.

Соня села рядом на землю и зашла с подхода, который на людях не сработал ни разу.

— Ты тут самый умный, — сказала она. — Из всех. Ты тут самый хороший мальчик.

Булыч посмотрел на неё, потом на страусов и вильнул хвостиком.

— Надо сходить в лес. Тут близко, совсем близко. Мы возьмём семечко и вернёмся, и все увидят, что я была права!

Пёс коротко и отрывисто гавкнул.

Соня уже знала этот звук. Так он отказывал.

— И ты, — сказала она тихо. — Ты тоже как они. Ты тоже не понимаешь.

Булыч не двинулся с места.

— Ну и ладно. Одна пойду.

Она встала, отряхнула подол и пошла к околице, не оглядываясь, потому что оглядываться было бы уже совсем позорно.

Булыч посмотрел ей вслед, потом на свою очередь, потом на притихшую деревню.

И потрусил следом.

— Ой, — обрадовалась Соня, услышав за спиной когти по земле. — А всё-таки я в тебе сомневалась! Ты хороший. Ты самый-самый хороший!

За околицей начиналось поле, заросшее по пояс, за полем шёл кустарник, а дальше стеной стоял лес.

Под деревьями было темно и нехорошо. Свет сюда попадал редкими пятнами, мох глушил шаги, и всё вокруг выглядело так, будто здесь давно и надёжно обошлись без людей.

Соня говорила без умолку, потому что молчать оказалось страшнее.

Она рассказала Булычу про Хармонда и про корни, выходящие на городскую мостовую, про стражу у ограды, которая гоняла её лениво и без души, а потом про то, что вообще-то она давно собирается написать собственный трактат, и написала бы, будь у неё бумага и хоть кто-нибудь, кто дослушал бы до середины.

Ещё она пообещала ему свою кровать. Ту самую, с хорошими снами, которую честно у всех выторговала.

Потом пообещала колбасу, которой у неё не было, и научить его буквам, что было совсем уж чепухой.

Но Булычу нравилось. Это было видно по ушам.

Впрочем, шёл он при этом совсем не так, как ходят на прогулке. Уходил вперёд на десяток шагов, сворачивал в сторону и возвращался, а иногда замирал посреди тропы и подолгу слушал, задрав нос.

Ни на одно её слово он всерьёз не отвлёкся ни разу.

Соня болтала, а Булыч охранял, и никто из них двоих не находил в этом ничего странного.

Софья перелезла через поваленный ствол, обошла яму с чёрной водой, зацепилась рукавом за сухой сук и оставила на нём клок. Мама увидит, будет разговор. Ладно, это всё потом.

А потом Соня просто остановилась, потому что они были на месте.

Под корнями старой ели, в мокром мху, на вид не было ровным счётом ничего. Соня встала на колени, примерилась и начала разгребать руками рыхлую землю.

Семечко лежало на глубине в две ладони. Величиной оно было с гусиное яйцо, тёмное и гладкое, с белёсым швом вдоль бока, и тяжести в нём оказалось куда больше, чем казалось по размеру.

И тёплое, как хлеб, который вынули из печи час назад.

У Хармонда об этом не было ни строчки.

Соня взяла его в обе ладони и услышала за спиной рычание.

Булыч стоял между ней и поляной. Шерсть на загривке поднялась гребнем, передние лапы скребли землю, и рычание переходило в лай, короткий и злой.

А между деревьями стоял демон. Причём редкий, можно сказать уникальный. Она узнала его сразу, потому что он был точно такой, как на гравюрах в книгах: серая шкура, длинные руки до колен, мощные когти.

И жуткая морда с широкой пастью и мелкими зубами в два ряда и главной отличительной чертой, землеройными резцами, по которым эту тварь и было очень легко узнать. Демон-землерой. Самый настоящий.

Только на гравюрах демоны были маленькие, с ладонь.

А этот был выше отца.

Он не спешил. Просто стоял и смотрел на неё прямо в упор изучающим взглядом, словно примеряясь к тому с какого бока будет удобнее начать её жрать.

Книгу я открыл прямо там, на тропе, придерживая Изольду одной рукой.

Владения. Деревня. Жители: тринадцать из десяти.

Список был на месте, все имена читались ясно, и напротив каждого стояла аккуратная строчка. Вот только строчка эта не сообщала мне ровным счётом ничего о том, где именно человек сейчас находится.

Я полистал дальше, на всякий случай заглянул в команду и даже потыкал в имя Софии, надеясь, что книга сдастся и покажет хоть что-нибудь.

'Люди не являются вашим имуществом.

Определение местоположения недоступно.

(И, между нами говоря, это к лучшему.)'

Спасибо за заботу. Очень вовремя и очень по делу.

Зато у меня имелось «имущество» другого сорта, и оно как раз сегодня ушло из дому вместе с ребёнком, никого не спросив.

Я перелистнул на закладку с питомцем.

'Булыч. Класс: Вахтёр. Уровень 2.

Состояние: здоров.

Расстояние: значительное. Направление: указано.'

И прямо над страницей, поверх темноты, повисла тонкая светящаяся стрелка, которая раньше всегда была неактивна.

Она смотрела мимо деревни, за дальний холм, в сторону леса, и, когда я повернулся, поворачиваться вместе со мной не стала.

Ни расстояния в шагах, ни карты, ни хотя бы кружочка на плане местности. Сторона и слово «далеко». Но и это уже было больше, чем у нас имелось минуту назад.

— Он здоров, — сказал я вслух, для Изольды. — Пёс цел и невредим, я это вижу отсюда.

Она смотрела на меня и не понимала.

— При чём тут собака?

— При том, что она с ней. А там, где цел сторож, обычно цел и тот, кого он сторожит.

Это, положим, было не совсем доказательство. Но иногда человеку надо дать в руки хоть что-нибудь, иначе он начинает придумывать сам, а придумывает человек всегда хуже, чем есть на самом деле.

Внизу уже собирались остальные. Кто-то громко звал Соню по имени, и от этого делалось только тревожнее.

Я спустился и начал раздавать распоряжения.

— Миша, бери молот и щит. Эля, горелку и фонарь. Дитрих, ты остаёшься.

Старый вояка посмотрел на меня из-под бровей и даже рискнул спросить:

— Почему?

— Десять человек, больной граф и ни одной стены. Забор наш ты сам видел. Кто-то должен в случае чего, организовать сопротивление, пока нас не будет.

Было видно, что он хотел пойти с нами, видно, сильно переживал за Соню, но мои доводы его убедили.

— Конечно, господин, — серьёзно кивнул он. — Я не подведу. Но главное найдите ребёнка.

Изольда стояла тут же, в глине по локоть, и я даже не дал ей начать.

— Вы остаётесь в деревне.

— Это моя дочь.

— Именно поэтому. Мне в лесу нужны трое, которые слушаются с первого раза, а не четверо, из которых один побежит на любой шорох.

Графиня открыла было рот, но взглянув на меня, увидела, что спорить бессмысленно. А затягивать начало поисков было не в её интересах.

Хорошая женщина, что бы там ни говорили про её характер. Всё понимает быстро, даже когда очень не хочет понимать.

Собирались мы недолго.

Фонари взяли два, тот большой, что я держу на самый серьёзный случай, и второй поменьше, на всякий. Оба горели ровно и ярко, потому что аккумуляторы у нас впервые за всё время зарядились как положено, и спасибо за это следовало сказать двадцати шести птицам, но благодарить их я собирался как-нибудь потом.

Пилу я залил топливом полностью, чего не делал с самого прибытия.

Потом отодвинул верстак, вытащил канистру и налил Эле полный баллон, и рука у меня при этом не дрогнула ни разу.

Бензина у меня шестьдесят с небольшим литров, других на этой земле не предвидится, и лежат они у меня под запретом, который я сам себе и выписал. Тратить только тогда, когда от них зависит чья-то жизнь.

Ну вот и зависит.

Эля молча смотрела, как я через воронку заправляю ей баллон до самого верха. Огня в нём теперь было куда больше, чем в тот раз на холме, и я честно предупредил, что жать длинной струёй всё равно не стоит, потому что вещь эта капризная и без бровей оставляет быстро.

Миша повесил люк на левую руку и подкинул молот в правой, и вид у него сделался почти довольный. Богатырю нашему всегда было легче, когда появлялась понятная работа.

— Фонарь направляем низко, — сказал я уже на ходу. — По деревьям не шарим, в стороны не светим.

Второй раз повторять и объяснять почему было не надо. Местные лучше меня знали, чем грозит слишком шумная вылазка.

Первые сотни шагов мы прошли быстро, по некошеной полевой траве, и трава эта цеплялась за ноги так, будто была с демонами в сговоре.

Стрелка-компас над книгой держалась ровно, потом дрогнула и чуть уменьшилась. Расстояние сменилось на «среднее».

У самой опушки я остановил всех и погасил маленький фонарь.

Лес принял нас, как принимает всякий лес ночью, то есть без всякой радости. Под ногами мягко, вокруг темно, а звуки идут откуда угодно, только не оттуда, откуда ждёшь.

Идти пришлось медленнее, чем мне хотелось, потому что под ногами всё время оказывались то корни, то ямы, а Эля дважды чуть не села в мокрый мох.

Стрелка тем временем уменьшилась ещё сильнее, и слово в карточке сменилось на «близко».

А потом я услышал знакомый лай и рычание.

Дальше мы уже бежали.

Поляна открылась внезапно.

Старая ель, вывернутые корни неподалёку, разрытый мох, ямка в две ладони глубиной. Луч фонаря выхватил её первой, потому что смотрел я под ноги, и уже оттуда пошёл вверх.

Соня стояла у самого ствола.

Грязная с ног до головы, руки в земле по локоть, платье на боку разодрано. Она не кричала, не звала и вообще не двигалась, а стояла и смотрела в одну точку, прижав кулаки к животу.

Так замирает мышь под взглядом кошки. Умом она наверняка понимала, что надо бежать, только ноги слушать были не готовы.

Демон был в шести шагах от неё.

Ростом с меня и ещё половина головы сверху. Шкура серая, толстая, вся в складках, как будто её шили на кого-то покрупнее. Руки длинные, до колен, и когти на них тоже длинные.

А спереди из широкой пасти торчали два зуба, здоровые и плоские, вроде бобровых. Деревья валить, что ли? Хотя такими резцами и голову отчеканить наверняка не менее удобно.

За три дня в этом мире я видел демонов ровно один раз, и все они были мне по колено. Так что про эту тварь я не знал ничего, кроме того, что она большая и стоит слишком близко к ребёнку.

Между ним и Соней метался Булыч.

Пёс работал всерьёз и отвлекал его от девочки всеми силами. Он заходил сбоку, коротко бросался, щёлкал зубами и уходил в сторону раньше, чем когти доставали до места, где он только что был. Демон бил длинно и с оттяжкой, каждый раз мимо, но каждый раз чуть ближе.

Долго это продолжаться не могло. Рыжий у меня быстрый, но одной ошибки хватит с избытком.

Схватить девчонку в охапку и побежать не выходило. Стоял он ближе к ней, чем мы, и первым же шагом в её сторону мы получали его себе за спину.

Сначала разобраться, потом уходить. Другого порядка тут не придумывалось.

— Эля, визг. Миша, работай.

Эля хоть и не испытывала восторга от своей роли в этой тактике, но тут было не до гордости, её сестра в смертельной опасности, а вместе с ней и все мы. Так что завизжала она искренне, от души.

От пронзительного звука у меня заныли зубы.

Но в прошлый раз у гаража он хорошо себя показал, так что я и сейчас на него рассчитывал.

Но демон лишь мотнул башкой, потоптался, сморщил свою широкую морду и пошёл дальше, куда шёл.

Вот и всё представление. То, что на холме оглушало и сбивало с толку мелочь пачками, эту тварь беспокоило примерно как громкий сосед за стеной.

Ладно. Значит, будем по-простому.

Миша подошёл справа, коротко ударил щитом, чтобы обозначить себя, и замахнулся.

Тварь ушла вниз.

Это надо было видеть. Она мотнула башкой, зубы вошли в мох, лапы заработали, и серая спина утонула в земле быстрее, чем я успел закрыть рот. Молот с гулом впечатался в пустое место.

Через пару секунд тварь вылезла в четырёх шагах и совсем не с той стороны, с которой её ждали. Соня коротко ахнула и вжалась в ствол ели.

Вот, значит, для чего зубы.

И вот почему бежать через поле не стоило даже пробовать. Если она так ходит под землёй, то нас, бегущих по некошеной траве с ребёнком на руках, она догонит и разберёт в удобном для себя порядке.

Я успел один раз достать её пилой.

Полотно взвыло, вгрызлось в шкуру, прошло с ладонь и встало намертво. Пилу зажало так, что я повис на ней всем весом, а Миша выдирал её вместе со мной, упираясь ногой в землю.

Крови почти не было, а рана вышла такая, что я бы её и раной не назвал. Царапина, если по-честному.

Больше я пилу не поднимал. Инструмент прекрасный, я его люблю, но он для дерева, и притворяться мечом не обязан.

Зато у Булыча дела шли лучше, чем у меня.

Пёс всё-таки ухитрился достать демона по задней лапе, и на серой шкуре осталась настоящая борозда, тонкая и мокрая. Обычный корги такую шкуру точно бы не взял, тут даже спорить не о чем.

Значит, дело в системе. Класс, уровень, вот это всё. Сейчас его укус вредил демону не намного больше чем комариный, но комар тоже растёт, если его кормить.

Похоже, что у этого мелкого вахтёра есть весьма серьёзный боевой потенциал.

Дальше началось то, чему я потом долго не мог подобрать приличного названия.

Тварь ныряла вниз и вверх. Вынырнет, махнёт когтями, спрячется. Вынырнет в другом месте, попробует достать Соню, спрячется опять.

Миша сторожил ямы. Становился над одной из них, поднимал молот и ждал, а вылезала она из соседней, у него за спиной, и приходилось разворачиваться всем корпусом.

К четвёртому промаху богатырь начал рычать не хуже Булыча, а мох на поляне мы к тому времени истоптали так, что он стал похож на грядку после свиней.

А я стоял чуть в стороне, анализировал происходящее и невольно вспоминал ярмарку.

Там у нас в парке стоял автомат: дырки по кругу, кроты выскакивают, ты лупишь молоточком, а за десять попаданий дают плюшевого мишку. Кроты в нём, правда, были помельче.

— Никифор! — крикнула Эля. — Она их роет по кругу!

— Не роет, — ответил я. — Лазит по старым.

И ради этого наблюдения, стоило минуту постоять в стороне.

Свежих дыр на поляне было четыре, ну может пять, и края у них уже обвалились и обмялись, потому что через них лазили не по одному разу. Рыть новый ход, видимо, даже для этой твари долго, лес весь прошит корнями, а старый ход это уже готовый лаз. Без всяких помех.

Ловить его у какой-то конкретной ямы бесполезно, потому что порядок он выбирает сам и, судя по всему не на удачу, а как-то понимает, где именно караулит враг.

Так что угадать, где тварь вылезет в следующий раз было невозможно.

Но если закрыть все выходы, кроме одного, то гадать станет не о чем. Полезет он оттуда, откуда сможет.

— Миша! Снимай люк!

Богатырь на секунду опешил и посмотрел на свой щит так, как смотрят на любимую вещь, которую сейчас отберут. Но снял.

— Клади вон на ту, широкую. И камень сверху.

Дальше мы работали быстро и без разговоров.

Люк накрыл самую большую лунку, и Миша придавил его валуном, который в одиночку я бы и с места не сдвинул. Вторую дыру я забил обрубком, оставшимся от старого пня, и подбил топором сверху. Третью мы просто завалили землёй и камнями, а Эля потом ещё утоптала её ногами, старательно, как ребёнок, которому доверили важное.

Четвёртая была у самых корней, и заткнуть её оказалось нечем.

— Ты здесь, — сказал я Эле. — Стой у неё и смотри вниз.

Проверка нашей работы не заставила себя ждать.

Люк подбросило вместе с валуном, и оба они отлетели в сторону с таким грохотом, что у меня заложило ухо. Из-под них полезла серая башка.

Значит, затычка держит секунды три. Хорошо, что не ноль, но и радоваться нечему.

А потом Эля, которая стояла в двух шагах, развернулась и дала струю прямо в морду.

Вот тут тварь и заорала.

Она ушла вниз так быстро, что мы толком её и не разглядели, а по поляне поплыл запах горелого мяса.

Значит, вот как.

Тлеющая трава им нипочём, я сам видел, как один из мелких топтался по углям и в ус не дул. А пламя из горелки, температурой за тысячу, совсем другой разговор. Даже демона побольше берёт. Если прямо в морду.

— Эля, просто так не пали. Ходи между ними и жди. Высунется, встречай.

— А если сразу в двух местах? — машинально спросила она в спешке.

— В двух местах она не умеет.

Эля покраснела, осознав, что вопрос был не самым умным.

Миша тем временем вернул люк на лунку и добавил сверху второй камень, поменьше. Обрубок мы вколотили поглубже. Землю утоптали заново.

Оставалось одно место, которое я затыкать не собирался вовсе.

У края поляны лежала ель. Упала она давно, вместе с корнями вывернутыми из земли. И они теперь стояли стеной выше меня.

Одним концом ствол лежал на корнях, другим на пне. А под ним было пусто, так что согнувшись можно было пролезть.

А снизу из ствола торчали обломки сучьев, острые и толстые.

Нора выходила ровно под ними.

Такое место я бы и сам себе не построил, даже если бы очень постарался.

Я поднялся на бревно и надрезал его сверху, у корней. Оставил ровно столько, чтобы ствол пока держался сам.

Прямо подо мной, шагах в двух от моих ног, был вход в нору, и оттуда вот-вот должна была показаться тварь.

— Миша! Не бей!

Богатырь обернулся, ничего не понял, но послушался мгновенно, что я в нём и ценю.

— Встань здесь. Молот держи внизу. Когда полезет, бей снизу вверх, в челюсть. Один раз. Больше не надо.

— А если не попаду?

— Попадёшь. Он вылезет прямо тебе в руки.

Оставалось позвать.

Огня под елью не было ни капли, и демон, надо думать, это уже успел заметить.

— Булыч! Ко мне! Голос!

Пёс примчался за полсекунды, сунул нос в чёрное отверстие под стволом и облаял его так, будто там сидела вся мировая несправедливость разом.

Тварь поверила.

Земля под сучьями шевельнулась, и из дыры полезла серая башка с плоскими зубами.

Молот Миши вошёл ему ровно в челюсть, со всей его сумасшедшей силищей.

Демона подбросило и мотнуло, он осел на землю и на пару секунд перестал понимать, где он находится и зачем сюда вообще лез.

Мне этого хватило с запасом.

Я допилил последний кусок, шагнул назад по стволу и спрыгнул на землю.

Ель рухнула вниз, придавив тварь всей своей тяжестью.

К сожалению, даже самые острые сучья и ветки шкуру монстра не пробили, только немного поцарапали и обломались.

Но на серьёзные раны я особенно и не рассчитывал. Главное тварь прибило к земле.

Она дёргалась под стволом, когти скребли мох, и это было единственное, что она теперь могла.

Миша постоял, пару секунд отдышался, подошёл и обрушил на него молот.

Стало тихо.

Соня всё ещё стояла у ели, прижав кулаки к животу, и смотрела на бревно.

А передо мной раскрылась книга и деловито побежала строчками, ничуть не отвлекаясь на обстановку.

'Уничтожен демон-землерой. Опыт начислен.

Питомец Булыч удерживал противника до подхода союзников. Опыт начислен.

Питомец Булыч достиг 3 уровня.

Использована местность и подручные средства. Опыт за Ремесло начислен.'

Последняя строчка мне понравилась больше всех остальных.

Система, конечно, тот ещё бухгалтер, но считает она честно и в мелочах не жульничает. Уронил дерево на демона, изволь получить за работу.

Эля прикрутила горелку, встряхнула баллон и сообщила, что там осталось больше половины.

Хорошая новость. Из своих шестидесяти литров неприкосновенного запаса я сжёг сегодня хорошо если два, и, учитывая, что все целы и здоровы, траты вполне окупились.

Соня отлипла от ствола и сделала два шага к бревну.

— Это землерой, — сказала она вдруг. Голос у неё был ровный и какой-то сам не свой. — Он есть в книге. С картинкой.

— Хорошо, что есть, — отозвался я. — Значит, и название имеется.

— В книге они с ладонь.

Она подняла руку и показала мне ладонь, будто я мог не поверить на слово.

Эту мысль я взял и отложил на потом, вместе с несколькими другими. Ночью в лесу такие вопросы не разбирают.

Эля дошла до сестры первой.

— Ты понимаешь, что ты сделала? — начала она, и голос у неё сорвался на середине. — Ты понимаешь, что тебя чуть не съели? Мама всю деревню на ноги подняла, отец едва на ногах держится, а порывался пойти за тобой, а ты…

Соня молчала.

Не спорила и не оправдывалась. Просто стояла, смотрела в землю и молчала так упорно, что стало ясно: этот замок мы сегодня не откроем.

Эля покричала ещё немного, потом обняла её и заплакала сама, и вот это уже было нормально.

Я в разговор не лез.

Да и не до разговоров сейчас. Сначала надо домой вернуться. Всё остальное потом. Разбираться, ругать, наказывать и задавать вопросы.

— Уходим, — сказал я. — Эля, держи сестру за руку и не отпускай. Миша, тушу донесёшь? — я кивнул на демона.

Глупо было бы бросать добычу. Если уж шкура мелких демонят такая ценная, то что говорить об этом.

Михаэль без лишних слов закинул трофей на плечо и поспешил следом за сестрой.

Булыча я подхватил сам.

Он, само собой, оскорбился до глубины души. Пёс отработал бой лучше всех нас и считал, что уходить с поля обязан на своих четырёх, а не подмышкой у начальства.

Всю дорогу он деловито пытался слезть. Но я видел, что его уже едва ноги держат, а нам надо торопиться.

Так что я терпеливо объяснял, что герои иногда доезжают до дома на руках, и ничего постыдного в этом нет.

Услышав про героя, Булыч, наконец, успокоился и расслабился, будто понял.

Деревню мы едва нашли.

Поле, темнота и где-то в этой темноте наши шесть домов, из которых я в конце концов разглядел один по слабому рыжему пятну в дверной щели.

Печи. Вот и весь наш свет на всю деревню.

Пока мы шли на это пятно, я успел подумать, что вопрос придётся решать. Человек, который ночью не видит дальше своей руки, работать не может, охранять не может и вообще годится только на то, чтобы упасть в собственный колодец.

Дозорные у нас, конечно, имели при себе мои фонари. Но вот я забрал их с собой, и привет.

Так что надо что-то с этим делать.

Люди высыпали к околице все разом. Изольда шла первой и, увидев дочь, не сказала ни слова.

Она просто села на землю прямо там, где стояла, и притянула Соню к себе.

Глафира тут же начала греть воду. Оскар зачем-то принялся считать вернувшихся, хотя нас было всего четверо.

Дитрих обошёл нас кругом, ощупал взглядом с ног до головы и, убедившись, что все целы, молча отошёл.

Мишу я отправил наверх с тушей сразу, не заходя в дом.

А Володя доковылял до крыльца, посмотрел на младшую дочь и сказал только:

— Утром поговорим.

Разговор, впрочем, состоялся уже через час, потому что откладывать такие вещи бессмысленно.

Соню отмыли и посадили на лавку у печи.

Она сидела прямо, как на приёме у важных гостей, держала на коленях кружку с горячим, но всё также молчала.

Спрашивали её все и по-разному.

Первым спросил Ганс, потому что стоял ближе всех к двери и вопрос у него был самый простой.

— Барышня, вы хоть за чем ходили-то? За ягодой?

Соня качнула головой.

— За грибами рано, — сообщил конюх в пространство. — Не сезон.

Дитрих сел напротив, положил руки на колени и заговорил так вкрадчиво, словно боялся, что она как дикое животное от любого резкого звука даст дёру.

— София. Зачем ты убежала? А главное, куда ты шла? Ты ведь не наугад по лесу бродила. Значит, знала куда.

Тут она подняла голову.

Я стоял у стены и видел её лицо целиком. И видел, как она набирает воздуха, будто человек, который наконец решился.

— Я шла… — начала Соня.

— Ох, ну началось, — перебила Изольда.

Она сказала это устало, вполголоса, даже не подняв глаз от кружки. За одну ночь эта женщина постарела года на три, и я вполне понимаю, откуда взялась такая интонация.

Только Соня услышала не усталость.

— Мама…

— Дитрих, не тратьте вы время. Она сейчас вам расскажет, что ей что-то приснилось, или что она что-то почувствовала. У неё это каждый месяц новое. Любит она выдумывать!

— Госпожа, а вдруг там…

— Год назад на конюшне были гарпии, — перебила Изольда. — Знаете, кто там был? Кошка. В десять лет к ней в окно на втором этаже заглядывал единорог, и мы всем домом бегали по саду с фонарями. Осенью суп был заколдован, а суп был просто пересолен.

В углу негромко хмыкнула кухарка.

Мелочь, а в тишине слышно всем.

— Да вы сами всё это знаете. Не первый год нам служите. Она себе что-то придумала, поверила в это до слёз и ушла, — закончила графиня. — Как всегда. Разница только в том, что раньше вокруг был город и стража, а теперь лес и вот эти.

Она кивнула куда-то в сторону холма, где на верстаке у меня лежала туша.

Тишина после этого застыла надолго.

Соня не заплакала и не стала спорить, и вот это мне не понравилось больше всего. Она просто взяла кружку двумя руками, поднесла к губам и начала пить, хотя пить ей уже давно не хотелось.

Пила она медленно и до дна. Так тянут время, когда очень надо, чтобы к тебе перестали обращаться.

