20 декабря 1859 года

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

До чего же иногда раздражают нынешние нравы! Никто в двадцать первом веке не заморачивается, если парень и девушка живут вместе под одной крышей. Многие психологи наоборот советуют решившимся на брак молодым людям сначала пожить вместе, прежде чем бежать в загс. Так можно оценить человека в быту и понять — комфортно ли тебе с ним не только на свидания ходить, но и видеть каждодневно, разделять бытовые обязанности, посмотреть, кто как на них реагирует. А тут, в девятнадцатом веке… нельзя. Моветон.

Я молчал, обдумывая слова Насти. Сказанное ей было горькой современной для нас правдой, которую мы оба упустили из виду за хлопотами прошедшего дня. Настя смотрела на меня, ожидая ответа.

Два пути. Съехать к Ане — значит расстаться с Настей на неопределенный срок, видеться урывками, на людях, под присмотром чужих глаз. Мы только-только начали привыкать друг к другу, только-только между нами установилась та особенная, молчаливая близость, когда не нужно слов, чтобы понять настроение другого. Терять это ни ей, ни мне не хотелось. Она стала частью моей жизни — незримой, но ощутимой, как воздух. Особенно теперь, после всего случившегося.

Повенчаться досрочно — мысль, которую я прокручивал в голове последние минуты. Звучало заманчиво. Но до моего совершеннолетия оставалось около трех месяцев, и без согласия родителей венчание стало бы не просто бюрократической преградой, а прямым вызовом. Отец и мать хотели присутствовать на нашей свадьбе. Петр Егорович — тем более. Если мы провернем все тайно, без них — обиды хватит на годы. Да и в свете это будет выглядеть как скандал: жених и невеста обвенчались второпях, явно что-то скрывая. Репутация наша, еще толком не созданная, рухнет, не успев окрепнуть. И тут мозг подкинул мне воспоминание, которое заставило думать в ином направлении. Мы ведь просматривали недавно газеты с объявлениями и там встречались самые разнообразные предложения. Одно из которых нас может здорово выручить!

— Оба варианта плохи, — сказал я вслух. — Но есть и третий.

Настя подняла на меня глаза.

— Какой?

— Нанять компаньонку. Женщину, которая будет жить с нами. Как для детей нанимают няню или гувернантку — так и здесь. Почтенная дама, вдова или девица в возрасте, которая поселится в квартире и станет твоей компаньонкой. Тогда никто не скажет, что мы живем вдвоем без присмотра.

Настя замерла. Я видел, как пробежали по ее лицу тени — недоверие, расчет, облегчение. Она открыла рот, закрыла и вдруг выдохнула:

— Это… это может сработать.

— Сработает, — подтвердил я. — Компаньонки — дело в Петербурге обычное. Порядочная девушка и молодая дама почти всегда имеют при себе компаньонку. Почему бы и тебе не завести?

— Да, — проговорила Настя, и голос ее ожил. — Да, Роман. Это выход! — она прижала ладони к щекам, словно проверяя, не сон ли это. — Боже, почему мы сразу не подумали?

— Потому что устали и перенервничали, — сказал я. — Но теперь думаем.

Настя вдруг заторопилась. Она прошла к столу, схватила вчерашние газеты — те самые, что мы просматривали утром в поисках квартиры для Ани — и принялась лихорадочно их перелистывать.

— Там были объявления, — бормотала она. — Я помню, видела. «Благородная вдова ищет место компаньонки», «Девица из обедневших дворян…» — где-то здесь.

— Настя, — я взял ее за руку, останавливая, — уже вечер. Завтра поедешь.

— Нет, — она покачала головой с неожиданной твердостью. — Сейчас. Прямо сейчас. Я не хочу сидеть и ждать. Мне… мне нужно чем-то занять себя. Отвлечься.

Я понял. Мысли об уходе сестры, о том, что Аня теперь одна в чужой квартире, все еще не отпускали ее. Искать компаньонку — дело хлопотное, оно займет и руки, и голову.

— Хорошо, — сказал я. — Но одну не пущу. Поедем вместе.

— Можно… — вдруг Настя посмотрела на меня грустным взглядом, — можно я сама? Хочу сама себе ее выбрать. Не обижайся, но твое присутствие будет на меня давить.

Я опешил. Пожелание Насти показалось мне странным, но спорить я не стал.

— Тогда тебя будет сопровождать Тихон, — все же внес я поправку в ее желание. — Уже темнеет, и Петербург — не Царицын, вечером на улицах всякое бывает.

Настя кивнула — кажется, с облегчением от того, что я не стал спорить. Она склонилась над газетами и быстро выписала несколько адресов на отдельный листок. Я тем временем кликнул Тихона, велел одеваться и сопровождать барышню.

— Куда ехать-то? — уточнил мой слуга, привычно застегивая тулуп.

— Барышня скажет, — ответил я. — Будь внимателен и от Анастасии ни на шаг. Сопровождать ее будешь и тогда, когда она выйдет из кареты и в дома заходить станет.

— Сполню, господин, — кивнул парень.

Настя накинула шубку, повязала платок. У дверей обернулась ко мне — и улыбнулась, впервые за весь день.

— Я вернусь не одна, Роман, — сказала она. — Вот увидишь.

— Увижу, — отозвался я. — Жду.

Дверь за ними закрылась. Я остался один.

В квартире сразу стало тихо. По-настоящему тихо — той тишиной, какая бывает только в пустом жилье, из которого только что ушли люди. Я прошелся по комнатам, поправил лампу, подбросил дров в печь. В спальне сестер — бывшей спальне — стояла только одна заправленная кровать, Настина. Вторая казалась голой без постельного белья, которое Аня забрала вместе со своими вещами. И эта картина лишь подчеркивала, что наша жизнь переменилась.

Я вернулся в зал и сел к столу. В голове было пусто. Накатывало понимание, как круто в одночасье повернулась наша жизнь. Моя взгляд бездумно шарил по раскиданным на столе газетам, пока не зацепился за объявление — фабрика Павла Сазикова набирает учеников для обучения серебряному и золотому делу. А вот это уже интересно. Я ведь обещал Ане помощь в поиске ювелирного мастера. Но в тот момент думал о Елене Павловне. Однако зачем тревожить Великую княгиню по мелочам, если удастся решить вопрос своими силами? Надо обязательно показать Ане это объявление, а лучше — съездить вместе с ней на ту фабрику. Посмотрим, примут ли ее в ученицы.

От фабрики мои мысли перескочили на иные незавершенные дела. Венявский. Я обещал Генрику нарисовать его портрет — еще в субботу, если не ошибаюсь, он обещался прийти. Но почему-то не пришел. Может, случилось что? Замотался, как я сам, и забыл? Однако в любой момент может вспомнить. Да и мне сейчас лучше занять себя каким-то делом, чтобы отвлечься. Настя по тем же причинам именно сейчас сорвалась на поиски компаньонки.

Я взял карандаш и чистый лист бумаги. Портрет по памяти — задача не из легких, но лицо Генрика я помнил хорошо: высокий лоб, живые, чуть насмешливые глаза, тонкие тщательно расчесанные усы. Особенно запомнились руки — длинные, нервные пальцы музыканта, всегда в движении. Я сделал первый набросок — лицо анфас. Потом второй — вполоборота, с приподнятой бровью, как он обычно слушал собеседника. Потом третий — быстрый скетч кисти руки, лежащей на грифе скрипки.

Рисовал я легко, почти не задумываясь. Карандаш скользил по бумаге, и с каждым штрихом напряжение этого дня понемногу отступало. Искусство вообще умело возвращать мне равновесие — я давно заметил это за собой. Когда мир снаружи начинал идти вразнос, кисть или карандаш становились чем-то вроде якоря.

Через полчаса передо мной лежало четыре скетча. Не картины, конечно — так, живые наброски — но характера в них было больше, чем в ином парадном портрете. Я взял все, присыпал угольный карандаш мелким песком, чтобы не смазался, и убрал листы в папку.

Затем сел и быстро набросал записку для Насти: «Уехал к Венявскому, адрес знаешь. Если вернешься раньше — не волнуйся, буду к десяти. Располагайся с компаньонкой как дома. Р.»

Оставив записку на столе, я оделся, взял папку со скетчами и вышел. Адрес Генрика я помнил: он не раз приглашал меня заходить запросто, без предупреждения, и всякий раз добавлял, что дверь его для друзей открыта в любое время. Что ж, решил я, спускаясь по лестнице, сегодня и проверим, насколько это правда.

Квартиру Венявский снимал в доме на Большой Садовой — добротном, с лепниной на фасаде и швейцаром у входа. Швейцар, узнав мою фамилию, кивнул и пропустил без лишних расспросов: Генрик, как видно, и впрямь предупредил, что его дверь для меня открыта.

Поднявшись на второй этаж, я еще с лестницы услышал гул голосов. У Венявского были гости. Я на мгновение заколебался — неловко врываться без приглашения, когда у человека собралось общество, но отступать было поздно. И постучал.

Дверь открыл сам хозяин. Увидев меня, он сперва изумленно вскинул брови, потом расплылся в улыбке — той самой, открытой и чуть ироничной, которую я запомнил с первой нашей встречи.

— Роман Сергеевич! — воскликнул он, отступая в сторону. — Вот так сюрприз. Я, признаться, уже думал, что вы обо мне забыли. Проходите, проходите. У меня тут небольшая компания — свои люди, музыканты. Вам будут рады.

Я вошел. В гостиной, освещенной парой канделябров, сидели трое: молодой человек с растрепанной шевелюрой и расстегнутым воротом сорочки, дама средних лет в темном платье и пожилой господин с окладистой бородой, по виду — из профессоров или отставных военных. На низком столике перед ними стояли бокалы с красным вином и тарелка с бисквитами.

— Господа, — провозгласил Венявский, подводя меня к гостям, — позвольте представить: Роман Сергеевич Винокуров. Тот самый молодой человек, о котором я вам давеча рассказывал.

Я вежливо поклонился. Дама окинула меня оценивающим взглядом, юноша кивнул рассеянно, старик прищурился с любопытством.

— Я, собственно, не с пустыми руками, — сказал я, обращаясь к Генрику, и раскрыл папку. — Помните, я обещал вам портрет? Я сделал несколько набросков.

Венявский оживился. Он взял у меня листы, поднес к канделябру и принялся разглядывать. Гости тоже потянулись посмотреть — дама даже привстала с кресла.

— Позвольте, — пробормотал Генрик, переводя взгляд с одного скетча на другой. — Это вы по памяти?

— По памяти.

— Невероятно. Вот здесь, — он указал на скетч вполоборота, — я себя просто вижу. Это же мой взгляд, моя манера голову держать. А вот этот, с рукой… — он всмотрелся в набросок пальцев, лежащих на воображаемом грифе, — ей-богу, Роман Сергеевич, вы колдун.

— Никакого колдовства. Просто я внимательно на вас смотрел, пока мы беседовали.

Генрик еще несколько мгновений изучал скетчи, потом отобрал два — тот самый, вполоборота, и второй, анфас.

— Эти, — сказал он решительно. — Из этих двух выйдет отличный портрет. В ракурсе есть движение, а анфас — для солидности. Что скажете?

— Скажу, что вкус у вас отменный, — ответил я. — По этим наброскам и буду работать. Хотя ваше личное присутствие изрядно помогло бы. Но понимаю, все мы занятые люди.

Он вернул мне листы, и я убрал их обратно в папку. Гости, удовлетворив любопытство, вернулись к своим бокалам; дама что-то негромко сказала пожилому господину, тот кивнул. Венявский подхватил меня под локоть и отвел к окну, где стояли два свободных кресла.

— Посидите еще, — предложил он. — Хотя бы полчаса. Расскажу новости.

Я согласился. Настя, если и вернется раньше, увидит мою записку и не станет волноваться. А полчаса я вполне мог себе позволить.

Мы сели. Генрик налил мне вина из графина — легкого, красного — и некоторое время молчал, словно подбирая слова.

— Тут недавно история одна произошла… — начал он наконец. — Я с Модестом Петровичем ходил к Рубенштейну. По поводу ваших песен. Как вы понимаете, Модест никак не может успокоиться, — горько усмехнулся он.

— Боюсь, его ждет разочарование — своего мнения я не изменю, — осторожно заметил я в ответ.

— Так вот, — Венявский отпил глоток, — после этого мы с Модестом едва не рассорились, — удивил он меня. — Окончательно и бесповоротно. Рубинштейн, вашу музыку отверг — не потому, что плоха, а потому, что не вписывается в его понимание школы. Он — западник, ему нужны консерваторские правила, дисциплина, форма. Мусоргский же, наоборот, видит в ваших песнях то самое «новое русское направление», о котором он грезит. Они разругались прямо там, в кабинете у Антона Григорьевича. Модест ушел к Балакиреву — у них, знаете ли, целый кружок, «Могучая кучка», как они себя в шутку называют. А я остался.

— Почему? — спросил я.

— Потому что не люблю жечь мостов, — Венявский пожал плечами. — Рубинштейн — глыба. С ним можно спорить, но рвать отношения глупо. Мусоргский вспыхивает быстро, я — нет. Но суть не в этом, — он наклонился ко мне, понизив голос. — Я хочу предупредить: Модест о вас не забыл. Он считает, что вы должны быть с ними — с Балакиревым, с Кюи, с Бородиным. Ваша музыка, говорит, самородна, и ей место среди тех, кто ищет национальный путь, а не в консерваторских классах. Так что будьте готовы — он может нагрянуть к вам снова. И тянуть будет уже не к Рубинштейну, а в кружок Балакирева.

Я кивнул, принимая это к сведению. Мусоргский с его горящими глазами и яростной убежденностью был, конечно, симпатичен — но сейчас мне меньше всего хотелось ввязываться в музыкальные распри. Впрочем, пока он не пришел — и думать не о чем.

— Теперь другое, — Венявский сменил тон, сделавшись деловитым. — Ваша труппа. Помните, мы с Модестом взялись за аранжировки? Так вот, работа идет. Те песни, что мы успели обработать до нашей размолвки, труппа уже выучила. Получилось довольно недурно — не хочу хвастать, но звучат они теперь совсем иначе, чем под одну гитару. Богаче, плотнее. Инструменты добавляют глубины. Я, кстати, и сам теперь играю с ними — не смог удержаться.

— Вы? — я удивленно посмотрел на него. — Играете в уличной труппе?

— А почему нет? — он усмехнулся. — Моя скрипка не ревнива и не брезгует иными инструментами. Ей все равно где, лишь бы петь. Так вот, я подумал: почему бы нам не выступить на настоящих подмостках? В каком-нибудь театре. Не в Мариинском, конечно, туда нас не пустят, но есть театры поменьше, частные, где публика попроще и директора посговорчивее. Сыграть программу из ваших песен. Большую, на час-полтора. Я думаю, это будет событие — для тех, кто ищет новую русскую музыку не в консерваториях, а на улице. Что скажете? Вы не против?

Я задумался. Предложение было неожиданным, но по сути — разумным. Труппа, которую я собрал, чтобы исполнить одну единственную песню, нуждалась в работе. Аранжировки Венявского, его участие, его имя — все это выводило доверившихся мне и пошедших за мной людей на новый уровень. Я ведь не собирался вечно таскать труппу за собой. Эти люди должны были иметь возможность работать самостоятельно.

— Я не против, — сказал я. — Более того — выступайте смело. Труппа может работать и без меня. Вы — ее музыкальный руководитель, и я вам полностью доверяю.

Генрик просиял.

— Превосходно! Я начну переговоры с дирекцией на этой неделе.

— Но есть одно условие, — добавил я. Венявский насторожился. — Если меня позовут выступать на… высоком уровне, скажем так, и мне понадобится труппа для этого выступления, я попрошу вас и их вернуться под мое начало. На время. Вы понимаете, о чем я.

Я не стал называть имен: Елена Павловна лишь обмолвилась о том, что мне предстоит выступление перед императором, но не дала твердых обещаний. Да и просила не особо распространяться на эту тему. Но Венявский, как видно, понял меня правильно. Он кивнул — медленно, с уважением.

— Понимаю. Такие приглашения не обсуждают заранее, но и не отказываются от них. Договорились: труппа — моя, пока вы не позовете. Тогда мы все вернемся.

Мы допили вино. Я бросил взгляд на часы — прошло около получаса, как и планировал. За окном совсем стемнело, в гостиной Венявского стало уютно и тепло, но мысли мои уже были дома: вернулась ли Настя, кого она нашла, как устроилась.

— Мне пора, — сказал я, поднимаясь.

Венявский не удерживал. Он проводил меня до двери, пожал руку и уже на пороге добавил:

— Не пропадайте, Роман Сергеевич. И помните про Мусоргского. Он — человек порывистый, но искренний. Если придет — выслушайте.

— Выслушаю, — пообещал я и вышел на лестницу.

На улице мороз крепчал, но после теплой квартиры он даже бодрил. Я поймал извозчика и через четверть часа уже поднимался по лестнице доходного дома. Дверь в квартиру была заперта. Я отворил ее своим ключом и вошел, ожидая увидеть перемены.

Увы, в квартире было тихо и пусто. Я зажег лампы в зале и прошел на кухню, попить воды. Насти не было — значит, поиски затянулись. Чтобы не сидеть без дела и не изводить себя бесплодным ожиданием, я достал папку со скетчами Венявского, укрепил на мольберте лист бумаги и принялся за работу.

Карандашный набросок основного контура занял около четверти часа. Я перенес лицо Генрика на бумагу — то самое, вполоборота, которое он выбрал: высокий лоб, чуть приподнятая бровь, линия скулы, уходящая в тень. Когда контур лег уверенно, я смешал краски и начал класть первый слой. Писал легко, без натуги: подмалевок теплой охрой, затем — телесный тон, первые мазки по фону. Работа увлекла меня, как всегда увлекала живопись — в эти минуты я переставал думать о времени и обстоятельствах, оставались только цвет и форма.

Хлопнула входная дверь. Я отложил кисть и вышел в прихожую.

Настя стояла на пороге, раскрасневшаяся от мороза, и, как обещала, была не одна. Рядом с ней переступала с ноги на ногу молодая женщина — на вид лет двадцати пяти, невысокая, в простом, но опрятном пальто и темном платке. Она держала за руку маленькую девочку — туго укутанную, в вязаной шапочке, из-под которой выглядывали светлые кудряшки и настороженные серые глаза.

— Роман, позволь представить, — заговорила Настя, снимая шубку. — Александра Владимировна Березова. А это ее дочь, Софья.

Я поклонился.

— Роман Сергеевич Винокуров, — сказал я. — Рад знакомству.

И тут произошло нечто странное. Александра Владимировна сперва смотрела на меня спокойно, с тем вежливым любопытством, какое бывает у человека, впервые видящего хозяина дома. Но стоило мне произнести фамилию, как лицо ее переменилось. Сперва — едва заметная заминка. Потом — откровенное удивление, словно она узнала меня и не могла поверить своим глазам. Брови ее дрогнули, губы приоткрылись, и она замерла, не успев ответить на приветствие.

— Что-то не так? — спросил я.

Она опомнилась. Тряхнула головой, будто отгоняя наваждение, и торопливо, чуть сбивчиво ответила:

— Простите, ради бога. Мне показалось… — она не договорила. Ее взгляд заметался по прихожей, скользнул по вешалке, по двери в зал и вдруг упал на стопку газет, лежавшую у стены — тех самых, которые мы утром просматривали с Аней. Что-то в ее лице снова переменилось — уже тоньше, почти неуловимо, так что я не смог бы сказать, что именно, и она, справившись с голосом, спросила: — Простите мою бестактность, но… это ведь вы — автор крестословицы? Той самой, что вышла в «Современнике»?

— Я, — кивнул я. — Вы читали?

Лицо ее осветилось — и на этот раз удивление было уже другого рода, смешанное с почти детской радостью узнавания.

— Читала! — выдохнула она. — И не просто читала — сама разгадывала. Все слова подобрала, кроме одного. А теперь вижу автора во плоти… Петербург большой, а свел нас вот так, на пороге вашей квартиры, — она неловко улыбнулась и добавила: — Просто не ожидала, честное слово.

Объяснение выглядело складным. Читательница, удивленная встречей с автором — что ж, такое и впрямь случается. Я улыбнулся в ответ, и Александра Владимировна, кажется, окончательно успокоилась. Маленькая Софья тем временем разглядывала меня с тем серьезным, изучающим вниманием, какое бывает только у детей, еще не научившихся скрывать любопытство.

— Анастасия, проводи Александру Владимировну и ее дочь в спальню, — сказал я. — Пусть располагаются.

Настя кивнула и повела гостью и девочку в дальнюю комнату, ту самую, где еще утром она жила вместе со своей сестрой. Я вернулся к мольберту, но работать уже не мог — стоял, прислушиваясь к голосам за стеной. Через несколько минут Настя вышла. Она приблизилась ко мне нерешительно, остановилась в двух шагах и посмотрела виновато — так смотрят дети, когда ожидают нагоняя.

— Роман, — начала она, — я должна рассказать, как все вышло.

Я отложил кисть и повернулся к ней.

— Что-то не так? — поднял я бровь.

Хотя конечно то, что будущая компаньонка Насти пришла с ребенком, не могло меня не удивить. Возможно, с этим и связано поведение девушки.

— Понимаешь, — Настя заговорила быстро, слегка запинаясь, — я поехала по первому адресу. Дама, которая дала объявление, ее звали Марья Семеновна, уже нашла себе место. Но когда узнала, что я ищу компаньонку, сказала, что у нее есть подруга — Александра Владимировна. Вдова. И что та согласится, если я не буду против присутствия ребенка, — Настя перевела дух. — Муж Александры умер полгода назад от лихорадки. Она осталась одна с малюткой на руках, без средств, без родни. Перебивается случайными заработками. Сама она не дворянка, но воспитание у нее самое аристократическое — манеры, речь, вкус. Где она его получила, Марья Семеновна не знает: Александра ей этого никогда не рассказывала.

Настя замолчала, теребя край платка. Потом подняла на меня глаза и сказала уже тише:

— Мне стало жалко ее, Роман. И я подумала: может, это знак? Если мне нужна помощь, почему бы не помочь той, кто сама в нужде? К тому же Софья… при ее виде я просто не смогла бы сказать «нет», — она слабо улыбнулась. — Скажешь, глупо?

— Не глупо, — ответил я. — Сколько она просит?

— Двадцать рублей в месяц. Стол и комната — с нас.

Цена была умеренной. Я прикинул — двадцать рублей при наших расходах погоды не делали, а спокойствие Насти стоило куда дороже.

— Хорошо, — сказал я. — Пусть остается, ты ведь ее уже выбрала. А там посмотрим.

Настя просияла. Она порывисто сжала мою руку, пробормотала «спасибо» и ушла обратно в спальню — помогать новой компаньонке обживаться. А я остался у мольберта и вновь взялся за кисть. Но работа не шла. Что-то мешало — маленькая заноза, засевшая в мыслях.

Я снова и снова возвращался к тому мгновению в прихожей: лицо Александры Владимировны, когда она услышала мою фамилию. Удивление. Растерянность. Почти испуг. Я видел это ясно — не придумал, не домыслил. И объяснение про крестословицу вышло складным, но… слишком уж быстро она перевела взгляд на газеты. Будто искала, за что зацепиться, чтобы скрыть другую причину.

Я отложил кисть и задумался, глядя в темное окно. Может, мы раньше где-то виделись? Возможно ли, что это отголосок «прошлого Романа», до моего вселения в его тело? Он ведь жил здесь, в Петербурге. Учился. За полгода благодаря тренировкам я сильно вытянулся и раздался в плечах. Если сравнивать меня нынешнего и того парня полгода назад, то можно даже подумать, будто это два разных человека. Но почему у меня самого чувство, что я видел эту женщину раньше? Неужто память Романа хочет что-то подкинуть, как было в первые недели моего вселения? Нет, тут что-то иное. Тогда на меня накатывало, как «озарениями». Сейчас же…

Тряхнув головой, я постарался отстраниться от всех этих мыслей. Подсознание — штука причудливая. Если мы виделись раньше, или эту женщину видел прошлый Роман, то я обязательно об этом вспомню. Просто чуть позже.

20 декабря 1859 года

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Когда за девушками закрылась дверь, Настя обернулась к Александре и вдруг почувствовала неловкость — все-таки она осталась наедине с человеком, которого видит впервые, а теперь им предстояло жить в одной комнате. Впрочем, Александра улыбнулась ей просто и открыто, и напряжение спало.

— Ну вот, — сказала Настя, кивая внутрь спальни. — Теперь это наша с вами комната. И Софьина.

Она провела Александру в бывшую спальню сестер. Комната выглядела полупустой: одна кровать аккуратно заправлена, вторая стояла голая — только деревянный остов, с которого Аня сняла белье, оставив голый матрас. В углу помещался платяной шкаф, у окна — маленький столик с зеркальцем.

— Вот здесь будете спать вы с дочкой, — Настя указала на пустую кровать. — Правда, кроватки для Софьи у нас нет. Но мы что-нибудь придумаем.

Александра огляделась. Комната была скромной, но чистой, с высоким потолком и белеными стенами. Из окна тянуло холодком, однако печь, протопленная с утра, еще держала тепло. Она сняла с дочки шапочку — светлые кудряшки рассыпались по плечам, расстегнула на ней пальто и усадила на край пустой кровати. Софья немедленно принялась разглядывать узор на покрывале Настиной соседней кровати, водя по нему маленьким пальчиком.

— Располагайтесь, — сказала Настя. И чуть подумав, добавила, — а я пока кликну Тихона.

Она вышла в коридор и позвала слугу. Тихон явился через минуту, вытирая руки о штаны.

— Чего изволите, барышня?

— Сходи до домовника, — распорядилась Настя. — Спроси, нет ли у него кроватки для дитя. Или хоть какой люльки. Скажи — на время, мы заплатим.

Парень кивнул и, не задерживаясь, вышел. Настя вернулась в спальню. Александра тем временем уже развязала свой узел — тот самый, с которым они приехали — и принялась раскладывать вещи. Движения у нее были скупые, точные: сразу видно, что женщина привыкла обходиться малым и каждая тряпица у нее на счету. Она вынула две сорочки — свою и дочкину, стопку чулок, завернутый в чистую холстину гребень, жестяную кружку и маленький, сильно потертый саквояж, в котором что-то глухо звякнуло. Все это она аккуратно разложила на подоконнике, пока шкаф оставался свободным.

— Давайте я помогу, — предложила Настя и, не дожидаясь ответа, открыла дверцы платяного шкафа. — Вот сюда можно повесить платье. А сюда — белье. Полку для мелочей я освобожу.

— Благодарю, — Александра говорила негромко, но голос у нее был приятный, грудной. — Вы очень добры.

— Какая уж тут доброта, — смущенно пожала девушка плечами, перекладывая стопку своих платков на верхнюю полку. — Мне самой было бы страшно одной в чужом городе. Без мужа, с ребенком на руках…

Она осеклась, испугавшись, что сказала бестактность. Но Александра только кивнула, соглашаясь, и ничего не ответила. Она достала из своего скудного багажа еще один сверток — на этот раз мягкий, перевязанный лентой, и развернула его. Внутри оказалась тряпичная кукла с вышитым лицом и льняными волосами.

— Держи, Сонечка, — она протянула куклу дочери.

Девочка схватила ее, прижала к себе и тут же принялась нашептывать что-то, укачивая.

— Она у вас такая спокойная, — заметила Настя, глядя на Софью.

— Вечер уже, устала, — ответила Александра. — Вообще-то она у меня бойкая. Как проснется завтра — вы ее не узнаете.

Они продолжали раскладывать вещи: Настя перебирала свои платья, освобождая место для новой компаньонки, Александра выкладывала на стол немудреные дорожные мелочи — щетку для волос, моток ниток, игольницу. Двигались они молча, но в этом молчании не было неловкости — скорее, та осторожная, пробная слаженность, какая возникает между людьми, которым, возможно, предстоит долго жить бок о бок.

Хлопнула входная дверь — вернулся Тихон. Он прошел к спальне и остановился в дверях, держа в руках деревянную раскладушку. Сооружение выглядело неказистым, но добротным: рама из темных брусьев с натянутыми поперек сеткой веревками.

— Кроватки нет, барышня, — доложил он, ставя раскладушку у стены. — Домовник говорит — не держим, потому как спросу нет. А это, как вы помните, ваша, дорожная. Помните, спали на такой? Три штуки тогда сработали. Они сейчас в сарае местном хранятся, одна уже и рассохлась, а у другой мыши веревки поели, но вот эта еще целая.

— Ой, точно, — Настя всплеснула руками. — Я и забыла про них. Здорово, что ты вспомнил.

— Вот только матрасика к ней нет, — поскреб затылок Тихон, смущенный похвалой. — Но можно посмотреть те спальники ваши дорожные — целы ли еще.

— Посмотри, — решительно кивнула Настя. — И сюда неси самый целый. А пока раскладушку эту вот здесь поставь, у стенки. И спасибо тебе.

Тихон пробормотал, что это его работа, перенес раскладушку в указанное место и, переглянувшись с Александрой (та коротко улыбнулась ему), вышел. Настя взялась поправлять веревки, проверяя, не порвутся ли.

— Простите, что не кровать, — сказала она Александре. — Но для Сонечки, думаю, в самый раз будет.

— Что вы, — Александра подошла, потрогала натяжение веревок. — Для нее это целое богатство. Последние две недели мы спали на полу, на тюфяке, и то хорошо было.

Она говорила об этом без жалобы — просто сообщала факт. И этот тон тронул Настю больше, чем любые слезы или причитания. Она вдруг остро ощутила, какая пропасть лежит между ее собственной жизнью — пусть и небогатой, но сытой и теплой — и тем, через что прошла эта женщина.

— Александра Владимировна, — начала она, все еще поправляя раскладушку, — просто чтобы не стоять без дела, можно мне вас кое о чем спросить?

— Спрашивайте.

— Вы видели Романа Сергеевича — в прихожей. Я заметила, вы как будто… — она замялась, подбирая слова. — Удивились. Сильно. Это вас его фамилия смутила?

Александра на мгновение замерла. Потом взяла со стола гребень, повертела в пальцах и положила обратно.

— Смутила, — призналась она. — Но это личное. Связанное с моим прошлым. Простите, если я вела себя странно. Просто фамилия Винокуровых мне… знакома.

— Вы знаете их семью? — глаза Насти округлились.

— Только фамилию. Бывают, знаете ли, совпадения. И простите, но… я не хочу ворошить прошлое.

Настя кивнула, хотя любопытство разгоралось в ней все сильнее. Александра тем временем взяла с подоконника кружку, осмотрела на свет — нет ли трещин, и, словно между прочим, спросила:

— А Роман Сергеевич — он ведь не местный родом? Не петербургский? Вы говорили, что прибыли издалека.

— Нет, — охотно отозвалась Настя. Она была рада сменить тему на ту, о которой могла говорить свободно. — Он из-под Дубовки. Дворянин, наследник своего рода. В Петербург мы приехали по ходатайству Николая Карловича Краббе. Уж очень господину контр-адмиралу понравилась песня, которую придумал Роман. А я напросилась с ним, ведь мы помолвлены. И с нами поехала еще и моя сестра, — на этих словах на лицо Насти опустилась грусть. — А сейчас Анна решила жить отдельно, вот и… — она окончательно замолкла.

— А ваша родня? — поспешила Александра отвлечь девушку от грустных мыслей. — Они не были против вашего путешествия?

— Мой отец — боевой офицер, капитан корабля. Он был в рейде, когда мы поехали. А родители Романа не перечат ему. Считают достаточно взрослым. Да и от подобных предложений, которое он получил, не отмахиваются, — ответила Настя.

Несколько минут они болтали о прошлом Романа и Насти. Александра вела разговор ненавязчиво, и тут же отступала, если девушка о чем-то не хотела говорить. Наконец все вещи были разобраны, Тихон принес спальник для Сони, куда ее и уложили. Девочка заснула почти мгновенно, из-за чего разговор между Насти и Александрой затих.

С минуту обе молчали.

— А вы сами, Александра Владимировна, из каких краев будете? Местная или тоже приехали издалека? — спросила Настя, решив, что расспросы должны быть обоюдными. — Мне показалось, что выговор у вас не петербургский.

Лицо Александры на мгновение затуманилось — так бывает, когда человек смотрит не на собеседника, а куда-то внутрь себя, в давние картинки, которые словами не передашь.

— Я не местная, тут вы не ошиблись. Мы с вами даже из одной губернии. Но прошлое я хотела бы оставить там же и не вспоминать.

— Прошу прощения, — вздохнула Настя, досадуя, и на то, что затронула больную тему у своей компаньонки, и что не может ничего узнать о ней сверх того, что та сама уже рассказала.

— Давайте спать, — предложила Александра. — День выдался хлопотный.

Настя согласно кивнула, и девушки улеглись на свои кровати. Однако сон сморил Александру не сразу.

Разговор с Анастасией разбередил ее память. Разговор и он — Роман Винокуров. Сын Сергея Александровича Винокурова. Ее дяди.

Сначала, когда она услышала фамилию и полное имя юноши, девушки опешила. Не смогла скрыть своих эмоций. Хорошо, что вспомнила о недавней новинке в журнале с тем же именем, и удалось перевести тему. Потом Александра решила, что просто встретила полную тезку своего кузена. Но осторожные расспросы Анастасии отвергли эту версию. Перед ней тот самый Роман, ее двоюродный брат, которого она помнит еще совсем ребенком.

Память подкинула девушке момент их самой последней встречи.

Летний день, двор их усадьбы в Дубовке. Ей семнадцать, и она держит за руку младшего брата — Антошу. У ворот останавливается экипаж, из него выходит дядя Сергей — высокий, шумный, с вечной сигарой в зубах. За ним — его жена Ольга, беременная третьим ребенком, уже тяжелая на сносях. А рядом с ними мальчик Рома, всего лет девяти, с живыми черными глазами и большими оттопыренными ушами, которые взрослые дразнили, а он страшно обижался. И дочка Винокуровых — Людмила, жмущаяся к ноге брата и бросающая на Зубовых настороженные взгляды. Ей тогда года три было, не больше.

«Сашенька! — кричит дядя Сергей, раскрывая объятия. — Как ты выросла! Роман, не мнись, поприветствуй кузину. Сашенька, помнишь Романа? Вы виделись на Рождество».

Она помнила. Тот мальчик — тоненький, застенчивый — который теперь стоял перед ней в прихожей петербургской квартиры, но уже взрослый, возмужавший, с уверенной повадкой и глубоким голосом. Она не узнала его в первый миг — и неудивительно: прошло больше шести лет. А он ее и подавно не узнал, назвал «Александрой Владимировной», поклонился как чужой.

Винокуровы. Родители изгнали Александру из рода, наверняка запретили упоминать ее имя за семейным столом. Только Антон, младший брат, иногда писал — коротко, сухо, тайком от родителей. Последний раз они виделись недавно — Антон приезжал получать офицерский патент. Тогда же дал Александре немного денег на жизнь, благодаря которым она и дотянула до сего дня.

Александра открыла глаза. В комнате было тихо, только Софья посапывала во сне. За стеной слышались шаги — Роман еще не спал. Александра посмотрела на свои руки, сложенные на груди. Когда-то эти руки знали только вышивку и клавиши фортепиано. Потом научились стирать в холодной воде, месить тесто, укачивать больного мужа, менять компрессы. Теперь они лежали без дела — впервые за долгое время у нее была передышка. Крыша над головой, тепло, обещание жалованья.

И Роман.

Родная кровь. Сын дяди Сергея, с которым она играла в прятки в дедовском саду. Кто бы мог подумать, что судьба сведет их так — в Петербурге, в чужой квартире, где она теперь компаньонка у его невесты? Не прислуга, но и не родной человек.

Стоит ли открыться ему? Мысль эта жгла, как уголек в ладони, от которого и больно, и не хочется бросать. С одной стороны — кровь не водица. Он, может быть, обрадуется, поможет, найдет для нее место получше. А с другой… С другой — он Винокуров. Ближайшая родня ее прежней семьи — Зубовых. А Зубовы от нее отказались. Кто знает, что ему говорила семья все эти годы? Что двоюродная сестра опозорила род, связавшись с простолюдином? Что она — вычеркнутая, забытая, не существующая больше. А если он из тех, кто чтит семейные устои? То он может просто выставить ее вон. И тогда — конец. Снова улица, мороз, голодная дочка. Снова управляющий, требующий плату, которую ей нечем отдать.

Александра стиснула зубы. Нет. Не сейчас. Она не может рисковать. Сначала надо осмотреться, понять, каким вырос Роман, каковы его взгляды, насколько он привержен родовым предрассудкам. Настя говорит — он хороший. Настя вообще смотрит на него влюбленными глазами, что не удивительно, а влюбленные глаза многого не видят.

Но если судить по тому, что она увидела сама — Роман не показался ей жестоким или чванливым. Скорее — собранным. Спокойным. С той особенной повадкой человека, который привык отвечать за себя и за других. И смотрел он на Настю с теплотой. Это было заметно.

Значит, с Настей ей пока и нужно держаться. Через нее — узнавать, через нее — понимать, кем стал Роман и каковы его отношения со своей семьей и Зубовыми. И Александра решила ничего ему не говорить. Во всяком случае — пока.

С этой мыслью она наконец уснула. Рядом тихо дышала Софья. За стеной, в зале, стихли шаги — Роман тоже лег спать.

Царицын

Петр Егорович возвращался из порта в сумерках. Декабрьский день выгорел быстро, как свечной огарок, и теперь над Волгой стояла та особенная плотная темнота, какая бывает только зимой у большой воды — ни звезд, ни месяца, только ветер тянет с реки колкой крупой.

В порту он пробыл до обеда, а задержался из-за Тихомирова — портового инженера, с которым пришлось осматривать шхуну и составлять ведомость работ. Приказ из Адмиралтейства пришел вчера: по весне «Тарантулу» доставят паровой котел, и к тому времени судно должно быть готово к его установке. Никаких чудес парового века — всего лишь вспомогательный двигатель, который позволит шхуне маневрировать в штиль и не зависеть от буксиров. Но даже такая малость требовала переделки кормовой части — усилить шпангоуты, перебрать обшивку в районе машинного отделения, подготовить фундамент под котел, а главное — уже сейчас вытопить судно изо льда, пока Волга не схватилась намертво, и отвести его в сухой док.

Собственно, этим и были заняты его мысли, пока он шагал по обледенелой мостовой к дому: успеют ли, хватит ли рабочих рук, не подведет ли погода. Лед уже встал у берега — тонкий, еще прозрачный, но с каждым морозным днем он будет нарастать, и тогда выводить шхуну станет втрое тяжелее. Люди Тихомирова уже начали окалывать корпус, и утром Петр Егорович распорядился ставить вокруг шхуны рогожные щиты — чтобы уберечь лед от нового смерзания. Тихомиров кряхтел, но согласился.

Мысль о том, что его шхуну будут переделывать, отзывалась в Петре Егоровиче странным чувством — смесью хозяйственной гордости и смутной тревоги. С одной стороны, новшество сулило преимущества. С другой — он слишком привык к своему судну таким, каким оно было: деревянный корпус, паруса, снасти, все знакомое до последнего шпангоута. Всякий капитан знает — корабль, который прошел с тобой не один рейд, становится почти живым существом. И менять в нем что-то — все равно, что делать операцию близкому человеку. Но приказ есть приказ.

Вторым делом, которое занимало его не меньше, чем шхуна, был Кулаков.

Борис Романович просил осторожно — не спугнуть, не насторожить раньше времени. И Петр Егорович понимал резон: Александр Иванович был не из тех, кто станет ждать, пока вокруг него сомкнется кольцо. Купец второй гильдии, с солидным оборотом и не менее солидными связями — с таким не тягаются в открытую, если нет на руках бесспорных бумаг. А с бумагами дело обстояло худо. Петр Егорович навел справки через своих людей в портовой таможне. Никто ничего не видел, а кто, может, и видел — молчал. Скупой товар, который он уже выявил, несомненно относился к контрабандным. Но Кулаков и здесь умудрился выйти сухим из воды — документы на груз были в порядке, а свидетели враз вспомнили, что «ничего такого не примечали».

У офицера была мысль: купец действует через подставных лиц. Сам наверняка и близко к товару не подходит. Чтобы взять его с поличным, нужно было либо внедрить своего человека в цепочку поставок, либо перехватить груз в момент передачи. И то, и другое требовало времени. А время поджимало — Борис Романович дал понять, что сам сидит у Кулакова на крючке и если не поторопиться, то это может аукнуться уже Михайлову и его дочери.

Петр Егорович поморщился, потер переносицу — жест, который у него появлялся всегда, когда дело не шло. Ладно. Утро вечера мудренее, а завтра он собирался встретиться с одним отставным унтер-офицером из береговой стражи — тот, по слухам, знал подходы к грузчикам Кулакова и мог подсказать что-то дельное.

С этими мыслями он подошел к дому.

В прихожей его встретила Клара Васильевна. Она стояла у вешалки, держа в руке сложенный телеграфный бланк. Лицо ее — обычно спокойное, даже строгое — было встревоженным. При виде мужчины она подалась вперед, словно ждала его с самого утра.

— Петр Егорович, — сказала она, и голос ее, глуховатый от волнения, прозвучал громче обычного. — Телеграмма. Из Петербурга. От Романа Винокурова.

Мужчина снял перчатки, не сводя глаз с ее лица. Клара Васильевна служила в их доме почти пятнадцать лет, вынянчила обеих дочерей и умела держать лицо при любых обстоятельствах. Если она встревожена — значит, дело нешуточное.

— Дайте сюда, — сказал он и взял бланк.

Телеграмма была короткой — в несколько строк. Он прочел раз, потом еще раз, уже медленнее. Анна решила жить отдельно от сестры и Романа Винокурова. Съехала. Роман сообщал об этом факте — без подробностей, без объяснений, но сам тон, даже скупой, телеграфный, выдавал растерянность.

Петр Егорович опустил руку с бланком и несколько мгновений стоял молча.

Перед глазами встало недавнее — Милашин. Иван Сергеевич, когда-то спасенный Скородубовым. У офицера даже была мысль породниться с ним — ведь старшая дочь, Анна, понравилась этому молодому человеку. Но потом он начал чудить. Писал, будто Роман Винокуров силой удерживает сестер при себе, шантажируя их ложным пророчеством. Будто девушки не вольны распоряжаться собой. Скородубова задели его слова — ведь о своих дочерях он переживал искренне. Но тогда все удалось разъяснить: Милашин не смог предъявить никаких доказательств, свидетели его слова опровергли, и на этом вроде все и затихло. Так думал Петр Егорович, но…

Но теперь — Анна съезжает.

Это могло ничего не значить. Простое решение взрослой девушки, которая захотела жить отдельно от сестры и будущего зятя. Мало ли причин — захотелось самостоятельности, или не сошлись характерами. Анна всегда была своенравной, в мать. Но совпадение с недавним скандалом беспокоило Скородубова. Слишком уж близко одно к другому.

— Что там, Петр Егорович? — тихо спросила Клара Васильевна.

— Анна съехала с квартиры, — ответил он, складывая бланк. — Роман пишет — будет жить отдельно. Вот и все, что известно.

— Как же так? — всплеснула руками няня. — Одни, в Петербурге, без отца!.. А где она теперь? С кем?

— Этого Роман не сообщает. Пишет, ждать письма.

Он прошел в гостиную, не раздеваясь, и остановился у печи. Огонь гудел за чугунной дверцей, и Петр Егорович, глядя на пляшущие языки пламени, пытался выстроить в голове картину.

Если бы он мог — немедленно отправился бы в Петербург. Бросил бы все — и шхуну, и модернизацию, и Кулакова — и выехал бы завтрашним караваном. Он знал за собой эту черту: когда дело касалось дочерей, служба отходила на второй план. Однако долг превысил эмоциональный порыв. Ехать ему не меньше трех недель, а за это время многое еще перемениться в Петербурге может. К тому же нарушить свое слово, данное Борису Романовичу, он не вправе.

— Клара Васильевна, — сказал он. — Подайте чай. И будьте добры, принесите чернила и бумагу. Я напишу дочерям и Роману.

Она кивнула и вышла, а Петр Егорович остался стоять у печи. За окном завывал ветер с Волги, и где-то вдалеке, в порту, перекликались пароходные гудки — низкие, протяжные, словно сама река стонала от холода.

Мысли ворочались тяжело. Анна. Что с ней? Неужели Милашин опять что-то затеял? Или причина в другом — просто взрослая жизнь, просто характер, просто Петербург, который меняет людей?

Он поймал себя на том, что сжимает кулак, и заставил себя разжать пальцы. Толку от ярости сейчас не было. И впрямь, лучше попить чайку и успокоить расшалившиеся эмоции.

21 декабря 1859 года

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Утро началось с топота. Маленькие пятки — босые, шлепающие — пронеслись по коридору, и следом донеслось сдавленное шипение Александры:

— Софья, тише! Разбудишь всех!

Я открыл глаза. За окном только-только серело — декабрьский рассвет в Петербурге не спешит, цедит свет по капле. Спал я, как обычно, в зале и теперь лежал, прислушиваясь к тому, как за стеной возится маленький человек, а мать пытается поймать его и одеть.

Из кухни тянуло съестным — теплым хлебом и топленым маслом. Звякнула сковорода, и женские голоса завязались негромким разговором. Александра и Настя. Надо же, впервые кто-то в этой квартире встал раньше меня.

Я сел, потер лицо ладонями, прогоняя остатки сна. Вчерашний день все еще стоял в голове — Анна, ее решение жить отдельно, появление Александры, странный ее взгляд на мою фамилию. Но утро брало свое: из кухни смеялись, Софья уже, кажется, забралась на табурет и теперь колотила по столу ложкой, требуя каши.

Когда я вошел, Настя как раз ставила на стол чугунную сковороду с яичницей. Раскрасневшаяся от жара печи, она улыбнулась мне — но как-то смущенно, пряча глаза.

— Доброе утро, — сказал я и кивнул Александре.

Та сидела у окна с Софьей на коленях. Девочка уже успела перепачкаться в муке — видимо, помогала матери с тестом — и теперь сосредоточенно вытирала щеки о рукав платья. Александра перехватила ее руку, покачала головой, но без строгости.

— Вы уж простите, Роман Сергеевич, — сказала она. — Соня у меня ранняя пташка. Всю квартиру на ноги подняла.

— Ничего, — ответил я и сел к столу. — В деревне я привык вставать затемно.

Настя разложила яичницу по тарелкам, поставила рядом тарелку с блинами и пристроилась рядом. Вид у нее был слегка виноватый.

— Я хотела помочь Александре Владимировне с завтраком, — сказала она, понизив голос, — но, кажется, только мешалась. Она все сама делает, а я… ну, ты знаешь. В последнее время я от кухни отвыкла.

— Ничего страшного, — Александра улыбнулась ей через стол. — Я привыкла сама. А вы, Анастасия Петровна, не переживайте — всему свое время. Будет и от вас помощь.

Она говорила это без тени упрека, но Настя все равно покраснела и принялась торопливо есть. Я посмотрел на нее и подумал: да, в доходном доме была кухарка, от которой Тихон приносил нам завтраки, а в Царицыне, как мне кажется, у Скородубовых чаще готовила их няня. Не удивительно, что Настя не привыкла стоять у плиты. Но дело, кажется, было не только в этом — ей хотелось показать себя хозяйкой, а вышло наоборот. Я тронул ее руку под столом, успокаивая, и она благодарно кивнула.

После завтрака я отправился выполнять свой привычный тренировочный комплекс. Девушки остались на кухне убирать со стола, а вот маленькая Софья увязалась за мной. И с любопытством смотрела, как я приседаю, отжимаюсь и провожу подъем пресса. Через несколько минут в зал заскочила встревоженная Александра.

— Уф, вот ты где, — выдохнула она, увидев дочь. И тут же смутилась, обратив внимание на меня. — Простите, что ворвалась без стука. Просто Соня затихла, а это явление недоброе — по своему опыту сужу. Она вам не докучает?

— Все хорошо, — успокоил я девушку.

Сама Софья в этот момент решила начать подражать мне: легла на пол животом, уперлась ручками в пол и попыталась отжаться. Получилось скверно, но она не сдавалась, вызвав улыбку умиления у матери. Там и Настя подошла. Вот она смутилась больше, но не от открывшегося вида, а потому что вспомнила свое желание заниматься со мной по утрам. Поэтому моя тренировка из одиночной плавно перешла в зарядку у всех присутствующих. Только Александра больше следила за дочкой, чем тренировалась.

После того, как размялся, я объявил, что поеду к Анне.

— Навещу, посмотрю, как она устроилась, — сказал я, надевая пальто. — А потом, если получится, съездим с ней на фабрику Сазикова. Может, пристрою ее ученицей.

Настя понимающе кивнула. Александра с любопытством спросила:

— Это та самая Анна, ваша… будущая свояченица?

— Да. Настя, ты поедешь? — повернулся я к любимой.

— Нет, — она покачала головой. — Мы с Александрой хотели пирог испечь. К тому же Анна просила дать ей время освоиться и обещала сама прийти позже, — грустно закончила она.

Мне Анна не говорила, что хочет все решать самостоятельно. Но мало ли, может на словах она решила не обращать внимания на пророчество, но подспудный страх никуда не делся, потому и не просит меня не лезть в ее судьбу. Поэтому так и решили. Настя с Александрой остаются, а я отправляюсь к Анне.

Когда я вышел в морозное утро, то непроизвольно поежился. Петербург стоял белый, припорошенный ночным снежком — легким, сухим, поскрипывающим под сапогами. Тихон уже разогрел карету, куда я с удовольствием и уселся.

Мысли были невеселые. Анна. Решительная, гордая, своенравная — как и ее отец, капитан Скородубов. Она решила жить отдельно, и я не мог и не хотел ей этого запрещать. Она взрослый человек, который вправе распоряжаться собой. Но на сердце скребли кошки. Что, если ей там одиноко? Что, если попадется дурной сосед? Что, если…

Я оборвал себя. Анна — не ребенок. И потом: если она захочет вернуться, дверь всегда открыта.

К ее новому дому я подошел ровно в тот момент, когда входная дверь распахнулась, выпуская на улицу знакомую фигуру в сером пальто и теплом платке. Анна. Стоило ей меня заметить, как лицо ее — сперва удивленное — озарилось улыбкой.

— Роман! — она шагнула навстречу. — Вот уж не ожидала. Что-то случилось?

— Да вот, шел мимо, — пошутил я в ответ. — Решил проведать, как ты первую ночь одна провела. Не страшно было?

— Ни капли, — она мотнула головой, и из-под платка выбилась темная прядь. — Дом хороший, соседи не шумят. Спала как убитая. А ты что — один? Анастасия не с тобой?

— Настя с Александрой Владимировной дома. С нашей новой компаньонкой, — пояснил я. — Да ты, наверное, с ней еще не знакома — вчера поздно все случилось.

Тут лицо Анны залила краска стыда.

— Точно, — прошептала она. — Ведь вам невместно вдвоем под одной крышей оставаться, а я и запамятовала. Только о себе подумала…

— Брось, все хорошо, — махнул я рукой. — Лучше скажи, куда ты так торопишься?

— Роман, помнишь, мы газеты разбирали? Так там было одно объявление о наборе учеников на ювелирную фабрику. Фабрика Павла Сазикова, может, слышал? Там школа при мануфактуре, учеников набирают. Вот я и подумала — почему бы не попытать счастья? Подумала — схожу, узнаю.

— Надо же, — я хмыкнул. — А я как раз к тебе с этим и шел. Хотел предложить вместе съездить.

— Нет, — замотала она головой. — От меня вам только беды. Как с Милашиным получилось, и даже мой уход вам проблемы принес. Не хочу еще больше вас утруждать.

— Ты это брось, — нахмурился я. — Никого ты не утруждаешь.

— И все же — я хотела бы сама.