— Соня, — попробовала Эля. — Ну скажи хоть что-нибудь.

Она поставила кружку на колени.

— Ничего. Я просто гуляла.

И всё.

И, похоже, большинство этим ответом удовлетворились. Что ж, возможно, Соня и впрямь любит присочинить. Вот только для меня в этом что-то не сходилось.

Ей не пять лет. И она должна вполне осознавать какую смертельную опасность несут такие прогулки. Рисковать всем ради выдумки? Даже и не знаю.

Но больше ничего сверх простого «гуляла» мы от неё не услышали.

Так что теперь все плавно переключились с обсуждение причин на выбор наказания.

Володя всё это время молчал в углу, а потом посмотрел на меня и коротко кивнул.

В переводе с графского это означало, что решать хозяину.

— Значит, так, — сказал я. — Собаку ты увела. Теперь собака на тебе.

Соня подняла голову.

— Кормить, поить, чистить, следить за лапами. Каждый день, при любой погоде, без напоминаний. Не потому что он без тебя пропадёт, а потому что ты за него отвечаешь.

— Хорошо, — сказала она.

— Дальше птичник. Кормёжка, вода, сбор яиц. Глафира скажет, что и когда, и Глафире ты не возражаешь.

Из угла донеслось довольное сопение кухарки, которая эту часть приговора явно сочла самой удачной.

— И последнее. За околицу ни шагу. Ни на минуту, ни за цветочком, ни за собакой. Дай мне слово.

Вот тут она замялась.

Ремни, работа и птичник для неё были ерундой. А слово аристократа тут явно ценилось. И Соня уж точно не считала возможным просто так уронить свою дворянскую честь.

— Даю слово, — выдавила она наконец.

И больше не сказала ничего. Ни матери, ни сестре, ни мне.

И это тоже было подозрительно.

Подросток, который соглашается сразу, без торга и попыток выбить себе условия получше, обычно уже что-то для себя решил. И не факт, что нам это решение понравится.

Разошлись поздно.

Я задержался внизу, проверил, как заперли двери, глянул на страусов, спящих грудой у карусели, и уже собрался подниматься к себе.

Булыч со мной не пошёл.

Он остановился у хозяйского дома, под окном комнаты, за которым уложили Соню. Сел там, развернулся мордой к улице и уставился в темноту с таким видом, будто заступил на смену.

— Булыч. Домой.

Ухо дрогнуло. Пёс не двинулся.

— У меня есть галеты.

Не подействовало даже это, а вот это уже говорило о многом.

Я постоял, посмотрел на него и решил не настаивать.

Мой сторож ни разу меня не подвёл. Он учуял тварей на пригорке раньше всех нас, он нашёл в мёртвом доме подпол с киркой, и сегодня, судя по всему, он один сообразил, что с девчонкой беда.

Если пёс считает, что он здесь сейчас нужнее, значит, у него есть на то причины.

— Ладно, вахтёр. Служи.

Он даже не обернулся.

Наверху меня ждала ещё работа.

Туша лежала на верстаке, свесив с края длинную руку, и занимала его целиком.

— Записывать будем? — серьёзно спросил Гараж.

— Что записывать?

— Приход. Ты мне таскаешь материал, а учёта никакого. Потом сам будешь искать, куда делись когти, и виноват окажусь я.

Я хмыкнул. А идея-то не такая уж плохая. Приставить кладовщика, который будет за всем следить. Но оставим её на потом. Пока слишком жирно тратить на это силы людей, которых у нас в поселении и так не много.

— Разбирай давай, — приказал я Гаражу.

По туше прошла ровная белая волна, накрыла её целиком и опала.

На брезенте осталась аккуратная выкладка. Шкура, сложенная вчетверо. Кости отдельной стопкой. Когти в кучке, все десять. И зубы двумя горстками: мелочь россыпью, а два передних резца отдельно, каждый с мою ладонь.

'Получено: шкура землероя, кости землероя, когти землероя, зубы землероя, резцы землероя.

Материал редкий. Ранее в вашем владении не встречался.'

Резцы я взял в руки. Тяжёлые, гладкие, спереди сточенные ровной кромкой, как долото.

Из такого выйдет хороший инструмент. Или наконечник. Или ещё что-нибудь, до чего я пока не дорос.

— Красивое, — сказал Гараж. — Только имей в виду, на полу это держать не стоит. Кости бы в ящик, шкуру на просушку, а зубы вообще положено в отдельную коробку, чтобы не искать потом по всему помещению.

— У нас нет лишней коробки. Все заняты.

— Вот именно, начальник. Вот именно. И полок, заметь, тоже нет.

Он умеет вернуться к главному из любой точки разговора.

Я лёг на диван, не раздеваясь, и успел подумать, что завтра начну с крыш, а потом всё-таки займусь створкой Гаража, пока он не начал скрипеть демонстративно.

Заснуть я, впрочем, не успел.

Снизу, из деревни, поднялся лай.

А просто так пёс ночью бы буянить не стал. Что-то случилось.

Лай шёл снизу, из деревни, и я уже достаточно пробыл в этом мире, чтобы понимать, что игнорировать такие вещи здесь нельзя.

Я сбежал с пригорка так быстро, как только смог. Фонарь сдёрнул с полки у ворот, пилу вытянул со склада уже на ходу, благо место там наконец освободилось.

Кирку я ещё перед поисками Сони выложил в гараже и задвинул за ящики с краской, подальше от чужих рук и заодно от собственного любопытства.

На середине спуска лай сменился звуками возни, и вот это мне понравилось куда меньше. Возня в темноте означает, что кто-то в кого-то уже вцепился, и разнимать поздно.

У околицы меня догнал Миша.

Как раз было время его дежурства, и стоял он на втором холме, том, что напротив гаража с другой стороны деревни. Услышал лай и пошёл вниз напрямую, через некошеное поле, а поле там длинное.

— Где? — выдохнул он, запыхавшись.

— За хозяйским домом. Держись правее и не суйся вперёд меня.

По дороге я успел отметить одну неприятную вещь. Дозорный у нас есть, дозорный не спит и бежит на первый же звук, а тварь всё равно прошла мимо него в двадцати шагах и вошла в деревню спокойно, как будто так и надо.

Потому что смотреть в чёрное поле и реально что-то видеть в чёрном поле — это разные вещи. Даже с фонарём, который у Миши был при себе, это задачка со звёздочкой. Ведь фонарь не может светить везде одновременно.

Своим фонарём я тоже уже вёл низко вдоль стены. Бурьян там стоял по пояс, весь в росе, и по нему шли следы, будто кто-то катался в этой траве, как в снегу.

Окно хозяйского дома было тут же, над самой землёй. Всё ещё без стекла, которое пока неоткуда взять, так что для любого желающего это просто дверь, только пониже.

Под этим окном всё и закончилось.

Мы подошли, и Булыч выпрыгнул из травы к нам навстречу, весь мокрый, в репьях, с прилипшим к боку лопухом. Позади него лежала туша.

Порода была знакомая, из тех крысо-собак, которых мы уже валили на холме в первый день.

Я присел рядом и посветил как следует.

Тварь была целая, не подранок. Ни следов огня, ни отметин от чужого железа. Хребет перекушен у самой головы, и работали над ним ровно один раз.

— Он его сам, — сказал Миша, и в голосе у него было столько уважения, сколько я от нашего богатыря не слышал ни разу.

Булыч между тем решил, что момент подходящий.

Он подскочил на месте всеми четырьмя лапами, крутанулся вокруг себя, припал на передние, вскинул зад и снова подпрыгнул. Так он танцует, когда считает, что событие требует отдельного выступления.

Вопросов нет. Заслужил!

Потом пёс просто развернулся, деловито протиснулся обратно в бурьян и лёг ровно там, где его прервали. Под окном, мордой к улице. Смену свою он считал незаконченной, и переубеждать его никто не взялся.

За этим окном спала Соня.

Деревня вскоре сбежалась вся, и не сказать чтобы бесшумно. Глафира явилась с ухватом наперевес, в одной рубахе, и вид имела такой, что я бы на месте демонов подумал дважды.

Оскар вышел, завернувшись в одеяло поверх нижнего белья, и всё равно ухитрялся выглядеть при должности.

Остальные тоже, кто на что горазд.

Изольда, Эля и Вольдемар остановились в дверях. Соня стояла у них за спиной, и хмуро смотрела в пол.

Хвалили пса все и наперебой, на два голоса, потом на пять. Ему чесали загривок, ему обещали мяса, кухарка вслух пересмотрела своё отношение к собакам вообще, а лакей осторожно поинтересовался, кусается ли он, и получил ответ от Эли: только по делу.

Булыч всё это принял с достоинством, не сходя с места.

А передо мной раскрылась книга.

'Питомец Булыч уничтожил демона. Опыт начислен.

Угроза устранена в границах поселения. Опыт начислен.'

Уровня за это ему не дали, оно и понятно: третий пёс взял вчера, за участие в битве против землероя, так что за одного мелкого беса опыта давали уже недостаточно.

Зато возросшую его силу я отметил и без цифр. У гаража он добил подранка, которого мы с командой уже почти прикончили. Тут пришёл целый и здоровый, и лёг за одну схватку.

Рост видно по делу, а не по строчке в книге.

Дитрих подошёл ближе, присел у туши, взял её за морду, повернул к свету. Пощупал бок, оттянул губу, посмотрел на зубы…

Он явно чего-то не понимал и искал сам не зная чего.

— Один, — высказал он наконец.

— Один, — согласился я.

— Господин, а вы понимаете, что это значит?

— Ты скажи, а я послушаю.

Он выпрямился, придерживаясь за стену.

— Такая мелочь на людное место в одиночку не ходит. Не потому что боится, а потому что так у них не бывает. Она стадная. Двадцать штук, тридцать, я под Оршицей и полторы сотни разом видал. А одна это как один палец без руки.

За плетнём кто-то громко сглотнул.

— Может, деревня ожила, вот и потянуло? — предположил Оскар из своего одеяла. — Дым, люди, птица. Раньше тут пусто было, а теперь запах пошёл.

Дитрих пожевал губами.

— Может, и так, — сказал он без всякого удовольствия. — Слыхал я, что на новое жильё они наведываются. Только вот всё равно не по одному.

На том разговор и завял, потому что версия была ровно одна, а на дворе ночь.

Я же смотрел на Соню.

Она стояла в дверях, кутаясь в мою старую шаль, и на тушу не глядела совсем. На меня тоже. Разглядывала свои босые ноги, будто впервые их увидела.

Обвинять я не стал. Пока сама молчит, это без толку.

Подростка в таком состоянии можно расспрашивать до утра, и результат будет один: она уйдёт в отказ и захлопнется наглухо, а потом ещё и назло сделает что-нибудь такое, от чего нам всем снова станет весело.

Сам дочку вырастил, так что знаю, как это бывает.

Вместо этого, я отвёл в сторону Элю, к самому амбару, где нас никто не слышал.

— Присмотри за сестрой, — сказал я. — Плотно. Где она, с кем, что говорит, куда смотрит.

Эля нахмурилась.

— Вы думаете, она снова сбежит?

— Я думаю, что демон пришёл один и шёл прямиком к её окну. И мне это не нравится.

— Вы её подозреваете? — удивилась она. — В чём?

— Ни в чём. Но в такие совпадения мне верится с трудом. Что-то могло случиться на той прогулке, о чём она не хочет говорить.

Тут Эл замолчала, и я увидел, как у неё дёрнулись брови.

— А ведь она что-то мне пыталась сказать, — медленно произнесла Эля, — перед тем как убежать. Я не слушала. Я на птицу орала.

— Вспомнишь?

— Постараюсь.

— И ещё. Ни ей, ни матери, ни брату. Никому. Нам не нужна паника, лишние подозрения и накалённая атмосфера, пока мы не уверены точно.

Эля кивнула. Чем больше я её знал, тем больше убеждался, что это на редкость разумная девушка.

Люди помаленьку расходились по домам, подсвечивая себе кто чем, а кто и вовсе на ощупь, по стеночке.

И вот тут я себе твёрдо сказал, что тянуть со светом больше нельзя.

Миша ночью не спал, не отлынивал и прибежал на первый звук. Толку от этого вышло ровно столько же, сколько от пустого холма, и винить тут некого, кроме темноты.

Тот, кто экономит на свете, потом платит за темноту. И платит не деньгами.

Ящик с новогодними украшениями стоял на антресоли, под самым потолком, придавленный сверху коробкой с оконными шпингалетами.

Пока я его стаскивал, гараж молчал ровно до того момента, когда стало ясно, что именно я тащу.

— Начальник, — начал он вкрадчиво. — Ты календарь-то видел?

— Видел.

— Тринадцатое октября у тебя на телефоне. А на улице, ты уж прости, что вмешиваюсь, весна какая-то.

— И что?

— Да ничего. Просто если ты сейчас ёлку ставить надумал, то я, конечно, потерплю. Я и не такое терпел.

Ящик я всё-таки снял и открыл прямо на верстаке. Внутри лежало то, что лежит в таких коробках у всякого нормального человека: шары в вате, дождик, четыре мотка уличной гирлянды с буквами и цифрами на проволочном каркасе, из которых складывается «С Новым годом».

И ни одной лампочки накаливания.

Тут я мысленно снял шляпу перед дочкой. Она мне года три плешь проедала: папа, светодиодные, папа, расход, папа, энергосберегающие. Я отмахивался, покупал что попроще, а она подсовывала свои, и постепенно в доме не осталось ничего другого.

Штука в том, что старая лампочка тратит почти всё на то, чтобы греть воздух, а светит уже по остаточному принципу. А вот диод греет мало и всю энергию отдаёт светом.

У меня в деревне сейчас электричества примерно с гулькин нос, и добывается оно двадцатью шестью страусами, бегущими по кругу.

Так что спасибо, дочь. Твоя экономия, наконец, пригодилась.

Я вздохнул. Надеюсь, моё исчезновение не слишком выбьет её из колеи. К счастью, она давно уже взрослая и успела выйти замуж и построить свою собственную семью.

Дальше я сел и подумал, потому что повесить гирлянды как есть было бы проще всего, и любой на моём месте так и сделал бы. Только вот реликтомант я или как?

В условиях, когда каждый ватт добыт птичьими лапками, из вещи надо выжимать всё.

Начал я, как всегда, с оптимизации.

Заводская уличная гирлянда рассчитана на розетку и на праздник. Поэтому в ней сидит коробочка, которая переделывает розеточный ток, и вторая коробочка, которая заставляет огоньки мигать восемью разными манерами.

Мигание мне не нужно ни в одном из восьми видов. Мне нужен ровный свет от аккумулятора.

Значит, обе коробочки долой.

Нитку я разрезал на куски, куски перепаял, к каждому поставил маленькое сопротивление, чтобы диоды не сгорели от жадности. Расход упал сразу, ещё до всякой магии, просто по-честному, потому что убрал я всё, что жрало зря.

Хороший инструмент начинается с выброшенного лишнего.

Дальше пошли отражатели. Обычная уличная гирлянда светит во все стороны разом, в том числе вверх, а в небе у меня караула нет и налогов оттуда никто не платит.

Так что я взял пустые жестянки из-под краски, разрезал, выправил молотком и согнул из них маленькие совочки. В каждый совочек сел диод, и теперь весь свет уходил туда куда мне надо.

Последним делом герметизация. Каждое место пайки я обжал трубкой, которая от нагрева садится и обхватывает провод намертво, потом прошёл по стыкам герметиком.

Вешаем в том числе под дождь. Снимать никто не будет.

Собрал я четыре нитки. Система оценила две.

'Создан предмет: гирлянда уличная, пересобранная.

Качество: необычное.

Свойство: светит ярче, чем берёт.'

Вторая такая же, но с другой особенностью:

«Свойство: не боится сырости.»

Остальные две вышли обыкновенными. Пока это больше походило на лотерею, чем на запланированный результат.

Впрочем, с ростом навыка я рассчитывал выигрывать в неё чаще.

Вот только четырёх гирлянд на всю деревню маловато, даже на такую крошечную.

Так что вешать их я решил не везде подряд, а там, где хуже всего видно. Проходы между домами, тыл амбара, угол у птичника и та сторона, откуда идёт поле. Дозорному на холме нужны не праздничные огни, а места, откуда могут подобраться враги.

Магистраль потянули от амбара, где стоят аккумуляторы, полукругом по всей деревне, через удлинители. Удлинителей у меня в гараже было много, потому как их почему-то вечно не хватало. Но на эту задачу должно хватить.

И пока я лазил по крышам, Володя работал внизу.

Бывший граф едва оправившись от дурмана, начал искать себе занятия, чем сразу вызвал во мне симпатию. Теперь я видел, что это не белоручка, а человек готовый трудиться и бороться за жизнь.

Правда вместе со мной на крышу я ему залезть не дал. Рановато пока для таких подвигов. Он только вчера ходить начал нормально.

Но он и снизу оказался полезен. Подавал провода, считал метры вслух, следил, чтобы линия шла ровно, и поправлял когда надо.

А пока мы работали, и обзор с крыш у меня был хорошим. Так что и очередного мелкого демона я заметил первым.

Тварь шла от поля, не прячась, по той же тропе, по которой ходят все.

И опять одна

Я успел только свистнуть, а дальше, у края бурьяна её встретил Миша, и всё закончилось прежде, чем мне пришлось решать спускаться или нет.

Тяжёлый удар молотом, и для бесёнка, всё было кончено.

Это, конечно, отлично. Но мне всё не давали покоя слова Дитриха.

Человек он с опытом, и если говорит, что по одному они не ходят, значит не просто теорию такую придумал. А знает наверняка.

И вот за неполные сутки к нам пришли двое, по одному, с промежутком в полдня.

Я вбил последний гвоздь и слез вниз.

Правило объявил тут же, чтобы потом не забыть: свет жжём с темноты до середины ночи, дальше по обстановке и по остатку в аккумуляторах.

И вот буквы «С Новым годом» повесили на амбаре, потому что там ровная стена и оттуда видно всю площадь.

Вспыхнули они красиво, хоть и ненадолго. Потому что день на дворе, а я пока просто проверял, что всё работает как надо.

А потом я обнаружил, что вся деревня стоит и на них смотрит, и никто ничего не понимает.

— Знаки нездешние, — сказал Ганс.

— Это чужой язык, — согласился Оскар.

Тут я и сообразил одну вещь, о которой за всей беготнёй ни разу не задумался.

Разговариваем-то мы с ними как? Я говорю по-нашему, слышу в ответ по-нашему, а буквы у них при этом свои, а мои для них закорючки.

Стало быть, речь нам переводит система. Тихо и без предупреждения.

Я, конечно против такого сервиса не возражал. Понимают речь, и слава богу. С письмом уж как-нибудь потом разберёмся.

— Это оберег, — заявил Дитрих, разглядывая буквы снизу вверх. — Знак на входе, чтобы нечисть не совалась. Всегда так делали.

— Это девиз, — возразила Изольда. — Дом, поднимая новое место, вешает над воротами девиз. Всегда так делали.

— Госпожа, при всём почтении. Кто ж девиз светом пишет?

— Тот, у кого он есть.

Они одновременно повернулись ко мне, но спросить ничего не успели. Как и я не успел ответить, потому что от колодца прибежал лакей и сообщил, что прачка уронила туда бадью и сама едва не покалечилась.

Я пошёл разбираться, а спор за моей спиной продолжился и, судя по звукам, только набирал обороты.

А мне и правда стоило заняться колодцем, и не только им.

Когда я снимал коробку с гирляндами с антресоли, то краем глаза зацепил и коробку с семенами. Я о них вспомнила ещё тогда, когда деревня стала деревней и система пообещала прибавку к урожаю.

Прибавка к урожаю хороша всем, кроме одного: урожая у нас нет. И это надо было срочно исправлять.

Ганса я нашёл у птичника. Конюх у нас, как выяснилось, самый подкованный по части всего живого и растущего, во всяком случае, он единственный кто что-то понимал в страусах, так что и в остальных подобных вопросах, я теперь на него рассчитывал.

— Ганс. Время года сейчас какое?

— Весна, — сказал он. — Начало.

— А зима тут бывает?

— Бывает. Снег ложится, потом сходит. Четыре сезона, всё как у людей.

— Сажать можно?

Он подумал дольше, чем я рассчитывал.

— Кое-что уже поздно, — сказал он наконец. — Но остальное как раз впору. Земля отошла, тепло держится.

— Значит, копаем.

Я сразу подумал о бензиновом культиваторе, который стоял у меня в гараже и сейчас вспахал бы всё за час.

Но нет. Он требует горючего. А горючка у меня сейчас под тем самым запретом, который я себе выписал сам: тратить только тогда, когда от неё зависит чья-то жизнь. Грядки под этот пункт не подходят.

Так что я достал лопаты.

Копали впятером: Дитрих, Миша, Ганс, и ещё двое слуг, с которыми мы пока не часто общались. Я только и знал, что один из них бывший дворовый работник по имени Мартин, а второй лакей с именем Бенно.

Работа пошла, а я снова вернулся к злосчастному колодцу, где буквально полчаса назад чуть не покалечилась прачка.

Конечно, хорошо, что колодец вообще существовал, и вода в нём была, но каждый подход к нему выглядел как маленькое цирковое выступление.

Ведро спускали на верёвке, подходя к полуразрушенному краю, откуда легко свалиться. Так что любому, кто хотел водички, приходилось балансировать практически на крутом обрыве, как заправскому акробату.

Вода при этом была мутная и с песком. Отстаивали в бочке.

Я подошёл, посмотрел вниз и потянулся Оценкой.

'Колодец деревенский.

Состояние: 18%. Вода пригодна. Подходить опасно.

Шахта засорена: камень, мусор.

Каменное кольцо сверху обвалилось, край подмыт.

Дождь несёт грязь с земли прямо в воду.

Крышки нет.'

Спасибо, я и сам это уже видел, только без процентов.

Быстрая ревизия показала, что чинить можно хоть сегодня. Камень от обвалившегося кольца лежал тут же, в бурьяне, весь до последнего куска. Глина в яме за амбаром, песок у ручья, доски на крышку остались от разобранного дома.

Работали втроём с Элей и прачкой Дарьей. Та, чаще других рисковала у колодца, бегая с вёдрами, так что энтузиазма на починку у неё было хоть отбавляй.

Сначала мы вычерпали воду.

Снизу она подходит медленно, поэтому если таскать вёдра без остановки, уровень падает быстрее, чем прибывает. Через час на дне осталась жижа по щиколотку, и в ней уже можно было стоять.

Стоял в ней я. Спустился по верёвке сам, благо кладка старая и ступить есть куда, а верёвку мы завели через перекладину и притянули к вбитому в землю колу.

Дальше пошла обычная грязная работа. Я нагребал со дна ил и камни, и складывал их всё в те же вёдра. Девушки наверху их вытаскивали, а потом опускали обратно.

Дарья, хоть и выглядела девушкой довольно хрупкой, но силы в ней было на удивление много. Она вытягивала мусор быстро и практически в одиночку, по привычке оберегая госпожу от самой тяжёлой работы.

Эля же помогала всё разгребать и считала вслух, чтобы я знал, сколько уже поднято. Вытащили мы оттуда полтора десятка камней от обвалившегося кольца, битый кувшин и чей-то дырявый сапог.

Заходов вышло три, с перерывами, потому что вода набиралась обратно и приходилось возвращаться к вычёрпыванию. Зато к вечеру дно стало дном, а не помойкой.

Верх мы переложили уже посуху. Каменное кольцо сложили заново, промазали глиной, а вокруг сделали площадку с уклоном наружу, чтобы дождь уносил грязь прочь от колодца, а не в него.

Рядом встал ворот с ручкой, чтобы никому больше не приходилось висеть над краем, упираясь пятками в мокрую землю. Оставалась крышка, и её я сколотил из досок разобранного дома, подогнав по кольцу.

Пока глина схватывалась, Оскар пошёл посмотреть, как оно там, и заорал так, что чуть не сел в свежую кладку.

Демон вылез из-за колодезного сруба.

К счастью снова мелкий и одинокий.

Управляющий отскочил, запнулся о ведро и всё-таки упал.

Пила прыгнула мне в руку из инвентаря сама, и мы закончили этот разговор с бесом за минуту.

Я уже начал привыкать к тому, что они лезут и лезут. Хотя мне это, мягко говоря, не нравилось.

Крышку мы навесили в сумерках, и книга дзынькнула, едва я затянул последний болт.

'Строение улучшено: колодец деревенский.

Состояние: 96%. Качество: необычное.

Вода чище. Подход безопасен.'

А следом, привычным золотистым росчерком:

'Внимание. Получен 6 уровень.

Очков навыка: 1.'

Удивляться было нечему. С пятого уровня я успел прикончить землероя, наладить деревне свет и привести в порядок колодец.

Свободных очков стало два.

И тут страница мигнула ещё раз.

'Редкая удача мастера.

Работа выполнена лучше положенного. Доступен выбор особого свойства строения.'

Развернулись две карточки.

'Чистая вода.

Вода в колодце всегда чиста. Жители поселения реже болеют и быстрее восстанавливаются. Сопротивляемость болезням: +50%.'

'Золотой полив.

Вода из колодца пробуждает рост. Урожай на политых землях поселения созревает примерно вдвое быстрее.'

Я перечитал обе дважды.

Выбирать тут было не из чего, потому что нужны обе. Одна лечит, вторая кормит, и обе выглядят по-настоящему вкусно.

Видимо, лицо у меня было достаточно красноречивое, потому что система сжалилась.

«Возможно взять оба свойства сразу. Второе свойство: 1 очко навыка.»

Вот теперь стало интересно.

Очко навыка это мой личный рост. Мой предел качеств, мои будущие способности, всё то, до чего я пока не дорос. Отдавать его в колодец было жалко до зубовного скрежета, так что я честно постоял, поторговался сам с собой и даже поискал третий вариант.