Я вздохнул. По ее взгляду было видно — переубедить девушку не получится.

— Береги себя. И если у тебя вдруг не выйдет, или будет беда какая — ты не стесняйся и не думай, что нас утруждаешь: смело обращайся.

— Хорошо, — облегченно улыбнулась Аня. — Я сама, Роман. Правда. Ты не обижайся, но мне хочется попробовать. В конце концов, я уже взрослая, и пора самой что-то решать.

— Я не обижаюсь. Только пообещай: расскажешь потом, как все прошло. И если не получится со школой — не вешай нос. Придумаем что-нибудь еще, — снова добавил я. — Хочешь — на другую фабрику, или частного мастера найдем. Варианты есть всегда.

— Договорились, — кивнула она.

Мы постояли еще минуту на морозе. Она — поправляя платок, я — засунув руки в карманы пальто. Потом Анна вдруг шагнула ко мне и быстро обняла — так, как обнимают родных: коротко, но крепко.

— Спасибо, что пришел, — сказала она тихо, почти в плечо.

— Беги уже, — улыбнулся я. — А то опоздаешь.

Она отпустила меня, кивнула — и зашагала по улице быстрым, решительным шагом. Я смотрел ей вслед, пока серая фигурка не скрылась за углом, и почувствовал странную смесь гордости и тревоги. Гордости — потому что Анна действительно становилась взрослой. Тревоги — потому что взрослая жизнь редко бывает простой.

Постояв, я прикинул, чем могу тогда занять свой день. И вспомнил, что сегодня уже двадцать первое число. Рождество на носу, а у меня — ни одного подарка. Я развернулся и приказал Тихону править в сторону рынка, на ходу перебирая в уме список тех, кого нужно одарить. Итак: Настя — это первое и главное. Что-то теплое, женское, особенное. Анна — пусть даже живет отдельно, она не чужой мне человек. Александра с Софьей — раз уж теперь живут с нами, нельзя обойти и их.

Дальше — больше. Достоевский Федор Михайлович, с которым мы свели знакомство, и который выручил меня в истории с Милашиным. Венявский — скрипач, готовящий мою музыку для театра. Даже Тихону, нашему бессменному слуге и помощнику, хотелось взять какую-то мелочь — человек верный, заслуживает.

И наконец, Краббе и Великая княгиня. Тут уж не подарки — скорее, знаки признательности. Николай Карлович столько для нас сделал, что никаким подарком не отплатишь, но не отметить его вниманием было бы свинством. А Елене Павловне — что-то скромное, но со вкусом. Женщина она умная, оценит не цену, а уместность жеста.

С такими мыслями я добрался до Апраксина двора. Здесь, на рынке, жизнь кипела даже в декабрьскую стужу. Ряды ломились от товара: мясные туши висели на крюках, рыбные лотки блестели ледяной чешуей, а в дальнем конце, за обжорным рядом, начинались ряды рукодельные — платки, кружева, гребни, духи. Там же торговали игрушками — тряпичными куклами и деревянными лошадками, которые как раз подошли бы для Софьи.

Я прошелся сперва по рядам, прицениваясь. Для Насти приглядел шаль — оренбургскую, тонкой работы, серую, с серебристым отливом. Пушистая, легкая, в кольцо проходит — а греет за троих. Торговка, дородная баба в трех платках, запросила сперва втридорога, но видя, что я не спешу доставать кошелек, сбавила цену вдвое.

— Берите, барин, — гудела она. — Такой шали в Петербурге больше ни у кого нет. Невесте своей повезете — век благодарить будет.

Я усмехнулся. Надо же, угадала. Взял шаль, попросил завернуть в бумагу и двинулся дальше. Помнится, я похожий подарок для мамы делал.

Для Анны — небольшие серебряные сережки с бирюзой. Камень скромный, но подойдет под цвет ее глаз. Ювелир, старый еврей с лупой на цепочке, долго перебирал лоток, пока не нашел именно то, что я описал. Сережки легкие, неброские — Анна как раз такие любит, без лишнего блеска.

Для Александры — набор лент в галантерейной лавке: бархатные, атласные, разных цветов. Женщина она молодая, а живет скромно — пусть порадуется. В ту же лавку вернулся за маленькой куклой для Софьи: тряпичной, с вышитым лицом, похожей на ту, что у нее уже была. Пусть будет вторая — девочке в радость.

Потом пошел по книжным лавкам. Для Достоевского выбрал редкое издание Гофмана — надеюсь, Федор Михайлович его оценит. Для Венявского — нотную тетрадь в хорошем переплете, с чистыми страницами: пусть пишет. А Тихону — кожаный кошель, простой и добротный. Глядишь, не будет он у него пустовать.

Оставались Краббе и Елена Павловна. Тут пришлось подумать крепче.

Николаю Карловичу, моряку до мозга костей, я взял подзорную трубу — медную, с гравировкой, в футляре красного дерева. Вещь не дешевая, но я пока мог себе это позволить — деньги по отчислениям за патенты еще остались, а в будущем месяце должно быть новое поступление. Великой княгине я взял небольшую бронзовую чернильницу в виде лебедя. Уже знаю, что Елена Павловна много пишет — письма, заметки, распоряжения — и хороший письменный прибор ей не помешает. Даже если у нее таких тьма, может поставить в какой-нибудь комнате, которых во дворце полно.

С покупками я управился к полудню. Вместе с Тихоном, навьюченным свертками, выбрался с рынка, и велел парню ехать домой — в нашу квартиру в доходном доме, где теперь жили уже четверо: я, Настя, Александра и маленькая Софья.

С Анной, кажется, все будет хорошо. Девушка она упрямая и толковая — если не эта школа, найдется другая. Настя дома под присмотром Александры — тоже не скучает. А я везу домой целый ворох подарков, и от этого почему-то становилось по-настоящему тепло, несмотря на декабрьский мороз.

Едва я переступил порог, как из кухни вылетела Настя. Раскрасневшаяся, с мучным пятном на щеке и глазами — встревоженными, широко распахнутыми.

— Роман! Слава богу!

Я поставил свертки на стул, снял пальто.

— Что-то стряслось? Или хочешь похвастаться своими кулинарными успехами? — усмехнулся я и аккуратно стер пятно на ее щеке, от чего Настя смутилась.

— Да при чем тут готовка⁈ — она схватила меня за руку и потащила в зал. — Как там Анна? У нее все хорошо? Как вы на фабрику сходили?

Девушка очень переживала за сестру, а сейчас это все выплеснулось на меня. Пришлось обстоятельно все рассказать, но успокоило Настю это не особо. Однако иных вестей у меня для нее не было, а вот у нее для меня имелись.

— Тут вестовой приходил. От Рубинштейна. Представляешь?

Я удивился.

— Антон Григорьевич? И что же он хочет?

— Не знаю, я не стала вскрывать твою почту. Вот, можешь сам прочесть, — протянула она мне конверт, который до того лежал на столе, и пристроилась рядом.

Ей и самой было любопытно, что мне пишут. Прогонять Настю я не стал, вскрыв послание.

— Ну надо же, — покрутил я головой. — Уже завтра меня ждут в Мраморном дворце. Выступление перед Его Величеством. Зал и труппу господин Рубинштейн подготовил, а мне надлежит прибыть за два часа до начала — для генеральной репетиции.

Настя застыла, пораженная прозвучавшим именем. Выступление перед Его Величеством! О таком многие лишь мечтают, а тут ее жениху предоставлялась такая честь!

Я и сам с минуту стоял молча, переваривая. Завтра. С одной стороны — хорошо: долгожданное выступление, наконец-то свершится. С другой — маловато времени на подготовку. Но Антон свое дело знает, и если пишет, что труппа готова, значит, так и есть. Надеюсь, его разногласия с Мусоргским не повлияют на качество его работы. Не станет же он делать все спустя рукава, чтобы выставить меня в дурном свете перед императором? С него ведь тоже спрос будет, как с организатора.

Я поднял глаза на Настю. Она все еще смотрела на меня с изумлением на лице, но увидев мою реакцию, ее волнение словно бы поутихло и сменилось чем-то другим — удивлением уже не от письма, а от моего поведения.

— Ты так спокоен, — проговорила она тихо. — Тебя совсем не тревожит это выступление? Что так скоро, что не готов…

— О нем меня предупреждала Елена Павловна, — признался я Насте. — Но просила никому не говорить. Так что я справлюсь. Если Антон Григорьевич пишет, что все готово, то так оно и есть. С репетиции и начнем. За два часа многое можно успеть, сама ведь помнишь мои прошлые выступления.

Но она все еще мялась, переступая с ноги на ногу. Платок в пальцах крутила — верный знак, что ее гложет что-то еще.

— Анастасия?

— Аня, — выдохнула она. — Как думаешь, у нее… получится? Самой? Без… без нас устроиться и… жить, — выдохнула она.

Я помедлил. В коридор из спальни выглянула маленькая Софья — видимо, услышала наши голоса. За ее спиной стояла Александра, держа дочку за плечо. Я поймал ее взгляд и коротко кивнул: мол, все хорошо, просто разговор. Александра понимающе улыбнулась и увела девочку обратно.

Тогда я отвел Настю в угол зала, подальше от любопытных ушей.

— Она решила идти сама, — вполголоса напомнил я то, что говорил пару минут назад. — Я предлагал поехать с ней, но она отказалась. И знаешь, с таким настроем люди добиваются многого. И без поддержки. Потому я думаю, что у нее может получиться. Однако если она не справится, то мы всегда подставим ей плечо, на которое она сможет опереться. Уверен, и она про нас не забудет.

Настя выдохнула. Долго, облегченно — так, словно полдня ждала именно эти слова.

— К тому же она обещала рассказать, как все пройдет, — добавил я. — Если не получится — придумаем что-то еще. Не переживай, связь с ней мы не потеряем.

Настя кивнула. И улыбнулась — впервые за наш разговор — и в этой улыбке было столько теплоты, что я невольно улыбнулся в ответ.

— Спасибо тебе, — сказала она. — За нее. И за то, что не бросил.

— С чего бы мне ее бросать, — удивился я в ответ. — Она и мне давно уже не чужая.

Мы помолчали. Из кухни тянуло яблочным духом, в спальне затихли голоса — видимо, Софью снова уложили. Потом Настя подняла голову и посмотрела на свертки, которые я сгрузил на стул у двери.

— А это что? — она кивнула на бумажные пакеты, перетянутые бечевкой.

— Ах да, — я усмехнулся. — Я ж не говорил, чем занимался все это время. Так вот: ездил за подарками.

— За подарками? — она подошла ближе. — И много купил?

— На всех. На тебя, на Аню, на Александру с Софьей, Тихону, Достоевскому, Венявскому… Даже Краббе и Великой княгине.

— Ох, Роман… — Настя всплеснула руками. — И ты все это сам?

— Сам-сам. Но есть одна загвоздка, — я взял ее за руку, развернул к себе. — Подарки куплены, но они не упакованы. И дом к Рождеству не украшен. А завтра у меня, как выяснилось, выступление. Да и других дел полно, которые завершить стоит. Справитесь без меня? — сказал я это не без умысла — хотелось отвлечь Настю от дурных мыслей.

Глаза у девушки загорелись, как я и рассчитывал. Она выпрямилась, даже как будто подросла на полвершка.

— Конечно, справимся! Александра поможет, да и Софью можно занять — пусть снежинки из бумаги вырезает. Украсим залу, поставим елку. А подарки я сама упакую. Мне бы только бумаги красивой и лент.

— С этим помогу, — сказал я. — Схожу в лавку. Бумагу, ленты, может, еще мишуры какой прихвачу. Или Тихона отправим, он все прикупит.

Настя кивнула. От ее недавней тревоги не осталось и следа — теперь она думала о празднике, о том, как устроить уют, и это занятие явно было ей по душе.

Я оставил девушек обсуждать украшения — уже слышал, как Александра предлагает развесить еловые ветки над окнами, а Настя спорит, что гирлянды будут смотреться лучше. Сам остался в зале.

У окна, стоял мой рабочий стол. Вчера, перед сном, я долго не мог уснуть. Мысли крутились вокруг Анны, Александры, этой странной встречи — и чтобы успокоить голову, я тогда сел к столу, зажег лампу и взялся за кисть.

Надо было закончить портрет для Генрика. Вчера я его почти доделал. Краски легли хорошо — глубокий темный фон, лицо скрипача вполоборота, смычок в руке. Пальцы правой руки — длинные, нервные, настоящие пальцы музыканта — получились сразу. А вот левая рука, лежащая на грифе, мне не давалась. Я переписывал ее трижды. То пропорции уходили, то свет ложился не так, то напряженность в кисти пропадала, и Венявский получался расслабленным — а он никогда не был расслаблен, когда играл. Все же писать по памяти сложнее, чем с натуры.

Но вчера — уже глубокой ночью, под тихое тиканье часов — я нашел верный тон. Рука легла так, как надо: цепкая, точная, с чуть изогнутым мизинцем. Остались последние мазки: чуть углубить тени у локтя, добавить блик на лакированное дерево скрипки, пройтись по воротнику белилами, чтобы выделить линию шеи.

Я уселся к мольберту. Свет из окна падал холодный, декабрьский — но для последних мазков его хватало. Обмакнул кисть, провел по воротнику — раз, другой. Тронул скрипку: здесь нужен был отблеск, легкий, полупрозрачный, как будто свет от свечи скользит по лаку. Сделал. Отстранился.

Портрет смотрел на меня глазами Генрика Венявского — живыми, чуть ироничными, с тем самым блеском, который появлялся у него, когда он брал в руки скрипку. На доводку портрета не ушло много времени.

Вскоре я уже достал чистую тряпицу и вытер кисти. Потом бережно снял холст с мольберта и отставил к стене — сохнуть. Сегодня же вечером или завтра с утра, до репетиции, можно будет отнести Генрику. Заодно вручу и подарок — нотную тетрадь в добротном переплете.

Я выпрямился, размял затекшие плечи. Из коридора доносился смех Насти и низкий, грудной голос Александры. Кажется, они уже нашли общий язык по поводу украшений, и теперь спорили не о гирляндах, а о том, куда вешать еловые ветки — над камином или вокруг зеркала. Софья что-то лепетала, путаясь у них под ногами — видать, не смогли уложить на дневной сон, и топот маленьких пяток снова рассыпался по всей квартире.

Я усмехнулся и пошел одеваться. Бумага, ленты, мишура. А потом — завтрашний день, Мраморный дворец, генеральная репетиция и государь.

Ничего. Прорвемся.

22 декабря 1859 года

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Вечер вчера прошел весело. Все-таки дети как никто другой способны наполнить дом той особой атмосферой радости и беззаботности, которая дарит тепло и вызывает улыбку. Я стал думать, что нам даже повезло, что у компаньонки Насти оказалась дочь на руках.

А утром нам принесли записку. Я еще сидел над чаем, глядя, как за окном падает редкий, словно просеянный сквозь сито снег, когда в дверь постучал вестовой — совсем мальчишка в заячьем треухе, продрогший до костей. Настя, накинув шаль, приняла конверт и передала мне, подумав, что это весточка от Рубенштейна. Я и сам, признаться, сперва также решил. Но распечатав конверт и пробежав глазами по неровным, торопливым строчкам, понял, что ошибся:

«Роман! Анастасия! Меня взяли! Пока только сортировать камни буду, да учиться росписи и эмалированию, к серьезной работе не допускают, но мастер сказал — глаз у меня цепкий, а рука твердая. Если покажу себя, то смогу и выше подняться. Как же я счастлива! Ваша Анна».

Настя заглянула мне через плечо и охнула. Я слышал, как перехватило у нее дыхание — частое, сбивчивое, радостное. Она прижала ладонь ко рту, но улыбка все равно проступила, расширила глаза.

— Получилось, — выдохнула она. — Роман, у нее получилось! Господи, какое облегчение…

Я отложил записку и привлек ее к себе — так, на мгновение, без слов. Чувствовал, как бьется у нее сердце: быстро, горячо. Из спальни выглянула было Александра, оценила сцену и бесшумно скрылась обратно — понимала, что сейчас лучше не мешать.

— Надо ей ответить, — сказал я, отпуская невесту. — Сразу, пока вестовой не ушел. И на Рождество позвать — пусть знает, что у нее есть куда прийти.

— Да, да, конечно, — закивала Настя. — Я сейчас напишу, ты только бумагу подай.

Через десять минут ответное послание — теплое, с приглашением на праздник и искренними, без нарочитости, поздравлениями — было вручено тому же мальчишке. Я сунул ему в ладонь четвертак, велел передать барышне Скородубовой и смотрел, как он улепетывает по заснеженной улице, придерживая шапку.

Настя еще долго стояла у окна, улыбаясь каким-то своим мыслям. Я не тревожил ее — пусть.

К обеду, однако, радость уступила место иному чувству. Я поймал себя на том, что без нужды перекладываю на столе листы бумаги — поправляю и без того ровную стопку, одергиваю край скатерти. Руки требовали дела, а мысли разбегались. Мраморный дворец. Сегодня. Через несколько часов я буду стоять перед людьми, одно слово которых может открыть или захлопнуть передо мною двери, и среди них — сам император.

Я старался не показывать волнения, но, кажется, Настя все равно что-то чувствовала. За обедом она пару раз бросала на меня быстрый взгляд — такой, каким смотрят на близкого человека, когда знают, что он недоговаривает. Однако вслух ничего не сказала, только подлила чаю и подвинула ко мне вазочку с сушками.

— Ты поешь, — сказала она. — Перед выступлением силы нужны.

Я кивнул, проглотил еще пару ложек супа и поднялся из-за стола.

Сборы были недолгими. Костюм я надел без спешки, но пальцы, застегивавшие пуговицы, все равно были чуть холоднее обычного. В зеркале отразился молодой человек с прямой спиной и плотно сжатыми губами — не то чтобы испуганный, но и не беспечный. Я усмехнулся своему отражению: «Ничего, Роман Сергеевич, не впервой».

Настя вышла проводить меня в прихожую. Поправила воротник, одернула на спине чуть заметную складку, провела ладонью по плечам.

— Ты справишься, — сказала она тихо и убежденно.

Я поцеловал ее в лоб, чувствуя, как пахнут ее волосы — яблочным теплом из кухни, и вышел на морозный воздух.

Карета ждала. Тихон на козлах, закутанный в тулуп, обернулся на мой шаг и коротко кивнул: готов, мол, барин. Я забрался внутрь, откинулся на сиденье и прикрыл глаза.

Мраморный дворец встретил меня суетой. Слуги сновали без остановки, где-то в глубине здания передвигали мебель — глухие удары отдавались в высоких сводах. У парадного входа меня уже ждал Рубинштейн — собранный, подтянутый, в черном фраке с иголочки.

— Роман Сергеевич, — он кивнул и без лишних слов развернулся, увлекая меня за собой по коридору. — Труппа в зале, я вас провожу.

Мы прошли анфиладу комнат, и я услышал музыку — вернее, ее разрозненные фрагменты: гитаристы пробовали аккорды, барабанщик выбивал дробь, кто-то гудел на контрабасе, пробуя нижние ноты. Рубинштейн распахнул дверь, и я вошел в небольшой, но хорошо освещенный зал, где уже собрались музыканты.

Первым, кого я увидел, был старик Завадский. Он сидел на стуле у стены, положив руки на колени, и смотрел перед собой отсутствующим взглядом. Очевидно, Ульян Игоревич до сих пор пытался переварить мысль, что скоро лично увидит императора, а тот будет смотреть на него и оценивать. Я подошел, поздоровался, вырывая его из тяжких дум

Завадский поднял глаза, узнал меня и улыбнулся одними уголками губ.

— А, Роман Сергеевич. Давно мы не виделись. Волнуетесь?

— Есть немного, — признался я. — Но как погляжу, и вы не хладнокровны.

Завадский сдавленно хохотнул, не став отрицать очевидное.

— Столько лет службы, а к Его Величеству буду представлен совсем не как офицер, — покачал он головой то ли с грустью, то ли с немым изумлением.

Я огляделся. Чуть поодаль гитаристы, Иван и Андрей, о чем-то негромко переговаривались, перебирая струны. В углу варганщик, имени которого я так и не запомнил, извлекал из своего инструмента странный, вибрирующий звук — словно далекий колокол гудел под водой. И наконец, контрабасисты — Тишков и Бродников, стояли у своих инструментов, похожих на огромные темные груши. Надо же, не ушел из труппы Григорий Лукьянович. Или как-то узнал о выступлении перед императором и сумел убедить Венявского взять его в основной состав?

Я обошел всех, с каждым поздоровался за руку. Тишков поприветствовал меня скупо, но не из-за прежней неприязни, а больше из-за волнения. Он не смог этого скрыть даже несмотря на годы практики выступлений. Это и понятно — где провинциальные подмостки, а где — Император! Тут — Фигура! От того, как мы выступим, зависит наше будущее — без всяких шуток или преувеличений.

— Рады, Григорий Лукьянович? — не удержался я от вопроса. — Не жалеете, что столько ждали меня тогда, в Царицыне?

— Это было оправдано, — сдержанно признал он, хоть и поморщился слегка.

Вячеслав Савельевич тоже был немногословен. Коротко кивнул мне и вернулся к своему контрабасу.

Через минуту к нам подошел Венявский. Генрик, на которого я оставил труппу, видно лично решил посмотреть на ее работу. А может, был просто как зритель — все-таки должность солиста при императорском дворе позволяла ему входить во многие места без лишних препон.

Вот только в руках его была неизменная скрипка, что меня удивило.

— Роман Сергеевич, — поздоровался он со мной с легкой улыбкой.

Вот уж кто был абсолютно спокоен и не выдавал своего волнения, даже если оно присутствовало.

— Генрик Иосифович, — поздоровался я в тон и пожал его руку, ощутив знакомую сухую крепость пальцев. — Не ожидал вас здесь увидеть.

— А зря. Вы ведь доверили мне свою труппу. Как я мог их оставить одних? — он подмигнул. — Кроме того Рубинштейн попросил меня вписать скрипичную партию в обе ваши песни. Времени, правда, было в обрез, но я кое-что набросал.

Я замер. Скрипка. Венявский — бесспорно, гениальный скрипач, но скрипка в «Петропавловске»? Там, где весь нерв строится на жестком ритме, на сухой поступи? Неужто это попытка меня подставить со стороны Антона Григорьевича? Или дело в ином? Что если он искренне считает, будто моя песня абсолютно не понравится Его Величеству и хочет хоть так «подстелить соломки»? Или наоборот — прекрасно понимает, что я вычеркну скрипку из исполнения и, если песня не придется ко двору, то сможет со спокойной душой заявить, что пытался сделать ее лучше, но причуда молодого провинциала… Вот черт! Однако и оставлять скрипку в песне нельзя.

Все эти мысли пронеслись в голове за секунду. Я успел подавить первое побуждение — возразить сразу, при всех — и произнес как можно ровнее:

— Благодарю. Я тронут, что вы решили участвовать. К слову, ваш портрет готов. Я, правда, не взял его с собой — никак не думал вас сегодня встретить, но если будет возможность, заберите позже, он уже просох.

Венявский расплылся в улыбке:

— Польщен. Непременно загляну на днях.

Рубинштейн, наблюдавший за нами со стороны, хлопнул в ладоши:

— Господа, репетиция!

Труппа зашевелилась быстрее. Инструменты были настроены в минуту — было видно, что без меня они без дела не сидели и прекрасно сыгрались. Я встал в центре, лицом к воображаемой публике, и кивнул варганщику: начинаем с первой. Тот затянул ноту на своей необычном инструменте, затем вступили гитары, и зал наполнился тяжелым, размеренным звуком «Петропавловска».

А вскоре включилась и скрипка. Венявский вплел свою партию с первых же тактов, красиво, безупречно, но — я почувствовал это мгновенно — она скругляла острые углы. Мелодия, которая задумывалась как бой на грани жизни, грохот пушек и лязг стали, стала мягче, плавнее, словно обернулась бархатом. Если у меня и были раньше сомнения — может я что-то не учел и в новой обработке песня действительно станет лучше, то сейчас они рассеялись. Я допел первый куплет и остановил репетицию.

Когда я поднял руку, в зале повисла тишина. Венявский опустил скрипку и посмотрел на меня внимательно.

— Генрик, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и без тени обиды, — вы играете бесподобно. Но эта песня… она требует жесткости. Скрипка делает ее слишком певучей. Боюсь, для этих двух композиций нам лучше обойтись без нее.

Я ожидал чего угодно — обиды, возражения, холодности. Но Венявский только кивнул и убрал смычок в футляр.

— Я понимаю, — сказал он спокойно. — Сам слышал, как меняется звук. Честно говоря, я говорил о том же Антону Григорьевичу, но он настаивал.

Я перевел взгляд на Рубинштейна. Тот стоял, заложив руки за спину, и смотрел на меня с непроницаемым выражением лица. Угадать, рад ли он моей реакции, ожидал ли ее, и вообще — что чувствует сейчас, было невозможно.

— Антон Григорьевич, — начал я, — я ценю стремление украсить звучание, но…

Он не дал мне договорить:

— Вам решать, Роман Сергеевич. Вы автор. Я свое предложение сделал, теперь дело за вами.

И все. Ни спора, ни нажима. Я даже немного растерялся — настолько легко все разрешилось. Неужели мои предположения верны, и он таким образом подстраховывается на будущее? Ладно, пока мне не до Рубенштейна. Надо все же провести репетицию, но в изначальном варианте песни. Венявский, впрочем, никуда не ушел: остался стоять у стены, скрестив руки и с интересом наблюдая за дальнейшей работой.

— Есть еще одно дополнение, — вдруг подал голос Антон Григорьевич, когда я уже собирался вернуться к репетиции. — Офицерский хор. Я взял на себя смелость пригласить их для «Гангута». В нужных местах они подхватят припев.

Я задумался на секунду — и кивнул. Это я и сам думал сделать, но все руки не доходили. Даже хорошо, что Рубинштейн взял это «улучшение» на себя. Хор позволит усилить эффект, придать песне объем в нужных местах. Пусть остаются.

Следующий час пролетел как один миг. Мы прогнали обе песни — сперва по частям, потом целиком, добиваясь единого дыхания. Завадский попадал в такт безупречно, гитары сплетались и расходились, контрабасы держали низ, и я чувствовал, как с каждым прогоном волнение уходит, уступая место сухой собранности. Тело вспомнило, что такое сцена. Голос слушался.

Потом в дверях возник дворецкий. Сухой, прямой, в расшитой золотом ливрее, он выждал паузу между песнями и объявил:

— Через четверть часа ожидается прибытие гостей.

Сердце у меня пропустило удар. Я вытер ладони о брюки — незаметно, как мне казалось — и оглядел зал. Пока мы репетировали, слуги уже расставили стулья. Теперь они стояли ровными рядами, обитые темно-красным бархатом, и от этой чинной, парадной пустоты становилось немного не по себе.

Музыканты переглянулись. Ульян Игоревич поправил металлические тарелки и замер. Тишков хрустнул пальцами, разминая руки. Бродников поднялся со своего стула и одернул сюртук.

Первые гости начали собираться почти сразу. Я стоял у края сцены и наблюдал, как зал постепенно заполняется. Военные мундиры — морские и гвардейские, белые и темно-синие, с золотым шитьем. Статские — в черных фраках, при орденах. Несколько сановников я узнал: вон тот, с бакенбардами, кажется, из морского министерства; этот, с лысиной и острым носом — кто-то из Сената. Все — люди государева круга. Все — те, кто постоянно находится при императоре по малейшему поводу и без.

Венявский подошел ко мне и встал рядом, тоже глядя в зал.

— Не смотри на них, — сказал он негромко. — Смотри на меня. Или на контрабас Григория Лукьяновича — он достаточно велик, чтобы заслонить первого министра.

Я усмехнулся. Шутка была нехитрой, но помогла — отпустило. Я расправил плечи и повернулся к своей труппе.

— Ну что, господа, — сказал я. — С богом.

Где-то в глубине дворца, далеко, но уже различимо, зазвучали шаги. Множество шагов, сливающихся в один гул. Император приближался.

Мраморный дворец

Император Александр II прибыл в вотчину своего младшего брата в третьем часу пополудни. Морозный воздух еще держался в складках его шинели, когда он, сбросив ее на руки адъютанту, прошел в вестибюль, где его уже встречал сам хозяин дворца.

Константин Николаевич, великий князь, генерал-адмирал и морской министр, ждал его у подножия белой мраморной лестницы. Он был в морском мундире, при орденах, и держался с той особенной, чуть насмешливой почтительностью, какую позволял себе только младший брат.

— Государь, — Константин склонил голову ровно настолько, насколько требовал этикет, но глаза его блестели живым, нетерпеливым огнем. — Рад, что вы нашли время.

— Ты так настойчиво приглашал, Константин, что я заподозрил неладное, — Александр усмехнулся одними уголками губ. — Что за самородка ты, говоришь, откопал?

— Будет справедливо упомянуть, что откопал его не я, а Николай Карлович. Но я успел оценить его талант. Вскоре все увидишь сам. Вернее, услышишь, — Константин развернулся и повел брата через анфиладу залов. Звук их шагов — мягкий, приглушенный ковровыми дорожками — разносился под высокими сводами. — Молодой человек, дворянин из провинции. Сочинил несколько песен, две из которых, смею думать, заставят наших моряков выпрямить спины.

Александр ничего не ответил. Он шел чуть позади брата, заложив руки за спину, и мысли его текли по привычному, давно проторенному руслу забот.

Крестьянский вопрос. Два слова, за которыми стояла судьба империи. Проект реформы, который уже неоднократно подвергался правкам. Особенно недовольны первым вариантом были помещики, под чьим давлением и пришлось отдать проект на доработку редакционной комиссии. Освободить крестьян значило перекроить всю земельную, хозяйственную, судебную систему — и перекроить так, чтобы не обрушить страну в хаос. Помещики роптали, чиновники саботировали, а он, император, должен был найти тот единственный путь, который примирит свободу с порядком.

И при всем при этом — международная изоляция. Крымская война, проигранная — горько, хоть и не позорно — оставила Россию без главного ее южного флота. Парижский трактат, подписанный четыре года назад, вычеркнул Черноморский флот из числа военных сил Европы: России запрещалось иметь на Черном море военные суда, арсеналы и верфи. Державы, еще вчера бывшие союзниками, теперь смотрели на нее с плохо скрытым торжеством.

Александр помнил лица моряков, когда в Севастополе читали условия мира. Помнил глухое молчание в строю — хуже любых проклятий. С тех пор боевой дух флота, да и всей армии, держался не на победах, а на одном лишь чувстве долга. И долг этот требовал подкрепления — словом, музыкой, примером. Всем, что могло бы сказать: мы не сломлены.

Потому он и ехал сегодня к брату. Константин, при всем своем вольнодумстве, редко ошибался в людях. Если он говорил, что нашел нечто стоящее — стоило послушать.

В боковой галерее, куда они свернули, произошло встреча, которую Александр не ждал. Великая княгиня Елена Павловна стояла у окна, за которым кружилась редкая снежная крошка, и при появлении братьев обернулась. Туалет ее — пышное платье темно-вишневого бархата, отороченное мехом — больше подошел бы для бала, чем для послеобеденного концерта; в уложенных короной волосах мерцали жемчужные заколки.

— Ваше Величество, — она чуть склонила голову, и в этом легком движении не было и тени подобострастия. — Вы ведь позволите старухе составить вам компанию?

Александр подошел, взял ее руку — тонкую, прохладную, унизанную перстнями — и приложился губами.

— Неужели вас так заинтриговало юное дарование, тетушка?

— Более чем. Я уже имела случай слышать его творения в своем салоне, и осталась весьма довольна, — Елена Павловна огладила бархат на рукаве и чуть сощурилась, глядя на императора. — Но здесь я, признаться, с корыстью: если вам понравится Роман Сергеевич, я бы очень хотела свести вас с ним после концерта. Он, видите ли, работает сейчас по моему поручению над новой редакцией известных вам положений. В рамках одной губернии.

Константин, стоявший в стороне, чуть приподнял бровь. Император задержал шаг ровно на секунду. Заниматься крестьянским вопросом — и сочинять патриотические песни? Да еще в юном возрасте? Сопряжение казалось странным.

— Вы умеете заинтриговать, Елена Павловна. Что ж, — он повернулся к брату и взглядом указал на дверь зала, — сперва музыка. О делах — после.

Она кивнула с тем спокойным достоинством, которое всегда означало: разговор непременно состоится, и пропустить его не выйдет.

Дворецкий распахнул перед ними высокие двустворчатые двери, и Александр вошел в зал.

Тот был невелик, но убран с тем строгим вкусом, какой император хорошо знал за своим братом. Никакой лишней позолоты. Красный бархат на стульях, расставленных полукругом перед небольшой сценой. Хрустальная люстра под потолком давала ровный, теплый свет. Вдоль стен, переговариваясь вполголоса, уже собрались приглашенные — морские офицеры в темно-синих мундирах, гвардейцы с аксельбантами, несколько статских сановников, чьи лица Александр знал наперечет. Увидев императора, они разом умолкли и поклонились.

На сцене, у инструментов, стояли музыканты. Александр скользнул по ним быстрым, цепким взглядом. Пожилой человек у барабанов — вероятно, распорядитель или старейшина труппы. Рядом — мужик, чье крестьянское прошлое не смог скрыть костюм, держал что-то в руках, и переминался с ноги на ногу. Дальше — гитаристы, контрабасисты, в стороне стоит уже знакомый императору Генрик Венявский. Но скрипач встал так, словно не будет выступать. И рядом с ним — молодой человек, совсем юный, с прямыми плечами и странным, нездешним выражением лица: ни страха, ни подобострастия, одно только ожидание.

«Видать, тот самый самородок», — догадался Александр.

Очень пестрая труппа получилась. Такого состава мужчина не видел ни у кого и никогда. Разве что уличные скоморохи могли чем-то подобным удивить публику, но они давно уже не выступали в стенах дворцов. Только в частных салонах по особому приглашению.

Император прошел к своему креслу — в первом ряду, чуть левее центра, — и сел. Константин занял место справа, Елена Павловна — слева. Остальные гости, дождавшись, пока государь устроится, тоже начали рассаживаться. Шелест одежды, скрип стульев, короткий, приглушенный кашель — и тишина, полная ожидания.

Александр опустил ладони на подлокотники и приготовился слушать.

22 декабря 1859 года

Петербург. Мраморный дворец

Зал замер. Последние капли тишины впитались в красный бархат кресел, и в наступившей, почти осязаемой пустоте Александр Второй явственно услышал, как за высокими окнами шуршит поземка. Он сидел прямо, положив ладони на подлокотники, и смотрел на сцену, где юный Роман Винокуров — мальчишка, в сущности — чуть заметно кивнул странному мужику, державшему во рту непонятную побрякушку.

Тот загудел. Звук поплыл — низкий, вибрирующий, как струна под водой — и почти сразу его смяло, раздавило вступление гитар и барабана. Тяжелое, размеренное, оно обрушилось на зал с силой отдачи корабельного орудия. Император моргнул, и на мгновение ему почудилось, что он не в Мраморном дворце, а на палубе, где ветер рвет вымпелы и пахнет пороховой гарью.

Юноша запел.

Никогда прежде император не слышал такого исполнения. Здесь не было придворной сладкозвучности, не было оперной поставленности голоса, годного лишь на то, чтобы оглашать театральные своды. Нет, этот парень пел так, словно вколачивал слова в стену. Он выкрикивал строчки, он рвал голос, он наступал на зал, и барабаны били в такт его ярости — «Петропавловск» вставал из звуков, как крепость из тумана: грохот пушек, свист ядер, рев моря, рвущегося в пробоины.

Александр чуть подался вперед.

С одной стороны, это было поразительно. Песня была сложена до жути просто — без вычурности, без артиллерийских терминов, доступная любому матросу и любому мужику в поле. Она ввинчивалась в память с одного прослушивания: еще немного, и ее начнут орать в портовых кабаках, на бастионах, на привалах. Именно то, что нужно флоту сейчас — без Черноморских побед, без громких реляций — гимн, склеенный из стойкости и памяти.

Но с другой стороны — он, человек, привыкший к картографической точности, к аккуратности депеш и формуляров, невольно поморщился. «Петропавловск». Просто «Петропавловск». А ведь поется про Петропавловский порт, а не город, расположенный в Западной Сибири* — что две существенные разницы, две разных точки на карте, и для моряка, к примеру, разница эта была не лингвистической прихотью, а вопросом навигации. И таких мелких, небрежных упрощений хватало — он слышал их, отмечал краем сознания, но заставлял себя не выдергивать из ткани песни каждую нитку. Творчество. Мальчишка, в конце концов, пусть и дворянин — он пишет не трактат, а песню. Нужно быть снисходительным. Он не министр, которому нельзя спустить ошибку в докладе — он поэт, пусть и нового, невиданного склада.

* сейчас это территория Казахстана, а тогда Петропавловск ассоциировался именно с Западной Сибирью

Песня завершилась так же резко, как началась. Последний удар барабана — гулкий, как выстрел — упал в тишину, и та сомкнулась над ним, плотная, звенящая. Тишина длилась секунду, другую, и в ней слышалось только сбитое дыхание певца.

Александр чувствовал, как со всех сторон на него уставились взгляды — гости, офицеры, сановники, даже Константин, его собственный брат, замер вполоборота и не дышал, хотя в его взгляде читалось — песня ему нравится. Все ждали. Ждали его реакции. Ждали слова. Ждали движения. И это ожидание, это скопление глаз ударило в него глухой, мгновенной досадой. Что за манера — ждать императорской отмашки, будто сами не имеют ушей? Будто каждое его движение — дирижерский взмах, без которого ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Он подавил раздражение. Лицо его не дрогнуло. Медленно, веско оторвал ладони от подлокотников и свел их вместе — хлоп, хлоп, хлоп. Звук вышел нарочито ровным, не громким и не тихим. Вежливым.

— Это все, — спросил он, не повышая голоса, но так, что каждый слог донесся до сцены, — или будет еще?

Юноша стоял, чуть прикрыв глаза — собирался с духом после исполнения — и при этих словах вскинул голову. На миг императору показалось, что увидит в его лице обиду или растерянность, но нет — юноша коротко кивнул.

— Будет, Ваше Императорское Величество.

Музыканты переглянулись. Пожилой барабанщик вытер ладони о брюки. Контрабасисты перехватили инструменты. И снова — пауза, свист вдоха, и теперь уже гитары загрохотали иначе: резче, злее, с металлическим лязгом. Снова что-то отстоящее от привычных мелодий так далеко, что аналога подобрать невозможно. Зато очень созвучно с прошлой песней.

Когда грянул припев, император увидел, как по залу прошло движение. Не он один понял, что песня похожа на предыдущую. И увидев реакцию императора, вполне сдержанную, ранее, теперь слушатели решили не ждать его одобрения, а выразить собственные чувства. Сперва поднялся один морской офицер — немолодой, с георгиевской лентой в петлице — и встал, держась за спинку кресла, словно в строю. За ним — второй, третий. Моряки вставали один за другим, не сговариваясь, как поднимаются по сигналу тревоги. Лица их были тверды, глаза блестели не слезой, а тем сухим огнем, какой бывает только у тех, кто знает цену морскому делу.

Александр смотрел на них — и одобрял. Вот это было то, ради чего стоило прийти. Песня поднимала, песня сплачивала, песня говорила каждому из этих закаленных моряков: «Ты — часть победы, и победа эта не забыта». Ему нравился этот эффект. Он видел, как выпрямляются спины, как оживают потухшие было лица. Если для этого нужен мальчишка-провинциал с его громыхающим оркестром — пусть будет так.

Но сам он не встал.

Он слышал те же упрощения, что и в прошлой песне. Те же мелкие, для иного уха незаметные неточности, от которых хотелось поморщиться. Текст был слишком прост, слишком общ — хотелось выверить его по шканечным журналам, по датам и диспозициям, но Александр напомнил себе: он не редактор. Он — слушатель. И он слушал.

Последний припев подхватил офицерский хор — император не знал, чья это затея, но с хором композиция получилась цельной. Десятки голосов грянули разом, и звук, отразившись от мраморных стен, пошел гулять под сводами, как колокол. Контрабасы гудели нутряно, гитары звенели, барабан бил — и в этом грохоте, на самой вершине, юный Роман Винокуров вытянул последнюю ноту.

Тишина.

Но теперь она длилась лишь мгновение. И разорвали ее не музыканты и не певец, а зал — хлопки вспыхнули сразу, во многих местах, сперва разрозненные, потом слившиеся в общий, почтительный, но искренний грохот ладоней. От императора уже не ждали реакции — он показал свое расположение в самом начале. И моряки хлопали стоя — те, кто встал во время песни, так и не сели обратно. Статские поднялись следом, сановники зашевелили руками осторожнее, но тоже аплодировали. И никто уже не смотрел на императора — все смотрели на сцену.

Александр удовлетворенно кивнул: приговор вынесен. Не им — залом. Его собственная реакция больше не требовалась: этим людям песни пришлись по вкусу, и они не стали ждать монаршего кивка, чтобы это выразить. Вот чего-то подобного и ждал император, когда брат звал его послушать песню никому неизвестного провинциального юнца.

Он поднял ладони и тоже хлопнул. Теперь — громче, не для протокола, а просто отмечая: да, пусть не без огрех, но яркого противления в нем не было. И это, пожалуй, уже победа.

* * *

Я стоял на сцене и смотрел в зал. В ушах еще отдавался последний удар барабана — гулкий, как выстрел. Две песни. Всего две. А устал я так, словно марафон пробежал. Но все же это была та особенная, сухая усталость, какая приходит после дела, сделанного на совесть.

Зал аплодировал.

Моряки в первом ряду — я видел их лица — поднялись еще во время «Гангута». Песня о первой победе русского флота, о Петре, о Балтике — она легла на эту публику иначе, чем первая. Не просто победой в проигранной войне, мелким эпизодом, а торжеством, когда наш, русский флот, заявил о себе на весь мир. Пожилой офицер с георгиевской лентой стоял вытянувшись, и в его глазах читалось что-то такое, чего не подделать. Сановники хлопали сдержанно, но хлопали. И — что важно — они больше не оглядывались на императора. Реакция Его Величества после первой песни сняла этот вечный вопрос: можно ли? И теперь зал решал сам.

Его Величество тоже хлопал. Лицо спокойное, без восторга, но и без тени неудовольствия. Я перехватил его взгляд — короткий, оценивающий — и понял: он услышал. Не просто прослушал, а именно услышал смысл. Этого достаточно.

Я поклонился. Поблагодарил коротко, в три слова — сил на длинные речи не было. И отошел к стене, за портьеру, где слуги выставили графин с водой. Налил, выпил. Руки почти не дрожали — это радовало. Горло саднило, но терпимо. Я перевел дыхание, прикидывая, что делать дальше. Поздравят — хорошо. Отпустят — тоже неплохо.

Краем глаза я заметил движение. Император поднялся. За ним тут же, синхронно, начали вставать остальные — но никто не двинулся к выходу. Все ждали, что станет делать правитель дальше. Останется? И тогда можно будет подойти и обсудить только что услышанное. Покинет зал? Тогда задерживаться тоже не стоит — внимание императора никогда на всех не хватит, а утратить его интерес не хочет никто.

В итоге произошел третий вариант: Александра Второго перехватила Елена Павловна.

Я увидел ее только сейчас. А ведь сидела она, оказывается, по левую руку от императора! Но до этого момента я ее попросту не замечал — все внимание держал на музыке. Сейчас она стояла у кресла императора, говорила что-то — коротко, без жестов. Его Величество слушал, чуть наклонив голову. Они обменялись несколькими фразами — и вышли вместе. Двери закрылись бесшумно.

Зал выдохнул. И ожил по-настоящему. Никто не посмел идти вслед за ними — ведь место подле императора оказалось занято, да еще его родственницей. Потревожить их в такой момент — навлечь на себя неудовольствие сразу двух титулованных особ. И внимание публики переключилось на того, кто стал причиной их сбора.

Ко мне потянулись люди.

Первым подошел тот самый моряк с георгиевской лентой, вставший первым. Представился — фамилия вылетела из головы сразу, я уловил только, что он из балтийцев. Сказал, что «Гангут» — это то, что нужно. Что он помнит, как учили историю Петра, как называли первые победы русского флота — галеры, абордаж, шведы — и что я спел так, будто сам там был. Киваю, благодарю. Подходят еще двое: один из морского министерства, второй — статский, с лицом человека, привыкшего читать чужие бумаги. Говорят правильные слова. Я отвечаю правильными фразами — ровно столько, сколько нужно, чтобы не выглядеть невежливым. Но мои мысли уже не здесь.

У меня было предчувствие, что император вышел в компании великой княгини не просто так. И Елена Павловна перехватила его не для светской беседы. Она говорила с ним — о чем? Обо мне? О деле? Если так, то вызовут меня или нет — вопрос решенный. Вызовут. И готовиться нужно сейчас.

Я продолжал кивать, улыбаться, пожимать руки. Молодой гвардейский офицер с пышными усами восхищенно спрашивал что-то о том, где я учился музыке. Я ответил: сам, понемногу. Он закивал еще восторженнее. Я же краем глаза следил за дверью, в которую вышли император и великая княгиня.

И точно. Слуга возник бесшумно — материализовался у моего локтя, как и полагается дворцовому лакею.

— Господин Винокуров, вас ожидают.

Моряк осекся на полуслове. Остальные переглянулись. По лицам пробежало понимание — быстрое, как искра. Слуга прервал разговор по приказу, который не обсуждается. А такой в этих стенах может отдать лишь один человек — император.

Никто не возмутился. Все расступились.

Я кивнул гвардейцу, извинился короткой фразой и пошел за слугой.

Коридоры Мраморного дворца были длинны, и пока мы шли, я перебирал в уме то, о чем стоило бы сказать императору. И то, о чем говорить не стоило точно.

Первое, что пришло в голову — двигатель, над которым сейчас работает Костович. Чертежи у нас есть, скоро будет прототип. Такой двигатель создаст настоящую революцию в мире, уж я то знаю. Он будет использоваться повсеместно: в механике, в транспорте, в промышленности. Но я понимал и другое: проект еще сырой. Не сочтет ли Его Величество меня очередным прожектером? Получить такую репутацию в глазах императора не хотелось. А двигатель, поданный недоработанным, может вызвать не интерес, а раздражение. Нет, об этом пока стоит молчать. Молчать до тех пор, пока не доведу до ума. Или хотя бы до первого рабочего образца. Про самобеглую коляску или телефон в этом случае и вспоминать не стоит. Там все еще зыбче. Да, идея есть, но и только. Но без двигателя она — не более чем рисунок на бумаге. Тут даже чертежей не имеется. Кстати, за телефон я и не брался. Надо Шпаковскому написать, чтобы пришел для разговора. Значит, и эта тема уходит пока в тень.

Второе, о чем я вспомнил — железная дорога. С Фаррухом. Вот это другое дело. О чем меня просил перс? О создании компании в обход официального МИДа. Но при этом он упоминал, что наш государь знает об этом начинании и дает ему зеленый свет.

«Но не будет его поддерживать сам», — тут же одернул я себя.

Ну конечно! Это ведь та самая политика, в которую я никогда не хотел особо лезть. Свое «добро» император может и дал, но если сам начнет все организовывать, то гарантированно рассорится с шахом Персии. И смысл ему тогда нас поддерживать? Нет, эта тема тоже получается под запретом. Вот с Еленой Павловной поговорить и спросить — есть ли у нее знакомые дельцы, не работающие с нашим МИДом и персами, но желающие пробраться на зарубежный рынок, стоит. Так что и эта тема «в топку».

Третье: мои патенты. Унитаз. Канцелярские мелочи. Мебель-трансформер. Я мысленно поморщился. Нет. Даже не упоминать. Во-первых, это не тот разговор. Во-вторых, императору, который думает о флоте, реформах, о крестьянском вопросе, я буду рассказывать о складных стульях? Это глупо. И мелко. Патенты — мое дело, мое обеспечение, и лезть с ними к государю — значит, выставить себя торгашом. Не нужно. И выходит, что остается лишь две темы: только что исполненные мной песни и, возможно, проект крестьянской реформы, который мне поручила Ее Высочество. Что интересно — император ведь ушел вместе с ней. Потому мне надо быть готовым к его вопросам именно на эти темы.

Пока я размышлял, слуга уже довел меня до кабинета, за дверью которого меня ждали.

Дверь отворилась бесшумно — слуга посторонился, пропуская меня внутрь, и так же бесшумно исчез за спиной. Я переступил порог.

Кабинет был невелик — рабочий уголок, обжитый и по-своему уютный. У стены — книжный шкаф темного дерева, на полках теснятся корешки в кожаных переплетах. В углу, у окна — камин, в котором лениво потрескивали дрова. Тяжелые портьеры задернуты неплотно, и сквозь щель пробивался тусклый декабрьский свет — серый, точно разбавленный водой.

Император сидел за столом. Массивным, дубовым, заваленным бумагами — но я сразу заметил: поверх прочих, сдвинутых в сторону, перед ним лежала одна-единственная папка. Тонкая, без гербовых тиснений, перевязанная простым шнурком. Я узнал ее мгновенно. Мои наброски. Те самые, что я делал еще в кабинете Елены Павловны, бок о бок с Юрием Самариным, когда она только дала мне поручение. Все это сейчас лежало перед императором.

«Не ошибся с темой», — пронеслось в моей голове.

Елена Павловна сидела справа, в глубоком кресле у камина. Выпрямив спину, сложив руки на коленях — ни тени фамильярности, ни намека на то, что она является родственницей императора. Сдержанна, собрана, вся — внимание. При моем появлении она чуть повела бровью — единственное движение, которое могло сойти за приветствие.

Я остановился в трех шагах от порога и склонил голову ровно настолько, насколько требовал этикет:

— Ваше Императорское Величество.

Титул Елены Павловны я добавил следом, но чуть короче — она лишь кивнула в ответ.

Император поднял на меня глаза. Спокойные, светлые, с тем особым прищуром, какой бывает у людей, привыкших слушать доклады подолгу и от многих. Он не рассматривал меня — он меня читал. Так читают страницу: быстро, без лишних эмоций, но цепко. Пауза вышла короткой, но весомой.

— Здравствуйте, Роман Сергеевич, — произнес он наконец. Голос у него оказался ниже, чем я ожидал. Глубже. — Без чинов и протокола. Просто «государь». Садитесь.

Он указал на стул напротив стола. Не тот, что стоял у стены — жесткий, для просителей — а придвинутый ближе, обитый темно-зеленым сукном. Я сел. Спина сама держалась прямо — сработала привычка тела Романа, вбитая ему еще в гимназии. А я уж думал, что все от него перенял и ничего от прошлого владельца не осталось.

Александр Второй не стал тратить время на предисловия. Он положил ладонь на папку и слегка подтолкнул ее вперед.

— Я ознакомился с вашим проектом. Елена Павловна настаивала, что он меня заинтересует. И я, признаться, перечитал дважды, — он сделал паузу и добавил без улыбки, но и без холода: — Это необычная работа для юноши ваших лет.

Я молчал. Вопрос еще не прозвучал, и влезать с пояснениями раньше времени было бы ошибкой.

— Мне интересно, — продолжил император, — как вы пришли к этой мысли. Не просто освободить крестьян с землей, не просто выкупить их у помещиков — это обсуждается в комитетах уже второй год, хотя и без толку. Но вы идете дальше. Вы предлагаете не деньгами брать, а ставить помещикам производства — ровно на сумму выкупа. Откуда это?

Я перевел дыхание.

— Из хозяйственной нужды, государь. Я вырос в имении. Видел, как устроено помещичье хозяйство изнутри. Если у помещика забирают крестьян и дают ему взамен деньги — он их проживет. За три года, за пять — в лучшем случае купит заграничный экипаж и обновит обивку в гостиной. А производства нет. И тогда через десять лет мы получим разоренное дворянство, которое будет ненавидеть реформу и проклинать власть за то, что их ограбили.