Третьего варианта не было.

И я взял оба.

Вода это жизнь, и в нашем положении это было не просто красивой фразой.

Плюс такая удача второй раз может не прийти ни завтра, ни через месяц.

Очко потратилось, страница мигнула, и вода в колодце на вид не изменилась ни капли. Зато Дарья, зачерпнув из первого поднятого ведра, попробовала и посмотрела на меня очень внимательно.

— Никогда такой вкусной воды не пила, — сказала она с удивлением.

Следом система, войдя во вкус, выкатила мне целый список новых задач.

Баня. Трубопровод от колодца к огородам. Оросительная система с распределением по грядкам. И ещё несколько строчек помельче, до которых я решил дойти позже.

Список был хороший. Даже слишком хороший для нашего пока ещё совсем маленького поселения.

Только думал я в тот момент совсем не о бане.

За неполные сутки к деревне пришли трое. По одному, вразнобой, спокойно, как в лавку.

И игнорировать этот факт не просто глупо, но и опасно. Надо срочно что-то делать. И точно разобраться действительно ли дело в Соне или в чём-то ещё.

Разбираться я пошёл сразу, не откладывая на утро.

Соня сидела за амбаром, на брёвнах, что остались у нас от крышки колодца. Подтянула колени к подбородку и водила щепкой по земле, вырисовывая какие-то каракули.

Я сел рядом, оставив между нами полметра.

— Я тебя не ругать пришёл, — предупредил я.

Она молчала.

— Мне другое надо знать. Ты в лесу пробыла долго. Что ты там видела?

— Ничего.

— Совсем ничего?

— Деревья.

Так. Начало многообещающее.

Дочку я вырастил, поэтому немного знаю, как оно устроено. Подросток в глухом отказе держится крепче любого забора. Ломать бесполезно, а обойти иногда получается.

— Сама видишь, — продолжил я, — у нас тут демоны прут один за одним. Вот я и хочу знать, видела ли ты какие-то их следы?

— Не помню, — угрюмо буркнула она.

— А твари собирались? Может, ты видела двоих сразу. Или троих. Нам надо знать, будет ли скоро ещё один большой набег.

— Один только был. Тот самый.

— А до него?

Соня пожала плечами и перевернула щепку другим концом.

Мимо неторопливо прошёл страус, остановился, нацелился на щепку и получил по клюву. Обиделся и ушагал к птичнику, гордо задирая и без того длинную шею.

— Соня, я тебя не обвиняю и не воспитываю. Но если ты знаешь что-то важное, то лучше тебе об этом сказать. От этого может зависеть судьба всего нашего поселения.

Она смотрела в землю.

Один раз всё-таки повернула голову к лесу. Быстро, коротко, и тут же обратно.

— Я ничего не видела, дядюшка Никифор.

Я поднялся и отряхнул колени.

— Хорошо, если что-то вспомнишь, сразу иди ко мне, — ответил я, не шибко надеясь, что она действительно так сделает.

Давить дальше не имело смысла. Подросток закрылся, и продолжи я нажимать, получил бы не правду, а обиду и три дня демонстративного молчания за столом.

Впрочем, для дела это уже почти ничего не меняло.

Дитрих говорит, что поодиночке такая мелочь обычно не ходит. А у нас вот теперь ходит. И неизвестно кто появится ещё и в каком количестве.

А то что нападения продолжатся. Не сегодня, так с очередным набегом, между которыми передохнуть у нас, похоже, тоже не вышло.

Но при этом из тринадцати человек как-то вооружены у меня двое, да и то потому, что я сам вложил им железо в руки.

У остальных в лучшем случае тяжёлый инструмент в руках, которым они дома ремонтируют. Им тоже, конечно, приложить можно кого-то при случае. Но лучше всё-таки иметь что-то более подходящее для битвы.

Так что я пошёл в гараж. Начал с колуна.

Колун у меня финский, из тех, что покупаешь один раз и потом двадцать лет рассказываешь знакомым, какая это была удачная покупка.

Широкое и тяжёлое лезвие словно само полено разводит, без всякого твоего участия. Ручка из прочного пластика — длинная, лёгкая и упругая.

Для колки дров лучше не придумаешь. Для боя не годится совсем.

Пластик хорош тем, что гасит отдачу и не трескается от мороза. Вот только когти по нему пройдут один раз, и останется у человека тяжёлая железка на палке, которая держится на честном слове. Значит, ручку надо одевать в металл.

Железа у меня в углу лежало достаточно: обрезки, оставшиеся от старых работ, всё то, что жалко выбросить и некуда пристроить.

Я выбрал две плоские железки потолще, обрезал по длине ручки и согнул каждую желобком, чтобы легли на пластик с двух сторон. Стянул их болтами насквозь, через шесть точек. Сверху намотал старую велосипедную камеру, разрезанную вдоль, чтобы рука не скользила и железо не студило ладонь.

Вышло увесисто и на вид довольно зловеще. Дальше за дело взялось Ремесло.

'Создан предмет: колун усиленный.

Качество: необычное.

Свойство: рукоять не подводит. Древко невозможно перебить или сломать в бою.'

Дитрих зашёл в этот самый момент. Он вообще-то шёл за верёвкой, и её я ему как раз приготовил. Но про верёвку он забыл сразу.

— Лорд Никифор, — сказал он очень тихо, глядя мимо меня на верстак. — Это же почти топор этерианской гвардии.

Что это за гвардия такая я уточнять не стал. Очевидно, что-то местное, что мне знать пока без надобности. Так что я просто сказал:

— Бери.

Дитрих не двинулся с места.

— Позвольте мне его взять, — выговорил он наконец, и получилось у него это до того церемонно, что я едва не оглянулся, не стоит ли за спиной невеста с приданым. — Я его не опозорю. Даю слово.

— Дитрих, бери уже.

Он взял. Взвесил на одной руке, потом на двух, провёл ладонью по железу на рукояти и коротко выдохнул через нос.

Старый рабочий топор он вернул в общий инструмент бережно, как чужую вещь, и ушёл во двор пробовать замах.

Вечером он с колуном так и не расстался. Спать лёг тоже явно не один, но это уже их с колуном личное дело.

А я полез в дальний угол, к ящикам.

— Наконец-то, — немедленно оживился Гараж. — Начальник, нам нужен новый шкаф!

Я хмыкнул.

— Ещё недавно ты был скромнее и просил только коробку.

Он невозмутимо ответил:

— А теперь я посчитал всё получше, подумал о будущем, да ты и сам всё видишь!

Я видел.

Трофеев набралось больше, чем мне помнилось. Шкуры мелких демонов, стопка костей, когти в жестянке из-под кофе, зубы россыпью.

И отдельно, завёрнутые в тряпку, два резца землероя, каждый с мою ладонь, спереди сточенные ровной кромкой, как долото.

Оценка прошлась по всему разом и выдала коротко.

'Шкура землероя. Материал, редкий. Свойство: скользкая.

Кость землероя. Материал, редкий. Свойство: прочная.

Резец землероя. Материал, редкий. Свойство: острый.

Зубы и когти. Материал, обычный. Свойств нет.'

Резцы я подержал в руках и убрал обратно в тряпку. Из такой пары надо крафтить что-то отдельно, а не пускать в ход на улучшения.

Вот только что именно я пока не решил. Так что пусть полежат.

Зато шкура просилась в работу прямо сейчас. Щит у Миши получился на удивление удачный. Люк, словно был создан именно для битвы, а не для того, чтобы маскировать собой вход в канализацию.

Одна беда: когти по чугуну не скользят, а цепляются, и в прошлый раз я это видел своими глазами.

Так что я разложил шкуру на верстаке, вырезал круг по размеру люка с напуском на загиб, пробил по краю дырки шилом и посадил всё на заклёпки, штук на тридцать. Работа нудная и долгая, зато понятная любому, кто хоть раз обтягивал табуретку.

'Улучшено: щит.

Качество: необычное.

Свойство: скользкий. Повышена защита от режущих ударов.'

Из обрезков вышло ещё две вещи.

Первая ушла Булычу. Старый ошейник я обшил той же шкурой в два слоя, и оно получило то же свойство, что и щит.

Вторыми вышли ножны. Мачете я решил оставить себе, потому что пила у меня одна, не всегда удобно в бою и тратит топливо, которого и так мало. Так что, помимо неё, тесак на поясе будет очень кстати.

Я попытался его распознать.

'Мачете.

Качество: не определено. Требуется более высокий уровень навыка Оценка.'

Вот тебе и садовый инструмент.

Мотоцикл система мне не показывает, пожарную каску не показывает, теперь ещё и мачете. Три вещи из моего мира молчат, при том что деревенский колодец она расписала до последнего процента, а гирлянды и шуруповёрт читает без запинки.

Ладно, отложим до новых уровней.

Дальше я поднялся на второй этаж, где у меня свалено всё, чему не нашлось места внизу, и вытащил оттуда две сабли.

Купил я их по настроению, лет восемь назад, на ярмарке выходного дня, где мужик в кольчуге поверх спортивной куртки убедительно рассказывал про кузнечную ковку. Кузнечной ковкой там и не пахло, я это понял ещё до того, как донёс покупку до дома. Но сабли красиво блестели, а племянник как раз просил чего-нибудь на стену.

На стену они в итоге так и не попали.

'Сабля декоративная, парная.

Качество: обычное.

Сталь мягкая. Лезвие не заточено и заточку не удержит. Гарда посажена на клей.

Назначение: висеть.

(Оружием не является. Продавец об этом знал.)'

Спасибо, дорогая система. Я догадался об этом ещё восемь лет назад.

Дальше я взялся за дело.

Зажал клинок в тиски и потянул. Он послушно выпрямился и так же послушно вернулся обратно, стоило отпустить. Пружинить он не пружинил, просто гнулся, как толстая проволока.

Заточил край на камне. Провёл пальцем. Какая-то острота появилась, но я прекрасно понимал, что пара ударов по чему-нибудь твёрдому и приехали.

Вот тут и упёрлось. Форма у сабли была правильная. Длина, изгиб, гарда, рукоять по руке, всё на месте.

А вот металл не тот. Мягкий металл делают твёрдым в кузнечном горне, а его у меня нет и пока не предвидится.

Я положил ладони на клинок и попытался применить к нему ремесло. Просто так, сам не зная чего от этого ожидал.

И книга ответила.

'Ремесло не изменяет природу материала.

Доступно: Преобразование.'

Так. Я сел на табурет.

'Преобразование.

Основа задаёт форму. Доноры отдают вещество и расходуются без остатка.

Все предметы должны быть распознаны навыком Оценка. Нераспознанное к работе не допускается.

Из ничего не создаётся ничего.

Преобразований в сутки: 3. Запас восстанавливается к утру, неизрасходованное не переносится.

(Спросить об этом можно было ещё на третьем уровне. Но вы человек, который сначала пробует отвёрткой.)'

Читал я это дважды, и во второй раз мне стало смешно. Три дня, считай, я тут работал руками. Пилил, паял, клепал, обжимал трубками, а система стояла рядом и вежливо ставила оценки, как учительница за домашнее задание. И всё это время у меня «в кармане» лежало вот это.

Хотя, если честно, винить некого. Я и в прошлой жизни за инструкцией лез в последнюю очередь.

Правила, впрочем, были расставлены разумно и без подвохов.

Материал нужен настоящий, из воздуха ничего не берётся. Понимать нужно всё, что кладёшь на верстак, а мачете, к примеру, я могу только носить, но не трогать.

И лишь три преобразования в сутки, не больше. Так что сильно не разгуляешься.

Так что, пока их не станет больше, я сразу вывел себе правило.

Руки у меня бесплатные. Значит, системное преобразование трачу только на то, чего руками не сделать никак.

Сабля под это правило подходила идеально. И я сразу начал подбирать материал для работы. Тех самых доноров, о которых говорила система.

Взял три старых напильника, сточенных до гладкости. Напильник всякий в руках держал: он царапает почти любое железо, а если уронить на бетон, разлетается на куски. Твёрдый и хрупкий.

И взял половину рессоры, подобранную на обочине лет двадцать назад. Рессора гнётся под нагрузкой и распрямляется обратно, сколько её ни мучай. Мягкая и упругая.

Одно даёт остроту и твёрдость, другое не даёт клинку лопнуть пополам.

Вторую саблю я положил туда же, целиком, на вес и на утолщение обуха.

Всё это легло на верстак кучей, и никакого искусства в этой куче не просматривалось. А потом я положил на неё ладони.

И на этот раз я увидел настоящую магию.

Ремесло у меня всегда работало как подсказка, а тут вещи под руками поплыли и начали перетекать одна в другую, и держал я их только тем, что твёрдо знал, чего хочу.

Секунд пятнадцать, и всё кончилось.

'Создан предмет: палаш.

Качество: необычное.

Свойство: упругий. Повышена прочность на излом.

Преобразований осталось: 2.

(Одна вещь из пяти. Ярмарка внезапно окупилась.)'

Клинок стал прямым и тяжёлым, обух потолстел вдвое, вес ушёл ближе к рукояти. В ладони вещь больше не гуляла.

Володю я позвал во двор.

Он подошёл сам, без палки, с которой передвигался в последнее время. Похоже, что граф уже почти полностью оправился от дурмана.

Я подал ему палаш рукоятью вперёд, не сказав ни слова. Что тут говорить.

Володя взял его без единого вопроса и сомнения.

Развернул кисть, повёл клинок влево, вправо, остановил без дрожи. Потом положил на ладонь у самой гарды, поймал равновесие и держал так секунды три.

Спина у него при этом выпрямилась сама собой, и передо мной стоял не измученный дурманом человек в чужой рубахе, а тот, кем он был до приговора.

— Хороший баланс, — сказал он наконец, и голос у него был ровный, деловой. — Тяжеловат к рукояти, но это как раз к лучшему. Таким и рубить можно, и колоть.

Он поднял глаза.

— Это оружие, достойное дворянина. Благодарю вас, лорд.

Про то, что оружие, достойное дворянина, собрано из ярмарочной подделки, трёх напильников и рессоры от «Москвича», я решил не уточнять. Незачем.

Оставалось третье дело, и тут я впервые за вечер задумался всерьёз.

Бойцов у меня выходило трое: Миша, Дитрих и теперь Володя, хотя последнего я бы в строй без серьёзной необходимости пока не ставил.

Эля с горелкой стоит особняком и на дистанции. И все, кроме неё, работают вплотную, лицом к лицу.

Тварь, которую мы валили позавчера, была выше человека и доставала руками до колен. Подпускать такую к себе вплотную занятие для людей, у которых много запасных конечностей.

Мысль про луки и арбалеты, я пока отмёл. Для них нужны не только хорошие материалы, но и хорошие стрелки. Да и не всякой стрелой или болтом получится пробить демоническую шкуру.

Значит, нужен кто-то с длинной палкой. Ганса я нашёл у птичника. Конюх у нас мужик крепкий, кряжистый, с вилами обращается всю жизнь, и на драку я его до сих пор ни разу не звал.

— Ганс. Копьё в руках держал?

— Рогатину держал, — сказал он, подумав. — На кабана ходили, по молодости.

Этого хватило. Основой я взял трубу от садового опрыскивателя. Она лёгкая и в ней как раз было метра полтора, да и в руке лежала хорошо.

Дальше я честно попробовал по старинке. Заточил кусок арматуры на точиле, вбил в трубу, забил клин. Второй кусок покороче примотал поперёк, как ограничитель.

Получилось быстро. Получилось плохо.

'Копьё самодельное.

Состояние: 40%.

(Наконечник выйдет из древка на третьем ударе.

Поперечина держится на проволоке и честном слове).'

Спасибо, я и сам это уже видел. Так что второе преобразование ушло сюда.

Донорскими материалами я решил попробовать взять кости землероя.

Они лёгкая и твёрдая, а приделать их к железной трубе руками нельзя ничем: она не варится, не сверлится толком, и примотать её можно разве что скотчем или синей изолентой.

В особенности последней починить всё что угодно я, конечно, не сомневаюсь. Но в известных пределах.

Так что второе преобразование ушло сюда.

'Создан предмет: копьё с костяным древком.

Качество: необычное.

Свойство: цепкое. Повышен шанс удержать противника на месте.

Преобразований осталось: 1.'

Древко стало серовато-белым, и на ощупь тёплым, как рог. Ганс принял вещь обеими руками, отошёл на два шага и сделал короткий тычок в темноту.

— Ох и хорошо, — сказал он.

Демона убили, из демона сделали то, чем бьют демонов. Что-то в этом было правильное.

Оставалось одно преобразование, и я стоял над горелкой Эли минут пять.

Штука капризная, но полезная. Улучшить её было бы разумно.

Но как именно? Хорошей идеи сразу не появилось. К тому же, в голове сидела мысль, что может и не стоит пока трогать то, что и так работает.

Ночь только началась, и мало ли что ещё вылезет из темноты, и что мне придётся чинить или доделывать прямо на ходу.

Так что я решил пока не спешить. А потом сразу оказалось, что и не успел бы.

Внизу залаял Булыч. И я уже начал привыкать к тому, что его ночной лай ничего хорошего для нашего поселения не означает.

Я слетел с холма, на ходу вытаскивая пилу.

Надо сказать, то как с высоты выглядела деревня мне понравилось.

Гирлянды горели ровно там, где я их повесил, проходы между домами просматривались насквозь, и тварь, идущая от поля, была на свету вся целиком.

И вот её рассматривать было уже не так приятно.

Если бы меня спросили, на что это похоже, я бы сказал: горилла. Такая же массивная, с покатыми плечами и длинными руками, и шла она так же, опираясь на кулаки. Голова же сидела низко, почти между плечами.

Только гориллы обычно мохнатые, а не покрытые костяной бронёй.

По плечам, по спине и по загривку у неё шли наросты, налезающие один на другой пластинами. Ростом она была выше Миши головы на три, а в плечах шире раза в полтора.

И вот такое чудище сейчас молча и деловито двигалось прямо к нам.

Тварь приближалась. Она добралась до края по которому горело освещение, остановилась и не пошла дальше.

Постояла. Двинулась вправо вдоль гирлянды, обошла её по дуге и остановилась снова.

Свет она видела и он ей не нравился. Горилла явно выбирала, откуда войти в деревню, чтобы было не так заметно.

Вот тогда мне стало по-настоящему неуютно, потому что тварь, которая соображает, отличается от твари, которая просто бежит на добычу.

Впрочем, сохранить своё присутствие в тайне у неё не получилось. Булыч всё равно её засёк первым и поднял тревогу. Но возможно, что как раз это она ещё не поняла.

Потому что, самый умный пёс Булыч, облаивал вовсе не демона и даже не пытался к нему подобраться и уж тем более напасть. Он лаял в сторону Гаража, чтобы привлечь моё внимание. Ну и не только моё, как оказалось.

Народ уже тоже высыпал из домов кто с чем.

— Все с оружием ко мне! Остальные внутрь и не высовываться!

Строить стену лицом к полю мне не хотелось совершенно. Тварь туда и не собиралась. Она обходила нас по дуге и искала, где потише, а значит, войдёт сбоку, между амбаром и птичником, или с дальнего конца, от бани.

Проходов было два, людей у меня пятеро.

— Ганс, встань в проход у амбара. Миша, к бане. Дитрих, влево, в тень между сараями, и не высовывайся, пока не позову.

Расставил я их так, чтобы каждый закрывал свою зону и никто никому не мешал. Тварь пойдёт в один проход, и в этот момент второй боец окажется у неё за спиной.

Эля пристроилась было за Мишу, и вот тут я её остановил.

— Не туда. Встань посреди двора, у колодца.

— Мне оттуда не достать, — сказала она.

— Тебе оттуда и не надо. Пойдёшь, когда я скажу, в какую сторону. Из-за спины ты своего же подожжёшь.

Она подумала секунду и встала где велено. Огонь у неё бьёт шага на три, не дальше, и в этом вся беда с горелкой. Такую штуку нельзя никуда поставить заранее, её надо приводить туда, где она понадобится.

Володя вышел на крыльцо с палашом, и загонять его обратно я не стал. Времени не было, а по тому, как он взял оружие, я уже понял, что стоять в стороне он не будет при любом раскладе.

Сам я встал у колодца, рядом с Элей, с пилой в руках. А тварь как раз вошла в деревню.

Вошла она у амбара, ровно там, где я и думал. Приятно, конечно, когда угадываешь, только радости мне это принесло секунды на две.

Ганс смело шагнул навстречу и ударил снизу вверх, в грудь.

Наконечник чиркнул по костяной пластине, соскользнул вбок и ушёл в пустоту.

Тварь ни на секунду не сбилась. Она смахнула древко, вместе с Гансом, и его буквально посадило на землю.

— Эля, вправо, за мной! Миша, сюда!

Мы дошли вдвоём, и Эля открыла огонь с трёх шагов. Струя ударила в бок и в морду.

Чудище остановилось, отвернулось и прикрыло глаза согнутой рукой, и шкура на плече задымилась.

Но тварь не отступила. Она переждала.

Секунд через пять огонь чихнул и сел, баллон опустел, и Эля вполголоса выругалась. На удивление крепко для воспитанной барышни.

— За колодец, — велел я ей.

Повторять не пришлось. Зато за эти пять секунд как раз подоспел Миша. Он тут же принял первый удар на щит, и когти твари проехали по натянутой на нём шкуре с сухим шорохом, не зацепившись.

Вот тут я порадовался тем полутора часам с шилом и заклёпками. А потом Миша сверху ударил молотом в ответ, прямо в плечо.

Костяная пластина гориллы лопнула. Не соскользнула и не отскочила, что важно, а по кости пошла белая трещина ладони в две.

Я завёл пилу и сунулся сбоку. Толку вышло ровно ноль. Цепь пошла по наростам, увязла между пластинами, взвыла и вырвалась у меня из рук, а подобрал я её только со второго раза.

Зато понял сразу и на всю оставшуюся жизнь. Резать её бесполезно, а бить и колоть можно, и колоть надо туда, где кости нет.

Додумать эту мысль я не успел, потому что горилла прыгнула. Прыгнула она не на нас. Поджала под себя передние лапы, ушла вверх и вбок и оказалась на крыше среднего дома, там, где не стоял никто.

Угол крыши сложился под ней сразу. Как в замедленной съёмке доски рухнули внутрь, поднялась пыль, в доме заорали в несколько голосов, и оттуда посыпались люди. Глафира, за ней Дарья, за ней Изольда.

И Соня.

Она выбежала последней, остановилась посреди двора и подняла голову.

Тварь сидела на обломках прямо над ней и смотрела вниз. Больше во дворе её ничего не интересовало.

Ганс к тому времени уже поднялся. Он подскочил к стене и ткнул копьём вверх, доставая до балки самым концом.

Как следует достать он не мог, зато и спуститься спокойно не давал.

Но горилла на него даже не оглянулась. Она снова прыгнула.

И Соня как зачарованная смотрела, как эта туша валится на неё сверху, и не двигалась. Примерно то же самое было и с землероем. Эту девчонку в момент опасности просто парализует от ужаса.

— Гадство! — выругался я и рванул к ней.

Но я был слишком далеко.

А Миша успел.

От страха за Соню, он сам прыгнул не хуже гориллы, встал перед сестрой и поднял щит над головой.

Удар был такой, что их обоих снесло в бурьян. И снова шкура землероя сыграла роль. Когти твари соскользнули и ушли по касательной, срезав кожу на плече рёбрах, но щит остался в руке.

Миша откатился и встал. Из порезов мгновенно проступила кровь, но стоял он ровно.

Тварь развернулась, чтобы закончить начатое, и вот тогда с крыльца сорвался Володя.

Смотреть на это было отдельное удовольствие. И, если бы не серьёзность ситуации, я бы даже полюбовался.

Он не бросался и не рубил сплеча. Встал вполоборота, отвёл клинок назад и пошёл по кругу, чуть быстрее, чем поворачивалась тварь. Так, чтобы всё время оставаться у неё слева.

Горилла пошла в атаку размахнувшись огромной лапой. Володя отвёл когти в сторону скользящим движением, не подставляя клинок под удар, и сам ушёл на полшага, а тварь по инерции провалилась вперёд и открылась.

Вот тогда он и ударил. Один раз, снизу вверх, прямо в незащищенную подмышку.

Кости там не было вовсе, и палаш вошёл почти наполовину. Володя вынул его на ходу и отступил, а клинок при этом не остался в туше и не сломался.

Неплохо получилось. Ярмарочная железка кончилась бы ещё на попытке её воткнуть.

Дальше пошло веселее, потому что я наконец сообразил, как нам лучше действовать.

Ганс её удержит, если будет куда всадить копьё. Дитрих подрубит ногу, если тварь не будет вертеться. А вертеться она перестанет только тогда, когда ей станет не до нас.

— Ганс, бей туда же куда и Володя! Держи и не отпускай, что бы ни было!

Пара попыток, и копьё действительно попало куда нужно, а затем упёрлось в кость. Тварь дёрнулась раз, дёрнулась второй и не сошла с места. Ганс держал её, упираясь ногами в землю и хрипя, а древко даже не гнулось.

— Володя, слева, отвлекай! Не бей, просто мельтеши!

Он понял с полуслова и пошёл по кругу, тыча монстру клинком в морду. Тварь начала следить за ним, потому что клинок у самых глаз игнорировать не получается ни у кого.

Тогда настала очередь Дитриха. Он ждал команды в тени и вышел с той стороны, откуда его никто не ждал, включая тварь.

Колун вошёл прямо под колено и там и остался. Ещё одно незащищённое место.

Горилла схватила его свободной лапой и дёрнула, но рукоять не подвела.

Дитрих уже отпустил оружие и отступил на шаг, а топор так и торчал у демона в ноге.

Тварь осела на бедро. Любой нормальный зверь на этом бы и закончился.