Я позволил себе поднять взгляд. Император слушал — не перебивая, но и не теряя нити. Елена Павловна чуть заметно кивнула, словно говоря: «дальше».

— А если дать ему не деньги, — продолжал я, — а готовое дело? Маслобойню, кирпичный заводик, суконную мастерскую — то, что будет приносить доход каждый год. Помещик остается при деле. Ему нужны рабочие руки — и вот крестьяне, которые только что получили свободу, идут к нему же работать, но уже за плату. Они возвращают государству долг — частями, из заработка. Помещик получает работника не из-под палки, а заинтересованного: чем лучше работает, тем быстрее выкупит себя и семью. И тогда у помещика появляется первый стимул учить крестьянина. Не из филантропии, а из выгоды — грамотный работник лучше, быстрее осваивает станок, меньше портит сырье.

Я замолчал, давая себе секунду перевести дух. В кабинете потрескивали дрова, не давая наступить тишине. Император чуть склонил голову набок.

— То есть вы полагаете, что помещик сам захочет учить крестьян, если будет в этом прямая выгода?

— Именно, государь. Сейчас любое упоминание о крестьянских школах вызывает в дворянской среде глухое сопротивление. Но спор идет впустую, потому что обе стороны говорят о разном: одни — об абстрактном благе, другие — об абстрактной угрозе. А я предлагаю говорить на языке логики. У станка нужен грамотный работник. Грамотный работник приносит больше дохода. Помещику выгодно его учить. Это снимает спор не абстрактной идеей, а обстоятельством.

Император помолчал. Его пальцы — длинные, сухие — пробарабанили по папке короткую дробь.

— Допустим. А железные дороги? В вашем проекте они тоже завязаны. Зачем?

— Это второй способ возврата долга, государь. Не всякий помещик рискнет открывать производство, не у всех есть деловая жилка. Значит, у крестьянина должна быть альтернатива — пойти на государственную службу, но не в армию, не в чиновники, а на стройку. Железные дороги — самое емкое дело, какое я могу вообразить. Стране нужны пути. Связность губерний — это…

— Это кровеносная система государства, — докончил за меня император. — Я знаю.

Он смотрел уже не на папку, а прямо на меня. Пальцы Его Величества замерли на папке.

— А первоначальный капитал? — спросил он. И спросил так, что сразу стало ясно: вот он, главный вопрос. Все остальное было разминкой. — Вы говорите — государство выкупает крестьян у помещиков. Не деньгами, а производствами. Но производства нужно построить. Оборудование закупить. Специалистов нанять. Где взять средства?

Я ждал этого. С того самого вечера, когда Елена Павловна дала мне месяц-два на доработку, я ломал голову именно над этим пунктом — и пока не мог предложить решения, которое удовлетворило бы меня самого. Но и молчать сейчас было нельзя.

— Это самый трудный вопрос, государь, — сказал я честно. — И я не стану притворяться, что у меня есть готовый ответ. Но есть направление.

— Слушаю.

— Заем. Внешний или внутренний — это уже вопрос к министру финансов. Но заем целевой: не на латание казенных дыр, а под конкретную программу, с четким сроком окупаемости. Крестьяне возвращают долг из заработков на производствах и стройках — эти деньги идут в казну и покрывают заем. Расчет грубый, но направление, мне кажется, верное.

Император не перебивал. Он слушал — и молчание его было тяжелее любого вопроса.

Чтобы не дать тишине стать тревожной, я продолжил свою мысль:

— Второй источник — сами помещики. Если объяснить им, что они получают не бумажные ассигнации, а готовое предприятие, которое начнет приносить доход с первого года, то возможно, часть из них согласится внести долю. Не все, но наиболее дальновидные. Это снизит нагрузку на казну.

— А вы понимаете, — медленно проговорил император, — что ставите реформу в зависимость от доброй воли тех, кого она по сути лишает собственности?

— Понимаю, государь. Именно поэтому я предлагаю не спрашивать у них согласия. А дать выбор: либо вы получаете производство, и тогда реформа для вас — возможность. Либо вы получаете деньги — и тогда через пять лет остаетесь ни с чем. Тот, кто хоть раз вел хозяйство, сочтет сам. Но есть и третий источник — купцы. Однако их имеет смысл привлекать уже для строительства дорог. Вложиться в них, чтобы потом снимать плату с перевозок — такое понятно многим.

Елена Павловна чуть шевельнулась в кресле. Я не видел ее лица, но движение уловил краем глаза — и оно было, кажется, одобрительным.

Александр Второй откинулся на спинку стула. Помолчал. Потом перевел взгляд на Елену Павловну:

— Ты говорила, что дала ему месяц или два на доработку. Сколько осталось?

— Полтора месяца, — ответила она ровно. — Срок истекает к середине февраля.

— Полтора, — повторил император и снова посмотрел на меня. — А вы, Роман Сергеевич, не распыляетесь? Я слышал сегодня ваши песни. Это, знаете ли, не просто увлечение — это работа. Композиция, текст, репетиция с оркестром. И одновременно вы сидите над проектом государственной важности. Как одно сочетается с другим?

Он спрашивал без подковырки, но и без снисхождения. Я понимал, что за этим стоит: человек, привыкший к тому, что государственные дела требуют полной отдачи, хочет понять, не валяет ли дурака провинциальный юноша, возомнивший о себе невесть что.

— Песни — увлечение, государь, — сказал я. — Не более. Они пишутся легко, между делом. Иной раз за вечер, как приходит вдохновение. И песен тех не так много, чтобы сильно тратить время на репетиции. Как пример — к сегодняшнему исполнению я потратил около двух часов на репетицию, так как и до того уже исполнял их и требовалось просто вспомнить и почувствовать труппу и зал. Однако я не собираюсь посвящать им свою жизнь. Проект реформы — другое. Тут я отдаю всего себя. Время, силы, надежды на светлое будущее для нашей страны.

— А скажите, Роман Сергеевич, вы верите в то, что написали? Вот в это? — неожиданно постучал император пальцем по папке. — Верите, что это сработает? Не на бумаге — в жизни. С нашими помещиками, с нашими крестьянами, с нашей вечной русской нерасторопностью и воровством на местах.

Вопрос прозвучал так, будто он спрашивал не только меня.

Я помедлил. Ответ — не тот, которого ждут от почтительного просителя — уже складывался во рту, и я знал: если скажу его, назад дороги не будет. Но и молоть дипломатическую воду было бы хуже.

— Верю, государь. Но с оговоркой.

— С какой же?

— Любая реформа — это не бумага. Это люди. Если на местах ее будут проводить те же чиновники, что сейчас берут взятки за рекрутские квитанции — ничего не выйдет. Ни с этим проектом, ни с любым другим. А если подобрать честных, заинтересованных — из молодых, из тех, кто еще не успел погрязнуть — то шанс есть. Небольшой, но есть.

Император смотрел на меня долго. Потом перевел взгляд на папку, открыл ее — не читая, просто глядя на первую страницу, и закрыл снова. Кажется, сейчас определится — не слишком ли много я себе позволил, обвиняя нынешних бюрократов почти всем скопом в мздоимстве, или…

22 декабря 1859 года

Петербург. Мраморный дворец

— Вы слишком резки, Роман Сергеевич, — произнес Александр Второй, когда молчание затянулось, и я успел подумать, что из-за своего резкого высказывания вызвал гнев императора.

Его голос не стал холоднее, но в нем появилась та особая нота — спокойная, почти усталая — какая бывает у человека, который говорит не для протокола, а всерьез. Он смотрел на меня уже не как на автора любопытного проекта — как на юнца, которого стоит предостеречь.

— Вы сейчас огульно обвинили целое сословие. Чиновников, которые ведут дела в губерниях, в уездах, в министерствах. И обвинили при мне. Только что. В лицо — нет, не им, но мне, и это почти одно и то же, — он выдержал паузу ровно настолько, чтобы слова улеглись, а по моей спине пробежали мурашки осознания высказанных слов. — А вы знаете, сколько среди них тех, кто тянет лямку честно? Без взяток, без столичной родни, на одном жалованье? Тех, кто годами не видит семьи, потому что губернатор гоняет с ревизией в пятый уезд за лето?

Кто там говорит, что можно правителю, и даже нужно, в лицо высказывать правду и только ее? Сами попробуйте! Это гораздо тяжелее, чем кажется со стороны. Особенно, когда слышишь реакцию на свои слова. Вот как сейчас.

Я молчал. Возражать сейчас было самым глупым поступком, который только можно совершить. Уже хорошо, что император взялся лично объяснять мне всю неправоту сказанных слов, а не прогнал прочь.

— Вы мне нравитесь, Роман Сергеевич, — вдруг заявил он, и в голосе его не было лести, — именно своей прямотой. Но именно она вас и погубит, если вы не научитесь ее дозировать. Вы сегодня сказали при мне то, что думаете. Завтра скажете при ком-то еще. Послезавтра — в гостиной, где вас услышит секретарь того самого чиновника, которого вы не назвали, но все поймут. И у вас появится враг. Не один — десяток. Они не будут вызывать вас на дуэль, они будут гадить исподтишка. Ваш проект затеряют в комитетах. Ваше имя обольют грязью. А вы даже не поймете — откуда ветер.

Он замолчал. Я чувствовал, как кровь приливает к щекам — не от обиды, от того, что меня отчитали как мальчишку, которым я здесь и являюсь. А ведь я намеренно сказал все прямо, что думаю. Считал, что так заинтересую государя, и в принципе мой расчет оказался верен. Так и получилось. Вот только император посчитал, будто я и с другими буду столь же прямолинеен, чего я делать конечно не собирался. Вот и выгляжу сейчас как глупый юнец в его глазах. К счастью, «глупый» лишь в жизненном плане, а не по уму.

— Я не говорю вам: молчите, — добавил император чуть мягче. — Я говорю: думайте, с кем и где. Не все чиновники — казнокрады. Не все противники реформы — дураки. Мир устроен сложнее, чем песня в трех куплетах.

Вот последняя фраза задела. Естественно я понимаю то, о чем сказал император, и четко различаю творчество и реальную жизнь. Но показывать это не нужно. Раз уж так сложилось, что в глазах Александра Второго я выгляжу как юнец со взором горящим, но не обделенный талантом, и он даже решил потратить свое время на то, чтобы озвучить прописные истины, то надо поблагодарить его за это. Даже хорошо, что такое впечатление создалось у императора — от юнца спрос меньше, чем от умудренного опытом старца.

— Я услышал, государь, — сказал я. — Благодарю.

Он кивнул и перевел взгляд на папку.

— Хорошо. Тогда о деле. Ваш набросок сырой — вы сами это знаете. Но зерно в нем есть. И я готов ждать. Срок менять не будем — полтора месяца. К середине февраля я хочу видеть законченный проект. С расчетами. С источниками финансирования — хоть приблизительными, но не с потолка. С проработкой хотя бы по той губернии, с которой вы начали работать, чтобы можно было прикинуть, как это ляжет на реальную почву. Успеете — хорошо. Не успеете… — он развел руками. — Я не ставлю ультиматумов. Но вы должны понимать: у меня ворох таких проектов, и половина их авторов через месяц исчезает, остыв. Я хочу посмотреть, из какого теста слеплены вы.

Я поднялся. Ноги держали, голос не дрожал.

— Я вас не подведу, государь.

Только что инициатива Елены Павловны вышла на совсем иной уровень. И это еще до завершения моей работы! Тяжесть ответственности придавила плечи.

— Не меня, — тем временем поправил меня император, снова берясь за папку. — Себя не подведите. Вы свободны, — сказал он, давая понять, что аудиенция завершена.

Я поклонился и двинулся к двери. Сердце колотилось где-то у горла от осознания перспектив и ответственности от только что прошедшего разговора, но я заставлял себя идти ровно, не быстро и не медленно.

— Роман Сергеевич, — окликнула меня Елена Павловна.

Я обернулся. Она все так же сидела в кресле, но теперь подалась чуть вперед, и в голосе ее сквозила не просьба — приказ, обернутый в бархат.

— Задержитесь, пожалуйста. Я хочу с вами поговорить. Я подойду, как только мы закончим с Его Величеством.

Император на это никак не отреагировал — он снова перелистывал страницы в папке.

— Ступайте пока, — бросила Елена Павловна и повернулась к Александру.

Слуга возник передо мной, едва я вышел за дверь. Тот самый — бесшумный, с лицом человека, который знает расписание дворцовых сквозняков.

— Прошу за мной, сударь.

Он повел меня не назад в зал, где еще гудели голоса, а коротким коридором в левое крыло. Остановился перед дверью — невысокой, обитой темным деревом — отворил и посторонился.

— Вы можете подождать Ее Императорское Высочество здесь.

Комната оказалась небольшой — не парадной гостиной, а уютным кабинетом для приватных бесед. Диван, обитый выцветшим бархатом, пара кресел, круглый столик с масляной лампой. На стене — пейзаж в темной раме: лес, река, туман. Окно выходило во внутренний двор, и в сером декабрьском сумраке я видел голые ветки лип и черный мрамор ограды.

Слуга закрыл дверь, и я остался один.

Опустился в кресло и выдохнул. Только сейчас почувствовал, как напряжена каждая мышца. Плечи болели, словно я не полчаса говорил, а таскал мешки.

В голове крутились обрывки прошедшего разговора. «Вы слишком резки, Роман Сергеевич». «Не все чиновники — казнокрады». «Мир устроен сложнее, чем песня в трех куплетах». И последнее, заставляющее отнестись к последствиям разговора особенно внимательно: «Из какого теста слеплены вы».

Он дал мне полтора месяца. Не вежливо отмахнулся, не спустил в комитет для вечного согласования — дал срок. Значит, моя идея его крайне заинтересовала. Значит, я не просто очередной прожектер из тех, что исчезают через месяц, о которых упоминал государь. Но и авансов больше не будет. Следующая встреча — экзамен.

Я потер виски. Песни, проекты, патенты, персидская дорога — все это кучей теснилось в голове, и сейчас, в тишине этой чужой комнаты, мне впервые стало по-настоящему тревожно. Не за себя — за то, что не успею. Что распылюсь. Что император окажется прав в своем предостережении. И выход из этой ситуации один — расставить приоритеты и не хвататься за все подряд. Пока жду Великую княгиню, у меня есть на это время.

Дверь за Романом закрылась, и в кабинете повисла на некоторое время тишина. Император не сразу поднял глаза от папки, а Елена Павловна не спешила его тревожить. Мужчина еще раз перелистнул первую страницу, пробежал взглядом по строчкам, написанным убористым, почти ученическим почерком, и отложил папку в сторону.

Елена Павловна выпрямилась в кресле. Молчание затягивалось, но она знала цену терпению — и выждала ровно столько, сколько требовала учтивость. Потом заговорила первой:

— Ну, и что вы думаете о нем, Александр?

Император поднял голову. Его лицо, только что внимательное и чуть настороженное, вдруг смягчилось — так бывало, когда он оставался наедине с теми, кому доверял. С Еленой Павловной они не были близки в семейном смысле — она приходилась ему тетей, вдовой дяди по отцу — но за годы совместной работы над реформой между ними установилось то редкое взаимопонимание, которое не нуждается в частых словах.

— Думаю, — медленно проговорил он, — что вы откопали где-то в провинции весьма необычного юношу. Горячего, дерзкого. И неглупого. Три качества, которые редко уживаются в одном человеке.

— Он вам понравился.

Это был не вопрос — констатация.

— Скорее — заинтересовал, — поправил Александр. — Понравился — слово не государственное. А интерес — это то, с чего начинается всякое дело. Его идея еще сырая, очень сырая. Но направление мысли… — он постучал пальцем по папке, — такого я не слышал ни от одного комитетского мудреца. Они все твердят: выкуп, выкуп. А он говорит: не выкуп, а переустройство. Не дать денег — дать дело. Это свежо.

Елена Павловна чуть склонила голову. Она и сама заинтересовалась Романом как раз из-за свежести его мыслей. В свете камина ее лицо казалось вырезанным из слоновой кости — строгим, но не холодным.

— Тогда я хочу спросить прямо, — сказала она. — Насколько я могу помогать ему? Вы дали ему срок, но полтора месяца — это очень мало. Ему понадобятся консультации. Возможно, чье-то покровительство, чтобы его всерьез воспринимали в министерствах. Я могу это устроить, как делала до этого, но не хочу действовать за вашей спиной. Или вы хотите, чтобы мальчик действовал полностью самостоятельно?

Император усмехнулся — коротко, уголком рта.

— За моей спиной вы еще никогда не действовали, Елена Павловна. Даже когда очень хотелось.

Она не ответила на улыбку, но в глазах мелькнуло что-то похожее на признательность.

— Раз уж вы начали это дело, — продолжил Александр, откидываясь в кресле, — вам его и вести. Для меня дело важнее какой-то проверки на самостоятельность. Помогайте, но не опекайте слишком явно — все же опыт ему тоже получать надо. И главное… — он сделал паузу, подбирая слова, — следите, чтобы его горячность не загубила идею. Вы слышали, что он сказал о чиновниках? При мне. При императоре. Он не врал, он говорил то, что думал. И это, с одной стороны, достоинство. С другой — смертный приговор для любого, кто собирается работать в коридорах власти. Он наживет себе врагов быстрее, чем допишет этот проект. А враги ему не нужны. Не сейчас. Кто знает, если он не утратит той же остроты ума и способности взглянуть на проблемы под новым углом, то из него может выйти дельный человек.

— Я поговорю с ним, — спокойно сказала Елена Павловна.

— Поговорите. Вы умеете. Но без нотаций — заметили, как он болезненно скривился от моих слов? Перечить императору юноша поостерегся, но с вами… Просто дайте понять, что прямоту нужно дозировать. Как лекарство: в малых дозах оно лечит, в больших — убивает. А нам сейчас нужны живые реформаторы, а не мертвые герои.

Он усмехнулся собственным словам и вдруг, без перехода, спросил:

— Как ваша дочь? Я слышал, Екатерина прихворнула.

Беседа перетекла в личное русло — легко, как вода огибает камень. Елена Павловна рассказала о рождественских приготовлениях в Михайловском, о том, что Екатерина вот уже полгода не может выходить в свет из-за рождения маленького Георгия — до сих пор переживает утрату своего первенца Николая, и не отходит от нового ребенка, пока ему не станет один год. Император в ответ поделился планами на праздник: собирались в Царском, тихо, без больших приемов, только ближайший круг. Матушка снова недомогает, но держится бодро. Дети ждут елку, а он сам — хотя бы один вечер без депеш.

Они проговорили еще около получаса. В камине догорело одно полено и занялось другое; за окном окончательно стемнело, и только масляная лампа на столе отбрасывала желтый круг на бумаги. Наконец Елена Павловна поднялась — плавно, но решительно, давая понять, что не станет отнимать у государя больше времени.

— Я пойду, Александр. Не смею тебя больше задерживать, а то ночевать тебе придется у брата, — усмехнулась она напоследок.

— Конечно, — император тоже встал. — И помните: полтора месяца. Не больше. Я хочу увидеть, на что способен юноша, — сказал император, подчеркивая самое важное в прошедшем разговоре.

Великая княгиня кивнула и вышла.

Александр проводил ее взглядом, потом снова опустился в кресло. Взял папку Романа, раскрыл — на этот раз не на первой странице, а где-то в середине, где шли черновые расчеты по общинным наделам. Он читал минуту, может быть, две, уже в тишине и вдумчиво, не отвлекаясь ни на Елену Павловну, ни на самого автора идеи. Императору даже пришло в голову, если юноша не справится, дать другому человеку поработать над проектом. Уж очень интересные перспективы вырисовывались при его реализации, затрагивая в положительном ключе сразу несколько государственных сфер, которые требовали своего развития.

Дверь отворилась без стука — так в этом дворце к государю мог войти только один человек.

— Ты еще работаешь? — спросил Константин Николаевич, входя в круг лампового света. — А я думал, ты давно к себе отправился.

Император поднял глаза на брата.

— Заходи, Константин. Тут есть кое-что, что тебе стоит прочесть, как будущему куратору крестьянской реформы.

— Значит?..

— Да, это вопрос решенный. Сдавай дела своему заместителю, в следующем году тебе будет не до флота.

Дверь отворилась без скрипа — Елена Павловна умела появляться именно так: не вплывать, не входить, а просто оказываться в пространстве, которое до того было твоим, а теперь становилось ее.

Я тут же поднялся. Княгиня мельком оглядела кабинет — словно проверяя, не обидели ли тут гостя — и опустилась в кресло напротив. Жестом велела мне сесть.

— Что ж, Роман, продолжим. Император дал вам свое согласие — теперь дело за вами. И за теми сведениями, что я обещала.

Она говорила ровно, без светских интонаций, которыми только что обменивалась с Его Величеством в соседней комнате. Сейчас передо мной сидела не великая княгиня на приеме, а деловая женщина, привыкшая решать вопросы быстро.

— Губернатор уже собрал нужные цифры, — продолжила она. — Осталось доставить их в Петербург. Курьер выехал, но сами понимаете — дорога от Саратова до нас неблизкая. В лучшем случае он будет в начале января.

Я невольно подался вперед:

— Начало января? Но ведь без этих сведений я не могу…

— Можете, — перебила она мягко, но с интонацией, которая не предполагала возражений. — Вы уже работали в статистическом департаменте, у вас на руках есть данные, пусть и без тех подробностей, что вы просили. Сделайте черновой план на их основе. Когда придут новые цифры — скорректируете. Это рабочая практика, Роман, а не попытка загнать вас в невыполнимые условия.

Я помолчал. Возразить по существу было нечего — княгиня говорила дело. В конце концов, я и сам понимал: ждать у моря погоды, когда государь отмерил всего полтора месяца, было бы непозволительной роскошью.

— Вы правы, — сказал я, чуть склонив голову. — Начну с того, что есть.

Елена Павловна удовлетворенно кивнула. Потом вдруг переменила тон — он стал светлее, мягче, словно деловая часть беседы завершилась и теперь начиналась та, ради которой она, возможно, и позвала меня отдельно.

— Теперь о другом. В четверг я даю салон в Михайловском. Вы, разумеется, приглашены.

Она выдержала паузу, и я почувствовал, что за этим «разумеется» стоит не просто жест вежливости, а расчет.

— Работа требует самоотдачи, спору нет, — продолжила Елена Павловна, — но забывать об отдыхе — верный способ выгореть к середине февраля. Разумеется, ваша невеста и ее сестра могут прийти с вами, я буду рада видеть и их тоже. В салоне будет присутствовать Самарин. Полагаю, вам будет о чем поговорить с ним в неформальной обстановке — он ведь ваш куратор, сможете заодно задать ему интересующие вас вопросы. Сейчас, увы, Юрий Федорович занят и не сможет принять вас.

— Благодарю, Ваше Императорское Высочество. Я непременно буду. Но… — я запнулся, подбирая слова, — позвольте уточнить: с дамами выйдет некоторое изменение.

Бровь княгини чуть приподнялась.

— Сестра моей невесты, Анна… она решила жить отдельно, — сказал я. — Сейчас она снимает квартиру и живет одна. Поэтому со мной приедут только Анастасия и ее компаньонка, Александра. Если вы не против, — тут же добавил я.

Елена Павловна помолчала. Ее лицо не изменилось, но я видел, как она переваривает услышанное.

— Жить отдельно? — переспросила она наконец. — Одной в большом городе?

— Она справится, — сказал я убежденно.

— Вы уверены в ней?

— Абсолютно. Были моменты в нашей жизни, позволяющие мне так думать.

Княгиня чуть склонила голову, разглядывая меня с новым интересом — словно этот короткий ответ сказал ей обо мне больше, чем весь предыдущий разговор.

— И не сочтите за дерзость, — продолжил я, почувствовав, что момент подходящий, — если бы вы помогли Анне в одном деле, я был бы вам признателен.

— Каким образом?

— Она устроилась ученицей на фабрику Сазикова…

Теперь удивление у Елены Павловны все же пробилось сквозь маску вежливости. У нее вырвался короткий смешок — не насмешливый, а скорее восхищенный.

— Ювелирная фабрика?

— Да, она хочет освоить ювелирное дело. И я ее в этом поддерживаю. Но вы сами знаете, каково женщине в ремесле — даже если таланта через край, найдутся те, кто вставит палки в колеса просто потому, что так не принято.

— Понимаю, — медленно проговорила Елена Павловна. — И вы хотите, чтобы я…

— Всего лишь шепнули кому следует, чтобы ей не мешали из-за ее пола. Не поблажки, не особого отношения — просто чтобы к ней отнеслись так же, как к ученику-мужчине.

Княгиня улыбнулась уголком рта.

— Это я могу. Шепнуть, — она произнесла это слово с легкой иронией, явно передразнивая меня. — Считайте, что Анна уже под моим негласным покровительством. Сазикову передадут, что девушку не стоит гнобить.

Я выдохнул — кажется, впервые за последние несколько минут.

— Благодарю.

— Не стоит. Мне нравятся такие истории: девушка, которая не желает сидеть за пяльцами, а берется за ремесло. Это освежает.

Потом она откинулась в кресле и дала понять, что тема исчерпана. Однако у меня еще было о чем с ней поговорить. Поэтому я поспешил вставить слово до того, как мне недвусмысленно укажут на дверь:

— Есть еще одно дело, которое в полной мере в одиночку я не потяну. Я хотел бы поговорить о двигателе нового типа.

— О двигателе? — удивилась княгиня. — Что ж, рассказывайте…

— Представьте: компактный двигатель, работающий на жидком топливе. Его можно ставить почти куда угодно: на экипажи, на лодки, на станки. Это как паровая машина, только гораздо меньше, легче и проще в обслуживании. Один такой двигатель, запущенный в серию, способен изменить все — и транспорт, и производство, и армию. Это не прожект, это… новое слово в технике, которое изменит мир.

Я замолчал. Елена Павловна слушала внимательно, но выражение ее лица мне не нравилось — оно было слишком спокойным, почти равнодушным. Я уже видел подобное — так Елена Павловна скрывала свое раздражение.

— Вы не хуже меня помните, что сказал вам император, — произнесла она, и каждое слово было произнесено веско, чтобы я точно все расслышал правильно. — Не распыляться.

— Я помню…

— И тем не менее думаете о каком-то двигателе?

— Я не сам строю двигатель, — я позволил себе чуть более резкий тон, чем обычно, но сейчас это было оправданно: я защищал не просто идею, а то, что считал жизненно важным. — Это делает инженер — Виталий Степанович Костович. Я лишь подал ему идею и контролирую, чтобы все шло в верном направлении. Это разные вещи — разрабатывать самому и направлять разработку. Думаю, вы понимаете это лучше меня.

Княгиня молчала. Она смотрела на меня долгим, изучающим взглядом, и я не отводил глаз. Пауза затягивалась, но я не спешил ее нарушать — знал, что сейчас она взвешивает мои слова и решает, стоит ли этот аргумент того, чтобы отступить от прямого указания императора.

— Допустим, — сказала она наконец. — Подать идею, не тратя на нее все силы, в этом есть смысл. Государь велел вам не распыляться на другие дела в ущерб проекту. Но если двигатель не мешает основной работе… — она сделала жест ладонью, словно отпуская что-то на волю, — такое положение дел я приму. И даже, пожалуй, пойму.

Я почувствовал, как отпускает внутренняя пружина. Елена Павловна, заметив это, чуть усмехнулась.

— Не расслабляйтесь раньше времени. Когда двигатель будет готов — покажете мне. Тогда и подумаем о практическом применении. Вы упомянули промышленный выпуск — это серьезный шаг. Требующий средств, связей и разрешений. Но это разговор будущий. Пока — работайте. И над проектом, и над двигателем. Я буду ждать.

— Вы увидите, — сказал я. — Двигатель заработает.

— Не сомневаюсь, — ответила она и вдруг добавила почти тепло: — Вижу, вы из тех, кто заставляет вещи работать, Роман. Но помните: заставить вещь работать и пустить ее в широкое применение — разные умения. Первое у вас, кажется, получается. Второму еще предстоит научиться.

Она поднялась — на этот раз не плавно и величественно, а почти по-деловому, давая понять, что разговор окончен. На этот раз уж точно.

— До четверга, Роман. Жду вас с дамами.

Я поклонился. Елена Павловна вышла, и ее шаги стихли в коридоре.

А я еще минуту стоял у кресла, глядя на серый декабрьский двор за окном и ощущая, как внутри — впервые за день — что-то похожее на спокойную, расчетливую уверенность заполняет пространство, которое до того занимала одна лишь тревога.

22 декабря 1859 года

Доходный дом, где живет Роман

Когда Настя проводила Романа, в доме сразу стало тихо — так часто бывает после отъезда важного человека. Она постояла у окна, прислушиваясь к удаляющемуся стуку копыт, потом поправила скатерть на столе — хотя та лежала ровно — и переставила вазочку с сухоцветом с подоконника на комод.

— Анастасия, — окликнула ее Александра от двери. Софья держалась за материнскую юбку и смотрела большими серьезными глазами. — Может, пройдемся? Погода ясная, а сидеть в четырех стенах — только себя изводить.

Настя обернулась. Александра стояла у порога, уже в салопе, и в ее голосе слышалась не просьба, а мягкое, почти сестринское участие.

— Да, наверное, ты права, — согласилась девушка. — Пойдем.

Они вышли втроем. Софья шагала между ними, то и дело поднимая голову, чтобы рассмотреть верхушки голых лип вдоль набережной. Небо над Невой стояло низкое, серое, но безветренное — редкий для декабря петербургский день, когда можно пройтись, не кутаясь до самых глаз.

Александра некоторое время молчала, потом заговорила — невзначай, будто вспомнила:

— Ты говорила, Роман Сергеевич должен был петь перед важными людьми. Перед адмиралом, кажется?

— Да, — Настя оживилась, почувствовав возможность хоть как-то заполнить тревожную пустоту внутри разговором о женихе. — Контр-адмирал Краббе был очень впечатлен, когда услышал песню Романа в Царицыне. Сказал, что у него талант особого рода — не просто голос, а умение задеть за живое. Потому мы и отправились в Петербург. Николай Карлович был уверен, что и его начальнику песня придется по вкусу. И не прогадал. Представляешь, его позвали к Великому князю Константину Николаевичу! И тому песни так понравились, что сегодня Роман поет перед самим императором.

Александра сбилась с шага. На мгновение лицо ее застыло — не от восхищения, а от чего-то более сложного, что мелькнуло в глубине глаз и тут же исчезло.

— Перед Его Императорским Величием? — переспросила она тихо.

— Да! — в голосе Насти прорвалась гордость, которую она сдерживала с самого утра. — Его Величество сам пожелал услышать песни Романа. Это… это огромная честь. Я так волнуюсь за него, просто места себе не нахожу. Потому и не могла дома усидеть.

Александра не ответила. Она шла, опустив голову, и Настя не сразу заметила, как изменилось выражение ее лица — оно стало замкнутым, словно ставни на окне захлопнулись.

— Александра Владимировна? — Настя тронула ее за рукав. — Саша? Что с тобой? Ты не рада за Романа?

— Нет, что ты, — Александра встряхнула головой, заставляя себя улыбнуться. — Я очень рада. Просто… задумалась.

Но Настя видела: улыбка вышла натужной. Мысли Александры блуждали далеко — а где, понять было трудно.

Сама Александра унеслась мыслями в прошлое. Она вспомнила Романа ребенком — робкого мальчика, который краснел, когда к нему обращались взрослые. Она помнила, как он прятался за материнскую юбку на семейных обедах и как его голос дрожал, когда тетушка просила прочесть стихи. И вот теперь — поет перед императором. «Взлетел», — подумала она и сама удивилась этому слову. Оно пришло откуда-то изнутри — точное и одновременно вызывающее изумление. И гордость, правда тут же погасшую — она давно не принадлежит ни Зубовым, ни Винокуровым. Чужая для них.

А потом пришла другая мысль.

Пусть она и чужая, но — кузина Романа. Изгнанная из семьи, с пятном на имени, которое даже годы нужды и тихой жизни не отмыли. Если в свете узнают… а они узнают — в Петербурге тайны живут недолго, их разыскивают, как фокусники в цирке отыскивают спрятанную карту. Если кто-нибудь свяжет ее с Романом — репутация юноши, которая сейчас взлетает к самому потолку Мраморного дворца, рухнет.

И тогда он возненавидит ее. И будет прав в этой ненависти: она, пусть и невольно, смешает ему все планы.

Софья дернула ее за руку — показала на ворону, которая сидела на фонарном столбе и чистила клюв о чугунный завиток. Александра рассеянно кивнула дочери, а в голове уже стучало: «Уйти. Уйти сейчас, пока не поздно».

— Александра, ты вся побледнела, — голос Насти пробился сквозь пелену. — Ты так переживаешь за Романа?

«Она не понимает», — осознала Александра. Настя приписала ее состояние тревоге за выступление. Что ж, пусть так. Правды она пока не готова была открыть.

— Да, переживаю, — ответила девушка слабым голосом. — Все-таки перед самим императором…

— Не волнуйся, — Настя взяла ее под руку — жест, который должен был утешить, но Александре стало только хуже. — Роман уже выступал перед высшим светом, он знает, как себя подать. Он справится. Вот увидишь.

Александра смотрела на нее и думала о том, как легко Настя говорит «справится» — и как она сейчас далека от истинной причины ее тревоги.

Настя не понимала. И Роман не поймет. Они оба — хорошие, добрые люди, которые приютили ее и Софью, не задавая лишних вопросов. Они не заслужили, чтобы их втягивали в ее беду.

Но как уйти?

Взять и исчезнуть без объяснений? Невозможно. Настя начнет искать, Роман — тем более. Александра из слов Насти успела сделать «портрет» своего кузена. Он не из тех, кто оставляет вопросы без ответа. Он начнет выяснять, поднимет связи, какие у него есть, и тогда ее тайна раскроется именно так, как она боится больше всего: с шумом, с пересудами, с неизбежным ударом по его положению.

Да и куда идти? С пятилетней девочкой на руках, без денег, без протекций?

Девушка вспомнила прошлую зиму. Муж умер в пятьдесят восьмом, оставив ее одну с ребенком в холодной квартире на Васильевском. Тогда она стучалась в каждую дверь, искала любую работу — хоть швеей, хоть прачкой. Но ее не брали: молодая вдова с ребенком, без рекомендаций, с лицом, которое у каждого второго хозяина вызывало не профессиональный интерес, а нечто иное, на что она идти не собиралась. Последний месяц до встречи с Романом они с Софьей почти голодали. А если бы не денежная помощь от брата, то никакого «почти» и не было бы.

Нет. Одна она не вытянет. Снова.

— Мама, смотри! — Софья потянула ее за руку, указывая на витрину кондитерской, где золотились за стеклом пирожные.

— Да, милая, красиво, — проговорила Александра, но глаза ее смотрели сквозь витрину.

Настя заметила этот интерес и купила девочке и себе по пирожному. Она и Александре предлагала, но та рассеянно покачала головой.

Так они и шли дальше — Настя, успокоенная тем, что утешила подругу; Софья, глазеющая по сторонам и смакующая угощение; и Александра, в голове которой тяжело ворочалась одна-единственная мысль: «Как уйти, чтобы не навредить?»

Ответа не было.

Роман вернулся к вечеру. За окнами уже сгустилась темнота, когда раздался стук его каблуков в прихожей — быстрый, решительный, словно он ничуть не устал.

Настя сорвалась с места, едва услышала, как поворачивается ключ. В комнате, где они с Александрой сидели у камина, она протомилась последние два часа, бесцельно перебирая спицы и не связав ни одной петли.

— Ну что? Как все прошло? — она обхватила его за плечи, заглядывая в лицо. — Ты так долго! Мы уже извелись.

Роман улыбнулся — устало, но с тем особым блеском в глазах, какой бывает у человека, пережившего важное событие и оставшегося им довольным.

— Выступление прошло прекрасно, — сказал он, снимая перчатки и передавая их Насте. — Его Величество слушал очень внимательно. И песни ему понравились.

— Слава Богу! — выдохнула Настя и, не сдержавшись, поцеловала его в щеку. — Я так боялась! А что он сказал? Он что-нибудь говорил?

Александра стояла чуть поодаль, у двери гостиной, и молча наблюдала за этой сценой. На лице ее застыла та же натянутая улыбка, с которой она вернулась с прогулки. Роман заметил ее и кивнул, но расспрашивать не стал — сейчас он был полон новостей.

— Выступление — это не главное, — продолжил он, проходя в гостиную и опускаясь в кресло. — Главное — что поручение от Елены Павловны принял император.

— То есть как это — принял? Что за поручение? Это те бумаги, над которыми ты корпел несколько дней? — Настя села напротив, подавшись вперед.

Кивнув, Роман принялся рассказывать. Не вдаваясь в подробности аудиенции, которые касались его собственных промахов, он изложил суть: да, у него было поручение от Великой княгини, да государь о нем узнал и дал срок — полтора месяца на разработку проекта. Если все получится, последствия могут быть весьма серьезными.

— Я могу не просто повлиять на развитие страны, — говорил Роман, и голос его зазвучал глубже, тверже, — но и получить хорошую должность при дворе.

Александра вздрогнула. Должность при дворе.

— А ты этого хочешь? — спросила Настя. — Быть при дворе?

Роман помолчал и тяжело вздохнул.

— В том-то и дело, что изначально не хотел. Думал, приму поместье от отца, буду заниматься хозяйством. Писать песни для себя, а не для салонов. Но теперь… — он развел руками. — Такой шанс выпадает раз в жизни. Упустить его — значит предать самого себя. То, что я могу сделать сейчас, в Петербурге, в деревне не сделаешь. А должность при дворе — это лишь средство. Не цель, а средство. Если получится, то и наше имение станет развиваться семимильными шагами.

— Значит, ты согласишься? — тихо спросила Настя.

— Пожалуй… да, — как будто все еще ведя внутренний диалог с самим собой, медленно кивнул юноша. — Если доведу проект до конца, и он будет принят. Но это еще не решено. Полтора месяца — срок жесткий. Всякое может случиться.

Повисла короткая пауза. Настя встала, подошла к нему и положила руку на плечо — молча, без слов, просто давая понять, что она рядом. Роман накрыл ее ладонь своей, и на секунду в комнате стало тепло и спокойно.

Александра смотрела на них и чувствовала себя лишней.

— Завтра нас ждут в салоне Елены Павловны, — сказал вдруг Роман, поворачиваясь к ней.

Александра не сразу поняла, что парень обращался к ней.

— Нас?

— Тебя, Анастасию и меня, — подтвердил он. — Великая княгиня пригласила всех троих. Там будет Самарин — мой куратор по проекту. Хорошая возможность поговорить с ним в неформальной обстановке.

Александра почувствовала, как холодеют пальцы. Салон. Высший свет. Елена Павловна, Самарин — имена, от которых у нее перехватывало дыхание.

— Я не могу пойти, — выговорила она быстро, а мысли судорожно заметались, ища подходящий повод для своего отказа. — Софья. Мне не с кем оставить девочку.

Роман отмахнулся:

— Это не проблема. Я договорюсь с женой домовника — она посидит с Софьей один вечер. К тому же для того мы тебя и нанимали — иначе как Анастасия сможет сопровождать меня в этот вечер?

Александра содрогнулась. Действительно. Ведь ее наняли, как компаньонку для сопровождения. Не служанкой или кухаркой какой. А тут она отказывается выполнять условия их контракта. Потому для Романа действительно «не проблема» — пригласить няньку, взять невесту и ее, Александру, под руку и отправиться в салон. Он не понимает. Да и откуда ему понять?

Ей придется стоять среди гостей, улыбаться, отвечать на вопросы. А вопросы будут — она слишком хорошо знала свет, даже тот его уголок, где успела побывать до своего изгнания. Дворяне обожают загадки. Молодая женщина, компаньонка невесты, появляется в салоне Великой княгини — кто она? Откуда? Какого рода? И если ответы окажутся туманными — а они будут туманными, потому что правду она сказать не может — интерес разгорится только сильнее. Начнут копать. В Петербурге новости расходятся сами, без помощи почты. Через неделю — от силы через две — вскроется все ее прошлое. А дальше — цепочка, которую она уже прокрутила в своей голове днем, во время прогулки. Позор. Удар по его репутации. Крах.

Девушка подняла глаза на Романа. Он сидел в кресле — уставший, довольный прошедшим днем, строящий планы на будущее. Рядом стояла Настя, положив руку ему на плечо. Оба смотрели на нее с недоумением, искренне не понимая, почему она так себя ведет. И тогда Александра решилась.

— Роман Сергеевич, — голос девушки прозвучал тихо, но твердо. — Мне нужно вам кое-что сказать.

Юноша переменился в лице — не испугался, но насторожился. Почувствовал тон.

— Я слушаю.

Александра глубоко вздохнула. Слова, которые она готовила весь день, вдруг показались деревянными, неповоротливыми. Но других не было.

— Я ваша кузина, — сказала она. — Моя мать — Софья Александровна Зубова, ваша родная тетя. Я была изгнана из семьи. Мой муж был простолюдином, он умер, и с тех пор я пыталась выжить одна, с ребенком. Вы не знали, кого приютили. Простите, что не сказала ранее.

Ну вот и все. Слова сказаны. Что будет дальше — одному богу известно, но и держать все в себе дальше Александра не посчитала правильным.

Она замолчала. В комнате стало так тихо, что слышно было, как в камине трещит полено.

— Я понимаю, что мое присутствие рядом с вами угрожает вашей репутации, — продолжила она, видя, что Роман с Анастасией с изумлением смотрят на нее и молчат. Это тяготило девушку, и она постаралась донести те мысли, что витали в ее голове весь день. — Я готова немедленно уйти. Прямо сейчас, если нужно. Вы и Анастасия были ко мне невероятно добры, и я не хочу платить вам за эту доброту тем, что разрушу ваши планы.

Под конец ее речи голос Александры совсем потух, не в силах произнести хоть слово больше. И она замолкла, стоя перед ними — прямая, бледная, с глазами, в которых не было слез, но была решимость человека, который уже все для себя решил.

* * *

Слова Анастасии вызвали во мне бурю эмоций, но я молчал. Не потому, что нечего было сказать — слов как раз хватало. Их даже было слишком много, а потому — ни одно из них не годилось. Сейчас во мне говорили чувства, а не разум, что не лучший советчик в таких делах.

Александра стояла передо мной, выпрямившись, будто перед строем, и смотрела мне в глаза с испугом и одновременно — решимостью. Она сделала шаг, пожалуй, один из самых трудных в своей жизни, и теперь ждала последствий своей откровенности. Она была готова уйти, исчезнуть, раствориться в петербургской сырости — и не ждала от меня ни пощады, ни возражений. Ждала приговора.

А я вспомнил Анну.

У нее была та же самая прямая спина. Тот же голос — тихий, но без дрожи. «Я ухожу, потому что мешаю вам с Настей». Анна тоже смотрела мне в глаза и тоже не ждала, что я начну спорить. Я и не стал — не потому, что был с ней согласен, а потому, что в ее взгляде, помимо решимости, горело что-то еще. Желание перерасти себя. Вырваться из плена собственного убеждения, что она — помеха, проклятие, гиря на чужих ногах. Я отпустил Анну не из равнодушия — я дал ей шанс пройти этот путь самой. Убедиться, что «пророчество» — всего лишь слово одной бабки и верить ему нет никакого смысла.

Сейчас передо мной стояла другая девушка. И случай был другой.

Да, Александра тоже говорила о том, что может повредить моему положению. И да, в чем-то она была права: моя репутация сейчас — это струна, натянутая между императорским кабинетом и салоном Елены Павловны, и лишний узелок на этой струне мог ее порвать. Но Анна уходила, когда все уже случилось. Когда уже был случай с Милашиным, опираясь на который она решила, что является помехой. Когда страх не от возможности, а от конкретного события довлел над ней. А здесь — ничего еще не произошло. Александра только призналась. Завтра — салон, послезавтра — чей-нибудь чужой язык, но сегодня, в этой комнате, у камина, еще можно было что-то решить.

А главное — на руках у нее была Софья.

Маленькая, серьезная и временами смешная девочка. Александра отвечала не только за себя. Она не могла просто взять и уйти — потому что за ней шел ребенок. И если я сейчас кивну, соглашусь с ее решением, я, по сути, вытолкну за дверь их обеих. В декабрьский Петербург, без денег, без имени, без защиты. Хотя денег-то я могу и дать, но они будут лишь временным подспорьем.

Она не справится — я видел это по ее лицу. Не потому, что слабая, а потому, что уже пробовала и почти утонула. Я слышал их разговор с Настей через стенку, когда она только пришла в наш дом. И сейчас наша квартира была для нее не прихотью, а соломинкой, за которую она держалась обеими руками. И я должен был эту соломинку убрать? Из-за сословных предрассудков, которых у меня отродясь не водилось?

Я вспомнил слова тети и ее мужа. О том, что их дочь вышла по любви за простолюдина, и им пришлось вычеркнуть ее за это из рода. Для них она умерла. И тогда я принял это, так как не видел Александру и ее дочь, да и был безгранично далек от своей кузины. Во всех смыслах. Но сейчас, когда она стоит передо мной… Я не видел в ее поступке ничего дурного. Как говорится — «любовь зла». И если моя кузина нашла счастье с человеком не своего круга — что ж, значит, у этого человека было то, чего не нашлось у десятка титулованных женихов.

Я не вижу причин прогонять Александру, но как быть с салоном?

Завтра Елена Павловна ждала нас троих. Если не брать с собой Александру, то и Настя будет вынуждена остаться дома. А ведь я сам, вот этими руками, выстраивал в уме великой княгини цепочку: сначала приходил в ее салон с двумя сестрами, но потом одна из них ушла, и я пообещал прийти с невестой и ее компаньонкой. Перекраивать наш состав на ходу? Великая княгиня — женщина ума острого и любопытства неуемного. Она не удовлетворится общими фразами. Почему Роман Сергеевич сначала заявил, что будет с двумя дамами, а потом пришел один? Почему сестра невесты уехала так внезапно? Что за компаньонка такая, которую то обещают, то не приводят? Она спросит — не из злого умысла, а из чисто женского, великокняжеского интереса к чужой жизни. И тогда мне придется либо врать, либо уходить от ответа, либо говорить правду. Убедительно соврать я не смогу. Уходить от ответа перед Еленой Павловной — все равно, что играть в шахматы с гроссмейстером, имея за душой только знание, как ходит пешка. Успел убедиться при первой нашей встрече. А правда означала вытащить на свет прошлое Александры — со всеми непредсказуемыми последствиями.

Но все же это не было поводом прогонять ее прямо сейчас. Проблема — да. Препятствие. Но не причина для подлости.

Я посмотрел на Настю. Она стояла у моего кресла, все еще не убрав руку с моего плеча, и в ее глазах читалось не осуждение, а растерянность пополам с состраданием. Она узнала правду только что, как и я, и еще не успела понять, как к ней относиться. Но я знал Настю: ее первым порывом было не судить, а пожалеть.

Александра ждала. Молчание затянулось, но я не мог заговорить сразу — мне нужно было додумать. Я еще не знал, что делать. Знал только, чего делать не стану.

Поднявшись с кресла, я подошел к ней — не вплотную, чтобы не давить, но достаточно близко, чтобы она видела: я не отстраняюсь.

— Александра, — сказал я и сам заметил, что голос прозвучал мягче, чем я ожидал. — От меня вы можете не ждать подлости. Я не прогоню вас из дома за то, что вы полюбили человека ниже по званию, и уж точно не стану попрекать прошлым, о котором вы рассказали сейчас, а не раньше, — я помедлил, подбирая слова. — Да, ситуация непростая. Мне нужно подумать — спокойно, без горячки. Как быть дальше, что говорить завтра, как нам всем не наломать дров. Но пока я думаю, вы с Софьей остаетесь здесь. Это не обсуждается.

Александра часто заморгала. Ресницы у нее были светлые, почти прозрачные, и я вдруг заметил, как сильно она за этот вечер осунулась.

— Идите к себе, — добавил я. — Софья, наверное, уже спит. Утро вечера мудренее.

Она кивнула — все еще молча, но в этом молчании уже не было того стального напряжения, с каким она стояла минуту назад. Что-то отпустило.

Александра вышла. В коридоре прошелестели ее шаги, потом хлопнула дальняя дверь, и в доме снова стало тихо.

Я опустился обратно в кресло и уставился в камин. Полено, которое трещало еще недавно, уже развалилось на угли; они дышали ровным оранжевым жаром, и в этом дыхании было что-то гипнотическое.

Настя молча села рядом — не с вопросами, не с упреками, просто села, положив руки на колени. Я взял одну ее ладонь в свою, и мы какое-то время сидели так, глядя в огонь.

— Ты правильно сказал, — произнесла она наконец. — Ей нельзя уходить.

— Я знаю, — отозвался я. — Но и оставить все как есть — тоже нельзя.

Завтрашний салон вставал передо мной во всей отчетливости. Приду один, и Елена Павловна заметит. Спросит. И в этот момент мне придется либо выдать Александру с головой, либо сплести такую ложь, которая не порвется через день.

Я знал, что делать с проектом, который ждет меня через полтора месяца. Я знал, о чем поговорить с Самариным завтра, и понимал, как выстроить разговор с императором, если он даст мне еще одну аудиенцию. Но как уберечь кузину — и при этом не разрушить собственное будущее — я пока не знал.

Ответ должен был найтись. До завтрашнего вечера. А сейчас… лучше и впрямь тоже поспать. Уж слишком длинным и насыщенным на события оказался этот день.

23 декабря 1859 года

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Проснулся я затемно, как привык за последние месяцы. За окном еще только угадывался серый рассвет, но в комнате было тепло, и, полежав с минуту, глядя в потолок, я решительно откинул одеяло.

Вчерашний разговор не отпускал. Он ворочался где-то на границе между сном и явью всю ночь, и теперь, при свете наступающего дня, я все еще не знал, что со всем этим делать. Но утро требовало движения, а движение всегда помогало думать.

В гостиной, куда я вышел в рубахе и свободных штанах, уже горела лампа. Настя стояла у окна и, увидев меня, улыбнулась чуть смущенно, как улыбается человек, который тоже плохо спал, но не хочет этого показывать.

— Ты снова раньше меня, — сказал я, становясь на середину ковра. — Смотри — не привыкни, — пошутил я неуклюже.

— Плохо спалось, — отозвалась она.

Я не ответил. Привычно размял плечи, шею, сделал несколько медленных наклонов — тело откликалось с готовым, еще вчерашним теплом. Настя встала рядом, повторяя движения. Возможно, это станет нашей привычкой: она хоть и посмеивалась раньше над моими «крестьянскими», как она говорила, упражнениями, но в последние дни исправно делала их вместе со мной.

В дверях послышался шорох, и в комнату бочком проскользнула Софья. Заспанная, в ночной рубашке до пят, с примятыми волосами. Она остановилась у кресла и серьезно уставилась на нас.

— Можно я с вами? — спросила девочка тихо.

В прошлый раз она не спрашивала. Но видимо своим детским чутьем уловила, что что-то изменилось в воздухе, и стала более робкой.

— Конечно, можно, — Настя поманила ее рукой. — Иди сюда, становись рядом.

Софья подошла и встала так, чтобы видеть нас обоих. Лицо у нее было сосредоточенное, как у щенка, который учится новой команде. Я начал с простых движений: подъем рук, наклоны, повороты. Девочка старательно повторяла, пыхтя и хмуря брови, и это было до того потешно, что на миг я забыл о вчерашнем.

— Руки выше, Софья, — подсказывал я, не сбиваясь с ритма. — Вот так. А теперь приседаем.

Она приседала, держа спину прямо, как я показывал, и пару раз чуть не завалилась. Настя тихо смеялась, но так, чтобы не смущать девочку.

— У тебя получается, — ободряюще сказала Настя, и Софья расцвела от этой похвалы.