Но горилла не сдавалась, и яростно искала момент, когда можно в кого-нибудь вцепиться. Она размахивала когтистыми лапами как мельницами, пытаясь достать хоть кого-нибудь, но все мы держались на безопасном расстоянии. Гориллу на месте удерживало копьё, которое теперь держал не один Ганс, а также присоединившийся к нему Дитрих и даже Глафира, которая не выдержала и рванула нам на помощь.

Вот же неукротимая кухарка!

Однако, этого было мало, чтобы прикончить демона, чью тушу почти полностью покрывала броня из костяных наростов.

Именно поэтому я больше не пытался нападать на него с пилой. Против пластин от неё пользы не было никакой, зато я успел рассмотреть эту тушу вблизи и понял то, чего пока не заметил никто.

Кость шла по спине, по плечам и по загривку. А снизу, под челюстью, где горло, была ещё одна незащищённая область.

Но к ней надо было ещё подобраться.

К счастью, гориллу отвлекали и развлекали сразу все. Даже Булыч.

Пёс вцепился ей в щиколотку сзади. Она достала его свободной лапой, когти проехали по загривку, а на загривке у него с вечера была шкура землероя в два слоя.

Я выдохнул.

Булыч кувыркнулся, вскочил и вцепился снова, уже с другой стороны.

Демон повёл головой вслед за собакой.

Мачете я вытянул из ножен на ходу и вбил ей в шею сбоку, в мягкие ткани под челюстью, вложив всю силу.

Тварь наконец подала голос, коротко вскрикнув.

— Миша, ты тоже! Сверху, по рукояти!

И Миша ударил молотом по торчащему из шеи тесаку, вогнав его на всю длину.

'Уничтожен демон. Вид не распознан.

Опыт начислен.

Оружие вашей работы применено союзниками в бою.

Опыт за Ремесло начислен.'

Во дворе разом стало тихо. Кто-то тяжело дышал, кто-то садился прямо в траву, из провалившейся крыши сыпалась труха.

Дитрих обошёл тушу кругом, потрогал наросты обухом и покачал головой.

— Не знаю такого, — сказал он. — А я много кого знаю.

Соня выбралась из бурьяна, встала над тварью и молчала.

Позавчера она с одного взгляда назвала землероя по имени и сказала, что он есть в книге с картинкой. Сейчас она смотрела и не говорила ничего, и по лицу мне сразу стало ясно, что в книгах такого нет.

Изольда тем временем добралась до сына и стянула с него разодранную рубаху.

— Дай посмотрю. Не дёргайся.

Она внимательно изучила рану. Потом посмотрела на щит, который валялся тут же, шкурой кверху, с четырьмя белыми бороздами поперёк.

— Никифор, — сказала она, не поворачиваясь. — Если бы не этот щит…

Она не договорила, но и так всё было понятно. Не догадайся я обтянуть люк шкурой, всё могло бы закончиться для Миши куда как печальней.

Что ж. Это говорит о том, что надо взять за правило, что материалы мы не бережём. Чёрный день и крайний случай может наступить в любой момент. Так что надо улучшать всё сразу и по максимуму.

Дитрих присел на корточки возле щита и провёл пальцем по бороздам.

— Соскользнуло, — подтвердил он с уважением. — Сработало как надо.

Миша слушал этот разговор с некоторым недоумением.

— Да живой я, — сказал он наконец. — Чего вы.

— Живой, — согласился Володя от крыльца. Он сидел на ступеньке, положив палаш на колени, и дышал тяжелее всех нас вместе взятых. — Но был на волоске от смерти.

Соня в этот момент тоже хорошо рассмотрела кровь на плече брата. Затем коротко всхлипнула и побежала в сторону одного из домов.

Я поймал взгляд Эли и мотнул головой в ту сторону. Она поняла без слов и пошла следом.

Никто кроме нас этого даже не заметил. Слишком были заняты Мишей.

Его мы завели в средний дом, тот самый, у которого теперь не хватало половины крыши, и уложили на кровать.

Раны оказались неглубокие. Три борозды по плечу и рёбрам, кожа рассечена, но не более того. Крови было много, но только и всего. Выглядело хуже, чем на самом деле.

Из колодца принесли свежую воду и Дарья с Изольдой тут же принялись промывать рану.

Я же держал фонарь и сразу заметил кое-что интересное.

Затягиваться на глазах порезы, конечно, не стали. Но края перестали сочиться заметно быстрее, чем это обычно бывает, кожа вокруг посветлела, и сам Миша к третьему ковшу перестал шипеть сквозь зубы.

Значит, колодец у нас работает не только по болезням. Заживление он тоже подтягивает, пусть и понемногу. Хорошая новость, и как раз вовремя.

Между тем, я принёс аптечку вместе с бутыльком спирта для промывки раны. Эффект от воды, конечно, выглядел хорошо. Но всё-таки градусу в этом вопросе я пока доверял больше.

Миша повёл носом и буквально выхватил бутылёк у меня из рук.

— О, — сказал он с чувством. — Никифор. Да вы настоящий воевода! Знаете, что нужно воину, когда тот ранен!

И хлебнул прямо из горла. Глотка три разом. Даже не поморщившись.

В комнате стало очень тихо. Глафира замерла с полотенцем, а Оскар на всякий случай отступил к двери.

— Там девяносто шесть, — сказал я в наступившей тишине.

— Чего девяносто шесть? — благодушно спросил Миша.

Объяснить про градусы я не успел.

— О-о, добрый шнапс, — сообщил он куда-то в потолок, и голос у него сделался мягкий и очень довольный. — Когда я с нашим герцогом в походы ходил, на севере, лекари нам давали редкую дрянь. А этот прям… этот прям…

И отрубился.

Но похоже совершенно без вреда для жизни.

Изольда, к моему удивлению, даже не занервничала.

— Весь в деда, — даже с какой-то гордостью сказала она. — Тот тоже пил всё, что попадалось под руку и засыпал на середине слова.

А я вспомнил, что дурман, который вывел его отца из строя почти на три дня, с Мишей не справился и на пару часов.

Похоже, его и впрямь ничем не проймёшь.

Ну и хорошо. Помощь оказана, больной спит, опасности нет. Я собрал аптечку и вышел на воздух.

Вовремя. Прямо в мою сторону бежала Эля.

— Она опять ушла в лес, — сказала она тихо, чтобы не слышали в доме. — Сначала плакала дома, а потом рванула так, словно за ней кто-то гонится.

Я кивнул, и не теряя времени, мы побежали куда указала Элеонора

Далеко Соня скрыться не успела. Мы догнали её шагах в тридцати от опушки, и я успел увидеть, чем она там занималась.

Сначала она просто стояла, словно не могла решиться на что-то. А затем резко размахнулась и швырнула в темноту между деревьями какую-то вещь.

А потом посмотрела на свои руки, словно не веря в то, что сделала и разрыдалась.

Эля бросилась к ней. Соня сначала вздрогнула, а потом её прорвало. Она уткнулась сестре в плечо и начала повторять одно и то же, в истерике глотая половину слов: это всё она, это из-за неё, Мишу чуть не убили, и лучше бы она вообще ничего не находила.

Я слушал вполуха и уже шёл туда, куда полетел тот загадочный предмет, подсвечивая фонарём под ноги.

Нашёл я его быстро, потому как это был единственный предмет в округе, кроме моего фонаря, который светился сам по себе.

Похожий на гусиное яйцо, тёмный и гладкий он лежал во мху, шагах в десяти от меня.

Я взял его в руки. Тёплый.

Оценка выдала мне карточку короче некуда:

'Семя Великого Хранителя.

Качество: не распознано.

Состояние: живое. Спит.'

Я вернулся к девочкам и раскрыл ладонь.

— Что это такое? Семя Великого Хранителя.

— Семя? — переспросила Эля. — Великого Хранителя?

Она смотрела и не верила. Даже наклонилась ближе и вгляделась ещё раз.

— Этого не может быть, — сказала она. — Лорд Никифор, это просто невозможно! Хранителей осталось лишь несколько десятков на весь свет, и они не дают семян уже четыреста лет. Ни семян, ни саженцев. Черенками они тоже не размножаются.

— А что они хранят-то? — ещё раз уточнил я.

— Города, — ответила Эля и начала быстро пояснять, — демоны не заходят в круг Хранителя. Мелкие не появляются вовсе, крупные доходят до границы и уходят. И рядом с деревом лучше слушается магия, это все знают.

Соня рванула вперёд и попыталась выхватить семечко у меня из руки.

Я поднял ладонь выше.

— От него одни беды! — выкрикнула она. — Оно их зовёт! Они из-за него приходят, все, каждый раз!

— Да уж понял, — хмыкнул я.

— Я молчала, потому что боялась, что вы его отнимете и выбросите! Вы всё равно мне не поверили, а потом демоны… Я сама хотела посадить! А теперь пусть его вообще не будет! Если Миша…

Она рвалась ещё какое-то время, потом обмякла у сестры на руках и просто плакала.

Что до её посыпания головы пеплом, оно меня в тот момент не занимало вовсе. Ребёнок испугался за брата и повёл себя ровно так, как можно было ожидать.

Обвинила во всём и себя, и свою находку.

Но меня занимало другое. К нам в руки попала вещь, которой в этом мире не видели четыреста лет. И, прежде чем швырять её в кусты, надо хорошо взвесить все за и против.

Что твари её чуют, никаких сомнений. Все наши демонические гости шли к деревне по прямой, и преимущественно в сторону Сони.

Только вот почему они идут? Вариант напрашивается один. Они чуют то, что вырастет, и хотят убрать это заранее, пока оно помещается в детском кулаке.

А раз так, то возникает вопрос поинтереснее. Что случится, когда семя окажется в земле?

Может статься, оно и дальше будет их звать. А может, начнёт гнать прочь, и тогда все наши беды кончатся разом. Проверяется это ровно одним способом, и способ этот у нас в руках.

Плюс простая арифметика. Чем раньше посадим, тем раньше вырастет. Слишком хорошая перспектива, чтобы не рискнуть.

В деревню мы вернулись втроём, и там я коротко объяснил всем, что произошло, и что я об этом думаю.

На удивление, спорить никто не стал.

Я, признаться, готовился к возражениям, потому что решение выглядело диким: закопать под боком у деревни приманку для демонов, зная, что это приманка. Но мне хватило одного взгляда на их лица, чтобы всё понять.

Каждый из них знал, сколько живут на Порченых Землях. Мягко говоря, недолго и не очень хорошо.

Каждый только что видел, что приходило к нам сегодня, и понимал, что следующий может оказаться крупнее.

А тут им предлагали надежду. Крайне рискованную, но надежду.

Молчание нарушил Оскар и по своему обыкновению начал логически рассуждать:

— Положим, отобьёмся, — сказал он, уставившись в землю. — И от таких, как сегодняшний, отобьёмся, дайте срок и железо. Может и от целого набега таких как он. А потом придёт Мор, и всё это уже не будет иметь никакого значения.

Никто ему не возразил. Даже Дитрих. Спрашивать, что такое Мор, я пока не стал. По тому, как все замолчали, и так было ясно, что это сильно хуже набегов.

— Тогда давайте выбирать место, — сказал я. — Где сажаем?

Решение пришло само и почти без обсуждения.

Холм с гаражом.

Если твари продолжат ходить, пусть ходят туда. Гараж на возвышенности, и оборонять её удобней. Там сам Гараж с крепкими стенами, колонки на этой стене, и я внутри вместе со всеми своими запасами.

Если уж там не отобьёмся, то и нигде пока больше.

— Они на холмах и стоят, — добавил конюх, всё ещё не выпуская из рук копья, хотя битва давно закончилась.

Копали при свете фонарей, на площадке слева от ворот, там, где земля помягче.

Как сажать, никто не знал, кроме одного человека. Соня больше не требовала, чтобы его выкинули, вместо этого сказала, что у Хармонда написано: на глубину в две ладони, швом вверх, и полить чистой водой.

Ямку она копала сама. И укладывала сама, и землю сверху сгребала ладонями, хотя лопата лежала рядом.

Дитрих стоял с колуном за её спиной и смотрел в темноту, на всякий случай. Потом Соня полила семечко водой из колодца, отдала ковш сестре и отошла.

Секунды три ничего не происходило. А потом дзынькнула книга, и страница развернулась сама.

'Посажено: Семя Великого Хранителя.

Событие исключительной редкости. Опыт начислен.

Внимание. Получен 7 уровень.

Внимание. Получен 8 уровень.

Очков навыка: +2.'

Два уровня подряд я тут ещё не брал ни разу, и в другой день это стало бы поводом сесть и спокойно подумать, куда девать очки.

Но страница мигнула и добавила ещё три строчки.

'Такие вещи не остаются незамеченными.

Теперь многие узнают, что вы здесь.

Ждите гостей.'

Когда-то здесь стояла чистая вода. Такая чистая что визоры, нет-нет да пролетающие над озером приносили своим хозяевам кадры того как на дне озера неторопливые рыбы делали свои неторопливые дела, а местная семейка бобров строила уже двадцатую комнату своего подводного дворца.

А потом, мало-помалу и озеро, и лес вокруг него стало исчезать за странной зеленоватой дымкой. которая постепенно скрыла от посторонних глаз и озеро, и его обитателей, и того кто поселился рядом.

Он спал, очень долго спал. И сон был спокойным и глубоким. Таким какой нужен после долгого тяжёлого труда.

А потом он проснулся! Вернее, его что-то разбудило…

И тут же над его изумрудным краем разнеслись слова, полный такой мудрости и понимания этого мира, что даже обычная горлица пролетающая мимо, сама от себя не ожидая, села на ветку и прислушалась.

— Встань, проснись! И Внемли! Внемли! Внем… ик… ой. Внем…ик.

Ненадолго застыла тишина. А потом вновь раздалось, но с ещё большей экспрессией и мудростью:

— Внемли!

— Надеюсь, мне не нужно напоминать, на кого я работаю?

Женщина сидела в кресле напротив стола, закинув ногу на ногу, и будто бы от скуки разглядывала свои ногти.

Одета она была в простое дорожное платье, но оно идеально подходило ей по фигуре. Да и при взгляде на неё быстро становилось всё равно, что на ней. Слишком уж завораживало лицо.

Оно одновременно привлекало изящными тонкими и чуть хищными чертами и огромными почти чёрными глазами. Но в то же время, хотелось отвернуться. Выдержать этот испытывающий взгляд напрямую было крайне сложно.

Хозяин кабинета не ответил сразу. Он взял со стола нож для бумаг, повертел и положил обратно, чуть в стороне от прежнего места.

— Не нужно.

— Хорошо. Значит, разговор пойдёт быстрее.

Кабинет был из тех, куда просто так и кто попало не заходят.

Тёмное дерево, ковёр в две ладони толщиной, три герба на стене, и все три чужие, но висят здесь на правах трофеев.

Женщину хозяин кабинета принял стоя. Она вошла без доклада, села первой и заговорила тоже первой.

— Товар отгружен, — сказал он. — Приговор оформлен, конвой дошёл до границы, бумаги в канцелярии. Опись подписана моей рукой, и я не привык подписывать пустое.

— Я не спрашивала про бумаги.

— Я говорю о том, что моя часть сделана.

Она кивнула, соглашаясь, и от этого стало только хуже.

— Вы обещали нам тринадцать сердец. Где они?

За окном проехала телега. Кучер прикрикнул на лошадь, и в повисшей тишине, этот звук казался слишком громким.

Хозяин кабинета положил ладони на стол.

— Я всё сделал. — раздражённо и одновременно нервно ответил он и вновь поднял взгляд на женщину.

Но в кресле её уже не было.

Он не увидел, как она встала. Она просто оказалась сбоку, у самого подлокотника, и наклонилась к нему так близко, что он различил запах дорожной пыли на её платье.

И её чёрные глаза теперь светились красным.

Из-под пальцев появились длинные и узкие когти с металлическим отблеском.

Она положила их ему на грудь, там, где сходится ворот.

— Тринадцать, — сказала она. — Может быть, мне взять вместо них твоё?

Что будет дальше, и каких именно гостей мы должны ждать, система, как водится, не уточнила.

Да и я решил, никого не пугать этим туманным сообщением. Когда будет что-то ясно, тогда и решим, что с этим делать.

А сейчас мы и так делаем всё, что от нас зависит. Патрулируем деревню и ставим дозорных на ночь.

Так что дальше обсуждать пока было нечего, и все разошлись.

Я же вернулся в гараж и включил свет.

— Начальник.

Голос был вкрадчивый и подчёркнуто вежливый. Я сразу насторожился.

— Ну.

— Ты присядь.

Можно и присесть. Я сел на табурет.

— Полтора метра, — сказал он.

— Что полтора метра?

— От моего левого угла до вашей ямки. Я померил.

— Чем ты померил?

— Тем же, чем меряю всё остальное. Собой.

Он был прав. Примерно полтора метра там и было. Я сам копал.

— И это, между прочим, не смородина, — продолжил Гараж уже с нажимом. — Это Великий Хранитель. Дерево, вокруг которого города строят. Города, начальник! Ты в курсе, какого оно бывает размера?

— Не очень.

— А корни у него какие бывают, ты в курсе?

— Не в курсе.

— И я не в курсе! И никто не в курсе!

Я встал с табурета и начал подниматься на второй этаж. Уже и так ясно, к чему он клонит.

— У меня под ногами погреб, — сказал Гараж скорбно. — В погребе картошка. Под погребом плита. На этой плите я, между прочим, стою тридцать лет и ни разу не жаловался.

— Жаловался.

— По мелочи, — отмахнулся он, — а теперь мне под бок сажают вредителя!

— Не драматизируй.

— Я мыслю логично, а не драматизирую! — сказал он и тут же сделал драматическую паузу, а затем продолжил со вселенской тоской в голосе. — Был у соседей во дворе тополь, помнишь? Через три дома. Тихий, скромный, никому не мешал. А потом поднял асфальт, пережал трубу и залез корнем к людям в подвал. Его пилили втроём два дня. А корни и того дольше!

Я хмыкнул. Тополь я помнил, и асфальт помнил тоже, его в итоге так и не переложили.

— Гараж. Расслабься.

— Как?

— Медленно и с достоинством.

Стены скрипнули.

— С фундаментом всё будет в порядке, — уверил его я. — А если не будет, починим.

— Починим, — обречённо повторил он.

— Именно. Строения я теперь чиню как вещи. Ты сам за это агитировал.

Тут ему возразить было решительно нечем, и он это понимал.

Хозяйская рука работала как раз на такие случаи. Пока что скромно, на уровне «подтянуть, подпереть, выровнять», но и корень за одну ночь под плиту не залезет.

— Начальник, — сделал ещё одну жалобную попытку он, — ты говоришь про мою несущую стену тем же тоном, каким обсуждал крафт кроватей!

Отвечать я не стал. Всё равно пересадка семечка не обсуждалась. Это было самое подходящее место в поселении, и до момента, когда его корни начнут создавать проблемы, надо ещё дожить.

А шансы дожить прямо зависят от этого самого дерева. Так что с новым соседом Гаражу придётся смириться.

Я лёг на диван и устроился поудобнее, но сон не шёл.

Четыреста лет в этом мире не находили таких семян. По словам остальных, деревья перестали размножаться. Последний хранитель вырос так давно, что все уже успели забыть как вообще это происходит.

А потом появился я. Избранный, мать его. И семечко нашлось в километре от моего холма.

Откуда оно там появилось? И как? Ветром принесло? И почему четыреста лет никаких семян не было, а теперь вдруг есть? И единственное ли оно или теперь можно собирать их как грибы по лесам?

Ответов не было. Пока не было даже сносных предположений.

Зато наклёвывался и другой вопрос. Как вообще его нашла Соня? Что именно её заставило убежать в лес и его найти. Всё, что она могла объяснить, это то, что просто почувствовала. Оно как будто её позвало.

Очевидно, магия. Но какая? И почему именно её, а не Элю или, скажем, Глафиру?

Ворочался я добрые полчаса, но так ничего и не придумал. Точнее объяснить это можно было чем угодно, а вот проверить верность догадок пока никак. Так что и тратить время, на такие думки сейчас толку нет.

С этой мыслью я и заснул. Чтобы проснуться раньше будильника.

Он у меня в гараже тоже был. Советский ещё, механический. И, когда я проверил время, до звонка оставалось минут двадцать.

И вскоре я догадался, что именно меня разбудило. Судя по звукам, снаружи Гаража собралась вся деревня.

Они честно старались не шуметь и общались шепотом, но гул стоял как от трактора.

— Тихо ты!

— Михаэль. У тебя голос как боевой рог. Лорда разбудишь.

— Ой. Да. Чего это я.

Пауза длилась ровно секунду.

— А что, он ещё спит? — прогудел Михаэль ровно с той же силой, что и в первый раз.

Раздался короткий звонкий шлепок.

— Эля! За что по голове⁈

— Потише, — сказал сразу кто-то третий, кажется, Оскар. — Потише, господа, я вас умоляю.

Я сел и потёр лицо. Поспать дальше, очевидно, не получится.

Я по привычке взял с тумбочки эспандер, вместе с которым частенько делал зарядку по утрам, повесил его на плечо и вышел на балкончик.

Внизу кружком вокруг вчерашней посадки столпилось всё мои немногочисленные кхм… подданные. До сих пор привыкаю к этой мысли.

— Так, товарищи комсомольцы, — громко спросил я сверху. — В чём причина этого внепланового собрания нашего колхоза?

Все тринадцать голов повернулись ко мне разом.

И на всех отразилось одинаково вежливое непонимание. Дитрих наклонился к Эле и что-то тихо спросил. Эля пожала плечами.

Ничего, привыкнут.

Я спустился и вышел за ворота. Люди расступились.

Осталась только Соня. Она сидела на четвереньках прямо у нашей грядки.

Волосы растрёпаны, подол в росе и в земле, на щеке подсохшая грязная полоса. Обе руки она держала над землёй, ладонями вниз, будто грела их над печкой.

А между её руками из земли торчал росток.

Тонкий, с карандаш толщиной и ладони в полторы высотой. Стебель зеленовато-серый, гладкий и чуть блестящий от росы. Наверху две пары листьев, ещё сложенных лодочкой и не успевших развернуться до конца.

По стеблю вдоль, от земли и почти до самого верха, шла белёсая полоска. Точно такая же, как шов на боку у семечка.

Я хмыкнул. Не был бы я здесь сам вчера ночью при посадке, решил бы, что кто-то пытается надо мной подшутить.

Ни одно растение так быстро не растёт. Даже сорняки.

Впрочем, я мыслил категориями собственного мира. А здесь и мир другой, и растение особенное.

Но судя по лицам остальных, они тоже такого не ожидали.

После недолгих расспросов выяснилось вот что:

Все, кроме дозорных, легли. Соня уснула. А потом проснулась среди ночи оттого, что поняла, семечко надо полить. Срочно. Прямо сейчас!

И чувство это было таким сильным, что она просто не могла ему сопротивляться и вышла наружу.

— Я не одна ходила! — спохватилась она. — Со мной Булыч был. Всё время. Булыч, скажи, что ты меня охранял!

Пёс, до того лежащий неподалёку в позе полного довольства жизнью, немедленно поднялся.

Причём поднялся он на задние лапы, вытянулся столбиком, прижал уши и коротко, отрывисто гавкнул. Один раз. Как в строю.

По кругу прошёл смешок.

— Свидетель показания подтвердил, — заметил я.

Соня оглядела родню и продолжила. Она набрала воды у колодца, дошла до холма и полила семечко ещё раз.

— Чувствовала, что так надо, — сказала она. — И потом сразу спать пошла, честно.

Дальше она просыпалась ещё два раза, и оба раза снова ходила поливать семечко.

Я подумал, что если бы это был наш мир, то оно бы уже сгнило от такой заботы.

— А утром я проснулась с первыми страусами, — продолжила она, — от страусореканья.

Я улыбнулся. Ну надо же. Страусореканье. Надо хоть раз послушать как они орут по утрам. А то видимо, в стенах гаража до меня этот звук не доходит.

Соня, тем временем, рассказывала дальше:

— Я думала, что про росток во сне придумала, — сказала Соня. — Пока Дарья не заорала.

Дарья, стоявшая тут же с пустым ведром, слегка покраснела и заявила, что она не орала, а звала людей.

Я встал и оглядел собрание.

— Значит, так, — начал я. — Вопрос ко всем, кто читал книги. Что там пишут про посадку? Про уход, про сроки, чем поливать и чем не надо.

Все молчали. Мне это не понравилось.

— У Хармонда одна строчка, — осторожно ответила Эля. — Про глубину и про шов. Её Соня и так наизусть помнит. А дальше он пишет уже про взрослые деревья.

— Хорошо. Кто ещё?

Оскар откашлялся, как перед докладом.

— В хозяйственных книгах тоже ничего, — сказал он. — Сады, посадки, питомники, всё это в бумагах есть. Но про Хранителей там не пишут.

— Почему?

— Потому что их не сажают, господин Никифор. Их обносят оградой и назначают сторожа.

Володя подтвердил:

— Города росли вокруг деревьев. Не наоборот. Дерево уже стояло, когда клали первый камень.

Дитрих задумчиво поскрёб щетину.

— Я по этой части человек тёмный, — сказал он. — Байки слыхал. Будто в одном месте Хранителя срубили, а на другой год он вылез из пня втрое толще. Только это я в кабаке слыхал, а в кабаке и не такое рассказывают.

Да уж. Прям необъяснимо, но факт. Проверять мы это, конечно, не будем.

Вместо этого, будем использовать то, что уже знаем. А знаем мы то, что у Сони по какой-то причине есть с этим семечком связь. И, если оно само каким-то образом рассказывает ей, как за ним ухаживать, то пусть так и будет.

— Соня.

Она напряглась. По лицу было видно, что ждёт выволочки за ночную прогулку, и заранее приготовила ещё несколько доводов в свою защиту.

— Ты у нас теперь хранительница древа, — сказал я. — Официально. Плюс главный агроном нашего колхоза.

Соня переварила услышанное и на всякий случай уточнила:

— А что такое агроном?

— Человек, который отвечает за то, чтобы всё росло, как надо.

Соня резко встала и выпрямилась.

— Обязанности такие, — продолжил я. — Поливать, смотреть и записывать всё, что заметила, каждый день. Сколько воды дала, какая была погода, насколько подрос. Даже если тебе кажется, что это ерунда.

— Записывать? — переспросила она.

— Записывать. Бумагу дам.

Вот тут я её и поймал.

Бумаги у нас мало, и до сих пор её выдавали строго Оскару для важных расчетов. А тут пятнадцатилетней барышне обещают собственную тетрадь, да ещё и под серьёзное дело.

— Каждый день? — уточнила она с подозрением, будто я мог передумать.

— Каждый. И утром, и вечером.

— И никто не будет говорить, что я выдумываю?

— Пусть попробуют, — сказал я. — Хранитель вот он, торчит из земли. Спорить с ним трудно.

Человек, которому дали почётную должность, работает куда лучше человека, которому просто дали поручение. Проверено не мной и не вчера.

В общем, на том и порешали. А собрание потихоньку рассосалось.

Пора было приступать к делам. Их у нас стало ещё больше, чем было.

Одну крышу после демоногориллы чинить. Да и разобрать её саму на трофеи тоже давно пора. Вчера со всей этой рассадой, руки до этого так и не дошли.

Булыч ушёл с холма в середине разговора. Никто не обратил внимания. Все смотрели на палочку с листьями.

А ему некогда! Хороший мальчик должен следить и охранять!

Тем более, что он услышал странный звук. А вот все остальные, наоборот, ничего не замечали.

Звук был очень тихий и тонкий, похожий на комариный писк. И он шёл откуда-то снизу, из деревни.

Туда он и побежал.

И почти сразу почувствовал знакомый запах.

Так пахла круглая штука с глазом, которую Булыч тоже заметил первым. Как и положено охраннику!

Поняв это, пёс ещё сильнее оживился и быстро потрусил вниз.

Бежал он не по прямой, а держась плетня и бурьяна, там, где трава была выше него самого. Так его не видно, а он видит. Это правило он усвоил задолго до всякой Системы, ещё когда учился воровать со стола вкусняшки.

И вот оно! Снова круглая штука висела над вспаханным вчера огородом, прямо за крайним домом.

Только была она гораздо мельче первой. Размером примерно с воробья.

Она плыла над грядками медленно и низко, задерживаясь то тут, то там. Сначала зачем-то осмотрела корыто, затем верёвку с бельём, которую Дарья натянула между сараем и забором.

Мимо шёл страус.

Он тоже увидел висящее в воздухе непонятное нечто, остановился, склонил голову набок и оценил его одним глазом. Потом решил, что это, возможно, еда, и с ходу клюнул.

Промахнулся. Штука ушла вверх на полметра, тонко пискнула и остановилась.

Страус подумал ещё немного, счёл дело закрытым и ушагал дальше по своим делам, гордо задирая шею.

А Булыч в это время уже лежал в засаде за поленницей.

Долго ждать не пришлось. Штука, снижаясь, поплыла вдоль забора и потянулась к карусели под навесом.

Видимо, деревянный круг с бортиком заинтересовал её всерьёз, потому что она близко к нему подлетела и опустилась почти до бортика, чтобы заглянуть внутрь.

До поленницы оттуда было шага четыре.

Булыч ждал. Когда надо, он умел ждать очень долго. Как-то раз он даже провёл сорок минут у холодильника, но дождался своего приза!

Штука опустилась ещё ниже. Глаз в ней медленно повернулся к настилу.

Булыч встал. Медленно, без единого звука, перебрал лапами и поднялся сначала на перевёрнутое ведро, потом на верхний ряд поленьев.

Конечно, высоко прыгать для корги задача не предусмотренная природой. Зато поленница была высокая.

Он оттолкнулся всеми четырьмя лапищами и пролетел по воздуху коротко и точно, как будто собирался поймать тарелку фрисби или мяч.

А это он умел хорошо!

Клац! И зубы сомкнулись на гладком боку.

Дальше они рухнули вместе. Глаз завизжал так, что за амбаром заорали все двадцать шесть страусов сразу.

Но как бы добыча не металась и не дёргалась, Булыч не разжал челюсти.

Наконец, визг стал тише. Глаз вздрогнул в последний раз и обмяк.

Булыч отдышался и перехватил добычу.

Из-за плетня на него смотрели страусы. Все двадцать шесть, хвост в хвост, беззвучно вытянув шеи.

Пёс поглядел на них поверх добычи и лениво махнул хвостиком. Так, для порядка.

Грызть трофей он не стал.

Игрушки грызут. А это была не игрушка. Хозяин ещё в прошлый раз дал это понять. А Булыч хороший и послушный мальчик.

Поэтому нёс он глаз аккуратно и прямиком к Никифору, стараясь даже головой мотать реже, чтобы не повредить.

Утро у нас началось с магии семечки, а продолжилось кино.

Плёнку из второго визора я растянул поперёк верстака и прихватил по краям бельевыми прищепками, чтобы не сворачивалась в трубочку. Вышло метра полтора мутноватой ленты, на которой кто-то невидимый добросовестно отснял всю дорогу от нашей деревни до собственного порога.

Булыч сидел рядом на перевёрнутом ведре, и хвостик у него не останавливался ни на секунду. Добычу притащил он, так что гордиться было чем.

Первый визор, тот, которого я сшиб фонарём, помер некрасиво и спалил себе плёнку ровно на самом интересном месте. Второй достался нам целым, потому что пёс у меня аккуратный и чужие вещи носит бережно.

Кино мы досмотрели до конца.

Разбирал я его примерно полчаса, и первые полметра ленты никакой пользы не принесли.

Зато повеселили. Штука эта, оказывается, минут пять кряду висела над каруселью и снимала бегущих страусов.

А в самом конце, а точнее в начале, ведь я отматывал плёнку назад, этой познавательной серии в кадр целиком влез один страусиный клюв.

Чудо, что карьера разведчика там же и не закончилась. Сомневаюсь, что в этом случае вихор достался бы мне в таком же хорошем состоянии.

Дальше пошла дорога. Пустошь, перелески, развалины, знакомые мне ещё по первой плёнке. Демоны, конечно, тоже встречались, куда без них.

Потом городская стена, крыши, флюгер. А потом визор влетел в окно, и начались кадры, ради которых я всё это и раскладывал.

На последних кадрах была комната, стол с бумагами и тяжёлый приземистый подсвечник. А над всем этим склонился человек и смотрел прямо в объектив.

Вот его-то я и позвал смотреть всех, кого счёл нужным.

Пришли четверо. Володя, Изольда, Эля и Миша, занявший собой примерно половину прохода между стеллажами.

— Смотрите, — сказал я и подсветил нужный кусок фонариком снизу, как учили в школе на уроках со слайдами. — Знаком вам этот гражданин?

Они наклонились разом.

Человек на кадре был лет пятидесяти на вид, гладко выбритый, с зачёсанными назад волосами. Лицо спокойное, немного скучающее. На левой руке перстень с тёмным камнем, и руку эту он держал так, чтобы перстень видели. Привычка, надо думать, давняя.

Изольда выпрямилась первой.

— Герхард фон Мерк, — произнесла она. — Лорд Линдхольма.

Володя молчал секунды три и подтвердил кивком.

Я оглядел свою публику. Лица у всех четверых сделались одинаково нехорошие, а Эля вдобавок взялась за косяк.

— Так, — сказал я. — Давайте по порядку. Вы у меня жаловались на дядю. Дядя Эдвард, поддельные бумаги, суд, имение к рукам. Про лорда всего города речи не шло ни разу.

— Не шло, — согласился Володя.

— И как же он тогда сюда попал?

— А вот этого мы вам не скажем, — ответил он, и было видно, что признание даётся ему тяжелее, чем сама плёнка. — Я честно перебираю в голове последние двадцать лет и не нахожу ничего. Мы платили подати вовремя. Судились с соседями, но не с ним. На собрании я голосовал с ним заодно чаще, чем против.

— Долги?

— Ни медяка.

— Женщины? — спросил я на всякий случай, потому что вопрос дурацкий, а история человечества на таких дурацких вопросах стоит крепче, чем на всех остальных.

Изольда посмотрела на меня так, что я почувствовал себя лакеем, уронившим супницу.

— Нет, — сказала она.

— Значит, загадка, — подытожил я.

— Загадка, — согласился Володя, — разве что…

Он замолчал с таким видом, словно даже сама мысль об этом его приводила в ужас.

Но под моим испытывающим взглядом, он всё-таки продолжил:

— Разве что, он демонолог.

Эля охнула от таких предположений и прикрыла рот рукой. Изольда побледнела сильнее обычного. Даже Миша напрягся.

Ну а я уже привык, что от слова «демон» в любых его вариациях добра не жди.

Так что переспросил чисто для проформы:

— И кто такие демонологи?

Вольдемар мрачно ответил:

— Те, кто тайно заключает сделки с демонами и служат им. Взамен они могут получить многое. Но и плата, обычно, высока. Любой демонолог в конечном итоге становится причиной множества смертей, набегов, а иногда даже Мора.

Ладно. Больше игнорировать эту тему я не мог.

— А Мор что такое?

Ответила Эля:

— Очень большой набег, в котором участвуют высшие демоны. Как правило, после этого территории Порченых Земель очень сильно расширяются. Иногда стираются с земли целые города. А демоны становятся ещё сильнее.

— Но ведь города охраняют деревья-хранители? — уточнил я.

— Не все. Да и дерево-хранитель тоже можно уничтожить, — тихо ответила она, — особенно если в городе действует демонолог.

Я присвистнул. Приехали. Наше дерево не успело вырасти, а я уже узнаю, что даже оно не панацея. Впрочем, этого следовало ожидать.

— Ладно, — сказал я, сворачивая плёнку. — Демонолог или нет разберёмся потом, а пока давайте знакомиться заочно. Кто такой, чем живёт и, самое главное, чем опасен?

Володя присел на табурет. Рассказчик из него получался толковый, без лишних завитушек, за что я его сразу и оценил ещё в первые дни.

— Маг, — сказал он. — Не самый сильный в империи, но настоящий, обученный, с дипломом. У нас на площади при мне трижды тушили пожар, и все три раза тушил он сам, лично.

— Это плохо или хорошо?

— Для города хорошо. Для нас плохо. Человек, который умеет управляться с огнём на площади, справится с ним и в чистом поле.

— Он приедет сам?

— Не приедет, — вмешалась Изольда. — Лорд не покидает город без крайней нужды. Тем более не отправляется в Порченые Земли без серьёзной на то причины. Если он так поступит, к нему уже могут появиться вопросы у Ордена.

— Ордена?

Я слишком долго откладывал вопросы политики, но сейчас уже нельзя было не разобраться.

Вольдемар кивнул.

— Орден Корня. Они защищают человечество от демонов, насколько это возможно. А также, у них есть своя тайная полиция, которая напрямую занимается поиском демонологов.

Что ж, хотя бы так.

Дальше выяснилось, что у Герхарда есть личная дружина. Человек двадцать, может тридцать, с оружием, лошадьми и жалованьем из его кармана. Вот эту публику он при желании может послать хоть на край света, потому что они подчиняются ему прямо.

Но такая экспедиция тоже несёт в себе определённые риски. В том числе репутационные.

Кроме дружины в Вальдбурге имелось ополчение, и вот там всё оказалось интереснее.

— Ополчение поднимают решением собрания, — объяснил Володя. — Двенадцать голосов из двадцати. Лорд один такого решения не примет. Кроме того, ему ещё придётся придумать хорошую историю, зачем вообще это надо.

— А если придумает, собрание согласится?

Володя усмехнулся.

— Собрание состоит из купцов и цеховых старшин. Вы им предложите отправить их сыновей и работников на Порченые Земли. За чей счёт кормить, кто заплатит вдовам, что делать с обозом, кто отвечает, если из леса выйдет слишком мощная тварь. Они будут задавать эти вопросы месяца три, а потом ещё месяц голосовать.

— И проголосуют против.

— Единогласно.

Отлично. Значит, хотя бы целую армию нам ждать не придётся.

— Получается, бояться нам надо дружины, — сказал я.

И тут Эля шагнула вперёд и покачала головой.

— Не дружины, — сказала она.

— Тогда чего?

— У лорда есть сын, — ответила Эля.

Дальше рассказывали уже все вместе, перебивая друг друга, и картинка сложилась быстро.

Звали его Райнер фон Мерк, и был он у лорда единственным сыном. В городе не жил уже лет восемь, потому что служил в столице при императоре, и служил как боевой маг.

— И он очень опасен, — закончила Эля.

— С чего вы взяли?

— Он с отличием окончил Императорскую академию боевой магии, — сказал Миша.

Сказал он это с придыханием, будто выложил на стол козырь, от которого мне полагалось побледнеть.

Пришлось его разочаровать.

— И что?

Три секунды тишины.

— Как это что? — не понял Миша. — С отличием. Академию. Императорскую.

— Знаешь, — начал я, устраиваясь на верстаке поудобнее. — Был у меня приятель. У приятеля дочка. У дочки молодой человек, серьёзный такой, вежливый. Электрик с красным дипломом.

— С каким? — уточнила Эля.

— С красным. Это когда закончил лучше всех и тебе за это дают бумагу другого цвета.

— И что же он?

— А то, что этот выпускник не смог у них дома вкрутить лампочку. Даже попробовать боялся. Видите ли, у него в колледже практики не было! Так что диплом, дорогие мои, это просто бумага, которая может что-то значить, а может не значить ничего.

Пауза вышла долгая.

Я огляделся. Володя смотрел вежливо и терпеливо, Изольда чуть склонила голову набок, Миша беззвучно шевелил губами, а Эля первой набралась храбрости.

— Лорд Никифор. А кто такой электрик?

— Человек, который занимается проводкой и лампочками.

— А лампочки?

Вот тут я понял, что копать придётся глубже, чем рассчитывал.

— Помнишь гирлянду на плетне? Огоньки в стеклянных пузырьках, которые всю ночь горят и не жгутся. Вот пузырёк и есть лампочка.

Миша нахмурился и напряжённо переваривал.

— Так огоньки же страусы добывают, — сказал он наконец, — они тоже электрики?

Я даже не сразу нашёлся, что ответить.

— В некотором роде, — решил не спорить я.

Знаю, как это бывает. Один вопрос тянет за собой другой. И вот ты уже пересказываешь всю школьную программу по физике с пятого по одиннадцатый класс.

Оно, конечно, полезно. Но момент для урока не удачный. И мы вернулись к обсуждению более насущных проблем.

— Сама по себе академия и правда не гарантирует ничего, — признал Володя. — Но в случае с Райнером мы знаем не только про академию.

— Так.

— После выпуска его взяли в «Гончие Императора».

Он произнёс это название с той же интонацией, с какой в моём мире говорят «спецназ». Так что уточнять подробности я уже не стал. А вместо этого спросил:

— Ладно. Раз он такой способный, когда его ждать?

Считали вслух, и считали долго.

Сначала лорду надо признать, что оба его глаза не вернулись. Предположим, это он уже понял.

Потом ему надо написать сыну. Письмо до столицы идёт с обозом, а обозы через Порченые Земли ходят не каждый день, и хорошо если раз в две недели. Дитрих на этом деле тридцать лет прожил и цифры выдал бы точнее, но Дитрих в это время сидел на крыше и стучал молотком.

— Восемь дней до тракта, — сказал Володя, — и дней двенадцать по тракту. Если повезёт с погодой.

— Дальше?

— Дальше сын должен получить разрешение. Он на службе, а служба у императора устроена так, что человека не отпускают потому, что у отца неприятности. Нужен повод, бумага и подпись.

— Бюрократия, — с удовольствием сказал я.

— Простите?

— Хорошее слово. Означает, что все всё понимают, но без нужной бумажки никто пальцем не шевельнёт.

Володя посмотрел на меня почти с уважением.

— У вас, стало быть, тоже.

Я пожал плечами.

— Люди, как я вижу, везде одинаковые.

В общем, по всему выходило недели три в самом плохом случае, а скорее месяц или полтора. Плюс обратная дорога.

И это если он вообще поедет.

Или поедет дружина.

Или всё-таки лорд собственной персоной.

А даже если не поедет вообще никто, у нас тут всё равно полное лукошко демонов, и быть готовыми к нападению нужно всегда.

— Значит, так, — сказал я, слезая с верстака. — Наверху у нас проломленная крыша, во дворе лежит нераздёланный демон, а ограды как не было, так и нет. Пойдёмте работать. Лорды будут потом.

Тушу гориллы мы приволокли к воротам ещё вчера, впятером, на волокуше из двух жердей. Весила она примерно как хороший мотоцикл, и всю дорогу я мысленно благодарил того, кто придумал верёвки.

Гараж ждал этого момента с самого утра и даже не скрывал.

— Заносите, заносите, — приговаривал он, пока Миша с Гансом заволакивали тушу внутрь. — Левее давай. Ещё левее. Вот сюда, на клеёнку, я тут вчера подмёл специально.

— Ты подмёл?

— Я организовал уборку, — с достоинством сказал Гараж. — Это, между прочим, тоже работа.

Створки закрылись. Внутри погас свет, что-то коротко и деловито зашуршало, и через минуту ворота открылись сами.

Смотреть на результат я звал уже всех, потому что зрелище того стоило.

Туша исчезла. На клеёнке ровными стопками лежало то, что от неё осталось, и разложено это было аккуратнее, чем товар на рынке.

Шкура, сложенная вчетверо, жёсткая настолько, что углы стояли торчком.

Костяные пластины со спины и с загривка отдельной горкой, от ладони до доброго блюда размером. Кости, очищенные добела. Когти, каждый с мой палец, и рядом клыки. А поверх всего лежал моток сухожилий, свёрнутых кольцами наподобие рыболовной лески и почти таких же прозрачных.

'Переработано: демон крупный, бронированный.

Получено: шкура толстая, пластина костяная (14), кость (укрепляющая), сухожилие (длинное), коготь (9), клык (4).

Гараж достиг 3 уровня.

Открыто: разделка ускорена. Отходов меньше, сортировка аккуратнее.'

— Ты слышал⁈ — немедленно отозвались стены. — Ускорена! Аккуратнее! Скорее несите новые трофеи! Я хочу следующий уровень!

— Чего это ты так оживился? — заинтересовался я, — После второго уровня тебя так не колбасило.

Гараж сначала отказывался говорить, а потом признался:

— Ты, хозяин, уже восьмого уровня. И Булыч скоро четвёртый возьмёт. А я тут сижу на холме, и сам ничего сделать не могу. Мне для прокачки обязательно помощь нужна.

Плеча у него не было, так что я дружески похлопал его по стене.

— Будут тебе новые трофеи. Может даже сегодня. Нам как раз запасы еды пополнить надо. Так что пора готовиться к охоте!

Зачем откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня?

Ртов у нас целых четырнадцать, не считая собаки и птиц.

Запасы в гараже не бесконечные. Огородом заниматься только начали, и до первых овощей ждать не одну неделю. Страусов резать рано, они несут яйца и крутят карусель, то есть кормят нас дважды и без всякого ножа.

Так что, раз решил идти на охоту, то и откладывать не буду.

Объявил об этом я всем прямо на завтраке.

— Идём втроём. Ганс, Миша и я. Плюс Булыч, куда уж без него.

Пёсель при звуке своего имени поднялся с крыльца и сел ровнее, показывая полную готовность к любому делу, о котором ещё ничего не знает.

А вот на мне взгляды задержались.

По местным понятиям лорду в лесу делать нечего, если это, конечно, не увеселительное мероприятие. И я это прочитал на четырёх лицах одновременно. Так что объяснять пришлось сразу, не дожидаясь вопросов.

— Причина первая. Я до сих пор не знаю, где живу. У меня есть холм, деревня, поле и лес, и на этом всё. Что растёт за перелеском, где вода, где глина, есть ли рыба, я не знаю ни про что из этого. А знать надо, потому что кормиться нам с этой земли, и лучше начать разбираться сейчас, а не в тот месяц, когда запасы закончатся.

Оскар, стоявший с доской у крыльца, немедленно что-то пометил.

— Причина вторая. Ганс, ты все здешние грибы знаешь?

Конюх подумал дольше, чем мне бы хотелось.

— Половину знаю, — сказал он честно. — И то по-нашему, как у нас в деревне звали. Тут места другие. Может, и растёт по-другому.

— Вот. А у меня Оценка. Я любую поганку разгляжу до последней буквы, даже если она мне в первый раз попалась. Так что съедобное от несъедобного тут отличает ровно один человек, и человек этот, к сожалению, лорд.

Володя открыл было рот, и я его опередил.

— И третье. Лорд, который не умеет добыть себе обед, остаётся лордом до первого голодного месяца. А потом сам становится чьим-нибудь обедом.

Возражать после такого никто не стал.

Зато вперёд шагнула Эля.

— Я пойду с вами.

Сказала она это спокойно, но подбородок упрямо подняла, и стало ясно, что своего она не упустит.

Изольда посмотрела на дочь долгим тяжёлым взглядом, из тех, которыми матери во всех мирах заменяют целую воспитательную беседу.

— Элеонора.

— Мама.

— Я растила барышню. Барышня не бегает по лесам с братом.

— Барышня месяц назад висела на столбе, — ответила Эля, не поворачиваясь.

Изольда поджала губы и промолчала, а я мысленно поставил дочери графа отдельный плюс. Спорить с матерью умеют все, а вот одной фразой этот спор уверенно закрыть уже может не каждый.

Только в лес я её всё равно брать не собирался, и по причине, которая к барышням отношения не имела.

— Эля. Я бы тебя взял, и взял бы с удовольствием. Стреляешь ты, положим, не лучше Миши, зато соображаешь быстрее всех, кого я тут видел. Только вот беда. Ты у нас единственная, кто понимает, как это всё работает.

Я обвёл руками вокруг себя.

— Гирлянды. Аккумуляторы. Карусель. Реле. Шуруповёрт. Ты одна интересовалась тем, как именно я всё это собирал, и ты одна задавала правильные вопросы.

Она молчала.

— Теперь считай сама. По плану мы уходим ненадолго. Но что если задержимся? Если ночью встанет свет, кто его поднимет? Если ремень слетит с карусели, кто его поставит на место? Если аккумулятор закипит, кто догадается его отключить, пока он не рванул?

— Я, — сказала она тихо.

— Ты. Поэтому на сегодня ты остаёшься за меня по хозяйственной части. Заместитель по хозяйственным вопросам. Всё, что крутится, светится и жужжит, твоё. — я обвёл глазами остальных, — Так что по всем подобным вопросам, обращайтесь к Элеоноре.

Оскар поднял голову от доски.

— Записывать?

— Записывать.

Эля постояла ещё секунду, и по лицу её было видно, что расстроилась она вполне искренне. Идти в лес хотелось, и хотелось сильно.

Но потом она собралась, кивнула и пошла к колодцу, на ходу пересчитывая что-то на пальцах.

Через минуту оттуда донеслось, как она объясняет прачке, что бельевую верёвку от сарая надо перевесить, потому что она проходит над проводом, а этого делать нельзя.

Дальше я занялся оружием.

В лес мы идём в первую очередь за мясом. А чтобы брать мясо в лесу, нужна вещь, которая бьёт дальше вытянутой руки.

Заготовку для лука я вырубил сам, из сухой ясеневой плахи.

Дальше на верстак легли демонические сухожилия и кость, разобранные Гаражом буквально пару часов назад.

Сухожилие тянется и держит, кость упирается и не гнётся. Вместе они дают ту самую силу, которой в простой палке нет и быть не может.

Я положил ладони на всё это добро и начал работу по-системному.

Вещи поплыли, тетива легла сама, свившись из десятка тонких волокон, а по концам лука проступили белые накладки, вросшие в дерево так, что шва не найти пальцем.

'Создан предмет: усиленный лук.

Качество: редкое.

Свойство: дальнобойный. Стрела летит дальше и ровнее.

Свойство: тетива не боится сырости.

Преобразований осталось: 2.

(Первая редкая вещь в вашей практике. Демон был бы польщён.)'

Вот на слове «редкое» я и завис.

Постоял, перечитал строчку, потом ещё раз. До сих пор мой потолок был необычным, и необычные вещи получались уже регулярно. А вот перешагнуть его получилось только сейчас.

Возможно, дело не в одном лишь уровне. Но ещё и в том, что именно кладёшь на верстак. Из хороших и редких материалов вещи с большим шансом тоже станут редкими.

Система тут же мою догадку подтвердила короткой строчкой из которой я выяснил, что к моему личному шансу, материалы добавляют ещё и свой.

Миша принял лук обеими руками и натянул наполовину.

— Тугой, — сказал он с восторгом.

— Осилишь?

Богатырь молча натянул до уха и держал, пока я считал до пяти.

Оставались стрелы, а точнее наконечники, потому что древки и оперение Миша вызвался делать сам.

Хорошего железа у меня не было. Зато за амбаром валялся мангал.

Привёз я его на дачу лет двенадцать назад, пожарил на нём шашлык раза четыре и с тех пор он честно ржавел под открытым небом. Ржавчина съела его почти насквозь, дно пошло дырами, а ножки отваливались. Выбросить рука не поднималась, потому что железо, а железо в хозяйстве всегда пригодится.

Вот и пригодилось. Через двенадцать лет и в другом мире, но сроков я никогда и не оговаривал.

Ножницами по металлу я нарезал заготовки, руками выгнул и подровнял. Форма получилась правильная, а металл никакой.