После зарядки я отправился умываться, а когда вышел к завтраку. Александра уже сидела за столом. Вид у нее был бледный, под глазами залегли тени, но держалась она ровно — так же, как вчера, когда говорила о своем прошлом. Увидев меня, она опустила взгляд в тарелку.

Завтрак прошел почти в молчании. Настя, чувствуя натянутость, несколько раз пробовала завязать легкий разговор — о погоде, о том, что Софья сегодня удивительно бодрая. Я отвечал односложно, Александра и того меньше. В голове же моей с каждым глотком остывающего чая все отчетливее вырисовывалась одна мысль.

Скрыть правду от Елены Павловны надолго не получится. Да, наверное, и не стоит. Вчера я это понял, а за ночь успел додумать: лучше самому первым все рассказать. Не выложить все подряд, а подать так, как нужно мне — не как скандальную историю, а как обстоятельство, с которым мы вынуждены считаться. И уж точно не привозить Александру в салон прежде, чем великая княгиня узнает от меня то, что я сочту нужным.

Решение пришло еще до того, как я допил чай.

— Я поеду в Михайловский дворец заранее и один, — сказал я, поставив чашку на блюдце. — В обед.

Настя подняла глаза. Александра напряглась, но не посмотрела на меня.

— Я поговорю с Еленой Павловной наедине, — продолжил я. — И уже после этого решим, стоит ли вам приезжать в салон.

— А если она спросит, почему ты без нас? — тихо спросила Настя.

— Обязательно спросит, — кивнул я. — Но что-то таить именно от нее нет смысла. Я смогу ее убедить, чтобы история Александры не вышла дальше этих стен и ушей Ее Высочества. По крайней мере, я постараюсь.

Повисла пауза. Александра так и не подняла взгляд, но я видел, как дрогнули ее пальцы, лежавшие на скатерти.

— А если она не захочет нас видеть после твоего рассказа? — спросила она едва слышно.

— Тогда останетесь дома, — ответил я спокойно. — Зато это исключает неприятные неожиданности для нас. Сначала поговорю я, и только потом приедете вы, если Елена Павловна даст добро. Так будет честнее для всех.

Обе молчали. Настя кивнула медленно, как бы соглашаясь с неизбежным. Александра сжала губы, но тоже едва заметно наклонила голову.

— Хорошо, — выговорила она. — Спасибо, что не гоните нас… не сейчас.

— Я не подлец, — сказал я, поднимаясь. — И чем скорее я узнаю, насколько все сложно, тем быстрее мы поймем, как быть дальше.

До обеда оставалось еще несколько часов, и я не собирался терять их даром. Прежде чем собираться во дворец, я прошел в кабинет, сел к столу и выдвинул ящик, где лежала чистая бумага.

Телефон.

Эта идея пришла мне в голову на днях, да так и засела там. И очень хотелось воплотить это удобство в жизнь уже здесь. Но я не инженер, и моих знаний хватало лишь на общее устройство: звук — это колебания воздуха, их можно превратить в колебания электрические, а затем обратно. Металлы проводят ток, угольный порошок меняет сопротивление под давлением. Все эти воспоминания о принципах работы телефона, стали следствием работы подсознания. Где-то я что-то слышал в прошлой жизни, читал в разных блогах или мимолетно ухватил из передачи по телевизору. Факт в том, что мой мозг, пытаясь решить задачу с чего бы начать, сейчас выдавал все в виде смутных образов и воспоминаний. Но для нынешнего, 1859 года, даже такие обрывки могли стать откровением. Той точкой отсчета, с чего начнется работа над конкретным техническим прибором.

Я уже говорил с Костовичем и знал, к кому обращусь с этой темой. Потому первым делом написал записку Шпаковскому и назначил встречу на завтра, на раннее утро. Писал коротко, без лишних слов: есть разговор о техническом деле, которое может быть вам интересно. Просил не отказать и назначить время.

Запечатав записку, я кликнул Тихона. Тот явился быстро, словно ждал за дверью.

— Отвези это инженеру Шпаковскому, — сказал я, протягивая конверт и продиктовав адрес. — Дождешься ответа. Если не застанешь — приткни записку к двери и возвращайся.

— Будет исполнено, барин, — кивнул Тихон и исчез так же быстро, как появился.

Я проводил его взглядом и снова повернулся к столу. Пока он будет в дороге, у меня есть время привести в порядок все, что я помню о телефонной связи.

Достав чистый лист, я макнул перо в чернила и замер на секунду, собирая мысли. Потом вывел сверху: «О передаче речи на расстоянии посредством электричества».

Мысль, что все это я сейчас пишу для человека, который, возможно, станет первым изобретателем телефона на два десятка лет раньше, чем это случилось в моем прежнем мире, заставила сердце биться чаще. А затем я принялся записывать.

Писал я быстро, боясь упустить мысль, и перо то и дело цеплялось за бумагу. Первым делом я записал сам принцип: речь — это колебания воздуха. Если перед ртом говорящего поместить тонкую перепонку, звуковые волны заставят ее дрожать. Эту дрожь можно передать другой перепонке на расстоянии через электричество. Я смутно помнил, что ток в проводе должен заставлять мембрану в приемнике колебаться с той же частотой, и тогда из нее снова родится звук.

Слова ложились на бумагу неровно, иногда я зачеркивал целые фразы и писал их заново. В голове всплыло слово «угольный микрофон», но я не был уверен, что правильно понимаю его устройство. Кажется, угольный порошок под давлением менял сопротивление, и это позволяло превращать колебания в электрический сигнал. Я так и записал: между угольной пластинкой и тонкой металлической мембраной насыпан мелкий угольный порошок; когда мембрана колеблется, порошок то сжимается, то ослабляется, и ток меняется.

Рука остановилась. Я подумал: а как все это объяснить инженеру так, чтобы он не счел меня фантазером? Шпаковский — человек практический, он привык иметь дело с металлом и чертежами. Когда я рассказывал ему о двигателе, то упор делал на то, что прототип уже построен. Не мной, но это было и не важно. Я верил в то, что говорю, верил, что двигатель можно создать прямо сейчас, чуть ли не на коленке. С телефоном ситуация иная. Тут такой убежденности у меня нет, и инженер это обязательно почувствует. Значит, действовать нужно иначе, подводить к мысли о возможности такого изобретения исподволь. Спросить, возможно ли вообще передать звук по проводу, и не подсказать ли ему идею? Нет, Шпаковский не из тех, кто любит загадки. Ему нужен ясный разговор. Придется изложить принцип, но не как единственно верное решение, а как некий опыт, из которого может вырасти нечто большее.

Я сделал пометку на полях: «Говорить осторожно. Сначала испытать на простом опыте». И продолжил записывать.

Про провод. Медная проволока проводит ток, это я знал твердо. Нужна батарея — источник постоянного тока. В качестве источника подойдет совсем слабый, лишь бы его хватало, чтобы ток шел по проводу и в приемнике двигал мембрану. Я набросал простейшую цепь: батарея, провод, передающая часть с угольным микрофоном, приемная часть с катушкой и железным сердечником. Наверное, катушка и сердечник — это то, что нужно: когда ток меняется, магнитное поле дергает сердечник, он ударяет о мембрану, и она рождает звук.

Я откинулся на спинку стула и перечитал написанное. Получалось грубо, с пробелами, но все же это был не просто набор слов, а схема мысли, с которой можно идти к инженеру. Кое-что я, конечно, напутал, а чего-то не знал вовсе — например, как именно сделать так, чтобы звук был разборчивым, а не превращался в монотонный гул. Но я и не собирался собирать телефон собственными руками. Мое дело — дать направление, а дальше пусть думает человек, который понимает в железе и электричестве больше меня.

Я взял еще один лист и переписал все начисто, уже спокойнее, расставляя по местам фразы. Отдельно выписал вопросы, которые хотел задать Шпаковскому: как добиться усиления сигнала, возможно ли передать речь на большое расстояние без потери разборчивости, какую батарею лучше взять для первых опытов. Пусть это будут его задачи — я не должен выглядеть всезнайкой. Да и не получится мне им выглядеть — не с теми обрывками знаний из прошлой жизни, что витают в моей голове.

Закончив, я сложил листы по порядку, вложил в папку и убрал во внутренний ящик стола. Вот теперь я готов к завтрашней встрече со Шпаковским.

Из-за двери послышались шаги. Вошла Настя, остановилась на пороге зала, не решаясь переступить.

— Ты скоро? — спросила она, окинув взглядом разложенные на столе чернильницу и перья. — Уже скоро полдень. Ты говорил, что поедешь в обед.

— Почти готов, — ответил я, поднимаясь. — Осталось только переодеться.

— Роман, — Настя переступила порог и подошла ближе. В сером свете из окна лицо ее показалось мне бледным, но в глазах горела все та же решимость, с которой она вчера слушала Александру. — Я хотела спросить… Что ты скажешь великой княгине? Об Александре?

Я взял ее за руку.

— Скажу правду. Или, по крайней мере, ту ее часть, которая позволит нам не лгать. Мне нужно, чтобы к вечеру она знала: с нами в салон может прийти женщина, которую свет однажды отверг. Если она сочтет это невозможным, вы останетесь дома.

— А если она рассердится?

— Значит, рассердится. Это все равно лучше, чем привезти Александру и смотреть, как ее будут разбирать по косточкам. И гнев Елены Павловны на мне точно не отразится после нашего разговора, ведь я не поставлю Ее Высочество в неловкое положение, а предупрежу об Александре заранее.

Настя помолчала, потом кивнула.

— Ты прав. Только не задерживайся там. Мы будем ждать.

Я привлек ее к себе на секунду, почувствовал, как она прижимается лбом к моему плечу, и отпустил.

— Поезжай, — сказала она тихо. — А то эта неизвестность хуже любого приговора.

— Я постараюсь не затягивать с ответом для вас.

Я вышел из кабинета, оставив Настю стоять у стола, где еще пахло чернилами и воском от запечатанного конверта. Впереди был разговор, от которого зависело многое.

Петербург. Дом семьи Стенбок-Ферморов

Отто фон Бисмарк сидел у окна и медленно пил кофе из тонкой фарфоровой чашки. Утро за стеклом стояло серое, безветренное; над Невой висел мутный декабрьский туман, и свет вливался в кабинет ровно, без резких теней. Прусский посланник давно привык не придавать значения петербургской зиме, но сегодня он смотрел на нее дольше обычного. Мысли его все еще были заняты вчерашним вечером.

Он побывал в Мраморном дворце. Присутствие там русского императора — вот что стало настоящим поводом для поездки. Бисмарк редко утруждал себя просмотром выступлений, о которых ходили лишь смутные разговоры в гостиных, но пренебрегать событием, где вот-вот мог появиться Александр, было бы нерасчетливо.

Бисмарк отхлебнул кофе и поставил чашку на блюдце. Он не считал, что потратил вечер впустую. Напротив, теперь у него в руках была важная информация, какую редко можно добыть из официальных отчетов. Запрос на патриотические песни в России, как он убедился вчера, существовал не только в армейских низах и не только в провинции. Он прозвучал в зале, где сидел император, и это означало, что идея воспевать славу русского оружия получила высочайшее одобрение. Мотив песен был прост, слова запоминались быстро, а значит, им недолго останется кружить по светским салонам. Вырвутся за их пределы — а для этого есть все шансы — и лягут на народную память, как зерно в подготовленную почву.

Бисмарк поднялся, прошелся по кабинету, остановился у камина. Огонь горел слабо, но комната и без того была теплой. Мужчина сцепил за спиной руки и смотрел на пламя, продолжая мысленно рассуждать.

Такой певец, как вчера, мог сослужить России не хуже целого газетного департамента. Пока он пел перед господами, господа аплодировали. Стоит тем же песням зазвучать в трактире, на ярмарке, в казарме — и появятся ростки реваншизма, которых сейчас, после Крымской войны, в русском обществе на удивление мало. Или, вернее, они слишком разрозненны, слишком растерянны, чтобы считаться силой. Простой мотив, цепкий припев, знакомый сюжет о победах — этого бывает довольно, чтобы разрозненные чувства стали общим настроением.

«Сегодня это хорошо для Пруссии, — подумал Отто фон Бисмарк. — Ослабленная Россия, которая все еще зализывает раны, опасности не представляет. Зато нужна нам против Австрии в горизонте двух-трех лет. Но через десять-двадцать лет, если эти песни пустят корни, если они станут голосом молодого поколения, все может обратиться против германских интересов».

Он вернулся к столу и взял чашку, но кофе уже остыл. Сделав глоток, поморщился и отставил ее.

Мысль перешла к другому, более тревожному обстоятельству. После выступления император позвал солиста к себе. Юноша ушел за государем и в зал к гостям уже не вернулся. А ведь Бисмарк видел, сколько людей желало поговорить с певцом. И пока его ждали, мужчина успел узнать отношение гостей Константина Николаевича к услышанному творчеству, да и о самом юноше кое-что узнать, пусть и крайне мало. Здесь больше всего информации дали члены его труппы, которые никуда не делись. И вот их никто на разговор не вызывал, что значило — речь у императора с юношей идет не о песнях. Что интриговало безмерно.

А утром Бисмарку шепнули: приватный разговор с императором не стал последним в тот вечер. Певец затем долго беседовал с великой княгиней Еленой Павловной. О чем — можно было только догадываться, но сам факт такой беседы выводил юношу за рамки обычного баловня салонов. Император не беседует с залетным тенором ради вежливости, и Елена Павловна не тратит вечер на человека, чья ценность ограничивается приятным голосом.

За этим стоит нечто большее. Возможно, игра, о которой Бисмарку еще не доложили. Возможно, новый инструмент при дворе — молодой, гибкий, умеющий управлять настроением зала. Такие люди быстро поднимаются к тем, кто принимает решения.

Мужчина прошелся к окну и, достав часы, взглянул на циферблат. Приглашение в салон Елены Павловны для дипломата его уровня — не трудность. Одно слово, короткая записка — и к вечеру место среди гостей будет обеспечено. Великая княгиня не откажет прусскому посланнику. Оставалось решить, стоит ли ехать?.., но он уже понимал, что стоит.

Салон давал возможность посмотреть на юношу в неформальной обстановке, когда лицо не скрыто за сценической маской, а разговоры не ограничены протоколом. Там видно, как человек держится среди чужих, что говорит, на кого смотрит, как откликается на вопросы. Иногда одного вечера в салоне бывает довольно, чтобы понять, с чем имеешь дело. И с кем юноша сам будет вести дела и речи, что тоже весьма ценно.

Бисмарк остановился у стола, оперся ладонями о его край и посмотрел на разложенные бумаги, но не видел их. Он прикидывал.

Если певец не явится, это будет означать, что вчерашний успех — лишь счастливый случай, а интерес к нему при дворе не так велик, как показалось. Тогда оценку прошедшему вечеру придется пересмотреть, а ночные размышления сдать в архив, как донесение, не подтвердившееся фактами. Если же юноша появится, если будет держаться свободно, если Елена Павловна окажет ему то же внимание, что и вчера… значит, быстрое возвышение не было случайным.

Бисмарк выпрямился и позвонил в колокольчик, вызвав слугу. Собираться еще рано, но нужно распорядиться заранее: написать короткое письмо в Михайловский дворец, намекнуть секретарю великой княгини, что прусский посланник будет рад провести вечер среди гостей. Это не просьба, а почти протокольная любезность, и отказа не будет. Когда решение принято, Отто фон Бисмарк действовал без сомнений.

* * *

Петербург. Особняк на Английской набережной

Всего в полста метрах от дома, где жил прусский посланник, находилась резиденция Великобритании. Собственного особняка у английского представителя британской миссии не имелось, для этого традиционно использовался съемный дом в престижном месте. И в нем сэр Джон Файнс Твислтон Крэмптон был озабочен схожими мыслями, что и его коллега.

Он выслушивал доклад, не прерывая. Мужчина стоял спиной к окну, из которого сочился тусклый петербургский день, и медленно крутил в пальцах костяной нож для бумаги. Доверенный человек, которого он много лет держал при себе именно ради таких утренних сведений, говорил негромко, размеренно, но каждое слово звучало, как выложенная карта на стол.

Вчера в Мраморном дворце пели. Не романс, не заезжую итальянскую арию, а песню, от которой, по словам очевидцев, в зале сделалась тишина, а после — взрыв. Взрыв, какого светские гостиные не слышали давно. Публика поднялась, дамы аплодировали, а офицеры переглядывались с выражением гордого воодушевления. Хуже всего, что это воодушевление не миновало и высших сановников.

Сэр Крэмптон положил нож на край стола. Сам он вчера не присутствовал — и не мог присутствовать. После восточной войны всякое появление британского дипломата на увеселительном вечере, где мог появиться русский император, стало затруднительным. «Коллеги» постарались на славу, оттирая британцев от ушей русского государя. Пришлось положиться на чужие глаза. И глаза эти видели достаточно.

Главное заключалось не в музыке. Главное — в реакции зала. Песня, способная воодушевить русскую армию и флот так, как она сделала это со столичной знатью, обладала силой, которую нельзя списывать на случайность. Воодушевленные армия и флот — это перестройка изнутри, новые порядки, другие командиры, иная выправка, а, следовательно, усиление России. А сильная Россия Британии не нужна. Впрочем, как и любая другая материковая страна, собравшаяся стать единой и крепкой, но это уже детали, которые нет нужды проговаривать вслух.

Крэмптон отошел от окна и принялся расхаживать по кабинету.

Если это новая политика в пропаганде России, то такое нужно рубить на корню. Но сперва, нужно было понять, кто за ней стоит, откуда явился этот певец, кем он вхож ко двору и как далеко тянется его связь с императором. Из куцых донесений известно лишь то, что прием организован братом Александра Второго. И песни тоже для флота звучали, а это — уже след. Но все же, надо понять, насколько опасен этот певец. Одно дело — провинциальный тенор, которому улыбнулись скучающие дамы и офицеры. Другое — человек, которого после выступления государь оставил для приватного разговора. О таких вещах не шептались бы из вежливости; о них говорят, когда уже чуют политику. Сможет ли молодой человек, о котором ему доложили, перекроить музыкальные вкусы в русском обществе? Сумеет ли создать новый центр для сбора творческой интеллигенции, неподконтрольный Британии и направленный на пользу России?

Сэр Крэмптон остановился у письменного стола и резким движением развернул карту европейской России, хотя смотреть на нее сейчас нужды не было. Перед глазами стоял не певец, а то самое общее настроение, которое заставило вчера подняться господ в эполетах. Сегодня они рукоплескали в зале. Через год их адъютанты могли бы распевать ту же песню в казармах, а через десять — на палубах. Британия не имела права допустить, чтобы в России появился человек, способный единым мотивом собрать разрозненные умы в нечто целое.

— Мне нужны сведения, — произнес Крэмптон, не оборачиваясь. — Все, что возможно: откуда он, чей протеже, какой дом снимает, с кем живет, кому пишет и кого у себя принимает.

Доверенный человек кивнул.

— Привлекайте, кого сочтете нужным, — добавил дипломат. — Тайная канцелярия здесь не дремлет, но и голодным людям всегда найдется заработок. Пусть смотрят за ним днем и ночью. Мне не нужна его биография для газет. Мне нужно знать, что он за человек, прежде чем решать, как с ним поступить.

Он произнес это спокойно, почти равнодушно, но в самом спокойствии было что-то тугое, как взведенная пружина. Пропаганда единой и сильной России — вот что таилось за выступлением. И если не остановить ее сейчас, пока она еще только прозвучала в салоне, потом придется иметь дело не с песней, а с армией, которая будет петь ее на марше.

Сэр Крэмптон опустился в кресло и сцепил пальцы. Дела этого дня отходили на второй план. Впереди были другие дела, важнее депеш и курьеров. Предстояло найти слабую нить, потянув за которую, можно было распустить весь клубок зарождающегося начинания.

23 декабря 1859 года

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Я вышел из дома, когда часы показывали начало второго. День стоял серый, без солнца, и с Невы тянуло сыростью. Тихон подал карету, и я велел ехать к Михайловскому дворцу: не гнать, но и не мешкать.

Всю дорогу я прокручивал, как начну разговор. Не с порога же выкладывать все про Александру и наше родство. Сначала Елена Павловна должна сама убедиться, что я приехал не ради пустой любезности.

Дворец встретил тишиной парадных залов и запахом воска. Лакеи меня знали — чай, не первый раз здесь нахожусь — и проводили в малую гостиную, куда великая княгиня выходила к тем, кого принимала до начала приемов. Я остался один. Прошелся по ковру, остановился у окна, выходящего в еще голый сад. Слушал, как тикают часы на каминной полке.

Она вошла спустя десять минут, и я обернулся на звук шагов. Елена Павловна была уже одета к вечеру, но без той приветливой легкости, с какой встречала гостей. В руке она держала сложенный веер, взгляд — внимательный, без улыбки.

— Роман Сергеевич, — произнесла она, не садясь. — Не скрою, я удивлена. Обычно о визите предупреждают заранее, тем более в день салона. Надеюсь, вы оторвали меня от подготовки не ради пустяка. Иначе мое расположение к вам может быть омрачено столь необдуманным поступком.

Я поклонился. Впервые вижу неудовольствие на ее лице, но я готов был к этому.

— Ваше Императорское Высочество, по пустякам я не стал бы вас отвлекать. Мой приезд продиктован делом, которое касается сегодняшнего вечера.

Она прошла к креслу у камина и села, жестом указав мне на стул напротив. Я опустился, стараясь не выдать напряжения.

— Говорите, — приказала она коротко.

— Вчера, вернувшись домой, я узнал обстоятельство, о котором прежде не подозревал, — начал я. — У моей невесты недавно появилась компаньонка, как я упоминал вчера. Девушка достойная, образованная, но ее положение в свете… непростое. Она изгнана из рода за брак с простолюдином.

Елена Павловна чуть прищурилась, но не перебила.

— Я не знал этого, когда впервые зашла речь о том, чтобы она сопровождала Анастасию Петровну, — продолжил я. — Теперь же, перед сегодняшним салоном, я счел нужным предупредить вас. Если я приведу ее с собой, это может вызвать скандал. А скандал в вашем доме — последнее, чего я хочу.

Великая княгиня помолчала, поглаживая веер по колену.

— Вы правильно сделали, что приехали, — наконец сказала она. — Мне жаль эту девушку. Судьба ее, судя по вашим словам, незавидная: род от нее отрекся, свет отвернулся. Я не принадлежу к тем, кто требует от женщины ломать жизнь ради одобрения родни. Но вы правы: появляться в салоне ей не стоит. Здесь ее просто затравят. Шепотом, взглядами, нарочитым невниманием — всем тем, на что наше общество великий мастер.

Я кивнул. Пока слова Елены Павловны подтверждали наши собственные мысли.

— И это еще не все, — продолжила она, и голос ее стал жестче. — После вчерашнего вы у всех на глазах. Сам факт вашего разговора с государем поднял вас над толпой, но он же и подсветил, как мишень. Завистники, которые сами хотели бы оказаться на вашем месте, начнут искать в вас изъяны. Пускать слухи: мелкие, гадкие, но цепкие. А люди поумнее станут копать глубже. Им нужны не сплетни, а порочащие сведения, чтобы взять вас на крючок и через вас — получить доступ к императору. Вы неожиданно стали мостом к уху государя, Роман Сергеевич, и теперь по этому мосту захочет пройти немало народу.

Она подалась вперед, и веер в ее руке замер.

— Поэтому вовлекать во все это бедную девушку было бы вдвойне жестоко. Любой ее неверный шаг, любое слово — все обратят против вас. А ей достанутся только осколки.

— Я понимаю, — ответил я. — Потому и решил говорить с вами наедине.

— И правильно решили, — Елена Павловна откинулась в кресле. — Сегодня будете один. Ваша невеста с компаньонкой останутся дома. Я позабочусь, чтобы среди приглашенных не возникло вопросов о вашем одиночестве. А вы, в свою очередь, не давайте поводов для разговоров. Ни о ней, ни о себе.

Она встала, давая понять, что разговор окончен.

— И еще, — добавила она уже у двери. — Будьте осторожны, Роман Сергеевич. Теперь за каждым вашим словом будут следить пристальнее, чем вы привыкли. Искренность — прекрасное качество, но свет умеет превращать ее в оружие против доверившегося. Напоследок могу лишь дать вам совет — подумайте, так ли вам дорога эта нанятая женщина, или стоит ей подыскать замену? Незачем создавать самому себе препятствия, когда желающих и так полно.

Я поднялся и поклонился.

— Благодарю, Ваше Высочество. Я подумаю над вашими словами.

Она кивнула и вышла, а я еще с минуту стоял посреди гостиной, глядя в холодное окно. Упоминать, что выгнать на улицу родную кровь я не горю желанием, я не стал. Однако мысль, что я не сказал ей о родстве с Александрой, тоже сидела в моей голове занозой. Но я знал, почему промолчал: чем меньше нитей связывает великую княгиню с этой историей, тем меньше вероятности, что она выплывет наружу. А правду я скажу, когда пойму, чего она будет стоить каждому из нас.

Петербург. Михайловский дворец

Покинув Романа, Елена Павловна не вернулась сразу к делам. Неторопливо пройдясь по коридору, женщина зашла в соседнюю комнату и плавно опустилась в кресло рядом со столом. Пальцы коснулись края столешницы, задержались, отпустили.

Она привыкла держать лицо. Когда Роман заговорил о компаньонке, на лице великой княгини не дрогнуло ни мускула, и он, судя по всему, принял ее спокойствие как должное. Между тем новость эта застала ее врасплох. Она не знала, что рядом с невестой Романа появилась женщина с такой биографией, и оттого теперь наедине с собой впервые позволила себе подумать об этом без сценической сдержанности.

Дело было не в ханжеских правилах, которые Елена Павловна не раз презирала в своем кругу. Женщина, изгнанная из рода за брак с простолюдином, вызывала у нее скорее участие, чем осуждение. Но участие — не то чувство, которое можно позволить, когда речь заходит обо всем, что теперь сходится вокруг Романа.

Он стал заметен. Слишком заметен для того дела, которое только начиналось. Аудиенция с государем, интерес вчерашнего зала, приглашение в ее салон, прусский посланник, чье неожиданное желание посетить вечер уже лежало на ее конторке отдельной запиской — все это стягивало к молодому человеку взгляды, а вместе с ними и расчет. Если у его невесты компаньонкой служит женщина с подмоченной репутацией, этого достаточно, чтобы вокруг Романа начали плести первую сеть. История негромкая сама по себе, но на репутацию ложится, как сырость на дорогую ткань: незаметно, однако разводы остаются.

Княгиня встала и подошла к окну. В заснеженном саду между голыми деревьями уже сгущались декабрьские сумерки, и в стекле отражалось ее лицо — собранное, все еще не потерявшее той самой светской отстраненности, которую она так тщательно надела при Романе.

Недоброжелатели юноши — это только первый круг. Они начнут с пересудов: кто эта женщина, почему невеста безродного выскочки держит при себе изгоя. Но за этим кругом есть другой, более опасный. Те, кого раздражает ее собственное влияние на императора, кому не дают покоя разговоры о реформах, кто вчера в зале слишком внимательно слушал, как поднимается после песни вся эта готовая воодушевиться публика. Для них сведения о компаньонке — не сплетня, а ключ. Через Романа, через его невесту, через женщину с сомнительной биографией можно ударить по делу, которое он взялся исполнять. А ударив по нему — задеть и ее. Она это понимала яснее, чем хотелось бы признавать даже наедине с собой.

Впервые за вечер Елена Павловна хотела отдать юноше прямой приказ, чего не позволила себе при разговоре, облачив лишь в скупой совет: чтобы Роман отказался от услуг этой компаньонки и как можно скорее. Но она не сделала это. Роман показался ей из той породы людей, которые не терпят прямых приказов, идущих вразрез с их пониманием морали. А если и выполняют их, то вскоре после этого уходят и больше не возвращаются. Юноша же успел показать, что обладает массой интересных идей, способных пойти на благо России. Но если дурные слухи поползут, если появятся намеки, без которых ее салон обойтись уже не сможет — настаивать придется. Мягко, но так, чтобы он понял: дело, которое он делает, не должно зависеть от чужой испорченной репутации.

Елена Павловна покинула комнату и прошла в свой кабинет. Там женщина подошла к письменному столу, открыла плоскую шкатулку из карельской березы и достала лист бумаги. На нем еще утром она набрасывала список приглашенных. Теперь пару имен из него нужно вычеркнуть, чтобы лакей случайно никому не проболтался, будто кто-то не пришел в салон, хотя был приглашен. О самой компаньонке она не скажет больше никому. Эта история должна остаться между ней и Романом ровно до той минуты, пока либо не рассосется, либо не станет опасной. Тогда — решать.

Елена Павловна закрыла шкатулку и выпрямилась. До приема оставалось совсем немного. Сильного удивления показывать больше будет нельзя; у ее гостя и без того достаточно поводов для тревоги. Но главное она не сказала Роману сознательно: эта новость изменила не только его вечер. Она изменила расклад всего салона, и теперь осторожность требовалась не от него одного. С той минуты, как за ним закрылась дверь, думать следовало уже не о том, как защитить бедную девушку, а о том, как защитить дело — и себя. Потому что удар, нанесенный в самое уязвимое место его круга, почти наверняка будет метить выше.

Выйдя из малой гостиной, я не сразу пошел к выходу. У подножия лестницы торчал тот же лакей, что провожал меня к великой княгине, и я остановил его:

— Мне нужна бумага и перо. И карета моя во дворе?

Он кивнул и провел меня в узкую комнату рядом с вестибюлем, где на конторке стояла чернильница. Я торопливо написал Насте:

«Елена Павловна приняла весть спокойно, гнева нет. К Александре, похоже, сочувствует больше, чем осуждает. Пока решено так: вам обеим в салоне лучше не появляться. Я останусь один и все объясню дома. Ждите, не тревожьтесь попусту».

Сложил лист, подул, чтобы чернила не размазались. Сунул без конверта — не до церемоний. Выйдя на крыльцо, где ждал Тихон, я велел ему гнать к дому, и отдать записку лично в руки Анастасии Петровне, никому больше.

— Только потом сразу возвращайся, — добавил я. — Мне пока неизвестно, сколько я здесь проведу времени — будь готов в любой момент отправиться домой.

Тихон кивнул, влепил лошади вожжами, и карета унеслась к воротам. Я постоял, глядя ей вслед, потом вернулся в вестибюль. До начала салона оставалось время, и терять его не имело смысла.

Подозвав того же лакея, я немедля спросил:

— Юрий Федорович Самарин нынче во дворце?

Лакей чуть прищурился, вспоминая.

— Должны быть. Они с утра занимались бумагами ее высочества. Проводить?

— Проводи.

Он повел меня мимо парадной анфилады, через служебный коридор, где пахло воском и старым деревом, и остановился у двери с притушенной лампой над косяком. Постучал, приоткрыл и доложил. Из комнаты ответили коротко:

— Пусть войдет.

Самарин поднялся из-за стола, когда я переступил порог. Он был в сюртуке, без мундира, рукава чуть засучены, на столе лежали разложенные веером листы. Лицо строгое, без приветливой улыбки, но и без враждебности.

— Роман Сергеевич, — он указал на стул. — Проходите. С чем пожаловали?

— Приехал пораньше перед салоном, — сказал я, садясь. — Хотел успеть переговорить с вами о поручении, если располагаете временем.

Самарин отложил лист, взглянул на меня задумчиво.

— Располагаю. Только сразу к делу. И хочу предупредить — интересующие вас бумаги еще не прибыли. Или у вас есть еще вопросы?

— Вчера я имел беседу с Его Величеством и не хочу подвести его ожиданий, — начал я. — А потому хотел взять у вас консультацию. Ее Высочество посоветовала начать работу над планом реформы до ожидания бумаг из Саратова. Но к какому дню этот черновик лучше предоставить? Имеет смысл работать над ним от зари до зари, или у меня будет возможность делать перерыв, чтобы не замыливался глаз?

Самарин выслушал меня молча, постучал пальцем по краю стола.

— Будет замечательно, если вы закончите с черновиком к первому числу нового года, Роман Сергеевич. Для оценки и помощи вам мне нужен костяк работы, а не разрозненные мысли.

Я прикинул: до первого января меньше двух недель. Немного, но если уделять работе большую часть дня — управлюсь.

— Успею, но можете обозначить пределы черновика, что вы от меня ждете, более четко?

Он откинулся на спинку стула.

— Хорошо, но я скажу, чего точно не хочу видеть. Канцелярскую записку. Четкий план — какое количество крестьян подлежит выкупу, за какую стоимость, какие производства наиболее предпочтительны в губернии — с разбивкой по уездам, из каких сумм все это будет финансироваться. Если успеете раньше срока, то подумайте вот еще над чем: как подобное начинание воспримет общество, какие возражения против нас выставят и чем их разбить. Все должно быть прописано просто и доходчиво, чтобы не пришлось государю пытаться добраться до сути сквозь словесные кружева и сыпание пустыми цифрами.

Я кивнул, уточняя:

— Вы хотите, чтобы к первому числу все было на бумаге, но не в виде казенного отчета.

— Верно. И не тяните из желания отполировать каждую фразу. Пусть черновик будет шероховатым, но мысль в нем должна читаться сразу, — повторил он, поджав губы. — И поймите одну вещь: вчерашний разговор с государем накладывает на вас обязательства. Он дает права, но прежде — обязанности.

— Я понимаю.

— Хорошо. Если управитесь раньше — присылайте раньше. За мной задержки не будет.

Он снова взял лист, и я понял, что разговор окончен. Поднялся. Самарин взглянул на каминные часы и, отложив листок, тоже встал.

— Похоже, заговорились мы. Начало салона через четверть часа. Идемте, побуду немного вам за провожатого.

Мы вышли в коридор. В глубине дворца уже слышались шаги слуг, негромкие голоса, скрип половиц под чьими-то торопливыми ногами. Самарин шел рядом, не торопя, но и не замедляясь. Так мы миновали несколько поворотов, и перед нами распахнулись высокие двери Белого зала. Внутри горели свечи, паркет отсвечивал тусклым золотом, вдоль стен стояли кресла, у дальнего окна накрывали стол. Гости еще не подошли, но зал уже был готов.

Самарин остановился на пороге и обвел пространство цепким взглядом. Я встал рядом. Впереди было несколько часов, за которые мне предстояло не выдать ни одной лишней мысли — ни о Саше, ни о поручении, ни о тех, кто скоро заполнит этот зал.

Отто фон Бисмарк прибыл в Михайловский дворец, когда салон уже наполнился, но еще не достиг той тесноты, при которой трудно расслышать собеседника. Он вошел не торопясь, окинул Белый зал спокойным взглядом человека, привыкшего разделять лица на важные и второстепенные, и сразу двинулся к хозяйке.

Елена Павловна встретила его с той особой любезностью, какую дипломат подобного ранга мог оценить именно как вежливость, а не проявление чувств. Они обменялись несколькими фразами — о Петербурге, о вечере, ни к чему не обязывающими, и мужчина, поклонившись, отступил в зал.

Винокурова он заметил почти сразу. Юноша стоял у окна, чуть в стороне от кружка чиновников, о чем-то негромко беседовавших между собой, и держался так, будто бы его не касалась ни музыка, ни любопытство, с которым его то и дело оглядывали, ни прекрасные дамы, кидающие на него изредка свои заинтересованные взгляды. Бисмарк не стал подходить. Он уже знал: в салоне нужно смотреть, слушать и давать событиям сложиться самим. Хотя сам факт нахождения юноши здесь уже сказал опытному дипломату о многом.

Прусский посланник неспешно побрел по залу. Остановился возле старика с синей лентой через фрак, перекинулся с ним парой слов о предстоящем рождественском вечере, затем обменялся шуткой с пожилой дамой, которая пожаловалась на сквозняки, и принял предложенную слугой рюмку. Между делом он продолжал наблюдать.

Винокуров не искал разговоров, но и не избегал их. Когда к нему подходили, отвечал ровно, вежливо, склоняя голову чуть набок — привычка человека, привыкшего скорее слушать, чем говорить первому. При этом лицо его оставалось без той пружинящей готовности к улыбке, с которой провинциалы обычно входили в столичные гостиные. Скорее он напоминал человека, исполняющего необходимую повинность, и Бисмарк, сам того не ожидая, записал это себе как черту сильную, а не слабую.

Он прислушался к разговорам. Здесь Винокурова знали, и о нем уже говорили многосложно. Вспоминали, как молодой человек пел у Виельгорских, и как его песни там приняли сдержанно, даже холодно. Упоминали каких-то сестер-близняшек, с которыми он прежде приезжал в салон; одна, по словам сплетников, была его невестой. Говорили о вчерашнем выступлении в Мраморном дворце, но с осторожностью, оглядываясь, потому что одно дело — пересуды в гостиной, и совсем другое — близость императорской тени. Бисмарк впитывал эти обрывки, не спрашивая ничего напрямую.

Час он двигался по залу, как стрелка по циферблату: от одной группы к другой, ни на минуту не теряя из виду окно, где находился парень. И по истечении этого часа убедился: Винокуров — не случайная звезда, не выскочка, каких выбрасывает наверх каприз моды. Его опекают. Оставалось понять, чья рука сильнее: великого князя Константина Николаевича, устроившего вчера вечер, или самой хозяйки салона. И то и другое меняло оценку.

К концу первого часа Бисмарк заметил, что юноша все чаще смотрит на высокую двустворчатую дверь. Не бегает глазами, не ищет кого-то — просто смотрит, как человек, который прикидывает, скоро ли можно будет уйти, не оскорбив хозяйку. Ждать дальше было нельзя. Отто фон Бисмарк не спеша поставил пустую рюмку на поднос и двинулся через зал.

Подойдя вплотную, он слегка склонил голову с той сдержанной учтивостью, какая полагалась между людьми, еще не представленными друг другу, но уже знавшими о существовании один другого.

— Господин Винокуров, если не ошибаюсь, — произнес он по-русски, чисто, едва заметно смягчая согласные. — Отто фон Бисмарк, прусский посланник.

Юноша обернулся, и на мгновение в глазах его мелькнуло то выражение, которое Бисмарк привык называть «переоценкой». Будто сначала Винокуров принял его за одного из русских дворян, а сейчас понял свою ошибку и лихорадочно обдумывал, как вести себя дальше. Но было и что-то еще… Едва уловимый блеск узнавания в глазах парня. Но ведь они не могли видеться раньше. Или… юноше уже кто-то успел поведать о Бисмарке какие-то сведения, возможно, и порочащие? Надо обязательно это выяснить!

23 — 24 декабря 1859 года

Петербург. Михайловский дворец

После дневного разговора с Еленой Павловной я держался заметно спокойнее. Самое трудное было сказано, и теперь оставалось лишь не испортить вечер, не сбиться на мелочах, не выдать себя случайным словом или лишним движением.

Сегодня в салоне я уже не был никому не известной фигурой. За прошедшие две недели с моего первого появления у Елены Павловны меня успели оценить, собрать слухи и вынести негласный вердикт. Я ловил на себе быстрые взгляды, замечал, как за моей спиной шепчутся, и понимал, что стал частью этой гостиной, ее предметом обсуждения. А вчерашнее выступление внесло серьезные коррективы: гости салона сами стали искать со мной знакомства, подходили первыми, протягивали руки, заговаривали о пустяках, чтобы завязать разговор.

Некоторые дамы откровенно задерживали на мне взгляд и при случае не стеснялись подойти, обронить пару слов о погоде или о вчерашнем вечере. Мужчины же, как правило, расспрашивали о музыкальной деятельности: кто был моим учителем, на каких инструментах я играю, какая школа в музыке мне ближе по духу. Дамы спрашивали иначе — понижали голос и интересовались, куда делись мои спутницы. В их тоне, в том, как они наклонялись чуть ближе, чем требовали приличия, легко читался намек на желание составить мне компанию и заменить почему-то отсутствующих близняшек.

Про Настю с Аней я говорил просто: им нездоровится, как бывает со всеми женщинами. Пауза после этих слов делала намек более чем прозрачным, но при этом не вульгарным. Учитывая, что сейчас трусов не носят и различные прокладки и тампоны еще не придуманы, причина принималась спокойно и с пониманием — как обычное женское недомогание, о котором не говорят вслух, но которое всем известно.

В целом мне пока удавалось держать лицо. Я улыбался, пожимал руки, отвечал на легкие вопросы и уходил от тяжелых, не выдавая ни единого важного сведения. Даже тогда, когда собеседники спрашивали чуть ли не в лоб — чем же я так заинтересовал Его Величество — я находил предлог отойти или перевести разговор. Правда, по-настоящему в лоб меня спросила лишь одна девушка лет пятнадцати, с бледным лицом и смеющимися глазами. Она подошла, не скрывая любопытства, и задала вопрос звонко, так, чтобы слышали стоявшие рядом. Я сразу понял, что это было сделано с умыслом: такой юной особе прямолинейность простительна, а взрослые получили ответ, не задавая вопроса сами.

Остальные же обходили тему стороной, прятали интерес за разговорами о возможных концертах, но рано или поздно возвращались к тому же — только более осторожно, намеками. Я, в свою очередь, отделывался общими словами: говорил, что государь проявил интерес к моему творчеству, что он хотел понять, будут ли еще песни того рода, что прозвучали в Мраморном дворце. И, кажется, этот ответ пока устраивал всех. Но с каждой минутой такое внимание тяготило меня все больше и я непроизвольно все чаще поглядывал на дверь в размышлениях — достаточно ли провел времени в салоне, чтобы не нарушать приличий, и не вызовет ли мой уход чрезмерных пересудов. В этот момент ко мне и подошел мужчина, которого я поначалу принял за очередного светского льва из нашего высшего света.

Меня окликнули негромко, по-русски с едва заметным акцентом.

— Позвольте представиться, — сказал высокий господин, остановившись в двух шагах. — Отто фон Бисмарк, посланник Пруссии в Санкт-Петербурге.

Имя ударило меня, как удар гонга. Я не сразу нашелся, что ответить, хотя в этот вечер меня представляли уже несколько раз. Отто фон Бисмарк. Тот самый Бисмарк — железный канцлер, объединитель Германии, человек, которого в моей прошлой жизни школьные учебники рисовали мрачным и несгибаемым. Я помнил о нем мало, обрывками: канцлер, жесткий политик, война с Францией, союз трех императоров. Но среди этих обрывков было одно, что сейчас не давало мне отвести взгляд: учитель истории в моей прошлой жизни говорил, что Бисмарк никогда не хотел войны с Россией. Тогда, в той жизни, это показалось мне странным, потому что я привык считать, будто каждый крупный европейский политик только и думает, как бы воевать с Россией, превратить ее в колонию или хотя бы не дать ей подняться.

Теперь этот человек стоял передо мной — живой, вежливый, с цепким взглядом — и я впервые увидел, как плохо мои старые представления ложатся на реальность.

— Роман Сергеевич Винокуров, — ответил я, справившись с голосом. — Сын помещика. Рад знакомству.

Бисмарк чуть склонил голову. Вблизи он был крупнее, чем казался со стороны: широкие плечи, спокойные руки, лицо, на котором вежливость не выглядела ни теплой, ни фальшивой. Он смотрел на меня внимательно, но без давления, и это почему-то настораживало сильнее, чем если бы он начал расспрашивать.

— Слышали обо мне? — спросил он вдруг.

Вопрос прозвучал почти небрежно, но я понял: именно сейчас он решает, с кем имеет дело.

— Слышал, но скудно, — ответил я осторожно. — Говорили, что вы представляете здесь Пруссию. Более подробно, признаться, не доводилось. Я человек не столичный.

— И что же привело вас в Петербург? — Бисмарк взял с подноса проходившего лакея бокал, но пить не стал, а держал его так, словно тот был частью разговора.

— Приглашение адмирала Краббе, — сказал я часть правды. — Меня попросили выступить перед офицерами флота.

— Я был на вашем выступлении вчера, — вдруг признался он. — Ваша музыка… очень необычна. Но при этом мимо нее нельзя просто пройти мимо. Она цепляет, — сделал он мне комплимент.

— Благодарю, — что ответить еще я не знал, да пока моего ответа и не требовалось.

Что тут же подтвердилось, когда мужчина перевел разговор на другое.

— И чем собираетесь заняться после столицы?

Вопрос был с подвохом, но я уже не раз слышал его за вечер, потому ответил не задумываясь, как и остальным. Врать я не видел смысла, но ведь можно раскрывать не всю правду, а лишь часть? Вот такую правду, урезанную до безопасных пределов, я и поведал ему:

— Вернусь в имение. Отец ведет хозяйство, а со временем оно перейдет ко мне. Хочу, чтобы к тому дню это было не просто поместье, а крепкое дело — земля, люди, доход.

Бисмарк выслушал и одобрительно приподнял брови.

— Преемственность — редкая вещь, — заметил он. — Особенно когда сын не ждет наследства, а готовит себя к нему заранее. Многие молодые люди мечтают о Петербурге и чинах, а вы говорите о земле. Это вызывает уважение.

— Я не гонюсь за чинами, — ответил я. — Мне важнее, чтобы то, что я строю, стояло на своем фундаменте.

— Фундамент — хорошее слово, — кивнул Бисмарк. — На нем держатся и имения, и государства.

Он замолчал, и я почувствовал, что настала моя очередь спрашивать. Но спрашивать так, чтобы не выдать своего настоящего интереса.

— А вы, господин посланник? — спросил я. — Что ищете в Петербурге?

Бисмарк усмехнулся одними уголками губ.

— Я ищу точки соприкосновения между нашими державами. России и Пруссии. Дела у нас разные, но дорога часто одна. Мне хочется, чтобы мы шли по ней не навстречу войне, а мимо нее.

Я кивнул, стараясь не показать, как сильно меня задели эти слова. В прошлой жизни я примерно знал, чем закончилась его политика, но сейчас передо мной стоял человек, который говорил о войне с Россией как о том, чего следует избегать. И я ему верил — не потому, что он был добр, а потому, что это совпадало с тем, что я знал о нем из истории.

— Тогда у нас есть общая тема для разговора, — сказал я. — Я тоже не хочу войны.

Бисмарк посмотрел на меня с интересом, словно взвешивая, насколько серьезно стоит относиться к словам певца.

— Запомню, — ответил он.

Мы поговорили еще немного — о зиме, о флоте, о том, что Петербург хорош издалека, но тяжел вблизи. За этими пустяками шел другой разговор: мы приглядывались друг к другу, проверяли, где собеседник откроется, а где уйдет в сторону. Бисмарк умел слушать так, что невольно начинаешь говорить больше, чем собирался, и я несколько раз ловил себя на этом. Он же о себе говорил до обидного мало — только то, что касалось службы и долга перед своей страной.

Расстались мы у колонны, возле которой начался разговор. Бисмарк поклонился первым, коротко и сухо.

— Надеюсь, мы еще увидимся, — сказал он.

— Взаимно, — ответил я.

Когда он отошел, я перевел дух и только теперь заметил, что до сих пор держу в руке полный бокал, к которому так и не притронулся. Вечер продолжался, вокруг гудели голоса, но я еще с минуту стоял, глядя в спину прусского посланника, и думал о том, что знакомство с будущим канцлером Германии может оказаться для меня не менее важным, чем все, ради чего я приехал в Петербург.

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Утром двадцать четвертого декабря я проснулся в прекрасном настроении. Вчерашний вечер у Елены Павловны завершился лучше, чем я ожидал: великая княгиня не гневалась, Александра оставалась под нашим кровом, и вопрос о ее месте в доме мы решили пока не трогать. Но именно это «пока» сидело во мне занозой, которую не вытащили, а только прикрыли ладонью. Острую фазу возникших неприятностей мы прошли, но сама «проблема» никуда не делась.

В доме пахло хвоей. Запах тянулся из гостиной, еще до того как я отправился к завтраку — Настя с Александрой поднялись раньше меня и, судя по приглушенным голосам, уже возились с ветками и свечами. Я остановился на лестнице и прислушался. Говорили они не о Рождестве: до меня долетел обрывок — «…может, все-таки уехать…» — и тут же Настя оборвала Александру полушепотом. Я не разобрал слов, но тон понял сразу: опять о вчерашнем, опять о том, что место Александры в нашем доме держится на моем слове, а не на праве.

Я не стал обнаруживать себя. Дал им минуту и зашел только тогда, когда голоса выровнялись и пошли о вещах простых — о воске, о том, что свечи надо ставить подальше от лапника.

— Доброе утро, — сказал я, входя.

Настя обернулась первой. В руках она держала моток золотой нити, на щеке белело пятнышко муки — видно, успела заглянуть и на кухню.

— Ты рано, — заметила она.

— Это вы ранние пташки, — возразил я, смеясь. — К тому же к девяти часам я жду Шпаковского.

Александра, стоявшая на табурете у окна, замерла с еловой лапой в руке. Она кивнула мне сдержанно, и в этом кивке было больше, чем в ином долгом разговоре: благодарность за вчерашнее и все та же настороженность человека, который боится обременить.

Я позавтракал наскоро, думая о предстоящем разговоре. Шпаковский был человеком точным: если я писал ему накануне, что жду к девяти, он явится без четверти. Так и вышло. В восемь сорок пять в прихожей застучали в дверь, и я пошел открывать.

Владислав Богданович поздоровался и зашел. Не спеша снял пальто, повесил на крючок, поправил пенсне на цепочке. Он был сутуловат, как все, кто годы просидел над чертежами, и от него пахло табаком и железом — запахом мастерской, который не выветривается даже в сочельник.

— С наступающим, — сказал он без улыбки.

— И вас. Прошу за мной.

— Я прочел вашу записку, — начал он без предисловий, когда мы расселись в зале. — И Виталий Степанович упоминал о некой идее, что пришла вам на ум, но без подробностей.

— Сейчас вы сами все увидите, — не стал я его томить и достал папку с моими записями.

Он раскрыл папку и углубился в чтение. Лицо его было непроницаемым, но иногда брови все же выдавали настрой мужчины, слегка приподнимаясь вверх в удивлении.

— Фантазия, — протянул Шпаковский, когда закончил читать, — но такая, которая не противоречит законам электричества. Вы предлагаете превращать звуковые колебания в колебания тока и обратно. Это смело. И, что важнее, это можно проверить.

— Для того я вас и позвал, — кивнул я. — Мне нужен человек, у которого найдется время и желание все это проверить на практике.

Он снял пенсне, протер стекла платком и снова водрузил на нос.

— Вы понимаете, Роман Сергеевич, что между схемой и работающим прибором — пропасть? — спросил он. — Мембрана, магнит, катушка, батарея, провод. Каждое по отдельности известно. Но связать все так, чтобы на другом конце провода человек услышал не треск, а голос — задача не на один месяц.

— Понимаю, — ответил я. — Поэтому и не прошу у вас готового телефона. Я прошу начать изыскания. Проверить, верна ли сама теория. Если верна, дальше будем думать о прототипе.

— А потом? — спросил он напрямую, глядя на меня поверх пенсне. — Положим, прототип выйдет. Что с ним делать?

— Найдем человека с деньгами, — пожал я плечами. — И создадим первую телефонную компанию.

Шпаковский хмыкнул. Не насмешливо, скорее оценивающе.

— Это уже не изыскания, а предприятие, — заметил он.

— Все большое начинается с малого. Сначала — изыскания. Потом — опытная установка. А там и до серийного продукта рукой подать.

Он помолчал, разглядывая мою схему, потом аккуратно закрыл папку.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я возьмусь за этот проект.

Петербург. Дом на Английской набережной

Сэр Крэмптон стоял у окна и смотрел на темную воду Невы, когда в кабинет вошел его доверенный человек. Тот двигался бесшумно, как все, кто привык приносить сведения раньше, чем хозяин успеет спросить.

— Материалы, сэр, — осмелился подчиненный привлечь к себе внимание хозяина кабинета.

На стол лег тонкий картонный переплет, перетянутый шнуром. Крэмптон не обернулся сразу. Он дал папке немного полежать, словно проверяя собственное спокойствие, затем сел, развязал шнур и раскрыл ее.

Бумаг было немного, но каждая страница была уложена плотно, как кирпич в кладке. Донесения, выписки из адресных книг, чужие письма, переписанные наспех, записки осведомителей. Материалов оказалось много, несмотря на то, что задание было дано лишь сутки назад. Пусть Британия и потеряла временно возможность напрямую влиять на политику русских, но уж сеть осведомителей и сочувствующих короне никуда не делась. Крэмптон читал медленно, водя пальцем по строкам.

Роман Сергеевич Винокуров. Провинциальный дворянин. В Петербург прибыл по протекции Краббе. Уже одно это заставило мужчину хмыкнуть: не певец, а креатура морского ведомства. Такие связи с улицы не заводятся.

Дальше — скандал у Виельгорских. Подробности были смазаны, но суть просматривалась ясно: молодой человек едва не влип в историю, которая могла испортить ему репутацию в первые же недели. Однако вывернулся, благодаря вмешательству Его Высочества Константина Николаевича. Это Крэмптона интересовало даже больше самого скандала: раз за провинциала готов вступиться брат русского императора, это говорит о многом.

Следующая страница. Проживает с невестой и ее компаньонкой. До недавнего времени на месте компаньонки была сестра невесты, но теперь та живет отдельно. Крэмптон откинулся на спинку кресла. Эта подробность, на взгляд стороннего человека, говорила о запутанной личной жизни. На взгляд дипломата — о том, что вокруг Винокурова есть целый круг людей, связанных с ним не только кровом, но и общими делами. Где много родни, там много ушей. А где много ушей, там трудно удержать тайну.

Обдумав, могут ли девицы знать об истинной причине появления никому неизвестного провинциала в Петербурге и как к ним можно, и стоит подойти, сэр Крэмптон вернулся к отчету и перевернул страницу.

Там упоминалось о трениях между Винокуровым и неким Милашиным. Последний пытался обвинить провинциала в удержании подле себя девиц силой, но потерпел сокрушительное поражение и сейчас сам является фигурантом дела о клевете. И как сумел узнать доверенный человек дипломата — недавно этот Милашин подал прошение на перевод в другое место службы. О-очень интересная деталь! Подвинуть столичного дворянина, да так, чтобы тот сам решился покинуть теплое местечко? И не где-нибудь, а в службе министерства иностранных дел? Не зря мужчина обратил внимание на ближайшее окружение этого Винокурова. С этим можно и нужно работать. Но для начала — стоит дочитать отчет до конца и потом уж решать, в каком ключе будет полезен или наоборот — вреден провинциал.

Дальше шли еще фамилии, и Крэмптон прочел их дважды, прежде чем поверить.

Достоевский. Мусоргский.

Что может объединять писателя, которому недавно позволили вернуться из небытия после каторги, и композитора, вокруг которого уже шепчутся как о надежде новой русской музыки с этим провинциалом? Крэмптон сцепил пальцы. Это наверняка не случайное знакомство. Это выстроенная связь. Винокурова не просто вывели на сцену — его вводят в круг людей, которые ищут «свой путь» в русской словесности и музыке. Тех самых, к кому прислушиваются оппозиционные и патриотические круги, кто умеет говорить с разночинцами, не вызывая у них отторжения.

И поверх всего — Елена Павловна. Великая княгиня, к которой в круг Винокуров попал чуть ли не с первых дней своего пребывания в русской столице.

Сэр Крэмптон закрыл папку, потом снова открыл. Он знал, что великая княгиня опекает редакционную комиссию по крестьянской реформе. Знал, какие силы крутятся вокруг нее. И вот теперь перед ним выстраивалась цепочка, каждое звено которой ложилось на свое место.

Винокуров появляется в Петербурге по протекции Краббе. Поет патриотические песни — сначала в салонах, оценивая реакцию высшего света, а затем — и перед самим императором. И после успеха, он же беседует наедине с государем и великой княгиней. Стал вхож в салон Елены Павловны. Или точнее — его ввели туда. Зачем? Отвлечь внимание от связи с братом императора? Или для получения новых знакомств и становления в светском обществе Петербурга «своим»? Далее — связан с Достоевским и Мусоргским. И при этом — человек из народа, провинциал, умеющий говорить так, что ему верят и офицеры, и дамы, и, судя по всему, те, кто стоит ниже по лестнице.

Крэмптон поднялся и прошелся по кабинету.

Он не знал, связан ли Винокуров с реформой напрямую. Но это и не имело значения. Достаточно было представить: этот человек сочиняет песню, воспевающую освобождение крестьян. Мелодию, которую подхватят в трактире и в казарме, на ярмарке и в гостиной. Мелодию, которая превратит разрозненные толки о реформе в общее чувство. И тогда реформа перестанет быть предметом чиновничьих споров — она станет народным делом. Позволит переломить несогласные умы, убедить крестьян в заботе русского императора о них, не допустить недовольства после ее введения… А это уже опасно. Для Британии — смертельно опасно.

В конце папки лежала небольшая брошюра. Крэмптон взял ее двумя пальцами, как берут вещь, способную укусить. Бумага серая, дешевая, печать грубая. Подпись — Никитин. А внутри — песни Винокурова.

Он прочел несколько строк и аккуратно положил брошюру обратно.

Вот оно. Не единичное выступление, не счастливый случай. Система. Песни, совершенно непохожие ни на что остальное, и тем привлекающие внимание к себе. И поется в них на любую тему, но объединяет их одно — они просты, легко запоминаются, минимум образов, чтобы даже последний дурак понял, что в них заложено. И в них нет ничего, что очерняло бы нынешние порядки в России или хотя бы ставило острые вопросы. Винокурова готовят как рупор нового патриотического течения. Вот эта брошюра… она не просто так. Его песни уже ушли в народ, уже печатаются, уже расходятся по рукам. Чтобы к нему отнеслись серьезно и оппозиционные круги, его сводят с Достоевским и Мусоргским — с теми, кто придаст его имени вес в литературных и музыкальных салонах. Елена Павловна и Константин Николаевич дают ему придворную защиту и связь с высшим светом. Провинциальный дворянин с поместьем — связь с землей, с крестьянством.

Из всего этого сэр Крэмптон сделал единственно возможный вывод.

Роман Винокуров опасен. Не как певец, не как поэт, не как очередной баловень салонов. Опасен как точка сбора патриотически настроенных граждан России всех слоев. Дворяне, офицеры, писатели, музыканты, разночинцы, крестьяне — все они могли собраться вокруг одного имени, одной песни, одного голоса. В пику только зарождающимся оппозиционным силам: всем этим студенческим кружкам, землячествам, теоретикам радикального толка… А Британия не могла допустить, чтобы в России появился такой центр. Это противоречит ее стратегии по сдерживанию России.

Сэр Крэмптон остановился у стола и посмотрел на папку так, словно та могла ответить на вопрос, который он еще не задал. Он понимал, что решение, которое сейчас созрело в нем — не из тех, что принимаются с легкостью. Но и не из тех, которые можно отложить.

— Такого допускать нельзя, — произнес он негромко, обращаясь не то к доверенному человеку, не то к самому себе.

Затем поднял голову и сказал то, что в этой комнате не произносилось вслух без крайней нужды:

— Устранить. Тихо. Так, чтобы никто не связал это ни с нами, ни с политикой. Несчастный случай, болезнь, что угодно — но без следа, ведущего сюда.

Доверенный человек кивнул, не задав ни одного вопроса. Он знал: если сэр Крэмптон отдает такой приказ, значит, чаша на весах уже склонилась, и все слова после этого — только лишний шум.

24 декабря 1859 года

Петербург. Доходный дом, где живёт Роман

Стоило мне проводить Шпаковского, как у дверей тот столкнулся с Тихоном.

— Господин, тут вам записку просили передать, — протянул слуга мне конверт.

Удивившись, от кого может быть послание, я вскрыл конверт, не выходя из прихожей, и быстро прочитал несколько коротких строк.

Оказалось, писал мне Милашин. Он сообщал, что условия нашего договора им выполнены. И в качестве доказательства к письму прилагалась копия приказа о его переводе в Варшаву, заверенная канцелярией. Все кратко, сухо, без просьб и без напоминаний.

Я тут же вспомнил о своей части договора. Обещал ведь забрать заявление о клевете, как только Милашин переведётся. Раз обещал, надо выполнять. Тем более когда мой оппонент свою часть уговора уже исполнил.

Я положил копию приказа в нагрудный карман и вышел из дома.

Полицейский участок не обошла подготовка к празднику. Помимо уже привычных запахов табака и сивухи от парочки задержанных выпивох, тут же у дежурного офицера стояла на рабочем столе иконка с Христом и лежала веточка ели, распространяя хвойный аромат, а рядом горели пара свечей. Полицейский поднял голову от бумаг, оглядел моё пальто и, видимо, решил, что пришёл проситель с достатком, потому что заговорил вежливо, хотя и без тепла.

— Чем могу-с?

— Подавал заявление о клевете, — сказал я. — На Милашина Ивана Сергеевича.

Он полистал журнал, водя пальцем по столбцам.

— Имеется такое. Что-то еще добавить хотите?

— Желаю его забрать.

— Никак нельзя, — покачал головой полицейский. — Бумага в деле, обратного хода ей нет. Ежели только мировой судья…

— Тогда хочу написать новое, — перебил я офицера, вспомнив, что нечто подобное уже проводил в Царицыне, когда у меня был конфликт с Михайловым. — О том, что все наши разногласия улажены, претензий к господину Милашину больше не имею.

Офицер поднял на меня глаза. В них мелькнуло понимание: он не впервые видел человека, который пришёл забирать одно, а вместо этого оставляет другое.

— Изложите, — сказал он, пододвигая ко мне чистый лист и чернильницу.

Я сел за стол у окна. Перо само легло в руку, но я помедлил, подбирая слова. Чуть напряг память, и вскоре перо заскользило по бумаге. Писал я кратко: прошу прекратить преследование Ивана Сергеевича Милашина, претензий к нему не имею, обвинение снимаю, прошу считать прежнее заявление недействительным.

Перечитал. Поставил число и подпись. Дежурный офицер принял лист, пробежал глазами, сдул с него невидимую пылинку и приложил к делу.

— Вот теперь по-христиански, — сказал он негромко. — Прощать-то всегда спокойнее. Тем более — Рождество на носу. Господу такое точно по нраву будет.

Я промолчал. Нет смысла говорить этому набожному полицейскому, что прощение тут не причем, а все дело в нашей сделке с Милашиным.

На улицу вышел с лёгким чувством, будто снял с плеч мешок, о котором до того не подозревал. Дело закрыто, Милашин уезжает, и больше мы с ним, даст бог, не встретимся.

До дома было минут двадцать пешком. Тихона я не брал — тот возил Настю с Александрой до рынка, где они решили прикупить подарков. Это я уже со своей стороны о них позаботился, а вот девушки хотели тоже сделать ответный сюрприз.

Я шёл вдоль стен по обледенелому тротуару и думал, как быстро в этом городе решаются дела, если их не откладывать. Под ногами скрипел снег, изо рта шёл пар, где-то над крышами каркала ворона.

И тут я поскользнулся.

Левая нога ушла вперёд, я взмахнул руками и рухнул на бок, больно ударившись бедром о мостовую. В ту же секунду сбоку, в шаге от моей головы, что-то рухнуло с крыши — с таким грохотом, будто сбросили мешок с камнями.

Я обернулся.

На мостовой лежала сосулька. Даже не сосулька — ледяная глыба длиной с мою руку и толщиной с кулак. Она раскололась на куски, и самый большой осколок вонзился в снег ровно там, где мгновением раньше была моя голова.

Меня обдало жаром. Я сидел на мостовой и смотрел на осколки. Если бы не подошва, скользнувшая на обледенелой кочке, эта глыба проломила бы мне череп, как яичную скорлупу.

Поднялся я не сразу. Сначала осмотрел крышу.

Дом был старый, четырёхэтажный, с высоким карнизом. И вот что странно: на карнизе больше не висело ни одной сосульки. Весь край крыши был чист, будто по нему прошлись ломом. Первая мысль — откуда сосулька взялась зимой, а не весной, нашла свой ответ довольно быстро. Над крышей курился дымок из печных труб — те растапливали снег вокруг себя, оставляя на крышах черные проплешины, а вниз стекали капли, застывая по пути и образовывая те самые сосульки. Но смущало меня другое. На всех крышах в округе эти опасные для прохожих «сталактиты» были сбиты. Дворники в Петербурге не даром свой хлеб едят и сбивают сосульки целиком, а не выборочно. Если бы по крыше ходили с ломом, сбили бы и эту. Хотя халатность никто не отменял. Мало ли, может, ее было незаметно сверху или неудобно дотягиваться.

Как бы то ни было, мне просто «повезло», что она решила свалиться именно сейчас и именно мне на голову. Такое тоже бывает. Как хорошо, что я поскользнулся! Иначе бы…

От осознания, что мог умереть так банально и нелепо, внутри всё сжалось. Запоздалый испуг накрыл меня только теперь — задрожали руки, заколотилось сердце, под воротником стало мокро от пота. Я перекрестился, сам не заметив, что делаю, и пошёл домой быстрым шагом, то и дело поглядывая вверх. А то ведь не только сосулька может упасть, но и как в том анекдоте — из-за угла прилетит кирпич.

* * *

В окне четвертого этажа шевельнулась штора.

За ней стоял человек, которого уличный прохожий не заметил бы: тёмное пальто без блеска, худое бритое лицо, руки, сложенные за спиной. Он смотрел на Романа сквозь щель между шторой и рамой и не двигался.

Агент видел всё. Видел, как Винокуров поскользнулся на ровном месте, как ушла вперёд нога, как тело опрокинулось на бок. И видел, как глыба льда, которую он сам, подгадав момент, перестал удерживать хитро повязанной на сосульке бечевкой, рухнула в снег рядом с головой цели. Бечевка улетела следом, но мужчина не переживал за это. В общем крошеве ту и не видно совсем, а если бы все сложилось удачно, то ее должен был забрать стоящий на подстраховке подчиненный. Он же и должен был развести панику и позвать городовых, для придания всей ситуации последние штрихи несчастного случая. Но…

Мимо.

Руки за спиной мужчины сжались в кулаки. Верный сын Британии не выругался, только медленно выпустил воздух сквозь зубы — так, что стекло у самого лица на миг затуманилось.

Он подготовил этот удар сразу, как получил приказ. Самые частые маршруты Винокурова, когда он ходит пешком, были известны. Найти поблизости к доходнику, где живет цель, подходящий дом трудностей не составило. А там парочка умелых и ловких людей пробралась на крышу и прикрепила «снаряд» так, чтобы не привлекать ничье внимание. Да и кто смотрит наверх в обычной жизни? Ну а дальше оставалось лишь ждать. И лишь когда стало известно, что цель покинула дом, этот вариант «несчастного» случая из одного из подготовленных превратился в основной.

Мужчине казалось, что он всё рассчитал. Рост, шаг, скорость. Даже подстраховался, чтобы цель не решила нанять извозчика — нанятые ухари устроили затор на дороге, прекрасно видимый с выхода из полицейского участка. Все шло идеально… Пока Винокуров не поскользнулся.

Просто поскользнулся. На обледенелой кочке, которую агент не заметил, потому что сверху она сливалась с остальной мостовой. Случайность. Пустяк, из тех, что невозможно предусмотреть.

Лёд в итоге разбился о камни, а не пробил череп цели.

Мужчина проводил взглядом фигуру, которая быстро удалялась по тротуару, то и дело оглядываясь на крышу. Пальто развевалось, изо рта шёл пар. Живой. Целый. Только прихрамывает на левую ногу.

— Чёртова скользкая мостовая, — процедил агент едва слышно.

Он не стал отходить от окна, пока Винокуров не скрылся за поворотом. Потом опустил штору, прошёл в глубину комнаты и сел за стол. Мужчина налил из графина воды, отпил и заставил себя думать спокойно.

Провал не был катастрофой. Сэр Крэмптон предвидел, что с первого раза может не выйти, и потому приказ звучал не как «убей сегодня», а как «устрани тихо». На такой случай у британцев были заготовлены другие сценарии. Смерть от падающей сосульки — самый чистый из них: зима, Петербург, каждый год кто-то гибнет подо льдом, и никто не ищет злого умысла. Но имелись и запасные.

Например, пожар от случайно опрокинутой лампы среди ночи. Дома в Петербурге пусть и каменные в большей своей части, но от дыма погибают куда чаще, чем от открытого огня. Или извозчик, который на скользком повороте «не справится» с лошадью и зацепит пешехода оглоблей. В крайнем случае, можно имитировать ограбление. Вот только не желательно — ведь преступников тогда будут искать, а это след. Хотя мужчина предпочел бы именно последний вариант, как самый надежный и простой.

Спустя минуту размышлений, он открыл саквояж, достал лист бумаги и начал составлять список. Он писал медленно, по-английски, короткими строчками: где Винокуров бывает, в какие часы выходит, кто при нём состоит. Отмечал, что рядом почти всегда слуга, а иногда и девицы разные — значит, действовать надо так, чтобы даже если они попадут под удар, это все равно выглядело как стечение обстоятельств.

Покончив с записями, агент спрятал лист в подкладку сюртука и встал у окна ещё раз. Улица была пуста, только дворник с лопатой скрёб мостовую на другой стороне. Снег шёл понемногу и уже присыпал и осколки льда, и след от падения. Бечевку наверняка уже забрал подручный.

К вечеру никто не отличит это место от десятка других.

Агент позволил себе усмехнуться — невесело, одним краем рта. Первый сценарий сорвался, но Винокуров не узнал о нём ровным счётом ничего. Для него всё осталось случайностью. Испуганный, оглядывающийся, поскользнувшийся на мостовой человек идёт сейчас домой и благодарит бога за то, что жив.

И это было хорошо.

Пусть живёт. Пока.

Мужчина поправил штору, чтобы та висела ровно, как висела до его появления, и вышел из комнаты, бесшумно притворив за собой дверь.

* * *

Домой я добрался быстрым шагом и всё ещё ощущал, как колотится сердце. Сосулька, точнее, её осколки, так и стояли у меня перед глазами: ледяная глыба в снегу, скол на карнизе, чёрный след на том самом месте, где мгновением раньше была моя голова. Я гнал от себя эти мысли, но они возвращались, как озноб. И самым пугающим было то, что подобное ни предвидеть нельзя было, ни защититься. Никакие мои тренировки здесь бы не спасли.

В прихожей меня встретила уже как видно вернувшаяся с рынка Настя. Взглянула на моё лицо, на снег, налипший на пальто, и сразу нахмурилась.

— Что случилось? На тебе лица нет. Неужели в полиции что-то пошло не так?

— Нет, в полиции проблем не было. Написал новую бумагу о том, что претензий к Милашину у нас больше нет. Ее приняли без возражений.

— И от чего тогда у тебя такой вид?

Я не хотел пугать её раньше времени, но и врать не умел. Пока раздевался, коротко рассказал про сосульку. Про то, как поскользнулся на ровном месте и как лёд рухнул в шаге от моей головы.

Настя побледнела. Она шагнула ко мне, взяла за руку и сжала так, будто проверяла, что я настоящий, живой.

— Господи, Роман…

— Со мной всё в порядке. Господь уберёг, — сказал я, и впервые за последние полчаса мне стало немного легче. — С крыши просто упало. Зима.

— Зима, — повторила она недоверчиво, но спорить не стала.

В гостиную я вошёл уже почти спокойным. Александра стояла у стола и разбирала свертки, которые они накупили с Настей. При виде меня она, как всегда, кивнула сдержанно, но взгляд у неё был цепкий — тоже заметила, что я не в себе.

И тут из кресла у окна поднялся Мусоргский. Я не сразу его заметил: он сидел тихо, будто свой человек, и успел, судя по всему, пообщаться с дамами до моего прихода. А Настя не сказала о госте из-за моего вида — отвлеклась на историю с сосулькой, вот похоже все остальное и вылетело у нее из головы.

— Роман Сергеевич! — тем временем Мусоргский шагнул ко мне и протянул руку. — Наконец-то! А я уж думал, вы до вечера пропадёте.

— Добрый день, Модест Петрович. Простите, что заставил ждать. Дела были.

— Понимаю, но сейчас-то вы свободны? Уж извините, что без предупреждения. Анастасия Петровна была так любезна, что составила мне компанию. Однако я к вам не просто так.

Он отступил на шаг, оглядел меня с ног до головы, как оглядывают человека, которому сейчас предстоит сообщить что-то важное, и улыбнулся широко, по-детски открыто.

— Я к вам с приглашением. Милий Алексеевич Балакирев собирает у себя на Рождество небольшое общество. Своих, по духу. И он очень, очень хочет с вами познакомиться.

— Балакирев? — переспросил я, хотя фамилию, разумеется, знал, ведь Венявский уже предупреждал меня о нем.

Похоже, предостережение Генрика начинает сбываться. И дальнейшие слова Мусоргского лишь подтвердили это:

— Он самый. Я, признаться, изрядно расписал вас перед ним. И про ваши песни, и про то, как вы держались в Михайловском, и про ваш талант. Милий Алексеевич загорелся. Говорит, такие люди нынче на вес золота.

Его слова вопреки ожиданиям Модеста вызвали у меня дискомфорт и желание поскорее попрощаться с настырным композитором. Не раз ведь уже ему говорил, что музыка для меня — второстепенное дело. А он не унимается. Еще и Балакирев какой-то… У которого непонятные разногласия с Рубенштейном, и встревать в их распри мне совершенно не хочется! Вон, я до сих пор гадаю — Антон Григорьевич хотел поменять аранжировку к выступлению перед императором из злого умысла, или действительно пытался помочь так, как видит.

— Благодарю за честь, — ответил я парню осторожно. — Но я собирался провести праздник в кругу семьи. Рождество всё-таки.

— И прекрасно! — Мусоргский даже всплеснул руками. — Поэтому я и говорю: приезжайте со своими дамами. Анастасия, Александра — все. И Анну берите! У Милия Алексеевича дом большой, всем места хватит. Свои люди, по-домашнему. Не приём, а вечер.

Он переводил взгляд с меня на Настю, и я видел, что ей эта затея не кажется дурной. Александра стояла у стола, опустив глаза, и никак не показывала своего мнения.

— Модест Петрович, — начал я мягко, — право, неудобно. Я человек не столичный, к большим собраниям не привык. И дамы мои устали. Домашний вечер нам спокойнее.

Мусоргский нахмурился, но только на мгновение. Потом подошёл ближе и взял меня за локоть.

— А я не приму отказа, — сказал он весело, но с ноткой, в которой слышалось упрямство. — Не для того я вас полчаса дожидался, Роман Сергеевич. Милий Алексеевич мне не простит, если я вернусь без вас.

Я открыл рот, чтобы возразить, но он уже отпустил мой локоть и попятился к двери.

— Всё, решено! — объявил он. — Жду вас с вашими дамами. И смотрите, я обижусь. Ей-богу, обижусь!

— Модест Петрович, дайте хоть подумать…

— Думать вредно! — крикнул он уже из прихожей. — На Рождество не думают, а едут к друзьям!

Хлопнула дверь. Я остался стоять посреди гостиной, не зная, смеяться мне или злиться.

— Убежал, — сказал я растерянно.

Настя улыбнулась, прикрыв рот ладонью.

— А по-моему, он славный. И настойчивый.

— Настойчивость его не знает границ, — буркнул я недовольно.

Прошёл к окну. Мусоргский уже выскочил на улицу и, запахивая пальто, зашагал прочь, едва не поскользнувшись на льду. Он шёл быстро, размахивая руками, и издалека казался человеком, которому не терпится жить.

— М-да… — протянул я задумчиво. — Огорчится Модест Петрович, когда мы не придет.

— А может… — робко начала Настя, — все же сходим?

— Ты этого хочешь? — удивленно повернулся я к любимой.

— Раз Модест Петрович так просил, — сказала она тихо, — нехорошо отказываться.

Но я понял, что дело не в Мусоргском, а в желании Насти выйти в свет. Вон как она поглядывала на свое новое платье, которое не смогла «выгулять» у Елены Павловны в салоне. Я посмотрел на Александру. Та молчала, и в ее глазах не было возражений. Все-таки провести вечер среди музыкантов и композиторов это не то же самое, что выйти в свет во дворце у тети императора. И я… сдался.

— Хорошо. Только еще надо у Анны спросить — согласна ли она пойти с нами? Мы же ей обещали этот день провести вместе.

Аня пришла вечером. Она явилась, когда в доме уже зажгли лампы, и гостиная пахла хвоей сильнее обычного. Раскрасневшаяся с мороза, в меховой накидке, с которой не сбили снег, девушка вошла шумно, как входят к своим, и сразу наполнила дом движением.

— Чуть не опоздала, — сказала она, целуя сестру в щёку. — Извозчик ехал так, будто вёз покойника, а не живую женщину.

Настя отстранилась первая. Улыбнулась радостно:

— Ты к ночной службе успела, а это главное. Сейчас все вместе пойдем.

Раздеваться Аня не стала, оставшись нас ждать на пороге. Настя с Александрой и Софьей уже успели обуться и сейчас спешно накидывали пальто. Я тоже одевался, хотя и не так охотно, как девушки. Что естественно было замечено:

— Ты чего такой кислый? Праздник же!

— Завтра праздник, — уточнил я.

— Нет, — возразила Настя, — Рождество со службы начинается. Неужто ты не хочешь идти?

— Устал просто, а там стоять… — отделался я отговоркой.

Признаться честно, в мыслях я хотел остаться дома. Но я понимал, что ломать традиции и устои нынешнего времени нельзя, а потому смирился с предстоящим походом.

На улице было морозно и темно. Снег скрипел под ногами, изо рта шёл пар, над крышами стояла такая звонкая тишина, что каждый звук разносился далеко. Тихон уже ждал нас в карете. Пришлось потесниться, Софью взяли на руки, а Насте и вовсе пришлось умоститься мне на колени, но пусть с трудом, внутрь мы вошли все. И до церкви долетели быстро, а вот перед ней Тихону пришлось затормозить. Здесь уже собралась толпа людей, и подъехать вплотную не представлялось возможности. Дальше только пешком.

У церкви уже собрался народ. Люди стояли у паперти, крестились, кланялись, шли внутрь, и пар от их дыхания поднимался над головами сплошным облаком. В дверях возникла небольшая давка, и я придержал девушек, чтобы в этой сутолоке им не отдавили ноги или случайно не ткнули локтем в бок.

Внутри было тепло и тесно. Пахло воском, ладаном и мокрой овчиной. Служба ещё не началась, но народ уже гудел тихо, как улей перед первым снегом. Сёстры встали рядом, и я оказался между ними, чувствуя, как с двух сторон прижимаются тёплые плечи.

Настя перекрестилась и шепнула, не глядя на меня:

— Ты сегодня какой-то задумчивый. Помолись. Легче станет.

Я кивнул. Поднял глаза к иконостасу, где уже загорались свечи, и впервые за все время пребывания в этом теле и мире искренне поблагодарил Всевышнего, что он отвел от меня беду. И на душе реально стало легче. Может, зря я так предвзято отношусь к церкви? Надо об этом обязательно подумать. К тому же времени на это у меня — целая ночь.

24 — 25 декабря 1859 года

Петербург. Церковь

Служба началась незаметно: гул стих, толпа колыхнулась и замерла, и в наступившей тишине голос священника поплыл под сводами, низкий, теплый, как будто исходил от самих стен. Я стоял между Настей и Аней и смотрел поверх голов на алтарь и священника. Свечи горели жарко, воздух дрожал от ладана, и в этом дрожащем свете лики святых казались живыми — они не смотрели на меня, а как будто ждали, когда я сам подниму глаза.

Запел хор. Стало так тихо и полно, что я перестал различать отдельные слова и слушал только звук — он поднимался к куполу и опускался обратно, ложился на плечи, как теплая рука.

И тут, посреди службы, я вспомнил.

Не Бога, не детство, не молитву, которой меня, скорее всего, кто-то учил в этом теле. Я вспомнил то утро, когда очнулся здесь впервые.

Тогда я трясся в тарантасе, не понимая, где нахожусь, а единственным, кто был рядом — оказался конюх Аким. Которого позже отец запорол до смерти. По пустяку, фактически — из-за того, что тот поднял на меня руку, находясь под действием алкоголя.

В тот день у меня не было ни страха, ни молитвы, ни мыслей о высшем. Было одно: надо понять, где я, что со мной и как жить дальше. Все остальное — как, почему, по чьей воле — я отложил, как откладывают неудобный вопрос, на который нет ответа. За делами, за людьми, за бесконечной беготней этот вопрос так и остался лежать под спудом. Я запретил себе его задавать, потому что ответ пугал меня больше, чем сама неизвестность. Принял новое имя, семью, перестал быть прежним. А ведь когда-то меня звали не Роман, а Юрий. Как же давно это было.

Но сегодня, когда ледяная глыба разбилась в шаге от моей головы, этот вопрос вылез наружу сам.

Я посмотрел на свои руки, сложенные на груди. На них падал теплый свет от свечи, которую держала Настя. Сбоку Аня перекрестилась и склонила голову, губы ее шевелились беззвучно. За ней стояла Александра, прямая, строгая, с бледным лицом, и Софья прижималась к ее юбке, глядя на иконостас сонными глазами.

Все мы стояли здесь, живые, теплые, дышащие. А ведь сегодня днем меня могло не стать. Не от ножа, не от пули, не от чужой злобы — от куска льда, сорвавшегося с крыши. От чистой случайности, которую невозможно предвидеть и от которой невозможно защититься.

И все же я остался жив. Поскользнулся на ровном месте — и остался жив.

Я вдруг отчетливо понял, что больше не могу считать это случайностью. Слишком нелепо, слишком точно, слишком вовремя. Меня будто толкнули в плечо — невидимая рука выбила ногу из-под меня ровно в то мгновение, когда это было единственным спасением.

Если мое сознание перенеслось через годы в это тело, значит, существует сила, которой подвластно и время, и жизнь, и смерть. И если эта сила перенесла меня сюда, то не для того, чтобы я торговал, сочинял песни, рисовал картины и устраивал свою жизнь поудобнее. Вернее, не только для этого.

Наверное, я не просто так оказался в прошлом.

Эта мысль была ясной и холодной, как лед, но она не испугала меня. Наоборот — внутри отпустило, словно я наконец признал то, что знал давно, но боялся назвать.

И раз Господь дал мне этот знак в Петербурге, значит, и дело, для которого я нужен, связано с этим городом. Не с Царицыном, не с поместьем, не с моими изобретениями и песнями. Здесь, в столице, среди этих дворцов и людей, решается что-то большое — то, ради чего меня сюда привели.

А из всех петербургских дел у меня было только одно по-настоящему важное. Поручение Елены Павловны. Реформа.

Я вспомнил ее лицо, сухую руку, которая держала чашку, ее слова о том, что черновик плана должен быть готов к первому января. Тогда я принял это как еще одно обязательство в длинном списке. Теперь все виделось иначе.

Вот оно. То, для чего я здесь. Не телефон, не музыка, не выгодные торговые договоры. Дело, от которого зависят судьбы миллионов людей, которых я никогда не увижу. Дело, которое изменит страну.

Хор снова запел, и на этот раз я расслышал слова — про мир, про свет, про рождение. Я поднял голову выше, вдохнул густой воздух, пахнущий воском и мокрой овчиной, и впервые перекрестился не по привычке, а осознанно, вкладывая в этот жест все, что не умел сказать словами.

— Что ты? — шепнула Настя, почувствовав мое движение.

— Молюсь, — ответил я тихо.

Она не стала ничего спрашивать, только чуть сильнее прижалась плечом.

Я стоял и смотрел на огонь свечей, и внутри зрело спокойное, твердое решение. Я выполню поручение Елены Павловны. Выполню с полной отдачей, без суеты и без оглядки на остальное. Все прочие дела — музыка, изобретения, хозяйство, даже забота о собственном будущем — подождут. Сначала — реформа. Все остальное отложу. Только в моменты, когда не смогу заниматься реформой, буду уделять им внимание.

Впервые за долгое время прошлой и этой жизни я знал, зачем живу.

* * *

Петербург. Особняк на Английской набережной

Сэр Крэмптон сидел за столом в кабинете, когда ему доложили о провале.

Агент не явился лично — передал донесение через третьи руки, как и было условлено. На листе, исписанном мелким аккуратным почерком, не было ни имен, ни подробностей, способных кого-либо выдать. Только сухие строки: цель ушла невредимой, случайное падение на льду спутало расчет, ледяной «снаряд» разбился о мостовую в шаге от головы Винокурова. В конце стояла короткая приписка, из которой следовало, что агент уже готовит запасные сценарии.

Крэмптон прочитал донесение дважды, потом сложил лист и неспешно поднес его к огню камина. Бумага вспыхнула, скрутилась в трубочку и осыпалась пеплом.

Он не выругался, не стукнул кулаком по столу, не отдал приказа немедленно довести дело до конца. Вместо этого дипломат откинулся в кресле и несколько минут сидел неподвижно, глядя, как по стене гуляют тени от огня. Провал не был катастрофой. Первые попытки редко бывают удачными, и он это понимал лучше многих. Устранение человека — дело тонкое, торопливость здесь вредит больше, чем помогает. Наоборот — такая быстрая подготовка с минимальным количеством собранной информации о цели говорила о высочайшем профессионализме исполнителей.

Но мужчине было о чем подумать и кроме донесения агента. На столе лежали дополнительные сведения о Романе Винокурове. Все же с момента отдачи приказа об их сборе прошло чуть меньше суток до того, как сэр Крэмптон принял решение о ликвидации юноши. И люди продолжали собирать сведения дальше, ведь этот приказ никто не отменял. И вот — доставили новую партию. Да, решение о ликвидации принято, но узнать что-то новое о цели было не вредным. Мало ли, что еще может вскрыться.

Дипломат вскрыл папку с новыми данными и углубился в чтение.

Первые листы не прибавили ничего нового. Винокуров, молодой провинциальный дворянин, певец, композитор. Его патриотические песни уже вышли за пределы Мраморного дворца и присутствовавшие там гости понесли их по знакомым. Дело времени, когда они разойдутся еще шире. Юношу принимают у Елены Павловны. Им интересуются Константин Николаевич, Достоевский, Мусоргский. Все это Крэмптон уже знал и именно на этом основании сделал прежний вывод: Романа готовят как знамя, вокруг которого соберутся патриоты всех сословий. Живой символ, инструмент укрепления России.

Но дальше начиналось то, что заставило его насторожиться.

Роман Винокуров оказался автором нескольких патентов. Из подтвержденных — патент на чаши для клозетов, канцелярские мелочи, однако способные сделать их создателя богачом, и начат процесс по регистрации какой-то чудной мебели, способной принимать разный облик. Однако помимо этого разведывательная сеть дипломата сумела установить, что юноша состоял в переписке с инженерами и стряпчими. И, что было куда важнее, по его идеям уже работали по меньшей мере двое инженеров.

Первый проект — двигатель нового типа. Чертежи уже готовы, идет работа по созданию прототипа. Второй — устройство для передачи звука по электрическому проводу, названное в бумагах «телефоном». Связь, на порядок превышающая возможности телеграфа, если идея окажется жизнеспособной, и ее доведут до ума.

Крэмптон перечитал это слово дважды. Потом отложил лист и долго смотрел перед собой.

Если до сегодняшнего вечера он считал Винокурова лишь удачно подобранным лицом — красивым голосом, который поет то, что нужно власти, то теперь эта картина треснула. Певец мог быть просто певцом, вывеской, за которой стоят другие. Но изобретатель, чьи идеи настолько серьезны, что над ними трудятся инженеры — это уже не вывеска. Это ум, который способен двигать страну вперед.

И вот это Крэмптон допустить не мог.

Если технические замыслы Винокурова осуществятся, Россия шагнет вперед сразу по нескольким направлениям. Она может занять место в том узком клубе держав, что стоят на острие прогресса, а значит, усилиться и в промышленности, и в военном деле, и в торговле. Такого усиления британские интересы не могли позволить.

Но, в отличие от прежнего вывода, убийство больше не казалось Крэмптону единственным и тем более лучшим выходом.

Он поднялся и подошел к окну. За стеклом падал снег, застилая улицу белой сеткой, и в этом мельтешении Крэмптон вдруг увидел все ясно.

Убить Винокурова — значит уничтожить его идеи. А идеи эти могут пригодиться и Британии. Если русские песни, воспевающие этот убогий край, для Британии пустой звук, то вот технические новшества…

Если двигатель нового типа и устройство для передачи звука действительно стоят тех денег и усилий, которые в них вкладывают, то такой человек заслуживает не пули и не сосульки, а иного обращения. Его нужно перетянуть на свою сторону. Осторожно, исподволь, не открывая карт. Заинтересовать, предложить выгоду, создать условия, в которых Роману Винокурову окажется выгоднее работать на Лондон, чем на Петербург.

И только если из этого ничего не выйдет — тогда устранять. Иного не дано.

Сэр Крэмптон вернулся к столу, достал чистый лист и начал писать распоряжение. Почерк у него был твердый, без наклона и украшений. Он писал коротко, как человек, привыкший, что каждое его слово становится приказом.

Задача на ликвидацию откладывалась. Не отменялась — откладывалась, до выяснения. Агенту предписывалось прекратить подготовку новых покушений и перейти к наблюдению иного рода: изучить связи Винокурова, его слабости, его нужды, его отношение к деньгам и к Англии. Найти то, на чем его можно поддеть. Найти тех, через кого к нему можно подобраться.

Словом, начать готовить вербовку.

Мужчина дописал, присыпал лист песком, дождался, пока чернила высохнут, и запечатал конверт. Потом вызвал доверенного человека и отдал распоряжение молча, одними глазами.

Когда дверь за ним закрылась, дипломат остался стоять у стола. Он все еще держал в памяти те две строчки из донесения: «двигатель нового типа» и «телефон». От них веяло будущим — тем самым будущим, которое Крэмптон всю жизнь учился не упускать из рук.

Пусть русский юноша пока живет. Возможно, он еще окажется Британии полезнее живым, чем мертвым.

А если нет — всегда можно вернуться к первому варианту.

* * *

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Вернулись мы с ночной службы уже в предрассветном часу, когда мороз крепчает, а тишина звенит в ушах. Ехали молча — всех разморило от тепла и ладана. Софья и вовсе заснула у Александры на руках, свесив голову в меховой капор. Я нес ее от кареты до дверей, и девочка так и не проснулась.

В доме было тепло и сонно. Девушки ушли в свою комнату, Александра легла вместе с дочкой на раскладушку, освободив Анне ее кровать. Я же еще долго стоял у окна в гостиной, глядя, как за стеклом синеет снег и медленно разгорается над крышами первое утро Рождества. Внутри было спокойно. Впервые после посещения церкви у меня такое чувство, а не раздражение от бездарно потраченного времени. Даже усталость казалась приятной.

Спать лег, когда за окнами темнота перешла в предрассветные сумерки, и провалился в сон, как в теплую воду.

Проснулся я поздно, ближе к обеду. Умывшись, оделся не торопясь и вышел в гостиную.

Там уже собрались все. Настя и Аня сидели у зеркала, поправляя прически, Александра что-то тихо говорила Софье, заплетая ей ленту. При виде меня Настя обернулась и улыбнулась.

— Проснулся наконец. А мы уж думали, ты до вечера проспишь, и к Балакиреву придется идти без тебя.

На миг пронеслась мысль — а может ну его? Надо ведь реформой заниматься. Но потом я отбросил ее. Настя ждет этого похода, к тому же сегодня праздник — никто не поймет, если я резко поменяю планы. Поэтому в ответ я лишь хмыкнул:

— Не дождетесь.

Признаться, наряды девушек я рассмотрел не сразу. Настя вышла в платье, которое они с Аней заказали еще для похода в салон Елены Павловны. Но тогда изменений в изначальном фасоне было немного, а позже я и вовсе не следил, как идет работа над ними. Но сейчас очень удивился.

Ткань облегала плечи и грудь, лиф был скроен так, чтобы подчеркнуть талию, а вырез, хоть и оставался в рамках приличий, все же открывал шею и ключицы заметнее, чем это было принято у местных дам. Аня надела похожее, только более темного тона, и в этом наряде смотрелась особенно дерзко — она вообще умела подать себя так, что любая вещь на ней казалась вызовом.

Сейчас, глядя на них, я вдруг понял: это ведь я, сам того не замечая, приучил их к подобным фасонам. Мои эскизы из будущего, которые я рисовал когда-то между делом, осели у них в голове и незаметно переплавились в новый вкус. Вкус к нарядам более открытым, чем принято здесь — тем, что подчеркивают фигуру, а не прячут ее под слоями оборок.

Меня это и позабавило, и слегка насторожило. Но отговаривать было поздно, да и не к чему: выглядели они не вульгарно, а очень даже красиво.

Александра надела одно из старых платьев Насти. Для самой Насти оно было «старым», но на Александре сидело хорошо и, по нынешним меркам, выглядело вполне современным. Фасон был дворянский, строгий, и этот строгий крой удивительно шел ее бледному, замкнутому лицу. Софье досталось платьице попроще — детских нарядов у сестер не водилось, так что пришлось надеть то, что у девочки было раньше. Впрочем, выглядела она трогательно, как маленькая рождественская кукла.

Сначала Александра и вовсе не собиралась ехать. Рассуждала здраво: раз с Настей пойдет ее сестра, то компаньонка не требуется. Но Настя с Аней принялись уговаривать ее так настойчиво и ласково, что та в конце концов сдалась.

— Поедемте, Александра, — сказала Аня, беря ее под руку. — Не сидеть же вам в четырех стенах в такой праздник.

И Александра сдалась.

К дому Балакирева мы подъехали уже в сумерках. Из окон лился теплый свет, доносились голоса и звуки рояля. Еще с улицы было слышно, что внутри шумно, весело и многолюдно.

— Ох, — выдохнула Настя, поправляя вырез, — народу-то сколько.

— Сама же просилась, — напомнил я.

Она бросила на меня короткий взгляд, в котором смешались волнение и азарт, и первой шагнула к крыльцу.

Внутри нас встретили радушно и шумно. Мусоргский, едва завидев нас в дверях, просиял так, будто сам выиграл в карты, и кинулся навстречу.

— Приехали! А я говорил — на Рождество не думают, а едут к друзьям!

Балакирев оказался человеком невысоким, быстрым, с острым взглядом и такой манерой говорить, будто он все время что-то решает. Он пожал мне руку крепко, с интересом оглядел девушек, но без назойливости, и тут же увлек нас в гостиную.

Там было тесно от гостей. Звучал рояль, кто-то спорил в углу, кто-то хлопал в ладоши, подбадривая невидимого исполнителя. Воздух был густой от свечного дыма и табака. И почти сразу я почувствовал на себе взгляды — десятки глаз скользнули по мне и задержались на Насте с Аней.

Их наряды сделали свое дело. Дамы, сидевшие у стен, переглядывались, прикрываясь веерами, мужчины смотрели дольше, чем позволяли приличия. Настя смущалась и краснела, но держалась прямо. Аня, напротив, будто купалась в этом внимании и отвечала на взгляды спокойной улыбкой. И это хорошо — видимо она окончательно отошла от истории с Милашиным.

Александра держалась позади, тихая, как тень, и, казалось, была даже благодарна, что ее платье не привлекает лишних глаз.

Меня же очень скоро взяли в оборот. Разговоры тут вертелись вокруг будущего русской музыки, ее собственного, ни на что не похожего звучания. И, разумеется, вспомнили обо мне.

— А, вот и тот самый Винокуров! — воскликнул кто-то из гостей. — Спойте нам что-нибудь новое! Вы ведь наверняка за последнее время не сидели сложа руки.

Я покачал головой, изобразив вежливое сожаление.

— Увы, господа. Нынче мне не до музыки. Время занято делом государственной важности, о котором разглашать я не вправе.

Последнее было не совсем правдой. Никаких подписок о неразглашении с меня не брали, и запрета говорить о реформе никто не накладывал. Я и сам не хотел обсуждать это. Не из осторожности даже, а из суеверия: а вдруг не выйдет? Вдруг мой черновик окажется пустышкой, и тогда все мои сегодняшние слова обернутся пустым бахвальством.

Но гости не унимались. Мусоргский особенно наседал, размахивал руками, призывал всех в свидетели, что от такого человека, как я, грех не услышать новую песню. И тут Настя поймала мой взгляд и посмотрела на меня так умоляюще, что я сдался.

— Хорошо, — сказал я, поднимая руки. — Будь по-вашему. Только дайте нам несколько минут.

Атмосфера в доме Балакирева сделала свое дело. В голове крутилась одна песня, очень даже уместная, как на мой взгляд, для ее исполнения. И что важно — я ее точно никогда ранее в этом времени не напевал, так что ее можно выдать за «новинку».

Я попросил Настю подыграть мне на фортепиано, а сам взял у хозяина гитару. Нас оставили одних в углу гостиной, отгороженном от остальных роялем. Настя села за клавиши, я проверил струны.

А в голове звучал мотив, но вот весь текст всплыл не сразу — поначалу только обрывки, пара строк из прошлой жизни, которую здесь не знал никто. Но стоило уцепиться за первые слова, как остальные потекли сами, будто достал из памяти старую, хорошо знакомую вещь. Подобрать ноты было лишь делом времени. А уж опыт в этом я успел получить, потому уже через десять минут перед Настей лег листок со сделанной на скорую руку записью

Я наклонился к Насте и негромко спросил:

— Сможешь?

Она кивнула, пробежалась пальцами по клавишам, я чуть поправил ее. Потом мы условились о жесте, по знаку которого она начнет мне аккомпанировать, а когда нужно будет остановиться и сделать паузу. Немного сыграли, проверяя, насколько мы «чувствуем» друг друга… получилось на удивление легко, и я посчитал это добрым знаком.

— Вот теперь можно и спеть, — кивнул я сам себе.

Гости нас уже заждались. Стоило мне подать знак Модесту Петровичу, как тот мгновенно развил бурную деятельность, чтобы упорядочить всех собравшихся. Гости расселись, кто на диванах, кто вдоль стен, и смотрели на нас с тем нетерпеливым любопытством, с каким смотрят на человека, который вот-вот сделает что-то неожиданное. Мусоргский встал у камина, сложив руки на груди, и весь светился. Балакирев сел ближе всех, к самому инструменту, и подался вперед, точно боялся пропустить хоть ноту.

Я обвел взглядом комнату. Огонь свечей дрожал на лицах, тени шевелились на стенах. Настя пересела за рояль и сидела прямая, бледная, положив пальцы на клавиши. Я встал рядом, перехватил гриф гитары поудобнее и на секунду закрыл глаза.

Потом дал ей отмашку, и по залу полился звук рояля. Я лишь подыгрывал, добавляя гитарой ритм. А затем я запел.

— Время идет, я не могу сидеть на месте.

Сколько молчать я должен? Черт бы все подрал.

Рушатся стены от моей безумной песни,

Но и себя я по кусочкам собирал*.

* — группа КняZZ — «Руки к небу»

Первые слова вышли тихо, почти вполголоса, будто я не пел, а разговаривал сам с собой. Затем мой голос окреп и набрался силой.

Настя не сплоховала. Ее игра ложилась под мои слова, не споря, а словно расстилая под ними дорогу. Я краем глаза видел, как она сидит за клавишами — прямая спина, опущенные ресницы, губы слегка приоткрыты, будто она повторяет про себя то, что слышит впервые.

В припеве я ударил по струнам сильнее.

— Я-я-я руки к небу подниму! — вырвалось у меня, и голос взлетел под самый потолок, раскатился по гостиной, заставил кого-то из гостей вздрогнуть.

Зал подался вперед. Мусоргский, стоявший у камина, побледнел и вцепился в спинку кресла так, что побелели костяшки.

— Да-а-ай, солнце, силы мне,

Чтоб громче петь.

И я-я-я себя найти смогу.

Лете-е-еть, а не стоять на месте.

А дальше я пел про то, о чем здесь не принято было говорить вслух, но о чем думали, кажется, все собравшиеся. Про законы, которые люди напридумывали себе сами и в которых сами же запутались. Про лишнее, ненужное, налипшее на жизнь, как старая корка, и про то, как хочется все это отринуть и начать с чистого листа.

— Ах, для чего мы напридумали законов… — вытягивал я слова, придавая им тяжесть, которой они не имели бы в простом разговоре.

По гостиной прокатился негромкий ропот. Кто-то ахнул, кто-то засмеялся нервно и тут же осекся. А Мусоргский вдруг прижал кулак ко рту, точно боялся закричать раньше времени.

Я закрыл глаза и отдался песне целиком.

Она была не то чтобы фрондой — нет, бунта в ней не было. Но в этих словах сквозило что-то дерзкое, почти запретное. Отринуть ненужное. Создать свое. Свой путь. Именно об этом говорили здесь весь вечер, именно этого искали эти люди, уставшие повторять чужие образцы. И вот теперь их собственные тайные желания прозвучали вслух, облеченные в мелодию, которую они слышали впервые.

Второй куплет я пел тише, но тверже. Настя на фортепиано вела меня, как ведут под руку человека, который идет по темной дороге. В паузах, когда я переводил дыхание, слышно было, как потрескивают свечи и скрипит паркет под чьим-то неосторожно сдвинутым стулом.

— Дай небо силы все ненужное отринуть! — выкрикнул я, и это прозвучало не как просьба, а как клятва. — Дай мне на мир глазами детства посмотреть.

Помоги мне тяжесть прошлых лет, как груз ненужный скинуть.

Научи меня дышать свободно и свободно петь.

И потом припев грянул снова, и на этот раз я вложил в него все, что копилось последние дни: усталость, страх, благодарность за спасенную жизнь и решение, принятое ночью в церкви.

Голос мой сорвался на верхней ноте, но именно в этом срыве, кажется, и была вся правда. Я допел последнюю строку, уже не различая слов, и позволил последнему аккорду растаять в воздухе.

Потом опустил руки. Сам не ожидал от себя подобного. Но будто именно сейчас и здесь мне самому это было нужно. Выплеснуть все накопившиеся эмоции, переживания, все те мысли, что крутились в церкви, в этом порыве наружу.

Я стоял с закрытыми глазами и слушал тишину, которая наступила после.

Она длилась долго. Так долго, что я успел прийти в себя и даже испугаться, не слишком ли новаторская песня для местных ушей оказалась.

Но тут Мусоргский сорвался с места.

— Вы понимаете⁈ — закричал он, и голос был полон восторга. — Вы понимаете? Это же наш гимн!

Он обернулся к остальным, размахивая руками, будто хотел обнять сразу всех.

— Это же оно! То самое! Наша музыка, наш звук! Не итальянский, не немецкий, не французский — наш!

По гостиной прокатился гул одобрения. Гости заговорили разом, закивали, зааплодировали. Кто-то вскочил, кто-то стучал по подлокотнику кресла. Балакирев не аплодировал — он сидел, подавшись вперед, и смотрел на меня с выражением человека, который только что увидел то, что искал всю жизнь.

— «Ах, для чего мы напридумали законов», — повторил Мусоргский, крутя головой. — Каково, а? Ведь это же и про нас! Про все наши рамки, в которые нас загоняют! А «дай небо силы все ненужное отринуть» — да это же наше общее дело!

Он схватил бокал, поднял его и, не дожидаясь остальных, выкрикнул:

— За новый путь! За то, чтобы отринуть все ненужное и создать свое!

25 декабря 1859 года

Петербург. Дом Балакирева

Александра держалась у стены, возле высокого окна, за которым уже густели рождественские сумерки. Софья стояла рядом, вцепившись пальцами в ее ладонь, и вертела головой, не успевая разглядеть все разом: огни свечей, темные портьеры, чужой рояль, людей, которые говорили громко и обращались друг к другу без чинов.