Тут Миша и сунулся с уточнением.

— Сделайте сразу двух видов. Охотничьи срезы и бронебойные.

— Это какие?

— Срез широкий и плоский, им бьют птицу и зверя. Рана большая, добыча далеко не уйдёт. А бронебойный узкий, как гвоздь, он пробивает. Против доспеха и против всякого, у кого толстая шкура.

Донорами пошли когти и обрезки костяных пластин.

'Создан предмет: охотничьи наконечники (12) и бронебойные (12).

Качество: необычное.

Свойство: не тупятся.

Преобразований осталось: 1.'

Ржавый хлам превратился в две тяжёлые серые связки.

Последнее преобразование ушло Гансу.

Копьё у него уже было, и хорошее, с костяным древком, но конюх попросил ещё и рогатину.

Я сразу же согласился. Потому что копьё, оно всё-таки для боя. А на зверя нужен свой инструмент. Поудобнее.

Копьё достаёт издалека, что нам и надо. Но после удара зверь может насадиться на него глубже и достать до до самого охотника, если ему ничего не мешает. Поэтому на рогатине ставят поперечину, и упирается зверь в неё, а не в тебя.

Основой пошла вторая труба от садового опрыскивателя, донорами клыки и обрезки кости.

'Создан предмет: рогатина.

Качество: необычное.

Свойство: крепкое.

Преобразований осталось: 0.'

Ганс взял её, попробовал на вес, потом уткнул поперечину в землю и налёг всем телом. Древко не дрогнуло.

— Ох и хорошо, — обрадовался он.

Себе я ничего делать пока не собирался. Бензопилу я, конечно, возьму в инвентаре, хотя вряд ли она пригодится против зверей. Если я её заведу, то всё живое просто разбежится. Но на случай встречи с демонами вполне сработает.

Ну и мачете тоже всё ещё со мной. Я рассчитывал, что для короткой вылазки этого более чем достаточно.

А также, конечно, собрал сумку. Куда сложил всё. что может пригодиться помимо этого. Нож, моток лески, кусок верёвки и фонарь. Плюс сапоги, которые я надел прямо во дворе, потому что у воды в кроссовках делать нечего.

Наблюдая за нашими сборами, Оскар решил вмешаться.

— Позвольте заметить, — осторожно начал он, — что настоящая охота устроена несколько иначе.

— Просвети, — с улыбкой отозвался я.

И он просветил.

Выяснилось, что охота у них дело серьёзное и обставлено по правилам. Сначала идут загонщики и гонят зверя на линию. Потом трубят в рога. Первый выстрел всегда за господином, и, если господин промазал, промазали все. Добычу подносят на щите, и щит для этого возят с собой отдельно.

В конце он добавил:

— У герцога нашего на осенней охоте телег шло восемнадцать, — сообщил он. — Одна с шатром, одна с посудой. И повар отдельно.

— А добыли сколько?

Управляющий задумчиво почесал нос и ответил:

— Двух зайцев. Зато красиво.

Я оглядел свою экспедицию.

Мужик с мачете, конюх с рогатиной, очень большой парень с луком и корги, который уже сидел у ворот и время от времени тяжело вздыхал, напоминая, что ждёт он тут давно.

— Рога у нас, положим, будут, — сказал я. — Если подходящих демонов встретим.

— Вы уж постарайтесь! — встрял Гараж. — мне трофеи ужас как нужны! Рога, кости, шкуры, всё беру оптом!

На том и разошлись.

Вниз мы спускались через деревню, и это оказалось полезно само по себе, потому что днём я в неё почти не заглядывал.

Работа кипела и без меня.

На крыше среднего дома, той самой, которую горилла сложила внутрь одним прыжком, сидели Дитрих с Мартином и меняли обрешётку. Бенно подавал им материалы снизу.

Также уже успели заготовить часть стволов под постройку будущей дозорной башни.

Восемь штук лежало у амбара, ошкуренных и уложенных ровным штабелем.

У колодца я приметил Элю.

Сидела она на перевёрнутом ведре, положив на колени школьный учебник физики за восьмой класс, который по совету Гаража вытащила откуда-то из залежей старых книг. Он же и помогает ей теперь с переводом. Так что учебник весь в пометках. Но это допустимая жертва ради обучения.

После этого, я только снова уверился, что нашёл ей правильное дело. У неё явно мозги правильно устроены для того, чтобы понимать такие вещи.

Дальше мы прошли мимо огородов.

Грядки за пару часов стали неузнаваемы. Ровные, размеченные бечёвкой, с колышками по краям, и на каждом колышке был нацарапан номер.

Посреди всего этого хозяйства стояла София фон Эшенбах, пятнадцати лет от роду, главный агроном.

Тетрадь она держала под мышкой.

— Дарья! — крикнула она куда-то в сторону колодца. — Не так глубоко! На два пальца, а ты на всю ладонь суёшь!

Изольда выпрямилась над лопатой. Судя по лицу, за утро этот разговор шёл уже не в первый раз.

— Да угомонись ты. Мы что, без тебя теперь и шагу ступить не можем?

Соня выпрямилась тоже, и в эту секунду стало отчётливо видно, чья она дочь.

— Вообще-то лорд Никифор назначил меня главным агрономом. Значит, за посадки в этом поселении отвечаю я. И все должны меня слушаться.

— Все?

— Все, кто сажает.

Изольда молча воткнула лопату в землю. Уже второй раз за сегодня, дочери находят железные аргументы, чем лишают её дара речи.

Соня удовлетворённо кивнула и что-то записала на ходу. Я потом заглянул из чистого любопытства. Там было выведено: «Дарья. Первое замечание».

Тут она заметила нас и мгновенно переключилась.

— Вы в лес?

— В лес.

— Тогда у меня задание.

Она подошла вплотную и заговорила быстро, боясь, что перебью.

— Принесите мне по одному образцу всего, что растёт. Всего подряд. Траву, цветы, ветки, ягоды, грибы. И обязательно с корнем, потому что по корню видно, как оно живёт. И не топчите мох. Мох я тоже буду изучать.

Мох, значит.

— Договорились, — сказал я.

— Правда?

— Правда. Мне и самому надо знать, что у нас тут растёт.

Соня радостно кивнула и убежала к следующей грядке, а я подумал, что при деле девчонка на удивление толковая. Ей бы этот запал ещё научиться направлять, и через год у нас будет не агроном, а вечный двигатель с записной книжкой.

Наконец, мы покинули пределы поселения и вошли лес, и вот тут выяснилось, что мы трое хоть и идём в одно место, но смотрим в разные стороны.

Миша смотрел вверх и вбок, выискивая движение в ветках. Ганс смотрел под ноги и по сторонам, держа рогатину поперёк, и раза три останавливал нас поднятой ладонью безо всякой причины, просто на всякий случай.

А я шёл и составлял опись.

У откоса за ручьём лежала жирная серая глина. Я расковырял её ножом и растёр в пальцах, и вышло то, что нужно: из такой выходит и раствор, и кирпич, и обмазка для печи. Отметил место по кривой сосне.

Дальше пошёл камыш, целая полоса вдоль воды, высокий и ровный. Из камыша получается лёгкая тёплая кровля, а кровля нам нужна на сарай, на навес и на будущую башню.

За камышом обнаружилась ива. Много ивы, целые заросли, с длинными гибкими прутьями. Из неё плетут корзины, заборы, верши для рыбы и вообще половину деревенского хозяйства.

Ещё был песок у поворота ручья и брод, где вода не доходила мне до колена.

— Господин Никифор, — не выдержал наконец Миша, ему явно не терпелось начать охоту. — Мы за утками идём или за глиной?

— За всем сразу, — огорчил его я.

Река открылась за перелеском, широкая и тихая, с камышом по краю.

Птицы сидели на ней плотно и совершенно спокойно. Нас они видели, я в этом уверен, просто не понимали, что мы такое.

Миша скинул колчан, наложил стрелу и пошёл вдоль берега пригнувшись.

Первую он взял шагов с сорока. Вторую почти сразу, когда стая поднялась и потянула вправо. Обе легли на воду.

— Тьма их тут, — сказал Миша, опуская лук. — Они нас даже не боятся. А с таким луком, я могу и десяток за день настрелять.

Доставать полез Булыч по моей команде. Хотя он и сам был только рад. Даром, что не охотничья, а пастушья собака.

Корги в воде похож на плывущий батон, но плывёт уверенно, и обеих уток он вытащил по очереди, аккуратно, не помяв.

На берегу отряхнулся, обдав нас всех до пояса, и посмотрел на меня с явным ожиданием похвалы.

— Молодец, — сказал я. — Вахтёр и водолаз.

Утки оказались жирные и тяжёлые. С такими двумя штуками деревня один вечер точно проживёт.

А потом я огляделся ещё раз и увидел грибы.

Стояли они шагах в тридцати, под ёлками, и стояли так густо, что светлые шляпки было видно от самой воды.

Я подошёл, присел и потрогал ближнюю.

'Гриб съедобный. Плотный. Вкус хороший.

Пригоден к сушке и варке.'

Дальше я считал вслух, и считал недолго.

Сушёные грибы не портятся месяцами. Весят почти ничего. На четырнадцать человек до осени нужно… я прикинул, сколько идёт в суп на одну кастрюлю, помножил на дни, и получившееся число мне не понравилось. Мешка три или четыре сушёных. То есть свежих надо брать возами.

Но уток надо ещё больше. Как и любое мясо. И к хранению они гораздо более привередливы. Отказываться, от них мы, конечно, не будем. Но приоритеты прямо сейчас резко поменялись.

— Так, — сказал я, поднимаясь. — Обычная охота закончена. Переходим к охоте тихой!

Миша посмотрел на меня с искренним огорчением. Он только вошёл во вкус, лук новый, стрел двадцать четыре штуки, а тут его останавливают.

Огорчение продержалось ровно до того момента, пока он не нашёл первый гриб сам.

Дальше начался тот особый вид работы, за который в моём мире люди добровольно встают в четыре утра и едут за сто километров.

Я шёл первым и трогал всё подряд, потому что читать карточки мог только я. Система выдавала их коротко и по делу, а иногда с добавками, от которых я хмыкал вслух.

«Гриб съедобный. Вкус посредственный. Сушить можно.»

«Гриб съедобный. Вкус отличный. Червив на треть.»

И один раз:

«Гриб съедобен однократно.»

Я перечитал это дважды. Формулировка мне очень понравилась, потому что понять её можно было ровно одним способом.

— Ганс. Вот такие мы не берём.

— А что с ними?

— С ними ничего. А нам не понравится.

Ещё один выдал совсем уж честное:

«Съедобен. Вы об этом пожалеете.»

Этот я тоже оставил расти.

Миша тем временем развил бурную деятельность.

Азарт у парня оказался чудовищный. Он тащил всё, что видел, не разбирая, и уже через двадцать минут держал в охапке нечто пёстрое и склизкое, чего я не взял бы даже на спор.

— Выбрось.

— Так он же большой.

— Он большой и ядовитый. Выбрось.

Через десять минут повторилось. Потом ещё раз.

На четвёртый раз он просто спрятал находку за спину и посмотрел на меня честными глазами.

Ганс сдал его немедленно и без всяких колебаний.

— За спиной держит.

— Ганс!

— А чего ты. Отравимся все, а я потом виноват.

Булыч включился в дело сам и по-своему.

Он быстро сообразил, что люди ходят и что-то подбирают с земли, и решил, что это игра, в которой он обязан участвовать. Первым он принёс гриб. Настоящий, целый, аккуратно взятый зубами за ножку, и положил его мне под ноги.

Я его похвалил, и это была моя ошибка.

Дальше он принёс шишку. Потом кусок коры. Потом ещё одну шишку. Потом схватил где-то лягушку, приволок её, положил рядом с шишкой и сел, ожидая заслуженного признания.

Что ж. Лягушки тоже съедобны. Не все, но насчёт этой удалось уточнить у системы.

Так что пойдёт на суп или на гриль. Будет у нас в меню настоящий французский деликатес.

Вот только очень быстро перед нами возникла новая проблема.

Тары не было.

Мишин колчан мы освободили и набили доверху. Шапка Ганса ушла туда же. Потом в дело пошёл подол его рубахи, который он завязал узлом и нёс перед собой, как поднос.

А грибов вокруг было столько, что мы, по совести говоря, ещё и не начинали.

— Надо возвращаться, — сказал Ганс. — Завтра придём с мешками.

— Или сложить в кучу, — предложил Миша. — И носить в два захода.

Ни то, ни другое мне не нравилось. Первое означало потерять день, второе означало оставить добро в лесу, где найдутся желающие его съесть.

Я пошёл к ручью.

Ивовых прутьев там росло столько, что хватило бы, наверное, на целый город, и при помощи мачете я нарезал хорошую охапку, выбирая длинные и гибкие.

По дороге обратно я прикидывал расклад.

Преобразований на сегодня не осталось ни одного. Все три ушли на лук, наконечники и рогатину.

Только преобразование мне в общем и не требовалось. Оно нужно, когда надо изменить саму суть материала: сделать мягкое железо твёрдым, а ржавчину сталью. Добавить одно к одному, «склеить» или как-то ещё серьёзно обработать.

А в иве менять нечего, она и так ива. Корзину из неё плетут руками, безо всякой магии, и делали так тысячу лет.

Значит, может сработать голое Ремесло.

Я бросил охапку на землю, сел на корточки и взялся за прутья.

Дальше вышло примерно то, что бывает, когда очень опытный человек делает знакомую работу, только быстрее раз в двести. Прутья пошли гнуться и переплетаться под пальцами, ложась туда, куда я и сам бы их положил, будь у меня в запасе полдня и хорошее настроение. Дно, стенки, загнутый край, лямки из скрученных прутьев.

Секунд двадцать, и всё.

'Создан предмет: заплечная корзина, большая.

Качество: необычное.

Свойство: вместительная. Ноша ощущается легче.'

Вот это открытие оказалось поинтереснее самой корзины.

Ремесло, выходит, умеет не только собирать невозможное в текущих условиях. Оно ещё и ускоряет обычное.

Я бы сплёл эту корзину сам, руками, никакой хитрости в ней нет. Просто провозился бы до вечера.

Ганс молча снял шапку, посмотрел на корзину, надел шапку обратно.

— Мне тоже, — сказал Миша.

Я нарезал ещё прутьев и сделал вторую, поменьше. На третьей остановился, потому что всё это добро потом ещё тащить, и тащить на себе.

В общем, надо бы телегу какую сделать потом. Или хотя бы волокушу.

Корзину мы набили за полчаса.

Кроме грибов набралось и много чего другого. Мелкая сладкая земляника попалась целой поляной. Дикий лук, который Ганс опознал сразу и обрадовался ему больше, чем уткам. Щавель. Какие-то тёмные ягоды на низких кустах, которые Оценка одобрила без оговорок.

И по одному образцу всего, что попадалось и что система отмечала как полезное, с корнем, куда же без этого. Соня своё получит.

Крысо-собаки вышли из подлеска, когда мы уже поворачивали к дому.

Две тощих суетливых твари с длинными челюстями не по размеру головы. Та самая мелочь, которую мы в первый день крошили пачками у ворот гаража.

Первой я снёс голову мачете, не снимая корзины со спины.

Вторую снял Миша с десяти шагов, навскидку.

А потом минут пять ползал по траве и искал стрелу.

— Да брось ты её.

— Наконечник хороший, — упрямо ответил он из бурьяна. — Не тупится.

Нашёл. И был этому рад больше, чем обеим уткам разом.

Туши демонят мы, разумеется, тоже забрали. Я рад каждому трофею, а уж Гараж и подавно.

Подвязали их к рогатине рядом с утками, и Ганс понёс всю эту гирлянду на плече.

Обратная дорога шла отлично.

Солнце стояло высоко, до деревни оставалось меньше часа ходу, корзины были полны, и настроение у всех троих поднялось само собой.

Ганс разговорился и стал болтливым, как никогда. Похоже, перестал стесняться.

— У нас грибы сушили на нитках, — рассказывал он. — Прокалываешь шляпку, нанизываешь и вешаешь под крышу, где сквозняк. Не на солнце, солнце сушит быстро, но грибы делаются как деревяшки. А в тени, на ветерке, они доходят сами, дня за четыре. И пахнут потом всю зиму. У нас в избе зимой всегда так пахло.

И дальше в том же духе. Кучу разных фактов из своей деревенской жизни разного рода полезности.

Мы снова шли мимо реки, и над водой у дальнего берега стояла зеленоватая дымка.

Я посмотрел на неё мельком, отметил, что к вечеру будет туман, и пошёл дальше.

Миша ушёл вперёд шагов на двадцать.

Он что-то увидел, и я даже понял, что именно: между деревьями заманчиво что-то белело.

Я подходил не спеша и разглядел поляну раньше, чем он до неё дошёл.

Грибы стояли кольцом. Ровным правильным кольцом шагов пять в поперечнике, шляпка к шляпке, будто их кто-то специально так расставил.

Булыч, который весь день носился по лесу как заведённый, остановился.

Сел на тропе и перестал вилять хвостом.

А я тем временем узнал эту штуку и совершенно успокоился.

Ведьмин круг, как это называют. И название гораздо загадочнее, чем дела обстоят на самом деле. У нас такие попадаются в любом лесу, и объяснение тут простое: грибница растёт из одной точки во все стороны, середина стареет и умирает, а живой край расползается по кругу. Отсюда и правильная форма.

Я такие видел не раз и не два.

Ничего странного в нём нет. Просто особенности грибницы.

Я открыл рот, чтобы объяснить это Гансу, потому что конюх напрягся, а объяснять людям очевидное иногда полезно.

Ганс закричал раньше. И в этом крике не осталось ничего от его обычной неторопливости.

— Стой!

Миша обернулся.

Он не понял. Просто не понял, и это было видно по лицу. Он повернул голову, переспросил что-то, чего я не расслышал, и сделал ещё шаг вперёд, чтобы лучше слышать.

Этим шагом он вошёл в кольцо целиком.

И его не стало.

Он не упал, не провалился и не растаял. В том месте, где он стоял, теперь не было никого.

А трава внутри кольца даже не примялась.

Ганс закричал.

Не то короткое «стой», которое он выдал секунду назад, а долгий бессмысленный крик человека, у которого на глазах произошла трагедия.

Рогатину он бросил прямо в траву, вместе с утками и обеими крысо-собаками, привязанными к древку, и рванул к поляне.

Шагах в трёх от кольца он встал как вкопанный.

Дальше не двинулся. Ни на сантиметр.

— Ганс.

Он меня не слышал. Стоял и смотрел в пустое место, где секунду назад был Миша, и лицо у него сделалось такое, что мне сразу расхотелось шутить.

— Ганс. Что это было?

Конюх обернулся. Губы у него дрожали.

— Круг, — сказал он. — Господин Никифор, это круг. У нас за деревней такой был, за старой мельницей. Туда Прошка зашёл, мальчишка. Годов десять ему было. Спорил, что не боится.

— И?

— И всё.

Он произнёс это ровно и тихо, и от этой ровности мне стало неуютнее, чем от крика.

— Что значит всё?

— Не вернулся. И никто никогда не возвращается. Ни через день, ни через год. Мать его два лета туда ходила, кричала, кашу ставила на край поляны. Ничего. — Он вытер лицо ладонью, размазав по щеке грязь. — Это все знают, господин. Кто в круг зашёл, того считай схоронили. Михаэль… Михаэль умер. Прямо сейчас, у нас на глазах, и мы даже тела назад не получим!

Булыч сидел на тропе и не двигался. Коротенький хвост лежал на земле бревном. Ему тоже всё это крайне не нравилось.

— Ничего сделать нельзя, — продолжал Ганс, и голос у него пополз вверх. — Совсем ничего. Но деревню обезопасить надо, обязательно надо, пока никто больше не забрёл. Все грибы срезать. Все до единого, вот прямо сейчас, и здесь, и вокруг посмотреть, вдруг ещё где такое растёт. Топором если. Я вернусь с топором, я тут всё повыкошу…

Он уже шарил глазами по земле, ища, чем начать.

Вот тут я его и остановил.

— Стоять.

Сказал я это негромко, но он замер.

— Ганс. Посмотри на меня.

Он посмотрел.

— Мы своих не бросаем. Никогда и ни при каких обстоятельствах. Запомни это один раз, и больше мы к разговору не вернёмся.

— Так ведь никто не…

— Никто не возвращался, — согласился я. — Значит, будем первыми.

Спорил он ещё минуты три, и спорил хорошо, надо отдать ему должное.

Что примета старая, а старым приметам верят не просто так. Что люди не дураки и за столько лет уж кто-нибудь бы да попробовал. Что деревня без лорда не выживет, а лорд собирается лезть туда, откуда не возвращаются.

Возразить мне было нечего, потому что по-своему он был прав.

Но я знал ещё кое-что. Люди редко проверяют примету, если она страшная. Проще пересказать её дальше.

Да и в любом случае, я просто не мог оставить Михаэля чёрт знает где. Я за него отвечал. И какой я к чёрту лорд да и вообще человек, если просто развернусь и уйду, оставив своего вассала и друга на произвол судьбы?

Да, пусть я и знал Мишу всего несколько дней, но за это время он сполна заслужил то, чтобы я считал его другом.

— Ганс, — сказал я, снимая с плеч корзину и ставя её на тропу. — Ты можешь остаться здесь. Я серьёзно. Останешься здесь, посторожишь добычу. Если через час никто не выйдет, пойдёшь в деревню и всё расскажешь. Это тоже работа, и работа нужная.

— А вы?

— А я пойду.

Он открыл рот и закрыл, явно не зная что сказать.

Но прежде чем лезть внутрь, я пока обошёл кольцо снаружи.

Ломиться в незнакомое место, не осмотрев его сначала, это как совать руку в щиток, не отключив автомат.

Так что я ходил вдоль края и смотрел.

Грибы в кольце стояли одинаковые. Все до единого. Крепкие серые шляпки на толстых ножках, ровным рядом, шляпка к шляпке, и по размеру они тоже почти не различались. Я насчитал их тридцать девять и трогал каждый по очереди.

Оценка отзывалась скучно и одинаково.

«Гриб съедобный. Плотный. Вкус хороший. Пригоден к сушке и варке.»

Обычный лесной житель, каких мы за сегодня набрали почти две корзины.

— Ганс. А что ещё у вас про эти круги рассказывают? — спросил я.

— Что нечистое место, — буркнул он. — Кто зашёл, тот сгинул.

— И всё?

— А чего ещё?

У нас дома рассказывали побогаче. Такое кольцо в некоторых поверьях считалось дверью к феям, и человек, который туда попал, гулял на балу одну ночь, а выходил через сто лет, весь седой и никому не нужный.

Я честно попробовал это пересказать.

— Кто такие феи? — спросил Ганс.

— Ну… маленькие. Летают. С крылышками.

Конюх посмотрел на меня явно не понимая о чём речь.

Ладно. Легенды у нас разные, зато дверь одна и та же.

И, между нами говоря, после всего, что со мной случилось за последние дни, феям я удивился бы меньше всего. В некотором роде, они бы стали весьма логичным продолжением всей этой истории.

На северном краю кольца я остановился.

Тридцать девять грибов были одинаковые, а сороковой отличался.

Не сильно. Шляпка чуть темнее, ножка чуть толще, и стоял он немного выше соседей, на невысоком бугорке, которого там на самом деле не было. Пройди мимо, и не заметишь.

Я присел и положил на него ладонь.

'Путевой гриб 4−17–291–682

Опознание неполное. Требуется более высокий уровень навыка Оценка.'

Я перечитал это трижды.

Путевой. То есть имеющий отношение к пути, к дороге, к перемещению из одного места в другое. Спасибо, дорогая система, за исчерпывающее объяснение.

Зато номер меня зацепил. Жаль, я свою старую нокию с собой не взял. А то можно было бы позвонить, вдруг кто отзовётся.

А если серьёзно, то не думаю, что он тут просто так для красоты. Явно что-то значит.

Я ещё раз взглянул на цифры.

4−17–291–682

Длинно. Легко забыть или перепутать, как только начнётся суета, а суета там наверняка начнётся.

Записать бы. Только бумаги при мне не было, карандаша тоже, не кору же от дерева отрывать, чтобы ножом выцарапать.

И тут до меня дошло.

У меня же вся эта система в виде книги. Настоящей, с обложкой и страницами, я её каждый день перед собой разворачиваю.

А книги, вообще-то, для того и придуманы, чтобы в них писать.

Я призвал её, открыл на середине и мысленно дал команду записать увиденное.

Страница дрогнула.

'Заметка сохранена.

Путевой гриб. Номер 4−17–291–682. Северный край кольца.'

— Ганс, — сказал я, убирая книгу. — Если я не выйду, передай, что Булыча я завещаю Соне, а свой гараж Эле. Вместе они что-нибудь придумают.

И шагнул в кольцо.

На секунду всё вокруг исчезло. И вот уже я вновь стоял в лесу.

Только весь этот лес был теперь чёрно-белый, как старая фотография из бабушкиного альбома. Стволы тёмные, трава светлая. Деревья все стояли на своих местах.

И было на удивление светло, хотя солнца здесь, похоже, не наблюдалось.

Я поднял голову и понял, откуда идёт свет.

Неба надо мной тоже не было. Вместо него от края до края шли белые нити, тонкие и толстые, переплетённые между собой в сплошную сеть. Висели они высоко, выше вершин, и слабо светились сами по себе. Кое-где нити сходились гуще, и в этих местах свет собирался в пятна.

Пятен было много. Я насчитал шесть, потом бросил, потому что они были и дальше, за деревьями, и уходили за горизонт.

Красиво, ничего не скажешь.

Я обернулся назад, туда, откуда пришёл.

Деревья-то были на месте, а вот грибы нет.