В гостиной было тесно и душно. Пахло табаком, воском и мокрой шерстью — где-то в прихожей гости стряхивали снег с шинелей. Александра вдохнула этот воздух и поймала себя на том, что давно, очень давно не стояла вот так, в толпе незнакомых людей, которые не знали ни ее истории, ни ее позора.

От нахождения в незнакомой компании было неуютно. Спина сама выпрямилась, плечи окаменели, как в те годы, когда мать поправляла ее за столом: подбородок выше, локти к себе, не смейся громко. Воспитание, въевшееся в нее еще в детстве, сработало раньше, чем она успела подумать. Среди этих гостей — музыкантов, спорщиков, людей без родословных и с сомнительными манерами — она держалась так, словно все еще сидела в гостиной отцовского дома.

И, странное дело, это помогало. Ее не толкали, не задевали локтем, не оглядывали с жалостливым любопытством. Она была просто женщиной у окна, прямой и спокойной, и этого оказалось довольно.

— Мама, — Софья потянула ее за руку, — смотри.

Девочка указала на столы у дальней стены. Там, на белых скатертях, стояли блюда с пирогами, вазочки с засахаренными фруктами, тарелки с холодной дичью, и между ними горели низкие канделябры. Слуга с подносом протискивался сквозь гостей, и над головами плыл запах горячего вина с корицей.

— Можно? — спросила Софья почти шепотом, и глаза у нее сделались круглые, как у голодного котенка.

Александра присела к ней, поправила съехавшую ленту в волосах.

— Не беги, — сказала она тихо. — Подойдешь, поздороваешься с тем, кто рядом, возьмешь одно пирожное, а не горсть. Поблагодаришь.

— Одно? — Софья огорченно нахмурилась.

— Одно. Потом, если захочешь еще, подойдешь снова.

Девочка кивнула с серьезным видом, каким кивают дети, получившие важное поручение, и зашагала к столу, старательно обходя чужие ноги. Александра проводила ее взглядом и улыбнулась краем губ. Здесь, среди чужих, ее дочь училась тому, чему ее саму учили под присмотром няни — и, может быть, впервые это не казалось ненужной муштрой.

Когда она снова подняла глаза, в гостиной что-то переменилось.

Роман стоял посреди комнаты с гитарой. Рядом, за роялем, уже сидела Настя — прямая, бледная, положив руки на клавиши. Гости расступались, рассаживались по диванам и креслам, и наступала та особенная тишина, какая бывает перед первым аккордом.

Александра невольно отступила глубже к окну.

Своего кузена она знала плохо — только детские воспоминания, которые, как убедилась Александра, не имеют ничего общего с нынешним Романом. Молодой, удачливый, обласканный властью, о нем говорили то с восхищением, то с опаской. Совсем не то, что было шесть лет назад. Таким, как сейчас, она его не видела никогда.

Он не был похож на барина, который вышел развлечь гостей. Лицо у него сделалось чужое — сосредоточенное, с поджатыми губами, и в то же время отстраненное, будто он смотрел не на людей, а куда-то сквозь них. Пальцы ложились на гриф так, словно гитара была не вещью, а продолжением руки.

Короткий перебор струн, Настя ударила по клавишам, и Роман запел.

Сначала тихо, вполголоса, будто разговаривал сам с собой. Александра не сразу разобрала слова. А когда разобрала, почувствовала, как что-то сжимается у нее под ребрами.

Он пел про законы, которые люди напридумывали себе сами и в которых сами запутались. Про лишнее, налипшее на жизнь, как старая корка. Про то, как хочется отринуть все и начать с чистого листа.

Александра стояла, не дыша. Тут была и опаска за кузена — что найдется клеветник, и за такие слова к Роману придут из жандармерии, и внутреннее согласие с текстом.

Всю ее жизнь за нее решали, что прилично, а что нет. Ее выгнали из рода за то, что она полюбила не того человека. Ее учили держать спину и не поднимать глаз, а потом оставили одну с ребенком в чужом городе, и никто не спросил, как ей живется. И вот теперь ее кузен — мальчишка, которого она помнила совсем другим — пел перед чужими людьми то, о чем она годами боялась думать. И как же созвучно звучали слова тому, что творилось на душе у девушки!

Голос Романа взлетел и сорвался на высокой ноте. Александра вздрогнула, как от пощечины.

По гостиной прокатился ропот. Кто-то ахнул, кто-то рассмеялся и тут же осекся. Мужчина у камина — тот самый, что встречал их на пороге — побледнел и вцепился в спинку кресла так, что побелели костяшки пальцев.

Александра перевела взгляд на публику.

Здесь не смотрели на чины и родословную. Ей вдруг стало ясно, что этим людям все равно, кто перед ними — сын помещика, дочь изгнанницы или бедный музыкант без гроша. Они слушали, затаив дыхание, и лица у них были открытые, жадные, как у детей, которым впервые показали что-то настоящее.

И она поняла, что скучала по этому.

Не по балам и не по светским гостиным, где каждое слово взвешивают, как золото. А вот по этому — по спору, по восторгу, по разговору, в котором человек интересен не тем, кто его родители, а тем, что у него внутри. Подобные вечера в доме Зубовых бывали редко, но случались. Но когда она стала жить с мужем, все эти сборы канули в лету. Их не приглашали на приемы, не было друзей, способных собраться вот так — весело и шумно, без оглядки на статус. А после рождения дочери и вовсе все силы Александры и ее мужа ушли на то, чтобы заработать лишнюю копейку — ребенок требовал слишком много расходов на себя.

Роман допел. Последний аккорд повис в воздухе и растаял.

В наступившей тишине было слышно, как потрескивают свечи. Александра стояла, прижав ладонь к груди, и не могла отвести глаз от кузена. Потом мужчина у камина сорвался с места и закричал что-то про «наш гимн», и гостиная взорвалась аплодисментами.

Софья протолкалась к ней, перепачканная сахарной пудрой, и прижалась к юбке.

— Мама, почему все кричат?

— Потому что им понравилось, — ответила Александра и погладила дочь по голове.

Она впервые за последний год позволила себе чуть опустить плечи. Сквозь шум, сквозь запах вина и свечей, сквозь чужой смех пробилось простое, забытое чувство: будто она наконец-то не лишняя.

И она мысленно попросила — без слов, как просят в детстве перед сном, чтобы этот рождественский день не оказался сказкой, которая кончится ровно в полночь.

Когда отзвучали последние аплодисменты и гости снова заговорили все разом, я отдал гитару кому-то из музыкантов и выбрался из тесного круга. Пока я шел к столам с едой, чтобы взять бокал и промочить пересохшее горло, меня перехватил Балакирев. Он стоял, сцепив руки под подбородком, и смотрел на меня тем цепким, оценивающим взглядом, каким смотрят на неожиданно найденную вещь, которую теперь не хочется выпускать из рук.

— Роман Сергеевич, уделите мне пару минут.

— Секунду, — кивнул я ему, догадываясь, о чем пойдет речь.

Но сперва — бокал, а то разговора не выйдет, не с пересохшим горлом.

— Пройдемте, — сказал он негромко, когда я вернулся к нему, уже пригубив терпкого напитка, и кивнул в сторону двери в соседнюю комнату.

Там было тише. Гул гостиной остался за спиной, и только отголоски споров долетали сюда, как шум далекого моря.

— Скажу прямо, — начал Балакирев, и острая быстрая усмешка тронула его губы. — Модест прав. То, что вы сейчас сделали — это больше, чем песня.

Ну вот, как я и думал. И этот тоже увидел во мне то, чего нет.

Я покачал головой.

— Милий Алексеевич, оставьте эти похвалы. Говорите уж прямо — для чего вы меня позвали?

Он чуть склонил голову и ответил.

— Вы ведь и сами догадываетесь. Я прошу вас присоединиться к нашему начинанию. Вы — яркая звезда на нашем небосклоне. Не побоюсь этого сравнения — новый Александр Сергеевич! Ваши рифмы, сочетание инструментов, то, как вы смешали ноты — просто удивительно. Вы выделяетесь. Своей самобытностью, и в то же время — близостью к нашей, русской душе. Это чувствуется в строках ваших песен…

— У меня нет времени связывать себя с музыкой, — оборвал я Балакирева. — Не так, как вам бы хотелось. Не кружком, не союзом, не общим делом. Я благодарен за прием, но прошу вас придержать свой энтузиазм и напористость Модеста Петровича. Он сейчас на радостях наговорит лишнего, раздаст обещания за меня, а я выполнять их не пойду.

Балакирев нахмурился. Улыбка сбежала с его лица, остался только острый, колючий взгляд.

— В чем же причина? — спросил он. — Человек с таким даром не имеет права отмахиваться от него. Вы же сами слышали, что было в зале. Это не светская забава. Это начало.

Я помолчал, подбирая слова.

— Я решил посвятить себя делу, которое должно повлиять на будущее страны. Сказать больше не могу — не из недоверия к вам, а потому что дело еще не сделано. Но оно есть, и оно важнее песен.

Балакирев всматривался в меня долго, будто хотел за словами разглядеть то, о чем я умалчиваю.

— И что же мне сказать Модесту? — спросил он наконец, хотя я видел, что и его самого волнует мой ответ.

— Правду. Что я занят. Что музыка для меня — отдых, а не цель. То, о чем я ему твержу чуть ли не с момента нашей первой встречи. Если он не угомонится, мне придется начать отвечать ему жестко, а ссориться с хорошим парнем не хочется. Он искренний, горячий, и мне было бы жаль ранить его.

Балакирев кивнул медленно, что-то решая про себя.

— Хорошо, — выдохнул он. — Я попридержу его. Но и вы войдите в мое положение. Такие люди, как вы, на дороге не валяются. Что мне, отпустить вас просто так?

— Почему бы и нет? — улыбнулся я, чем вызвал гримасу неудовольствия на лице Милия. Чуть сжалившись над ним, я спросил, готовясь пойти на уступки — а то ведь полный отказ точно не примут. — Что вы предлагаете?

— Приезжайте к нам хотя бы раз в месяц. Один вечер. Посидите, послушаете, споете, если будет настроение. Не обязанность — отдушина.

Я подумал и усмехнулся. Вот это гораздо лучше, чем упертая настойчивость Мусоргского. Поэтому я легко согласился на такие «условия».

— Раз в месяц — можно. Даже нужно.

Он протянул руку, и я пожал ее. На том разговор и завершился.

Когда я вернулся в гостиную, меня уже не держали. Гости снова разбрелись по комнате, и вечер пошел своим чередом — тем простым, теплым ходом, какого я давно не видел.

Объявили танцы. Кто-то сдвинул кресла к стенам, за рояль сел один из гостей, пары закружились по паркету. Настя раскраснелась, смеялась, когда я иногда наступал ей на ногу, и шепотом уверяла, что все равно танцую лучше, чем в прошлый раз.

Аня танцевала с кем-то из молодых музыкантов и, похоже, действительно забыла про Милашина и про все свои страхи. Она запрокидывала голову, смеялась, и щеки у нее горели.

Даже Александра перестала быть вечно хмурой. Она так и сидела у окна, но уже не каменной статуей, а просто уставшей женщиной, которая на один вечер позволила себе не думать о плохом. Софья вертелась у столов с пирожными и раз или два подбегала к ней, что-то торопливо шептала на ухо, и Александра улыбалась, гладя ее по голове.

Потом играли в фанты. Читали стихи — очень часто собственного сочинения, и оттого особенно скверные или особенно живые. Пели по очереди, и я, слушая их, впервые не ловил себя на мысли, что теряю время.

К дому мы подъехали уже к полуночи. Мороз к ночи разошелся, снег скрипел под ногами, изо рта шел пар. Софья снова заснула, на этот раз у меня на руках, и я осторожно передал ее Александре у дверей.

Настя зевала, прикрывая рот ладошкой, Аня поправляла сбившийся платок. У всех были усталые, разморенные лица, но в глазах еще теплился тот вечерний свет.

— Хорошо, что поехали, — сказала Настя тихо, поднимаясь по лестнице.

— Хорошо, — согласился я.

И это было правдой.

Поместье Винокуровых

Рождество в доме Винокуровых праздновали в кругу семьи, как и каждый год. За длинным столом в большой столовой было тепло от растопленной печи и свечей, пахло хвоей, пирогами и морозом, который приносили со двора всякий раз, когда отворялась дверь. Не хватало только одного — Романа. Пустое место за столом осталось не занятым, и Ольга Алексеевна то и дело косилась на него, хотя давно уже знала, что сын в Петербурге.

Было в этот вечер и еще одно отличие от прошлых лет: среди гостей сидела княгиня Белова. Прежде Дарьи Дмитриевны в доме Винокуровых на семейных праздниках не видели. Но после того памятного подарка, что княгиня сделала Людмиле на день рождения, не позвать овдовевшую соседку хозяева уже не могли. Дарья Дмитриевна сидела рядом с Людмилой, прямая, сдержанная, и держала спину так, словно все еще не до конца верила, что ее здесь принимают.

Но праздник начался не с торжественной речи, а с открытия письма от Романа. Его ждали давно, и когда утром вместе с почтой пришло это послание, хозяин поместья решил не вскрывать его сразу, а отложить чтение и зачитать его при всех.

Сергей Александрович вскрыл конверт не торопясь, поглядывая на с нетерпением смотрящих на него родных. Развернул лист и принялся читать, щурясь на неровный свет свечей. За столом притихли. Иван и Игорь, почуяв, что происходит что-то важное, перестали толкаться локтями и вытянули шеи.

И если поначалу помещик читал письмо вслух, то потом замолк, и только шевеление губ говорило, что мужчина продолжает знакомиться с посланием. А поползшие вверх брови помещика говорили о его чрезвычайном удивлении.

— Ну? — не выдержала Ольга Алексеевна, вглядываясь в его лицо. — Почему ты замолчал? Что он пишет?

Сергей Александрович дочитал до конца, потом еще раз пробежал глазами самое важное и медленно опустил лист на скатерть.

— Невероятно. Со слов Романа, ему дала поручение сама великая княгиня Елена Павловна, — произнес он, и голос его прозвучал так, будто он сам еще не до конца поверил в эти слова.

Ольга Алексеевна ахнула и прижала ладонь к груди. Людмила замерла с куском кулебяки на вилке, а младшие братья разом подались вперед.

— И что за поручение? — спросила княгиня Белова, сдержанно, но с искренним любопытством.

Сергей Александрович оглядел собравшихся.

— Составить свою версию крестьянской реформы.

За столом сделалось совсем тихо. Слышно было, как в печи трещат дрова да за окном поскрипывает снег под чьими-то шагами.

— Роман? — переспросила Людмила недоверчиво. — Крестьянскую реформу?

— Сын помещика из Дубовского уезда, — покачал головой Сергей Александрович. — И такое поручение. О таком иные царедворцы могут лишь мечтать, а тут…

Он не договорил. Винокуров и сам не сразу поверил этой новости. Но Роман никогда ранее во вранье уличен не был, да и какой смысл ему врать в подобном? А раз так — все это правда.

Новость стала для семьи главной темой вечера. Про пироги и праздник все словно забыли. Ольга Алексеевна все повторяла, что боялась, как бы сын в столице не пропал среди чужих людей, а он, выходит, вон куда шагнул. Людмила спрашивала отца, что теперь будет, и Сергей Александрович, откинувшись на спинку стула, объяснял ей, что это значит на языке службы и двора.

Старшие понимали главное: у Романа появился шанс резко возвыситься, закрепиться в столице и оказаться возле самого императора. Конечно, в случае успеха. И они же понимали, какая пропасть лежит между «получить поручение» и «исполнить его», и оттого за радостью пряталась тревога.

Княгиня Белова слушала молча, оглаживая пальцами край скатерти. Она была удивлена не меньше хозяев. И про себя мысленно воздала хвалу Богу, что в свое время, в отличие от покойного мужа, не стала продолжать ссору с Винокуровыми, а пошла на примирение. Теперь эта тихая, почти неловкая встреча за рождественским столом оборачивалась совсем иной выгодой.

Когда первые страсти улеглись, празднование Рождества вернулось в привычное русло. Мальчики снова затеяли спор, кому достанется последний пирожок, Людмила поднялась, чтобы принести из гостиной карты для вечерней игры, а Ольга Алексеевна распорядилась подать еще чаю. Только теперь во всех разговорах, за всеми тостами и смехом нет-нет да и всплывало имя Романа, и пустое место за столом уже не казалось таким пустым.

26 декабря 1859 года

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Утро после Рождества выдалось серым и тихим, будто город, отгуляв праздник, никак не мог проснуться. За окном медленно, без ветра, падал снег, и в кухне, где мы собрались к завтраку, было зябко оттого, что печь только растопили.

Анна вышла уже собранная. Настя сидела за столом, придвинув к себе чашку с чаем, и молча смотрела, как сестра затягивает перчатки. Утренний свет падал на ее лицо, и оттого оно казалось бледнее обычного.

— Ты бы хоть позавтракала, — предложила она.

— Успею, — Анна повернулась к зеркалу у двери, поправила шляпку. — Мне на фабрику надо, сегодня обычный рабочий день.

Настя поджала губы, но промолчала. Ей все еще тяжело давался отъезд сестры.

Я стоял у окна и молчал. Вмешиваться в этот разговор не стоило: сестры должны были договориться сами.

Александра подошла к самому отъезду Ани. Софья осталась в комнате — ее сморил сон после вчерашнего вечера, и будить девочку не стали. Александра была уже не в вечернем платье, а в простом сером капоте, и от этого казалась старше и строже.

Настя отставила чашку и поднялась. Подошла к сестре, остановилась в шаге, будто не зная, что делать с руками.

— Пиши, — сказала она. — Хотя бы через день.

— Тогда уж через два, — Анна улыбнулась. — Мне же надо что-то рассказывать, а не только про то, что я поела.

Настя фыркнула, но губы ее дрогнули. Они обнялись — коротко, крепко, будто расстаются на долгое время.

Я вышел проводить Анну к саням. Морозный воздух ударил в лицо, снег скрипел под ногами. Извозчик, закутанный в тулуп, сидел на облучке неподвижно, как сугроб, и только пар от дыхания выдавал в нем живого человека.

— Ты не стесняйся к нам обращаться, если что случится, — сказал я, подавая ей руку.

— Не переживайте, все будет хорошо, — Анна устроилась в санях, поправила полость. — Вчера был прекрасный вечер, мне понравилось.

Она улыбнулась, но улыбка вышла какая-то взрослая, без прежней бесшабашности. Сани тронулись. Анна подняла руку в перчатке — не то прощаясь, не то отмахиваясь — и через минуту ее скрыла снежная мгла.

Я вернулся в дом. В столовой уже хозяйничала Настя: убрала со стола, велела подать еще горячей воды и теперь стояла у двери, что-то вполголоса объясняя Александре. Обе обернулись на мой шаг.

— Я забираю Александру, — объявила Настя тоном, не терпящим возражений, словно я собирался с ней спорить. — Будем смотреть платья.

— Зачем? — спросил я не из желания возразить, а просто для удовлетворения любопытства.

— Затем, что негоже ей ходить в том, в чем она приехала. Оно добротное, но из нее все соки выпило. И Софье нужно что-то теплое, а то зима в разгаре, а у девочки одно выходное.

Александра вспыхнула.

— Мне неловко. Вы и так…

— Даже не начинай, — перебила Настя. — Это не подачка. Я хочу посмотреть, что можно перешить, а что проще сшить заново. От тебя требуется только стоять и не спорить.

Она улыбнулась, и Александра — после короткой заминки — улыбнулась в ответ. Эти две женщины, еще вчера едва знакомые, за пару дней нашли какой-то общий, понятный только им язык, и теперь разговаривали так, будто знали друг друга давно.

Они ушли в спальню, и я остался один.

Но мне это было лишь на руку. Торжества позади, все остальное можно отложить — пора приниматься за реформу.

Черновик моей работы был составлен еще во время беседы с Самариным. Несколько исписанных листов, которые стоило оформить хотя бы в какую-то стройную систему. Тут же в столе находились переписанные мной в департаменте статистические таблицы и данные по Саратовской губернии, с загнутыми углами и пометками на полях. Курьер с саратовскими цифрами еще в дороге, но Елена Павловна права: ждать его — непозволительная роскошь.

Я снял сюртук, повесил на спинку стула, закатал манжеты рубахи. Уселся, придвинул к себе чистый лист и обмакнул перо.

Работа предстояла большая. Чтобы не утонуть в ней с первых же строк, я решил разбить черновик на главы — как разбивают книгу, в которой каждая часть должна сама вести к следующей.

Первая глава — самая скучная и самая необходимая. Фундамент, на котором будет стоять все остальное.

Я вывел наверху листа: «Глава первая. О числе крестьян, состоящих в крепости по Саратовской губернии, о распределении их по роду повинности и о сумме, потребной для единовременного выкупа».

Потом откинулся на спинку стула и перечитал написанное. Выходило тяжело, по-канцелярски, но черновик и не должен был блистать слогом — с него только начиналась работа, а не заканчивалась. Потом я отшлифую, перепишу набело, чтобы читалось ровно и без лишнего скрипа.

Я взял статистические таблицы и начал сводить их в единый порядок.

Цифры ложились на бумагу медленно, одна к одной. Всего крепостных в Саратовской губернии — по последней ревизии — более трехсот тысяч душ мужского пола. Я не стал переписывать бездумно, а искал за каждой строкой живую картину, и она проступала: вот оброчные крестьяне, которые годами не видят помещика и откупаются от него деньгами; вот барщинные — те, что гнут спину на господской пашне три, а то и четыре дня в неделю.

Из трехсот с лишним тысяч на оброке сидело чуть больше половины. Остальные — на барщине. Были еще дворовые, приписанные к усадьбам, но их я вынес отдельной строкой: с ними разговор особый, их в общую артельную схему не втиснешь.

Дальше я перешел к стоимости.

В Саратовской губернии средняя цена крепостной души колебалась от ста до двухсот рублей серебром — смотря по земле, по уезду, по тому, сколько работник мог принести дохода. Я взял среднюю — сто пятьдесят рублей за душу, оговорившись на полях, что это именно средняя, а не твердая цена, и что по уездам она будет гулять.

Потом перемножил.

Триста тысяч душ по сто пятьдесят рублей — это сорок пять миллионов рублей серебром. Я вывел цифру и долго смотрел на нее. Сорок пять миллионов. Для казны сумма огромная, но не разорительная, если растянуть ее во времени. А вот если потребовать все разом — не вытянет никакое государство.

Я подчеркнул итог двумя чертами и приписал сбоку: «При единовременном выкупе всех крестьян губернии казне потребно около сорока пяти миллионов рублей серебром. Сумма сия есть бремя для казны непосильное, ежели производить выкуп разом и звонкой монетой».

Это был мой первый тезис. С него я и начну потом, когда сяду перед комиссией: разом — нельзя. Но можно иначе.

За окном скрипнул снег — прошел дворник с лопатой. Я поднял голову, проводил его взглядом и снова склонился над листом.

Первая глава была готова. Сухая, цифровая, без единой смелой мысли. Но без нее не двинуться дальше: пусть сначала увидят масштаб, а потом уже я покажу, как этот масштаб обуздать.

Я отложил исписанные листы, размял затекшие пальцы и взял новый.

«Глава вторая. О распределении повинностей по уездам, о способах добывания крестьянами денег на оброк и о доходе, коего лишаются помещики».

Вот здесь начиналась уже настоящая работа.

Я снова углубился в таблицы, сверяясь с пометками, сделанными еще в департаменте. Уезды выстраивались передо мной, как развернутая карта: в северных, где земля скуднее, помещики почти сплошь держали крестьян на оброке — там не было смысла сажать их на пашню. На юге, где чернозем жирный, расстилалась барщина: земля кормила, и с нее следовало брать все, что она могла дать.

Оброчные крестьяне — те, кто платил помещику звонкой монетой — добывали деньги кто как умел. Одни ходили в отход в города: нанимались в поденщики, в извоз, на пристани. Другие кормились бортничеством, третьи — кустарным промыслом: шили, валяли, гнули утварь, лили свечи, выделывали кожи. Я перечислял промыслы один за другим, и передо мной вставала Россия, которой я раньше не видел — не парадная, не помещичья, а мужичья, трудовая, изворотливая, та самая, что умудрялась жить и зарабатывать даже в крепостной петле.

Средний оброк по губернии выходил около двадцати пяти рублей серебром с души в год. Обработка одной пяди земли — я сверился с записями — обходилась в несколько копеек, и я вывел среднюю цифру по уездам.

А дальше — то, ради чего я все это сводил: итог.

Я начал прикидывать. Ежели помещик терял крестьян, он терял и оброк, и барщинный труд. Оброчные приносили ему в год примерно двадцать пять рублей с души. Барщинные — своим трудом — не меньше, а часто и больше. Я свел это в годовой доход, который помещик получал с крепостных, и вывел его на бумагу.

Выходило, что помещики губернии в год получали с крестьян около семи-восьми миллионов рублей дохода. Это были живые деньги, которые текли им в карман ежегодно, без перерыва, поколение за поколением.

А что они получат при единовременном выкупе? Сорок пять миллионов разом — и все. Через несколько лет этих денег не станет, а земля без рабочих рук начнет приносить куда меньше.

Вот где была главная беда всех существующих проектов. Они говорили помещику: «отдай крестьян», в редких случаях добавляли «и получи деньги» — и не объясняли, что делать дальше. Деньги уйдут, земля останется, а доход иссякнет. Потому помещики и упирались, и будут упираться, и ни один царский манифест их не заставит добровольно разориться.

Я подчеркнул этот вывод. Он был мне нужен, как мост, по которому я собирался перейти к третьей главе — к самой сути.

Я перевернул лист и продолжил работу. Наверху вывел: «Глава третья. О том, каким образом устроить быт выкупаемых крестьян и помещиков, дабы выкуп не разорил ни тех, ни других».

Вот тут начиналась уже не арифметика, а сама суть моей идеи.

Я обмакнул перо и замер, собираясь с мыслями. Потом начал писать — быстро, не заботясь о красоте слога, боясь упустить то, что так ясно складывалось в голове.

Для помещиков, чьи крестьяне сидели на оброке, выкуп в привычном виде — смерть. Оброк тек к ним ежегодно, как вода в пруд, а предложи им разом забрать крестьян за деньги — они ухватятся за сумму, но через несколько лет останутся с пустым кошельком и заросшей землей. Значит, надо не отнимать у них доход, а поменять его природу.

Я изложил это так.

Оброчные крестьяне уже умеют зарабатывать — в том их сила. Одни идут в отход по городам, другие бортничают, третьи занимаются кустарным промыслом: шьют, льют свечи, выделывают кожи, гнут утварь на продажу. Все это — готовые заработки, только разрозненные, как песчинки. А разрозненный человек — слабый человек: у него нет ни лавки, ни кредита, ни заступника перед купцом.

Я предлагал собрать этих крестьян в артели — по роду промысла. Разнорабочих, что мотаются в город на поденщину, свести в строительные и плотницкие артели. Бортников — в медовые. Кустарей — в швейные, свечные, кожевенные, посудные. Снабдить каждую артель инструментом, а главное — дать ей куратора.

И вот тут я подводил к самому щекотливому: куратором становился бывший помещик.

На бумаге я расписал это особенно тщательно, потому что знал — именно здесь, в этом месте, будут спорить и чиновники, и сами помещики.

Помещик получает долю от дохода артели — свой процент. За это он обязан находить артели заказы, договариваться с купцами и подрядчиками, решать мелкие споры между работниками, быть арбитром в бытовых дрязгах. Он больше не владеет людьми — он управляет делом. И в этом его выгода.

Но если помещик со своими обязанностями не справляется — заказов нет, артель сидит без работы, доход падает — то артель выходит из его подчинения. Тогда бывший помещик остается лишь получать фиксированную ежемесячную плату от дохода артели до тех пор, пока выкупленные крестьяне не погасят перед ним свой долг за выкуп.

Я оторвал перо и перечитал этот абзац. Выходило жестко, но справедливо: не справляешься — отходишь в сторону и получаешь свое по-тихому, без права лезть в дело. А справляешься — получаешь и выкуп, и процент сверху.

И тут я подвел первую черту под всей схемой.

Государство в этом случае не тратит ни копейки. Оно лишь проводит реорганизацию отношений между крестьянином и помещиком. Крестьяне не просто могут себя выкупить — они действительно себя выкупают за фиксированную цену в течение нескольких лет. И все это время они обеспечены работой, которая позволяет им и долг гасить, и на жизнь зарабатывать.

Я отложил перо, потянулся к чашке с остывшим чаем, сделал глоток. Чай был ледяной, но я не заметил.

Потом снова склонился над листом.

С барщинными крестьянами подход нужен похожий, но повернутый под землю.

По бумагам государство выкупает таких крестьян из собственности помещика — и с этого момента он над ними власти не имеет. А сами крестьяне объединяются в сельскохозяйственные артели для обработки земли. И артель эту я предлагал «механизировать» — дать хороший инструмент, чтобы пахать, сеять и жать быстрее: конные сеялки, жатки, плуги.

Я сделал пометку на полях: «Инструмент закупать за счет казны, в счет долга артели». Потом зачеркнул и переписал: «Снабжать артель орудиями в долг, погашаемый из первых доходов». Так выходило честнее.

Дальше — самое важное.

Механизированная артель обрабатывает поля бывшего помещика в счет своего долга. Но, благодаря механизации, для этой работы нужны уже не все освобожденные крестьяне. Остаются свободные руки. И вот их я предлагал направить на иные работы — тоже в счет долга перед государством.

А дальше — то, ради чего, по правде, я все это и затевал. Та «революционная» идея, от которой у иных сановников волосы встанут дыбом.

Вместо того чтобы оставлять свободные руки без дела, я предлагал строить производства. Мельницы, лесопилки, мануфактуры по переработке овощей и мяса — те же консервы, которые так нужны и армии, и флоту. Управлять таким производством ставили бы помещика или его доверенное лицо. А крестьяне шли бы туда рабочими.

Тут все зависело от уезда: где выгоднее мельница, где — лесопилка, а где — переработка мяса. Я не стал расписывать все губернские уезды — для черновика хватало самого принципа, а подробности дадут потом, когда придут саратовские цифры.

Но главное я изложил прямо: если помещик отказывается управлять производством — а отказаться он может потому, что сразу выкупных денег в руки не получит — то пишет официальную бумагу, и крестьяне до выплаты долга переходят в подчинение государства.

И вот тут-то и открывалась та самая возможность, о которой я думал еще в первые дни работы.

Таких крестьян, чей помещик отказался, можно направить на строительство железных дорог, на прокладку каналов, на отсыпку и приведение в порядок обычных дорог — тех самых, что каждую весну и осень раскисают в непролазную грязь. За эти работы крестьяне получают плату. Часть идет в погашение долга за выкуп, остальное — на пропитание и жизнь.

Я поставил точку и медленно перечитал третью главу целиком. Она была сырой, местами корявой, но в ней билась та мысль, которую я вынашивал с самого начала: выкуп — не единовременный выброс денег, а переход. Переустройство. Превращение крепостного — в свободного рабочего, а помещика — в управляющего.

И государство при этом не банкрот.

Я выдохнул и взял новый лист, где вывел: «Глава четвертая. О средствах, потребных на выкуп, и о том, отчего казне не надобно изыскивать их единовременно».

Здесь уже не нужно было ничего выдумывать — все вытекало из третьей главы, как ручей из родника. Я писал спокойно, без спешки, выкладывая вывод за выводом.

Ежели следовать предложенной схеме, то сразу крупных сумм для выкупа от государства не требуется. Казна не вынимает из сундука сорок пять миллионов разом, не трясет податными, не влезает в долги к заграничным банкирам. Выкуп превращается из одномоментного платежа в длинный, ровный процесс, который растягивается на годы и оплачивается из заработка самих крестьян.

Я подчеркнул это особо, потому что знал: первым, о чем спросят в комитете, будет именно про деньги. «Где казна возьмет такие суммы?» — вот вопрос, который задал мне сам император, ознакомившись с моим черновиком, и потребовал проработать этот момент. Тогда я не смог ему ответить развернуто, а сейчас ответ уже был. Казне и не нужно брать больших средств. Она лишь переустраивает отношения так, что крестьянин сам выкупает себя трудом, а государство выступает поручителем и надзирателем.

Вторая выгода выходила еще важнее.

По моей схеме происходит плавный переход крестьянина из абсолютной собственности в статус свободного рабочего — пусть поначалу и обремененного долгом. Никакого обрыва, никакой разом наступившей воли, от которой и крестьянин, и помещик шарахаются, как от проруби. Все идет постепенно, шаг за шагом, и человек успевает привыкнуть к новому положению.

И долг этот будет выплачиваться исправно, без задержек. Почему? Потому что он под полным контролем государства. Не помещик будет выбивать недоимку, не староста — а казна, со своими ведомостями, отчетами и чиновниками, которых за нерадивость и спросить можно и нужно.

Я остановился, перечитал. Выходило убедительно, хотя и сухо. Для черновика — сгодится. Потом припишу живых примеров.

Затем я перешел к тому, что сам считал едва ли не главным следствием всей затеи.

Благодаря такому перераспределению обязанностей стимулируется предпринимательская деятельность помещиков. Артелями и производствами нужно управлять — и управлять хорошо. Потому что, если помещик справляется дурно, контроль над артелью или производством у него отнимается и переходит государству.

А государство уже может поступить по-разному. Может назначить управляющего из членов артели — человека, которого работники знают и которому доверяют. Может нанять стороннего управляющего за фиксированную плату. А может передать управление артелью или производством иному помещику — тому, у кого крестьяне приносят доход исправно.

Эта последняя строка далась мне не без колебаний. Передавать дело от одного помещика другому — значило сохранять то сословное начало, против которого я, по большому счету, и затевал все это. Но я понимал: сейчас, в нынешней России, резко рвать с помещичьим укладом нельзя. Пусть уж лучше дельный помещик управляет артелью, чем она развалится без всякого управления.

Я оставил этот пункт как есть, но на полях сделал приписку: «Позже обдумать, не дать ли артели право самой выдвигать управляющего и утверждать его через чиновника». Это была мысль на будущее, опасная, преждевременная, но я не хотел ее терять.

Четвертая глава кончилась. Я откинулся на спинку стула и прикрыл глаза.

Голова гудела от цифр и слов. За окном уже был давно полдень, снег все шел, и в комнате стало совсем сумеречно. Я потянулся зажечь лампу, но замер на полпути.

Оставалась еще одна глава. Пятая. И о ней я не писал в первоначальных набросках — она сложилась только сейчас, по ходу работы.

Я подумал и вывел на новом листе: «Глава пятая. О предупреждении злоупотреблений в артелях и производствах».

Вот где была настоящая мина. Затеять артели и производства — полдела. Гораздо труднее сделать так, чтобы они не превратились в те же крепостные вотчины, только под новой вывеской. Если не прописать правил — помещик или назначенный им управляющий быстро приберет людей к рукам, и вся моя затея обернется тем же самым рабством, только без старых бумаг.

Я начал писать.

Для избежания злоупотреблений необходим трудовой кодекс. По сколько часов должны работать крестьяне — я отмерил двенадцать летом и десять зимой, с перерывом на обед и короткий отдых, а также добавил выходных — вместо одного воскресного дня еще и суббота в придачу. Хотел вначале прописать восьми часовой рабочий день, но такое посчитают слишком революционным. Тут и сокращение рабочего дня до двенадцати часов, а зимой до десяти — великое послабление. Дальше — за что и кто имеет право их наказывать, за что — поощрять. Виды наказаний и поощрений я расписал отдельным столбцом: от выговора и денежного штрафа до отстранения от работы; от похвалы и прибавки — до доли в прибыли артели.

А дальше — самое важное. Я написал это медленно, стараясь, чтобы каждая буква легла ровно.

Способ выхода крестьянина из артели или производства не должен быть ничем ограничен. Крестьянин имеет право покинуть артель или производство, даже если на нем еще висит долг.

Я оторвал перо и, не удержавшись, подчеркнул эту строку дважды. Потом дописал ниже.

В таком случае крестьянин подает прошение чиновнику о переводе в другое место отработки своего долга — в другую артель, в другое производство либо на работы, производимые государством. Ежели же долг уже отработан, то и никакого прошения не требуется — человек просто уходит.

Я поставил точку и отложил перо.

Черновик лежал передо мной — пять глав, исписанных убористым, местами скачущим почерком. С первой до последней строчки это была еще не реформа, а ее скелет, но скелет, по которому уже угадывалось живое тело. Я перечитал последнюю главу, потом всю тетрадь разом, сшитую из отдельных листов, и поймал себя на том, что за окном уже совсем стемнело. Зимний день в Петербурге короток.

Снег валил густой, отвесный, и в его белой круговерти город за окном казался ненастоящим. Я зажег лампу, и по стенам кабинета поплыл желтый круг.

День, начавшийся с отъезда Анны, ушел в работу незаметно. Я просидел до самого вечера, не чувствуя ни голода, ни усталости, и только теперь, когда последняя строка легла на бумагу, тело напомнило о себе: ныла спина, затекли ноги, пальцы правой руки свело от пера.

Я поднялся, размял плечи, подошел к окну. Внизу, во дворе, у фонаря стоял дворник с метлой, но почти не мел — просто стоял, задрав голову, и смотрел, как сыплет снег. Я его понимал — незачем выполнять бессмысленную работу, лучше дождаться, когда снегопад хоть немного утихнет.

Потом обратил внимание на женские голоса — негромкие, перебивающие друг друга. Настя и Александра, судя по всему, все еще возились с платьями.

Я задул лампу и вышел из комнаты. Девушки из спальни переместились в гостиную. Там было тепло и светло. На диване, на спинках кресел, на полу — всюду лежали платья, юбки, отрезы ткани, и в этом ворохе, как острова, белели листы с выкройками. Софья сидела на низкой скамеечке, держа на коленях шкатулку с пуговицами, и с серьезным видом перебирала их по одной.

Александра стояла посреди комнаты на табурете, а Настя ходила вокруг нее с лентой-аршином, то прикладывая ее к плечам, то к талии, то к подолу.

— Вот тут заузить, — говорила Настя, прищурившись. — А тут, наоборот, выпустить. У тебя спина хорошая, ее прятать нельзя.

— Я уже года три не носила ничего приталенного, — отозвалась Александра не то смущенно, не то с облегчением.

— Вот и хватит.

Заметив меня, Настя обернулась.

— Ну наконец-то. Мы тебя звали дважды. Ты не слышал.

— Я работал.

— Вижу. Иди сюда, посмотри.

Я подошел. Александра и правда стояла на табурете, раскинув руки, как большая тряпичная кукла, и при моем приближении порозовела.

— Не смотри так пристально, — попросила она.

— Я не пристально, — ответил я. — Я оцениваю.

— И как?

Я окинул взглядом темно-синее платье, которое Настя приложила к ней спереди.

— Тебе идет синее. Лицо от него становится собраннее.

Александра хмыкнула, не зная, считать ли это комплиментом.

— Вот, — Настя ткнула пальцем в ворот, — здесь сделаем поуже, по-городскому. И кружево не нужно, оно только старит. Пусть будет гладкий лиф и юбка без лишнего. А вот Софье…

Она обернулась к девочке. Та подняла голову, сжимая в кулачке медную пуговицу.

— … Софье сошьем теплое, с меховой опушкой. Зима долгая. И платье к выходу, синее в полоску, как у моряков, — она покосилась на меня. — У Зубовых ведь все в семье с флотом повязаны?

— Мама, у меня будет как у моряка? — спросила Софья, и глаза у нее снова сделались круглые.

— Может, не стоит? — попробовала отказаться Александра.

— Стоит, — решительно мотнула головой Настя

Я молча стоял и смотрел на них. Пока что ответа от меня и не ждали. Еще вчера Александра жалась к стене у окна в чужом доме, а теперь стояла посреди комнаты с платьем, примеряя на себя не ткань, а ту жизнь, от которой ее когда-то отрезали. Настя сновала вокруг нее с ножницами и лентой, и в ее суете не было ни капли снисхождения — только азарт человека, который любит переделывать чужое надоевшее в чужое новое, открывая для меня новую грань своей личности.

Я вдруг подумал, что в этот день — первый после Рождества — дом, сам того не зная, встал на новые рельсы. Анна уехала на свою квартиру. Я заперся с реформой. А эти две женщины, оставшись вдвоем, сделали то, что умели делать русские женщины во все времена: принялись обживать пустоту, сшивая ее в нечто теплое и годное для жизни.

Мои мысли прервал стук в дверь. Девушки притихли, с любопытством покосившись в сторону прихожей. У всех нас одновременно возник один вопрос — кто же это мог быть?

26 — 27 декабря 1859 года

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Я открыл дверь и не сразу узнал гостя: на пороге, отряхивая снег с воротника, стоял Венявский. В этот раз он был без привычной скрипки. А я уж грешным делом стал считать, что он с ней никогда не расстается.

— Генрик Иосифович, — я посторонился, пропуская его. — Вот уж не ждал.

— А я, признаться, надеялся, что вы как раз дома, — Венявский шагнул в прихожую, стянул перчатки и огляделся с тем особым любопытством, с каким музыкант оглядывает чужое жилье: не комнату, а акустику. — Я извольте знать за портретом. Вы обещали, а я человек суеверный: пока мой портрет не висит на стене, мне кажется, будто я сам еще не вполне в Петербурге.

— Он готов, — сказал я. — Как я вам и говорил. Простите, что не прислал сразу: как-то замотался, и совсем вылетело из головы.

Венявский махнул рукой, снимая с плеч шинель. Под ней оказался темный сюртук, на лацкане блеснул орден.

Из гостиной выглянула Настя, но, увидев, что гость ко мне, тихо отступила и прикрыла дверь. Только Софья, не утерпев, выглянула в щелку — и снова спряталась.

— Проходите, — я указал в сторону зала.

Венявский шагнул, но остановился у порога и, покопавшись во внутреннем кармане, извлек небольшой сверток в серой бумаге, перевязанный бечевкой.

— Это вам. С Рождеством.

— Право, не стоило…

— Стоило, — отрезал он с улыбкой. — Внутри — ноты. Не мои, не пугайтесь. Одна вещица, которую я услышал в Варшаве и записал по памяти. Мне показалось, вам будет любопытно: там в басу ходит такая линия, что она у вас в голове наверняка ляжет на стихи.

Я принял сверток, чувствуя неловкость: подарок без ответа. Но Венявский уже прошел в зал, оглядел стол, заваленный бумагами, придвинутый к окну, и присвистнул — тихо, без пошлости, как человек, увидевший знакомый беспорядок.

— Работаете, — констатировал он.

— Как видите, — усмехнулся я в ответ.

Он не стал расспрашивать дальше. Подошел к стене, где стоял мольберт с портретом, снял тряпицу, что его прикрывала, и долго молчал, разглядывая холст перед собой.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Вы поймали то, что я сам в себе не всегда вижу. Я уже знаю, где размещу его в своем доме. А пока… — он повернулся ко мне, — поговорим.

Генрик опустился в кресло, не спрашивая позволения, и взглянул на меня в упор.

— Я слышал о вашем выступлении у Балакирева.

— Уже? — удивился я. — Ведь и суток не прошло.

— Слухи в столице разносятся быстрее пожара, — Венявский усмехнулся одними губами. — Мне о том утром рассказал знакомый, который присутствовал в гостях у Милия Алексеевича. Правда, я так и не понял с его слов — вы не то пели, не то проповедь читали. Слова он мне толком передать не смог, а вывод уже готов: Винокуров поет, что законы пора ломать.

Я почувствовал, как у меня холодеет в груди.

— И вы ему верите?

— Неважно, верю я или нет. Важно, что через несколько дней о том будет судачить весь Петербург, и не в гостиных, а где потише, — Венявский подался вперед, и голос его стал ниже. — Зачем вам это? Зачем агитировать ломать законы, когда у вас за спиной — поручение самой Елены Павловны?

Я молчал, собираясь с мыслями. Потом встал, прошел к столу, быстро набросал текст песни, которую исполнил вчера, и вернулся к креслу.

— Я не агитировал, — сказал я, протягивая лист. — Вот что я пел.

Венявский взял лист, пробежал глазами. Потом поднял бровь.

— Здесь и правда нет ни «ломать», ни «законов» впрямую.

— Я пел о том, что ненужные законы следует отринуть, а начать — с чистого листа. Речь о старых установлениях, которые душат живое дело. О тех, что мешают, а не о том, чтобы ломать порядок.

Венявский дочитал и вернул лист.

— Вот и беда ваша, Роман Сергеевич, — он качнул головой. — Слова ваши очень неоднозначны. Я-то слышу, что вы хотели сказать. А клеветник услышит другое: «чистый лист» — это про то, чтобы все смести. «Ненужные законы» — это про царский порядок. И поди потом докажи, что вы не бунтовщик.

Я смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается глухое раздражение — не на него, на себя. Ведь я сам, еще там, у Балакирева, чувствовал, что песня неоднозначная, на грани. И все же спел.

— Что же мне делать? — спросил я скорее сам себя, чем прося совета. Но Венявский принял мой вопрос на свой счет.

— Не ждать, — он поднялся и посмотрел на меня в упор. — Первым сходите к Елене Павловне. Расскажите ей сами, что вы пели и о чем. Пусть она услышит ваши слова из ваших уст, а не от перепуганного чиновника, который нашепчет ей, будто ее протеже поет крамолу. Пока вы опережаете сплетню — вы владеете ею. Упустите день — она станет вашей тенью.

Он взял портрет и направился к выходу.

— И прошу вас, — добавил он уже от двери, — не тяните с визитом. Никакое покровительство великих князей не поможет, если в вас углядят бунтовщика.

Он ушел, и в прихожей остался только талый снег с его сапог.

Я постоял у двери, глядя на эти мокрые следы. Потом вернулся в зал, сел к столу и перечитал строки песни еще раз — теперь чужими глазами, глазами того, кто ничего обо мне не знает. Венявский был прав. Строки неоднозначные, потому что метафоричны. И каждый в них увидит что-то свое. Даже то, чего в них и не вложено.

Я взял чистый лист, обмакнул перо и написал коротко, без витиеватости: прошу о встрече, надобно переговорить о вчерашнем вечере у Балакирева, пока до вашего высочества не дошли чужие толкования.

Запечатал, кликнул Тихона.

— Отнесешь в Михайловский дворец. Лично в руки Ее Императорскому Высочеству. И жди ответа, сколько бы ни пришлось.

Тихон кивнул, накинул тулуп и исчез за дверью. Скрипнула парадная дверь внизу, потом все стихло.

Я остался один в зале. Снег за окном все шел — густой, отвесный, застилавший улицу. Я зажег лампу и сел ждать, глядя на дверь.

Время тянулось. В гостиной стихли голоса: девушки, очевидно, решили лечь спать. У меня буркнул живот, напоминая, что кроме завтрака в нем ничего не было. Я прошел на кухню и налил себе остывшего супа. Ел через силу, так как напряжение, поселившееся после слов Венявского, не отпускало, и аппетита не было. В доме было тихо, только часы в прихожей отсчитывали минуты, каждая из которых казалась длиннее предыдущей.

Тихон вернулся лишь через час. Вошел тихо, отряхнув снег, протянул мне запечатанный конверт.

— С ответом, господин.

Я вскрыл его прямо в прихожей. Бумага была плотная, гербовая, пахла тонкими духами. Почерк — чужой, но подпись стояла ясная, без титула, как пишут тому, кого уже знают: Елена Павловна готова принять меня завтра.

Я перечитал дважды, сложил письмо и убрал за сюртук, к самому сердцу. Надеюсь, слухи меня не опередят. А даже если так, то мое слово окажется весомее для Елены Павловны, чем шепот клеветника.

Петербург. Вокзал

Никифор Станиславович Иванцов сошел с поезда на петербургский вокзал и вдохнул морозный воздух с привкусом дыма и запаха креозота и остался доволен собой. Дорога из Дубовки вымотала бы человека слабее: пара недель в холодном дилижансе, где нужно кутаться посильнее в шубу, ночевки в деревенских домах, где от печи несло угаром, а простыней не имелось. Лишь редкие остановки в городах давали отдушину — там можно было снять комнату в приличном доходном доме и помыться, да привести себя в порядок. И напоследок — сутки пути в поезде, где лежачих мест не имелось и приходилось спать сидя, отдавив себе всю нижнюю часть тела. Однако Иванцов чувствовал прилив сил — тот самый, какой бывает у поверенного, когда он наконец держит в саквояже бумаги, способные обернуться звонкой монетой.

Возле вокзала он снял извозчика и назвал адрес доходного дома на Гороховой, который ему подсказали попутчики. Извозчик ударил вожжами лошадь, сани качнулись, и город поплыл мимо — сначала серые пакгаузы и дровяные склады, потом желтые фасады с облупившейся штукатуркой, фонари, у которых уже зажгли масляные плошки, витрина колониальной лавки, где за стеклом громоздились медные кофейники и связки сушеных фруктов.

Саквояж Иванцов держал на коленях, прижав локтем. В нем, переложенные вощеной бумагой, лежали чертежи, описание устройства, само устройство и доверенность от Игоря Ивановича Лисова. Все это предстояло оформить как привилегию на имя Николая Лисова и инженера Алексея Дубова — на тот самый двигатель внутреннего сгорания, из-за которого разгорелся спор между помещиком и инженером.

Иванцов не был склонен вникать в чужие распри больше необходимого. Ему платили за то, чтобы бумаги прошли канцелярию без задержек. А это он умел лучше, чем многие: знал, к какому столоначальнику идти в понедельник, а к какому — только после обеда, когда тот сыт и благодушен; знал, сколько стоит приложить прошение поверх кипы других и сколько — чтобы его не потеряли в шкафу. Пусть в столице порядки сумм будут иные, но люди везде одинаковые.

Дом на Гороховой встретил его темной лестницей и запахом капусты. Иванцов снял номер, потребовал самовар и сел у окна, не раздеваясь. Развязал тесемки саквояжа, пересмотрел бумаги, проверил, не отсырели ли чертежи в дороге. Чертежи были сухи. Он аккуратно разгладил их ладонью и разложил на столе веером.

Завтра с утра — в Департамент мануфактур и внутренней торговли. Там он подаст прошение, и начнется обычная канитель: регистрация, пошлины, опись чертежей, переписка о том, что формуляр заполнен не тем чернилом. Иванцов знал эту кухню и заранее предвкушал, как будет обходить ее углы.

Он налил себе чаю, откусил от калача, купленного у разносчика еще на вокзале, и посмотрел в темное окно. Где-то за крышами падал снег, и оттого город казался притихшим. Иванцов подумал, что дело это пахнет не только гонораром, но и скандалом: уж слишком торопились Лисовы оформить привилегию на двоих — на хозяйского сына и на инженера. Значит, был и третий, кто считал двигатель своим.

Но это его не касалось. Его касалось только то, чтобы к весне привилегия лежала у Лисовых в конторе, заверенная и зарегистрированная.

Иванцов допил чай, собрал чертежи обратно в саквояж, щелкнул замком и улегся спать, полный той спокойной решимости, с какой идут на хорошо знакомую работу. Завтра он начнет выполнение поручения.

Царицын

Петр Егорович Скородубов получил нужную бумагу не в кабинете и не через канцелярию, а из рук в руки — на лестнице, пока в зале офицерского собрания, проходящего у начальника порта, еще гремел рождественский хор. Тот самый чиновник, с которым он сговорился неделю назад, тихо позвал офицера выйти «подышать» свежим воздухом и стоило им покинуть общий зал, сунул в ладонь сложенный вчетверо лист. После чего сделал вид, будто о чем-то вспомнил, и вернулся, тут же растворившись в толпе гостей. Скородубов не успел ни поблагодарить, ни прочитать переданный лист: чиновник ушел, не оглянувшись, и только легкий запах пунша еще держался в воздухе там, где он стоял.

Капитан опустил руку с бумагой в карман сюртука и, постояв немного, тоже вернулся обратно в зал, но уже гораздо медленнее. Лицо его оставалось спокойным, ровно таким, какое приличествует отцу двух дочерей, встретившему праздник среди хороших людей. Никто из гостей не заметил бы в нем перемены. А между тем внутри у него все натянулось, как канат перед штормом: наконец-то у него в руках был тот конец нити, потянув за который можно размотать весь клубок.

Клубок, о котором он узнал недавно. Кулаков Александр Иванович, купец второй гильдии, степенный, бородатый, с лицом человека, привыкшего к почтению, совсем не походил на человека, готового преступить закон. Однако это было так, как уже знал Петр Егорович. О контрабанде, о какой-то его связи с Ариной, дочерью Михайлова, и о предложении, которое этот купец сделал главе дворянского собрания. Даже не предложение — шантаж. И вот сейчас, если в письме именно то, о чем просил чиновника Скородубов, дело сдвинется с мертвой точки.

Ранее все попытки узнать хоть какую-то малость терпели провал. Но Рождество сломало осторожность людей. Вино и жарко натопленная зала сделали то, чего не смогли бы сделать ни деньги, ни уговоры: развязали язык человеку, который до того молчал. Один чиновник, выпив лишнего, разговорился со своим коллегой — тем самым, что только что передал послание. Скородубов обещал ему небольшое вознаграждение за добычу нужных сведений. О чем у них шел разговор, Петр Егорович не знал, да ему это было и не столь интересно. Чиновник просто шепнул офицеру, что сведения получены. Как подозревал сам мужчина — из пьяной, бессвязной болтовни, среди которой порой всплывают самые сокровенные тайны.

Теперь следовало прочитать написанное и понять, куда тянуть.

Петр Егорович досидел празднование до конца, выпил свою рюмку, перебросился парой слов с хозяином и лишь потом, уже в санях, по пути домой, позволил себе вынуть бумагу. Возница не оборачивался; снег глушил скрип полозьев. Капитан развернул лист, поднес к тусклому фонарному свету, прочитал раз, потом второй.

Сведения были скупы, но точны: даты, название корабля, имена людей, которые кроме своих служебных обязанностей за долю малую промышляли незаконной перевозкой. Этого хватало.

Скородубов аккуратно сложил лист и убрал его во внутренний карман, поближе к сердцу. Клубок был у него в руках — точнее, самый кончик нити. Осталось потянуть.

Сани свернули к дому, фонарь качнулся, и снег полетел навстречу, редкий и колючий. Петр Егорович усмехнулся про себя — не зло, а скорее с холодным удовлетворением человека, который долго ждал и наконец дождался.

Теперь главное — не спугнуть. Кулаков не должен ничего узнать раньше времени.

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Следующим утром я поднялся затемно. Снег за ночь улегся ровно, придавив Петербург белой тишиной, и оттого город казался чище, чем был на самом деле. Проведя свою привычную тренировку и позавтракав, я быстро оделся, сунул в портфель черновик — те самые пять глав, перетянутые бечевкой — и вышел из дому, предупредив своих девушек, куда иду, чтобы не волновались.

До встречи с Великой княгиней первым делом следовало показать работу Самарину. Елена Павловна ждала меня позже, а к ней идти только ради разговора о песне я не хотел. Иначе сложится у нее впечатление, что я занимаюсь чем угодно, но не работой. Да и черновик у меня еще «сырой», мнение Самарина поможет, как я надеялся, выявить его недостатки. Пусть Юрий Федорович выскажется, укажет на слабости, чтобы перед великой княгиней я держал уже не набросок, а выверенную мысль.

Самарин принял меня в небольшом кабинете, выделенный ему во дворце. Он сидел у стола, заваленного бумагами, и при моем появлении поднял глаза — усталые, но цепкие. Поздоровавшись, я положил черновик перед ним и сел напротив, ожидая его вердикт.

Читал он долго. Я смотрел на его лицо и не мог понять его реакцию: то ли у него была такая манера, то ли мои главы и правда не вызывали у него ничего, кроме скуки. Он переворачивал листы один за другим, изредка возвращаясь назад, шевелил губами над цифрами, а дойдя до третьей главы, вдруг остановился и хмыкнул.

— Вот, — сказал он и ткнул пальцем в то место, где я расписывал артели для барщинных крестьян. — Здесь у вас слабость, и вы сами ее не видите.

— Какая? — спросил я, чувствуя, как внутри все подобралось.

— Вы сводите бывших барщинных в сельскохозяйственные артели. Хорошо. Но с чего артель будет получать плату?

— От помещика, — ответил я. — За работу в поле.

— Верно. А теперь посмотрите на это с его стороны. Если каждый помещик соберет из своих же крестьян отдельную артель, то какую выгоду он с того получит? Он платит артели за обработку своих полей, допустим, рубль. С того рубля ему возвращается половина — в виде процента и оплаты крестьянами их долга. И в итоге помещик не только не получает никакой прибыли, но еще и убыток несет.

— Так я же писал, что не все крестьяне пойдут в артели, — заметил я в ответ. — Только малая часть, а остальные — на производства и в рабочие артели для государственных нужд.

Он откинулся на спинку стула и постучал пальцами по столу.

— Значит, согласен, что сельские артели можно создавать только малым числом? Но даже так — не у каждого помещика, а по одной на два-три уезда. Иначе эти артели станут обузой, а не подспорьем. Заодно можно будет ставить над такими артелями того помещика, который не оглядывается на старину, а способен понять, как распорядиться новыми машинами. Уже представляю, какие склоки пойдут среди помещиков за право руководить такой артелью, — усмехнулся вдруг Самарин. — В остальном согласен, оставшихся бывших барщинных — на производства и на стройки. Там, где настоящая выгода. С производства помещик имеет прибыль: продает товар, а не гоняет людей по пашне. А на стройках крестьянин получает плату уже не от помещика, а от подрядчика, от государства. Это совсем другая экономическая модель, и она, я вам скажу, куда реалистичнее, чем создавать у каждого помещика по артели.

Я молчал, переваривая. С одной стороны меня похвалили, а с другой — я так увлекся стройностью артельной схемы, что не учел столь мелкий, как казалось, момент.

— Что ж, — проговорил я наконец, — это я переделаю.

— Переделайте, — кивнул Самарин. — А вот в части долга, который вы вешаете на крестьян, я с вами согласен. Только предупреждаю: поднимется вой. Как только это дойдет до печати, социалисты начнут кричать, что мы опять сажаем мужика на цепь. Они-то обещают ему свободу безо всяких условий. Потому будут выставлять вас сатрапом и деспотом, а тут еще и ваше происхождение будет им на руку. Что не о крестьянах и их свободе вы радеете, а о своей мошне и таких же, как вы. Учитывайте, что на вас пойдет давление.

— А если и дать ее без условий? — вырвалось у меня. — Раз крестьяне все равно объединяются в артели, так, может, и не нужно навешивать на них долг? Помещик в этом варианте дохода не лишается, все уже учтено.

Самарин посмотрел на меня с тем выражением, с каким учитель смотрит на способного, но горячего ученика.

— Тогда крестьяне в артелях надолго не задержатся. Зачем им менять свой труд, зачем подчиняться какому-то уставу, если они и без артелей привыкли работать? Они и сейчас работают, испокон веку. Дайте им волю без долга — и они просто разбегутся: сбросят барское ярмо и заживут по-старому, каждый на своей полосе. А это экономически невыгодно ни помещикам, ни государству. Реформа без долга — не реформа, а развал.

Он помолчал и добавил мягче:

— Свобода, Роман Сергеевич, должна быть такой, чтобы ее не бросили при первом же удобном случае. А долг — это тот самый якорь, который удерживает человека в новой жизни, пока он к ней не привыкнет. И да, вы забыли еще один важный момент в своей реформе — какие земли получат крестьяне уже в свою собственность? Сколько? С какими условиями? В тех бумагах, которыми занимаюсь я, это — краеугольный камень, который не дает реформе сдвинуться с места.

Я кивнул. Спорить было не о чем. Я не был согласен с каждым словом, но чувствовал, что в главном Самарин прав, и от этого становилось и досадно, и спокойно одновременно.

Он вернул мне черновик с пометками на полях, поднялся и протянул руку.

— Работайте. Насколько мне известно, вы собирались встретиться с Ее Высочеством?

Я кивнул. Тогда Юрий Федорович кликнул слугу и спросил — поднялась ли уже Великая княгиня. На что получил ответ, что та давно уже встала и ждет господина Винокурова к себе.

— Тогда ступайте к ней, — повернулся ко мне Самарин, — только не забудьте, о чем мы говорили.

Я пожал его сухую, крепкую ладонь, взял портфель и двинулся за слугой.

Работа, еще вчера казавшаяся законченной, снова разворачивалась передо мной — живая, требующая правок, не дающая успокоиться. И это, пожалуй, было к лучшему.

27 декабря 1859 года

Петербург. Михайловский дворец

Слуга вел меня знакомыми коридорами, и я старался держать шаг ровным, хотя внутри все было натянуто, как струна. Перед дверью кабинета он посторонился и тихо произнес:

— Ее Императорское Высочество ожидает.

Я шагнул в комнату. Елена Павловна сидела у окна, смотря на выпавший снег, и лицо ее было спокойным — ни тени неудовольствия, ни того холодного ожидания, которого я втайне опасался. В высокой прическе блестели заколки с мелкими каменьями, на плечах лежала шаль, а перед ней на столике стояла недопитая чашка чаю. Это спокойствие передалось и мне, и я поклонился уже без прежней скованности.

— Проходите, Роман Сергеевич, — она указала на стул напротив. — Я рада, что вы попросили о встрече сами. Это избавило меня от необходимости посылать за вами.

Я сел и поднял на нее глаза. Она смотрела на меня прямо, без улыбки, но и без гнева.

— Скажите мне, — произнесла она, и голос ее прозвучал ровно, — зачем вы поете крамольные песни?

Вопрос ударил неожиданно, хотя я и готовился к разговору. Я почувствовал, как кровь прилила к лицу, но заставил себя ответить не сразу, а сдержанно:

— Ваше Императорское Высочество, это не так. То, что вам доложили, происки клеветников и завистников. Я не пел ничего крамольного.

— Я так и полагала, — кивнула она. — И все же попрошу вас уточнить: для чего вы поете столь неоднозначные вещи? Мне о позавчерашнем вечере докладывали, но я хочу услышать от вас самого.

Она чуть подалась вперед.

— Напойте мне то, о чем говорят.

Я помедлил. Потом откашлялся и негромко, без музыки, но с тем выражением, какое подсказывала мне мелодия, запел. Голос в тишине кабинета звучал обнаженно, и оттого слова казались еще резче, чем под рояль. Я пел о старых, отживших законах, о чистом листе, о человеке, которому тесно в рамках, о том, как хочется не стоять, а лететь.

Когда я умолк, Елена Павловна несколько мгновений молчала, слегка покачивая головой, словно еще дослушивала последний звук.

— Что ж, — сказала она наконец. — Это слова молодости и горячности. В них есть чувство, а чувство в вашем возрасте — не порок. Но скажите мне прямо: это именно то, что вы чувствуете сейчас?

— Да, — ответил я. — Именно это.

Помолчав, подбирая слова, я продолжил:

— У меня есть ощущение, что я стою на пороге больших перемен. И когда они произойдут, Россия — и я вместе с ней — сможем лететь, а не стоять на месте. Как в этой песне.

Елена Павловна снова кивнула, но теперь ее взгляд стал задумчивым. Она взяла чашку, отпила, поставила обратно и лишь потом заговорила:

— Меня настораживает другое, Роман Сергеевич. Слишком уж быстро слухи о вашей песне разошлись по городу. Даже для столицы — быстро. Вы всего один раз встретились с государем, а против вас уже кто-то начал кампанию, чтобы очернить вас в глазах власти.

Она выдержала паузу и посмотрела на меня серьезно.

— Я не склонна верить в случайности. Подобное не возникает само собой. Похоже, кто-то сознательно раздувает эту историю. И я прошу вас быть осторожным. Это могут быть оппозиционные круги, которые хотят отрезать вам пути сотрудничества с государством и тем самым подтолкнуть к себе. Вам могут предложить примкнуть к социалистам или к тем, кто им близок. Не идите на этот контакт, Роман Сергеевич. Ни под каким предлогом.

— Ваше Императорское Высочество, — ответил я, встретив ее взгляд, — я понял. Обещаю: кто бы ко мне ни подошел и что бы мне ни предложили, я не стану иметь дела с теми, кто против государства.

Она еще с минуту смотрела на меня, потом чуть смягчилась и кивнула.

— Вот и славно. А теперь давайте поговорим о вашей работе. Я слышала, вы принесли черновик.

Я коротко, без лишних подробностей, доложил Елене Павловне о ходе работы: черновик написан, разбит на пять глав, в основе — схема выкупа через артели, при которых крестьяне отрабатывают свою долю трудом, а помещики получают доход не разом, а постепенно. Сказал, что утром показывал черновик Самарину, и тот указал на слабости, которые я намерен исправить в ближайшие дни.

Елена Павловна слушала, слегка кивая, и не перебивала. Когда я закончил, она сказала:

— Хорошо, что вы не принесли мне незрелый труд и не побоялись сначала выслушать критику. Это говорит о вас лучше иных рекомендаций. Продолжайте в том же духе. Земельный вопрос не оставляйте без ясности — на нем сломались люди куда опытнее вас.

— Я запомню, ваше высочество.

— Ступайте, Роман Сергеевич. И помните о том, о чем мы говорили.

Я поднялся, поклонился и вышел. В коридоре меня догнал тот же слуга и проводил до парадной. Уже на улице, вдохнув морозный воздух, я впервые за день почувствовал, как отпускает сжатая во мне пружина. Снег лежал ровно, извозчичьи сани скользили почти бесшумно, и город казался притихшим, будто прислушивался к самому себе.

Домой я добрался к середине дня. Настя встретила меня в прихожей, и по ее лицу я сразу понял: что-то произошло.

— Что случилось?

— Ничего страшного, — тут же поспешила она меня успокоить и быстро оглядела меня с ног до головы, словно проверяя, цел ли. — Тебе записка. Принесли, пока тебя не было.

Она протянула мне сложенный вдвое лист, запечатанный простым сургучом. Почерк на сгибе был незнакомый, но ровный, уверенный.

— Кто принес?

— Мальчишка. Сказал, велено передать в собственные руки. И убежал.

Я вскрыл записку прямо там, у вешалки, не сняв пальто. Бумага была дешевая, слегка ворсистая, чернила на ней расплылись в одном месте. Писал Федор Михайлович Достоевский — коротко, почти без церемоний: просил меня навестить его сегодня, если будет возможность. В конце стояла приписка, от которой у меня неприятно похолодело в затылке: «Дело не терпит отлагательства». Неужто с ним что-то произошло? Вот и повод мне отдать долг за его помощь в деле с Милашиным.

Я сунул записку в карман и посмотрел на Настю.

— Что там? — спросила она встревоженно.

— Федор Михайлович просит о встрече, — вздохнул я, надевая обратно перчатки. — Сейчас поеду.

— Ты даже не пообедал.

— Пообедаю позже.

Она хотела возразить, но промолчала, только сжала губы. Я видел, что она устала беспокоиться за меня, и оттого ее тревога казалась почти осязаемой — как натянутая между нами нить. Я коснулся ее руки и улыбнулся, стараясь, чтобы вышло спокойно.

— Все будет хорошо. Я скоро вернусь. Заодно подарок рождественский передам.

Через полчаса я уже поднимался по темной лестнице доходного дома, где жил Достоевский. Пахло сырой штукатуркой и чужим варевом, ступени скрипели под ногами, а на площадках было холодно, несмотря на печи. Дверь мне открыл сам хозяин — худой, с впалыми щеками и тем блестящим, лихорадочным взглядом, который я помнил по прошлой встрече.

— Роман Сергеевич, — он посторонился, пропуская меня в тесную переднюю. — Спасибо, что не заставили ждать. Проходите.

В комнате было накурено, на столе громоздились рукописи и разрозненные листы, на подоконнике стоял остывший стакан чаю. Достоевский усадил меня на старый стул с протертой обивкой, сам сел напротив и вдруг подался вперед, сцепив руки.

— Вы слишком неосторожны, — сказал он без предисловий, и голос его прозвучал резко, почти сердито.

— О чем вы?

— О вас, о ком же еще. О вашей песне. Я не был у Балакирева, но уже слышал ее пересказ трижды, и каждый раз — все дальше от того, что вы, полагаю, пели на самом деле. По городу идет слух, что вы — вольнодумец. И с каждым часом он ширится.

Он встал, прошелся по комнате, заложив руки за спину, и снова обернулся ко мне.

— Вчера о вас говорили вполголоса. Сегодня — громче. Завтра будут говорить в гостиных, где решают судьбы. Вы понимаете, что это значит?

— Понимаю, — кивнул я.

И вдруг с полной ясностью почувствовал: слова Елены Павловны были не пустым предостережением. Не женской мнительностью и не осторожностью царедворца. Она знала, о чем говорила. Слух, о котором она предупреждала утром, уже не крался следом — он бежал впереди меня.

Достоевский остановился у стола и, не глядя на меня, заговорил снова — тише, но оттого еще тревожнее:

— Есть и еще одно обстоятельство. Вами заинтересовался Чернышевский.

Я поднял голову. Это имя прозвучало неожиданно, хотя в глубине души я уже понимал, к чему он клонит.

— Николай Гаврилович сам — критик власти, возможно, вы слышали об этом. А теперь представьте: молодой дворянин, сын помещика, поет о том, что пора отринуть старые законы и начать с чистого листа. Для него вы — удачный приз. Таких, как вы, у него еще не было.

Он повернулся и посмотрел на меня в упор.

— Поймите, Роман Сергеевич, им мало своих. Им нужен человек из другого лагеря, которого можно вывести напоказ и сказать: смотрите, даже новое поколение помещиков согласно, что Россию нужно менять. Вы станете подтверждением их правоты, живым доказательством. А что будет с вами дальше — им, поверьте, безразлично.

— Вы говорите так, будто уже знаете, что они ко мне подступятся, — сказал я.

— А вы сомневаетесь? — Достоевский криво усмехнулся. — Сначала о вас заговорят как о вольнодумце. Потом найдутся люди, которые скажут, что только они вас понимают. Потом попросят о малом — поговорить, передать, подписать. А дальше вы уже не вырветесь. Из политической игры, Роман Сергеевич, не выходят по собственному желанию.

Он опустился на стул напротив и вдруг заговорил почти просительно, без прежней резкости:

— Остерегайтесь этого интереса. Кем бы вы ни были — поэтом, живописцем, изобретателем — для них вы прежде всего разменная монета. И разменяют вас, не поморщившись, как только представится случай.

В комнате повисла тишина. За окном темнело, и на стекле дрожали отблески уличных фонарей. Я молчал, переваривая его слова, и чувствовал, как они ложатся поверх утреннего предостережения Елены Павловны — точно вторым, более грубым швом. Тогда, в ее кабинете, я принял ее слова как мудрую осторожность. Теперь они обрели плоть: уже появился конкретный человек, а не просто образ, готовый вцепиться в слух и обратить его против меня, на пользу себе.

— Я благодарен вам, Федор Михайлович, — сказал я наконец и сам удивился, каким сухим вышел голос. — За то, что предупредили, не дожидаясь, пока я наделаю глупостей.

Достоевский только махнул рукой.

— Благодарить будете после, когда убережетесь. А пока — держитесь середины. Не подпускайте к себе ни тех, кто вас хвалит слишком громко, ни тех, кто готов вам все обещать. Опасны и те и другие.

Он поднялся, давая понять, что разговор окончен. Я тоже встал. В тесной прихожей он помог мне найти пальто — в полумраке оно сбилось на крючке — и, уже когда я взялся за ручку двери, негромко добавил:

— И не давайте им сделать из вас знамя. Знаете ли, знамя стараются сжечь первым делом.

Я благодарно кивнул в ответ и тут вспомнил про взятый подарок для Федора Михайловича.

— Вот, прошу принять. С Рождеством.

Достоевский посмотрел на него слегка растерянно, но потом опомнился и взял из моих рук издание Гофмана.

— Благодарю. Простите, что нет ответного подарка.

— Бросьте, — отмахнулся я. — Ваше соучастие в моем деле — подарок безгранично ценнее любой книги.

После этого я поспешил выйти на лестницу. Дверь за мной закрылась, и я остался один в холодном, пахнущем сыростью полумраке. Спускался медленно, держась за перила, и каждое слово разговора отдавалось во мне снова и снова.

Пока Тихон правил карету к нашему дому, я пытался осознать — как всего одно выступление вновь поменяло спокойный ритм моей жизни. Мысли были тяжелыми, как мокрое сукно: утром меня предостерегала великая княгиня, вечером — писатель, которого я видел всего несколько раз в жизни. И они оба говорили, что вокруг меня начинает разворачиваться игра, о которой я до сих пор не знал ничего.

Дом встретил меня теплым светом и запахом ужина. Настя вышла в прихожую и молча взяла меня за руку — ее ладонь была сухой и горячей. Я не стал ничего рассказывать. Просто сжал ее пальцы и улыбнулся, хотя улыбка, наверное, вышла усталой.

— Все хорошо, — сказал я. — Просто долгий день.

Петербург. Особняк на Английской набережной

К вечеру двадцать седьмого декабря в резиденцию британского посланника доставили депешу, и сэр Крэмптон принял ее не в парадном кабинете, а в малой комнате при библиотеке, где принимал только самые щекотливые доклады. Огонь в камине горел ровно, за окном тихо шелестел ветер, а на столе перед ним лежали два листа, исписанные убористым почерком без подписи.

В депеше был доклад агента, которому сэр Крэмптон доверил вести дело Романа Винокурова. У двери стоял доверенный человек, принесший эту депешу, и по памяти негромко пересказывал ее содержание, глядя не на посланника, а в темное окно.

— Сведения о Винокурове пополнились. Сегодня утром он был принят великой княгиней Еленой Павловной. Перед тем он заходил к Самарину. Со слов подкупленного слуги, речь шла о его собственной версии крестьянской реформы. Бумаги пока не в печати, но уже были приняты Великой княгиней и самим Самариным. Слуге удалось мельком глянуть на них — черновик, разбитый на пять глав.

Сэр Крэмптон поднял бровь, но ничего не сказал. Доверенный человек продолжил:

— Одновременно выяснилась любопытная подробность. Позавчера Винокуров присутствовал на приеме у Балакирева. Там он исполнил песню, которую иначе как неоднозначной не назовешь. О старых законах, которые пора отринуть, о чистом листе. Публика пришла в восторг, но текст таков, что при желании его легко обратить против автора.

— И это желание, полагаю, уже нашлось? — спросил Крэмптон, не отрывая глаз от огня.

— Нашлось, — кивнул доверенный человек. — Наш агент сработал быстро. Еще до того, как Винокуров успел объясниться с великой княгиней, по городу пошли слухи, что он — вольнодумец и чуть ли не певец мятежа. Теперь слух расползается уже без нашего участия: его подхватили в гостиных, в канцеляриях, среди офицеров. Каждый пересказ добавляет по слову от себя.

Сэр Крэмптон наконец перевел взгляд на говорившего.

— Цель?

— Посеять раздор между Винокуровым и правящими кругами. Пока он на хорошем счету у Императорского Высочества, подступиться к нему трудно. Но если при дворе усомнятся в его благонадежности, если сама великая княгиня начнет держать его на расстоянии, он окажется один. А человек, которого государство оттолкнуло, охотнее слушает тех, кто предлагает ему защиту.

Докладчик сделал короткую паузу.

— Если это удастся, склонить Винокурова на нашу сторону будет проще. Молод, горяч, обидчив на несправедливость. Такие, потеряв опору, ищут новую — и часто находят ее там, где им улыбаются первыми.

Сэр Крэмптон откинулся в кресле и задумался. В камине треснуло полено, сноп искр взлетел и погас. Он думал о том, что еще несколько дней назад собирался просто убрать молодого русского, а теперь судьба сама подкладывала ему куда более тонкий ход. Убийство изобретателя — мера грубая и шумная. Гораздо выгоднее сделать так, чтобы изобретатель перестал быть русским изобретателем. И тем более убрать от власти реформатора, способного привнести новые мысли, которые порой бывают опаснее самой страшной бомбы.

— Пусть слух идет, — сказал он наконец. — Но без лишнего усердия. Если Винокуров будет выглядеть жертвой, при дворе его скорее пожалеют, чем отвергнут. Нам нужен не скандал, а медленное, неотвязное подозрение. Чтобы ему не отказывали сразу, а все дольше думали, прежде чем подать руку.

— Будет исполнено, — отозвался доверенный человек.

— И вот еще что, — Крэмптон подался вперед и понизил голос. — Найдите способ узнать, что именно он готовит по крестьянскому вопросу. Если это вправду дельная вещь, знать ее содержание не менее важно, чем знать его самого. Возможно, важнее.

Мужчина склонил голову.

— Будет исполнено, — повторил он.

Сэр Крэмптон проводил его взглядом до двери и еще долго сидел один, глядя, как за окном дворник подметает улицу. Где-то в глубине этого заснеженного города молодой человек, о котором он только что говорил, наверняка не подозревал, что вокруг его имени уже стягивается петля — пока еще незаметная, сплетенная из шепота, домыслов и чужих расчетов. И это было даже к лучшему. Чем позже он ее почувствует, тем меньше у него останется времени, чтобы из нее выскользнуть.

28 декабря 1859 года

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Утром я решил никуда не ехать и никого не принимать, даже если нагрянут нежданные гости. Особенно — из творческой интеллигенции: ни Мусоргского, ни Балакирева, ни прочих из того круга, где достаточно было один раз спеть, чтобы к утру из меня сделали певца мятежа. Если Модест явится, я велел Тихону даже не пускать его на порог. От этого приказа мне самому было неловко, а делать это пришлось: слишком свежо сидели во мне оба вчерашних разговора. К тому же я помнил настойчивость парня. Пусть для него такой мой приказ станет «холодным душем», может это поумерит его пыл.

К счастью, выгонять никого не пришлось. Утро прошло тихо. За окном медленно падал снег, и в зале было спокойно, создавая атмосферу скучных будней. Как давно я не испытывал этого чувства! И как же я радовался ему сейчас. Но дела не будут ждать, а потому после тренировки и завтрака я сел за стол, разложил черновик и принялся за правки.

С сельскохозяйственными артелями я управился быстро: там всего-то нужно было вставить те моменты, на которые указал мне Юрий Федорович, но глобально ничего менять не требовалось. Я прошелся по главам, уточнил формулировки, добавил пару абзацев о том, как артель рассчитывается с помещиком за выкуп, и отложил эти листы. А вот дальше начиналось то, о чем вчера так прямо сказал Самарин, и к чему я сам не знал, как подступиться.

Земля.

В моем черновике этой темы не было вовсе. Не потому, что я считал ее неважной — просто упустил из виду, увлекшись схемой артелей. Теперь же, глядя на чистый лист, я понимал, что именно здесь, на земельном вопросе, сломалась не одна реформа и не один реформатор. Крестьянину мало дать волю. Ему надо дать, чем кормиться, иначе воля обернется для него худшим, чем прежняя неволя.

Я откинулся на спинку стула и потер переносицу. Мысли шли тяжело, одна цеплялась за другую.

Отдавать крестьянам землю помещики не хотят категорически. И понять их можно: земля — это не только доход, но и власть, и привычный порядок вещей. Сейчас у крестьян есть наделы, но эти наделы им не принадлежат. Земля в собственности либо помещика, либо государства. Дать человеку волю без надела — бессмыслица. Крестьянин без земли не прокормит себя и все равно пойдет батрачить к тому же помещику, только теперь тот уже не несет за него никакой ответственности. И положение крестьянина станет не лучше, а хуже: помещик волен назначить любую плату, даже много меньшую, чем нужно, чтобы крестьянину не умереть с голоду, или вовсе выгнать бывших своих людей в чистое поле — без крова, без хлеба, без права на что-либо. Именно потому, что те не будут иметь никаких прав на землю, где живут, а помещик волен распоряжаться ей по своему усмотрению.

Значит, наделы выделять надо. Но сколько? За чей счет — отрывая землю от помещика или от государства? И в каких местах, ведь земля земле рознь: где-то чернозем, а где-то песок да глина. Вот в это, как я понял, и уперся Юрий Федорович.

Я просидел над этим вопросом до середины дня, исписал два листа и оба скомкал. Ответа не было. Я не нашел его и не придумал, как найти. Тогда я решил хотя бы закрепить то, что уже понимал, и не дать себе уйти в пустые рассуждения.

Взяв чистый лист, я вывел сверху: «Глава шестая». И начал писать.

Первое, что я записал, было самое простое и, как мне казалось, самое справедливое: земля, на которой стоит крестьянское подворье, отходит в собственность крестьян без всякого выкупа и иных обременений. Попросту говоря — земля под домом и двором переходит в собственность главы крестьянской семьи с правом наследования. Благодаря этому помещик уже не сможет выгнать крестьян в чистое поле, лишив их крова. Пусть человек небогат, но крыша над головой у него есть, и отнять ее никто не вправе.

Вторым пунктом я прописал пастбища и леса. Крестьянам позволяется пользоваться пастбищами для выгула скота, даже если земля, на которой эти пастбища расположены, принадлежит помещику или государству. Пользоваться бесплатно, но с оговоркой: бесплатно отправить на выгул можно не больше одной единицы крупного парнокопытного скота — корову, лошадь или барана — принадлежащих подворью. За каждую следующую единицу скота придется платить помещику или государству за аренду пастбища, смотря где будет производиться выгул. Про заготовку сена я пока не писал, хотя это тоже серьезная тема.

С пользованием лесов поступил примерно также. Заготовить дров на зиму крестьяне имеют право бесплатно, но опять же с оговорками: под присмотром чиновников и со строго определенной нормой дров на человека. Все, что сверх нормы — за плату. Размер нормы можно потом уточнить уже конкретно по уездам — ведь везде разный расход дров зимой. Сбор ягод и грибов я оставил бесплатным: негоже брать деньги за то, что само растет в лесу ежегодно.

А вот с полями под пшеницу и рожь я так ничего и не придумал. Далеко не везде есть урожайные места для посадки, и за такие места помещики будут драться до последнего. Здесь я упирался в стену, сколько ни пытался сформулировать доводы, которые бы убедили помещиков поделиться землей. Тогда я выписал то, что казалось мне хоть каким-то выходом: крупу крестьяне обязаны покупать по строго зафиксированным государством ставкам, чтобы не было спекуляций, а деньги для закупки они как раз будут получать, работая в артелях.

На этом я остановился. Перечитал написанное, поправил дважды сбившуюся строку и отложил перо. Выходило неровно: одни вопросы я закрывал, другие лишь очерчивал, а третьи оставлял вовсе без ответа. Но это был хотя бы черновик, который можно показать и обсуждать.

Я убрал листы в ящик стола и уже поднялся, чтобы размять затекшую спину, когда в прихожей хлопнула дверь, и по дому разнесся Настин голос — быстрый, взволнованный, чуть выше обычного. Она не окликнула меня, но шаги ее я узнал сразу: легкие, торопливые, почти бегом через гостиную.

— Роман!

Я вышел из зала в гостиную. Настя стояла посреди комнаты, все еще в салопе, с которого не успел стаять снег, и сжимала в руке сложенную газету. Лицо у нее было бледное, а глаза блестели так, будто она сдерживала слезы.

— Ты только прочитай, — она шагнула ко мне и сунула газету прямо в руки. — Прочитай, что о тебе пишут!

— Тише, — сказал я, принимая лист. — Дай посмотреть.

Позади, в дверях, появились Александра и Софья. Девочка держала в руках узел с обновками и смотрела на меня испуганно, не понимая, что случилось. Александра, напротив, была серьезна и сдержанна; она мягко положила руку дочери на плечо и увела ее в сторону, что-то негромко говоря.

Я развернул газету. Это был «Современник», свежий номер, еще пахнущий типографской краской. Настя дала мне газету так, что та сама раскрылась на нужном месте, и заголовок бросился в глаза сразу, набранный некрупно, но так, что не заметить было нельзя.

Я пробежал статью глазами, потом перечитал медленнее. Писал Чернышевский. Слов было много, и все они, как я понял с первых строк, крутились вокруг одного: даже молодое поколение помещиков, лучшие его представители, уже не согласно с нынешним курсом власти. Дальше он, не называя меня по имени, но так прозрачно, что не узнать было нельзя, приводил в пример рождественский вечер у Балакирева и мою песню.

Он выдернул из нее несколько строк. Только те, что ложились в его мысль: про отжившие законы, про чистый лист, про то, как тесно человеку в старых рамках. Остальное — про полет, про чувство, про молодость — он опустил. И оттого песня звучала в его пересказе иначе: не как порыв, а как приговор. Выходило, что молодой помещик уже не просто сомневается в нынешнем устройстве, а открыто зовет отринуть его и начать заново.

Я дочитал и опустил газету.

— Ну? — Настя смотрела на меня, не отрываясь. — Что теперь будет?

Я молчал. Не потому, что нечего было ответить, а потому, что в эту минуту у меня снова, как вчера в тесной комнате Достоевского, пробежали мурашки по спине. Только теперь холод был другой — не предчувствие, а подтверждение.

Все сбывалось. И сбывалось с пугающей быстротой.

Вчера Достоевский сказал: Чернышевский вами заинтересовался. Сегодня Николай Гаврилович уже не просто интересовался — он взял меня, не спрашивая, и вписал в свою статью. Он сделал со мной то, о чем предупреждал Федор Михайлович почти дословно: вывел напоказ, как доказательство своей правоты. Молодое поколение помещиков согласно, что Россию нужно менять. Смотрите, вот вам живой пример. А что будет со мной дальше — ему, как и говорил Достоевский, безразлично.

Я аккуратно сложил газету и прошел через гостиную к столу, где положил на него это «творение» Чернышевского.

— Где вы ее взяли?

— Купили по дороге, — Настя торопливо сняла салоп, не глядя повесила его на крючок и подошла ближе. — Мы заходили к швее, она подогнала платья Александре, и для Софьи сшила из моих старых. А потом, на обратном пути, мальчишка-газетчик кричал, я и купила. Просто так, посмотреть новости.

Она прижала ладони к груди, потом сжала их.

— Я как прочитала… Роман, они ведь не просто о песне пишут. Они тебя выставляют против власти. Будто ты их знамя.

Я взглянул на нее. Она повторила слово, которое я только что мысленно произнес сам, и от этого совпадения стало еще горше. Вчера Достоевский просил не дать сделать из меня знамя. А сегодня Настя, не слышавшая того разговора, увидела в статье именно это.

— Я знаю, — сказал я негромко. — Меня предупреждали, что так будет.

— Предупреждали? — она подняла на меня глаза, и в них мелькнуло не только беспокойство, но и обида. — И ты молчал?

— Я не молчал. Просто не хотел пугать тебя раньше времени. Вчера Федор Михайлович сказал, что Чернышевский мной заинтересовался. Я думал, у нас есть хотя бы несколько дней. Что он не станет вот так… нахрапом. Ошибся.

— Да. Он даже дня тебе не дал. Всего одну ночь, — тихо кивнула она.

Я подошел к ней и взял за руки. Пальцы у нее были ледяные — то ли с мороза, то ли от пережитого.

— Анастасия, послушай меня. Эта статья — не правда обо мне. Из песни вынули только то, что им выгодно. Я не звал никого к мятежу. Я пел о другом.

— Я знаю, — она всхлипнула, но не заплакала, только сильнее сжала мои руки. — Я ведь тебе подыгрывала тогда, на рояле, забыл? Но кто это знает, кроме меня? Те, кто прочтет статью, поверят ей. Они ведь не были у Балакирева. Они не слышали, как ты пел.

Я молчал, потому что возразить было нечего. Она была права. В том и заключалась вся гнусность замысла: меня пересказывали не те, кто слышал, а те, кому было нужно, чтобы пересказ получился именно таким. И с каждым часом этот пересказ уходил от правды все дальше.

В комнату вернулась Александра — уже без Софьи, видимо, устроившейся где-то с обновками.

— Роман Сергеевич, — сказала она негромко, — я увела девочку. Не стоит ей это слышать.

— Спасибо, Александра Владимировна.

Она перевела взгляд на газету, потом на меня.

— Я читала статью вместе с Анастасией Петровной. Мне показалось… — она запнулась, подбирая слово. — Это ведь не случайность? Все эти строки подобраны так, чтобы выставить вас в дурном свете перед теми, кто у власти.

— Не случайность, — подтвердил я.

Она кивнула, будто и не сомневалась.

— Вы… не боитесь? — не удержалась она от вопроса и голос ее дрогнул.

— Пусть они меня боятся, — усмехнулся я, демонстрируя браваду, хотя сам ее не чувствовал.

Я снова взял газету со стола и перечитал последний абзац. Чернышевский заканчивал статью осторожно, но в этой осторожности было больше яда, чем в самой резкой брани: он сожалел, что общество не умеет слышать таких молодых людей, и намекал, что рано или поздно им придется выбирать между служением государству и служением истине.

Я смял газету, но тут же одернул себя и расправил лист. Негоже мять чужую статью, будто это что-то меняет. Нужно было думать, как быть дальше, а не давать волю злости. Но голова после работы над черновиком и так пухла, а потому я решил развеяться — прогуляться и подышать воздухом. Может, и придет какая дельная мысль.

Особых мыслей после прогулки не пришло, зато хоть удалось примириться со сложившейся ситуацией. А к вечеру в дверь постучали. Не громко, но настойчиво — так стучат люди, привыкшие, что им отворяют сразу. Настя бросила на меня быстрый взгляд, и я вышел в прихожую сам.

На пороге стоял слуга в ливрее великокняжеского дома — не тот, что водил меня по коридорам Михайловского дворца, но похожий на него той же вышколенной, бесшумной повадкой. Он поклонился и протянул мне запечатанный конверт.

— Ее Императорское Высочество изволили велеть передать в собственные руки, — произнес он ровно. — Ответа не требуется.

«Ну вот и до Елены Павловны, похоже, дошла та статья», — промелькнуло в моей голове.

Я принял письмо, поблагодарил и запер за ним дверь. Конверт был плотный, с вензелем, сургуч цел. Вскрывал я его уже в зале, испытывая и легкий мандраж и нетерпение. Была опаска, что Великая княгиня может гневаться, но с другой стороны — после разговора с ней я надеялся, что никаких «санкций» ко мне принято не будет.

Письмо было коротким, без лишних церемоний, но каждое слово в нем дышало той спокойной властностью, с какой Елена Павловна говорила накануне. Она не спрашивала, не приглашала — она направляла.

Княгиня писала, что ей известно о статье в «Современнике» и о том, как быстро расходятся слухи. Она полагала, что молчать больше нельзя. Одних заверений мало: слово против слова, а в таком споре толпа верит тому, кто говорит громче. Единственный способ опровергнуть нарастающую волну — ответить делом. Мне следовало написать песню, которая однозначно поддерживает власть и государство. Песню, в которой не останется ни одного двусмысленного слова, за которое можно было бы уцепиться. Чтобы у тех, кто называет меня оппозиционером, не осталось и тени шанса и дальше спекулировать на моем выступлении у Балакирева.

Дальше она сообщала, что дала отмашку проведению концерта патриотических песен. Концерт должен пройти на Новый год, и я в нем — со своими песнями. К этому сроку мне надлежало подготовить третью песню, помимо двух прежних.

Дочитав письмо, я опустил руку и сел. Потом снова поднял письмо к глазам и перечитал его. Смысл не изменился.

Я обхватил голову руками.

Меня загоняли в угол, из которого был только один выход, и его мне только что указали в письме. Написать патриотическую песню. Песню, которая разом снимет все вопросы. Песню, которая прозвучит на Новый год перед публикой, где каждое мое слово будут слушать уже не как музыку, а изучать «под микроскопом», ища нужные каждому трактовки. А я не знал, что им петь.

Все, что я помнил из прошлой жизни — я помнил в том звучании, в каком оно существовало там. А это был рок. Мне легко было воспроизвести его в голове: гитарный строй, тяжелый ритм, надрывный вокал, стена звука. И почти всё, что в этом стиле было по-настоящему сильно, было заточено под одно — под протест. Против власти, против старых устоев, против всего, что стоит поперек живого человека. Рок по самой своей природе не пел о верности престолу. Он пел о бунте. И родился как стиль протеста еще в советское время. Это уже позже он выплеснулся за рамки протеста и текста у новых исполнителей наполнились разнообразием, сохраняя в целом ритм и агрессивную природу.

Разных «бунтарских» песен я мог вспомнить не одну и не две. Но вот те, что можно назвать патриотическими… Тут был тупик. Безусловно, в будущем хватало таких песен, вот только я их не слушал, считая пропагандой. Да и не интересны они мне были. Написать же новую песню самому… не получится. Не поэт я и музыкант из меня аховый. Могу подобрать ноты к уже готовому произведению, но не создать его сам. Ведь пробовал раньше и только с помощью Славы Сокольцева смог подобрать мелодию к стихам своей сестры Людмилы. Но Славы рядом нет, да и стихи откуда-то брать надо. Куда ни кинь — всюду клин.

Я поднялся и прошелся по залу. За окном темнело, опять пошел снег, и город снова казался притихшим. Только теперь эта тишина не успокаивала, а давила.

Третья песня. Патриотическая. К Новому году.

Я остановился у окна и уперся лбом в холодное стекло. В висках стучало. Письмо лежало на столе, и мне не нужно было его перечитывать, чтобы помнить каждую строку.

Где взять слова, которые не будут ложью? Вот что мучило меня больше всего. Я не мог петь о том, во что не верил. Но я и не хотел петь о бунте — не потому, что боялся, а потому, что не считал это правдой о себе. Между этими двумя «не» и пролегала та узкая дорога, по которой мне предстояло пройти за несколько дней.

Я отошел от окна и снова сел за стол. Придвинул чистый лист, взял перо и долго смотрел на белую бумагу, прежде чем написать первое слово.

Потом отложил перо. В голову ничего не шло.

29 декабря 1859 года

Петербург. Михайловский дворец

Вчера никакой песни мне в голову так и не пришло. Хотя появилась иная идея, которую я решил обсудить с Великой княгиней. Но для начала — встретиться с Юрием Федоровичем и обсудить те правки, которые я внес после нашего прошлого разговора.

К Михайловскому дворцу я подходил с некой опаской, словно к логову дикого зверя, хотя и понимал, что ничего плохого мне здесь не сделают. Но все же события последних дней изрядно пошатнули мое душевное спокойствие.

Двор встретил меня тишиной и снегом. Слуга узнал меня, поклонился и повел знакомыми коридорами в тот кабинет, где работала редакционная комиссия. Юрий Федорович Самарин ждал меня у окна, заложив руки за спину. Он обернулся на звук шагов, кивнул коротко и указал на стул напротив себя. Записку с просьбой о встрече я передал ему еще час назад, потому и не удивился его поведению.

— Присаживайтесь, Роман Сергеевич. Покажете, что надумали.

Я сел, достал из папки листы и разложил перед ним. Самарин взял первый лист, пробежал его глазами, потом второй. Читал он быстро, но так, что было видно — не пропускает ни одной строки. Я смотрел, как его палец время от времени прижимает бумагу, будто не давая строке ускользнуть.

Наконец он поднял глаза.

— Артели вы поправили верно. Теперь о том, что вы назвали «продажей круп». Здесь вы написали, что крестьяне обязаны покупать хлеб у помещика по ставке, зафиксированной государством. Формулировка не годится.

Он постучал по листу тыльной стороной ладони.

— «Обязаны» — это не право, а петля. Если крестьянин обязан покупать у помещика и только у него, вы закрываете ему всякую возможность купить хлеб в другом месте. У соседа дешевле — нельзя. На ярмарке сходнее — нельзя. Он уже привязан к одному продавцу. А теперь представьте: у помещика хлеб кончился. Что делать крестьянину? Зимой, с пустым амбаром, с детьми? По вашей же букве он сидит и ждет, пока помещику привезут зерно, а сосед тем временем торгует.

Он откинулся в кресле.

— Пишите «имеют право». Крестьянин имеет право купить хлеб у помещика по фиксированной ставке. Но не обязан делать это именно у него. Тогда у него остается выбор, а помещик не становится единственным кормильцем, от которого тот зависит.

Я кивнул и записал поправку. Самарин наблюдал за моим пером, потом продолжил:

— Вторая правка — обратная. Помещик обязан продать крестьянам хлеб по той же ставке, но не весь и не без предела. Вы не подумали о спекуляции с другой стороны. Если ставка зафиксирована, а на рынке хлеб дороже, то крестьяне начнут скупать у помещика зерно по дешевой цене и перепродавать по рыночной. Дворянство на дыбы встанет, и будет право.

Он подался вперед.

— Поэтому вводим норму. На одну семью устанавливается количество хлеба, достаточное для пропитания — столько-то пудов на едока в месяц, это уже расчетная работа. Вот эту норму помещик продать обязан и по фиксированной ставке. А все, что сверх нормы, он вправе продавать уже по рыночной цене. Тогда крестьянин не разживется перепродажей, но и голодным не останется.

— Понимаю, — сказал я, дописывая. — Но остается самое узкое место, Юрий Федорович. Что делать помещику, у которого зерна нет, когда крестьяне придут за своей нормой?

Самарин усмехнулся одними уголками губ.

— Вот, наконец, вы дошли до сути. Этого ваша схема не решает. Помещик всегда может развести руками: мол, все продал, зерна нет. И не докажешь.

Он выжидательно посмотрел на меня. Я молчал недолго — Юрий Федорович сам словно подталкивал меня к нужной мысли, и я его не подвел.

— Тогда нужно запретить помещику торговать зерном на рынке, пока крестьяне не выкупят положенную норму, — сказал я. — Иначе он спокойно распродаст все на сторону, а своим скажет, что хлеба не осталось, и спровоцирует голод по всей губернии. А чтобы это работало, нужен ценз: помещик не вправе начинать торговлю собранным зерном, пока у него нет подписей крестьян о том, что они свою норму выкупили. Тогда он сам будет заинтересован сначала отпустить зерно крестьянам, а уж потом везти остальное на рынок.

Самарин выслушал, не перебивая, и кивнул медленно, будто взвешивая каждое слово.

— Шероховатостей здесь хватает, — признал он. — Подписи можно выманить обманом или за страх. Чиновнику, который их проверяет, можно сунуть в карман. Но направление верное: вы ставите помещика перед необходимостью сначала накормить своих, а потом торговать. Это уже не разговор о «должен» и «не должен», а механизм, который делает кормление крестьян условием самой торговли. Вопрос выглядит продуманнее, чем вчера.

Он отложил лист и взял следующий — о земле под подворья.

— Здесь я с вами согласен. Земля под домом и двором в хозяйственном обороте помещика и государства все равно не участвует, ни пашни с нее, ни оброка. Отдать ее в собственность крестьян без выкупа — не потеря, а снятие давнего раздражения. Про выгул скота и заготовку дров — тоже в целом принимается. Но уточнения нужны.

— Какие именно, Юрий Федорович?

— Да хотя бы с выгулом. Вы написали: бесплатно можно отправить одну единицу крупного скота на двор. А крестьяне — народ находчивый, им палец в рот не клади. С утра он приведет одну корову, а после обеда сгонит ее с пастбища, а взамен иную приведет, а скажет — что та же самая. Проверять-то кто будет? Объездчик? Он же с ними в одной деревне живет, сват-кум-брат.

Самарин поднял палец, призывая меня не торопиться с возражениями.

— Потому рядом с правом должен стоять учет. У каждой единицы скота, выводимой на выпас, должна быть отметка в сельской книге. Кто, сколько голов, чей. Книгу ведет староста, а заверяет ее волостное правление. Без записи скот на общее пастбище не выходит. Это, конечно, не спасет от хитреца полностью, но осадит.

Он помолчал, давая мне дописать.

— И вторая сторона, о которой вы забыли. Вы все время смотрите, как бы крестьянина не обидели. Это благородно. Но закон, который защищает только одну сторону, порождает другую напасть — распри. Вот ваш пункт о пастбищах. Пастбище помещик под бесплатный выпас даст одно, а деревень вокруг него может быть три. Все три пригонят скот на один выгон. Чья скотина будет есть? Той, что раньше пришла. А чья останется голодной? Той, что с дальнего края. Начнутся драки, потравы, косые взгляды. Через месяц крестьяне двух деревень с вилами пойдут на третью. И виноват будет тот, кто написал закон, не разделив пастбища между деревнями.

— Значит, надо закрепить пастбище за конкретным селением, — сказал я.

— Или за конкретным обществом, — поправил Самарин. — И прописать, что в случае спора границы выгона определяет уездное присутствие, а не кулаки. Иначе вы вместо мира посеете войну. Помещик будет стоять в стороне и потирать руки: крестьяне грызутся между собой, значит, им не до него.

Он взял со стола стакан, отпил воды и продолжал:

— С заготовкой дров то же самое. Лес у помещика один. Сегодня крестьянин пришел за дровами, а заодно срубил две лишние осины — на починку сарая, а то и на продажу. Скажете, норма? Так норму не взвесишь, как хлеб, лес — не мешок. Тут нужен не только чиновничий присмотр, как вы написали, но и делянка. Лес отводится селению под дровяную заготовку в определенном месте и в определенные сроки. Вышел за пределы делянки — плати. Тогда и помещик спокоен, что у него бор не вырежут под корень, и крестьянин знает свой участок.

Я дописывал, не поднимая головы. С каждым его словом моя вчерашняя глава, казавшаяся мне стройной, обрастала оговорками, как дерево корой, и оттого становилась не красивее, но крепче.

— Осталась заготовка сена, — сказал Самарин, и я наконец поднял на него глаза. — Вы ее вчера обошли. Я понимаю почему: тут труднее всего, потому что сено — товар ходовой, и от него зависит, перезимует ли скотина. Предлагаю тот же принцип, что и с выгулом.

Он выпрямился и заговорил отчетливо, будто диктуя.

— Сено заготавливается сельскими артелями сообща, на общих угодьях. Потом из заготовленного каждая семья получает долю на содержание своего скота — одна единица на двор, как и с выпасом. А если двору нужно больше, он уже докупает — по той цене, какая установлена. Это, с одной стороны, снимает с помещика вечную войну за каждый стог, с другой — не дает зажиточному двору захватить все сено, оставив соседа с голодной коровой.

— А если заготовленного не хватит на всех? — спросил я.

— Тогда община закупает недостающее сообща и делит долг на дворы. Это уже их хозяйство, им и решать. Закон должен дать правило, а не расписать каждую копну.

Он снова откинулся в кресле и посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом.

— Вот так, Роман Сергеевич, — заключил он. — Земля под подворья — принимается. Выгул и дрова — принимаются с оговорками, которые вы сейчас записали. Сено — по артельному принципу. Из всего этого выпадает пашня. Да, для крестьян это будет непривычно, что не сами они сеять будут, а созданные артели под руководством помещика, но для государства такой подход даже лучше. Проще найти, с кого спрашивать за недород. В остальном — пока оставим как есть, а вы подумайте на досуге, что мы могли не учесть. Хотя какой у вас теперь досуг…

Он не договорил, но я понял, о чем он. О Елене Павловне, о статье, о Новом годе.

Я собрал листы, убрал их в папку и поднялся.

— Благодарю, Юрий Федорович. Вы меня не щадите, но это и к лучшему, — усмехнулся я.

— Если бы я вас щадил, вы бы ушли отсюда с красивой бумагой, которая рассыпалась бы при первом же чтении в департаменте. А от ее проработанности жизни тысяч людей зависят. Лучше пусть она будет шершавая, но не рассыплется.