Ну конечно.

Дверь работает в одну сторону. Снаружи зайти можно, а обратно фигушки.

И, если выход надо искать тоже в грибах, то он не здесь. Или всё-таки Ганс был прав, и его тут нет вовсе.

Но делать такие выводы было рановато.

Из задумчивости меня вывел Булыч. Он влетел в меня всей своей тушкой, на полном ходу, прижав уши к затылку.

Пёс подпрыгнул, я его поймал, и он немедленно ткнулся мокрым носом мне в лицо и лизнул от подбородка до брови.

Дрожал он крупно, всем телом.

Страшно ему было по-настоящему. Я это чувствовал руками, он весь ходил ходуном, и уши так и остались прижатыми.

Но, похоже, с завещанием я поторопился. Никакого страха не хватило, чтобы Булыч смирился с моим исчезновением и не последовал за мной.

— Тише. Свои. Молодец, что пришёл.

Я поставил его на землю, и он тут же сунул нос в белую траву, отдёрнул и чихнул.

А через минуту в пяти шагах от меня появился Ганс.

Появился целиком и сразу, вместе с рогатиной, которую всё-таки подобрал. В его глазах отражались одновременно ужас и решимость. Такое порой видишь у тех, кто понимает, что дальше оттягивать визит к стоматологу уже невозможно.

Он огляделся, увидел чёрно-белый лес, увидел белое небо и осел на одно колено.

— Я об этом пожалею, — сказал он.

— Обязательно.

— Я уже жалею.

— А уже поздно, — хмыкнул я, — так что давай не раскисай. Выкрутимся.

Он поднялся, и первым делом сделал то, чего я от него не ждал.

Он задрал голову и долго смотрел вверх, на переплетённые светящиеся нити. Секунд десять смотрел, не меньше.

— А красиво тут, — наконец, сказал он.

Вот тебе и деревенский конюх.

Но оставалась ещё одна проблема. Мишу мы пока не видели. Однако, раз и Ганса и Булыча выкинуло прямиком ко мне, то наверняка он тоже где-то здесь. Просто успел отойти подальше.

И словно подтверждая мои мысли слева, из-за деревьев, донёсся удар.

Здесь, где не было ни ветра, ни птиц, ни шороха под ногами, и звук был гулким, как колокол.

Почти сразу раздался и второй удар. Потом треск ломающейся ветки и человеческий рык.

Мы сорвались с места одновременно.

Миша нашёлся на маленькой поляне, где стоял спиной к толстому стволу.

Обложили его основательно.

Демонических крысо-собак было семь. Одна уже лежала со стрелой в боку. Вторая волочила заднюю лапу и держалась в стороне. Остальные три ходили полукругом, пробуя зайти то с одного края, то с другого.

Лук валялся в стороне, шагах в четырёх, и валялся он там явно не случайно.

Наш богатырь работал молотом.

Молот он таскал с собой всегда, взял его и сейчас, даже отправляясь на охоту за утками. И правильно сделал.

Он держал демонят на расстоянии короткими взмахами, и в этой битве, несмотря на явное численное преимущество, я бы поставил не на тварей.

Ганс успел на помощь первым, потому что рогатина длиннее мачете. Он широко им махнул и откинул от Миши часть врагов.

А вот дальше уже в битву включился и я, и демонам уж совсем стало не сладко.

К тому же, я заметил, что с каждым набранным уровнем мои удары как будто становятся мощнее, хотя я и не видел стандартных характеристик вроде силы или ловкости. Но, видимо, системой это было учтено.

И теперь, точный удар мачете, сразу сносил демону голову, несмотря на всю крепость его шкуры.

Секунд двадцать, и всё закончилось.

Миша выпрямился, тяжело дыша, и первым делом пошёл не к нам, а за луком.

Поднял. Осмотрел. Провёл пальцем по тетиве, потом натянул наполовину и отпустил.

— Цела, — сказал он с явным облегчением.

И заулыбался.

Сохранность лука его явно беспокоила сильнее, чем то, что он оказался фиг знает где с непонятными перспективами.

Впрочем, я уже давно подозревал, что его ничем не проймёшь. Особенно, после того, как он без последствий навернул чистого спирта из моей аптечки.

Пока парни переводили дух после битвы, я думал.

Наверху висела сеть. И, похоже, что устроена она была ровно так же, как устроена грибница в моём родном мире.

Одна нить тянется от точки к точке, точки связаны между собой, и всё это вместе один живой организм на много вёрст.

Я про это читал в журнале лет десять назад, между статьёй про рассаду и кроссвордом. Писали, что-то вроде того, что лес под землёй переговаривается сам с собой и что нити гоняют по себе воду и питательные вещества.

Подробностей и чётких научных данных я уже не помнил, но общая концепция звучала примерно так. Разумеется, наверняка приукрашенная для красного словца, особенно в части «переговариваются».

Но мне научная точность сейчас и не нужна. Зато то, что тогда казалось забавным фактом, сейчас выглядело инструкцией.

Светлые пятна наверху горели там, где нити сходились гуще. А гуще всего они сходятся не где попало. Любая грибница растёт из одной точки во все стороны, и середина у неё всегда старше и плотнее края.

Значит, и у этой штуки есть такой центр.

— Идём вон туда, — сказал я и показал рукой.

— Почему туда? — спросил Ганс.

— Потому что там гуще светит. Если в середине ничего не найдём, тогда уже пойдём искать по краям.

Он поднял голову, посмотрел, как нити уходят за деревья и не кончаются, и вопросов больше не задавал.

Я его понимал. Где у этой сети край и далеко ли до него, знал разве что чёрт.

Причём, учитывая только что встреченных нами тут демонят, возможно, в самом прямом смысле слова.

Шли мы долго, и по дороге я насмотрелся такого, что молчал почти всю дорогу.

Сначала мы набрели на тропу. Но не звериную и не человеческую. Белая листва на ней лежала утоптанной в плотный ровный слой, шириной шага в четыре, и уходила эта тропа туда же, куда шли мы.

По ней ходили давно и много.

И кто это делает мы узнали довольно скоро.

По тропе, шагах в сорока от нас, шли демоны. Снова.

Штук двенадцать, вереницей. Впереди двое высоких и тощих, с длинными руками до колен. Следом целая цепочка мелких, а замыкали ещё двое высоких. Мелкие тащили на себе поклажу, тюки и связки, и тащили деловито, как носильщики на вокзале.

Мы замерли за стволом.

Они нас всё-таки заметили, но прошли мимо без всякой агрессии. Один из передних скользнул по нам взглядом, вот только взгляд у него был пустой и не заинтересованный.

Нападать на нас никто не собирался. Им было не до этого.

Мы задумчиво постояли ещё минуту после того, как они скрылись, и всё это время в голове у меня крутилась одна простая мысль.

Это не просто какое-то странное подпространство. Это — чужая дорога. И она хорошо освоена.

Мы двинулись дальше. И чем ближе подбирались к середине, тем ниже опускалась грибница.

Сначала её нити шли над вершинами. Потом между веток. Потом уже на уровне головы, и идти пришлось пригибаясь.

А потом сеть перегородила нам дорогу совсем.

Белая паутина висела прямо у нас на пути, переплетаясь между собой, толщиной с палец, а иные и с руку.

И всё это сплеталось в одно большое полотно, через которой было крайне сложно протиснуться.

Что ж. Я достал мачете.

Первая нить поддалась неохотно. Она был упругая, как хороший резиновый шланг, и с первого раза не перерубилась.

Но со второго дело пошло.

И вот тут началось интересное.

Соседние нити зашевелились. Они быстро потянулись друг к другу, начали сплетаться плотнее, и проход, который я только что прорубил, стал затягиваться прямо у меня на глазах.

— Ах вот ты как.

Я рубанул ещё раз. И ещё.

Мачете справлялось хорошо. Заточка у него была знатная, а мой удар достаточно сильный, чтобы нити быстро лопались и латать их сеть попросту не успевала.

Минуты три мы с ней так пободались.

А потом она сдалась.

Причём сдалась с размахом. Нити впереди дрогнули все разом и поползли в стороны, расходясь, как занавес в театре.

Белые нити подтягивались вверх и вбок, освобождая проход, и проход этот получился шириной в добрую дорогу и уходил вперёд ровно и прямо.

Мало того. По краям этого коридора нити свились в аккуратные плотные стрелочки, и стрелочки эти указывали вперёд, в одну и ту же сторону.

Показывали дорогу.

Ганс встал столбом.

— Господин Никифор. Оно что, нас приглашает?

— Оно нас выпроваживает, — хмыкнул я, убирая мачете в ножны, — похоже мой инструмент ему не слишком понравился. И это он ещё Элю с огнемётом не видел!

Миша хохотнул:

— Это точно! Если бы эта штука могла нас просто выкинуть отсюда, она бы уже выкинула. Не пришлось бы указатели развешивать.

Я кивнул.

— И это очень хорошая новость. Значит, наружу отсюда дорога есть. Должна быть.

Идти по расчищенному коридору было куда приятнее, чем прорубаться с боем. Правда, ощущение осталось странное.

Так себя чувствуешь, когда в гости попал случайно, хозяева буквально силой затащили, а через минуту они уже поглядывают на часы и посматривают на твоё пальто в коридоре.

Коридор вывел нас туда, где нити сходились совсем плотно.

Света стало больше, тени пропали совсем, а чёрные стволы деревьев здесь стояли реже, будто им тут было тесно.

И на этом просторном светлом месте, шагах в тридцати от нас, спиной к нам стояла женщина.

Её тёмные волосы были собраны в изящную причёску, а одета она была в простое дорожное платье, которое, однако, идеально сидело по фигуре.

Первым отреагировал Миша, и отреагировал он ровно так, как ведёт себя двадцатилетний парень, увидевший в жутком месте живого человека.

— Эй! — крикнул он и махнул рукой. — Сударыня!

Я не успел его остановить.

Она обернулась.

И стало сразу понятно, что с этой женщиной что-то не так.

Лицо у неё было красивое, с тонкими чертами и большими чёрными глазами.

И вот в этих глазах, в самой глубине, полыхнуло красным. Один раз, коротко, будто там на секунду раздули угли.

А из пальцев на обеих руках выдвинулись когти.

Самые настоящие длинные стальные когти, как у Росомахи из супергеройских фильмов.

Ганс за моей спиной перестал дышать.

Она нас не ждала. Вот это я понял сразу и очень отчётливо. Мы её напугали, и она приготовилась защищаться или нападать.

Только в итоге ничего не сделала.

Она постояла секунды две, разглядывая нас, и я буквально увидел, как на её лице тревога сменяется любопытством.

Глаза больше не горели красным. Когти спрятались обратно в пальцы так же беззвучно, как вышли, и руки у неё снова стали обыкновенные, тонкие и белые.

Перед нами опять стояла просто красивая девушка.

А потом она улыбнулась.

И вот тут меня повело.

Словно внутри, где-то под рёбрами, кто-то аккуратно зацепил крючок и потянул. Не больно, наоборот, приятно.

Ноги сами сделали полшага вперёд.

Мне разом стало ясно, что бояться тут нечего, что женщина эта хорошая, что всё складывается наилучшим образом и что идти надо туда, куда она скажет.

Моё сознание будто разделилось на две части. И одна из них, отрешённо, будто со стороны, осознавала, как эта мысль расползается у меня в голове, и не могла понять, откуда она взялась.

А я достаточно пожил на этом свете, чтобы понимать, что если предложение кажется слишком хорошим, то надо искать мелкий шрифт.

Я упёрся. Приложив всю силу воли, чтобы не бежать следом за ней.

Отпустило, но лишь слегка. Ровно настолько, чтобы не бежать, а медленно идти.

Девица тем временем подняла руку и поманила нас пальцем. Плавно и красиво, уже прямо приглашая идти следом.

Потом повернулась и пошла вперёд.

Шла она не спеша, и мы видели, куда именно она идёт.

Впереди, в белом свете, виднелось грибное кольцо. Такое же, как мы видели в настоящем лесу.

У края кольца она остановилась.

Обернулась через плечо, посмотрела прямо на нас и снова поманила. На этот раз всей ладонью, и жест был совершенно понятный, без всякого перевода.

Идите за мной.

Потом она шагнула внутрь кольца и пропала.

— Господин Никифор! — заорал Ганс.

Голос у него был счастливый.

Я обернулся и понял, что дела наши хуже, чем я думал, потому что конюха накрыло полностью. Лицо у него разгладилось, глаза сияли, и рогатину он держал за самый конец, волоча наконечник по земле.

— Господин Никифор, вы видели⁈ Она нам выход показала! Выход! Скорее, а то уйдёт!

И побежал.

Быстро, легко, забыв про всё на свете, прямо за ней.

Бежал Ганс красиво. Легко, вприпрыжку, с лицом человека, которому наконец показали дверь на волю.

А я шёл следом.

Вот это мне и не понравилось больше всего. Я не помнил, когда сделал первый шаг. Только что упирался и стоял на месте, а теперь под ногами уже белая трава поляны, и до кольца грибов оставалось шагов двадцать.

В кармане у меня лежал складной нож с деревянной ручкой. Я им резал верёвку, хлеб и изоленту, а на прошлой неделе, ещё дома вскрывал банку тушёнки, потому что открывашку сразу не нашёл.

Достал я его на ходу и полоснул себя по левой ладони, ниже большого пальца.

Резать мне себя не хотелось. Но я понимал, что если не найду способ отвлечься от наваждения, то добром это точно не хочется. И использовать боль, как сильный стимул показалось самым простым и быстрым в такой ситуации.

И я не прогадал. Вместе с болью действительно вернулся контроль. Во всяком случае, достаточная его часть, чтобы меня перестало так сильно колбасить.

Крючок под рёбрами никуда не делся. Тянул он всё так же ласково, но теперь я чувствовал его отдельно от себя, будто чужую ладонь на плече.

— Ганс, стой! Миша, держи его!

Наш богатырь не переспрашивал.

Он уже и сам сорвался с места, догнал конюха в четыре шага и схватил его, как бревно, поперёк туловища.

Рогатина улетела в белую траву. Ганс задёргался и заорал.

Орал он не от страха. Он объяснял, торопливо и обиженно, что она уходит, что выход вот он, что мы всё портим и надо скорее, пока не закрылось.

— Держи крепче, — сказал я, подходя.

— Держу.

— И не слушай.

— А я и не слушаю, — отозвался Миша. — Я вообще плохо слышу, когда занят.

Ганс упирался пятками, выгибался и один раз чуть не заехал Мише затылком в подбородок. Мужик он был жилистый, а тут словно ещё и втрое сильнее стал.

Я стоял рядом и придерживал его за плечо здоровой рукой, чтобы меньше метался. Не хватало ещё, чтобы он сам себя травмировал.

Но была и хорошая новость. Из кольца, где пропала девица, никто обратно не вышел ни через минуту, ни через пять. Она за нами не вернулась.

Ганс дёргался ещё какое-то время, потом обмяк весь разом. Миша осторожно поставил его на ноги, но на всякий случай не отпускал.

Булыч, кстати, за ней не пошёл ни на шаг. Всё это время он сидел у меня за спиной и смотрел на ведьмин круг так, как обычно смотрел на наглого соседского кота.

— Господин Никифор.

Голос у конюха стал хриплым и убитым.

— Тут я.

— Что это было?

Он вытер лицо ладонью и посмотрел на свои руки так, будто впервые их увидел.

— Я же вас звал. Я вас звал бежать за ней, и мне было хорошо. Мне давно так хорошо не было.

Сели мы прямо там, где стояли, на белую траву.

Я перетянул ладонь чистым бинтом из аптечки, которую с некоторых пор таскал в кармане всегда. Порез вышел неглубокий, зато удачно расположенный, и дёргало его при каждом движении. Вот и славно, значит, работает.

— Зачаровала она нас, — сказал я. — Красиво и без усилий. Улыбнулась, и всё.

— А зачем?

— Затем, зачем на реке ставят сети. Рыба сама заплывает, и никого ловить не надо.

Ганс подумал над этим и мрачно кивнул.

Меня, честно говоря, занимал другой вопрос. Нас было трое, а накрыло двоих.

— Миш, а почему тебя не зацепило?

Он поскрёб затылок.

— Зацепило.

— Не заметно было.

— Так я и не показывал. — Миша пожал плечами. — Оно во мне сразу заспорило само с собой. Одна половина говорит, хорошая барышня, пойдём. А вторая говорит: это демон. Она когти выпустила, я видел. Демонам верить нельзя.

— И?

— Ну и всё. Демонам верить нельзя, — повторил он тем же ровным голосом, каким говорят, что вода мокрая. — Я это с трёх лет знаю. Так что она мне могла хоть до вечера улыбаться.

Ганс смотрел на него снизу вверх и молчал.

А я в эту минуту заново пересобирал в голове своё мнение о Михаэле.

За несколько дней знакомства я успел записать Мишу в простые и надёжный парни. Здоровый, добродушный, оружие любит и помахать им тоже не дурак, спирт пьёт без последствий и вопросов задаёт мало. Отличный работник, отличный боец, а тонких материй от него ждать не приходится.

Вот только простота в его случае вовсе не означала то, что он какой-нибудь доверчивый детина, которого можно на раз-два сбить с толку.

Напротив, силы воли и твёрдости убеждений у него хватит на десятерых.

— Значит так, — подытожил я. — За ней мы не идём.

— Совсем? — уточнил Ганс с надеждой.

— Совсем. Она нас куда-то вела, и вела уверенно, а я на дороге предпочитаю сам решать, где сворачивать.

Возражений не поступило.

Впрочем, кольцо, в котором она исчезла, я всё-таки осмотрел. Уходить, не заглянув, было бы просто расточительством.

Грибы там стояли те же самые. Серые крепкие шляпки, ровный ряд, шляпка к шляпке, и по счёту вышло сорок.

А на северном краю нашёлся сороковой, который отличался от остальных.

Шляпка потемнее, ножка потолще, и стоял он на невысоком бугорке. Я присел и положил на него ладонь.

'Путевой гриб 9−04–118–355.

Опознание неполное. Требуется более высокий уровень навыка Оценка.'

Я перечитал и хмыкнул.

Номер был чужой. Ни одна цифра не совпала с тем, что я записал в книгу час назад.

Почему меня это обрадовало, а не расстроило? Да потому что чужой номер это уже система. Была бы у каждой двери одна и та же надпись, я бы решил, что надписи здесь просто для красоты.

Дальше выяснилось интересное.

Пока девица стояла к нам лицом, я не видел ничего, кроме неё. Ни леса, ни травы, ни того, что творилось по сторонам. Сейчас наваждение сошло вместе с ней, и я наконец огляделся как следует.

Колец вокруг было полно.

Одно стояло шагах в сорока правее, между двумя чёрными стволами. Второе дальше и левее, третье почти сразу за ним, четвёртое я разглядел только потому, что через него как раз перебегала белая тень какого-то мелкого зверька.

Я насчитал одиннадцать и понял, что считать бессмысленно. Они уходили за деревья во все стороны и не думали заканчиваться.

Дальше началась работа, о которой в книжках не пишут, потому что от неё зевота берёт даже тех, кто её делает.

Мы подходили к кольцу. Обходили по краю. Искали гриб потемнее и потолще, я клал на него ладонь, читал четыре числа и шёл дальше.

Первый выдал 9−04–118–203, второй 2–31–77–540, и оба нам не годились.

На третьем я задержался дольше. Там стояло 9−04–118–206, и три числа из четырёх повторяли соседнее кольцо.

К шестому заходу Булыч сообразил, что от нас требуется, и стал сам находить нужный гриб. Он обегал круг по краю, тыкался носом, а потом садился рядом с путевым и коротко гавкал, ожидая законной похвалы.

Похвалу он получал каждый раз. Заслуженно.

Свет сверху не менялся вовсе, тени не двигались, и время в этом месте определялось только по ногам. Ноги говорили, что идём мы уже долго.

Ганс на четырнадцатом кольце сел на корягу и озвучил то, о чём я старался не думать.

— А если их тут тысяча?

— Значит, обойдём тысячу.

— А если нашего вовсе нет?

— Тогда попробуем выйти где-нибудь ещё, — сказал я. — Только не раньше, чем обойдём тысячу.

Миша тем временем разглядывал цифры на очередной шляпке с видом человека, который решает задачу.

— Господин Никифор. А вдруг цифра означает общее количество этих грибов?

— Тогда нам не повезло, — честно ответил я, — но не думаю, что это так. Номера идут вразнобой, безо всякой системы. И, если бы кругов было настолько много, то и наши враги вряд ли бы ими пользовались. Представь, сколько бы понадобилось времени, чтобы найти нужный? Нет. При таком раскладе, сюда бы не рискнул полезть никто.

Говорил я уверенно, но, по правде сказать, полностью я в этом убеждён не был. Уповал только на чистую логику.

Но, как оказалось, она меня не подвела.

Нашли мы своё кольцо примерно через три десятка проверок..

Стояло оно в стороне от прочих, в неглубокой ложбинке, и я чуть не прошёл мимо, потому что деревья вокруг него росли гуще. Булыч сел у гриба и гавкнул.

«Путевой гриб 4−17–291–682.»

Я перечитал трижды, сверился с заметкой в книге и всё равно перечитал ещё раз. Ошибиться тут было проще простого, а цена ошибки меня не устраивала.

— Оно, — сказал я.

Но перед тем, как выйти, я пересчитал трофеи. Мы, конечно, не собирались оставлять тут тушки демонов, с которыми расправились в честном бою.

Мы связали их по три и по четыре, продели рогатину и понесли, а самую крупную Миша просто таскал на плече.

Все семь штук были на месте. Ничего не потеряли.

Перед выходом мы вернулись к той поляне, где Миша принимал гостей.

В кольцо мы зашли все разом, взявшись за древко рогатины, потому что я не был на сто процентов уверен, что нас не закинет по разным местам. А это вроде как увеличивало шансы, что портал или телепорт, уж не знаю, как его правильней назвать, пример нас за одно существо. С тем же смыслом я взял на руки и Булыча.

Мир мигнул.

И вернулись краски.

Зелёная трава, коричневая тропа, тёплый косой свет между стволами и оглушительный после белого леса птичий гвалт. Прямо у моих ног стояли две корзины с грибами, а рядом лежали связка уток и две крысо-собаки.

Обратно шли не спеша, потому что бежать с девятью тушками, двумя корзинами и утками не выйдет при всём желании.

И я успел как следует обдумать произошедшее и подвести первый итог.

Грибные кольца это дороги. Целая сеть с номерами на дверях.

Демоны пользуются ей давно и уверенно. Тропа там утоптана, носильщики ходят вереницей, поклажу таскают деловито, и мы им были настолько неинтересны, что нас даже не тронули.

Во всяком случае, те, что были заняты своими делами в центре.

А вот на входе, там встречаются товарищи и поагрессивней. И вот вам первый ответ, почему из ведьминых кругов никто не возвращается. Обычного человека сожрут за пять минут и не подавятся.

А если ему всё-таки повезло и он догадался пойти в центр, то без правильных знаний и без системы, которая подсветит ему номер каждого путевого гриба, шансов вернуться через нужный у него мало.

Так что выйди он в другом конце мира, об этом в родной деревне также никто не узнает.

Так что Ганс, в целом, был прав. В большинстве случаев лезть туда — сущее самоубийство.

Но в моём случае, риск оправдался на сто процентов. И теперь я понимал в том числе и про демонов.

До нашей деревни им собираться и топать отнюдь не через весь лес.

Каждый визитёр, который приходил к нам за последние дни, приходил откуда-то. Мы всё это время смотрели на горизонт, считали часы ходу до города и прикидывали, откуда полезут, а дверь, похоже, стояла в километре от околицы и работала круглосуточно.

Мысль неприятная. Зато она же и решала мне разом кучу вопросов.

Если сетью можно пользоваться относительно безопасно, а пока всё выглядело скорее так, то торговый обоз в город это уже не полтора дня по Порченым Землям, а гораздо меньше.

Если у каждой двери есть адрес, то этот адрес можно узнать. А если можно узнать, то можно его использовать.

Осталась сущая мелочь. Выяснить, куда ведут остальные кольца.

— Ганс. Про круги в округе кто ещё знает?

— Все знают, — буркнул он. — И все обходят десятой дорогой.

— Вот и хорошо. Значит, никто не помешает.

Дитрих встретил нас у ворот и первым делом облегчённо выдохнул.

— Долго вас не было, — сказал он.

— Сколько?

— Часа три с небольшим.

Я прикинул своё внутреннее ощущение. Вышло примерно столько же, может, чуть больше, но в пределах разумного.

Значит, время там идёт ровно, шаг в шаг с нашим. Никаких ста лет и седых волос, как в сказках про страну фей.

Вот только рассказывать сейчас об этом я не собирался никому. И Гансу с Мишей болтать запретил.

Это не то знание, которым нужно делиться направо и налево. Хватит того, что демоны об этом знают. Не хватало ещё, чтобы однажды против нас это использовал ещё кто-нибудь.

Врагов у нас, как оказалось, немало.

Но основательно разбираться с этой путевой грибницей мы будем позже.

А пока я пошёл кормить Гараж.

Тушки заволокли внутрь всей кучей, и стены немедленно начали руководить процессом.

— Левее. Ещё левее. На клеёнку, я же просил на клеёнку! Начальник, они у тебя мокрые.

— Они у меня дохлые.

— Одно другому не мешает.

Трофеи, как всегда затянуло белым туманом, внутри деловито зашуршало, и через несколько минут всё было готово.

На брезенте лежала выкладка: девять шкур стопкой, кости отдельно, когти в жестянке, зубы и почему-то отдельной кучкой сухие жилы.

'Переработано: демон мелкий, стайный (9).

Получено: шкура тонкая (9), кость (11), коготь (28), зуб (мелкий, россыпь), жила (короткая, 6).