Я поклонился и уже взялся за ручку двери, когда он добавил негромко:

— Ее Императорское Высочество уже ждет вас в малой гостиной. Просила вас быть, как мы закончим. Не заставляйте ее ждать.

— Иду.

Я вышел в коридор, и слуга, будто все это время стоял за дверью, неслышно двинулся вперед, показывая дорогу. Папка с черновиком оттягивала руку, но шел я легко — оттого, что одно дело, хотя бы отчасти, было сделано. Другое, то, ради чего я пришел к великой княгине, я нес в себе как пустой лист, на котором так ничего и не написал.

Слуга остановился перед высокой дверью, отворил ее и отступил в сторону.

Елена Павловна сидела в малой гостиной у камина. Она была в темном платье, с высоким воротником, и в отблесках огня ее лицо казалось еще более худым и строгим, чем позавчера. На столике перед ней лежала раскрытая папка с бумагами, и, когда я вошел, она не сразу подняла на меня взгляд.

— Проходите, Роман Сергеевич, — сказала она, и голос ее прозвучал ровно. — Садитесь.

Я сел напротив. Слуга бесшумно затворил дверь.

— Я просила вас не о разговоре, а о деле, — начала она. — И, надеюсь, вы понимаете, что это не моя прихоть. Статья в «Современнике» — только начало. За ней последуют другие, и каждая будет громче предыдущей. Единственное, что может вас защитить, это слово, сказанное вами самими, а не пересказанное за вас.

Фактически она только что повторила то, что написала в письме. И я знал, какого ответа она от меня ждет.

— Что вы намерены спеть? — подтвердила она своим вопросом мои ожидания.

Я молчал дольше, чем позволяли приличия. Потом заговорил — честно, потому что лгать ей было бессмысленно.

— Ваше Императорское Высочество, я не знаю, какую песню писать. То, что от меня требуют, я должен спеть перед людьми, которые будут слушать не музыку, а искать в ней смысл. И каждый найдет то, что хочет, в независимости — есть там оно или нет. Тут что ни напиши, а повернут в угодную для себя сторону.

— И что же вы предлагаете? Молчать? — холодно подняла она бровь.

— Нет, Ваше Императорское Высочество, — покачал я головой и начал выкладывать ей то, что пришло мне вчера в голову. — Молчание сейчас равносильно признанию. Но и песня — не единственный способ ответить. Если я выйду на сцену и спою то, что от меня ждут, это прочитают так: испугался, побежал оправдываться. А Чернышевский снова скажет, что власть заставила молодого помещика петь по указке. И будет прав, потому что это и будет по указке.

Я подался вперед, стараясь изложить свою мысль до того, как Елена Павловна меня перебьет.

— Чернышевский воюет со мной через газету. Он взял мои слова, пересказал их по-своему и раздал тысячам людей, которые меня никогда не видели. Он говорит от моего имени, не спрашивая. Значит, и отвечать ему надо там же, где он напал — через печать. Пусть тысячи людей, которые прочли его статью, прочтут и мои слова. Собственные. Без пересказа.

Ее Высочество слушала и пока не перебивала меня. Взгляд у нее был внимательный, холодный, но не враждебный. Это меня приободрило.

— Я хочу не песню, а разговор с редактором, — продолжил я. — Такой, чтобы меня расспрашивали, а я отвечал. И все это потом напечатали. Не обязательно в «Современнике», боже упаси. В любой другой газете, лишь бы она расходилась по Петербургу и губерниям. Пусть читатель сам увидит, что я говорю, а не то, что про меня придумали. И лучше будет, если газета будет считаться «независимой». Иначе опять вывернут, что это сделано по указке.

Я запнулся, подбирая слова, потому что такого, о чем я говорил, кажется, еще не водилось в здешних газетах, и княгиня вполне могла счесть мою затею пустой.

— Понимаю, это непривычно. Газеты нынче либо пересказывают события, либо печатают мнения, где один пишет, а другой молчит. А я предлагаю беседу: редактор задает вопросы, я отвечаю. Не статью обо мне, а разговор со мной. Чтобы человек, открывший газету, услышал не пересказ, а мой голос.

Елена Павловна медленно провела ладонью по подлокотнику кресла.

— И что же вы скажете в этой вашей «беседе»? — спросила она. — Вам ведь не дадут говорить все подряд. Редактор задаст ровно те вопросы, которые нужны ему, а не вам. Раз уж он из «независимой», — едко усмехнулась княгиня, — газеты.

— Пусть задает. Мне есть что ответить. Но перед тем надо поставить условие, чтобы среди вопросов было несколько обязательных. Через ответы на которые я смогу донести свою мысль до людей.

Она слегка кивнула, и я понял это как позволение продолжать.

— Первый из таких вопросов — как я отношусь к власти. И я отвечу честно: я не вижу для России иной формы правления, кроме нынешней. Монархия для этой земли — не прихоть и не случайность, а тот строй, под которым Россия живет веками. Но строй не мертвая глыба. Реформы в рамках этого строя были всегда: и при Петре Великом, и при нынешнем государе. Время не стоит на месте, и власть меняется вместе с ним. Это не повод сносить ее, как того хотят социалисты, или ограничивать, фактически лишая реального влияния, как требуют либералы. А господин Чернышевский покушается именно на власть государя — и прячет это за разговорами о народе.

Я перевел дух и заговорил тверже:

— Второй необходимый вопрос — что на самом деле было в моей песне. И тут я разберу его статью по строкам. Он выдернул из песни то, что ложилось в его мысль, а остальное выбросил. Я пел о молодости, о том, что человеку тесно в старых рамках. А он подал это как призыв рушить государство. Пусть читатель сам сравнит — я приведу слова целиком, а не обрезками.

— Третий вопрос, — я помолчал, собираясь с духом, — самое для меня важное. Я не давал Чернышевскому права говорить от моего имени. Он, скажете, и не называет его в статье. Верно. Не называет. И от этого еще хуже.

Елена Павловна чуть приподняла бровь, и я пояснил:

— Если бы он назвал меня, я мог бы ответить ему в открытую, как равный — равному. А он не называет. Он бьет в тень, и тень не может ответить. Тать на большой дороге хоть лица не прячет, а этот нападает из-за угла, стараясь укрыться от правосудия. И намеренно не называет имен, чтобы его нельзя было привлечь ни к ответу, ни к суду. Это не полемика, Ваше Императорское Высочество. Это прием. Подлый прием на поле журналистики. И я хочу подсветить этот момент, чтобы к таким «журналистам» изменилось отношение. Что они — не «глас народа», как сами себя величают, а трусы, спекулирующие на народных бедах, но не готовые даже вслух произнести имен, из страха получить достойный ответ. А разве может трус продвигать собственный мысли? На него надави — он и сдуется. И кто тогда на самом деле стоит за Чернышевским? Я бы в разговоре с редактором обязательно задал в ответ такой вопрос и оставил искать читателя ответ самостоятельно. Пусть сам Николай Гаврилович оправдывается, а не я.

Я замолчал. В комнате было тихо, только дрова в камине постреливали углями.

Елена Павловна долго смотрела на меня, и я не мог прочесть, что в этом взгляде. Потом она перевела глаза на огонь и негромко произнесла:

— Вы требуете, чтобы я разрешила вам вместо песни дать этот «разговор», которого до вас не существовало, и в этом «разговоре» назвать одного из самых читаемых публицистов России татем и трусом.

— Я не требую, — сказал я. — Я прошу. Ведь одной песней на Новый год газету не переспоришь. А беседой — можно. И да, я готов бросить Чернышевскому «перчатку», образно выражаясь. Мне совсем не по нраву, что он пытается сделать из моего имени протестное знамя, не спрашивая на то моего дозволения.

Княгиня усмехнулась — одними уголками губ, но это была усмешка, а не насмешка.

— Вы дерзки, Роман Сергеевич.

— Простите, Ваше Императорское Высочество.

— Не просите прощения за то, что собираетесь сделать намеренно, — отрезала она. — Дерзость в вашем положении не порок. Глупость — вот порок. А в вашем замысле, при всей его новизне, я глупости не вижу.

Она поднялась, подошла к камину и встала к огню спиной, глядя на меня сверху вниз.

— Но у беседы с редактором есть одно свойство, о котором вы не подумали. Газета напечатает ваш разговор так, как сочтет нужным. Вы дадите им слова, а они их сократят, переставят, снабдят своим заголовком. И выйдет вторая статья, подобная статье Чернышевского — только подписанная не им, а вами.

— Поэтому беседу надо печатать с моей правкой, — ответил я. — Чтобы я видел текст до выхода и без моей подписи он не шел в печать. Иначе я ничего не дам.

Елена Павловна помолчала, потом медленно кивнула.

— Хорошо. Я подумаю, с кем из редакторов вас свести. Есть в Петербурге люди, которые не откажут мне в такой малости, как честно напечатанный разговор, и при том — имеют репутацию «независимых». Но создание вами песни это не отменяет. Она уже вписана в предстоящий концерт, как сюрприз. Потому помните: песня к Новому году должна быть.

— Вы выкручиваете мне руки, — хмуро заметил я. — Я говорил о том Николаю Карловичу, и уж простите, скажу и вам — я не могу писать по приказу. Совсем. Никак.

Она отошла от камина и снова села, подобрав подол платья.

— Вот как? — вскинула бровь Елена Павловна. — И не боитесь мне такое говорить?

— Я честен с вами.

— Вы уж постарайтесь, — в глазах Елены Павловны мелькнули темные огоньки. — Если не хотите подставить меня и себя заодно. Желаю вашей музе… вдохновения.

На том Великая княгиня дала понять, что аудиенция окончена.

Уходил я в смешанных чувствах. Вроде как и добро на «интервью», которое пришло мне на ум, получено. На мой взгляд, это будет гораздо эффективнее, чем новая патриотическая песня. С другой стороны — на меня походя навесили «долг» в виде создания той самой песни. И снимать его не собираются. Вот это последнее обстоятельство бесило неимоверно. Не ожидал я такой подставы от Елены Павловны. Не ожидал…

29 — 30 декабря 1859 года

Петербург. Дом, где живет Роман

Возвращался я, когда обед давно уже прошел. Снег под ногами не скрипел, а глухо похрустывал, и от каждого шага в голове отдавалось одно и то же: песня, песня, песня. Словно мне ее в подошвы вбили.

У крыльца, едва я взялся за перила, послышался голос — знакомый, но сейчас отчего-то взвинченный:

— Роман Сергеевич! Да что же это делается! Меня ваши девицы второй раз с порога гонят, как татя какого!

Мусоргский стоял на нижней ступени, без шапки, хотя мороз был крепкий. Пальто расстегнуто, шарф съехал набок, изо рта — пар. Видно, что прождал давно и продрог, но больше холода его разбирала обида. Я мысленно вздохнул. Все же добрался до меня парень.

— Модест Петрович, — сказал я, поднимаясь. — Не кипятитесь. Вас не пускали по моей просьбе.

Он открыл рот, закрыл, нахмурился.

— То есть как — по вашей? Вы же меня всегда принимали. Я к вам с делом, не с пустым визитом. А они — «вам нельзя, без Романа не пустим», и дверь перед носом. Я уж подумал, не случилось ли чего. Или я чем прогневал вас?

— Зайдемте, — я кивнул на дверь. — На морозе об этом не говорят.

В прихожей он скинул пальто, запутавшись в рукавах от волнения, и повернулся ко мне.

— Ну, объяснитесь. Что за опала?

Я прошел в гостиную, он следом, все теребя шарф. Я сел, но ему не предложил, потому что он и сам опустился на край стула, будто в приемной.

— Опала не на вас, — начал я. — А на вашего брата-музыканта. То, что поется и играется у Балакирева, не остается в четырех стенах. Одна моя песня уже гуляет по Петербургу в пересказе Чернышевского. Меня теперь выставляют противником власти. А ведь я, Модест Петрович, никогда не рвался связывать себя с музыкой. Так, баловался. И противником власти себя не считаю и не считал. А теперь отмывайся.

Мусоргский всплеснул руками.

— Помилуйте! Да при чем тут я? При чем тут Милий Алексеевич? Мы ваших песен в журналы не носили. Мы сами о той статье только от людей слышали, волосы на голове дыбом встали.

— Вы не носили, — согласился я. — А среди гостей Балакирева есть те, кто с Чернышевским в дружбе. Иначе откуда ему было узнать о песне? Да еще так скоро? Пели-то ее при своих, а вышло, что при чужих. И к Балакиреву я пришел по вашей настоятельной просьбе.

Мусоргский побагровел, дернул шеей, будто воротник ему стал тесен.

— Да откуда мне было знать, что так все выйдет? И Милий Алексеевич собирает у себя тех, кто ему мил. Как бы я повлиял на его выбор? С чего на меня вы гневаетесь-то?

— Вот и выходит, — продолжил я, не обращая внимания на его претензию, — что в вашем кружке петь — все равно, что на площади. Потому и просил не пускать. Не обессудьте. Для меня музыка — отдушина, а из-за вас и вашего «кружка» это в тягость стало и проблемы принесло.

Он помолчал, покрутил в пальцах конец шарфа, потом вздохнул, будто выдохнул всю обиду разом.

— Ладно. Понял я вас. Противно, а понял.

— Так зачем пришли-то? — спросил я напрямик. — Вы ведь не только за разъяснением на крыльце мерзли.

Мусоргский оживился, подался вперед.

— Я ведь тоже приглашен на новогодний концерт! Мне доверили партию из оперы Глинки — «Жизнь за царя». Не смейтесь только. Я ее немного скорректировал, под ту манеру, что вы пишете. Чтоб, значит, не совсем по-казенному, а с живым нервом. Хотел, чтобы вы послушали, как вышло, и сказали — годно или нет.

Я покачал головой.

— Не до того мне, Модест Петрович. Мне самому новую песню придумывать теперь велено. К тому же концерту. А я не умею работать на заказ. Не умею — и все. Когда с меня ее требуют, то ступор находит. Ни одной строчки выдавить не могу. Так что — сами.

Он хотел что-то возразить, но я поднялся, давая понять, что разговор окончен.

— Если хотите помочь, вот вам заказ получше моего. Напишите пасквиль на Чернышевского. Или сатирические стихи. Да такие, чтобы Николай Гаврилович вышел в них дураком и трусом. Чтобы читатель смеялся, а не благоговел. Вот это была бы помощь. А партию вашу — как-нибудь в другой раз.

Мусоргский встал, посмотрел на меня долго, потом улыбнулся кривовато.

— Пасквиль, говорите… Это вы ловко. Только я не сатирик, Роман Сергеевич.

— А я не заказной сочинитель. Стало быть, мы оба в одинаковом положении. Прощайте, Модест Петрович. Не сердитесь за дверь.

Он поклонился, нахлобучил шапку и вышел в темноту, что-то бормоча себе под нос — не то про пасквиль, не то про холод.

Я проводил его взглядом и только тогда заметил, что в глубине прихожей стоит Настя. Взгляд у нее был встревоженный, брови сведены, руки сцепила на груди.

— Роман, я правильно сделала, что не пустила его? — спросила она тихо. — Он так шумел, я уж испугалась, что поссоришься с ним.

— Правильно, — сказал я и взял ее за руку. Рука была холодная, но пальцы послушно легли в мои. — Все ты правильно сделала. Не бойся. Иди к себе, я скоро.

Она кивнула, но с места не двинулась, все вглядывалась в мое лицо.

— Ты сам не свой, — сказала она.

— То от усталости. Отдохну, и буду как прежний. Ступай.

Я прошел в зал, не зажигая лампы, только от камина на полу лежал красноватый отсвет. Сел в кресло у окна. В голове все еще крутился прошедший разговор, Мусоргский с его «Жизнью за царя», Глинка, партия, концерт…

И вдруг меня будто толкнуло.

Я выпрямился.

Вот оно. Вот что мне исполнить. Мусоргский со своим Глинкой натолкнул меня на одну песню из будущего, которая вполне подойдет к концерту. Правда в одиночку я ее никак не исполню, а времени осталось совсем мало. Так, сначала надо записать строки, пока не забыл.

Я схватил со стола чистый лист, перо, чернильницу. Рука дрожала, и я поставил кляксу, но не до того было. Слова пошли сами, одно за другим, без натуги, без мучительного выбора — память работала на удивление хорошо. Я даже сам себе удивлялся, как мог забыть эту песню?

Я писал быстро, боясь, что снова строки уплывут в далекие дебри подсознания. Текст ложился на бумагу, и с каждой написанной строкой на душе становилось легче. Пусть я не буду воспевать государя, но и менее патриотической песня от этого не станет. А кто начнет морщиться — так и пусть их. Такие всегда во все времена имеются.

Дописав, я перечел раз, другой. Потом вскочил, сунул лист за пазуху, накинул шинель и, не окликнув никого, выбежал из дома.

К Венявскому. Немедля. Труппа теперь под началом Генрика — надо, чтобы песню успели разобрать и отрепетировать до концерта. Времени — в обрез, но зато впервые за все эти дни я знал, что делать.

Дома я Генрика не застал. Слуга сказал, что Венявский ушел еще с утра готовиться к выступлению в Дворянском Собрании. Оно как раз сегодня вечером пройдет, да и завтра скрипач занят неимоверно. И при этом на концерте он тоже будет присутствовать. Да уж, такого понятия как «новогодний корпоратив» нет, а его суть уже существует. Вон, солиста императорского двора многие состоятельные дворяне решили нанять, чтобы он им сыграл перед праздником.

Пришлось мне мчаться в зал Дворянского Собрания. Как я предполагал, «мою» труппу Генрик взял с собой.

У подъезда Дворянского собрания горели фонари, и от них по снегу текли желтые лужи света. Швейцар меня не узнал — или сделал вид, что не узнал, и заступил дорогу:

— Не велено никого пускать, там господин Венявский репетируют. Просили не беспокоить.

— Я к нему и есть, — сказал я и шагнул в дверь, не дожидаясь, пока служащий будет размышлять — доложить обо мне или нет.

В зале было полутемно. Свет падал только на эстраду, где у рояля стоял Генрик — без сюртука, в одном жилете, с засученными до локтей рукавами и без своей привычной скрипки. Он не играл, а прислушивался: настройщик, устроившись сбоку, гонял одну и ту же ноту, и Генрик морщился, как от зубной боли.

— Выше, — сказал он настройщику. — Нет. Теперь ниже. Вот. Оставьте так.

Заметив меня, он кивнул и спустился с эстрады.

— Роман Сергеевич. Какими судьбами? Признаться, не ожидал вас здесь увидеть. Прошу говорить скорее, а то сами видите — занят-с. Через пару часов уже выступать, а инструмент не настроен.

— Я ненадолго, — сказал я, оглядываясь. — Мне нужна труппа. Они не с вами?

Венявский вытер руки платком, оглядел меня с головы до ног, задержался взглядом на том месте, где из-за пазухи торчал угол листа.

— Труппа не со мной, — покачал он головой. — Люди у себя, по съемным квартирам. Я их отпустил новогоднего вечера. Там уже с ними буду выступать. Да и как мне известно — вы тоже. Хотите порепетировать? Ходят слухи, что вы хотите подготовить сюрприз?

Я кивнул, не вдаваясь в подробности.

— Да, репетиция необходима. Так значит, я их могу найти на квартирах?

— Все так, — ответил Венявский. — Но вынужден вас предупредить, сюда их привести не получится — зал до вечера занят, и после меня тут распорядитель с оркестром Общества. Где репетировать — решайте сами.

Он сказал это так, будто между прочим, но я понял: он мне не помощник в этом деле, у него своя программа, свои ноты, свой настройщик, и лезть к нему с моей горячкой сейчас — значит портить отношения.

— Не буду мешать, — попрощался я и немедля покинул зал.

У самой двери Генрик меня окликнул:

— Роман Сергеевич.

Я обернулся.

— Если вы опять сочинили что-нибудь такое, от чего у меня седина пойдет, — он усмехнулся, — то хоть дайте мне первому прочесть. Раньше Чернышевского.

Вот… язва! Махнув на прощание рукой, я не ответил и вышел в мороз.

Меблированные комнаты, где расположились члены труппы, пахли карболкой и чужим табаком. Коридорный долго не мог понять, кого мне надо, потом поскреб затылок и повел меня на второй этаж.

Дверь открыл Тишков — в расстегнутой рубахе, со смычком в руке, точно только что отнял его от струн. Увидев меня, он не удивился, а как-то ехидно сощурился.

— Никак барин соскучился по своим музыкантам.

— Мне не до ваших колкостей, Григорий Лукьянович, — поморщился я. — Нужно репетировать новую песню.

— О концерте-то мы знаем, — он посторонился, пропуская меня. В комнате было тесно: контрабас стоял в углу, на столе — табак, стакан с остывшим чаем, раскрытые ноты. — Мы уж думали, вы про нас забыли. А только где репетировать? Тут и двоим не развернуться, не то что оркестру.

Я оглядел комнату. Он был прав: потолок низкий, от стены до стены — четыре шага, звук упрется в обои, как в подушку.

— Найдем, — уверенно ответил я, перебирая в голове, куда нам можно податься.

Тишков отложил смычок, скрестил руки на груди.

— А что за песня-то? — он склонил голову набок. — Опять что-нибудь такое, от чего уши закладывает?

Я кивнул, не отрицая.

— Опять.

Тишков хмыкнул. Было видно, что настроение у музыканта хорошее, а колкости — так характер такой. Видимо его жизнь в столице складывается вполне устраивающим его образом.

— Тогда без Ульяна Игоревича не обойтись.

— Знаю. Собирайте труппу, Григорий Лукьянович, и скажите, чтобы инструменты взяли все.

Тишков накинул сюртук, сунул ноги в сапоги, оглянулся на меня уже с порога.

— А куда ехать-то потом?

По большому счету я не знал, где можно арендовать зал для репетиций. Но я посчитал, что раз уж Ее Высочество меня во все это втянула, то пусть тогда и «отдувается».

— К Великой княгине Елене Павловне, — сказал я.

Тишков замер с шапкой в руке.

— К великой княгине? — переспросил он. — Репетировать?

— Она навязала мне эту песню. Пусть и зал предоставит.

Тишков покачал головой, но спорить не стал.

— Если что, вся ответственность на вас, — предупредил он меня.

— Как обычно, — криво усмехнулся я в ответ.

Через час мы стояли у подъезда Михайловского дворца — я, Тишков, Бродников с контрабасом на плече, Завадский со своими барабанными палками и остальные члены труппы, мнущиеся от столь скорого сбора и робеющие при виде великокняжеского дворца. Да, они выступали раньше у того же Константина Николаевича, но там все было уговорено заранее, а тут — мы как снег на голову к Елене Павловне свалимся.

Мороз к вечеру окреп, все топали и дышали паром, а я смотрел на освещенные окна второго этажа и думал: сейчас меня либо впустят, либо вышлют вон, и тогда песню придется репетировать на морозе.

Лакей, открыв дверь, попятился при виде целой оравы с инструментами.

— Доложите ее высочеству, — сказал я. — Винокуров с труппой. По делу о новогодней песне.

Он исчез, и я услышал, как в глубине дворца зашуршали шаги. Ждать пришлось долго. Бродников переминался с ноги на ногу, старик Завадский дышал в кулак, Тишков стоял, откинув голову, и рассматривал лепнину на потолке с видом человека, которого уже ничем не удивишь.

Наконец нас провели. Елена Павловна ждала в малой гостиной — не в той, где принимала меня утром, а в другой, поменьше, с камином и клавесином у стены. Она сидела в кресле, прямая, и смотрела на нас с таким выражением, с каким смотрят на людей, вломившихся в дом без спроса, но по неотложному делу.

— Роман Сергеевич, — сказала она. — Я велела вам сочинить песню, а не привезти сюда весь ваш оркестр.

— Оркестр без зала — это люди с инструментами на морозе, — сказал я. — А песне нужна репетиция. Вы навязали мне эту обязанность — так будьте добры предоставить место.

Она удивленно подняла бровь. Видимо никто с ней раньше так не разговаривал. Но я не просто так выбрал подобный тон. Этим я хотел показать «клыки». Я готов работать над делом государственной важности, которое она мне поручила, но быть одним из ее безмолвных лакеев, выполняющих любой каприз, я не нанимался.

— И вы полагаете, я для этого держу дворец? — спустя несколько секунд все же среагировала она на мои слова.

— Я полагаю, — сказал я, — что вам выгоднее дать нам зал на одну ночь, чем услышать на концерте то, что не отрепетировано.

Она помолчала, разглядывая меня, потом перевела взгляд на труппу, задержалась на Завадском, на Бродникове, на Тишкове, который отвесил ей неожиданно изящный поклон.

— Хорошо, — ровным голосом ответила она. — Вам дадут зал. Но прежде я хочу услышать, что вы сочинили.

Я пожал плечами.

— Прочитать — пожалуйста. Но сразу хочу предупредить: или я исполню то, что мы сейчас будем репетировать, или новой песни не будет вовсе. Творчество не приемлет меча над головой.

Она чуть подалась вперед, и на лице ее мелькнули нотки гнева.

— Вы позволяете себе слишком много, Роман Сергеевич, — процедила она тихо.

— Ваше высочество, — не собирался я отступать, хотя по спине и прошелся холодок, — нам еще повезло, что я вообще что-то сочинил. Из-под палки я песен не придумываю. Так что выбор за вами: зал — и завтра будет новая песня. Или я прямо сейчас сожгу этот лист, и на концерте сюрприз будет выражен в моем молчании.

В гостиной сделалось тихо. Где-то за стеной потрескивал камин. Члены труппы за моей спиной, кажется, перестали дышать.

Елена Павловна откинулась в кресле, и вдруг уголки ее губ дрогнули — не то усмешка, не то раздражение, не то признание того, что этот ход был ей по-своему любопытен.

— Хорошо, — спустя минуту тишины «сдалась» она. — Пойдемте в зал.

30 декабря 1859 года

Петербург. Редакция журнала «Отечественные записки»

Редакция помещалась на втором этаже, над типографией. Пахло краской, сырой бумагой и табаком, который, кажется, въелся в стены еще в прошлое царствование. Лестница скрипела под ногами, как половица в старом доме, и я, поднимаясь, невольно считал ступени.

Меня провели в кабинет Краевского. Андрей Александрович сидел за столом, заваленным корректурными листами, и, прищурившись, правил что-то карандашом. При моем появлении он поднял голову, снял очки и указал мне на стул.

— Винокуров, стало быть, — сказал он, оглядывая меня с тем особым прищуром, каким смотрят на человека, о котором уже составили мнение. — Роман Сергеевич. Наслышан. Мне передали просьбу поговорить с вами и на основе нашей беседы составить статью. Прошу садиться. Разговор, предупреждаю, будет не светский. Вопросы я буду задавать не только те, что интересны вам, но и свои собственные. И ответы я украшать не буду.

Я сел. Стул был жесткий, с прямой спинкой, как в приемной у лекаря.

— Я здесь по делу, Андрей Александрович, — ответил я. — Мне тоже украшательства ни к чему.

Краевский хмыкнул и пододвинул к себе чистый лист, взял наизготовку карандаш.

— Тогда начнем, нечего время терять попусту. Итак, для разминки: ваша песня. Та самая, о которой шепчутся в столице. Что вы на самом деле пели у Балакирева? Не в пересказе господина Чернышевского, а как было. Или он подал весть правильно?

Я помедлил. В кабинете было жарко, окно запотело, и по стеклу медленно ползла капля.

— Это песня о взрослении и поиске нового пути, — сказал я. — О том, что в какой-то момент человек озирается по сторонам и понимает — под навязанным давлением близких людей и общества он потерял себя, свой собственный путь. От чего ему тяжко и хочется сбросить эти «оковы».

— Но разве эта метафора «сбросить оковы» — не призыв против существующего порядка? — Краевский поднял бровь.

— Смотря какой порядок иметь в виду. Если порядок — это бездумное следование тому, что сказали родители, подчинение тому, как они видят будущее своих отпрысков — то да, против. Если порядок — это закон, по которому живем мы все, то ничего подобного в песне не было. И та же строчка «для чего мы напридумали законов» — она про негласные и неписаные на бумаге правила. Когда нужно гнуть спину перед глубоко противным тебе человеком только ради того, чтобы добиться его расположения, и он помог в каком-то деле. Про те «законы» поведения, что приняты в обществе. Да взять хотя бы порицание браков между дворянином и простолюдинкой. Или наоборот. Оба являются свободными людьми, нет такого закона в нашем государстве, запрещавшим бы брак между ними. Но это порицается в обществе! И родители вынуждены изгонять своих детей из семьи, из рода — просто за то, что они влюбились не в человека из «их круга»!

Пока я говорил, Краевский писал — быстро, не поднимая головы.

— Хорошо. А теперь скажите прямо: вы считаете себя противником власти?

— Нет, — покачал я головой. — Я считаю себя человеком, который хочет, чтобы власть не боялась собственного народа. Страх рождает глупые приказы и ограничения, эти приказы рождают недовольство, недовольство рождает протест и песни, а уж всем этим очень любят пользоваться нечистые на руку люди, только и думающие о смене власти. И прикрываются они при этом самыми благими пожеланиями. Как, к примеру, господин Чернышевский.

Краевский усмехнулся уголком рта.

— И что же господин Чернышевский? Вы полагаете, он намеренно извратил ваши слова?

— Он не назвал моего имени, когда писал свою статью, но дал множество намеков на меня. Взял чужую песню, вырвал из нее то, что подходило ему, и приставил к своему делу. Если бы он верил, что нам по пути, он бы указал, чья песня и где она звучала, не боясь, что я опровергну это. А так — извращение какое-то сделал, кадавра прямо, что легко разбивается, если услышать весь текст полностью. Это — трусость, прикрытая высоким слогом, ради собственных целей.

— Резко, — заметил Краевский. — Это пойдет в печать, вы понимаете?

— Понимаю. За тем и пришел.

Мужчина откинулся на спинку стула, повертел перо в пальцах. Взгляд его стал другим — не острым, а цепким, как у человека, который подобрался к тому, ради чего и затевал разговор.

— Хорошо. То, что хотели донести вы до читателя, мы обсудили. Но у меня есть и иные вопросы. Так, до меня дошли слухи, что вы имеете некое отношение к крестьянской реформе. Это так?

Я задумался. Стоит ли отвечать — вот так, в открытую? И что можно сказать, а о чем стоит умолчать? Краевский заметил мои колебания и добавил:

— Мне известно, Роман Сергеевич, что вы работаете над собственной запиской по крестьянскому вопросу. Ее Высочество дала понять, что вы можете об этом говорить свободно, — он выдержал паузу. — Так что расскажите: что за записка? И почему за нее взялись именно вы?

Врет? Или правду говорит? Скорее все же второе. Иначе откуда он мог бы узнать о моей работе, если впервые меня видит? Да и Елена Павловна именно его попросила взять у меня «интервью». Потому дальше я решил говорить открыто.

— Мне неизвестны причины, почему Ее Императорское Высочество решила поручить мне сделать такую записку. Тут я могу лишь догадываться, а говорить за другого человека привычки не имею. Но вот о том, что я хочу предложить в вопросе предстоящей реформы — ведь она все равно будет введена, дело лишь во времени, поделиться могу. Первое и главное: крестьянин должен получить не только волю на бумаге, но и средства к существованию. Нельзя отпустить человека, оставив его без двора, без клочка земли, без права выгнать скотину на пастбище. Иначе воля обернется голодом, а голодный вольный человек — это не свободный человек, а разбойник.

— Значит, вы за наделение землей? — тут же спросил Краевский. — А как же выкуп, на котором настаивают многие землевладельцы?

— Двор, земля под ним — без выкупа. Это не милость, это справедливость: человек годами жил на этой земле и поливал ее потом. А вот пахотную землю сверх того — тут можно и о выкупе говорить, но выкуп должен быть посильным, а не кабалой под другим названием.

Краевский записывал, почти не глядя на бумагу — карандаш порхал над листками, усеивая их ровными быстрыми строчками.

— Пастбища, леса, дрова, — продолжил я. — Все это крестьянину нужно так же, как воздух. Если не дать права на выпас и заготовку дров, толку от воли не будет. Но тут нужен порядок: реестры, делянки, артели. Чтобы лес не свели под корень в первую же зиму, а пользовались сообща и с расчетом.

Краевский вдруг поднял палец, останавливая меня, и посмотрел поверх очков.

— То есть, вас можно назвать одним из авторов будущей реформы?

— Слишком громко сказано, — покачал я головой. — Моя записка — это попытка ответить на вопрос, возможно под новым углом: как дать крестьянину не только волю, но и хлеб. Земля под двором без выкупа, право на пастбище и лес по реестрам, артельная заготовка сена, продажа зерна по фиксированной цене. Все, о чем я вам сказал — это суть моих идей. Подробности будут в рукописи, которая еще в черновиках.

Краевский дописал последнюю строку, поставил точку и впервые за весь разговор отложил карандаш.

— Любопытно, — сказал он негромко. — Очень любопытно. К сожалению, больше у меня времени нет и на этом я вынужден прервать наш разговор. Но не беспокойтесь, наша беседа пойдет в ближайший номер. И, поверьте, я напечатаю все как есть, без ретуши. Вам это, — тут он усмехнулся, — и в пользу, и в тягость.

Я поднялся.

— За пользу благодарю. Тягость как-нибудь снесу.

Он тоже встал, проводил меня до двери и на пороге задержал за локоть.

— И еще, Роман Сергеевич. Чернышевский — человек упрямый. Он вам этой беседы не простит. Готовьтесь, что теперь стрелять станут уже по вашей фамилии.

— Пусть, — ответил я. — Лишь бы не из-за угла.

31 декабря 1859 года

Петербург. Поварской переулок

Чернышевский прочитал статью с Винокуровым дважды. Первый раз — стоя, едва ему подали номер «Отечественных записок», еще пахнувший типографской краской. Посыльный от Некрасова принес, с приложенной Николаем Алексеевичем запиской «прочти обязательно!» Второй — сев к столу, уже с карандашом в руке, и тогда по его лицу пошли пятна.

В комнате было тихо, только огонь в лампе бесшумно метался, бросая блики по сторонам, да за стеной возилась Ольга Сократовна. Николай Гаврилович не поднимал головы, пока не дочитал до подписи. Потом аккуратно сложил журнал, придавил его ладонью и долго сидел, глядя в темный угол, где на гвозде висел его старый сюртук.

— Мальчишка, — сказал он негромко, не то жене, не то самому себе. — Ведь какой мальчишка.

Прочитанное вызвало злость, но не слепую. Мужчина никогда не позволял своим эмоциям брать верх над разумом. Вот и сейчас его злость была холодной и деловой, как у человека, который умеет проигрывать утром и выигрывать к вечеру. Он уже не просто негодовал — он считал ходы.

«Трусость, прикрытая высоким слогом», — повторил он про себя слова Винокурова и усмехнулся. Умно. Сказано так, чтобы читатель запомнил не песню, а ярлык. Но и бить будет легко: юноша сам подставился.

Чернышевский придвинул чистый лист, обмакнул перо и вверху, без черновика, вывел: «Недоразумение, объясненное кстати». Зачеркнул. Написал: «К юному сочинителю». Отложил перо.

Он не станет оправдываться. Оправдываться — значит признать вину. Он пойдет иначе: не отступая ни на шаг, но и не горячась.

В голове мужчины уже складывался образ будущей статьи. Раз уж пошла полемика на страницах газет, то там он и ответит юнцу, что решил «бросить ему перчатку». В статье он напишет так: никто не искажал слов песни. И это правда, полный текст был у Николая Гавриловича на столе, и опытный журналист приводил цитаты из нее, просто трактуя так, как ему выгодно. Молодой господин Винокуров лишь спел песню, а понял ее уже каждый по-своему. Удивляться тут нечему. Творчество на то и творчество, что вмещает не один смысл, а десятки, и чем оно живее, тем этих смыслов больше. Если же автор сам сужает свою песню до единственного, заранее отмеренного толкования и гневается на тех, кто услышал иное — то какой же он поэт? Писец, а не поэт. Переписчик собственных мыслей, который даже не способен облечь их в не допускающий иных трактований образ.

Тут Чернышевский позволил себе улыбнуться. Это место он отдаст сарказму — ровно столько, сколько нужно, чтобы читатель усмехнулся вместе с ним, а не против него.

А затем — юность. Главное оружие. Винокуров молод, и это надобно повернуть не в его пользу, а против него. Мол, господин Винокуров так молод, что не способен понять простой вещи: в нем увидели человека образованного, с глубокими взглядами и храбростью эти взгляды высказать. Ему оказали честь, а он ее не разглядел. Или разглядел, да испугался.

Вот развилка, на которую он его поставит. Либо юноша сам оробел от последствий собственных слов и теперь прогнулся под власть, отрекаясь от сказанного — тогда он трус, который мерит иных по себе. Либо он и впрямь не понимал, что пел — тогда он просто дурак, а дураку не место в споре.

Чернышевский писал до глубокой ночи. Лампа выгорала, он подливал масло, не отрываясь от листа. За стеной затихли шаги. Статья складывалась ровно, без гнева и без запальчивости — и тем она была страшнее. Он не нападал на Винокурова, он его препарировал: строчку за строчкой, спокойно, как студент медицины лягушку.

К вечеру листы лежали на краю стола, придавленные остывшей чашкой. Первого числа, сразу после Нового года, статья уйдет в набор. Он хотел, чтобы вчерашний гость «Отечественных записок» встретил ее с утра, когда петербургская публика еще будет разбирать праздничные газеты.

— Посмотрим, юный поэт, — пробормотал он, гася лампу, — как вы теперь отмоетесь.

* * *

Петербург. Особняк на Английской набережной

Сэр Крэмптон отложил номер «Отечественных записок» и несколько секунд сидел неподвижно, глядя на первую полосу, словно все еще не верил, что читает именно это. Он ждал от Винокурова всякого: новой песни, простого игнорирования статьи Чернышевского, заступничества со стороны Великой княгини, наконец. Но не этого.

— Он дал статью с необычной подачей, — произнес Крэмптон вслух, словно не до конца веря себе. — Добровольно. И не кому-нибудь, а Краевскому.

Работа юноши на власть, считай, доказана. Тут и тон статьи, и то, где она вышла, и слова самого Винокурова, что он «не против власти». Уже огромное поле фактов для умного человека. Конечно, с такими изначальными данными это немного усложнит вербовку, но и только. Интереснее было иное.

Мужчина перечитал отдельные абзацы, которые пришлись ему особенно по вкусу: про двор без выкупа, про пастбища и леса по реестрам, про артельную заготовку сена, про продажу зерна по фиксированной цене. Карандашные пометки у Крэмптона были скупыми, но точными — так помечают донесения, из которых еще предстоит выжать пользу.

Удивление быстро сменилось холодным удовлетворением. Молодой человек совершил ошибку, на которую опытный противник не решился бы: он вышел на газетную полосу и сам, своими словами, выложил все, что сэр Крэмптон уже несколько дней собирал по крупицам через платных осведомителей.

Формат статьи сам по себе был находкой. Не туманная песня, которую можно пересказывать вкривь и вкось, а прямая речь: вопросы и ответы, фамилия, подпись. Любая строчка теперь цитируется, любое слово можно вырвать и приставить к делу. А уж про реформу Винокуров высказался с такой охотой, будто читал не газете, а британскому агенту.

— Мы несколько дней выясняли, чем конкретно его труд над реформой отличается от иных, какую роль он в ней играет, — негромко заметил Крэмптон вошедшему доверенному человеку. — А он взял и пересказал свою записку от первого до последнего пункта. Нам осталось только вырезать и вложить в депешу.

Доверенный человек стоял у двери, держа в руке запечатанный конверт, и ждал, пока посланник закончит мысль.

— Еще новости, — сказал доверенный человек, дождавшись, когда сэр Крэмптон замолчит. — По линии родни Винокурова.

Посланник Британской короны повернулся к нему всем корпусом. Камин за его спиной мигнул, и тени качнулись по стене.

— Говорите.

— Нам удалось получить сведения о компаньонке невесты Винокурова. Оказалось, что ее взяли не случайно. Александра Владимировна Березова. До замужества числилась дворянкой, носила фамилию Зубовых. Потом ее вычеркнули. Мы подняли данные из бархатной книги — Зубовы являются родней Винокуровым. Сестра отца объекта вышла замуж за главу рода Зубовых. Александра Березова — кузина Винокурова по теткиной линии.

Крэмптон медленно кивнул. Становилась понятна еще одна строчка из статьи Винокурова. Он «прощупывал» мнение общества, чтобы обелить имя кузины. И уже догадываясь, за что ее могли вычеркнуть из рода, сэр Крэмптон тем не менее спросил:

— Вычеркнули из бархатной книги. За что?

— За мезальянс, — подтвердил мысли посланника доверенный человек. — Вышла за простолюдина вопреки воле родителей. Род от нее отрекся, дочь Березова назвала, очевидно, в честь матери. Возможно, так хотела наладить общение, но не срослось. До встречи с Винокуровым жила в Петербурге одна, с ребенком. Муж умер в прошлом году от лихорадки.

Сэр Крэмптон откинулся в кресле и прикрыл глаза. Он не был злым человеком в том смысле, какой вкладывали в это слово дамы на светских вечерах. Он просто умел складывать чужие тайны в ровные стопки и доставать их, когда наступал срок.

— Вот, значит, какое у вас наследство, Роман Сергеевич, — пробормотал он. — Дворянская гордость, изгнанная из рода кузина и слишком длинный язык.

Мужчина снова взял газету, пробежал глазами последний абзац и усмехнулся. Парень еще и в открытую призвал Чернышевского к ответу. Чуть ли не плюнул ему в лицо, назвав трусом. И этого журналист не оставит. Значит, с одной стороны на него теперь будет напирать нынешняя оппозиция русских в лице Чернышевского, с другой — в глазах власти она пока не оправдался и слухи по столице о его «бунтарском духе» все еще ходят. А теперь в рукаве у сэра Крэмптона лежит еще один козырь, о чем Винокуров пока не подозревает.

— Прямого шантажа надо избежать, — кивнул мужчина своим мыслям, поднимаясь. Он подошел к камину и протянул руки к огню и продолжил рассуждать вслух. — Шантаж ломает людей грубо, а сломленный человек не годится для тонкой работы. И потом, Винокуров должен прийти к нам не из страха, а оттого, что ему больше некуда идти.

Он помолчал, глядя в огонь, зная, что доверенный человек ловит каждое его слово.

— Поэтому сделаем иначе. Сведения об Александре Зубовой — вернее, о госпоже Березовой — пустим по гостиным. Без громких слов, без обвинений. Просто так, к слову: у молодого Винокурова, о котором теперь пишут газеты, в родне изгнанная из дворянского списка особа. В свете это прочтут мгновенно. Там не прощают не столько сам мезальянс, сколько то, что его не сумели скрыть.

Доверенный человек выслушал молча, но по лицу его пробежала тень.

— Вы хотите отвернуть от него общество, — уточнил он.

— Я хочу, чтобы у него горела земля под ногами, — поправил Крэмптон. — Чтобы двери, которые он считал открытыми, начали закрываться одна за другой. Тогда человек начинает искать, кто еще готов его выслушать. И вот тогда, — он повернулся от камина, — мы и подойдем. Не с шантажом. С предложением дружбы.

Мужчина вернулся к столу, взял газету и аккуратно сложил ее пополам, как складывают документ, который еще понадобится.

— Но не сейчас, — добавил он. — Сейчас он еще бодр, полон праведного гнева и верит, что отмоется. Пусть побарахтается. Мы начнем, когда он будет на грани отчаяния. Тогда даже соломинка покажется ему спасительной шлюпкой.

Сэр Крэмптон кивнул доверенному человеку, отпуская его.

— Работайте. Тихо. Чтобы ни одна сплетня не вела к нам.

Когда за подручным закрылась дверь, мужчина снова сел к камину и долго смотрел на огонь. Газета лежала на подлокотнике, и он время от времени касался ее пальцами, словно проверяя, на месте ли добыча.

* * *

Петербург. Здание Дворянского Собрания

Зал Дворянского собрания гудел, как разогретый перед концертом инструмент. Еще не зажгли всех свечей, и в полумраке сновали люди: настройщики, служители, музыканты с футлярами, солисты, повторяющие вполголоса партии. Пахло воском, сырым сукном и чьими-то крепкими духами. Я стоял у бокового прохода и смотрел, как на эстраде Рубинштейн расставляет хор придворной певческой капеллы.

Антон Григорьевич не повышал голоса, но все, от последнего хориста до капельдинера у дверей, ловили каждый его жест. Он был здесь не просто дирижером — распорядителем всего вечера, и это чувствовалось в том, как перед ним расступались.

Нашу труппу он собрал у левой кулисы, оглядел быстро и заговорил, не тратя слов:

— Порядок выступлений следующий. Согласно этикету концерт начнется с гимна. Его исполнит хор. Затем артисты певческой капеллы исполнят увертюру к опере «Руслан и Людмила» за авторством Михаила Ивановича Глинки. Следом уже господин Мусоргский возьмет на себя роль дирижера. Оркестр под его руководством покажет новую интерпретацию «Славься» из оперы «Жизнь за царя», — тут Рубенштейн позволил себе слегка поморщиться, но без паузы продолжил. — Далее уже выступать будут солисты капеллы — будет ария Сусанина «Ты не взойдешь моя зоря», ее будет петь Осип Петров. «Соловей, соловей, пташечка» в обработке — ее исполнит Леон Леонов в паре с Дарьей Леоновой. И вот потом уже пригласят вас, — вздохнул Антон Григорьевич тяжко.

— Что-то не так? — напрягся я.

— Уж очень ваши песни отличаются, — признался Рубенштейн. — Все предыдущие партии будут лиричными, драматичными, а у вас… — он ахнул рукой. — Ну, вы и сами знаете.

Я лишь пожал плечами. Что есть, то есть.

— С какой песни нам начать? — лишь уточнил я.

— Чтобы переход был хоть немного плавным… Хотя про какую плавность тут может идти речь? — пробормотал он себе под нос. — В общем, начните с «Гангута». Потом ваш «Петропавловск», а затем и ваш «сюрприз». Кстати, что вы собираетесь исполнить?

— Это же «сюрприз», — хмыкнул я.

— Но мне же надо будет как-то вас объявить? — недовольно поморщился мужчина.

Чуть подумав, я ответил.

— От общей темы вечера песня отличаться не будет. Как и от моего творчества. Можете упомянуть, что песня написана по просьбе Ее Высочества Елены Павловны.

Антон Григорьевич окинул меня долгим взглядом, после чего кивнул.

— Как скажете.

Времени спорить со мной и выпытывать детали, у него не было.

— Завершится концерт, как и положено — гимном. Поэтому слишком не задерживайтесь на сцене.

На этом он нас покинул, убежав проверять готовность остальных выступающих.

Члены моей труппы были очень напряжены. Получалось, что мы фактически завершали концерт. Гимн можно в расчет не брать — его исполнение в начале и конце положено по этикету. И мы не просто выступаем в зале Дворянского Собрания — мы выступаем в присутствии императорской фамилии. Об этом нам сообщил директор певческой капеллы Алексей Федорович Львов, когда мы только прибыли. Он же — автор нынешнего гимна. И мы сегодня либо уйдем триумфаторами, либо провалимся так, что потом припоминать нам будут годами.

Пока я думал обо всем этом, снова подошел господин Львов. Посмотрел на нас пронизывающим и недовольным взглядом, поджав губы, после чего опять напомнил:

— Нас почтит присутствием государь с семьей. Очень надеюсь, что ваше… творчество, — брезгливо фыркнул он, — не лишит их слуха.

На том он и удалился. Но его слова повисли в воздухе, и я невольно оглянулся на зал. Пока еще пустые ряды кресел, бархат, золоченые вензеля над ложей — все это через час наполнится людьми, от которых зависит не только мой концерт, но, возможно, и мое положение.

Подошел старик Завадский и наклонился ко мне:

— Не переживайте, Роман Сергеевич. Мы уже выступали перед Его Величеством. Ну прибудет государь на этот раз с родными, и что? Самого младшего, Сергея, не будет — ему два года, что ему тут делать. Младенца не напугаем, а остальные поймут.

— Много остальных-то?

— Неужто позабыл? — удивился Ульян Игоревич. — Пятерых господь послал Его Величеству.

— Да это я от нервозности.

— Ничего, с божьей помощью, справимся.

Завадский отошел, а я прислушался к разговору остальных членов труппы. Те тоже обсуждали императорскую семью вполголоса, с недоверчивым выражением на лицах — будто находятся во сне, а не наяву. Из их разговора выходило, что самому старшему сыну императора всего лишь шестнадцать лет. Мой погодка считай в этом мире. И все бы ничего, но имя наследника императора резануло мой слух. Николай. Из своей прошлой жизни я помнил, что следующим императором станет Александр Третий. Не Николай. И такой сын у государя был, но считался вторым в очереди на трон. Получается, нынешний цесаревич до восшествия не доживет? Но почему? Как-то упустил я этот момент, когда учился в школе.

— Ладно, — прошептал я себе под нос, — мне не до царской семьи сейчас. Не опозориться бы.

* * *

Перед высокими дверями зала Дворянского собрания было почти пусто: лакеи замерли у створок, а из-за плотного дерева доносился ровный, еще приглушенный гул голосов. Александр Второй остановился у зеркала, поправил манжету и повернулся к Елене Павловне, стоявшей рядом.

— Скажи мне, тетушка, — проговорил он негромко, — для чего тебе понадобился весь этот концерт? И отчего ты так печешься о провинциальном дворянине?

Елена Павловна не отвела взгляда.

— Ты видел, как зал офицеров принял его песню, — сказала она тихо, позволяя себе небольшую вольность в разговоре обращаться к императору на «ты», раз уж он сам начал общение столь неформально. — Какое там было воодушевление. Такое нельзя упускать. Если не взять этот порыв под контроль, он разольется куда угодно. А если направить — получатся патриоты, которые будут знать, куда нести свое воодушевление.

— И для этого ты решила ввести новую традицию?

— Почему бы и нет. Патриотический концерт на Новый год — традиция совсем не дурная.

Император усмехнулся.

— Только юноша твой, сколько я слышал, против традиций. Сам недвусмысленно заявил об этом в беседе на страницах «Отечественных записок».

— Он против устаревших традиций, — легко парировала Елена Павловна. — Тех, что сковывают людей. И, заметь, он в этом не одинок. Но свято место пусто не бывает: прежде чем отменять старое, надобно дать взамен новое. Так почему бы и не патриотический концерт.

Александр Второй помолчал, разглядывая дверь.

— А идея вынести на люди суть его реформы, — спросил он, — это его желание? Или?..

— Это я так решила. Вынести затею Романа на общее обсуждение.

Женщина повернулась к императору и заговорила тише, но твердо:

— Посмотрим, как общество отреагирует на его идеи. Кто станет ругать и за что. Кто поддержит. Это покажет, какие места в его версии реформы слабы, еще до того, как текст попадет в Государственный совет.

— И на этом ты не остановишься? — заметил император.

— Когда Роман закончит черновик, я хочу представить текст реформы через тот же журнал Краевского, но уже в более развернутом виде. Тогда Ваше Величество сможет решить, стоит ли принимать его версию хотя бы в рамках одной губернии — или не стоит.

Александр выдержал паузу.

— Хорошо, — сказал он. — Посмотрим, что из этого выйдет.

Елена Павловна поклонилась и зашла в зал. Сам император не торопился. Он и подошел сюда раньше лишь из-за желания поговорить с тетушкой наедине. Но заходить внутрь ему предстояло со своей семьей. Они как раз должны скоро подойти. А пока — есть время подумать, насколько хороша идея Великой княгини.

Благодарю всех, кто ставит лайки и пишет комментарии! Вы самые лучшие! Благодаря вам впереди нас ждет юбилейный — 15 том!

Если вы прочитали и вам понравилось, но еще не успели поставить лайк — сейчас самое время!)

Продолжение здесь - https://author.today/reader/642802/6150414

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.