Гараж достиг 4 уровня.

Открыто: одинаковые трофеи перерабатываются партией. Выход материала выше, мелочь больше не теряется.'

— Партией! — восхитились стены. — Ты слышал? Партией!

— Слышал.

— Начальник, а неси ещё. У меня прям руки чешутся.

— У тебя нет рук.

— А чешутся, — не сдавался Гараж.

Из ворот я вышел уже в сумерках и сразу увидел Соню.

Она таскала воду от колодца к грядкам. Кто-то смастерил для неё что-то вроде коромысла, так что брала она сразу по два ведра, но всё равно половину проливала.

Зато шла упорно, туда и обратно, и на грядке при этом лежала раскрытая тетрадь, чтобы не забыть, сколько и куда вылила.

Вот же как быстро всё поменялось. Ещё позавчера нос воротила от тяжёлой работы, мол не барское это дело. А теперь от грядок не оттащишь.

Пожалуй, надо ей сказать, чтобы не перестаралась. Ребёнок всё-таки. А то она с таким энтузиазмом надорвётся ещё. А мне все здоровые нужны.

Только я переговорил по этому поводу с Соней, как меня окликнула Глафира:

— Господин Никифор, зерно в амбаре кончилось! — сообщила она, — страусов теперь пасти надо. Или ещё что-то придумать. А то не будет нам скоро этого вашего элик… эле… кличества, в общем!

Особой новостью для меня это не стало, зерна, которое мы нашли в птичнике, было изначально не много. Так что я сразу знал, что надолго нам его не хватит.

Но решать вопрос всё же как-то надо.

И тут я вспомнил про комбикорм, который в первый день Миша предлагал схомячить.

Брал я его по хорошей цене сразу несколько мешков. Для поросят, которых собирался завести года три подряд и так и не завёл, а мешки остались.

А комбикорм он комбикорм и есть. Не сожрали свиньи, съедят и страусы. И ещё добавки попросят.

Мешок я вскрыл прямо во дворе.

Внутри всё было как положено. Серая дроблёнка пополам с отрубями, крупная, пыльная, пахнущая мельницей.

Вот только сухим такое не сыплют.

Свиной корм грубый, его всегда разводят и дают влажной мешанкой. Птица от сухой дроблёнки половину растеряет, второй половиной подавится, а витамины из неё и вовсе пройдут мимо.

Так что понадобилась вода.

И тут я поднял голову и увидел Соню, которая как раз тащила от колодца очередное ведро, на этот раз, вняв моим советам, только одно. И то не полное.

— Соня. Ставь ведро сюда. И тащи корыто.

Она притащила. Я насыпал корма на треть, и когда конюх сунулся было с кипятком от Глафириного очага, руку его придержал.

— Не кипятком.

— А чем тогда?

— Тёплой. Кипяток из корма всё полезное выварит, а горячее птица есть не станет.

Развели тёплой водой из ведра, размешали палкой и накрыли мешковиной.

— А сколько ждать? — немедленно спросила Соня.

— С полчаса. Разбухнет и станет мягким.

Через полчаса я снял мешковину и попробовал результат рукой. Сжал в кулаке, разжал. Комок держался, а от тычка пальцем рассыпался обратно в крошку.

Вот это и есть правильная мешанка. Не каша и не мокрая грязь, а рыхлая рассыпчатая масса.

— Разводи погуще и зови птицу, — сказал я. — И запомни главное. Мешаем ровно на одну кормёжку, сколько съедят за раз.

— А если останется?

— Не останется. А если вдруг, то выбрасывай и корыто мой. Мешанка киснет за пару часов, а от кислой они у нас все слягут.

Соня записала это в тетрадь, шевеля губами, и подчеркнула дважды.

А потом позвала стадо.

Дальше началось стихийное бедствие.

Двадцать шесть взрослых страусов и дюжина пуховых птенцов снесли корыто с первого захода, поставили обратно совместными усилиями и вылизали его до сухого дерева. Один в процессе залез в корыто целиком и ел уже оттуда, сидя.

А наевшись, страусы, как обычно, отрубились прямо у корыта, кто где стоял, привычно раскинув лапы в разные стороны.

Но разбудили меня утром не они и даже не очередное колхозное собрание возле гаража, а какое-то шестое чувство.

Я вышел на балкончик и обомлел. Потому что привыкнуть к такому сложно.

Но Хранитель снова вырос.

Вчера это была палочка с двумя парами листьев, ростом мне по колено. Сегодня она доставала до пояса, ствол потемнел и загрубел, а белёсая полоска вдоль него разошлась вширь и стала похожа на шов на старом дереве, а не на семечке.

Соня сидела перед ним на корточках с тетрадью и что-то быстро писала, шевеля губами.

А стихийное собрание в этот раз возникло возле птичника.

Вокруг страусов столпились все, кроме Сони, и внимательно рассматривали птиц, явно не понимая, как такое может быть.

А было то, что выросли за ночь у нас и страусы. Не только птенцы, как можно было ожидать, но и взрослые особи, которые по словам местных, расти уже были не должны, вытянулись сантиметров на двадцать разом.

Итак, констатируем. Страусы выросли за ночь.

Вчера самый крупный в холке был мне примерно по середину голени, обыкновенная крупная утка на длинных ногах. Сегодня он вымахал выше колена, и это только туловище, без шеи, и даже смотреть на всех начал нахальней.

Казалось бы, всего сантиметров двадцать, а сколько самомнения! Хотя, это явно самец, а тут плюс столько сантиметров это уже огого!

Вокруг птичника столпилась почти вся деревня.

— Господин Никифор, — сказал Ганс, не оборачиваясь. — Они выросли.

— Вижу.

— Интересно, что дальше… — задумчиво произнесла Дарья.

Я пошутил:

— Главное, чтобы мы вслед за ними в гигантов превращаться не начали. Хотя…

Я смерил взглядом Мишу. Он и так огромный. Станет совсем великаном, и демоны сами нас обходить стороной начнут и подношения носить, только, чтобы их не трогали.

Птенцы тоже подтянулись. Позавчера это были пуховые комки размером с голубя, которые путались у всех под ногами и орали, а сегодня у них на крыльях проступили тёмные перья, и бегали они уже вполне уверенно.

В общем, новости у нас такие, что дерево тянется вверх, а птица идёт в рост, и всё это при минимальных усилиях с нашей стороны. Чем не благодать?

Но, что-то мне подсказывало, что привыкать к хорошим новостям рано. И уж тем более почивать на лаврах.

Так что я порадовался ровно минуту, а потом взял у Оскара тетрадь, свистнул Булыча и пошёл считать хозяйство.

Начал я с домов.

Домов в деревне шесть. Живых из них четыре.

Крыши больше не текут, и это, пожалуй, главное наше достижение. Течей было четыре, все четыре залатаны обрешёткой из разобранного дома и накрыты уцелевшей дранкой. Работа кривая, но сухая.

Печи стоят во всех четырёх. Их вычистили, прогнали трубы, промазали глиной по швам, и тяга есть везде. Каждая из них при этом дымит и просит настоящей переборки, а переберём мы их, вероятно, только к холодам.

Полы в порядке, потому что дома тут ставили на совесть.

А вот окон так и нет.

Точнее, проёмы есть и ставни на них есть, а стёкол нет ни одного. Рамы рассохлись задолго до нас, брать новые пока негде, и выбор у людей простой. Закрыл ставни, и в доме темно. Открыл, и в доме ветер.

Мысль про стекло я в тетрадь записал и подчеркнул. Песок у ручья лежит, осталось построить печь. Может быть с преобразованием выйдет быстрее, чем я рассчитывал изначально.

Из двух мёртвых домов один мы разобрали до сруба, а второй только начали.

И вот тут я задержался с удовольствием, потому что разобранный дом это не куча мусора, а склад.

Доски оттуда уже ушли на кровати и на крышку колодца. Дранка на латание крыш. Брус лежит у амбара под будущую башню, восемь стволов, ошкуренных и уложенных ровно.

Гвозди Бенно с Соней выпрямляли молотком на камне и складывали в ведро. Ведро набралось почти до половины, что тоже неплохо.

— Считаете? — спросил Оскар, возникнув у меня за плечом.

— Считаю.

— Позвольте узнать, что именно.

— Всё, что у нас есть. И отдельно всё, чего у нас нет.

Управляющий помолчал, глядя на ведро с гвоздями, и заметил, что второй список у любого хозяйства всегда длиннее.

С этим не поспоришь.

Дальше птичий двор с поднятым плетнём, навес над каруселью, поленница и амбар. Амбар и без нас стоял крепко, на подклети, из бруса, и трогать его я не собирался.

Вторым пунктом шла вода.

К колодцу я подошёл в тот момент, когда Дарья крутила ворот. Ручка ходила легко, бадья поднималась ровно, крышка лежала рядом на петлях.

А ведь ещё позавчера каждый подход сюда заканчивался маленьким цирковым номером, и один такой номер чуть не стоил Дарье ноги.

Мы вычерпали его до дна руками, переложили каменное кольцо, промазали глиной и сделали вокруг площадку с уклоном наружу, чтобы дождь уносил грязь прочь, а не внутрь. Система тогда записала колодец в необычные и добавила ему два свойства, за которые в моём мире люди отдали бы очень много денег.

Вода из него лечит. Медленно, но лечит, и это мы уже проверили на Мишиной ране.

И «медициной» дело не ограничивается! Всё, что этой водой полито, зреет вдвое быстрее. Что тут ценнее еще тот вопрос.

Третьим пунктом еда.

Огороды я не узнал, хотя ходил тут буквально вчера. Бурьян, который стоял здесь в человеческий рост, лежал теперь отдельной кучей за плетнём и сох на растопку. Грядки размечены бечевкой, на каждом колышке номер, и в тетради у Сони на каждый номер своя строчка.

Полито всё колодезной водой, и первые ростки уже проклюнулись.

В обычной ситуации, до первого урожая нам бы пришлось ждать ещё недели. Но глядя на то, как действует на всё живое вода из нашего колодца, я уже рассчитывал на другие темпы. Возможно, что счёт идёт совсем не на недели, а на дни.

Двадцать шесть взрослых страусов несут яйца. Птенцы растут на мясо, хотя резать их я пока не собираюсь.

Ну и электричество. Куда без него.

Мяса и муки при этом нет. Есть остатки моих припасов из гаража, комбикорм, грибы и то, что приносят с охоты. Соли мало. Крупы мало. Одежда на людях та же, в которой их снимали со столбов и кое-что из моих запасов.

Я закрыл тетрадь и постоял посреди улицы.

И всё-таки счёт выходил хороший. Несколько дней назад тут была пустая заброшенная деревня.

Сейчас тут тринадцать человек, сухая крыша над каждым домом, чистая вода, свет по вечерам и грядки, которые скоро начнут кормить.

Для нескольких дней очень неплохо.

А потом я перевернул страницу и написал сверху: чего нет.

Вот этот список мне понравился гораздо меньше.

Вышки нет. На втором холме стоит армейская палатка, брус под башню лежит у амбара, а в палатке сидит дозорный, который ночью видит ровно столько, сколько подсвечивают гирлянды. Плюс Булыч, который чует раньше всех и лает вовремя. Лучше, чем ничего, но этого мало.

Забора нет тоже. То, что мы называем забором, остановит разве что курицу, да и то не всякую. Деревня у нас проходной двор, и заходят в этот двор не те гости, которым мы рады.

И вот отсюда исходило то, что беспокоило меня по-настоящему.

Я привязан.

В городе у нас дела, и, судя по всему, там же остались люди, которым интересно, живы мои друзья или нет.

Сеть грибных колец стоит в километре от околицы и не исследована как следует. Железо, глина, соль, инструмент, новые потенциальные жители для роста деревни, всё это лежит где-то за пределами нашей низины и само сюда не придёт.

А я никуда не могу отойти. Не только потому что путешествовать здесь опасно. Но и потому что стоит мне пропасть на три дня, и возвращаться, скорее всего, будет некуда.

Так что я сел у гаража с тетрадью и снова стал считать.

Обвод деревни у меня вышел в четыреста шагов. Шаг мой примерно три четверти метра, значит, метров триста по кругу.

Частокол ставят вплотную, бревно к бревну. На каждый метр это четыре бревна. Итого тысяча двести штук, а если считать честно, с браком, с гнилью и с воротами, то ближе к двум тысячам.

Каждое из них надо свалить, обрубить, вытащить из леса и притащить сюда. Потом ошкурить, потому что под корой дерево гниёт вдвое быстрее, и заострить верх.

Дальше траншея в метр глубиной по всему кругу. Это сотни кубов вынутого грунта, лопатами, на тринадцать человек.

Причём людей на самом деле не тринадцать.

Соня сидит на огородах и тетради, Глафира кормит всех нас три раза в день, Дарья от колодца не отходит и так далее. Я уже молчу о том, что дозорных снимать нельзя ни при какой стройке.

Остаётся в лучшем случае человек шесть. И эти шестеро тоже не могут копать от рассвета до заката, им ещё воду носить, огород поливать, дрова колоть и мясо добывать.

А магией не выйдет тем более.

Преобразование меняет форму, но из ничего не создаётся ничего. На две тысячи брёвен нужны две тысячи брёвен, и лежать они должны у меня во дворе, а не расти где-то в лесу. Плюс три преобразования в сутки, и это потолок, который я пока подвинуть не могу.

В общем, как ни крути, а хорошую стену за неделю не поставить. И за месяц не поставить.

А защита нужна была ещё вчера.

Значит, нужно то, что не требует ни брёвен, ни земли.

И тут я снова вспомнил про поросят.

Заводить их я собирался три года подряд. Каждую весну обещал себе, что вот теперь точно, и каждую осень находил уважительную причину отложить до следующего сезона.

Как оказалось, не зря. Комбикорм от этой затеи уже пригодился, страусы его умяли за милую душу и попросили добавки.

А кроме комбикорма от несостоявшихся поросят остался ещё вольер. Вернее, материал на вольер.

Я пошёл в дальний угол гаража.

Рабица лежала там же, где и лежала. Два целых рулона и остаток третьего, под верстаком, придавленные досками, чтобы не разворачивались.

Считал я прямо на рулоне, карандашом по бумаге.

Обвод триста метров. Ниток нужно хотя бы шесть, об этом чуть позже. Значит, проволоки под две тысячи метров.

Рулон полтора метра на десять это двадцать пять килограммов железа. Если распустить его в одну нитку, выходит около километра.

Двух рулонов хватало впритык. Остаток третьего я сразу отложил в запас на ремонт, потому что рвать её будут регулярно, тут иллюзий я не питал.

Но жалеть материал не за чем. Спасибо системе, форма меня больше не ограничивает.

Сегодня из рабицы могу сделать проволоку. Завтра из проволоки хоть подкову, хоть скобу, хоть гвоздь. Послезавтра обратно в рабицу, и так сколько угодно раз, пока железо не потеряется физически.

Так что ставим смело. Ставим то, что нужно сейчас, а когда дорастём до нормальной стены, разберём и пустим железо в дело заново.

Голая проволока, впрочем, не препятствие.

Её снесут с разбега, сомнут, подлезут снизу или просто перелезут. Мелкий демон весит немного, но упрямства в нём на троих.

Значит, ток.

И первое, что я себе запретил, это стена электричества, как в кино.

Потому что провод, который всё время под напряжением и жарит всё подряд, требует электростанции. А у меня вместо электростанции двадцать шесть птиц на деревянной карусели, и половина из них в этот момент спит кверху лапами.

Вот только всё время оно и не нужно.

В моём мире эту задачу решили давно, дёшево и без всякой магии. Электропастух. Проволока вокруг пастбища, и раз в секунду по ней проходит короткий злой удар. Всё остальное время в ней нет ничего.

Корова трогает такую проволоку мордой ровно один раз. Больше она к ней не подходит никогда, и учить её при этом никому не приходится.

Мне нужно соблюсти тот же принцип, только заряд сделать посильнее.

Объяснял я это Эле у верстака, приводя в пример ведро.

— Представь тонкую струйку воды. Слабая, ей и напиться толком нельзя.

— Слабая, — согласилась она.

— Под неё ставим ведро. Ведро наполняется целиком. А потом мы его опрокидываем разом.

Эля посмотрела на струйку, которой не было, потом на ведро, которого тоже не было.

— Струйка тебя толком не намочит, — сказала она медленно. — А ведро воды, это ведро воды, тут уже не намокнуть нельзя.

— Умница.

Роль ведра играет конденсатор.

Штука эта, вообще-то, паяется. Но я паять не стал.

Стеклянная бутылка, обёрнутая фольгой, и есть готовый конденсатор. Это знали ещё в позапрошлом веке, задолго до всяких заводов, и делали такие банки прямо на столе.

Стеклотары у меня в гараже стоял целый ящик, потому что для закруток всегда пригодятся!

Я сложил банки горкой, добавил рулон фольги и положил сверху ладони.

Первое преобразование за день.

Из горки вышла батарея банок, одинаковых, обжатых по бокам металлом, соединённых между собой ровными перемычками. Гараж потребовал показать ему это поближе и полминуты восхищённо гудел.

Второе и третье ушли на рабицу.

Сетка поплыла и вытянулась. Сотни зигзагов, которые я руками распускал бы неделю, распрямились сами.

'Создан предмет: проволока изгородная, цельная.

Длина: 1020 м. Качество: редкое.

Свойство: не ржавеет и не тянется.

Свойство: держит заряд. Не отдаёт его в траву, росу и мокрую землю.

Преобразований осталось: 1.'

Вот это последнее свойство стоило всего остального.

Обычный электропастух у нас дома терял половину силы после хорошего дождя. Мокрая трава ложится на нитку, и ток уходит в землю, а не в того, кому предназначался.

Здесь же то, что должно уйти в тварь, уходит в тварь. Даже удивительно, что система решила так расщедриться.

Оставалась ударная часть.

Катушку зажигания я снял с «Жигулей» ещё давно, когда разбирал двигатель на запчасти, и с тех пор она лежала на полке в коробке из-под обуви. Штука простая: получает слабый толчок, отдаёт короткий и очень злой.

Собирал я всё это руками, на верстаке. Банки, катушка, аккумулятор от шуруповёрта, кусок провода и маленький переключатель, который сам себя щёлкает раз в секунду.

Руки у меня бесплатные, а системные преобразования на сегодня уже закончились.

Работы вышло до полуночи. Зато к утру на верстаке стоял деревянный ящик с ручкой, и из него ровно, как метроном, щёлкало.

Проверять такое на себе нельзя.

Я сказал это вслух, дважды и громко, потому что Миша уже подошёл поближе с очень нехорошим любопытством на лице. А я, хотя уже и знал, что этого ходячего танка и натуральную природную аномалию хрен чем пробьёшь, но всё равно лишний раз рисковать не хотел.

Проверяли на туше демонёнка. Пришлось даже сделать небольшую вылазку в лес на охоту.

Ганс подвесил её на верёвке, подвёл к нитке и толкнул.

Туша дёрнулась и подпрыгнула. Верёвка натянулась струной, а Ганс отпустил её так быстро, что чуть не сел на землю.

— Ох и хорошо, — сказал он с уважением.

Установка всей конструкции заняла три дня.

Работа была простая и понятная всем, потому что всё сложное я уже сделал на верстаке, а на улице осталось копать, ставить и натягивать.

Столбов вышло шестьдесят, шагом в пять метров. Ямы копали в две смены, столбы ставили, трамбовали землю обухом и заливали водой, чтобы села плотнее.

Изоляторы сделали из бутылочных горлышек, по шесть на каждый столб. Триста шестьдесят штук я выдал одним преобразованием из битого стекла, которое Оскар велел сносить в одно место с самого первого дня и был за это неоднократно осмеян.

Соня выпросила себе одно горлышко просто так, на память, и повесила его на верёвочку рядом с тетрадью.

Зачем изолятор? Затем, что дерево, особенно сырое, ток проводит охотно. Без стекла между проволокой и столбом весь мой удар уйдёт в землю, и тварь этого даже не заметит.

Шесть ниток в три уровня.

Нижняя пара идёт по колено, и под неё уже не подлезешь. Средняя на уровне пояса, самая рабочая, потому что именно туда влезает всё, что бежит на четырёх лапах. Верхнюю я поднял по плечо, на случай если кто-то решит перепрыгнуть.

В каждой паре одна нитка под ударом, вторая обратная. Тварь замыкает их собой и получает своё.

А главное, работает в любую погоду, на мокрой траве, на сухой пыли и на любой твари, хоть в чешуе, хоть в прочной шкуре.

Параллельно со стройкой выяснилась ещё одна вещь.

Тот ночной скачок роста оказался не разовым чудом.

Птица продолжала расти. Уже не рывком на две ладони за ночь, а тихо и понемногу, так что за день на глаз почти и не заметно.

Зато заметно по зарубкам.

Соня, помимо дерева, завела на страусов отдельную страницу и вытесала себе мерную палку. Ловила по одному и тому же десятку, ставила к палке, чиркала ножом и записывала.

Выходило по паре сантиметров в сутки. Иногда чуть больше, иногда чуть меньше, но зато стабильно.

Причина, впрочем, лежала на поверхности. Мешанку мы разводили водой из колодца, той самой, от которой у нас всходы прут как на дрожжах. Овощам она гонит рост, и птице, выходит, тоже.

Я стоял у карусели и считал уже наперёд. Пара сантиметров в день это метр за полтора месяца, если всё так и продолжится.

А настил у меня рассчитан всего-лишь на утку-переростка. Расширять придётся, и расширять скоро, иначе они мне его просто проломят вместе со всем нашим электричеством.

Дерево-Хранитель тем временем догнал меня по грудь. Рос он быстро, хотя пока ещё никого не отпугивал. Но вроде бы сильно и не притягивал, как мы опасались.

Полностью мы натянули линию на третий день к вечеру.

Я обошёл весь обвод сам, с китайским тестером, и потрогал каждую пару по очереди. Все шесть ниток отзывались одинаково.

Дальше правило.

— Слушайте все и запоминайте один раз, — сказал я, собрав деревню у амбара. — Линию гасит тот, кто к ней идёт. Не сосед, не дозорный, не «я думал, уже выключено».

— А если ключ у другого? — спросил Мартин.

— Ключ один. И он у меня.

Рубильник я поставил на столбе у гаража, на виду, под жестяным козырьком от дождя.

Никакой демократии в этом вопросе я разводить не собирался. Всё, что можно включить или выключить по ошибке, рано или поздно случается.

Так что здесь нам в помощь только чёткие правила и порядок.

А первый клиент пришёл той же ночью.

Ганс сидел на дозоре у крайнего дома, когда в двадцати шагах от него хлопнуло и полыхнуло синим.

Деревня поднялась за минуту. Ради этого дозор и стоит.

У проволоки бился мелкий демон.

Одна из уже привычных для меня крысо-собак. Эта пошла напрямик, как они всегда и ходят, и влезла в среднюю пару всем телом сразу.

Дальше он уже не мог из неё выйти. Каждый щелчок сводил ему лапы, и вместо того чтобы податься назад, он валился вперёд, в нитки, и получал ещё раз.

Бился он недолго.

Мы вышли всей толпой, с лампами и с оружием, и оружие никому не понадобилось. Миша с молотом на плече постоял, посмотрел и с явным сожалением убрал молот обратно.

— Так и что, всё? — спросил он.

— Всё.

Дитрих обошёл тушу по кругу, присел и потрогал землю рядом с ней ладонью. Земля была сухая и обыкновенная.

— Двадцать лет по гарнизонам, — сказал он наконец. — Ни одна стена сама никого не убивала.

К утру у линии лежали ещё двое.

Восторг был всеобщий и, я бы сказал, неприлично громкий для семи часов утра.

Миша предложил опоясать так весь мир.

— Весь? — уточнил я.

— Ну хотя бы до города, — сказал он, подумав. — Чтобы ходить спокойно.

Соня требовала показать ей молнию ещё раз и была искренне возмущена, когда выяснилось, что по заказу молния не показывается.

Изольда высказалась, что, возможно, она наконец-то выспится. Потому что демоны за околицей начали очень сильно провоцировать её старую бессоницу и мигрени. А теперь вроде как поводов для волнения меньше.

Восторг я портить не стал.

Но линию всё равно обошёл сам, ещё раз, с тестером, и потрогал каждую пару. Мало ли.

Нитки были живые, все шесть. Первый труп её не убил. Второй и третий тоже.

А потом дзынькнула книга.

'Возведено укрепление: изгородь электрическая.

Состояние: 100%. Качество: необычное.

Способна остановить многих, но не всех.

(Забор это не крепость. Но это уже забор.)'

Что ж. Большего я от него и не ждал. Но главное сделано.

Деревня больше не совсем беззащитна. И теперь я мог подумать и о других важных делах. А их у нас скопилось больше, чем хотелось бы.

Чай я не допил.

Мы с Володей сидели на крыльце крайнего дома, потому что оттуда просматривается вся улица, а на улице в последнее время постоянно что-нибудь происходило.

На перилах стояли две кружки, у Володи на коленях лежала доска с угольным чертежом, и разговор шёл неторопливый, хозяйственный, из тех, за которые я в этом мире полюбил вечера.

Соня в это время вывела Стахановца покататься.

Делала она это третий день подряд и все три дня возвращалась целая. Поэтому в четвёртый я на неё почти не смотрел.

Зря.

От авторов:

Дорогие читатели, продолжение уже ждёт вас во втором томе!

Но перед этим, хотим попросить вас оставить комментарий под этим томом. И желательно о том, как вам всё понравилось.:)

А раз вы добрались до конца книги, то мы надеемся, что это так и есть.

Нас ваши отзывы вдохновляют, и судьба цикла, а в особенности его длина, зависит в том числе от вашей активности.

Так что ставьте лайки, пишите комментарии и читайте продолжение по ссылке: #642350